Ольга Пустошинская
Деревенские сказки

Как Ванятка рыбу ловил

В одной деревеньке жила вдовая Анисья со своим сыном Ваняткой. Отца-то у них германцы убили на второй год войны, лежит похоронка в сером конверте в буфете за чайничком. Глаза от неё отводит Ванятка.

Бедно живут, едят надоевшие постные щи, да картошку варёную. Ванятка жерлицы на Волге ставит, попадется карась или ёрш – ушицей побалуются.

Встал утром раненько Ванятка, набросил старый батькин пиджак, и на Волгу побежал жерлицы проверять, которые вечером поставил. Подтянул леску из конского волоса, а там сом попался! Обрадовался Ванятка, рыбину рассматривает. Большой сом, глаза умные, человеческие.

– Ванятка, а Ванятка!

Оглядывается Ваня, понять не может кто его зовёт.

– Экий ты глупый, сюда смотри!

Девка из воды выглядывает. Голову высунула, рукой машет. Красивая девка, глаза зелёные, не видел её раньше Ванятка.

– А ты кто? Я тебя не видел никогда.

– Отдай мне сома, Ваня.

– Хитрая! Мамка пожарит или уху сварит, я у неё один кормилец остался.

– А если я тебе за него сахару дам?

Даже рот открыл Ванятка. Сахар пропал из лавки уже давно, да и купить его не на что, если вдруг бы сахар и появился у лавочника Ульяна Петровича.

– Нет у тебя сахара.

Девка засмеялась заливисто:

– Это верно! Отдай мне сома просто так, это мой любимый сом! – а сама смеётся, зубы белые скалит.

Почесал маковку Ваня и сказал мрачно:

– Забирай.

Девка свистнула, сом подпрыгнул на Ваниных руках и сиганул в воду. Подплыл к красавице, ластится, как кошка.

– А ты чего из воды не выходишь?

– А вот ты уйдешь, тогда и выйду, – опять смеётся девка.

Засобирался парнишка домой, рукой махнул и пошёл в деревню.

– Погоди, Ванятка! В сенях мешок гороховой муки у вас лежит, забыла про него мамка-то. Иди, дома тебя заждались!

Ваня бежал домой и думал, что наврала девка про муку, откуда ей там быть? А было бы здорово поесть горохового киселя!

Дома Анисья удивленно смотрела на большой куль с гороховой мукой, найденный в сенцах, и мешочек твердого, как камень, сахару.

– Откель взялось такое богатство? Не лавочник ли удружил, дай ему бог здоровья?

Пили чай с сахаром вприкуску, наевшись киселя. Мамка радостная и раскрасневшаяся благодарила Ульяна Петровича, а Ванятка про девку помалкивал. А то придумает мамка невесть что, на речку не пустит. А девка эта племянница дяди Прохора из Питера, Яшка дружок сам видел, как она на тройке приехала с сундуком всякого добра, лопни глаза, если вру!

С тех пор жерлицы у Ванятки пустыми не бывали. У других – когда как, а Ванятка всегда с уловом.

Неразменный рубль

Если бы Ваньку и Яшку спросили где находится рай, то они ответили бы, что в лавке Ульяна Петровича. Какие сказочные богатства там хранились! На полу стояли мешки с сахаром, крупой, мукой, бочки с селёдкой. На полках ящики с пряниками, орехами, банки с леденцами, целые связки кренделей, свежий пеклеванный хлеб с изюмом – любимое лакомство Вани.

Раз Яшка Сапог и Ванятка заметили, что соседская курица яйцо снесла под чужим амбаром, вытащили яйцо и обменяли у Ульяна Петровича на стакан семечек.

Устроились удобно на траве, щёлкали семечки и болтали.

– Я слышал, как Санька Нытик рассказывал, что Ульян Петрович у чёрта неразменный рубль выторговал, потому он такой богатый, – сказал Яшка, плюясь шелухой.

– А что за рубль?

– Ну, это такой рубль, который завсегда у тебя остаётся. Хочешь купить кренделей, отдаёшь неразменный рубль, а он опять целенький в кармане!

– Вот бы нам с тобой такой рубль заиметь! – размечтался Ванятка.

– Да… Я бы сапоги с подковами купил.

– А я бы… я бы ружье. Здорово было бы!

– Не так просто его заиметь. Слушай, что Санька говорил…

Открыл Ульян Петрович лавку в селе. Товару закупил много, а торговал плохо. Кто-то подсказал ему как разбогатеть можно, получив неразменный рубль. В ночь на Рождество надо встать на перекрёстке и продавать чёрную кошку. Придёт нечистый и будет торговаться, просить нужно только рубль, он и будет неразменным.

Изловил лавочник чёрную без пятен кошку, и в рождественскую ночь пошёл на перекрёсток, одна дорога которого на кладбище вела. Встал на перекрёстке, кошку придавил, чтобы она замяукала, глаза зажмурил и ждёт, сам от страха трясётся.

Вдруг слышит, как рядом нечистый копытами цокает. Сердце у Ульяна в пятки ушло, сбежать бы рад, да словно к земле прирос.

– Продаёшь кошку? – захихикала нечистая сила.

– Продаю, – мямлит Ульян.

– Сколько просишь?

– Рубль.

– Всего-то? Я даю тебе сто. Отдай кошку – и по рукам.

– Нет, мне рубль нужен, – упорствует Ульян.

И так и эдак склоняет его нечистый продать кошку не за рубль, уже мешок денег предлагает…Но Ульян-то знает, что больше рубля нельзя брать, и на своём стоит. Нечистый, слышь, вьётся вокруг, хвостом задевает, в ухо хрюкает. Где-то в лесу волки завыли, совы заухали. Ульян чуть штаны не обмочил.

Вдоволь помучив лавочника, нечистый согласился обменять рубль на кошку. Получил Ульян Петрович монету и поспешил домой, а то вдруг передумает нечистый.

На вид рубль оказался обычным, как и все серебряные рубли. Лавочник решил проверить силу монеты, позвал жену в лавку:

– Обслужи-ка ты меня, Ефросинья, будто перед тобой сам генерал! – И рубль достаёт.

– Ты спятил что ли, Ульян? Сам у себя товар покупать будешь?

– Делай что говорю. Взвесь мне фунт кренделей, два фунта пряников и ландрину фунт.

Расплатился неразменным рублём, сунул трясучую руку в карман, а рублик снова там. На радостях вышел на улицу и стал раздавать пряники и конфеты мужикам и бабам, возвращавшимся со всенощной службы.

Зажил хорошо, двухэтажный дом с лавкой построил в хорошем месте. Стал солидным, раздался вширь, завёл работника, чтобы за скотиной ходил.

– Как думаешь, Яша, а у Ульян Петровича ещё есть этот рубль? – спросил Ваня.

– Санька Нытик говорил, что потерял его лавочник. Весной решил путь срезать и провалился под лёд, хорошо, что бакенщик увидел, спас его. А рубль утонул. Ульян его за пазухой в кошеле носил, хвать – а нет кошеля.

– Давай поныряем, вдруг найдём?

– Да где там… Нам с тобой хотя бы самый обычный рублик получить на Казанскую.

– У меня двадцать копеек есть, мамка ещё обещала на праздник. И тебе отец даст, он добрый, – заверил Яшку приятель. – Айда на речку купаться!

Вдоволь наплававшись они отдыхают на горячем песке. Скоро Казанская, светлый праздник!

Кикимора

– Мам, расскажи, как дядьке Ульяну дом строили, – пристала к матери Полинка.

Мать сидела за кроснами, ткала полотно. Руки у неё так и мелькали, нитки, казалось, сами собой в красивую ровную ткань сплетались.

– Сто раз уже рассказывала, дочка.

– Ну и что, нам всё равно интересно, – поддержал Лёша.

Яшка промолчал, он слишком большой для разных баек, но уши навострил. Мать – удивительная рассказчица, речь у неё течёт, как говорливый ручеёк.

– Ну, слушайте, коли охота есть, – соглашается она.

Был тогда Ульян молодым да чернявым. Лавку открыл, да не там, где сейчас, а в проулке. Торговлишка там не шибко шла… Но скопил кое-как деньжат, позвал плотников и построили они ему дом двухэтажный с лавкой в людном месте, железной крышей крытый.

Ульян и тогда уже был жадноват. Заканчивают плотники работу, тот всё ходит да вздыхает, то к одному придерётся, то к другому. То стены кривые, говорит, то угол просел. Я и кормил-поил вас на дармовщину: и щи с мясом, и каша с маслом, и кисель клюквенный с сахаром! Да ещё и патефон вам включал, музыкой развлекал.

Плотники смекнули куда ветер дует… Ну закончили работу – Ульян придрался ещё к чему-то и всех денег не заплатил.

Ой ругались… да без толку всё. Плюнули работники, собрали свой струмент и ушли.

Ульян посмеивался: вот как ловко я работников провёл, а дом-то загляденье. Добротный, просторный, тёплый…

Мать замолчала, поправила что-то в работе.

– А потом что было, мам? – не выдержал Лёшенька.

– Что потом? Да недолго он радовался-то…

Стала жаловаться жена его, Ефросинья, что балует кто-то в дому. Новёхонькую рубаху постирала, сушить повесила – а рубаха вся в клочья изорвана. Чугунок щей кто-то прямо в печи опрокинул. Встала утром однажды, а все волосы всклокочены, запутаны, как мочало…

Она Ульяну жаловаться, а тот на всё отговорки находит.

– Ты сама, Фроська, рубаху порвала… или кошка-зараза когтищами исполосовала. Чугунок криво поставила…

– А волосы?!

– Заплетать на ночь надо-тка, чтобы не лохматились.

Ещё много чего Ефросинья рассказывала: деньги пропадали, посуда билась. Сядет ткать за кросна, полотно – загляденье, а за ночь кто-то всё испортит, испоганит, нитки порвёт…

А однажды обедать сели, достаёт Ульян вилки и ложки из шкафчика, а они узлом все завязаны…

– Как это, мам? – расширила глаза Полина.

– Ну как… как на верёвке узлы, так же и ложки завязаны.

Тут уж и Ульян понял, что не кошка это сделала.

Это, говорит, домовой шалит. Надо его задобрить, уважить: молочка в миску поставить, хлебца положить.

Ефросинья всё так и сделала, да только не помогло. Кофту её праздничную снова кто-то изорвал. А однажды не спалось ей ночью, всё ворочалась… И услышала, как бегает кто-то по дому и хихикает. Испугалась страсть… Толкает в бок мужа, а тот знай себе похрапывает.

– И что же она сделала? – подал голос Яшка.

– К ведьмаку пошла…

Его деревенские обходили десятой дорогой – боялись, ну а Ефросинье деваться некуда, пошла…

Тот выслушал, поколдовал что-то и сказал, что кикимора у них в дому завелась.

– Ах, батюшки, – испугалась Фроська, – да откуда же она взялась?

– Обидели, может, кого? – хмыкнул ведьмак.

Ефросинья задумалась. Был её Ульян жаден да завистлив. Мягко стелил, да жёстко спать. В лавке обвешивал и обсчитывал всех подряд. Хоть копейку урвёт, а всё на душе приятственно.

Так что из обиженных очередь можно было от деревни до самого Питера выстроить… Как же из них того найти, кто кикимору натравил?

– Что же делать теперь? – спрашивает Фроська.

– Тот обиженный подложил что-то в доме… ищи, – пожал плечами ведьмак.

Ефросинья весь дом с лавкой перевернула, потратив на это неделю. Каждый аршин прошла, все вещи пересмотрела, но ничего чужого не нашла. А Ульян всё отмахивается: сама виновата. Есть такие мужики, у которых завсегда бабы повинны.

Она опять к ведьмаку. Ничего не нашла, говорит.

– Не там ищешь, – усмехается тот, – в полу смотри, в стенах, в крыше.

– Как в полу? – испугалась Фроська. – Что же мне, полы ломать? Муж не позволит.

– Ну как хочешь, – засмеялся ведьмак.

Вернулась Ефросинья домой. А тут раз – и всё прекратилось: никто нитки не путает, посуду не бьёт, одежду не портит. Обрадовалась она. Думает: "Вот хорошо, что не послушала ведьмака. Невесть что говорит… Только два рубля жалко, что ему отдала".

Ходит довольная… А у неё ребёночек махонький уже был… Кирька-то.

И вот просыпается однажды, подходит к зыбке, а у сыночка половина головы без волос. Выстриг кто-то.

Вот тут она завопила, заголосила… Ругмя ругала Ульяна, тот к ведьмаку побежал, привёл в дом.

Ходил ведьмак с пруточками, искал какую-то вещь. И в одном месте, в аккурат в углу, прутки-то как зашевелятся! Фрося сама видела…

Ульян работника позвал, велел пол убирать. Доски подняли, а там куколка самодельная из тряпок лежит, соломой набитая.

Ульян тут и вспомнил про плотников, которым не заплатил всех денег.

– А это они куколку подложили, да? – встрял Яшка.

– Эге. Обиделись за то, что Ульян их обманул.

– А что потом было?

– Да ничего. Куколку ведьмак забрал, и всякие безобразия прекратились, – ответила мать.

– Подвела его жадность…

– Только ничему Ульяна на научила кикимора. В лавке так и обманывает, всем завидует… Вот и нашей лошадке позавидовал.

Яшка рассмеялся:

– А что, Лёшка, может, напомнить Ульяну Петровичу про кикимору, а?

Омут

Недалеко от Василёвки был омут с чёрной стоячей и очень холодной водой. Мамки им ребят стращали:

– Вот будешь купаться без креста – водяной утащит.

– Полезешь в воду, когда не след – русалки защекочут.

– Брехня… – говорили ребята, но как-то неуверенно.

– Поди-ка, брехня! А Ваську Потапова кто утопил?

– Да он сам упал.

Хоть пугай, хоть не пугай, но коли жара такая стоит, то кто плохое про омут вспоминать станет? Ребята и девчонки любили там плавать. Кто рыбкой, кто собачкой, кто топориком. Яшка и Ванька наплавались и отдыхали на берегу, закапываясь в песок.

Олькина старшая сестра Оксана, белокожая и рыжеволосая, купалась в рубахе, стесняясь других. Тринадцатый годок ей пошёл, почти девка. Нырять она не умела, плавала осторожно, по-собачьи.

Вдруг Оксана замолотила руками, захлебнулась криком и ушла под воду, только пузыри пошли. Яшка, Ваня и Олька в тот же миг сорвались с места и бултыхнулись с обрыва. Наощупь пытались найти Оксану, потому что сколько ни таращи глаза в чёрной воде, не видно даже собственных пальцев. Остальные ребята бестолково носились по берегу и кричали. Колька Мелкий понял, что плохо дело и в деревню за взрослыми побежал.

Мокрые и дрожащие Яшка с Ванькой сидели на берегу, Олька плакала рядом с воющей матерью.

– А слышали, как гончаровскую молодуху водяной утащил? Без креста купалась, вертихвостка, – вспомнил лавочников сын Кирька.

Кто-то из ребят отвесил ему подзатыльник.

– Дурак! Будешь болтать, так и тебя утащит!

Мужики в лодке шарили в мутной воде баграми и забрасывали невод в указанном месте. Ребят погнали по домам, они неохотно побрели в деревню, только Оля осталась стоять с матерью.

– Мне жалко Оксю, – сказал Ванятка, вытирая глаза.

– И мне жалко, – отозвался Яшка. – Её водяной утащил, Окся теперь русалкой будет.

– Знамо дело. Все утопленницы русалками становятся. Ночами хороводы водят и волосы расчёсывают. А как надоест, так людей заманивают в воду и топят. Ваську Потапова утопили, помнишь?

– Васька напился вина на станции и сам в воду упал, – резонно заметил Яшка.

– Ага, сам! Тетка Дарья сказала, что утопили.

– Окся не будет заманивать, она добрая.

– Да, добрая, почти как Олька, – проговорил Ванятка.

В ту ночь в доме пастуха спал только меньшой Лёнька в зыбке. Пастух Влас зажёг лампадку перед образами и тяжело опустился на лавку. Его жена Васёна лежала на кровати без сил, уставившись немигающим взглядом в одну точку. Было так тихо, что слышно, как шуршали тараканы за печкой.

Вдруг послышалось какое-то царапанье в дверь. Никто не повернул головы и не поспешил открывать. Оля тихонько спустилась с печки, откинула дверной крючок.

На пороге стояла Оксана с белым бескровным лицом, с мокрых волос и рубахи капала вода. Олька взвизгнула и бросилась к отцу, ища защиты.

Безмолвная Оксана стояла в дверях без движения. Мать осторожно приблизилась к ней, коснулась лица, провела рукой по телу.

– Живая, живая…Царица небесная, заступница! Она живая! – зарыдала Васёна, падая на колени перед дочерью и обнимая её.

С печки торопливо спрыгнули дети, подбежал отец, зацепив ногой лавку. А Оксана стояла неподвижная и безучастная к восторгам родни…

Оксю доктор признал помешанной, а бабы говорили, что в девку вселилась нечисть. Она не разговаривала, сидела, где посадят, ела после указания, воду не пила – боялась. После её чудесного спасения обнаружилось, что пропал крестик на простой верёвочке, видимо смыло водой. Мать хотела надеть на Оксю новый, но едва поднесла крестик к голове, как Оксана зарычала и шарахнулась от матери, забилась в угол и так сидела до ночи, как зверь.

Было решено повести Оксю в церковь. Не успели дойти до церковной ограды, как помешанная повернула обратно.

– Ну что же ты, Окся, пойдём, не бойся, – потянула за руку мать.

Оксана мычала и выдёргивала руку, злобно смотрела из-под спутанных рыжих волос. Васёна тогда пошла и бросилась в ноги соседу Михаилу, выпросила лошадь с тарантасом, чтобы Оксю в монастырь везти. Михаил лошадь дал, да ещё и конюха своего.

У Ольки появилась новая забота – пасти коров, пока отца нет. Ванятка прибегал к ней на выгон, делился краюшкой хлеба или редкостного пирога с капустой и яйцами.

– Не вернулись ещё, – говорила она, – должно быть завтра…

Уплетая горячие лепёшки со сметаной и поглядывая в окно, Ванятка увидел, что сам пастух повёл стадо на выгон.

– Никак, приехали, – сказала мать. – Слава тебе, Матерь Божья, заступница…

Ванятка наскоро допил чай, сунул потихоньку кусок сахару в карман и выскочил из дома. Ноги сами принесли его к знакомому ветхому дому. Приладив пальцы, он посвистел. На покосившееся крыльцо выбежала Олька.

– Приехали? А Окся где?

– Спит она. Худая-прехудая… Там бабы к мамке пришли… Заходи, можно.

В избе у пастуха кипел самовар, Олькина мамка угощала соседок чаем.

– Ой, бабоньки… Я такого в жизни не видела. Привязали к кровати мою голубку, а она воет и кричит по-звериному, кусает ремни. Меня отец Фёдор оставил, Власу велел выйти. Стал читать над ней, и будто ветер налетел, вода стала по стенам бежать. А он читает и читает…

–Ах, Господи, прости нас, грешных! – крестились соседки.

– Потом говорит: как имя твоё? А Окся молчала столько, а тут стала сквернословить и богохульствовать, биться так, что кровать ходуном. А отец Фёдор не отстаёт. Пошёл вон, грит, оставь эту отроковицу. А потом Окся задыхаться стала, вода чёрная изо рта пошла… И облако чёрное вылетело, будто из комаров и мошек.

– Ужасти-то какие! Как она сейчас?

– В себя пришла, слава тебе! Слабая только. И не помнит ничего…

Дурная слава об этом омуте быстро разошлась. Купаться там перестали, а если кто мимо проходил, то шаг ускорял, будто пятки горели.

Санька Нытик

Жила в деревне за Волгой семья: отец с матерью и двое сыновей-погодков. Старший сын Мишка, крепкий, как грибок – отцов любимец, а младший всё при матери, заласканный, да зацелованный. Санька Нытик по прозвищу.

Станут ребята в "куру" играть или чехарду, так Санька Нытик всю игру испортит, да матери нажалуется, будто обижают его. Отцу досадно, а матери жаль своё дитя, утешит, слёзы подолом вытрет и пряник сунет.

Время шло, а Санька Нытик таким же нытиком и остался, не парень, а недоразумение одно. Злым и завистливым сделался, всё подмечал: кто ест сытнее, кто пьёт слаще.

Женился Санька, взял в жёны девку сварливую да склочную. Кошка с собакой и то дружнее жили, чем Санька Нытик со своей Анной.

Придёт Санька к матери, начнёт жаловаться на Анку. И кричит она, и дерётся она, и за хозяйством плохо следит. А у Мишки жена Иришка и добрая, и миловидная, и деньги-то водятся. А у Анки, как в бочку бездонную утекают.

Мать поохает, пожалеет кровиночку, да денежку сунет. На, мол, Санечка, купи себе пряничка.

Старший Михаил скопил со временем деньжат, купил коня и кобылу на племя, стал лошадей разводить. Дом добротный построил. Уважение заслужил, все по имени-отчеству его кличут: Михайло Иваныч. А Саньку всё Нытиком называют.

Темнее тучи Санька ходит, косится на брата, копит злобу. А в глаза улыбается, по плечу похлопывает.

И решил не хуже зажить любой ценой. Всю голову сломал, пока думал. Как стемнело, пошёл Нытик к ведьмаку. Дурная слава о том ведьмаке шла, обходили его деревенские десятой дорогой.

–Чего припёрся? – поприветствовал Нытика ведьмак.

–Я это… хочу быть на месте брата! Чтоб и дом, и деньги, и конюшня моими были, – выпалил Санька.

– Ишь ты! А брата куда?

– Ну… конюхом при конюшне будет, хорошие работники завсегда нужны. А жена его у меня в прислугах ходить будет. Кофий мне подавать.

Расхохотался ведьмак, как филин заухал:

– Ладно. Хы-хы… Два червонца, деньги вперёд… Слушай сюда. Пойдёшь к Михаилу в дом незаметно и сделаешь как скажу…

На другой день едва дождался Нытик, когда брат с женой из дома уехали, пробрался тихо мимо конюха и юркнул в дверь. Огляделся: нет никого. Схватил щепоть соли из солонки, отломил кусочек хлеба от каравая. Стал рыться в одежде, выбирая рубаху. И вдруг замер, услышав голосок:

– Дядя Саша, ты чего ищешь?

Глянул на печь, а там дочь Михаила сидит, играет со своей городской куклой.

Чуть в штаны на надел Нытик от страха. Стал лепетать, что в голову пришло:

– Варенька… я рубаху порвал, у тятьки возьму, а потом верну. Не говори никому, эге?

– Ладно, не скажу, – пообещала Варя. – Дядя Саша, да ты бы у тяти спросил, он тебе сам рубаху даст.

– Я знаю, тятька твой добрый.

Перевёл дух Санька и поспешно ушёл со своей добычей.

И начались с той поры неприятности у Михаила. Цыгане свели со двора племенного жеребца Лютика. Средь бела дня волки загрызли любимую кобылу Лиску… И самое страшное: захворала дочь Варенька. Стала грустной, сонливой, ручки-ножки прозрачные; перестала играть со своей любимой куклой. Худеет и тает на глазах.

Доктор приезжал, руками развёл. Неизвестная болезнь, говорит, в Питер везти надо к профессору.

Надо так надо, чего не сделаешь ради дочки единственной. Стали собираться в дорогу, Иришка свои и Варины вещи укладывает, чтобы в Питерскую больницу ехать.

Варенька наблюдала, как мать рубашонки и платья перебирает, и вдруг вспомнила:

– А дядя Саша рубашку тятину вернул? Синюю такую с вышивкой.

– Он брал рубашку? Вот эту? – удивилась Ирина.

– Да, эту. Значит, вернул, как обещал. И хлебца кусочек отщипнул, он наверно кушать хотел…

– Расскажи всё подробно, Варенька…

Варя рассказала.

– Ох, неспроста этот завистливый братец здесь рыскал, – нахмурилась Ирина.

– Мам, а мы поедем в Питер?

– Нет, Варенька, мы поедем в монастырь, как дядя Антип советовал.

Вышла Ирина во двор, переговорила с конюхом, велела запрягать тарантас, не мешкая.

А Санька Нытик сидит ждёт, когда на него богатство посыплется. Стал злиться, беспокоиться: лишней копейки нет, жена поедом ест, хоть домой не приходи. Что-то не так пошло.

Сунулся, было, к ведьмаку, да то его на порог не пустил.

Мается Нытик, плохо ему, тошно ему. Тянет его душонку поганую в дом к брату, а почему – понять не может. Едва ночь пережил.

Утром пришёл к Михаилу Санька Нытик, колотил в закрытые ворота, пока не выглянул на шум конюх Антип.

– Чего шумишь, уехали хозяева.

– Куда уехали?

– А я почём знаю? По своим хозяйским делам.

– Впусти меня!

– Не велено, – буркнул Антип.

– Это как – "не велено"? Не узнал, что ли? Я же брат Мишкин.

– А мне что? Хоть брат, хоть сват… Ирина Матвеевна сказала не пускать.

Санька Нытик и сам не знал, зачем пришёл, кружил вокруг дома до вечера. Совсем худо ему стало, трясётся весь, то в жар, то в холод его кидает. Едва до дома доплёлся и повалился на лавку.

В избу влетела разгневанная Анка.

– Где ходишь весь день? Корова заболела, еле привели сейчас с пастухом. Да вставай, разлёгся тут! Сдохнет корова, тогда сами околеем!

– Я вперёд коровы околею… Анка, мать позови…

Анка разразилась бранью, но мать позвала.

– Мама, куда Мишка уехал?

– Я не знаю. Да зачем он тебе? Тебе дохтур нужен.

– Скажи, как приедет, поговорить надо.

Дорога до монастыря не близкая. Трясётся с по пыльной дороге тарантас, устали путники. Прикорнула Варя на подушке, спит беспокойно, мать её по головушке поглаживает. А вот и монастырь показался, слава богу, приехали.

– Кто такие? – у них спрашивают.

– К отцу Фёдору болящую отроковицу привезли.

Открыли ворота, заехала повозка на широкий двор. Сам отец Фёдор навстречу спешит.

Посмотрел на Вареньку, благословил её и родителей. Велел послушнику отвести их в комнату.

Рассказала Ирина о болезни дочкиной, о неприятностях, как из худой бочки полившихся. Нахмурился отец Фёдор и промолвил:

– Опять люди греховными делами занимаются. Ибо в Писании сказано: «Когда ты войдешь в землю, которую дает тебе Господь Бог твой, тогда не научись делать мерзости, какие делали народы сии: не должен находиться у тебя приводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего». Будем зло прогонять святою молитвой, Бог даст – поправится отроковица.

– Отопри, Христом-богом прошу, – скулил под воротами Нытик.

– Шёл бы ты домой, Лексан Иваныч, надоел ты мне хуже горькой редьки, – сплюнул Антип, – а пускать не велено.

Не час и не два сидел Нытик, пока жена Анка не увела его. И как раз вовремя: показался на дороге хозяйский тарантас с лошадью.

– Никак хозяева едут, – проговорил Антип. Поспешил навстречу открыть ворота.

– С приездом, Михайло Иваныч и Ирина Матвеевна!

– Спасибо, Антип Николаевич. Как дома?

– Слава Богу. Как съездили? Давайте помогу Варю в дом… Спит?

– Да, спит. Хорошо съездили, расскажу после, устали, – ответила Ирина.

– Этот поганец так и ходил возле дома все дни. А рубаху я сжёг, не сумлевайтесь.

– Отец Фёдор поклон передаёт, на Покров ждёт к себе.

– Спасибо. Непременно… Слава Богу, что помог, отца Фёдора я давно знаю…

Саньку Нытика на станцию в больницу возили. Пролежал месяц, а потом поехал работать в город на завод, сосед Митька позвал. Работал и деньги жене слал, да дураку везде плохо. Связался с разбойника ми, которые супротив царя. Посадили в тюрьму Саньку, там и сгинул…

Гостинец

Было душно, окна в маленькой избе, разделённой на две комнаты тёсовой перегородкой, открыты нараспашку. Стены и потолки отмыты от копоти в честь престольного праздника. Всё многочисленное семейство пастуха Власа сидело за столом и угощалось поджаристым картофельным пирогом, запивая его домашним квасом; нежной, дрожащей на ложке яичницей, жареными карасями с дымящейся варёной картошкой, и хрусткими огурчиками с огорода. Казанская! Ради такого праздника можно и расстараться, вытрясти последнюю аржаную муку из мешка, горшочек коровьего масла и кринку сметаны из погреба.

Пастушиха Василиса с тёмным морщинистым лицом, которую все деревенские звали Васёной, зазвала в гости соседку Анисью, и теперь радушно угощала, подкладывая на тарелку то кусок пирога, то рыбы.

Анисья обмахивалась платком, улыбалась и нахваливала хозяйку.

– Умелица ты, Василиса Захаровна, пироги печь. Просто тают во рту!

– Была бы курочка, сготовит и дурочка, – светлела лицом смущённая пастушиха, тётёшкая на руках меньшого сына Витьку. Полуторогодовалый Витька был восьмым её ребёнком.

– А что ты на бабку Татьяну в церкви так осерчала, прямо зашипела? – вспомнила Анисья.

С лица пастушихи пропала улыбка, она спустила с колен Витьку и с досадой сказала:

– Да уж знаю за что! У меня хоть и восемь душ, а все родненькие и любимые. И здоровенькие, слава тебе…Мы с Власом сами не съедим, детЯм отдадим.

– Что ты, что ты, Васёна! И дочки, и парнишки у тебя хорошие. Олюшка, так почесть сношенькой моей будет. Ванька глаз с неё не спускает, сама видала, – зачастила Анисья.

Оля разливала в чашки кипяток из чугунка (самовар для нищей семьи пастуха был неслыханной роскошью), зарделась, и глаза её засияли от удовольствия.

– Так что случилось-то? – осторожно спросила Анисья.

– Сынок её падучей болезнью мается, – начала Васёна, знаешь, как оно было? Спутался Илька с девкой одной…

Дак кто ж этого не знает? Уж перемыли кости бабкиному сыну Илье, да супруге евонной Божене, Божене Прекрасной, до того она была хороша. Тоненькая, беленькая, с льняными волосами и серыми глазами в пушистых ресницах – ну чисто принцесса!

И вот такая краля обратила внимание на неказистого Илью. А потом схлестнулась с генералом, завязала в узелок свои вещички и укатила с энтим генералом в Питер. Так говорят, хотя, может, и брешут.

Илья в ногах валялся, не пускал. И никто не знает, что случилось меж ними, только с того времени Илюшка в судорогах биться стал. И вся жизнь переломалась у парня. Он в трактире в Ярославле половым служил. Раз нёс тарелки или чё ли там на подносе, и кто-то созоровал, стрельнул из левольверта на улице. У Ильи глазоньки закатилися, хлопнулся на пол, ножками задёргал. Посуда, понятное дело, вдребезги, хозяину убыток. Кто ж такое терпеть станет? Ну, и выгнали Илюшку из трактира. Помыкался он, да к матери вернулся.

Мать есть мать, переживает за сына, единственную кровиночку. Она к дохтуру его возила и к знахарке водила.

Знахарка-то сказала сразу, что Божена виновата в болезни Ильи, она и могла бы снять её. Да где теперь искать Божену? Да и захочет ли она помогать Илье?

Знахарка и на сухое дерево болезнь сводила, и в Волге её топила, и в лесу закапывала – ничего не помогло. И посоветовала тогда она в церкви у деток здоровьечка украсть: ты им конфетку даришь, а они Илюшке – здоровьечка чуток.

– Да как же так? Грех ведь, – испугалась бабка Татьяна.

– Да чего им будет-то? Ты же по чуть-чуть, по крошечке… Даёшь младенчику конфетку, пошепчешь слова нужные, Илюшке и полегчает…

С утра все деревенские наряжались в "кобеднишную", бережно хранимую в сундуках одежду, штопали наскоро дырочки. В печах томилось редкостное угощение, уж мамки постарались на Казанскую! В церкви благовестят, звон колокольный переливчатый слышен аж в Питере, как утверждали мальчишки.

Прихожане чинно идут в церковь, самых маленьких мамки несут на руках. Вот и пастух с пастушихой и своим многочисленным семейством, Анисья с сыном Ванькой, а вон и Яшкина синяя рубаха мелькает, закадычного дружка Ванькиного. А рядом белая кудрявая головёнка Яшкиного братца Лёшеньки.

Служба началась. Отец Николай в долгополой золочёной одежде поёт густым басом, прихожане с просветлёнными лицами крестятся и кланяются. В церкви светло от толстых горящих свечей и лампадок. Со стен смотрят бородатые лики святых, а если задрать голову, то можно увидеть нарисованного на потолке Христа, стоящего на облаке, и руками эти облака разводящего. А внизу мужики и бабы ахают и удивляются, даже пальцами на него показывают.

В дверях церкви стоит бабка Татьяна. Её маленькое личико в обрамлении платка напряжено, глазки бегают. Она не молится и не крестится, шарит глазами по пёстрой толпе прихожан. Высматривает мамок с маленькими детишками. Баб с детьми много, есть и незнакомые, видать из Окунёвки и Петровки. Помаячив в дверях, она уходит к церковной ограде и долго стоит там в нерешительности. Она уже делает шаг к калитке, но останавливается, вспомнив как сегодня утром бился в судорогах Илья, ноженьками сучил, как пена шла у него изо рта… Как потом сидел грустный-грустный, вертя в руках золотую с зелёными камешками браслетку Божены, забытую ею в спешке. Ох-ох-ох, грехи наши тяжкие…

В глазах у бабки блестят слёзы, она вытирает их уголком платка и остаётся у ограды.

А вот и народ из церкви повалил. Кто домой, кто в гости, все торопятся Казанскую отмечать.

Вот какая-то незнакомая молодуха в ситцевом белом платье с мальчиком на руках поравнялась с бабкой Татьяной.

– Какой хорошенький мальчонка у тебя, – улыбается бабка. – Ути-пути, махонький… На-ко гостинчику!

Бабка Татьяна достаёт из кармана ярко-красный леденец, на который ярославские кондитеры не пожалели красок. И где только взяла такое богатство? Не иначе Илья в лучшие времена из Ярославля привёз. Мальчонка во все глаза таращится на сокровище, тянется пухлой ручкой.

– Что сказать надо, Петенька? – умиляется молодуха.

– Си-и-и-и… – тянет Петенька, пуская пузыри.

– Кушай, ангельчик. – Бабка гладит мальчонку по пушистой головке и что-то шепчет.

Так же она одаривает леденцом маленькую девчонку, топающую на кривоватых ножках, двумя руками цепляясь за юбку старшей сестры. И какого-то мальчика постарше, сослепу не разобрала чей это мальчик.

Ватагой пронеслись какие-то мальчишки и девчонки, бабка не успела разглядеть их, а следом неторопливо шли две бабы, у одной на руках сидел хорошенький темноволосый мальчик. Это были Анисья и Васёна.

– Ой, мои-то ухлестали вперёд мамки, один Витенька остался, – смеялась Васёна.

– С праздничком вас, соседушки-голубушки, спаси вас Христос, милые!

– Спасибо, бабушка Татьяна, и вас с празничком!

– А это Витенька? Какой большой-то вырос, ну прямо не узнать! На-ко гостинчику, милый! – протянула бабка леденец.

– Ой, спасибо, вот так подарочек! – рассыпалась в благодарности Васёна, заглянула в лицо Татьяне и осеклась.

В глазах бабки мелькнул страх и отчаянье, губы дрожали. Ужас горячей волной обдал Васёну, ударил в ноги так, что она едва устояла.

– С праздничком, говоришь?! – зло зашипела пастушиха и оттолкнула бабкину руку. – Кушайте сами, не обляпайтесь!

Подхватила подол старенькой застиранной юбки и пошла прочь, а следом поспешила недоумевающая Анисья.

У бабки Татьяны выступили слёзы, она вытерла их краем платка, вздохнула и огляделась: не видел ли кто? И встретилась взглядом с Лёшкой, который внимательно и серьёзно смотрел на неё. Долго ли он тут стоял, кто знает…

– Ты думаешь что-то худое она хотела сделать? – спросила Анисья, дуя в чашку с огненным чаем.

– Знамо дело. Вот те крест, падучую хотела переложить. Уф, как я испужалась, аж ноженьки подкосилися! Она что думает, если у меня детей семеро по лавкам, так и плакать об них никто не станет? – сердилась Васёна.

– А если бабка успела другим деткам свои гостинчики всучить? Ты не видала?

– Может и успела. Вон сколько их в церкви было, рази уследишь?

– Ох, Царица Небесная, заступница, спаси и сохрани! – перекрестилась Анисья.

– А я знаю кому бабка Таня конфету дала, – вдруг сказала Оля.

– Кому, дочка?

– Манечке Белкиной, я видела.

– Ах, Господи! Беги скорее, дочка, предупреди их!

Оля убежала, и никто не заметил, как в соседней комнатёнке сидел насытившийся картошкой и пирогами сын Лёнька и медленно, с наслаждением лизал ярко-красный леденец.

***

Осенью захворал Лёнька. Стал скучным и вялым, перестал с ребятами на улице играть, всё больше лежал на печке, покашливал.

– У тебя болит что-нибудь, Лёнька? – спрашивала Василиса.

– Нет, ничего не болит. Я просто устал…

Когда рубаха стала болтаться на Лёньке, как на огородном пугале, Василиса встревожилась, повезла сына в больницу на станцию. Старенький врач с бородкой долго слушал Лёньку через трубочку, поблёскивая очками, ощупывал его.

– Белая ромашка¹, – изрёк он наконец.

– Матерь Божья! Какая ромашка? – испугалась Василиса.

– Чахотка у твоего сына.

При этих словах Васёна свалилась в обморок с любезно предложенного доктором табурета. Её привела в чувство докторова медсестра, сунув под нос ватку с нашатырём.

Бледная, как полотно, Василиса комкала в трясущихся руках платок и всё спрашивала:

– Да как же так, ведь здоровенький был… что же мне делать? – Губы у неё прыгали.

– Питание ему надо хорошее: молоко парное, яйца, хлеб белый, мясо, фрукты… кумыс пить… Морской воздух для чахоточных большую пользу приносит.

Васёна про кумыс и не слышала никогда, а море только в Олькином учебнике на картинке видела. Но поняла, что всё это: фрукты, мясо, кумыс и морской воздух – это не для них. У них, в самой бедной семье пастуха, и белого хлеба никогда на столе не было, не говоря о мясе. И она заплакала тонко и жалобно, что и каменное сердце бы дрогнуло. А у доктора оно было доброе.

– Ну-ну, не плачь. Даст Бог – поправится твой малец. У него начальная стадия, выкарабкается. – И денег за осмотр не взял.

Всю обратную дорогу Василиса плакала, слёзы текли по тёмному лицу и терялись в морщинах. Откуда она взялась, чахотка эта? Такой здоровенький мальчонка был… Где брать мясо, фрукты, белый хлеб? У них на столе и чёрный-то не каждый день. Откуда денег брать, разве душу продать?

– Да не реви ты, не реви, – грубовато успокаивал её пастух Влас, – Витьку пугаешь. Мы вылечим его, я травок пользительных насушил.

Бабы посоветовали к знахарке сходить, Васёна взяла Леньку и пошла. Знахарка вытащила засаленную колоду карт, разложила на столе. Подняла глаза и странно посмотрела на Лёньку, перевела взгляд на Василису:

– Я не смогу помочь, ступай.

– Да как же так?

– Ступай, ступай. Сказано – не могу.

Василиса поднялась с окаменевшим лицом, поймала Лёнькину руку и вышла из избы.

Знахарка сгребла карты:

– По крошечке, по маленькой, а оно вон как обернулось…

Васёна из кожи лезла, чтобы хорошо кормить больного сына. Яичко варёное – Лёньке, молочко и сметанку, принесённые Яшкой в качестве платы за работу, – Лёньке. Своей-то коровы у пастушихи не было. Всю жизнь она лелеяла мечту купить тёлочку, чтобы молоко деткам давала, да никак не получалось отложить лишнюю копейку с восемью-то детьми. И как будто полегчало Лёньке: румянец на белом личике появился, стал изредка на улицу выходить.

Раз ребята затеяли в салки играть – денёк выдался тёплый, почти летний, – вышел и Лёнька к ним. Играть не играл, только в стороне стоял смотрел. Лёша только собрался "осалить" Кольку Мелкого, да наткнулся взглядом на Лёньку. А за спиной у Лёньки страшный чёрный мертвяк стоит, череп высохший зубы скалит, руки сухие костлявые, но в модном костюме с искрой. От Лёньки к этому мертвяки нитки тонкие тянутся, нитки эти шевелятся, как живые, силу из Лёньки высасывают.

Повернул мертвяк голову, пустыми глазницами на Лёшу смотрит. И палец к зубам приложил: молчи, мол.

– Лёшка, ты водишь! Чего стоишь, сдрейфил, что ли?! – азартно приплясывал на месте Колька.

– Я не играю, – махнул рукой Лёша, повернулся и побрёл куда-то вдоль улицы. Вслед ему неслись возмущённые ребячьи голоса.

***

Василиса с дочкой рубили на дощечках капусту острыми ножами. Целый ворох капусты высился в тазу – они собирались квасить

– Лёшенька, ты чего? Тебя мамка прислала? – повернулась к нему Василиса.

– Нет, я сам пришёл. Можно я посижу у вас?

– Посиди-посиди… Лёня на улице.

Лёша сел на скамейку, посмотрел, как ловко орудуют ножами Васёна с Оксей, и решился:

– Тётка Васёна, а Лёнька болеет?

– Болеет, милый, болеет, – отозвалась Василиса. – Получшело ему, вроде, даст Бог – поправится Лёнечка.

– К Лёньке мертвяк прицепился, всюду за ним ходит. И силы сосёт у него через нитки, поэтому Лёнька болеет.

Василиса изменилась в лице, рот у неё некрасиво открылся, губы дёргались. Окся испуганно ойкнула.

– Какие страсти ты говоришь, Лёшенька. Может, ты выдумал или померещилось тебе?

Лёша покачал головой:

– Нет, мне не померещилось. Он очень худой и голодный, этот мертвяк. Мама Соня сказала, что вам надо к бабке идти. Но не к этой, а к Прасковье, туда, где мой тятька живёт.

Васёна так и осталась стоять с выпученными глазами…

На другой день она всё же напросилась ехать с Антипом, чтобы тот подбросил до развилки, и Лёньку с собой взяла.

Стоя у окна и грызя сухарь, Лёша наблюдал, как усаживаются в повозку Васёна с Лёнькой, а следом забирается мертвяк, связанный с Лёней шевелящимися живыми нитками.

***

Антип подбросил до развилки, дальше они пошли сами: Васёна впереди, Лёнька позади, а следом тащился мертвяк. Так и дошли до деревни. У прохожего Василиса спросила где дом Прасковьи, ей указали. Она, робея, поднялась по крашеному крылечку, толкнула дверь:

– Хозяева есть?

– Есть-есть, заходи…

Васёна с Лёнькой вошли, было, в горницу, но Прасковья, высокая красивая женщина, вдруг встала со скамьи и крикнула:

– Живые заходят, мёртвые – за порогом!

Василиса испугалась, попятилась. Прасковья схватила со стола нож, притянула к себе Лёньку и давай у него за спиной ножом махать! Лёнька закричал от боли, упал на цветной половичок.

– Всё, милый, всё, – подняла она с пола Лёню, – садись на лавку… Мертвяка привели, присосался к мальчонке, – объяснила она Васёне.

– Матерь Божья! – перекрестилась Васёна. – Да что ему надо от моего Лёнечки?

– Взяли мальцы что-то на обмен. Им – вещь какая-то, а тому – чуток здоровьечка. Но умер тот убогий… смертью страшною, не своею. И всё перепуталось. Сосёт мертвяк силы из мальца, не может остановиться. Душа неупокоенная, не отпетая. Твоего высосет, за другого примется: двое мальцов-то было.

– Да что он мог взять такого-то? – удивилась Васёна. – Лёнька, что ты у кого взял?

– Я ничего не брал, маменька, – развёл руками Лёнька.

– Да кто ж это такой-то?

– Не знаю, милая, на лбу у него не написано… Скажу, что умер он недавно, похоронен в костюме фасонистом таком…

Тут Васёна и догадалась, закричала не своим голосом:

– Илька, Илька это! Прасковья Михайловна, матушка, делать-то что мне?

– Узнала покойника?

– Узнала, узнала!

– Отпеть надо. Иди к его сродственникам, проси, чтобы к священнику шли, пусть священник отпоёт его, отмолит грехи его.

Вздохнула Васёна, оставила в качестве платы пяток яиц в узелке и денежку, поклонилась, поблагодарила и ушла с Лёнькой.

***

Бабка Татьяна после похорон единственного сына слегла, избу не покидала. Лёгкая, сухонькая лежала на тощем матрасе, ждала смерти. Скрипнула дверь, кто-то прошёл через сенцы в избу. Бабка с трудом подняла голову:

– Хто там?

– Я это, Василиса. – Она прошла без приглашения и села на лавку.

Бабка Татьяна приподнялась на кровати, спустила негнущиеся ноги.

– Что на свете делается, Василиса? Я и не выхожу, смерти дожидаюся.

– Лёнька у меня заболел. Доктор сказал: ромашка, – после молчания начала Васёна.

– Кака така ромашка? – удивилась бабка.

– Чахотка.

– О Господи! – испугалась она.

– Ты вот мне что скажи… Илью отпевала или нет?

Лицо у бабки Татьяны сморщилось, она мелко затряслась и заплакала.

– Илюшенька, сыночек единственный… лучше бы меня смерть забрала, чем тебя… Даже не отпела тебя, сокола ненаглядного… Захворал отец Николай, не смог прийти, а потом и я слегла, забыла в горе своём… Василисушка, – обратилась она к Васёне, – сходи, Христа ради, к отцу Николаю, пусть отпоёт Илюшеньку, как положено. И ко мне пусть придёт, покаяться хочу.

– Хорошо, схожу, – пообещала Василиса.

– Прости, Христа ради, Васёнушка! Твоему мальцу, кажись, дала я леденец взамен здоровьечка! Бес попутал, прости дуру старую! – запричитала бабка.

Василиса встала с каменным лицом:

– Бог простит. – И вышла из избы.

***

– Надевай рубашку, – доктор отложил трубку, – гораздо, гораздо лучше! Я же говорил: питание, кумыс, свежий воздух – всё это сделает своё дело. Здоров, практически здоров!

Ленька заправил рубашку в штаны, сияющая Василиса благодарно кивала каждому слову доктора, полезла в карман юбки за деньгами, на что доктор жестом велел убрать.

– Идите, отпускаю вас.

Васёна поклонилась в пояс, щёлкнула по затылку Лёньку, чтобы тоже поклонился, и вышла на больничное крыльцо. Яркий свет ударил ей в глаза, она подняла голову к синему небу, где летел на юг косяк перелётных птиц, где слышались их прощальные крики.

– Красота-то какая, Лёнька… какая красота!

Яшка рассказывает сказку

Уморились за день Яшка с Лёшкой. Ведь ученики, как считал Яшка, самые занятые на свете люди. В школу ходить надо? Надо. Уроки делать надо? Надо. А мамке помочь по хозяйству? Тятьки нет, одни они остались в дому помощники. И к вечеру у обоих слипались глаза, едва кукушка успевала девять раз прокуковать.

– Яша, расскажи сказку, – попросил брат, укладываясь на печке.

– Каждый день сказку! – проворчал Яшка. – Спи, неугомонный.

– Вот расскажи одну, я сразу усну.

– У-а-а-а! – протяжно зевнул Яшка. – Ладно, слушай. Жили-были старик со старухой. Ну вот жили они, жили, а детей не нажили. Вот нас у мамки трое, мы завсегда ей поможем: и воду принесём, и дров наколем, и в курятнике приберём. А у них никого. У стареньких, сам знаешь, то спина заболит, то нога, то рука… И решила старуха как-нибудь себе ребёночка заиметь, девчонку лучше всего, помощницу, вроде нашей Полинки.

Замесила она тесто, слепила из него девчонку. С руками, ногами и головой – как положено. Сделала ей глаза из изюминок, сунула на лопате в печь и ждёт, когда девчонка испечётся. Вдруг слышит: кто-то пищит в печке.

«Ах батюшки, святая икона! – запричитала старуха. – Никак получилось!» Заглянула она, значит, в печь, а там девчонка махонькая сидит, всамделишная.

– И как же она не сгорела в печи? – спросил Лёшка.

– Как?.. Ну это же сказка, в сказках всё бывает… Вытащила старуха девчонку и говорит: «Это доченька моя, красавица моя! Назову её Шанежкой».

Вечером старик вернулся, увидел девчонку и удивился: «Что за девочка такая пригожая на лавке сидит?» А Шанежка и правда хороша была: глазки как изюминки, волосы рыженькие…

– Как изюминки? Такие маленькие? – изумился Лёшка, представив девочку с крошечными глазками.

– Ну не как изюминки, побольше чуток.

– Тогда это черносливинки.

– Пускай будут черносливинки, – согласился Яшка. – А старуха отвечает: «Это дочка наша, Шанежка, я её из теста слепила. Будет нам помощница». Ну, старик тоже обрадовался.

На другой день старуха проснулась, самовар надо ставить, а воды нет. Просит дочку за водой к колодцу сходить. Шанежка взяла вёдра и пошла босиком на улицу. И тут за ней какие-то собаки увязались. Они, слышь, дух хлебный учуяли, жрать, небось, хотели, ну и прицепились к Шанежке. Бегут следом, гавкают, норовят за ногу куснуть. Одна псина изловчилась, тяпнула за пятку и откусила. Сидит и жуёт хлебушек.

– Яша! – вытаращил глаза Лёшка. – Как же она теперь ходить будет без пятки? Придумай что-нибудь хорошее!

– Эва! А Красную Шапочку волк целиком съел – и ничего! Может, она рада была, если б только пятку… Не нравится – сам сочиняй, – проворчал Яшка и, поломавшись прилику ради, продолжил: – Пришла Шанежка домой, хромает, плачет, жалуется. Бабка ей говорит: «Ну ничего, полусапожки мои наденешь и сможешь ходить».

А на следующий день старик со старухой Шанежку на сенокос взяли. Косят они траву, косят, вдруг откуда ни возьмись налетели птицы, целая стая ворон, и как начали клевать девчонку и в руки, и в голову, и в лицо… Увидел дед, подбежал, руками машет, кричит: кыш, кыш! Отогнал ворон, а Шанежка стала вся поклёванная, будто рябая. Заахала да заохала старуха: жаль дочку, но потом и говорит: «Ну ничего, с лица воду не пить».

Лёшка огорчённо засопел. Как это – «воду не пить», коль девки из-за махонького пятнышка переживают, от зеркала не отходят.

– А дальше что? – спросил он с надеждой.

– А дальше… прошло несколько лет, Шанежка подросла, помогала по хозяйству, и старикам полегче стало. А потом пришла засуха, и хлеба в поле погибли, и наступил голод. И когда есть стало совсем нечего, взяли они да и съели хлебную девчонку.

– Как съели? – ужаснулся Лёшка. – Какая-то нехорошая у тебя сказка.

– Колобка лиса съела, так хорошая сказка, а моя – нет? – обиделся брат.

– То Колобок…

– Всё одно. Поели старик со старухой хлебца и с голоду не померли.

На кровати заворочалась мать.

– Я вот тебе дёры задам, баловник, – проворчала она, – зачем мальчонку дразнишь? Не слушай его, Лёшенька, я сейчас переиначу.

Стало быть, цапнула собака Шанежку за пятку, девка прибежала домой, плачет. Старуха ей говорит: «Не плачь, доченька, сейчас слеплю тебе новую пяточку». Замесила теста чуток и прилепила кусочек к ноге, а он раз – и прирос. Стала ножка целенькой.

– А потом что, мам? – свесил голову с печки Лёшка.

– Потом она выросла, стала такой красавицей, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Нашёлся для неё жених… Свадебку сыграли, зажили молодые хорошо… А чего бы не зажить – приданое ей отменное справили: и тёлочку, и козочку, и поросёнка, и курей полон сарай… Перину опять же и машинку швейную. За ручку крутишь, а она сама шьёт, не надо иголкой тыкать.

– Как у Мухиных, да, мам?

– Да, как у Мухиных. Заказы стала брать, денег заработала у-у-у.... И всё у них было хорошо, десять детишек народилось, пять парнишек и пять девчонок. Всамделишных, не из теста. Ну вот и сказке конец, а кто слушал, тот молодец. Хорошую сказку мы с Яшей придумали?

– Эге… – протянул Лёшка, повозился и вскоре засопел.

Угомонились дети, темно и тихо в доме, лишь сверчок напевал за печкой песенку: цвирк-цвирк-цвирк… Мать улыбнулась: выдумщик Яшка, как придумает что-нибудь… То уголёк волшебный, то девчонку из теста…

Вспомнив про квашню, она поднялась с постели и обмяла тесто в кадке. Будет завтра хлебушек пышный да румяный. Будут сыты, слава тебе, Царица Небесная.

В полдень

Варька захватила руками стебли, поднатужилась, выдернула их с корнем и сложила в стожок. Это называлось – теребить лён.

Жарко… Ныла спина и горели руки, но Варька ни за что не призналась бы матери, что устала. А той хоть бы что: работает наравне с другими бабами, изредка разогнётся, потрёт поясницу и опять дёргает длинные стебли. Длинные – это хорошо. Полотно будет высший сорт, на продажу.

– Акуля, иди отдохни, чего надрываешься? – крикнули ей. – Прямо в поле родить хочешь?

– Меня мамка в поле родила, – отозвалась мать, но бабы насильно отвели её в тенёк, под стожки.

– Есть кому работать, вон какая у тебя невеста вымахала!

Варька порозовела. Она большая, помощница мамкина.

Ближе к полудню бабы собрались домой отдыхать и обедать.

– А зачем так рано? – спросила Варька.

– Так завсегда делали… – подумав, ответила мать, – будешь работать в полдень в поле или огороде – Полудница придёт.

– А кто это?

Мать устала и разговаривать не хотела.

– Потом расскажу, дочка.

Они дошли до дома. Мать наложила окрошки себе и Варе, долила в тарелки квасу, похлебала и прилегла на кровать.

– Закрой ставни, дочка, – попросила она, – жарко-то как…

Ставни? Это Варя с дорогой душой. Выскочила во двор, захлопнула ставни, на крючок закрыла. Сумрачно и прохладно стало в доме. Мать задремала, а Варьке стало скучно. Хоть бы кто подружка Катька прибежала, всё повеселее стало.

И как по заказу, а может и впрямь по заказу, затопало в сенях, дверь приоткрылась и в просвете показалась лохматая Катькина голова с растрёпанной косицей. Варька приложила палец к губам: тише, мол, мать спит.

– Пойдём с нами за яблоками, – прошептала Катька.

– Куда?

– К бабке Дусе, у неё яблочки страсть какие сладкие.

– К Ду-усе? А она нас хворостиной не отстегает по голой заднюхе? – с опаской спросила Варька, вспомнив рослую и крикливую бабку Дусю.

Катька тихо фыркнула:

– Она старая и ходит плохо. Пусть догонит сперва.

Варя посмотрела на мать – та спала, сложив руки на большом животе – и вышла за порог, бесшумно ступая.

За воротами стояли Захарка и Мишка Лопух, прозванный так большие торчащие уши.

– Ну что, идём? – деловито сказал Захарка, и ребята пошли к дому бабки Дуси, в чьём саду росли самые вкусные яблоки.

Стало ещё жарче. Варька, поддевая босыми ногами камешки, спросила вдруг:

– А кто такая Полудница?

– Это баба, – ответил всезнающий Захарка, – высокая, в длинной рубахе, такой белой, аж глаза слепит. В руках у ней коса острая. Увидит в поле человека какого-нибудь, когда солнце высоко, размахнётся… вжик – и головы нету.

– Как? – ужаснулась Катька.

– Вот так! – рассмеялся Захарка. – А ещё Полудница шутить любит: возьмёт отрезанную голову и обратно приставит. Она ничего, держится. Только мужик или баба потом как дурные становятся.

– Этими сказками только маленьких пугать, – выпятила губу Варя. Ну сами подумайте, сколько баб и мужиков без голов бы тогда ходили! А ни одного нету, хоть всё село обойди…

«Интересно, как это без головы жить?» – думала Варька, и мысли её полетели галопом. Она живо представила, как обезглавленный человек ходит и спотыкается. Ну правильно, не видит же ничего. Но зато умываться и причёсываться не надо.

Вот уже и огород бабки Дуси. Парнишки, а следом и девчонки перелезли через довольно хлипкий забор. Собаки они не боялись, та была небрехучей и всех любила. Через грядки с луком и помидорами ребята пробрались к деревьям. Это были чудо какие яблони. У всех в деревне яблоки только начинали спеть, а у бабы Дуси с хороший кулак наливались, краснобокие, сладкие… Не зря муж её покойный откуда-то издалека саженцы привозил.

Вся земля была усыпана паданцами. Мишка с Захаркой собирали яблоки в карманы штанов и за пазуху, девчонки – в подолы.

– Ей столько всё равно не съесть, сгниют же, – в оправдание сказал Мишка, надкусывая яблоко. – Ну, хватит, айда домой!

С раздутыми карманами и топорщившимися рубахами, оглядываясь на окна бабы Дусиного дома, мальчишки поспешили покинуть огород, за ними шли Варя с Катькой, бережно придерживая подолы сарафанов.

– А перелезать как? – растерянно спросила Катька. Руки-то заняты!

– Вот дуры! За пазуху надо было собирать или в платок, – рассердился Лопух.

– Ах поганцы! Да чтоб вас разорвало, иродов! Да чтоб у вас зенки повылазили!

Варька вздрогнула: на крыльце стояла бабка Дуся. Хотя уже и не стоит, а бежит к ним, размахивая голиком. Девчонки взвизгнули, побросали яблоки и, обдирая руки, полезли через забор, мальчишки тоже не отставали. Старое дерево не выдержало, и все четверо рухнули на землю.

Мишка с Захаркой и Катя прыснули в разные стороны, а Варе не повезло: она неудачно упала и подвернула ногу. Поднялась, побежала хромая.

– Катя! Обожди!

Отведала бы Варька голика или хворостины, если бы бабка Дуся была порезвее. Но она быстро задохнулась и принялась с руганью собирать яблоки в фартук.

– У-у-у, жадюга!

Варька поковыляла к риге, присела в тени. Нога болела и, кажется, слегка опухла.

«Мамка заругает!» – со страхом подумала девочка и, морщась растёрла лодыжку.

В эту минуту Варька разглядела на дороге приближающуюся женщину, слава богу, не бабку Дусю. В знойном мареве колыхалась белая рубаха, развевались волосы цвета спелой ржи. Уж не грезится ли Варьке? Никто в их деревне из баб простоволосыми не ходит, тем более с расплетённой косой.

Женщина остановилась в шаге от Вари, смотрела насмешливыми глазами, голубыми, как васильки.

– Яблоки воровала? – спросила она.

– Нет, – тут же отпёрлась Варька.

– Ну-ка скажи мне, девочка, как лён теребят.

– Как, как… обыкновенно. Выдёргивают – и в стожок.

Варька удивилась, но ответила. Уж очень красива была незнакомка, как барыня. Да точно, это барыня! Бывают такие чудные: напялят сарафан и ходят по деревне, как будто дома им не сидится. Надо вежливо отвечать, вдруг десять копеек даст.

– А что дальше делают?

– Известно что. Очёсывают и молотят. А потом раскладывают на лугу. А как высохнет, так трепят трепалом.

Барыня подробно спрашивала: как трепят, как ткут, умеет ли Варька работать за кроснами. Та ответила, что мамка всему учит.

– Ну хорошо, – с каким-то сожалением сказала барыня и отвернулась.

– А гривенник? – протянула Варька.

Барынька рассмеялась и бросила девочке большое яблоко:

– Свидимся ещё.

Дома Варька не выдержала и рассказала о странной барыне, утаив про яблоки бабки Дуси. Мать побледнела.

– В белой рубахе и коса распущена? Это же Полудница была! Вот скажу отцу, пусть выпорет тебя чересседельником!

Она расстроилась, разохалась. Схватилась за поясницу и согнулась пополам.

– Ой, беги скорее к тётке Марфе, скажи – началось!

Варька опрометью кинулась к двери и побежала в переулок к дому повитухи.

– Тётя Марфа! Мамка сказала прийти скорее, говорит – началось!

– Ох! – Марфа бросила тарелку в таз, в котором мыла посуду, и торопливо вытерла руки. – Бегу!

Грузная и неповоротливая, она «бежала» – семенила мелкими шажочками, задыхаясь и охая.

Варьку Марфа выставила из избы:

– Погуляй покуда или к подружке сходи. Нечего тебе здесь…

Девочка не пошла к подружке, а забилась в баню, где пахло деревом и берёзовым веником, и просидела там до позднего вечера. А когда вернулась, возле мамки лежал туго завёрнутый в пелёнки ребёночек с маленьким красным личиком. Варька смотрела на него не дыша.

– Братик родился, – довольно сказал отец, – как назовём?

– Митькой!

***

Мамка, отлежавшись несколько дней, стала выходить в поле, а Варька оставалась с братиком. Укачивала, когда он кричал, меняла пелёнки и носила кормить. Мать бросала работу, усаживалась в теньке и прикладывала Митьку к груди. Тот жадно сосал, а насытившись, тут же засыпал.

Варя проснулась от крика. Она подняла голову и огляделась: мамки и отца не было, только Митька шевелился и орал в своей зыбке, махал ручками, видно, сумел как-то выпростать их. Варя вытащила из-под братика мокрую пелёнку, отбросила к печке; достала из шкафа чистую и завернула младенца как смогла. Тот орал, вертел головой, хватал губками край пелёнки – хотел есть.

– Сейчас пойдём к мамке, сейчас… – успокоила Митьку сестра.

На улице он притих, щурился от яркого солнца и кряхтел.

Варю мать заметила издалека, разогнула усталую спину, отошла и присела к стогу и сказала: «Давай сюда». Пока она кормила Митьку, Варька грызла соломинку и мурлыкала песенку – такая была привычка. Голову сильно пекло, она поправила сползшую на плечи косынку.

Мать потуже запеленала Митьку.

– Неси домой, – велела она и подала свёрток, – к подружкам не ходи, слышишь? Сразу домой. Я скоро приду.

Варька кивнула, прижала к себе братика и пошла в деревню. Она и не думала заглядывать к подружкам, но кто же знал, что она встретит на дороге ребят. Сблизив головы, они что рассматривали и ахали.

Варя подошла:

– Что там, покажите…

– Вот, смотри!

Оживлённая Катька с румянцем на щеках протянула игрушку – ярко раскрашенного деревянного зайца на деревянной же подставке. Снизу висела на нитке гирька, если её вращать, заяц начинал бить лапками по барабану.

– Твоя? Откуда? – спросила Варя.

– Тятька привёз с ярмарки.

Как захотелось Варьке попробовать самой раскрутить гирьку! Но братика куда девать? Только сейчас Варя почувствовала, как у неё болят спина и плечи.

– Подержи! – протянула она Митьку Захарке, но тот и не подумал брать. Все будут играть, а он стоять как дурак?

– Да положи его! – посоветовал Мишка и махнул рукой на ригу. – Вон туда, в тенёк.

Варька так и сделала. Ничего братику не будет, полежит чуток на мягкой травке, пока она поиграет немножечко. Отвлеклась она всего-то на десять минуточек, может, на двадцать, а когда опомнилась, посмотрела в сторону риги, то увидела, как та самая барынька в длинной рубахе подняла Митьку с травы. Бросилась она выручать братика, а барынька посмотрела на неё, усмехнулась и… исчезла.

Руки-ноги отнялись у Варьки. Страшно стало так, что крикнуть не может – голос пропал. Рот открывает и закрывает, как рыба, которую на песок выбросили.

Подбежали другие ребята, окружили то место, где младенчик лежал, стали спрашивать друг у друга, видели ли они, как баба была-была, а потом раз – и пропала! Все видели, не померещилось Варьке.

– Вот те крест! Подошла, Митьку взяла на руки, посмотрела так, а потом исчезла, – с жаром сказал Мишка. – Я первый заметил!

– А ты чего молчал, если заметил? Лопух и есть лопух! – напустилась на него Катька.

– Не знаю… – смутился Мишка, – подумал сперва, что это тётя Акуля, волосы у ней такие же.

– Это не баба, а нечистая сила, – сказал Захарка.

Варька разревелась. Ей теперь хоть дома не появляйся. Говорила мамка: ни на минуточку не останавливайся и никуда не заходи, а Варя не послушалась. Не сносить теперь ей головы.

– Полудница это… – заикаясь сказала девчонка, – она всё меня пытала, как лён теребить да как трепать… Меня мамка теперь прибьё-о-от!

Ребята молчали, не знали, как можно помочь горю, а Варька тёрла глаза рукавом и шмыгала носом.

Захарка быстрее других пришёл в себя и предложил всем вместе сходить на ржаное поле, уверяя, что Полудница любит гулять по полям, он сам слышал, как тётка Дуся тётке Марье рассказывала.

– Да-а-а… а она нам башки косой отрежет, – забоялся Лопух

– Не дрейфи, назад приставит, ещё красивше станешь, – ответил Захарка, хотя и слегка дрогнувшим голосом.

Надо же, какой смелый. Ну он и старше Мишки на целых два года.

Они ещё немного постояли, поспорили, потом двинули по дороге к полю, но не успели пройти и тридцати шагов, как услышали позади захлёбывающийся младенческий плач, такой знакомый, что Варька застыла столбом.

– Братик орёт! – в мгновенье ока определила она, повернулась волчком и кинулась обратно к риге.

Митька лежал на том же самом месте, на траве, где его оставила сестрёнка. Выпростал из пелёнок руки, кричал, сморщив маленькое личико. Варька подхватила его на руки и разревелась, на этот раз от радости. Смахнула с пелёнок приставшие соломинки и что есть духу помчалась домой. Если мамки нет, то повезло считай.

Но мать оказалась дома, сидела за столом и ела холодную варёную картошку. Видно, пришла она недавно, потому что только глянула сердито на дочку и ничего не сказала.

– Я только на минуточку остановилась, руки устали, – пролепетала Варя, переводя дух, – Митенька тяжёлый.

Ей и правда показалось, что Митька стал тяжелее, будто за час он прибавил фунт-другой.

– Давай сюда… – Мать отодвинула тарелку и взяла кричащего Митьку.

Младенец замолчал, стал жадно сосать грудь. Вдруг что-то сильно ударило в ставни, как будто бросили камень. Митька вздрогнул, захныкал, засучил ножками.

– Мальчишки озоруют, – морщась, сказала мать.

Она вгляделась в личико сына, открыла ему пальцами рот и охнула: из розовых дёсен выглядывали два зубика, беленьких, как сахар.

– Ты кого принесла?! – закричала мать, бледнея. – Митенька где?!

У Варьки сердце упало. Неужели чужого ребёночка взяла? Обмирая от страха, подошла к матери и пристально посмотрела на младенца. Да Митька это, кто же ещё. Глаза те же, нос, губы. И пелёнки-распашонки его.

– Мамка, ты чего? Это Митенька, посмотри!

Мать поспешно развернула пелёнку, ощупала Митины ручки-ножки и немного успокоилась. Померещилось…

***

Варька сжалась в комочек, лежала не шевелясь, чтобы мать с отцом не догадались, что она не спит. Зачесался нос, но она терпела, только жмурилась.

– Никогда я не слыхала, чтобы у маленького дитяти зубы выросли. Месяц ему, всего-то месяц, – горячо шептала мать. – Утром кормила – не было зубов, а домой пришла, чую, что кусает. Как посмотрела… И волосы у него как будто темнее и глаза не такие. У Митеньки серые, а у этого с золотинкой. И плачет, и плачет, как будто Полуночница его изводит… кое-как успокоила. А ведь такой спокойный был.

Отец завозился на лавке, двинул чашкой:

– Выдумаешь тоже, Акуля. Я слыхал, что и рождаются детки с зубами. А тут выросли… ну и что же, бывает…

– Да не он это, – заплакала мать, – похож, а не он. Варьку пытаю – молчит. Небось, с девчонками гуляла и перепутала младенца. Зинка недавно родила, её малец, наверно.

– Скажешь ещё! У Зинки чёрный парнишка, совсем не похож на нашего.

У Варьки зубы застучали от страха. Неужели Полудница подменила братика? Что теперь делать?

Почти не спала Варя, насилу утра дождалась. Пока мать возилась у печки, выскочила из дома и к Захарке побежала. Он умный, всё знает.

Подняла маленький камешек, бросила в крайнее окошко, завешенное дырявой тряпкой. Выглянул Захарка, увидел Варьку и через минуту вышел на крыльцо.

Спросил:

– Чего тебе?

– Мамка говорит, что Митька непохож, – выпалила Варька.

– На кого? – не понял Захарка.

– На себя. Говорит, что не Митька это.

– А-а-а, вот оно что… – Он задумался, покусал губу. – Я слышал, что Полудница подменивает ребёнков. Заберёт человеческого, а своего подсунет. Смотрит баба: вроде её ребёнок, а вроде и не он. Вдруг и Митьку подменила?

Варька зашмыгала носом: жалко братика. Неизвестно где он теперь, ревёт, небось, без мамки. Надо настоящего Митьку выручать, а Полудницыного вернуть.

Дождалась Варька, когда мать с отцом уйдут, вытащила младенца из зыбки, пригляделась… А ведь и правда, не Митька это: глаза с золотинкой и косят немного. Смотрит Варя, смотрит, а младенчик потянулся ручкой и цап её за нос, да больно-то как! А сам смеётся как-то нехорошо.

Подхватила Варька ребёночка и выскочила с ним за порог. Пришла на ржаное поле, села под дерево, что неподалёку росло, младенца рядом положила и стала ждать.

Долго сидела. Солнце высоко поднялось, палит-жарит так, что мочи нет, знойное марево у земли переливается, колышется. Вдруг видит: женщина появилась, не идёт – плывёт, белое платье развевается. Волосы распущенные цвета спелой ржи, на голове венок из колосьев и цветов полевых.

Вскочила Варька:

– Эй, Полудница! Верни Митьку, а своего младенчика забирай обратно!

Остановилась Полудница, губы скривила.

– Экая быстрая! Потрудись, постарайся. Перепляшешь меня – верну тебе брата.

– Я согласная, – сказала Варька.

Улыбнулась Полудница, пальца щёлкнула – и пропал младенец, в ладоши хлопнула – и заиграла музыка.

– Ну давай! До вечерней зари.

Сама смеётся, плывёт белым лебедем, руками плавно поводит, плечиками пожимает, глаза так и блестят. Смотрит Варька на неё и старается не отставать. Босые подошвы камешки и сухая трава колют, пот глаза заливает. Час и другой прошёл, не чует ног под собой Варя, а Полуднице хоть бы что, знай себе пляшет.

– Уморилась? – рассмеялась Полудница.

– Ещё чего!

Солнце к закату стало клониться. В кровь избила ноги Варька, но не уступает. Знает, что если уступит, не только братика не вернёт, но и сама сгинет.

Закатилось солнышко за горизонт, и умолкла музыка. Остановилась Полудница, а Варька упала на пыльную тропу, слова сказать не может.

– Вот ведь упрямая какая девчонка! – промолвила Полудница. – Что же, уговор так уговор, получай своего крикуна. – И положила Варе на коленки запелёнатого ребёнка.

Посмотрела Варька: Митенька! И глазки его, и носик, и подбородочек. Прижала к себе, поблагодарить хотела Полудницу, а той и след простыл – исчезла. И тут услышала Варя людские голоса как будто издалека: «Варя! Варька! Варвара!» Поднялась с трудом, Митьку взяла на руки и побрела с поля. Как только вышла на дорогу, словно пелена у неё с глаз упала. Увидела отца и соседей – Мишки Лопуха родителей.

– Тятька… – сказала Варя и закачалась, ноги подломились.

Бросился отец к ней, успел подхватить. До дома на руках нёс, не могла сама идти Варька.

…Три дня лечила мамка дочкины ноги, смазывала маслом коровьим, тряпочки, смоченные в отваре трав лечебных прикладывала. И сотый раз спрашивала: «И что Полудница сказала?.. Ох, страсти какие! А если б не переплясала ты её?.. Матерь Божья, заступница, спаси и сохрани!»

А в пелёнках, в которые Митька завёрнут был, нашли монеты золотые.

– Чудо-то какое! Это ведь, Варя, тебе на приданое Полудница деньги дала, – ахнула мамка и убрала монеты в сундук. Будет Варя замуж выходить – пригодятся.

Дар бабушки Устиньи

Под вечер к прабабушке снова пришли гости: незнакомая тётенька и мальчишка в чёрной шубе и шапке, перетянутой бельевой резинкой поперёк головы, – это чтобы в уши не дуло.

– Три дня в садике – три недели дома лечится. Никакого просвета… – пожаловалась тётя. – Муж закашляет, а у меня всё внутри сжимается: заразит же Серёжку!

– Ничего, ничего, полечим, – успокоила бабушка и сказала оробевшему мальчишке: – Садись-ка сюда, милый.

Люда встала на пороге и не сводила любопытных глаз с гостей. Ей хотелось сказать Серёжке, чтобы не боялся, бабушка больно не сделает, она её тоже лечила… сто раз, но он так и не посмотрел в сторону двери. Зато посмотрела бабушка.

– Иди, Людочка, поиграй в свои куколки, – заторопилась она спровадить девочку.

Уходить не хотелось. Она сделала два шага назад, потом вернулась и стала подглядывать.

Мальчишку раздели и усадили на табурет в дверном проёме с висящими цветастыми занавесками. Бабушка большой пухлой рукой мяла Серёжке шею, зачем-то загородившись шторой, и бормотала:

С твоей молитвой, Дева Мария, приступаю,

Жар, горечь из белого горла выгоняю.

Выгоняю-гоню на тридцать три года,

На тридцать три ветра,

На тридцать три стороны.

– Ещё раз придёте – и забудете, где гланды находятся.

– Спасибо… да, придём. Вот, возьмите…

Гостья положила на стол кулёк из серой бумаги и жёлтенькую бумажку.

Прабабушка Устинья Людочке была не родной, но девочка её любила, такую добрую и большую, называла бабулей. Бабушка пухлая, как колобок, не идёт – катится.

Посетители к ней приходили или утром, или вечером, так велит бабушка. И вот опять гости, на этот раз какой-то дяденька.

Люда слышала, как он жалуется, что с детства страдает ангинами. Делали операцию – гланды снова выросли. Бабушка усадила гостя на табурет и, по обыкновению, спряталась за занавеской, как будто стеснялась, шептала заговор про деву и тридцать три ветра. Заговор – не главное, главное – бабулины руки. Все говорили, что у неё дар, потому что пролечившиеся больше никогда не болеют ангинами. Сколько их было? Много… Дети и взрослые приходили почти каждый день, и всем прабабушка Устинья помогала.

Казалось, что её саму никакая хворь не одолеет, но однажды у бабушки случился инсульт, и она слегла. Не могла шевелиться и говорить, только мычала и произносила отдельные звуки.

Приближался Новый год, Люда с сестрой готовилась к утреннику в школе, разучивала стихи и песни, а бабушка лежала на своей кровати, далёкая от этой новогодней суеты.

Девочка заходила к ней, клала на одеяло шоколадную конфету:

– Возьми, это тебе…

– Не-е-е, – отвечала бабушка, и слезинка текла по её щеке.

Всем было ясно, что долго она не протянет, но шли дни, пролетели праздники, а бабушка всё лежала. Мучилась, а не умирала.

– А-а-а… – тянула она.

– Что?.. Пить? Есть? – спрашивала мама.

У бабушки в уголках глаз закипали слёзы. Она настойчиво твердила своё «А-а-а».

– Зовёт кого-то, – догадалась мама. – Валя?

Нет.

– Катя?

Нет.

– Петя? Толя? Маша?

Всё мимо. В конце концов кто-то вспомнил Алёну, бабушкину дальнюю родственницу.

– Алёна?

Устинья просияла.

Алёна жила далеко, на Украине, и все сомневались, что она согласится приехать. Но всё же разыскали её адрес и отправили телеграмму.

Алёна приехала через неделю. Это была женщина средних лет, черноволосая и быстроглазая.

– Наконец-то! – выдохнула мама. – Бабушка очень беспокоится, всё зовёт и зовёт.

Алёна поставила свой чемоданчик, разделась. Её провели в комнату, где лежала больная.

Как обрадовалась бабушка! Замычала и протянулась к Алёне. Все замерли: Устинья не шевелилась уже много дней. Алёна взяла бабушкины руки в свои и вдруг содрогнулась, как будто её обожгло кипятком.

Устинья захрипела и тут же замолчала – она была мертва.

С руганью выскочила Алёна из комнаты, схватила своё пальто и чемоданчик.

– Вы куда? – всполошилась мама. – Не уходите так быстро…

Но гостья так рассердилась, что не осталась в доме ни на минуту.

– Мам, почему тётя убежала? – Люда прижалась к маминому боку.

Мама промолчала, погладила дочку по голове.

Спустя годы, повзрослев, Люда догадалась, что бабушка передала Алёне свой дар, а без этого не могла умереть.

Холод

Председатель шёл впереди, Лена и Таня плелись следом, обходя лужи и грязь.

– Вот здесь у нас клуб, – сказал он с оттенком гордости и махнул рукой на небольшое, прямо сказать, здание, из которого доносилась громкая музыка. – Если поплясать хотите – милости прошу. Парни у нас хорошие, не задиристые. Глядишь, понравится кто, так здесь и останетесь.

Лена фыркнула: ещё чего! Что они, молодые и красивые студентки забыли в такой глуши? Отработают сколько надо на полях, помогут совхозу спасти урожай – и домой!

Председатель остановился у маленького домика, толкнул калитку:

– Вот здесь. Заходите… У Вальки будете жить. Так-то она баба неплохая…

Таня насторожилась. В голосе председателя ей послышалась какая-то недосказанность. Девушка ждала, что он ещё что-то добавит, но тот промолчал. Стукнул раз-другой в окошко:

– Валентина! Квартиранток тебе привёл, как договаривались.

Лена и Таня со своими чемоданчиками вошли вслед за председателем в коридор, который был ещё и кухней. Огляделись. Ну и беспорядок! Заляпанная газовая плита, стол, накрытый грязной клеёнкой, под столом жестяное помойное ведро, стены давно полагалось побелить, да, видно, у хозяев руки не доходили.

Навстречу вышла молодая полноватая женщина с заспанным лицом и собранными в пучок светлыми волосами. Из-за её спины выглядывали три мальчишеских рожицы.

– Принимай гостей, Валя, – сказал председатель и добавил, повернувшись к девочкам: – Знакомьтесь, устраивайтесь, а я пошёл.

Валентина отвела квартиранток в маленькую комнатку, которая выходила дверью в коридор. Дверью – условно сказано, потому что никакой двери не было – пустой проём даже без занавесок. В комнате стояли две кровати: односпальная деревянная и железная, побольше, которую называли полуторкой, маленький стол – вот и вся мебель.

Лена поставила чемодан и щёлкнула выключателем, но лампочка не загорелась.

– Не работает, – поспешно объяснила хозяйка.

– Как же нам без электричества? – опешили девушки.

– Из коридора свет попадает… Ну, располагайтесь.

– А чья это комната? – спросила Таня, поглядев на мальчишек, столпившихся у порога.

– Моя. Я здесь спала, – ответила Валя и цыкнула на сыновей: – А ну марш отсюда, гостям переодеться надо!

Лена поддела ногой куриную кость, валяющуюся на полу:

– Подмести здесь надо. Нам что, в грязи жить?

Они переоделись, попросили у хозяйки ведро и тряпку, прибрали комнату: смахнули пыль, оттёрли грязный облупленный подоконник, вымыли пол.

Заглянула Валентина:

– Девчонки, есть хотите? Давайте картошки сварим да поедим.

Те переглянулись: съеденный в автобусе бутерброд с колбасой и чай из термоса нельзя было считать нормальным обедом, и они с готовностью согласились. Сообща почистили картошку, порезали хлеб, розовое сало в крупинках соли и свежие огурцы. Дети – двое близнецов и старший мальчик – быстро уселись за стол, схватили вилки. Валентина отлучилась куда-то и вернулась с маленькой, лет двух, девочкой на руках.

– У вас и дочка есть? – удивилась Лена.

– Да, моя красавица, Светланка. – Валя чмокнула розовую щёчку. Размяла в миске картофелину с молоком и начала кормить девочку.

В тот вечер легли спать рано – устали. Лена вертелась в кровати: ей мешала яркая лампочка в коридоре, дома-то она привыкла спать в полной темноте. Не выдержала, тихо вышла из комнаты и погасила свет. К её удивлению, послышалось шлёпанье тапок, и появилась Валентина в ночной сорочке.

Щёлкнула рычажком выключателя и сказала:

– Не гаси, дети ночью в туалет встают.

– Свет в глаза бьёт, – пожаловалась Лена.

– Ну сегодня как-нибудь потерпи, а завтра придумаю что-нибудь. Загорожу.

Лена укуталась с головой в одеяло, сжалась в комок. Почему-то было очень холодно, несмотря на ещё теплую печь.

***

На работу вставали рано. Завтракали – и на поля, помогать совхозу убирать картошку. Деревенька была маленькой: сельпо, клуб, правление совхоза, немногочисленные домишки и ещё кладбище – обитель мёртвых, темневшее меж высоких сосен, которое слишком близко находилось к обители живых.

Парни к такому соседству отнеслись спокойно.

– Из нашего окна кладбище видно, – сказал Сергей, наполняя ведро крупной розоватой картошкой, – ну и что? Я смотрел: покойники там не ходят, чего бояться?

Если надо, я там и переночевать смогу.

– Помолчи, хвастун, – одёрнул его кто-то.

Стояла теплынь, настоящее бабье лето. Студенты разделись, лишь Таня с Леной не спешили снимать курточки.

– У нас в доме так холодно, я до сих пор согреться не могу, – призналась Лена.

– И я, – поддакнула Таня.

Позже этот странный холод навёл на размышления: почти никто в деревне печи ещё по-настоящему не топил – рано, разве что пару полешков кидали в топку, чтобы выгнать из дома сырость. А Валентина каждый день носила дрова из поленницы, от большой русской печи волнами плыло тепло, а потом словно натыкалось на невидимую преграду. В доме было холодно.

На другой вечер, вернувшись из столовой, девочки застали маленькую Свету в своей комнате. Малышка добралась до их косметичек и, сидя с ногами на большой кровати, играла с цилиндриками губной помады, пудрой и тюбиками туши.

– А кто к нам пришёл! – умилилась Таня.

– Не мешает дочка? – выглянула Валентина.

– Нет, что вы, пусть сидит, она тихо играет.

Лена вспомнила про лампочку:

– Тётя Валя, вы обещали дверь завесить.

– А… сейчас.

Хозяйка принесла старое тонкое одеяло и приколотила его гвоздями к дверному проёму.

…Через несколько дней стала понятна недосказанность в словах председателя – Валентина была не прочь пропустить стопку-другую самогонки. В такие дни она заваливалась спать на печь и храпела на все лады. Старший мальчик, Серёжка, кормил младших, тем, что находил, а если ничего не мог приготовить – все сидели голодными.

Подруги жалели детей и варили что-нибудь на скорую руку – кашу или картошку-пюре, ели сами за компанию и кормили мальчишек и Светочку. Валентина сама предлагала брать все продукты.

– Ну выпивает, – говорила Таня, – нас это не касается, пусть ей председатель выговоры делает. Зато нежадная, весёлая, не ворчит. Вон Ирку с Наташкой хозяйка-бабулька затюкала, по стеночке ходят. И крошку хлеба нельзя взять, и свет нельзя жечь – электричество экономит, а в восемь – спать. Ненормальная! А нам так просто раздолье.

Свет из прихожей больше не мешал, но спала Лена всё равно плохо: почему-то мёрзла, тело сковывал страх. Она поделилась с подругой, и та сказала, что тоже чувствует себя очень неуютно ночами.

– Перебирайся ко мне. Кровать широкая, поместимся вдвоём, – предложила Лена.

Однажды ночью она проснулась от громкого стука – это хлопнула входная дверь. Послышались шаги, наверно хозяйка выходила во двор за какой-то надобностью, а теперь вернулась. Сдвинулось в сторону одеяло, и Лена зажмурилась, ослеплённая светом. Валя прошла в комнату и села на пустую кровать. Скрипнули пружины матраса.

«Чего ей надо? – подумала Лена. – Спросить чего-нибудь хочет?»

Она открыла глаза: постель была пуста. Лена не поверила глазам: ведь в комнате кто-то есть! Вот он тихонько вздохнул, скрипнула кровать под невидимым телом, прошуршали лёгкие шаги. Стукнула входная дверь, и всё стихло.

Лена до утра не сомкнула глаз. Из какой-то боязни она не рассказала подруге о ночном госте: вдруг Таня примет её за сумасшедшую?

***

Что Светочка Вале не дочь, подруги узнали от болтливой поварихи.

– А кто? – подняла глаза от тарелки Таня.

– Племянница, родной сестры дочка. Иришка недавно умерла от рака, сгорела за несколько месяцев… Папашка бросил девочку, в город уехал хвостом своим кобелячьим перед девками крутить. Свету Валька удочерила, ведь родная кровь. Она баба добрая, хоть и пьёт.

– А мать Светы… она где похоронена? – заикаясь, спросила Лена.

– Известно где, на нашем кладбище, – вздохнула повариха.

Сирота при живом отце! Если бы не Валя, быть бы малышке в детском доме.

Вечером она зазвала девочку в комнату и высыпала на кровать содержимое своей косметички – играй, Светочка. Пригладила светлые волосики, обрамляющие нежное личико.

***

Дискотека лихо отплясывала под «Ласковый май». Парни топтались на месте, едва переступая ногами, а девушки веселились вовсю, вертели попками, обтянутыми джинсами с верблюдом на этикетке. Они были не прочь танцевать до утра, но в положенное время завклуб сказала своё веское «Баста!» и погремела ключами. Молодёжь с ворчанием разошлась по домам.

– Время ещё детское, – недовольно говорила дорогой Таня, – в пионерском лагере и то позже ложились.

В окнах Валиного дома горел свет. Девочки переступили порог и едва не наткнулись на Серёжку, старшего сына хозяйки.

– Ты чего не спишь? А мама где? – спросила Лена.

– Не хочу… Спит! – ответил Серёжа.

Оказалось, что не спят и близнецы, Света хнычет и сосёт палец – хочет есть, а Валентина приняла на грудь и храпит на печи.

– Тётя Валя! – затормошила её Лена.

– Брось, её и пушкой сейчас не разбудишь. Сварим картоху, сами поедим и детей накормим, – сказала Таня. Она быстро переоделась и принялась мыть в кастрюле картофельные клубни.

– Я сейчас… – Лена сдвинул одеяло, чтобы в комнате было светлее, и стала расшнуровывать кроссовки.

Блям! Это упал на подоконнике Танин дезодорант. Лена чуть повернула голову на звук: баллончик медленно покатился с одного края на другой, остановился, словно раздумывая, а потом потом – в обратную сторону.

«Мышь!» – подумала Лена. Она замахнулась кроссовкой, и дезодорант остановился. Опустила – и баллончик опять покатился по кривому подоконнику, как будто кто-то невидимый играл с ним.

Стало так холодно, что девушке показалось, как изо рта вырываются облачка пара. Лена бросила обувь и выскочила в прихожую.

– Ты чего? – повернулась от плиты Таня, увидев бледное подружкино лицо и округлившиеся глаза.

– Всё нормально, просто есть хочу! – отговорилась Лена и стала накрывать на стол. В сторону страшной комнаты она старалась не смотреть.

Поели сами, детей накормили и уложили спать. Пора было и самим укладываться. Легли, а не спится.

По радио заиграл гимн, значит, уже наступила полночь. И правда – часы в комнате пробили двенадцать раз.

Валентина вдруг сильно всхрапнула и замолчала, как будто ей зажали рот. Лене стало не по себе.

– Тань, иди сюда, мне что-то страшно, – позвала она.

Таня схватила подушку и юркнула под одеяло. Девочки пригрелись и задремали.

Глухо стукнула входная дверь. Сон отлетел. Лена испуганно ойкнула: она ведь полчаса назад сама закрыла тяжёлый засов, никто не мог войти. Может, Серёжка проснулся?

Послышались шаги. Кто-то остановился рядом с комнатой. Взвизгнула молния расстёгиваемой косметички. Донеслось невнятное бормотание, из которого Лена не могла понять ни слова. Это не Валя и не дети, это кто-то другой!

Яркий свет лампочки ударил в глаза: невидимый гость отодвинул одеяло. В тишине было слышно лишь прерывистое дыхание девочек. Страшный холод и оцепенение сковали тело Лены, она хотела крикнуть и пошевелиться, но не могла. Внезапно она что-то приподняло её в воздухе. Чьи-то невидимые сильные руки держали девушку и покачивали, как маленького ребёнка.

Лена зажмурилась. Лучше не смотреть! Лучше не смотреть! Тогда можно будет свалить этот кошмар на головокружение. Сквозь ресницы она видела плывущие пятна яркого света; пыталась вспомнить слова хоть какой-нибудь молитвы, но увы, молиться она не умела.

И вдруг всё прекратилось. Лена почувствовала, как её осторожно положили на матрас. А потом кровать приподнялась и опустилась, так что девочки откатились к стенке.

Снова мелькнул свет – кто-то поднял одеяло и вышел из комнаты. Стукнула входная дверь: гостья ушла.

Лена отыскала руку подруги, вцепилась в неё. Так они пролежала без сна до рассвета, молча, не сказав ни одного слова. А утром стали собирать вещи.

Проснулась Валентина, захлопотала по хозяйству.

– Доброе утро! Чай будете пить? – спросила она.

– Тётя Валя, мы уходим, – за двоих сказала Лена.

– Уходите? – переспросила хозяйка.

Подруги ожидали, что она будет спрашивать причину, может быть, отговаривать, но Валя только кивнула: идите. Она одела Светочку, повязала платок и вышла из дома. Лена с Таней видели, как Валентина, чуть сгибаясь от тяжести, шла по дороге, ведущей на кладбище.

– Даже не спросила ничего, – сказала Лена.

– Чего спрашивать, и так знает. Она всё слышала, я уверена. Это Ирина, сестра её приходит, дочку ищет. Света с Валей на этой кровати спали до нас.

– Она Свету со мной перепутала?

– Не знаю, может быть. Потом поняла ошибку и рассердилась… Жалко, конечно, Иру. Молодая и красивая, Валентина говорила.

В тот же день подруги перебрались в дом к одинокой старушке. Хоть та и ворчливая, зато ночами в доме было спокойно.

Примечания

1

День Белой ромашки (День Белого цветка) – день помощи больным туберкулёзом (белой чумой, бугорчаткой, чахоткой, сухоткой, золотухой) и солидарности с больными и фтизиатрами.

Вернуться