bannerbannerbanner
Название книги:

В миру

Автор:
Алексей Рачунь
В миру

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Окаменелости уже сооружали из подручного материала скамейку и стол. А «разжиться» я принёс с собой, и куда больше, чем ноль пять.

– Не уехал, значит, – продолжал причитать Виктор. – А я, значит, думаю, чего это Витька не заходит, уехал, думаю, значит. А ты задержался, задержался, я смотрю. А и как, ёж-мнёшь, не задержаться, у нас же тут просторы, пихать меня в сад!

Виктор принял из рук пластиковый стаканчик, залпом выпил, с оттяжкой занюхал рукавом и еще раз сказал вместе с выдохом:

– Пррроостооры!

После чего величаво обвел рукой трубы, заборы, и бурьян.

– Кто к нам попал, тот, считай, пропал. Никуда отсюда уезжать не захочет. А ты чего не пьешь?

***

На следующий вечер Виктор пришел во двор, вызвал меня молодецким свистом и сообщил, что завтра с утра «будет больничка».

– Да не ссы ты! – Успокоил он меня сомнительным каламбуром. – Все будет чики-пуки. К тете Кате пойдем.

Тетя Катя оказалась скорее бабой Катей и принимала на дому. Я робко мялся, не зная с чего начать. За круглым, со скатертью, столом сидела в шерстяной кофте-обдергайке старушка – божий одуванчик. Из окна за ее спиной сквозь тюли сияло солнце, и подсвечивало сбитый седой пучок волос на макушке тети Кати, будто нимб.

– Ну, вы тут ёж-мнешь, – сказал Виктор. –А я сбегаю, печенья к чаю принесу.

– Ну и чего мы такие стеснительные? – Неожиданно звонким и бодрым голосом сказала тетя Катя. – Как свое добро пихать куда попало они первые, а как на предъявлять к осмотру, они мнутся…

«Они» молчал.

– Глуп детина, а пихает вглубь, скотина, – скабрезничала тетя Катя. – В ванной вата и раствор, – потрудитесь смазать болтяжечку с оттяжечкой, а я пока халат надену.

– Neisseria gonorhoea, – как раз в тот момент, когда Виктор вернулся, поставила диагноз тетя Катя. – Виктор, у твоего друга плохой насморк, и если он мне не расскажет, какая из местных шалав его наградила, передай, что хер ему по всей морде, а не лечение.

Жаргон тети Кати подходил к ее облику, как весло к мопеду, но, странное дело, очень ей шел.

– Зачем я буду объяснять, – пожал плечами Виктор. – Он же и так слышит?

– Виктор, тебе культурно объяснить, или вкратце? Я умею!

Уже чашки стояли на столе, уже вскипел чайник, уже выставлены были на стол сушки и пряники, а тетя Катя и Виктор, все перебрасывались малознакомыми, но понятными словами. Не помню, кто из классиков назвал подобные прения на подобном жаргоне «блатной музыкой». Им обоим это явно доставляло удовольствие.

– Я прошу прощения, – наконец вмешался я. – Екатерина…

– Иосифовна.

– Екатерина Иосифовна, позвольте я расскажу?

– Да уж будьте любезны…

– Болезнь я подцепил в Прёте.

– Молодой, человек, скажи – «гвоздика».

– А в чем собственно… ну, гвоздика.

– Не пизди-ка!

– Кхм, тетя Катя, – вмешался Виктор. – Он, это, в натуре не местный.

– Не местный?!

Екатерина Иосифовна сняла очки и пристально поглядела на меня. Затем надела и вгляделась еще внимательней. У меня аж закололо под ребрами.

– Столичная птица редкий гость в нашей глухомани. Интересно. Действительно, лицо незнакомое. Ну что ж, о причинах вашего появления здесь не спрашиваю, наверняка приехали осмотреть местные просторы. Тем более, что Виктор у нас известный гид-экскурсовод. В конце концов, какое мне дело? Кто кого сгрёб, тот того и уёб… Но учтите, если ко мне заявится, через недельку, какая-нибудь особа, и укажет на вас… Меры приму незамедлительно.

Тетя Катя глядела на меня прищурившись, и я выдержал этот сверлящий взгляд. Не знай я что она медик, решил бы, что матерый опер.

– Значит, так, – улыбнулась наконец тетя Катя, – сейчас я поставлю вам больной укол в жопу. И еще один завтра. Туда же. С нынешней медициной этого будет достаточно. Придете один, надеюсь, местность уже изучили, не заблудитесь.

Я кивнул.

– К чаю возмите что угодно, но не эти сухари лагерные, – тетя Катя покосилась на Виктора, затем сушки. Меня от них пучит. Оплатить нужно будет только уколы. А в счет моих услуг расскажете что-нибудь интересное, какие-нибудь столичные сплетни.

Она весело подмигнула и вскоре мы раскланялись.

Ух, пронесло, – думал я, выйдя на улицу, закуривая и протягивая зажигалку Виктору.

– Не-не, – отмахнулся он и достал коробок. – Лучше прикурить от спички, чем от грёбаной затычки. А ловко тетя Катя тебя вычислила, пихать тебя в сад?!

– В смысле? Что значит вычислила? – Не понял я.

– Ну, что в Штырин ты заехал по делу мутному.

– С чего ты взял? С чего она взяла? По какому еще мутному.

– А кто ж тебя знает, – беззаботно ответил Виктор. – Только вот и тетя Катя чухнула, что неспроста ты здесь. Что ты – «гусь, я ебанусь».

– Да нет… Я просто это, ну в отпуске…

– Ты меня не проведешь – хрен на ландыш не похож, – погрозил мне пальцем Виктор. Он словно бы заразился манерой тети Кати вставлять скабрезности. – А уж тетю Катю не проведешь тем более. Она и того и другого по жизни повидала! Она людей на "раз-два" видит, ей в этом моменте не то, что рентген, околоточный Делокроев в подметки не годится. Тетя Катя каторжанка старая. Еще из тех, политических. Пошли лучше, пива мне купишь.

***

Я опять был, что называется в строю, и проводил дни напролет, пялясь в экран в поисках подробностей «Прётской бойни». Так к тому времени стали называть трагедию.

Поначалу, когда динозавр отечественной электронной мысли, телевизор «Рекорд» только вернулся из ателье, я караулил все выпуски новостей – утренние, дневные, итоговые по всем каналам, какие допотопный агрегат только мог ловить.

Немало времени у меня ушло на то, чтобы воскресить старую балконную антенну – исполинского четырехметрового монстра с угрожающими усами на дюралевой трубе. Затем последовала замена старого иссохшегося кабеля на новый, кусок которого я, не долго думая, срезал с такой же антенны на крыше соседнего дома. К тому времени я уже как-то пообвыкся, что я беглец, что я вне закона, и моральные страдания от кражи кабеля, были не чета тем, что привели меня в Штырин.

Но даже после проведенного апгрейда телевизор капризничал, всем поведением показывая своенравие той эпохи, в какую он и появился на свет. В те годы, еще до цехов, любое дело поворачивалось не для пользы человеку, а наоборот – человек был для пользы делу. Немногое, впрочем, изменилось и сейчас, а тогда и подавно!

Железная дороги существовали, сколько себя помню, не для перевозки грузов и людей, а для того, чтобы люди их строили и достраивали, надрывая пупки по колено в болотной жиже, на радость комарам и гнусу. Продавцы в магазинах были не для обслуживания покупателей, а чтобы им хамить. Охаянные покупатели спешили из магазинов на остановку транспорта. Но не затем, чтобы ехать, а чтобы ждать. Автомобили выпускались не для поездок, а для ремонта. Курорты служили не для поправки здоровья, а для изнурения организма в очередях. За гамаком, шезлонгом или кружкой разведенного пива.

Мой телевизор, вынырнув из-за резкого поворота судьбы, как ухаб, который не объехать, а можно только цепляясь днищем переползти, видимо решил, что является единственным законным наследником великого прошлого, хранителем его традиций и устоев. И немедля подчинил меня себе.

Сначала я сносил его в ателье, потом возился с антенной, воровал для него кабель, прочищал выносной трансформатор, и только после этого, немилосердно гудя, он соизволил заработать. Хотя – как соизволил? Как – заработать?

Для каждого канала требовалось особое положение антенны относительно сторон света. При переключении требовалось сначала досыта, с мерзким грохотом, нащелкаться ручным переключателем, добиться того, чтобы бешеная пляска чередующихся черных и белых полос сменилась на рябь, а потом мчаться на балкон и отчаянно вихать в стороны антенну, посекундно врываясь в комнату и проверяя качество сигнала. Переключение с канала на канал занимало от пяти минут до получаса, в зависимости от благодушия приемника. А еще нужно было учитывать погоду – в жару все показывало более-менее хорошо, а дождь и ветер заставляли отдаться ящику полностью.

Порой мне казалось что этот «Рекорд» и не порождение рук человеческих, а некий артефакт, обладающий магической силой и способный по своей прихоти изменять природу, повелевать ей и подчинять все живое. И, как любой, более-менее приличный идол, он требовал все новых и новых жертв. И не только требовал, но и сам привлекал их.

Как я говорил, в жару телевизор показывал охотно, а прочие состояния погоды старался не замечать. Но в жару это исчадие немилосердно грелось, чем привлекало мух. Они буквально облепляли его вырубленное из цельного куска дерева, как у настоящего идола, тело, ползали по его серому глазу, роились вокруг, засиживали и загаживали. Мухи дурно действовали своим бессмысленным мельтешением на мои и без того плохие нервы.

Я скакал вокруг телевизора с мухобойкой и истреблял их сотнями. Вероятно, это очень нравилось телевизору, и в его глазах я был чем-то вроде служителя с опахалом при туземном князьке. И телевизор, испуская магические чары, призывал себе в усладу и мне в своеобразный подвиг, новые полчища мух.

Порой мне это надоедало, я разражался в адрес артефакта бранью, клял его почем свет, в конец осерчав, с треском колотил по лакированной плеши и стремглав бросался вон. Затем отпаивался где-нибудь в Иланьской тени пивом, приходил в себя и сотый раз давал клятву раз и навсегда порвать с этим мезальянсом. Отдышавшись и успокоившись, я вновь поступал в услужение к древнему монстру. А он, чуя мою в нем потребность, еще прочнее закабалял меня. В виде подачки – этой обычной рабской награды, – аппарат изредка разрешал себя смотреть.

Помимо мучений собственно с телевизором не меньшие мучения доставляло то, что в нем показывалось. Ажиотаж спал, новостной фон сменился. Еще прошли выпуски о том, как хоронят погибших, циничные телекамеры выхватили крупным планом слезы скорбящих, показали брикетированные морды официальных лиц, обещавших найти и покарать, и волна окончательно схлынула. Остались лишь мокрые камни слез родственников, да обсыхающая мутная пена нездорового интереса.

 

И я было начал подумывать о явке «с повинной», дескать, сейчас, не по горячим следам, во всем разберутся. Но некое внутреннее противоречие не давало весам склониться в сторону закона и разума и упрямо перевешивало чашу в сторону инстинкта. А инстинкт подсказывал, что травля далеко не закончилась, что я зверь, которого гонят и надо бежать и бежать, спасаться и прятаться, путать следы и держаться тайных троп.

Разум уверял, что чем дальше бежишь – тем яростнее погоня, тем свирепее собаки. И когда они обложат и окружат, то, задохнувшись в собственной ярости, в неистовом торжестве разорвут тебя в клочья.

9.

И все же пора было собираться в путь. Меня никто не гнал, но я сам чувствовал, что задержался. От дурной болезни я избавился, розу любви засушил, и хотя ее шипы продолжали скрести сердце, на нем было беспокойно и без того. Надо было что-то делать.

Я обитал в Штырине две недели и успел порядком измениться. Растительность на неумело бритой голове появлялась клочками и впадинами, как в южнорусской степи, на щеках и подбородке бушевала жесткая поросль. Чрезмерное употребление дешевого алкоголя добавило лицу новых красок, а постоянные переживания необходимой угрюмости. От стресса и безделья, заставлявших меня обильно есть всякую дрянь, я поправился и слегка оплыл, а загар, полученный на речке добавил в мой облик последний штрих. И сделался я ничем неотличим от местных обитателей. Коротко стриженный, небритый угрюмый гопник, какие и составляли практически все мужское население Штырина от двадцати до сорока лет.

Юрыч никак не возражал по поводу моего присутствия в его жизни. Я старался не доставлять ему неудобств, а мне он тем более не мешал. Да и бывал Юрыч дома редко. Он был беззаветно был влюблен в рыбалку, где и пропадал сутками. Возвращался он неизменно облезший до лоскутов, заросший, пропахший костром, с полным рюкзаком рыбы. С рюкзака свисали пучки ароматных трав, какие-то резные деревянные свистульки торчали из карманов, а сам Юрыч был тихий и счастливый.

Едва приняв душ, он выходил во двор с полной миской мелкой рыбы и все окрестные коты уже сидели и смиренно дожидались ужина. И дети тут же летели к нему с оседланных заборов. И через минуту весь двор был залит звуками свистулек, удивительно напоминавших пение лесных птиц. Оно замолкало за полночь, и будило меня рано утром. Как когда-то меня будил мой телефон. И, когда я вспоминал об этом, сердце тупой ножовкой вспарывала тоска.

Как в те времена я хотел просыпаться под настоящее, а не полифоническое пение райских птиц. Как я отчаянно дрался с жизнью, чтобы осуществить эту мечту. И вот она воплотилась в явь, а мне предстоят еще более тяжкие битвы, дабы вернуть все на круги своя. Я как белка, выпавшая из колеса, и сразу же окруженная невиданными доселе, жуткими опасностями, стригущая ушами и вздрагивающая всем телом от каждого шороха. Как же был сладок плен того игрушечного колеса! И скрежет по сердцу, с каждым днем все более каменевшему и обрастающему мхом заставлял меня, не находя себе места, подскакивать. Он звал и тянул в дорогу, в бег, в движение. Прочь от себя и своей тоски.

Я вновь разыскал окаменелостей. Они конечно те еще придурки, но Виктор со своими ребятами были первыми людьми, которые мне помогли. Жаль было расставаться не попрощавшись. Я решил, что выпью с ними, а вечером следующего дня, когда Юрыч вернется с рыбалки, душевно прощусь и с ним. Далее двину, куда глаза глядят и попытаюсь таки, окольными путями, пробраться к родителям. А после решу что делать.

Выпивая с окаменелостями я расчувствовался и меня развезло. Под конец меня совсем сморило. Дома я оказался неизвестно как.

И вновь с утра была дикая головная боль, и опять во рту было нагажено, а по телу прошло тысячекопытное Мамаево войско. Я лежал, потный и липкий, не мог открыть глаза и думал, как бы мне собраться с постели самому, дабы потом начать собираться в дальнюю дорогу.

По правде, вещей у меня не было, какие могут быть вещи у беглеца, но за время житья у Юрыча я как-то незаметно оброс разной бытовой мелочью. Зубная щетка, паста, бритва, помазок, шампунь, кое-какое бельишко, медикаменты и прочее – просто удивительно, сколько всего необходимо человеку. За такой короткий срок – и столько пожиток! Теперь все это нужно было собрать и выбросить. Ибо кто знает, насколько близко подошла обложная травля. Я чувствовал беду, чувствовал ее тяжелое смрадное дыхание совсем рядом, на подступах, и не хотел, чтобы у Юрыча были неприятности.

Так я думал, лежа разбитый в кровати и собирал силы на борьбу с похмельем. И вдруг, в кухне, услышал женский голос. Голос что-то напевал, и я, распутав слипшиеся макаронины мозга, сообразил, что женский голос в квартире холостяка Юрыча это абсурд. Значит это глюк. А глюк, это значит что?

– Ну что, допился, Алкаш! – Костерил я себя. – Пришла к тебе в гости тетя Белочка, принесла тебе орешков из леса. Сейчас тебе эти орешки прокапают через вену на больничной койке, а потом, не вынимая из смирительной рубашки, свезут в СИЗО, где и перекуют в кандалы.

От таких перспектив я завертелся как подстреленный, лихорадочно соскочил, сел, схватил штаны и начал натягивать их на мослы. Обе ноги оказались в одной штанине, я затряс ими и сбрякал на пол так, что к потолку взметнулась пыль. Пение на кухне смолкло, послышались легкие шаги.

– Ух ты, какая деликатная Белочка! – Только и подумал я, как дверь распахнулась и Белочка предстала передо мной во всей красе.

За такую «Белочку» я готов был ежедневно ужираться вдрызг до слияния с небесной синевой! Белочка имела вид румяной девы с роскошными золотыми волосами ниже плеч, огромными васильковыми глазами, вздернутым носиком, персикового цвета пухлыми щечками и алыми губками. Губки были сложены в виноватую улыбку и оттого сразу же, безоговорочно, по-домашнему, располагали. Уюта добавляла мокрая тряпка в мыльной руке, и что на деве были закатанные юрычевы джинсы и его же застиранная рубаха.

– Ой, – заговорила она, опуская очи долу, как раз туда где у ее ног по-паучьи копошился я. – А я тут, пока вы спите, уборку затеяла. Окна мою.

Она вздохнула, и продолжила:

– А вы не знаете где Юрий? А вы его друг? А он скоро будет?

Мой изнуренный мозг был не готов к такому шквалу вопросов и окончательно рухнул. Он не то что не мог вовремя подкидывать ответы, он даже отказывался их обрабатывать. Говоря современным языком, завис. Все же я собрался и, с опозданием в полминуты, протолкнув через неведомый шлюз информацию, выдал порцию ответов. Их я выпалил в той же последовательности и такой же скороговоркой, как они мне были заданы:

– Знаю. Да, то есть, нет, то есть не совсем. Вечером.

Белочка, округлив прекрасные глаза, захохотала.

Вскоре мы уже сидели друг против друга на полу и до неприличия громко ухахатывались.

– А хотите чаю, – просмеявшись, предложила незнакомка.

И я понял, что чаю я давно и очень сильно хочу. Я хотел еще ввернуть, что из рук такой особы я готов напиться не только чаю, а и смертельного яду готов осушить ведро и пасть замертво, но подумал, что офисно-донжуанский развязный флирт здесь будет неуместен. Ибо особа отнюдь не Люсенька.

И следом возник вопрос: «А кто»?

Я согласился на чай, и, стараясь выглядеть естественно, отлучился в ванную. Там я пустил воду и стал размышлять. Мысль о видении и белой горячке я отбросил, вспомнив, что белогорячие якобы нечувствительны к боли. Я же, брякнувшись на пол, ссадил бок, и он теперь болел. Мысль, что я не горячечный, утешала. А остальные – нет.

.Неизвестная юная мадам могла бы быть Юрычевой подружкой, но Юрыч был мрачный и суровый дядька, отшельник и аскет, а разница в возрасте дополняла эту пропасть. Повадок Набоковского героя за Юрычем точно не водилось. Леди могла быть и его дальней родственницей, но что это за дальняя родственница, имеющая комплект ключей, не отдохнув с дороги, принимающаяся за уборку, как у себя дома, и не удивляющаяся тому, что вместо Юрыча в квартире храпит незнакомый мужик. Я бы, будучи такой родственницей, завидев в квартире чужого, дал бы от греха стрекача – вдруг квартира теперь принадлежит другому? Эта же отнеслась ко мне, как к чему-то разумеющемуся.

А не дать ли мне по тапкам отсюда прямо сейчас? Ибо все непонятное таит опасность, а опасностей нужно избегать. Но опасность дамочки пока неоценена, да и встав, выражаясь по викторовски, «на хода» я рискую эту опасность только увеличить. Да и драпать придется без денег, без вещей, еще и оставив паспорт. В общем надо присмотреться. Что я, с девчонкой, что ли не справлюсь!

Чай уже дымился в отдраенных чашках и был вкусным, крепким, свежезаваренным. К чаю, в невесть откуда взявшейся вазочке, было печенье, и оно тоже будоражило воображение. Возникали нелепые мысли об уюте и семейном счастье. Дескать, хорошо бы вот так сидеть всю жизнь у себя на кухне, в старых домашних джинсах и фланелевой рубашке, ни от кого не прятаться и никого не бояться. И чтобы тебе подливали и подливали в фарфоровую, со сколом, чашку чай, да подкладывали в вазочку печенье.

– А вы, наверное, сидите и думаете, кто я такой и что здесь делаю? Ведь нельзя не удивиться, заходя в свою квартиру и обнаружив там неизвестного мужчину? – Запустил я пробный шар.

– Зная Юру, его привычки и пристрастия я ничемуне удивляюсь, – иронично улыбнулась девушка.

Итак, я принят за алкаша и собутыльника.

Это меня обрадовало. Но и задело, – сидишь тут хорохоришся, а тебя, оказывается, принимают за алкашню. Снисходят так сказать, с горних высот, до твоего дольнего как у курицы, от забора до забора, полета. И чай, и печенье, и улыбки – весь этот уют вкупе с затеянной уборкой оказывается просто намеком, – смотри мол, как люди живут. Пей чай и вали отсюда. А я за тобой, так уж и быть, вымою.

Конечно, я заросший и загорелый, с перегаром изо рта, выгляжу алкашом, и у девушки есть основания считать, полагать, подозревать… И все же как-то обидно! И я отменил решение уезжать. Назло. Вопреки. Взыграла во мне спесь. Как говорится, загуляла нищета, затрясла лохмотьями…

– Я все же доложу вам о себе, – начал я, заводясь. – Я не местный. Наслышавшись о здешних просторах, приехал в отпуск, порыбачить. Один знакомый посоветовал снять угол у Юрия. Мы договорились о сроке, сошлись в цене. Отпуск у меня заканчивается через неделю, так что, если вы здесь надолго, придется потерпеть. Если Вам моя помощь в уборке не нужна, тогда я пошел, леску купить надо. Всего хорошего. Спасибо за чай.

Спустя минуту я чесал по пыльной Штыринской улице. Девушка что-то крикнула мне в след, но я лишь громко хлопнул дверью. Улицы и кусты летели мимо как в кино, с бешеной скоростью. Грудь мою рвал ветер, и я отплевывал его злобно и часто.

Вот кобыла, – думал я, – приперлась откуда не ждали, здрасьте я тётя-мотя. Я к алкашам привыкшая, я сейчас вам порядок наведу…

Я шел, куда ноги несли, курил, и глотал теплое пиво из мятой банки.

***

Меня вынесло на городской пляж, и я бухнулся в тень под кустом, как влитый вписавшись в ландшафт. Купающихся и загорающих на пляже почти не было, зато там и сям располагались жиденькие компании. Они с огромной скоростью заполняли пространство окурками, пакетами, бутылками, пивными банками и прочим хламом. Многие, несмотря на раннее утро уже и сами были в хлам, и никто не обратил внимания на еще одного чудака.

Справа от меня, прямо на пляже стояла легковушка, из ее раскрытых дверей доносилось ритмичное «умц-умц-умц». Слева три бича, по повадкам, одежке и лицам кровные братья Викторовых «окаменелостей» пили под аккомпанемент китайского плеера.

«На Ходынском широкоем тракте целовал я шалаву одну…».

Я пил пиво и все мрачнел и мрачнел. От жары меня развезло, и натура оскорбленного идальго жаждала мщения. Мне требовался конфликт. Спесь моя рвалась наружу. Хотелось, чтобы сейчас кто-нибудь подошел, попросил закурить, спросил который час и предложил поменяться часами. Но никто не подходил. Все вокруг отдыхали, как умели, и никакого дела им не было до скромно валяющегося в теньке паренька.

Даже никто не докопается, – размышлял я хмелея. – А потому-что видят, паренек такой же как все, отдыхает как умеет, культурка-дисциплинка. Одет как все, скамейку салфеткой не протирает, как все, в платочек не сморкается, как все. Значит свой. Как все.

Права стало быть незнакомка.

Ну что ж, значит придется самому устроить спеси парный выход.

Так думал я, а справа из машины слышалось умц-умц-умц.

Придется с кем-нибудь вступить в конфликт, – думал я, осматриваясь, а слева магнитофон надрывно повествовал о тяготах побега по маршруту «Воркута-Ленинград». Оставалось выбрать.

 

Пиво в банке заканчивалось, и нужно было принимать решение. Душа требовала сатисфакции.

Солнце начало двоиться и качнулось вправо, грозя обрушиться за горизонт на западе. Вместе с солнцем качнулись вправо и весы выбора.

Я встал, подождал пока взбунтовавшийся алкоголь растечется по крови и пошатываясь, пошел к машине. Трое «мажорчиков» – молодых ребят, по прежнему не обращали на меня внимания.

– Это вы конечно зря, – сплюнул я. – Нельзя же так беспечно отдыхать.

Определенно это была местная «золотая» молодежь. Что-то я не замечал раньше, чтобы в бедном Штырине много молодежи ездило на машинах. В Штырине на машинах вообще мало кто ездил. Мне вспомнился лозунг-растяжка, что попался на глаза еще в первые дни. Узкое белое полотнище плескалось, запутанное между двумя столбами на перекрестке и гордо гласило: «25 лет первому объекту светофорному».

Как оказалось, «первый объект светофорный» был в Штырине и единственным. Впрочем, и он был явно лишним. Что называется, «до кучи». В Штырине преобладал легкомоторный транспорт – угрожающего вида обшарпанные мотоциклы с колясками, на коих восседали коренастые штыринцы в очках-консервах. В колясках у них неизменно гнездились подруги жизни, с рассадой на коленях. Регулировать их движение было не нужно.

Были у Штыринцев и автомобили, и служили они такой же цели – поездке на дачу, посему и имели прицеп, в нем инвентарь, все ту же рассаду, и, иногда, мотоблок.

Подозреваю впрочем, что эти автомобили принадлежали совсем уж зажиточным хозяевам, рачительным и деловитым, пользовавшимся всеобщим уважением, окруженным почетом, довлеющим над другими бытовым авторитетом. Чаще же мотоблоки, запряженные в самодельную телегу, с грузом все с той же рассады скорбно пылили куда-то по обочине.

Конечно, пару раз видывал я здесь и блестящие дорогие автомобили. Какого бы рода бомонду они не принадлежали, его, бомонда, не бывает много. Бомонд бы не оказался с автомобилем на городском пляже.

Значит это у нас не дачники. И не бомонд. Бомондом этим соплякам еще по сроку службы не положено числиться. Стало быть, надо разъяснить, кто же это такие.

Так и есть – мажорчики. Причесочки – маечки – фенечки – цепочки. Шортики в обтяжечку с подворотом под коленку. Тапочки-вьетнамки со шнурком меж пальцев. Нет, не так. Между пальчиков. В такой обуви особо не распинаешься. Да и пальчики жалко.

А мне и хорошо – значит, если что, не запинают.

– Слышь, пацаны, – с трех шаговначал я вечную заунывную песнь акына-гопника. – Вы извините конечно, что я к вам обращаюсь, но можно я просто поинтересуюсь?!

Мальчики-пальчики смотрели на меня настороженно, и с интересом. Интерес преобладал. Были они непуганные.

Один из них, рослый с чередующимися прядями соломенных и русых волос и с четками на шее, очевидно самый центровой, спросил:

– Чего надо? Может тебе проспаться пойти.

Я подошел на шаг.

– Да говно-вопрос братуха, – умыльнулся я, злорадно отметив, как сморщился собеседник. – Сейчас пойду, просплюсь, вон там, в тенёчке на кулёчке, только можно вопрос задам. Ты уж извини, пожалуйста!

– Ну валяй. – Милостиво разрешил собеседник. И отошел на шаг.

– Да вопрос-то так, чисто из интереса. А че за музыка у вас такая играет?

– В смысле, – переглянувшись с товарищами, спросил «Братуха».

– В коромысле,– я отвернулся. – Это у тебя че за наколка на ноге такая? – Спросил я у второго мальчика-пальчика.

– Это не наколка, а тату, – высокомерно, и в то же время боязливо ответил тот.

– Да? А выглядит как партак достойный, – я развел руками и отвернулся к первому. Сзади послышался вздох облегчения.

– Так че за музыка, братан? – Переспросил я у Крашеного.

– Да так? Тебе-то что!

– Да не, ничё! Я подошел, спросил разрешения на вопрос, извинился, если что не так, ты мне позволил обратиться, так ведь?

Крашеный кивнул.

– Ну так чё ты тогда как этот то?!

Ответь крашеный придурок на вопрос сразу, кто знает, не закончилась бы сразу и канитель. Надо ведь было что-то придумывать дальше.А от пива и жары я погрузнел и телом, и мыслью. Но Крашеный решил взъерепениться. И попал!

Догадались об этом и мальчики-пальчики.

– Допустим R’n’B, а что?! – С вызовом спросил крашеный.

– Так говоришь, это у тебя тату, – я вновь повернулся ко второму. – А что обозначает?

– Ничего не обозначает, вали отсюда, – огрызнулся третий.

Ну вот. Чего я и хотел. Теперь все трое залупаются.

– Если ничего не означает, – улыбнулся я во всю ширь, – это значит не тату, а накаляка пидорская. Он че, пидор получается? – Кивнул я на второго.

Третий молча потупил глаза. Я отвернулся. Крашеный так и стоял в трех шагах.

– Аренби это ништяк, – я сделал два шага, а крашеный отошел на один. Дистанция сближалась.

Я уже решил, что первым будет крашеный.

– Я же чё. Я сижу под деревом, отдыхаю, пивка вон взял, слышу – умц-умц-умц играет. Ну, думаю – подойду, спрошу…

– Узнал? Все, можешь не париться.

– Могу не париться? Типа все нормально?

– Да, все нормально. Все фигня. Еще вопросы есть?

– Есть.

– Ну давай, валяй быстрей!

– Этот с накалякой на ноге, в натуре пидор? – Я кивнул на второго. Крашеный закатил глаза.

– Ты видимо попутал что-то, дядя? Давай, чеши отсюда, – вновь встрял третий.

– А ты залупистый, – ухмыльнулся я и повернулся к крашенному. До него были все те же два шага. – Братан, а он всегда за тебя разговаривает? Я вроде как с тобой беседую, че он встревает?

– Слышь, мужик, ты чего докопался? – Внезапно подал голос татуированный.

– Слышь на базаре продает киш-миш! – Обернулся я к нему. И сделал шаг назад. Теперь до крашеного позади должен оставаться шаг. – Я похож на Слышь?! Я типа этот что ли, с гор понаехавший? Я за чурку что ли канаю?

Мальчики-пальчики притихли.

– Не канаю, стало быть. Уже хорошо. Теперь про «докопался» проясним, – продолжил я. – Вы меня послали и я же докопался?! А вы вообще знаете, куда «посылают»? Что это за орган. Ты, с накалякой, знаешь, как им пользоваться?

Я распалялся. Контроль утрачивался, да и нужен ли он мне, контроль? Сладкое чувство опасности драки шпарило изнутри, будто кипел в груди самовар. Его пар щекотал ноздри, огонь под ним клокотал, и самовар ходил ходуном.

«Сейчас, сейчас», – убеждал меня кто-то внутри, – «Сейчас заварим мы чайку. Ох и крепкая будет заварушка! Сейчас эти уроды за все ответят. Это из-за таких ты теперь изгой, и все у тебя наперекосяк…»

– Да кто тебя послал? – Заламывая руки, возопил первый. – Кто?!

– Да ты и послал, петух крашеный! – Рявкнул я и развернулся.

Я успел приложиться кулаком ему в бровь. А второй рукой схватить за шею, но уцепил лишь бусики. И еще успел увидеть набегающего сбоку третьего. Я лишь подумал, в какой момент я его упустил, как мир сузился до хлопка и тонкой черты – будто на экране внезапно выдернутого из розетки телевизора. Потом все стихло и померкло.

10.

– Вроде живой пассажир. Проверь пульс.

Голоса раздавались будто у меня в голове, как бывает во сне. И я хотел, чтобы это был сон.

– Черепно-мозговая, к бабке не ходи.

– Точно. Приложили сзади.

– По пьяни, видать, зацепился с кем-то, ну и словил нежданчик.

Я лежал на боку и надеялся, что это такой беспонтовый сон. Но приоткрыв глаз, увидел песок, траву, и форменный ботинок.

– Рожа незнакомая, может откидуха? Надо по Кумаринским колониям пробить –кто недавно освободился.

– Тебе оно надо, Колобородько?

– Я просто подумал…

– Пусть начальство думает или лошадь, у нее голова большая…

Я хоть и не был лошадью, но мою голову придавило к земле так, будто она увеличилась впятеро.

– Эй, баклан, ты живой? – что-то тупое и твердое ткнулось мне в бок со спины. Я не мог пошевелиться, голова раскалывалась.

Меня охлопали по карманам и вытащили бумажник.

– Так, посмотрим. Ага, а деньжата в кошельке водятся.

– А документы?

– Нет. Кошелек, сигареты, зажигалка и пивная пробка.

Через паузу, во время которой слышалось лишь шуршание, –делили деньги,– диалог возобновился:

– Перегар?


Издательство:
Автор
d