bannerbannerbanner
Название книги:

В миру

Автор:
Алексей Рачунь
В миру

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Отойдя в сторону я снова набрал Серегу. Он не отвечал.

Выбрав удобное место, я уселся на рулон рубероида, вынул фотоаппарат и сквозь видоискатель стал определять лучшие точки будущей съемки. Нужно было избегать тени, проводов и рекламных растяжек.

– А тут нельзя снимать, – раздался за спиной голос Олега.

Я повернулся, пожал плечами и спустил затвор. На экране камеры появилась несфокусированная рожа Олега. Пока он соображал, я уже убрал камеру в рюкзак.

– Я же журналист, – улыбнулся я как можно дружелюбнее.

Ну не выгонят же они меня с крыши. Это же еще бесшумно суметь нужно. А вдруг я закричу?

– Все равно, у нас своя пресс-служба, – Олег указал рукой на девчонку с кольцами в ноздре, – мы потом дадим фотографии.

Спорить я не стал. Все равно сделаю, как мне надо.

Уже гремела, пока вдалеке, бравурная музыка, однако шествия еще не было видно.

***

Когда накануне позвонил раздраженный Дед, и потребовал заменить интервью с Коноводовым на что угодно, я удивился. Узнав в чем дело, не поверил. А проверив информацию – разозлился.

Коноводова-то можно было понять. Его предвыборные шансы в нашем Конце были пусть и велики, но конкуренты поджимали. И добропорядочный отец семейства Коноводов, великий энтузиаст и мыслитель, государственный муж и политик вполне мог не попасть в Вече. Тогда как «эти» вероятно пообещали ему столбовую дорогу. В их сообществе все всё понимали. Раз выпал такой шанс, значит для представительства во власти нужен не сирый наплюмаженный ливер, а деловой человек и опытный политик. И они, каким-то макаром, подкатили к Коноводову.

Коноводов тотчас переметнулся и перекрасился. Его лицо, на фоне триколора, слегка заголубело. Если раньше в его программе утверждались ценности традиционной морали и семьи, то теперь, в переметных экспресс-интервью появилась иная риторика.

Казалось бы, и пускай. Однако этот прохвост Коноводов кинул не только наш Конец, не только Пыряева, но и меня. Рухнули в тартарары надежды о поступлении. Эх ты, Коноводов, ты ж в мою мечту плюнул, чудак ты политический!

Впрочем – мало ли у кого какие мечты. Мечты тоже всякие бывают – например, достижимые и недостижимые. Я вот на субботу запланировал свидание с Люсенькой. Да, да! Уж не знаю, что щелкнуло в ее «механическом» сердце, но она согласилась сходить со мной в кино и поесть мороженого. И даже не назвала меня нахалом, когда я спросил, какое мороженое она любит – в вафельном стаканчике, или на палочке.И вот теперь я, вместо того, чтобы убирать квартиру, морозить лед для шампанского и резать фрукты, вынужден, жалко отмазавшись перед Люсенькой, торчать на пыльной крыше.

Психанув на Коноводова, на Деда, на себя, я втемяшил в голову, что нужно не просто заменить интервью Коноводова на абы что, а заполнить полосу им же. Только теперь это будет чернушный репортаж. С его же фотографией, но в окружении мерзких рож с непотребного шествия. Получи и распишись, в понедельник, на первой полосе самой массовой газеты в городе. Держи, урод, подачу! И чтобы другим неповадно было.

Попасть на крышу мне помог менеджер Серега. Он тогда в кабаке и проболтался, что является членом тайной организации, готовящей против «этих» акцию. Серега парень хороший, но всегда был треплом. Он пытался меня завербовать, а вышло так, что это я его завербовал на службу скандальной хронике.

4.

Шествие приближалось. Уже видна была пестрая толпа, катившая по бульвару. Она обволакивала какие-то громоздкие конструкции наподобие передвижных трибун, подробнее пока нельзя было разглядеть. Слышался бодрый голос, усиленный мегафоном. Издалека шествие напоминало обычную демонстрацию. В скором времени колонна должна была прибыть сюда, в место, где площадь опять переходила в узкий бульвар.

Дураки – дураками, а место выбрали удачно – подумал я про акционеров.

Когда участники шествия пройдут площадь, втянувшись в узкую горловину проспекта, задняя часть неизбежно отстанет. Она и попадет под кетчупометание. Возникнет паника и милицейская стража просто отсечет голову шествия от хвоста. Голова уйдет дальше, а стража рассеет ту часть толпы, что оказалась под обстрелом. Тут-то соусометатели спокойно выйдут со стройки и растворятся в суматохе. Хороший план! Неужели сами придумали?

От мыслей меня отвлек шум. Он шел снизу и сбоку, с улицы, примыкавшей к площади перпендикуляром. Выглянув, я увидел неожиданную картину. Полсотни пожилых людей, судя по орденам и планкам на стареньких выходных костюмах – ветеранов, решили организовать что-то похожее на протестный митинг. Старички и старушки, одевшись поторжественней, вооружившись самодельными плакатами с лозунгами и символами минувшей эпохи, пытались пройти на площадь. Но милицейская стража их уже надежно блокировала.

Старички галдели. Раздавались требования пропустить и угрозы обратиться во все инстанции. Гомон нарастал, народу прибывало. На выручку спешили из домов по соседству, подтягивались зеваки. Начальник стражи – толстый капитан увещевал толпу, но его никто не слушал. Все галдели и перебивали и капитана, и друг друга. Капитан разводил руками:

– А что я сделаю, не положено…

Рация на его поясе шипела и пульсировала огоньками, но слов было не разобрать. Махнув, капитан ушел в патрульную машину. Вскоре количество нарядов возросло. Стража выстроилась в живую цепь и перегородила улочку от дома до дома. Старички наперли на нее и остановились. Позади сборища тоже вырос своеобразный заградотряд. Протестующие оказались в горле узкой улочки наподобие пробки в бутылке с шампанским, которая может быть вынута только в одном направлении. В том, где она плотнее всего сидит.

Не успел я подивиться на сноровистую в борьбе со стариками стражу, как меня позвал Олег. Шествие накатывало разноцветным пенным валом, точно волна на черноморский пляж, – такое же обилие всякого мусора. На фоне низкого серого неба этот пестроцвет казался особенно ярким. Уже можно было начинать снимать, и я, прикрывшись от акционеров рюкзачком, сделал на пробу пару снимков. Потом еще раз проверил видоискателем точки съемки, и неожиданно увидел в объективе соседей. На крыше дома напротив располагалась съемочная группа – оператор с камерой и пара человек. Их одинаковые яркие жилеты алели на фоне закурчавившегося тучами, серого неба, почти слившегося цветом с крышей. Я хотел было сказать о соседях акционерам, но отвлекся на шествие.

Оно уже вваливалось на площадь. Впереди шли барабанщицы-мажоретки, высоко взбрыкивая полными ляжками в коротких белых шортах. На барабанщицах явно сэкономили, предпочтя не нанимать вышколенных моделей из агентства, а насобирав по сусекам разноростную гамазню. Они и шли соответственно, постоянно сбивая шаг, отчего их многорядная колонна семенила ногами в ботфортах. Это смешное заплетание ног было похоже на движение какой-то подгулявшей многоножки.

Удары по барабанам мажоретки лишь имитировали. Зато шедший за девками духовой оркестр во все щеки выдувал звуки, да вторил ему, отбивая ритм огромный полковой барабан. Два литаврщика перед оркестром от души лупили по тарелкам, не отрывая глаз от аппетитных, жопастых барабанщиц, что плелись перед ними и смешно спотыкались.

За оркестром следовал строй жеманных, карикатурных педерастов, впрочем жидкий и немногочисленный. В нем преобладала военная-голубая тематика, та, в которой любят изображать подобных персонажей низкопробные комедии – фуражки с высокой тульей, раскрашенные хари, яркие губы и щетина. Присутствовали также френчи, аксельбанты, портупеи. Все это даже с крыши выглядело бутафорски. Сборище двигалось за оркестром пусть и соблюдая какое-никакое построение, однако неуверенно. Было видно, что участники не в своей тарелке; они пугливо озирались, робко улыбались и изредка подбрасывали вверх конфетти.

Далее ехало нечто, издалека показавшееся мне огромной кучей дерьма. За ним уже просто текла разноцветная толпа с шарами, картонными вертушками и плакатами на тему свободной любви. Она состояла из сочувствующих, и простых зевак, затесавшихся ради прикола. Глаз еще изредка выцеплял в толпе какого-нибудь экзота со страусовыми перьями в дряблом заду, но это была именно что экзотика.

Самое же интересное было в дерьмоподобном сооружении на колесах. Еще когда только шествие вползало в площадь, когда эта самодеятельная бутафория едва начала распространять из динамиков сладкоголосую попсовую вонь, мне показалось, что только так и можно представить господнюю срань, ползущую за демонстрантами вниз по бульвару.

Будто бы кто-то сверху так прогневался, глядя на эту дешевую попытку влезть задом в калашный ряд, что принялся плевать и швыряться всякой дрянью, и накидал ее целую кучу. И теперь эта огромная дермьмомасса ползет, настигая грешников, накатывает на них и вот-вот погребет и стерет в порошок. Дополняло впечатление изредка взлетавшее конфетти. Оно медленно осыпалось вниз, как будто этот кто-то сверху подтер зад бумажками и бросил их туда же, в ту же фекальную кучу.

По мере надвигания дерьмоколесницы на площадь стали видны ее очертания, а вскоре можно было уже разглядеть все в подробностях. Это была драпированная площадка, вроде постамента или трибуны из досок, установленная на прицеп. Тянувший прицеп тягач был обит фанерными декорациями и изукрашен цветами. Ровно так и поступали раньше с грузовиками на первомайских демонстрациях.

Грузовик двигался медленно, со скоростью человеческого шага. По бокам от площадки вышагивали мускулистые парни. Они были с ног до головы выкрашены в бронзовый цвет, из одежды на них были лишь золотистого цвета набедренные повязки, да такие же сандалии. Качки несли на плечах серебристую цепь, со звеньями размером со среднюю дыню. Цепь тоже была бутафорской, из пенопласта или папье-маше. Лица качков были сосредоточены и суровы.

На самой же площадке, у подножия коричневой конструкции, также по периметру, располагались девки, выряженные на манер баскетбольных группиз-чирлидерш; короткие юбки, лохмотья из розовой мишуры от колен и до пят и розовые же топики. В руках у них были вееры-мочалки. Головы их венчали странные розовые конструкции, походившие издали на распущенные павлиньи хвосты, только остриженные на высоте в полметра. Лица их были размалеваны, оклеены блестками, обляпаны позолотой. Девки дрыгали ногами, трясли мочалом, вертели жопами и имели довольный вид, ибо привлекали всеобщее внимание.

 

Внутри кольца из девок располагалась собственно конструкция. Это был деревянный, высотой метра три постамент, задрапированный портьерной тканью. Он сходился от основания кверху конусом и на всю высоту был обтянут красными лентами. Сверху постамента располагалась площадка, на которой восседало отвратительное нечто, изряженное в пух и прах, напомаженное и наплюмаженное. В синем в блестках платье, обтягивающем костлявую мужскую фигуру, в перьях, в огромном головном уборе из поролона в виде сердца. Впрочем, сшитом настолько безыскусно, что убор вполне мог сойти и за чью-то огромную, нахлобученную на человечью голову жопу.

К ногам недоразумения сиротливой кучкой были навалены такие же как у культуристов, но разломанные на куски звенья цепи, символизирующие, видимо, освобождение содомитов от векового гнета. На обломках стояла плетеная корзина, в каких обычно фотографируют для открыток котят. Существо время от времени черпало оттуда презервативы и разбрасывало их вокруг жестами сеятеля. Окончив сев, оно вскакивало и начинало под музыку бесноваться, дрыгать руками и ногами пытаясь завести толпу, теснящуюся по тротуарам. Толпа изумленно взирала на уебище и посмеивалась.

Вообще этот королек был настолько жалок и комичен, что напоминал скорее Отца Федора на скале возле замка Тамары, радующегося бегству и колбасе, нежели представителя людей, ликующих по поводу признания их политической силой. Впрочем, беснования его были так неистовы, так остервенелы и дики, что вместе со всей этой движущейся кодлой – бронзовыми педерастами, розовыми лесбиянками, коричневой горой являли собой сбывающееся апокалиптическое пророчество…

– Марат, – позвал меня Олег. – Мы начинаем. На вот, повяжи.

Он протянул мне черную бандану. У всех остальных, как у грабителей из вестернов, такие уже были намотаны на лицо. Я машинально сунул бандану в карман и глянул за край крыши. Туда, где стража заблокировала шествие ветеранов. Акционеры смотрели в другую сторону. Их похоже заворожило явление народу гнойного прыща. Пресс-секретарша, откидывая челку, прильнув глазом к фотоаппарату, бряцая об него кольцом в ноздре, отщелкивала кадр за кадром, как гильзы из пулемета.

А народу в улочке прибыло, постовые по прежнему стояли цепью, и навалившийся на нее народ пытался разглядеть, что же происходит на площади. Задние давили на передних, тянули головы, вставали на цыпочки. Те, кому удавалось что-нибудь разглядеть, рассказывали соседям, те передавали дальше, добавляя от себя подробностей. Отовсюду из толпы торчали руки с телефонами. Отсняв несколько кадров, они исчезали, чтобы разглядеть снимки, и вздымались опять. Одни руки опускались, другие поднимались, и сверху казалось, что это множество лебедей, приземлившихся на маленьком, но неспокойном озерце устроили причудливый танец, то ныряли, то выныривали в другом месте, оглядывались и опять ныряли. По толпе, как ветер, гуляли разговоры, тут и там поднимались волны ропота. Ветром потянуло и по улицам. Воздух свежел. Обещался дождь.

Я вернулся на место. Рядом сидел на корточках Николай. Он чесал поочередно то запястья, то лицо под банданой.

– Пенсионеров видел? – Спросил я.

– Видел, – отмахнулся Николай. – Когда будем отходить, не спутай. Пенсионеры типа с левой стороны стройки, а мы уходим с правой.

Начался митинг. Я отснял все что нужно, сделал пометки в блокноте и теперь лежал, подложив под голову куртку, а под спину кусок картона. Так и коротал время – просматривал снимки, и курил. Можно было уйти, но без провожатого я боялся заблудиться в лабиринтах стройки. Наконец раздались аплодисменты. Это завели шарманку официальные лица.

Громогласно отрапортовал о наступлении новой эры Коноводов, обрисовали обстановку какие-то важные туловища, затем заиграл оркестр и площадь зашумела.

Выглянув, я увидал всколыхнувшееся шествие. Оно вытягивалось гуськом, всасываясь с широкой площади в узкую улицу и пока еще не набрало хода. Транспаранты, лозунги и гирлянды нестройно дрожали. Выжидая время чтобы выровнять дистанцию, то начинали ход, то замедлялись людские потоки.

С высоты казалось, что толпа ежилась и зябла, как девушка, ждущая кавалера на свидании под набегающей тучей, кутаясь и сжимаясь в ожидании еще не хлынувшего дождя. К дождю все и шло.

Акционеры, все как один в намотанных на лицо платках, были напряжены и полны решимости. Они и были той тучей, пока еще неопасной, но исполненной воли пролиться на землю. Смыть с нее пыль и грязь, сделать свежее и чище. Они были прекрасны в этот миг, как прекрасен момент надвигающейся грозы, когда еще ни молнии, ни гром, ни дождь и не ветер не заставляют никого в панике искать укрытия, но солнца уже нет на небе. И все кругом есть одно лишь предчувствие новородной свежести.

Они были прекрасны и одухотворены лишь миг. Потом прозвучала короткая и сухая, как щелчок кнутом команда, и прекрасные их лица перекосила отчаянная судорога идущего в бой смертника, отступать которому некуда.

Вниз летели бутылки с кетчупом. Одни, переворачиваясь в воздухе, разбрызгивали кругом содержимое, другие долетали до земли и с хлюпаньем выплескивались жижей, в которой тут же поскальзывались люди. Некоторые бутылки попадали в головы людей и красный соус растекался по волосам, шее, груди, спине будто кровь. Я едва успевал щелкать затвором камеры.

А внизу началась паника. Люди, по инерции напиравшие с конца шествия, попадали под обстрел бутылками, видели «окровавленные» лица и ужасались. Они безотчетно метались, спеша выйти даже не из зоны обстрела, а из круга ужасных, обезображенных людей. Кто бежал вперед, кто назад, другие пытались заскочить под навес торгового центра, но оттуда их выпихивали заскочившие ранее. Какой-то мужичок с маленькой собачкой на руках пытался заскочить под козырек раза три, пока его не вытолкнули в самую гущу бурлящей толпы. Она, как водоворот, подхватила его, и он лишь в самый последний момент вздел над головой собачонку. Вскоре он исчез, наверное упал, но собачка осталась наверху, кто-то успел ее взять на руки. Потом я упустил собаку из виду.

Толпа пульсировала, и почти осязаем был ее нарастающий, трепещущий страх. В его вихрях никому не было дела не то что до собачонки, но и до ближнего, лишь животный инстинкт гнал каждого в укрытие. Никому и в голову не приходило, что стекающая со лба жижа имеет сладкий вкус, что в ней есть кусочки овощей, что ран нет, что боли нет. Всеми овладела бессмысленная и ужасная паника. Толпа металась и бесновалась, и месилась и мялась, будто кипящий студень. Тяжелыми брызгами из него порой выскакивали люди.

И все же страх и паника проходили. Милицейская стража расшвыривала людей, пытаясь проредить толпу. Кое-кто, поняв в чем дело, уже смеялся и вытирал со лба кетчуп. Кто-то только приходил в себя. Толпа бурлила, но уже не так яростно.

И вдруг случилось нечто, вмиг превратившее акцию хоть и в злую, толкуемую законом как хулиганство, но шутку, в трагедию.

Зажатая стражей в прилегающей улочке толпа старичков, давясь от любопытства, все-таки прорвала оцепление и хлынула на площадь, туда, где пока продолжала бушевать овощная свистопляска. Наддавшие сзади на передних зеваки выдавили их сквозь едва удерживавших цепь милиционеров на площадь и передние вклинились в забрасываемую кетчупом толпу, как ледокол в торосы.

Ветераны с транспарантами и флагами оказались в роли авангарда копьеносцев и со страху начали молотить инвентарем по толпе. Часть из них, не удержавшись на ногах под чудовищным давлением задних упала, кто на колени, а кто и плашмя и по ним двинулась наседающая толпа. Обстреливаемые же на площади, увидев в улочке спасение, наддали навстречу, и началась давка.

Бутафорская кровь сменилась настоящей, вопли страха – воплями боли и уже не страх, а ужас заполонил все вокруг. Кругом раздавались стоны раненых и раздавленных, хруст костей, хрипы, вопли, и истошный визг погибающих в страшном месиве.

Выход с площади в узкую улочку кипел и бурлил, клокотал как чудовищное, растекающееся по полу варево, будто чан с кипящим студнем опрокинули в лоток с живыми цыплятами.

Пошел всамделишный дождь, но ничего не остудил. И перестал.

Над площадью еще крутились и колыхались флаги и транспаранты, портреты вождей, лозунги наступавшей и минувшей эпох. Раскрашенные, размалеванные рожи нынешних провозвестников паскудства, и шершавые, сморщенные от старости и пережитого горя лица ветеранов – все сталкивалось и смешивалось в одну на всех погибель.

Овощная бомбардировка шла от силы минуту, а момент когда сошлись в давке два людских потока – немногим больше. Для меня же будто прошла вечность.

Но и у вечности в этот день были границы. И когда предел настал, когда я в ужасе отпрянул от крыши, прозвучала команда к отходу.

Акционеры сбегались, пригнувшись, к люку в центре. И даже сквозь намотанные платки на их лицах проступал страх и ужас от непоправимости содеянного. Их задорно сияющие минуту назад глаза сейчас были тусклы и пусты.

Уходя последним, я окинул взглядом крышу, и сквозь слоившийся от дождевых испарений воздух вновь увидел на крыше дома напротив бесстрастный глаз телекамеры. Он, как огромный прицел снайпера, глядел в упор. Раздвигая поблекшие тучи, пробивался из-за крыши солнечный свет, как софит, направленный точно в меня.

Я машинально прикрылся рукой и понял, что был единственным, кто не повязал на лицо бандану. И уже не помня о давке, забыв о том, что рядом гибнут люди, повинуясь подлой трусости, я в два прыжка оказался у люка и сиганул в его равнодушную пасть.

Внутри здания было тепло и сухо. Сквозь занавешенные сеткой проемы били солнечные лучи. Казалось, что это прожекторы шарят по грудам хлама вслепую, ища сотворивших тяжкий грех.

По клубам пыли я понял, куда отходили акционеры, и побежал следом. Выскочив на лестничную площадку, я услыхал топот ног и увидал их самих, стремглав уносившихся прочь по бетонным коридорам лестничных ходов. Они спешили, их руки, ноги, туловища мелькали в разрывах пролетов. Это бегство, всем скопом, вниз, по тесному тоннелю напоминало мчащееся по унитазному стоку дерьмо. И я присоединился к этому потоку.

5.

Во рту, словно раствор внутри бетономешалки, бесформенный и комковатый, ворочался язык. Он ощупывал нёбо, десны, зубы, пытался проникнуть к горлу в поисках влаги. Тщетно. Не в силах совладать с жаждой я вышел из состояния своего обычного похмельного полузабытья.

Тотчас в мозгу все взорвалось и заискрилось, будто зажгли сразу тысячу спичек, и селитра зашуршала, затрещала, защелкала. В голове начался пожар. А снаружи в голову впились сотни бормашин и пошли со скрежетом продираться сквозь кости к глазам.

Не в силах больше терпеть эту дикую боль, я встал. Меня покачнуло, повело, я устоял на нетвердых ногах, и тяжелым, осторожным шагом, как после долгой болезни, двинулся на кухню. Как мне ни хотелось пить, но я сперва достал таблетки, и на сухую протолкнул их в глотку. Она тотчас отозвалась горечью, и я вспомнил, как вчера меня тошнило.

Напившись воды, я лег, и долго лежал, угасая вместе с болью, пока не забылся.

Второй раз из забытья меня выдрал телефонный звонок. Он нарастал и нарастал, я все ждал, пока он умолкнет, но он умолкал лишь затем, чтобы секунду передохнув раздаться снова. Сквозь липкий мрак рваных видений мне пришлось ощупать пол у дивана, выудить телефон из груды одежды и нажать прием:

– Что, сокол ясный, отмокаешь? – раздался в телефоне голос Деда.

«Чего ему надо» – думал я, – «воскресенье же»?

– Ну конечно, после таких похождений надо сил набраться, как же, – продолжал Дед. – Ты, чтобы в себя прийти включи-ка новостной канал, а я тебе перезвоню. – И Дед и дал отбой.

Я отыскал пульт, рухнул на диван, и трясущейся рукой нажал кнопку.

В бесстрастном глазе телевизора мелькала картинка. Какие-то люди толкались, пихались, разлетались и опять сталкивались, падали, вставали, выползали друг из-под друга, крутились как клубок змей на сковороде. Вокруг, то подбегая, то отбегая, носилась маленькая собачонка, волоча поводок шлейки.

Я пока ничего не понимал, и не ощущал. Разве только подступила рвота…

Картинка внезапно сменилась. Теперь показывали крышу стройки. По ней пригнувшись, улепетывала группа людей. Затем от края крыши отделился еще один человек, встал, оглянулся вокруг, и в этот момент камера выхватила крупным планом его лицо. Это же лицо, уже обработанное компьютером, экран выдал как картинка в картинке.

 

Снова раздался звонок:

–Ты сейчас где? Прислать за тобой машину? Обсудить надо ситуацию. Что ты там делал, по чьей инициативе. Редакционного задания ведь у тебя не было.

Я молчал. Мозг мой, выжженный похмельем, начинал оживать. И мне, значит, тоже нужно было как-то дальше жить.

Пыряев надрывался в трубку и я понял, что приедет он не один. Выбора особого не было. Или суд или спасение. И я выбрал спасение.

***

Я сидел на парапете неподалеку от Прётского автовокзала и пил пиво. У меня был билет до Кумарино, городка в котором я родился и жил до переезда в Прёт. А вообще мне было все равно, куда ехать. Лишь бы прочь, лишь бы не вспоминать. Солнце палило, будто кара свыше. Оно пекло мне голову, жгло подо мной асфальт, словно хотело сплавить меня в бесформенный сгусток. И иссушить его, как обычный плевок. Теплое пиво текло из бутылки в горло и не приносило облегчения. Похмелье было диким, все части тела казались приставленными друг к другу наспех, и находились слегка не на своих местах. Шевелиться было трудно. Еще труднее было жить.

Я перебирал в памяти подробности вчерашнего дня – отдельные фрагменты вставали в голове целиком и ярко, другие только обозначались, на месте третьих была пустота. Попытки провести между ними мысленные линии, увязать в цепочку череду событий, раз за разом проваливались. Кое-где линии четко прорисовывались, кое-где намечались пунктиром. Четкие линии вели к пустым фрагментам, пунктирные неуверенно связывали между собой яркие картины. Доверия к такой мозаике не было, и я знал, что до прояснения памяти пройдет не один день. А пока я не помнил даже, где, когда, с кем, чего и сколько выпил. Это тоже вспомнится, но потом. Сейчас же оставалось лишь сидеть и злиться. И лить в глотку мерзкое теплое пиво.

Я пристроился на рыночной площади, от которой к автовокзалу, под оживленным шоссе вел подземный переход. Рынок находился в центре города – эту клоаку никак не могли убрать или перенести в отдаленный район.

Рынок, вкупе с автовокзалом был настоящим гадюшником – прибежище бродяг, криминала, мнимых калек и подлинных уродов, душевнобольных всех мастей, сутолоки из приезжих и отьезжающих. Здесь же было автомобильное кольцо, распределяющее потоки во все концы города, поэтому всегда стояла пробка, какофония гудков, рев двигателей, ругань водителей. Над всем этим стелился сизый дым автомобильных выхлопов, стоял чад и угар.

По ночам здесь не стесняясь, шныряли крысы. Они промышляли мусором, без счета вырабатываемым чревом огромного рынка – тысячами палаток, сотнями тысяч посетителей. С крысами бесполезно было бороться и лишь стаи бродячих собак изредка вступали с ними в схватку. И то скорее от скуки, чем борясь за существование. И тем и другим хватало отбросов. Но сейчас был день, крысы сидели в норах, а собаки, распластавшись, жарились на солнцепеке. Днем здесь царили другие животные.

Смрад выхлопов смешивался с вонью палаток приготовлявших гриль, шашлыки и чебуреки. От них несло прогорклым маслом, кислым тестом, потом и пролитым пивом. Над ними кружились мухи, возле них ошивались нищие и попрошайки. От подземного перехода веяло плевками, испражнениями и затхлостью запущенного подземелья.

Валяющиеся там и сям, никому не нужные бомжи, воняли всем сразу – немытым телом, гниющей плотью, дерьмом, преющей одеждой, сивушным перегаром и серой. Казалось, они только вырвались из страшного подземелья, чудом сбежали из заключавшего их ада, поднялись на поверхность и без сил рухнули. Они не интересовали ни стражу, ни социальные службы, ни примостившихся неподалеку проповедников. Да и сами себе они были не нужны. А клоака кипела и пузырилась. И все это нагромождение ларьков и палаток, лотков, ящиков, мусора; кишащая толпа, жулики, собаки, бомжи и прочий сброд сгорали и плавились на солнце, как гигантская, никогда не подсыхающая блевотина.

И с пролетающей высоко в безоблачном небе космической станции, наверное виделся наш прекрасный город как яркое и цветное пятно. И отсюда, из центра, расползалась все дальше и дальше тошнотная ржавчина, разъедающая его крепкое тело. Вероятно, оттуда казалось просто победить эту ржавчину – взять в руки наждак и затереть пятно до сияющего блеска. Но отсюда изнутри, оно казалось непобедимым, живым и постоянно расширяющимся как дерьмо от брошенных в него дрожжей.

Крупинкой дрожжей был и я, такой же теперь, как и многие вокруг нелегал и бродяга, по злой воле уже ставший частью этого диковинного мира, глотнувший его смертельного, как трупный яд, воздуха. И осознав это, я бросился отсюда вон, в дорогу из Прёта в Кумарино.

Мое бегство было безумием. Я понимал это даже несмотря на то, что мои мучимые похмельем мозги походили на кусок слипшейся ваты, бесцельно бултыхавшийся в мутной жиже между стенками черепной коробки. Допустим, я доеду до Кумарино и там, как родного меня встретит наряд милицейской стражи. А куда еще податься парню, в стране, где цеховая принадлежность является отличительным знаком, тавро, как у коровы?!

Как только корова с чужой отметкой забредет в не то стадо, ее тут же изымут и вернут, содрав небольшую мзду, хозяину. Ибо свое стадо дороже, и зачем заносить в него что-то извне, может быть болезни, а может и иное, непривычное местным животным мычание. Только в Кумарине, где у меня полно знакомых, я мог затеряться, случись мне не попасться прямо на выходе из автобуса. Впрочем, и там постепенно пробьют мои лежки и обложат, как волчонка, флажками.

Потому дела были плохи. И все же ишачье упрямство не позволяло мне идти прямо в сети. И хотя моя вина была не очевидна, зато очевидно было, что не замотав лицо платком я превратился в одного из главных обвиняемых.

Как я успел узнать из телевизора, важный государственный чин, правозащитник и депутат Коноводов, назвал происшедшее «Не просто выходкой с ужасными последствиями, а самым настоящим терактом, направленным на срыв реформ гражданского устройства».

После этих слов стало ясно, какую роль мне уготовили в позорном спектакле под названием «правосудие». И я не выключив телевизор, не взяв телефона, прихватив лишь деньги из заначки, даже не закрыв дверь, исчез из дома.

***

Ну уж нет, рано мне быть агнцем на заклание. Побегаю-ка я, попрыгаю, пораскину на досуге мозгами, вспомню, что было вчера, понаблюдаю за новостями, все продумаю, а там глядишь и объявлюсь.

Так думал я, сидя в автобусе, и, поразмыслив, решил сойти где-нибудь на полпути. Еще шарахаясь по рыночной площади, я был исполнен странного чувства, будто я герой дня, звезда новостей, что меня должны все узнавать и тыкать пальцем – вот он, преступник, террорист, вот он какой, глядите! Я слыхал, что каждый преступник в глубине души мечтает быть пойманным и никогда в это не верил. Сейчас я испытывал подобные чувства.

Преступником я себя не считал – ни одна из жертв не пострадала по моей воле. И вместе с тем была во мне какая-то тихая уверенность в причастности к их бессмысленной гибели, какое-то подспудное осознание ответственности за случившееся. Ведь мог же я, наверное, крикнуть с крыши страже, еще до того, как все началось?

И вот я, звезда телеэфира, нахожусь сейчас в самой гуще толпы, в центре ее водоворота и меня никто не узнает. И толпа уже не облегает меня змеиным чревом, как всегда по пути на работу. И не давит меня в кровавую няшу, как тех жертв на площади. Где мои вечные страхи, где боязнь толпы?

Я ходил, с вызовом подняв голову, – вот он я, что же вы? Я заглядывал смело в камеры наблюдения, дерзко, хотя и с замиранием сердца, прошмыгивал мимо патрулей, но все напрасно. Город жил своей жизнью, а каждый в этом городе пытался жить своей. И городу и людям было обоюдно плевать друг на друга. И всем было наплевать на меня. Никто еще ничего не осознал.


Издательство:
Автор
d