bannerbannerbanner
Название книги:

В миру

Автор:
Алексей Рачунь
В миру

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

ПРОЛОГ

В окна – широкие и высокие, с аркой под потолок, едва втискивался день. В былые времена такие окна устраивали в особняках, чтобы добавить зданию ажурной легкости, а помещению уюта. К их просветам так и просились воздушные, перехваченные бантом тюли, и веселые шторы старомодной расцветки.

Вместо них, омрачающим декором, свисали тяжелые, темной ткани, пропыленные портьеры, по нижнему краю уже истертые в бахрому, а до высоты человеческого роста прожженные сигаретами. Вероятно, нынешние обитатели особняка любили курить у окна, смотреть на улицу и предаваться думам.

Однако двум людям в помещении было не до раздумий. Эти двое готовились к разговору. И хотя каждый из них желал к разговору приступить, делать этого они не спешили. Во всяком случае, таково было бы впечатление со стороны, случись за этими двумя кому-то наблюдать. Но в большой, занавешенной от солнца портьерами, залитой электрическим светом, скудно обставленной зале они были одни.

Первый что-то писал. Это был начинающий полнеть рыжий молодец лет тридцати пяти, с умными, но усталыми глазами на рязанском красноватом лице. То ли ему тер шею ворот дешевой рубахи, то ли нервы были не в порядке, но он поминутно дергал головой, отрывался от бумаг и поглядывал на второго.Второй имел темные волосы, карие глаза и тонкие черты лица. Их лишь немного портили рельефные скулы. Выглядел он лет на десять младше.

Впрочем, на этом различия не заканчивались. Озабоченность угрюмой крысой шмыгала по лицу сидящего столом. Весь его вид говорил о крайней болезненности и напряженности, что сопутствует людям, погрязшим в рутине умственного, смертельно надоевшего труда. Этот малый часто вздыхал, словно знал и о собеседнике, и обо всех людях вообще что-то такое, отчего ему было тошно. Что-то в нем было от рентгена, в этом озабоченном столоначальнике.

Спокойствием веяло от лица второго человека, будто со скульптурного мрамора на музейный паркет падала тень. В этом спокойствии тоже угадывалось тайное знание. Правда, знание это было другого толка. Это было знание Сакья-будды, постигшего суть вещей и в любой момент готового оказаться в нирване, однако до сих пор остающегося в миру по особенным причинам.

Разговор все не начинался. Столоначальник читал бумаги, перекладывал их из стопки в стопку, принимался за новые, мельком их просматривал и распределял по серым картонным папкам. Тишину кабинета изредка нарушали лишь уханье дырокола, да стремительный скрип авторучки по некачественной бумаге. Там первый незнакомец время от времени размашисто ставил росчерки.

Наконец эти занятия ему надоели, он сложил, не сортируя, все бумаги в кучу и вперился долгим, немигающим взглядом во второго. Тот не реагировал. Первый вздохнул, и вынув перьевую ручку и чернила, стал не спеша, казалось ни на что не отвлекаясь, заправлять прибор. На деле же, раскручивая, заправляя, собирая ручку и делая это нарочито медленно, он то и дело поглядывал украдкой на второго. Наконец эта клоунада наскучила рыжему, он бросил паясничать, убрал перьевую ручку и достал обычную, вынул лист бумаги и наконец, спросил:

– Фамилия?

Таким нехитрым задельем, в комнате с высокими, арочными окнами начинался допрос.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОБЕГ

1.

Каждое утро я просыпаюсь под пение райских птиц. Их сладкие голоса наполняют дивные сады с причудливыми цветами. Теплый ветер лижет верхушки деревьев, никогда не знавших мороза. Их листья трепещут, перешептываются, напитываются новой жизнью, новой негой. Эти божественные звуки: и ветер, и шелест листьев, и пение птиц, и журчание ручьев смешиваются в диковинную, неземную мелодию.

Она будит меня каждое утро, высвобождаясь и разливаясь вокруг, доносясь из мобильного телефона. Самой природе, пожалуй, не воспроизвести эти звуки так ярко и наурально. Полифония сердца, заключенная в маленький, бездушный аппарат. Я просыпаюсь, и вместе со мной в каменные джунгли Прёта приходит новый день.

После недолгого завтрака, в спешке, я покидаю тишь своего убежища. Утренняя толчея обвивает меня как удав жертву. Я влезаю в переполненный автобус и даю кондуктору мелочь. Сонная кондукторша швыряет деньги в бесформенное чрево сумки. Зевнув, отрывает билет. У меня льгота, но льготы – это проза жизни, а мне хочется еще чуть-чуть побыть в поэзии сказки. Я желаю продлить очаровательный миг пробуждения в райских кущах, задержать в себе запах настоянного на росе воздуха. Но город сжимает вокруг меня кольца удушья.

Доехав до нужной остановки, я вываливаюсь, вместе с комком попутчиков, на площадь и вдыхаю воздух. Пускай не райские кущи, но все одно лучше, чем спертый угар давки. И еще, сквозь частокол антенн на крышах, восходя и утверждаясь над миром, приветствует меня и одобрительно размахивает флагом солнце.

От остановки, мимо расхлябанного, как дембельский строй ряда ларьков, спешу к перекрестку. Поворачиваю влево, вливаюсь в каменное ущелье улицы. Здесь нет солнца, все тускло и блекло. Тускнеют дома, тускнеют деревья. И настроение тускнеет. Беззаботность сменяется угрюмостью. Ожидание нового дня, как чуда, сменилось осознанием труда, как необходимости.

Воздуха опять не хватает. Еще поворот и я, в тисках толпы, качусь под уклон по узкому тротуару. Слева неподвижный камень зданий, справа ревущий металл автомобилей. Чешуящаяся толпа несет меня вниз, к следующему перекрестку. Перебирая ногами, я лавирую в толпе, словно в змеином чреве. Перестраиваюсь, пытаюсь обойти кого-то и, только набрав ход, снова его сбрасываю, уткнувшись в спину впереди идущего. Я спешу исторгнуться из змеиного нутра, но у меня не получается. Я нервничаю и завожусь.

Наконец, разогнавшись и ловко обойдя пару человек, добираюсь до перекрестка и останавливаюсь на светофоре. Светофорные столбы, как змеиные клыки, а красные сигналы, как свисающие с этих клыков капли яда. Они дрожат, грозя сорваться, но, в последний момент, как и всегда, змея делает вдох и яд, одновременно с зеленым сигналом, испаряется.

Исторгнувшись из змеиного чрева, я бегу через дорогу. Прочь! Вон! Там, на другой стороне, за торговым центром, в глубине от дорог, в огромной утробе коридоров находится редакция газеты «Мир транспорта». Моя работа.

Так я и перебегаю каждое утро из одного чрева в другое. Разница лишь в том, что одно чужое, враждебное, и неуютное, а другое знакомое и обжитое. Но и для того и для другого – я пища. Это ли то, о чем я мечтал, растя и мужая! Это ли то, ради чего я просыпаюсь каждое утро!

Ежедневная задача минимум – по пищеводам улиц, давясь и маневрируя добраться до цели, чтобы на последнем отрезке рвануть, отделиться, срыгнуться из пасти, заползти в иную шкуру и заняться работой – бесполезным занятием. Ибо основная его цель – деньги, ровно столько, чтобы дожить до новой отсечки. И быть своим в этом городе, в этой толпе, от которой ты ежеутренне пытаешься убежать. Замкнутый круг. Слепая лошадь, крутящая колесо.

И это мне еще повезло. Я нормально устроился. Кто-то скажет – ну уж, повезло – журналист в заштатной цеховой газетенке. Как посмотреть?!

С тех пор как прежнюю власть сдуло вместе с дымом баррикад и все унесли свободы сколько смогли, многое изменилось. Пережив бандитизм, разруху, коррупцию, глад и мор, нашествие иноплеменных и междоусобную брань, мы опять пошли своим путем. Новое обустройство страны вылилось в давно позабытые, архаичные средневековые цеха. Теперь каждый, с рождения и до смерти, был зажат в тисках этих своеобразных профсоюзов. Для кого-то это было благом, а для кого-то узами и колодкой. Зато все устоялось. Можно было жить.

Моя принадлежность к цеху общественного транспорта не сулила особых благ. Потолок для меня – старший смены на линии. Ишачья трудовая жизнь. Но родители расстарались, включили блат, и после школы я попал в автотранспортный техникум. Хотя, как сын кондукторов, по лимиту не проходил. Это давало мне призрачный, но все-же шанс стать механиком в парке. А на деле получилось еще лучше.

Меня, как неплохо рисующего и обладающего сносным почерком, с первого курса определили делать стенгазету. Я и делал. Сам писал, сам верстал. Со временем увлекся, и, вместо вырезок с погодой и карикатурами, стал осваивать жанры. Фельетоны, репортажи… Получалось бойко. Видя, что к делу я отношусь с душой, директриса, имевшая кое-какие связи, прониклась, приняла во мне участие и я получил распределение не в автопарк, а в многотиражную газету цеха общественного транспорта губернского города Прёта – «Мир транспорта».

Правда, в цех журналистов меня не приняли. Они там белая кость, а я рылом не вышел. Да и плевать! Пускай они проводят свои, ха-ха-ха, расследования, пишут статьи, берут интервью. Наше дело – гороскоп, колонка анекдотов, столбик криминальной хроники, блок заплесневелых новостей, некрологи и поздравления с юбилеем. Все что нужно равнодушным пассажирам общественного транспорта – прочел и забыл.

И еще много рекламы. Ибо газета наша бесплатная. И она одна монопольно распространяется во всем транспорте, перевозящем за день под миллион горожан. И пускай я не белая кость, но за рекламой идут ко мне.

***

Перебегая дорогу, я улавливаю приятный запах. В нем есть что-то от ландышей, от морозного утра, от невесомых клочков тумана, от сахарящихся инеем трав. Так пахнут воля бескрайних просторов, мои сны, а еще хорошенькие девушки. И я уже не бегу, а лечу, закатив глаза, сквозь машинный чад, навстречу этой свежести. И получаю грубый тычок в плечо.

– Куда, прешь, – кривится передо мной загорелый парень в майке.

Это от парня пахнет дивными далями и хорошенькими девушками. Только вблизи к запаху подмешиваются отдушки парфюма.

– Извини, – и я бреду дальше, растерянно волоча по асфальту поникшие крылья.

Вот так. Мы живем в ненастоящем мире. Вместо пения птиц нас будит чириканье телефона, а девушками пахнет от мужчин.

– Эти совсем обнаглели, да Марат?

 

Я оборачиваюсь и вижу Серегу, менеджера из фирмы, поставляющей запчасти для троллейбусов. Их офис на том же этаже, что и наша редакция.

– Людям уже через дорогу перейти нельзя, чтобы с «этими» не столкнуться, – ухмыляется он.

Серега хороший парень, мой ровесник. Мы с ним курим на лестнице, а по пятничным вечерам уходим в загул по барам. Но сейчас я растерян. Я не понимаю, шутит он или нет. Нас опять начинает обтекать, заглатывая, змея толпы. Я посылаю подальше Серегу и бегу на работу.

2.

– Марат, тебя Сергей Антонович…

Это Люся, белокурая девочка с лучезарными глазами и ангельской улыбкой, секретарь главного редактора Пыряева.

– Сейчас буду, детка! – я бросаю трубку и потягиваюсь, качаясь на стуле.

Удивительно – только что мое настроение было скверным и пакостным и вмиг, от хриплого, будто простуженного голоса Люсеньки преобразилось. Будто сама она пришла, и позвала, и поманила меня. А глаза ее, словно солнце ясное, осветили этот унылый кабинет, обогрели и обожгли меня. И растопили в моем сердце злобу на несовершенство мира. И стал он обустроен, чист и идеален. А может и не осветили, а облучили и отравили меня эти глаза, будто радиоактивный яд? Всего-то звонок, а какие расшевелились чувства!

– Марат, тебя там шеф, – передразнил я Люсеньку.

С этой девушкой у меня беда. Втемяшилась она мне в голову крепко и оттого все мои страдания.

Если откровенно, через голову-то и терплю я в жизни все неудобства. Ибо что в нее попало – поминай как звали. Другое дело, что полезное или, как говорят на моей малой родине, «путное» попадает туда редко, проникая окольными путями, через дырки и лазейки, кусты и заросли. Оцарапываясь и раздирая на заднице штаны. А попав, в таком неприглядном виде и остается навеки, ничем почти не отличаясь от угнездившейся косматой дури. Дурь же лезет туда "по зеленой", в распахнутые ворота, ломится на ошалелых тройках с бубенцами, как по накатанному тракту купцы на ярмарку. Что втемяшивается мне в голову, сидит там крепко! Это подметили еще в детстве. Родители называли меня поперёшным, все остальные – балбесом.

Войдя в пору, когда женщинами начинаешь интересоваться не только на «срамных» картинках, я обнаружил, что подобный типаж у сладострастниц в чести. И быстро приспособился оборачивать это себе на пользу. В наших хлебородных и хлебосольных краях я пользовался успехом. И умел поставить дело так, что отовсюду я выходил без потерь. Как с гуся вода. Влюблял, покорял, отходил на ранее подготовленные позиции. А вот с Люсенькой у меня вышел облом.

Марат Галеев влюбился. И уперся, как говорят в книгах, в глухую стену непонимания. Впервые ему отказали в возможности подарить объекту обожания свой богатый внутренний мир. И вот я с горечью привожу этот факт, но долго печалиться я не привык. Тем более, что со времен детских игр в «Царь-гору», верю в отсутствие неприступных крепостей.Вот и сейчас, заходя в приемную, я готов к штурму:

– Здравствуй Люсенька, – начинаю я. – Ты все еще полагаешь, что принцы хоть на коне, хоть без, могут выглядеть не так, как я? Это заблуждение. Я совершенство формы и содержания. Так сказать объективная реальность, которую ты никак не хочешь познать в ощущениях.

Люсенька улыбается и хлопает кроткими глазками. Какое коварство в этой напускной наивности!

– Иди-иди, тебя уже Дед заждался, – отмахивается моя зазноба и достает из сумочки зеркальце.

– Люсенька, золотце, это тебе ни к чему, – продолжаю я, уже занеся одну ногу к Деду в кабинет, – поверь мне, зеркало ничего не скажет о твоей красоте сверх того, что могу сказать я. А я вот сверх зеркала могу нагородить с три короба…

Я осекаюсь, поняв, что ляпнул что-то не то:

– Не со зла, моя госпожа, а токмо по недостатку ума и состоянию крайней влюбленности и обожательности несу что ни попадя…

Отскочив, как ужаленный, от двери шефа я делаю попытку встать на колени и преклонить голову, как на плаху, на Люсенькину юбку.

***

Главный редактор нашей газеты, Сергей Антонович Пыряев по прозвищу Дед, нестарый впрочем, статный мужчина, сидит, откинувшись в кресле, и читает бумаги.

– Здравствуйте, Сергей Антонович.

–А?! – Дед подается вперед правым плечом. Он глуховат и при нем нужно говорить громко.

– Здрасьте, говорю.

– Здорово, коль не шутишь. Ты чего, опять к Люське приставал? – И я еще раз убеждаюсь, что не такой он и глухой, этот Дед. – Смотри, испортишь мне девку, я с тобой поступлю хуже, чем с врагом народа. Женю и дело с концом! Вот тогда нюхнешь пороху.

Я сажусь, без приглашения, на приставленный стул:

– Готов хоть сейчас. А вас в посаженные отцы приглашу, Сергей Антонович.

– Ну, это как говорится, всегда готов. Я могу и в медовый месяц тебя заменить. Даром что Дед.

Пыряев подчеркивает свое прозвище, давая понять, что знает, все, что говорят о нем за глаза. Дед, несмотря на простоватый вид, только косит под дурачка:

– Тут вот какое дело, Марат, – бросив шутить, начинает Пыряев. – На носу выборы, и кандидат во Всенародное Вече Коноводов, желает дать интервью. Объяснить народу как он будет за его нужды бороться сидя в кабинете. А так как он нынче заявлен от нашего Конца, то интервью выйдет в «Мире транспорта».

– Не волнуйтесь, Сергей Антонович, разместим. Пусть штаб Коноводова пришлет текст, а я сделаю все остальное.

Я уже давно делаю «все остальное». Ибо Дед, ленивый, но хитрый человек, свалил на меня большую часть обязанностей. Сам он только подписывает номер в печать. В этом есть и плюсы. Ведь решаю, что ставить в номер, обычно тоже я. Конечно Дед порой мне подсказывает. Бывает и крушит, что называется, макет. Случается, машет шашкой. Это значит, что к Деду на чай заходил крупный рекламодатель. Я его не осуждаю. Но бывает, злюсь. Он это видит, и порой мне тоже кое-что перепадает.

Вот и сейчас шеф со мной не согласен:

– Ты не понял меня, Маратик. Готовое интервью любой дурак поставить может. Для этого образование иметь не нужно. Как и состоять в штате редакции. Что смотришь? Поясняю – такие номера уже не проходят. Цех общественного транспорта сам по себе ничего не решает, а голосует за кандидата в составе Конца, это тебе ясно? Молодец! А в Конце единого мнения по кандидату нет. Разброд и шатание. Чаю хочешь?

Люсенька принесла нам чаю. Засмотревшись на ее зад на миг больше положенного, я тут же получил от Деда чайной ложкой по лбу:

–Это же умудрился кто-то, в один Конец связать цех транспорта, мануфактурный цех и деревообработчиков! – Продолжил он поднимая ноту. – Для этого завербованным врагами нужно быть, чтобы цеха со столь разными интересами повязать в один узелок! Еще бы врачей нам сюда сунули, ветеринаров и глистогонов! Или этих твоих, журналистов. Ты же журналистом хочешь стать? Настоящим, цеховым. Как станешь, будешь «Мир транспорта» защищать?

Я пожал плечами.

– Поухмыляйся мне, – снова замахнулся ложкой Пыряев. – В общем серьезная тебе ставиться политическая задача, – взять у Коноводова интервью. Потом творчески его обработать, согласовать и в номер. И так сделать, чтоб всех этих дровосеков и сапожников проняло, ты понял? Чтоб они, взяв в трамвае газету все фамилии, кроме Коноводова забыли! Уяснил? Давай, Маратик, я на тебя надеюсь!

– Понял, Сергей Антонович, – нарочито вздыхаю я. – Когда приступать?

– Сейчас.

– Сергей Антонович, не успею.

– А ты успей! Как говорится, бешеной собаке семь верст не крюк…

– Хорошо, ради вашей доброты… – вздыхаю я.

– Ты, Марат, зубы не скаль. Я о тебе, дураке, думаю. При удачном исходе считай, поступил ты уже на журфак, на вечернее. Коноводов сделает.

Вот это новость!

Вот это я понимаю!

Я покосился на Деда – не похоже на розыгрыш. Да и не шутят с мечтой, это слишком жестоко. Антоныч же, несмотря на грубоватость манер, мужик чуткий.

Со времени устройства в цеховую газету пытался я сотворить что-нибудь на журналистском поприще. Я участвовал в конкурсах, набивался в газеты внештатником, был готов на любые условия, подшил в папку заметки и носился с ней, как с писаной торбой. И везде пролетал. И слышал всегда одно:

Так и так, парень, задатки у тебя есть, но надо больше работать… Да и биография у тебя, цех-мех, сам понимаешь. Вот если бы у тебя был диплом. Ну, или хотя бы ты учился… Да даже просто числился на момент приема на работу…

Мне жали руку, улыбались, а в глазах читалось, – ну куда ты, право слово, со свиным рылом, да в калашный ряд?! Получил синекуру в многотиражке, сиди и не рыпайся.

Стоит ли говорить, что разговор с Пыряевым меня окрылил.

Прямиком от Деда, я, не взглянув на Люсеньку, ринулся собираться на интервью. Меня трясло так, что я не мог даже поменять батарейки в диктофоне. Чтобы унять мандраж, я решил закурить. Когда вместо зажигалки я защелкал пальцем по колпачку авторучки, то понял – нужен резкий ход. Я вспомнил, что у меня в загашнике где-то «было» и извлек его на свет божий. Было оказалось половиной бутылки коньяку, и тут же сплыло. Сразу же потеплело в груди, в голове взбушевал и унялся ураган.

И вскоре я уже вышагивал по редакционному коридору. Раньше я не замечал этих плохо окрашенных стен, их неопрятную кривизну и замызганность. Как и они, уверен, не замечали меня – безразличные ко всему, обо всех вытирающие усталый и обреченный, как у нищего, взгляд. Ничего, скоро взглянете на меня по-иному. Я буду первым, кто вырвется отсюда сам, не на пенсию и не вперед ногами. Я буду первым, кто, решив свою судьбу, покинет ваше бессмысленное сиропитальное убожество. Скоро все заговорят обо мне.

***

– К вам Галеев из «Мира транспорта».

– А, корреспондент! Пусть заходит.

Коноводов оказался располагающим к себе мужчиной лет пятидесяти. Подтянутый, худощавый, в хорошо пригнанном сером костюме. Темные его, с легкой проседью, волосы были коротко острижены, и аккуратная челочка едва прикрывала высокий лоб. Профессионально-искренняя улыбка располагала к себе, глаза открыто и честно смотрели из под загорелых век, уши доверчиво оттопыривались. Он бодро подскочил из-за аэродромных размеров стола:

– Ага, ты значит и есть Марат? Так вот ты какой! Наслышан от Пыряева. Молодая поросль, золотое, так сказать, перо! Таким надо давать дорогу…

Он жал руку и потрясывался, как едва переставший скакать шарик от пинг-понга.

3.

Я вышел из подъезда и огляделся. Двор был пуст.

– Кто бы сомневался, – ухмыльнулся я, – одно название, «акционеры». И как меня угораздило?

Закурив, я неспешно двинулся вдоль дома к газетному киоску. Раз уж это игра в шпионов, должен быть и журнал «Огонек».

– Ты Марат? – Обдав меня запахом фруктовой жвачки, счавкал кто-то сзади. Я обернулся и едва не столкнулся с высоким парнем. – Олег, – представился тот, и сунул для рукопожатия узкую ладонь. – Я от Сергея. Идем скорее, наши уже все на месте. Слышишь, музыка играет? Через полчаса начнется "крестный ход".

– Тогда вперед! – Улыбнулся я.

Мы пошли. Мой провожатый выглядел как типичный неформал. Балахон, рюкзачок, штаны с накладными карманами, берцы. Волосы «в хвост», очки. Баранья крутолобость.

Я таких ребяток повидал немало, но только со стороны. И до прошлой недели ни за что бы не поверил, что могу пересечься с этими барашками иначе, чем случайно забредя к ним на пастбище. Однако, наливаясь в с менеджером Серегой и девицам из его офиса традиционным пятничным пивом, я вдруг оказался участником интересного разговора:

– А что, Марат, – спросил меня Серега, когда наши спутницы, что называется, поднахлестались, и отчалили танцевать к барной стойке. – Говорят, ты у Коноводова интервью брал?

– Не по своей воле. Дед отправил. Срочно, кричит, аж слюной брызжет! Пришлось нестись во весь опор. А что?

– Да так, ничего, – Серега поднял руку и указал бармену на наши пустые кружки. Тот кивнул в ответ. – Просто Коноводов, ну он мутный какой-то.

– Да не особо мутный, – ответил я, допивая пиво. – Не мутнее всех этих шалав.

– Каких шалав? – Серега обернулся, взгляд его заскользил по задам наших спутниц. – Этих что ли?

– Это не шалавы, а добрые и доступные женщины, – рассмеялся я. – А шалавы, это всякие политиканы. Те кто засели в Концах, в Вече… Впрочем, Коноводов нормальный вроде. С журфаком обещал помочь…

– Думаешь, не шалава?– Серега сдул пену с принесенного пива. – Как по мне, так шалава и есть, ничем не лучше остальных. Шалава в мужском обличье…

Мы чокнулись. Одна из девиц села ко мне на колени, отпила из кружки, и снова отгребла к стойке. В нашем «ковбойском» баре приличные офисные девушки по пятницам исполняют и не такие танцы.

– Знаешь, Серега, – я стер помаду с края кружки. – Если коллеги заговаривают в баре о работе – значит они пьяны. А если …

– А если о политике, – подхватил Серега, – значит пора по домам! Выпьем?

 

Разговор ушел в сторону и неожиданно выскочил на давешнее происшествие, когда я столкнулся с каким-то манерным, пахнущим женскими духами придурком:

– Ты извини, Серега, я там ну это, сгрубил, с меня пиво, – я махнул бармену.

– Да нормально все, Марат. Просто я подумал, что «эти» многим в последнее время дорогу стали переходить.

– Ну, – расхохотался я, – тебе то они как дорогу перешли?

– Ну как, их же это, хотят узаконить типа, не слышал что ли?

– И что с того?

– Как что? Я против! И не только я, нас много.

Я глянул на Серегу. Он не то чтобы двоился, до такого состояния я еще не набрался, но как то оплыл. Может быть и действительно оплывал. Пиво в нашем «ковбойском» баре никогда не славилось качеством.

– Выйду, покурю, – хлопнул я Серегу по плечу. – А ты не кисни.

***

Я конечно знал про эти дела.

Суть в том, что в нашем обществе всеобщее цеховое устройство. Цеха, что объединяют людей по принадлежности к профессии и отрасли, либо сами направлют выборных в Вече, либо, при незначительности цеха, объединяются в Концы по нескольку цехов. И двигают выборных уже от Концов. Вече назначает правительство и от того, кто представляет в Вече цеха и Концы зависит, как министерства будут продвигать цеховые интересы.

Поначалу эта система позволила уберечь государство от стремительного постреволюционного развала. Вместо того, чтобы делиться по национальному признаку, страна разделилась по признаку профессиональному, а это уже совсем другие интересы. У профессиональных сообществ цель одна – выгода, и во благо этой выгоде они и стали действовать. Страна была спасена, но архаика цеховых обществ мешала ей развиваться. Люди хотели больше свободы, но цеховые уставы ее сдерживали.

Цеха приспособились манипулировать системой, присваивать излишки, делиться с кем надо и эксплуатировать ресурсы. Первым определился криминал. Бандиты тотчас влились в цеха, встроившись, где как посредники, где как поставщики, где как потребители в цепочки производственных отношений. За ними потянулись и силовые структуры. Закончилось все конечно коррупцией, но такой, при которой все вроде бы довольны. Но современный глобальный рынок требовал отмены этой архаики. Реформы назрели.

О них много говорилось, проблема обсуждалась, обросла обширной полемикой, от кухонь до властных кабинетов. Множились и росли ни на что не влияющие общественные организации. Политизация, что называется, зашкалила. Под эту говорильню удалось вытрясти у Запада много денег. Хотелось еще, тем более ничто так не развращает, как дармовщина. Любой, кто выигрывал в лотерею хоть сто рублей, это подтвердит.

Запад, подумав, подкинул еще. Потом еще. Поняв, что его водят за нос, выждав для приличия, стал требовать уплаты. Как ни сладко было жить на халяву, но пришлось идти на уступки.

Что ж, решили наши изворотливые умы, вы хотите реформ, вы хотите изменений, вы хотите переустройств и демократий – сделаем!

Был придуман план, по которому главный выборный орган страны, Вече, реформировался. По задумке, место в нем получали не только цеховые представители, все как один, будь то сталевары или художники, но выразители профессиональных интересов, но и представители общественных организаций, то есть выразители прихотей и придури. А чем это не демократия?

Вновь началась полемика, обсуждалось, кто, от каких организаций, как будет избираться. Цеха противились, но процесс, что называется, пошел. И опять первым был криминал. Бандиты тотчас оказались общественниками. Силовики, в противовес, тоже насоздавали фондов, организаций ветеранов и стали отжимать с едва нарождавшегося поля всех остальных – дурковатых идеалистов-диссидентов, увлеченцев, националистов, зоозащитников, пыльцеедов, и прочих любителей. Две могучие силы зачищали себе место на свежей, неутоптанной поляне, готовясь к схватке.

И вдруг возникла третья сила. Церковь называет их содомитами, но, с подачи «спонсоров» реформ их стало принято называть «меньшинствами». Как их не называй, но такие люди существовали всегда, и ни один режим их не мог искоренить. Другое дело, что они сидели и не рыпались, но то были времена суровых нравов, суровых действий и решительных властителей.

Конечно, две уже вступившие в партер и вставшие в стойку силы затоптали бы этот балаган, но он неожиданно понравился «спонсору» реформ. В этом пошлом цирке тотчас разглядели истинную демократию. И, отслюнявливая очередной транш, намекнули – что показная половая свобода, это не распущенность и попрание морали, а наоборот, признак облагодетельствования человечества свободой, и начало демократических перемен.

Так меньшинствам была выделена квота для избрания в Вече. Отныне, вместо того, чтобы дышать затхлой плесенью сырых узилищ изгоев, они сами получили право хоть и не сильно, но источать запахи. И теперь собирались это дело отпраздновать. Они задумали парад. Такие шествия должны были пройти по всей стране.

Раньше мне было все равно. Я если и думал на эту тему, то только в том ключе, кто же просечет тему первым и внедрится под голубые знамена. Меня бы позабавило, будь это криминал. Я бы даже сделал ставку, заведи букмекеры такую линию.

Но первым определился кандидат Коноводов.

И потому когда мне позвонил Дед, и раздраженно сообщил, что интервью с Коноводовым нужно срочно снять из номера потому-что это теперь не наш кандидат, а «их» кандидат, я недолго горевал, что плакал мой журфак.

Я вспомнил пьяный разговор в баре, позвонил Сереге, и попросил пояснить что значит «нас много» и не собираются ли «они» что-то предпринять.

***

Вскоре мы были на месте. Акционеры располагались на крыше перестраиваемого облунивермага. Однако новые времена принесли новые названия, и теперь на старом, ободранном от штукатурки как липка от коры, здании, уже пустили побеги огромные неоновые буквы вывески "Торговый центр". Пять этажей, стены с пилястрами и лепниной. Сейчас от постройки того времени остался лишь фасад, выходящий на площадь. Все остальное было снесено и на старом месте возведена бетонная коробка – поражающая размерами и пока пустая утроба.

Поднимаясь на крышу я глядел на неотделанные шершавые стены, обрывки кабелей, наспех подвешенные, еще не закрепленные огромные короба вентиляции, и ощущал себя ничтожным микробом в пустом и голодном брюхе невиданного зверя, живущего в невероятных размеров зоопарке. Зверя, давно уже прирученного и смирившегося со своей участью. Он лежал на боку и ожидал кормежки. И очень скоро, с открытием, закипит, забурлит, зачавкает в его утробе пищеварительный процесс под названием торговля и товарооборот. И из пасти будут бесконечно срыгиваться довольные покупатели. Когда-нибудь срыгнусь и я, мне как раз новый диван нужен.

Из-за шествия стройка стояла пустая, огороженная забором, прикрытая от глаз строительными лесами с натянутой сеткой. На крыше было полтора десятка неотличимых от Олега молодых людей. Выделялся, пожалуй, лишь парень в черной бандане как у пирата. Если большинство валялось на рюкзачках, то этот расхаживал, оживленно разговаривал по телефону и жестикулировал. Сереги не было видно.

– Привет, – подошел я к парню в бандане, едва он убрал телефон, – а где Сергей?

– Какой Сергей, – удивился он, – а, Сергей! Слушай ты ведь Марат, журналист? Привет, я Николай, типа, старший здесь. – Николай протянул потную ладонь и взблеял козлиным смешком. Он заметно нервничал. – Сереги сегодня не будет. У него какое-то внезапное дело. Но ты не волнуйся, мы и без него управимся. Скоро начнем.

– Что начнете-то, Николай?

– Да так, типа, «акцию», ничего особенного. Покидаемся, типа, бутылками с соусом, покричим «Эти не пройдут».

– А если голову кому-нибудь пробьете?

– Не волнуйся, все продумано. Во-первых, бутылки небольшие, пластиковые, во-вторых без крышек.

По парапету действительно были расставлены бутылочки из пластика. Этикетки сообщали, что в них томатный соус. Крышки валялись тут же, собрать их никто не удосужился. Все было как-то разгильдяйски. Акционеры пили пиво. Захотев в туалет тут же, не стесняясь девушек, мочились, курили, окурки бросали в растекающиеся лужи. Запах их нисколько не заботил. Еще бы, какой запах, какая чистота и санитария, когда детишки играют в революцию!


Издательство:
Автор