Посвящается Сахалину, где я родился, моему дедушке Владимиру Андреевичу Привезенцеву,

а также Антону Павловичу Чехову.

ПРОЛОГ

2015

– Я хочу на «Уралах» помчать с Сахалина в Питер. Ты – в деле?

Звонок Макса застал Сашу Нахмановича врасплох. Привезенцев, как обычно, начал с места в карьер – удивил, оглоушил новой идеей, с ходу разжег интерес, чтобы потом неторопливо, со вкусом, рассказывать подробности, отлично понимая, что собеседник никуда уже не денется.

– Что… куда… какие «Уралы», Макс? – пробормотал Нахманович. – Это же древность!

– Ты помнишь, я как-то рассказывал про ралли, в котором мой дед участвовал? Ралли «Родина» к пятидесятилетию Октября?

– Ну что-то такое припоминаю, да.

– Так вот я нашел его фильм, тут, на Сахалине, – продолжил Макс. – Прочел его дневники и… в общем, я загорелся идеей это повторить. Хочу воссоздать то ралли, проехать по тем местам. Но мне нужны попутчики, чтоб все было, как в шестьдесят седьмом.

– Дай угадаю: ты уже позвонил Ламе¹, Сашке Никифорову и теперь звонишь мне…

– А вот не угадал: тебе я набрал первому.

– Надо же, какая честь! – хмыкнул Саша. – Польстил старику…

– Заканчивай ерничать, Ребе², – рассмеялся Привезенцев. – Скажи лучше, ты в деле или нет?

– Да… думаю, да, – поколебавшись, ответил Нахманович. – Наверное, должно быть… интересно. Как минимум. Но это предварительное согласие, надо ж еще дату обсудить, маршрут, все дела…

– Обсудим обязательно! – заверил Макс. – А пока надо убедиться, что вообще есть, с кем обсуждать. Ты, в общем, за? Тогда звоню Боре с Сашкой…

– За, за!

– Все, до связи…

– До связи, – эхом отозвался Нахманович.

В мобильнике послышались короткие гудки. Саша положил телефон на тумбочку, повернулся к окну и, щурясь, уставился на солнце, свет от которого разливался по деревьям и кустарникам, голым с зимы. Скоро все должно было зазеленеть; снег сошел, и постепенно наступала долгожданная весна – синоптики утверждали, что после восьмого марта можно будет надолго отправить теплую одежду, в Сашином случае пуховик, в шкаф и забраться в любимую джинсовку.

Саша смотрел на возрождение природы с легкой улыбкой. Пейзаж радовал глаз, но мыслями Ребе был уже далеко отсюда – где-то на Сахалине, верхом на допотопном «Урале», рядом с верными друзьями во главе с Максимом.

Тот, кто плохо знает Привезенцева, решил бы, что для подобных мыслей еще слишком рано. Но Саша дружил с Максом не первый год и потому давно усвоил: если тот поставил перед собой какую-то цель, то обязательно ее достигнет.

«Поэтому можно уже сейчас собираться, – подумал Нахманович. – Чтоб потом впопыхах не пришлось… Надо Алле сказать… или все-таки дождаться конкретики, и тогда, в красках, да с конкретными датами?..»

Снаружи завыл ветер. Его вой походил на рев старого советского мотоцикла.

* * *

1890

Бывать на каторге Чехову прежде не доводилось. Отправляясь на Сахалин в конце апреля, он, конечно, морально готовил себя к некоторым душевным потрясениям, но все равно испытал порядочный дискомфорт. Каждый унылый пейзаж, каждый встреченный на острове человек, отчаявшийся и сломленный, производил на литератора неизгладимое впечатление. Когда пред ним ломали шапки сморщенные, поникшие люди, вдвое старше него, Антон Павлович невольно испытывал чувство стыда – как будто не по государственному приказу, а по его, чеховской, прихоти все эти бедолаги оказались сосланы сюда и припечатаны сверху тяжелым сводом законов.

«И чем, интересно, они отличаются от крепостных? – размышлял Чехов, глядя на очередного каторжанина, согнувшегося при виде гостя в низком поклоне. – Так же пашут на барина с утра до ночи, так же кланяются… Разве что живут, как говорят, немного получше, но и то далеко не факт…»

Позавчерашним днем Сахалин встречал пароход «Байкал», на котором плыл литератор, три сотни солдат и несколько заключенных, ярким заревом пожаров. Капитан решил к берегу не причаливать, покуда пламя не потушат, оттого ночевали снова на воде и в Александровский порт прибыли только наутро. Благо, Антон Павлович уже свыкся с тяготами путешествия и потому воспринял эту весть безо всякого внутреннего содрогания. Солдаты, конечно, поворчали малость – мол, сухопутные они, а не морские, сколько можно на воде-то болтаться? – а заключенных, разумеется, никто и не спросил. Как гремели они кандалами в трюме под бдительным оком сторожащих их вояк, так и продолжили – угрюмые, грязные и, судя по выцветшим глазам, совершенно отчаявшиеся.

– А когда, говорите, меня примет Владимир Осипович? – спросил Чехов у своего спутника, молодого светловолосого офицера Ракитина, который особым распоряжением начальника острова был приставлен к Антону Павловичу провожатым.

Собственно, помянутый Владимир Осипович Кононович тем начальником и был.

– Сказал, что завтра утром, – ответил Ракитин, поправив сползшую на лоб фуражку. – Сегодня занят он больно: вчерашнего дня снова горела казарма, народу погибло полтора десятка. Пока велел вас к себе препроводить, на вопросы ответить, какие зададите, а назавтра, как документы вам соответствующие выдадут, сможете уже начать ваше… обследование.

Чехов видел, что его спутник силится изъясняться грамотно, дабы уважаемый гость из цивилизованного мира ненароком не счел его неучем, но, ограниченный скудным словарным запасом, был вынужден брать частые паузы и постоянно запинаться.

«Отчего многие хотят казаться не такими, как есть? – улыбаясь про себя, подумал Антон Павлович. – Разве обязательно нужно, общаясь с писателем, самому им быть?»

Впрочем, своего провожатого Чехов ни мыслью, ни тем более словом обижать не хотел, а потому сделал вид, что не заметил неловкости, и как ни в чем не бывало задал новый вопрос:

– И часто у вас казармы горят?

– Об этом вам лучше с Владимиром Осиповичем поговорить, – помедлив, ответил Ракитин. – Он журналы ведет, отчеты высылает периодически…

Антон Павлович нахмурился было, но быстро понял, отчего его провожатый замялся.

«Велено так – Чехову отвечай, но лишнего не болтай, если что, на меня ссылайся, а я уж сам решу, что можно говорить, а что нет… Типичный подход высших чинов».

Теперь Антону Павловичу стало вдвойне интересно, что за фрукт этот Кононович – то ли местный самодур, при котором обычный солдат имеет статус немногим выше обычного каторжанина, то ли просто старый, умудренный опытом офицер, слишком заботящийся о своем реноме.

– Ну раз он ведет, то с ним тогда и поговорю, – сказал Чехов вслух.

Провожатый, заслышав это, облегченно улыбнулся краешком рта и, осмелевший, сам решился спросить:

– А вы к нам с какой целью пожаловали?

– Ну так обследовать же, – ответил Антон Павлович. – Сами ведь только что говорили.

– Ну обследовать-то по-разному можно, – заметил Ракитин. – Вы же и врач, и автор… Кто знает, что именно вас интересует? Говорят, вы в основном карточки заполнять будете, болячки переписывать…

– Это кто так говорит?

– Ну… разные… – уклончиво ответил провожатый, почему-то смутившись.

Сзади что-то грохнуло. Чехов оглянулся: сопровождающий их солдат выронил походный саквояж, отчего тот раскрылся, обнажая содержимое – сменную рубашку, блокнот, набор перьев и чернильницу, замотанную для верности в видавшие виды тряпицу.

– Аккуратней, ну! – прикрикнул на спутника Ракитин.

Тот торопливо захлопнул крышку и поднял оброненный саквояж, бормоча извинения. Чехов наблюдал за ним с застывшей улыбкой: выглядел бедняга таким же подавленным, как и местные арестанты. Нехорошее чувство зародилось в душе литератора еще в тот момент, когда он ступил на палубу парохода «Байкал». Теперь же, достигнув цели своего путешествия, Антон Павлович только укрепился в мысли, что на Сахалине ему придется тяжело.

«Не так, конечно, как им, – задержав взгляд на солдатах, подумал Чехов. – И тем более не так, как каторжанам… Но все здесь иначе, не так, как на материке, это невооруженным глазом видно, и смотреть на это чертовски больно».

Отвернувшись, Антон Павлович отыскал взглядом обугленный остов сгоревшей казармы. Вокруг толпились заключенные. Были они одеты в робы, но лишены кандалов, в отличие от тех, которых везли сюда в трюме «Байкала». Это показалось Чехову немного странным.

«А с другой стороны, куда им бежать? Кругом – вода. Разве что тайком, на пароходе, но там заметят если, сюда приедешь уже в новом статусе, и без цепи тогда точно не обойдется…»

Среди мрачных заключенных была очень худая женщина с красивым лицом, которое, однако, портили следы сажи и красные от плача глаза. На фоне угрюмых мужчин, большей частью крепких, здоровых, особа эта казалась овечкой, случайно забредшей в стаю волков.

– Там женщина. – Чехов указал в сторону заключенных и тут же опустил руку, не желая привлекать к себе внимание арестантов. – Кто она?

– Жена одного из погибших при пожаре, – ответил Ракитин. – Как бишь ее… – Он наморщил лоб. – Нет, не помню.

– А где она жила? Почему тоже в саже?

– Так с ним и жила – казарма-то для семейных. Дочка их пропала, ищут с самого утра. Под обломками вроде детей нет, но разгребли еще не все…

Ракитин говорил о случившейся трагедии так буднично, что Чехова пробрал озноб – как будто подобные ужасы на Сахалине случались едва ли не каждый день.

«Сколько ж смертей надо увидеть, чтобы относиться к ним настолько бесстрастно, как к должному?..»

– А как они живут-то… ну, семьями? У них там кубрики… или что?

– Да какие кубрики, Антон Павлович? – покосившись в его сторону, ответил Ракитин. – Одна большая казарма с широкими нарами, на ней и спят по двое, по трое… Как придется.

Представив, что на соседних койках спят маленькие девочки и закоренелые бандиты, Чехов поежился. Ему такое казалось неправильным.

– А я прежде думал, что семейным дают отдельные избы, – признался он.

– Некоторым – дают, это так. Но людей много, а изб – нет…

– Так а по какому принципу решают, кому дать, а кому нет?

Ракитин открыл было рот, чтобы ответить, но вовремя спохватился и повторил, как по бумажке:

– Об этом вам тоже лучше с Владимиром Осиповичем поговорить.

– Но это только завтра?

– Именно так, Антон Павлович.

Дальше долго шли молча, пока не добрались до небольшой избы, находившейся на почтительном отдалении от казарм. Все подворье обильно поросло лопухом – таким большим, какого Чехов никогда в жизни не видел. Строго говоря, он не подозревал даже, что подобный где-то встречается. Впрочем, стоило оглянуться назад и снова наткнуться взором на черные останки казармы, и литератор мигом позабыл про диковинные растения.

«Запущено все так…»

Ракитин подступил к двери и робко в нее постучал. Некоторое время ничего не происходило, а потом наружу выглянула женщина в мятом платье с передником. Было ей пятьдесят или около того, но выглядела она бойко.

«Это, стало быть, и есть домоправительница Кононовича», – догадался Чехов.

– Антон Павлович прибыл, – коротко сообщил Ракитин.

Женщина, спохватившись, всплеснула руками:

– Ох, Антон Павлович!.. Здравствуйте! Как добрались? И занесла же вас нелегкая! Ну, проходите, проходите…

– Сейчас… – отозвался Чехов.

Он пропустил солдата с саквояжем вперед, к двери, а сам задержался на улице. Вид сгоревшей казармы не давал ему покоя. Ракитин же, проводив солдата и домоправительницу пристальным взглядом, подступил к литератору и негромко спросил:

– Так все-таки, что вас привело на Сахалин, Антон Павлович?

– Хочу узнать, чем и как тут люди живут, – просто ответил Чехов.

Ракитин покачал головой и, наклонившись к уху литератора, тихо сказал:

– Не живут тут люди, Антон Павлович, а выживают. Как могут. Только я вам этого не говорил. Добро?

– Как скажете, – пробормотал Чехов.

Он немного растерялся от такой откровенности своего провожатого, но тут же приказал себе собраться и ни словом, ни жестом не выдавать легкого своего потрясения от увиденного и услышанного.

«Ежели всему сказанному про здешние места верить, можно было и не ехать никуда: мне и Суворин из «Нового времени» про остров рассказывал столько, и другие тоже. Но раз я тут, надо со всеми поговорить, выспросить, кто что думает, и только тогда какие-то выводы делать… но первое мнение уже, похоже, есть. Начало моему «обследованию», стало быть, положено».

Тут Антон Павлович услышал стук копыт и ржание лошадей. Обернувшись на звук, литератор увидел, как по улице едет крытая повозка, запряженная двумя гнедыми. На козлах восседал рыжий паренек лет двенадцати-тринадцати в опрятной рубахе, не заправленной, однако, в серые мешковатые брюки. Мальчишка что есть силы стегал кляч, а те жалобно ржали, но покорно мчались во весь опор.

– А вот и Карл Христофорович летит-с, – сообщила домоправительница, снова появляясь на крыльце.

Чехову почудилась в ее голосе легкая, едва уловимая неприязнь – как будто женщина не слишком-то любила человека, едущего в крытой повозке.

– А Карл Христофорович это, часом, не…

– Ландсберг, – довольно резко сказал Ракитин.

Он пристально посмотрел на Чехова:

– Слышали же о таком?

– Это тот офицер, который сослан за двойное убийство? – припомнив рассказ Суворина, уточнил литератор.

Ракитин кивнул.

– Он самый.

Чехов снова перевел взгляд на повозку, которая к этому моменту уже остановилась неподалеку от сгоревшей казармы. Рыжий мальчишка, что сидел на козлах, как раз помогал пассажиру спуститься на землю.

– Чего это он хромает? – прищурившись, спросил Чехов.

– Ногу подвернул, на охоте, – сказал Ракитин.

– Убийце дают ружье? – удивился литератор.

– Этому – дают, – неотрывно глядя на Ландсберга, кивнул офицер.

Карл Христофорович оказался статным, красивым мужчиной около тридцати пяти лет, с кручеными черными усами и черной же шевелюрой, формой похожую на крону вяза в летнюю пору. Выглядел Ландсберг усталым, но почему-то не возникало ощущение, что это его обычное состояние. Напротив, по движениям рук, головы, всего, что не касалось несчастной ноги, подвернутой на охоте, угадывался человек энергичный, которому просто следовало немного отдохнуть.

Проковыляв к толпе заключенных, Ландсберг остановился в некотором отдалении от каторжан, уперев правую руку в бок, а левой помахав кому-то из погорельцев. Толпа зашевелилась и вскоре извергла из себя помятого мужчину с повязкой на левом глазу. Выйдя на встречу к Ландсбергу, каторжанин едва заметно поклонился вновь прибывшему и что-то спросил – что именно, Чехову не позволило расслышать солидное расстояние. Карл Христофорович ответил собеседнику, и тот обернулся к толпе, вытянул шею и окинул люд взглядом.

– Тамара! – послышался Чехову его гортанный крик.

Литератор было решил, что ему показалось, но тут из толпы вышла женщина – та самая, после пожара овдовевшая и потерявшая дочь. Ландбсерг веско кивнул ей, потом покосился на рыжего мальчишку и мотнул головой в сторону повозки. Возница побежал к ней. Клячи, запряженные, стояли смирно; шоры закрывали их глаза, и оттого гнедые никуда не рвались.

Мальчишка, подбежав к повозке, заглянул внутрь и протянул руку. Антон Павлович с интересом наблюдал, как из-под навеса медленно и осторожно, будто испуганный зверек, показалась темноволосая девочка лет десяти. Ручки и личико ее были совсем белы, в отличие от платья, которое напоминало лохмотья, как у большинства погорельцев. Мальчишка помог девочке спрыгнуть на землю и повел ее к толпе заключенных и Карлу Христофоровичу.

– Люба! – вскричала женщина, которую назвали Тамарой, и бросилась к малютке.

Девочка тоже побежала к ней, и вот они встретились, обнялись и прижались друг к другу так крепко, словно две половины единого целого, разделенного по чьему-то нелепому и жестокому капризу.

– Нашлась, стало быть, дочка пропавшая, – пробормотал Ракитин.

Карл Христфорович обменялся еще несколькими фразами с одноглазым каторжанином и, опираясь на плечо рыжего помощника, устремился к повозке.

– А как она у Ландсберга оказалась? – спросил Чехов.

– Может, отец девочки у него в лавочке работал, – пожал плечами Ракитин. – Это вам лучше…

– У Владимира Осиповича узнать, – докончил за него Антон Павлович. – Я помню, помню… но, позвольте, как один заключенный может на другого работать? Он им платит чем-то?

– Цена работы каторжанина – его время на острове, – веско произнес Ракитин. – Пока он в ссылке, должен работы выполнять, какие скажут, таково его наказание за преступления, совершенные на материке.

– Но почему они на Ландбсерга-то работают? – продолжал недоумевать литератор.

– Потому что последние два года именно он строительством казарм и других зданий тут занимается, – нехотя сказал офицер. – Инженер от Бога, как говорит Владимир Осипович…

Карл Христофорович тем временем уже погрузился в повозку, а мальчишка забрался на козлы и хотел щелкнуть кнутом да натянуть вожжи, когда увидел Тамару, спешащую к ним. Застыв в одной позе, возница уставился на женщину. Та, достигнув повозки, уцепилась руками за край борта и стала что-то говорить – губы ее двигались очень быстро. Наконец умолкнув, Тамара медленно отступила назад и встала, смущенно потирая левой рукой локоть правой. Рыжий мальчишка, убедившись, что женщина отошла на приличное расстояние, все-таки натянул поводья и дал коням кнута. Гнедые заржали и, по дуге развернувшись, понесли повозку за собой, прочь от обугленного каркаса погибшей казармы. Когда «экипаж» Ландсберга проезжал мимо Чехова и Ракитина, рыжий мальчишка смерил путешественника любопытным взглядом, а потом, озорно гаркнув «Но!», снова весело защелкал кнутом.

«А любопытный человек этот Карл Христофорович, судя по всему, – провожая повозку заинтересованным взглядом, подумал литератор. – Если найдется время, надо будет непременно нанести ему визит и поговорить о том, что здесь творится. Раз он все на острове строит, значит, и видит больше других, и рассказать может немало…»

– Пойдемте в дом, чай стынет, – напомнила о себе домоправительница.

Она все так же стояла на крыльце, только теперь рядом с ней скучал бедняга-солдат, который тащил чеховский саквояж.

– Да-да, – спохватившись, произнес литератор. – Пойдемте.

– Вы пока отдыхайте, – сказал ему Ракитин. – А я за вами завтра утром приду, как Владимир Осипович велит звать. Телеграмму вашу сегодня отправлю, как обещал.

– Добро, – кивнул Чехов. – И благодарю.

Ракитин тоже кивнул и, коротким жестом подозвав к себе солдата, вместе с ним устремился прочь от дома начальника острова. Антон Павлович, поднявшись на крыльцо, задержался в дверях – решил еще раз оглянуться на каторжан. Найдя взглядом воссоединившихся мать и дочку, литератор удовлетворенно хмыкнул и все же шагнул за порог.

* * *

1967

В коридорах южно-сахалинского Дома культуры было душно: июньское солнце ярко освещало светло-зеленые стены, старый паркетный пол и человека, стоящего у входа в актовый зал. Одетый в клетчатую рубашку и серые брюки, этот темноволосый мужчина угрюмо взирал на дверь. Заходить внутрь не хотелось. Еще когда ему позвонили и назвали день и час, стало не по себе.

«Что-то опять затеяли», – подумал мужчина тогда.

Отказать, разумеется, никакой возможности не было – когда звонят из горисполкома, отрицательный ответ просто не рассматривается.

«Партия сказала: «Надо». Значит, никуда не денешься».

Однажды ему уже сказали «надо» – сразу после войны, с которой мужчина вернулся инвалидом. Тогда приказ был лаконичен: «езжай на Сахалин». Выдали путевку, и мужчина устремился. Поначалу был не рад, но затем встретил чудесную девушку Софью, которая тоже попала сюда по распределению партии, и показалось, это – судьба. Когда же родилась Ира, стало ясно, что остров действительно стал их домом – полноценным, настоящим.

«Эх, если б еще не дергали постоянно…»

Мужчина и сам прекрасно понимал, что человеку его профессии никто не позволит проводить дни в праздном размышлении о тленности бытия и прочих вещах, бессмысленных с точки зрения Союза. Но разве это понимание добавляло энтузиазма? Разве охотней скользил стержень ручки по клетчатым страницам тетрадей, в которые мужчина записывал свои мысли и идеи для будущих репортажей, передач и фильмов?

«Если бы…»

Из актового зала послышались голоса – говорили быстро, перебивая друг друга, смеясь: официальная часть явно еще не началась.

«Да и рано для нее, пожалуй…» – подумал мужчина, глядя на циферблат часов.

Было только без четверти девять – еще целых пятнадцать минут до начала. Вряд ли столичный чиновник Тимофеев, секретарь Центрального Совета союза спортивных обществ и организаций, позволит себе опоздать – непозволительная роскошь для подобной «важной птицы».

«И чего он забыл в нашей глухомани? Видно, дело и вправду серьезное…»

Заслышав вдалеке шаги, мужчина стер со лба проступивший пот и толкнул дверь актового зала. Голоса, прежде глухие, стали четче… но практически одновременно со скрипом петель смолкли. Мужчина шагнул за порог, поднял голову и увидел компанию мужчин, с интересом смотрящих на него.

«Знакомые все лица…»

– Владимир Андреевич, – кивнул вновь прибывшему Альберт Косарев, заведующий отделом газеты «Молодая гвардия» и, по совместительству, давний друг вновь прибывшего. – Ты чего такой замученный?

– Жарко, – ответил Владимир. – Вы вон и сами, смотрю, все в испарине.

Альберт улыбнулся, поправил очки и машинально провел рукой по растрепанным темным волосам.

– Что есть, то есть, Владимир Андреевич…

– Стало быть, товарищ Привезенцев тоже с нами? – прищурившись, спросил инструктор автомотоклуба Вадим Хлоповских.

– Значит, и вправду что-то глобальное затевается… – вставил Борис Ульянов. – Только вот непонятно, зачем им шофер рыбвода в лице меня понадобился?

– А что, шофер рыбвода в общественной жизни партии участвовать не должен? – хмыкнул Василий Светличный, водитель из таксопарка.

– Должен-то должен, – не стал спорить Ульянов. – Но не в ущерб же основной профессии! Кто в мое отсутствие рыбу возить будет?

– А то в городе больше никого нет, кто может это делать!.. – фыркнул Хлоповских, косясь в сторону Светличного, и тот, тоже улыбнувшись, сказал:

– Ну да, на весь Сахалин один Ульянов, известный рыбовоз.

– Ну, понеслась… – проворчал Борис. – Шоферов у нас в рыбводе, как собак нерезаных, оказывается…

– Да будет тебе, скромняга! – морщась, махнул рукой Хлоповских. – Самый незаменимый прямо!

Владимир с легкой улыбкой наблюдал за шутливой перепалкой. По роду деятельности Привезенцеву уже доводилось так или иначе сталкиваться со всеми, кто сейчас находился в актовом зале. Это были честные, работящие люди, каждый – настоящий дока в своем деле.

«Вот только «дела» у всех совершенно разные».

Механик лесхоза Николай Пеньковский сидел чуть поодаль от других и в общей беседе не участвовал – лишь с отсутствующим видом смотрел в окно.

– Эй, на галерке! – позвал его Хлоповских. – Чего притих?

– Да ничего, – буркнул механик. – Не выспался просто.

Сложно было представить себе двух более разных людей, чем Хлоповских и Светличный. Улыбка и манера общаться инструктора выдавали в нем открытого и веселого парня, с которым здорово петь песни под гармонь или, скажем, идти в поход – по дороге точно не заскучаешь. А вот Пеньковский, хоть и не лишенный чувства юмора, был куда более замкнутым человеком – и, если даже подпевал «гармони» товарища, то только про себя, не вслух.

«Видно, работа накладывает свой отпечаток, – подумал Владимир. – Большую часть времени один проводишь, в лесу, ковыряешься себе в тамошней технике, слышишь только, как моторы жужжат да листва шуршит… Не каждый на таком месте сидеть захочет, только с особенным, подходящим характером…»

Тут дверь актового зала открылась, и внутрь вошел грузный, тяжелый мужчина с большими губами и маленькими глазками, пристально глядящими на мир из-под густых насупленных бровей. Это, конечно же, был тот самый Тимофеев, секретарь Центрального Совета союза спортивных обществ и организаций, ради которого сахалинцев собрали в ДК. Следом за секретарем тенью следовал худющий заместитель председателя горисполкома Лазарев с красной папкой, зажатой подмышкой, а замыкал шествие еще один гражданин – высокий, темноволосый и с большими зелеными глазами, он был Привезенцеву совершенно не знаком.

«Может, из области кого-то вызвали?..»

Увидев, что собранные в актовом зале сахалинцы сидят, кто как, в развязных позах, Лазарев украдкой показал им несколько характерных жестов, которые могли значить: «Рассаживайтесь поживей, сейчас начнется!..»

Тимофеев обогнул сцену, но подниматься на нее не стал – остановился в нескольких метрах от первого ряда кресел и, дождавшись, пока все займут свои места, громогласно поздоровался:

– Здравствуйте, товарищи!

– Здравствуйте, – нестройным хором ответили мужчины.

– Как настроение? – спросил Тимофеев с улыбкой.

– Отличное, товарищ секретарь! – за всех ответил Хлоповских.

– Рад слышать, – еще шире улыбнулся Тимофеев. – Товарищ Лазарев, давайте проверим, все ли пришли?

Зампредседателя горисполкома охотно закивал и, раскрыв папку, стал поочередно называть фамилии. Тимофеев тем временем прохаживался вдоль первого ряда кресел, сложив пухлые руки за спиной.

– Все на месте, Аркадий Петрович! – сообщил Лазарев, закончив перекличку.

– Спасибо, Михаил Валерьевич, – кивнул Тимофеев.

Кашлянув в кулак, он снова обратился к собравшимся в зале мужчинам:

– Товарищи! Наверняка всех вас мучает вопрос: зачем вас всех здесь собрали, и с какой целью из столицы, города-героя Москвы, в Южно-Сахалинск пожаловал секретарь Центрального Совета по спорту? Само собой разумеется, что два эти события непосредственно связаны одно с другим…

Он шумно втянул воздух ноздрями и торжественно объявил:

– Позвольте вас поздравить, товарищи: коллегиальным решением первых лиц Центрального Совета и заместителя председателя Южно-сахалинского горисполкома вы были выбраны для участия во всесоюзном автомоторалли «Родина», посвященном пятидесятилетию Советской власти!

Привезенцев и Косарев недоуменно переглянулись. Лазарев, снова сунув папку под мышку, захлопал в ладоши, незнакомец, стоящий рядом с ним, последовал его примеру.

Все эти детали Привезенцев отмечал мимоходом, поскольку никак не мог переварить заявление второго секретаря.

«Автомоторалли? Всесоюзное? О чем он вообще?»

– По плану, разработанному Центральным Советом, – продолжил Тимофеев, – вы должны будете пройти пятнадцать тысяч километров, стартовав с площади Ленина вашего чудесного города и финишировав в самом Ленинграде…

Ульянов, сидящий справа от Привезенцева, тихо присвистнул.

«Ленинград? Пятнадцать тысяч километров? – подумал кинооператор. – Добрая половина из которых – по дальневосточному бездорожью? Это такая шутка?»

– А на чем поедем хоть, товарищ секретарь? – поинтересовался Светличный.

Василий единственный не выглядел удивленным – он и, пожалуй, еще Хлоповских: для них все эти автомотопробеги были родной стихией.

Собственно, Привезенцев тоже любил мототуризм. Но пятнадцать тысяч километров казались ему уж больно страшной цифрой.

– По случаю столь значительной даты обком ДОСААФ и обком ВЛКСМ предоставят участникам лучшие экземпляры продукции советской промышленности – один автомобиль марки «ГАЗ-21», два мотоцикла «М-63» и два «М-72», – отчеканил Тимофеев.

«Волга» и «Уралы», стало быть…»

Лазарев и стоящий рядом с ним незнакомец снова захлопали, но Светличный, Хлоповских и Ульянов, судя по всему, их восторга не разделяли. Впрочем, выражать свое недовольство Тимофееву никто из них не решился, а потому секретарь со спокойной душой продолжил:

– Руководителем пробега будет всем вам хорошо известный Владимир Андреевич Привезенцев, журналист, кинооператор и режиссер…

«Чего и следовало ожидать».

Взгляды Тимофеева и Привезенцева встретились. Кроме того, Владимир почувствовал на себе взоры других собравшихся, включая Лазарева и его безымянного спутника.

«Но, наверное, это даже и к лучшему, – подумал Привезенцев, делая вид, что ничуть не растерян. – По крайней мере, смогу спокойно заниматься съемкой… Она же им, уверен, в первую очередь нужна…»

Словно прочтя его мысли, Тимофеев сказал:

– Мы очень надеемся, что товарищ Привезенцев сможет не только достойно возглавлять пробег, но и снимет его на кинопленку, поскольку Центральным Советом по спорту было принято решение сделать фильм, посвященный грядущему ралли…

«Кто бы сомневался!..»

– Товарищ Косарев на время мотопробега назначается замполитом и первым заместителем руководителя. Товарищ Пеньковский – механиком, товарищ Ульянов – слесарем, товарищ Светличный – медиком, а товарищ Хлоповских будет отвечать за ведение путевого дневника…

– Позволите вопрос? – нахмурившись, подал голос инструктор автомотоклуба.

Тимофеев скривился, но не стал выговаривать Хлоповских за то, что перебил, и милостиво разрешил:

– Задавайте!

– А почему за ведение дневника отвечает инструктор автомотоклуба, а не завотделом «Молодой гвардии»?

– Потому что это коллегиальное решение, принятое в Центральном Совете по спорту, – просто ответил Тимофеев.

Хлоповских выгнул бровь и открыл было рот, чтобы задать новый вопрос, но Светличный толкнул товарища в бок локтем и скорчил злобную мину – мол, не спорь, правды ты все равно не добьешься: раз есть решение, никто его менять не будет.

«Легче потом с Косаревым договориться обменяться обязанностями. Неофициально. Надо думать, Альберт охотно поможет – ему со словом возиться нравится…».

– Можем продолжать, товарищ Хлоповских? – с нажимом произнес Тимофеев.

– Да, конечно… – нехотя буркнул инструктор. – Извините…

– Замечательно, – победно улыбнулся Тимофеев. – Так вот, на чем я там остановился? Ах да… Завхозом вашей группы туристов будет товарищ Рожков.

Мужчина, стоявший рядом с Лазаревым, сделал шаг вперед и, робко улыбнувшись, представился:

– Геннадий Степанович Рожков, старший инструктор облспортсоюза. Очень рад знакомству.

Сказав это, он снова попятился и замер на прежнем месте, рядом с Лазаревым, который буквально сиял.

«Такое ощущение, что он от Тимофеева заряд какой-то получает – горит, словно стоваттная лампочка», – усмехнулся про себя Привезенцев.

Иногда ему казалось, что в этом заключается смысл жизни любого мелкого чиновника – давить на нижестоящих, чтобы угодить вышестоящим и тем самым максимально отдалиться от первых и приблизиться ко вторым. Сам Привезенцев до ужимок в духе Лазарева никогда не опускался – брал талантом и организованностью. За это его и ценили.

«И ставили руководителем подобных мероприятий – чтоб более-менее грамотно расхлебывал ту кашу, которую они время от времени заваривают».

– Каждому из вас будет выдана копия постановления, в которой изложены ваши задачи, подлежащие выполнению в ходе ралли «Родина», – сказал Тимофеев, снова отвлекая внимание публики на себя. – Основная – это, разумеется, пропаганда советской власти среди молодежи, с которой вы будете встречаться по ходу вашего путешествия. Важно, чтобы подрастающее поколение понимало, насколько значительна эта дата – пятьдесят лет Октябрю. Помимо того, что ваш пробег зафиксирует на кинопленку товарищ Привезенцев, вы примете участие в ряде телепередач в тех городах, через которые будет пролегать ваш маршрут…

Он говорил что-то еще, но Привезенцев не особо вслушивался в его слова.

«И как сказать обо всем жене? Как объяснить, куда я еду и на сколько? Месяц меня не будет? Два? Сколько времени надо, чтоб проехать пятнадцать тысяч километров? Одна переправа с Сахалина на материк чего стоит… и там до Байкала как-то добираться… Словом, одни вопросы».

Привезенцев не боялся ответственности, но терпеть не мог пресловутое «надо» ради «надо». К счастью, спутники в этот раз ему достались хорошие, иначе было бы совсем грустно.

«Ладно, разберемся как-нибудь… не впервой… Коллектив вроде неплохой. Разве что по Рожкову есть вопросы, но их будем решать уже по ходу дела»

– Что ж, можете быть свободны, – сказал Тимофеев, хлопнув в ладоши. – Датой старта выбрано десятое июня, датой финиша – двадцать пятое июля… Готовьтесь, товарищи, разбирайтесь с текущими делами, чтобы подойти к старту, так сказать, во всеоружии. Вопросы есть?

Вопросов не было. Точней, были, но после ответа, который второй секретарь дал Хлоповских, задавать их остерегались.

– В таком случае все могут быть свободны, кроме товарища Привезенцева, – с улыбкой произнес Тимофеев.

Мужчины стали подниматься из кресел. Альберт на прощанье коснулся плеча кинооператора, и тот вымученно улыбнулся другу самым углом рта – мол, ценю твою поддержку, спасибо.

Когда из новоиспеченных участников ралли в зале остались только Рожков и Привезенцев, Тимофеев сказал:

– Знаю вас, Владимир Андреевич, как человека честного и порядочного, настоящего коммуниста. В партии состоите, трудитесь на ее благо…

Лазарев за его спиной кивал, точно китайский болванчик.

– Но все равно считаю не лишним обратить ваше внимание на следующее…

Он взял паузу – видимо, собирался с мыслью – а потом продолжил, слегка понизив голос, словно боялся, что ушедшие подслушивают у двери:

– Важно понимать, что ралли, посвященное пятидесятилетию Октября – это ни в коем разе не увеселительная прогулка. Это – полноценное мероприятие, необходимое для поддержания в обществе патриотических настроений. Проще говоря, нам совершенно не нужен негатив.

– Негатив не нужен, – из-за спины секретаря подтвердил Лазарев.

– Сформулирую персональную задачу для вас и для господина Рожкова, – сделав вид, что ничего не заметил, произнес Тимофеев. – Необходимо, чтобы ваше путешествие обошлось без происшествий.

– В каком смысле – без происшествий? – спросил Привезенцев. – Мотоциклы так или иначе будут ломаться, вы же сами понимаете – такое расстояние…

– Пусть ломаются. Но важно, что поломка мотоцикла или, допустим, мелкая бытовая ссора в коллективе не должна испортить настроение тем, кто посмотрит ваш фильм… или прочтет дневник вашей команды, – пояснил Тимофеев.

Говоря это, он пристально смотрел Привезенцеву в глаза.

– Надеюсь, я ясно выражаюсь? – с приторной улыбкой уточнил второй секретарь.

– Куда уж ясней, – помедлив, ответил режиссер.

Тимофеев улыбнулся еще шире, потом шагнул вперед и протянул собеседнику руку.

– В таком случае желаю вам удачи, Владимир Андреевич. Дополнительные инструкции получите от товарища Лазарева непосредственно перед стартом.

Привезенцев поднялся и пожал руку второго секретаря. Она была пухлая и неприятная на ощупь – что, впрочем, вполне соответствовало образу этого человека.

– Товарищи, – сказал на прощание Тимофеев, повернувшись к Рожкову и Лазареву.

Пожав им руки, второй секретарь устремился к выходу.

– Можете идти, Владимир Андреевич, – выждав паузу, негромко, но со всей надлежащей важностью сказал Лазарев. – Завтра вам позвонят и сообщат, когда я вас буду ждать. Пойдемте, Геннадий Степанович.

Распрощавшись с Привезенцевым, чиновники следом за Тимофеевым покинули актовый зал.

«Ну и денек… – подумал Владимир Андреевич, провожая их взглядом. – И ралли это…»

Звук шагов, доносившийся из коридора, вскоре смолк, и Дом культуры снова погрузился в тишину – столь привычную для летнего полдня.

* * *

2015

– Москва – Воронеж, дальше знаешь! – воскликнул Денис Амурский, проезжая мимо меня.

Я невольно расплылся в улыбке, наблюдая, как «рыжий» мотоцикл уносит нашего режиссера вперед. Подо мной был зеленый «М-72», надо мной – чистое синее небо, а вокруг – друзья, такие же свободные, как я сам… А что еще нужно мужчине для счастья?

«Разве что хорошая сигара и на два пальца виски… но то будет, когда до Воронежа доедем, там нас все это уже ждет…»

По моему плану перед отправкой на остров Сахалин нашей команде из шести человек предстояло совершить пробную вылазку в Воронеж – нечто вроде репетиции будущего путешествия, куда более длинного и трудного. Мы – по вполне понятным причинам – очень сомневались в качестве нынешних мотоциклов «Урал» и потому хотели предусмотреть любые возможные поломки. С этой же целью уже были опрошены десятки людей в Интернете, а также верхушка Ирбитского завода, до сих пор производящего легендарную ретро-модель «М-72» – на таких же в шестьдесят седьмом мой дед и его товарищи преодолели путь от Южно-Сахалинска до Ленинграда. Как и следовало ожидать, результаты опроса оказались неоднозначными. Люди на тематических форумах если не плевались, то не хвалили точно, а директор завода, напротив, утверждал, что мотоцикл на самом деле хороший, по крайней мере, последняя партия – точно… Осмыслив все полученные мнения, я решил готовиться к худшему, но верить в лучшее.

С таким настроем и поехали.

И, надо признать, пока что «М-72» вели себя вполне достойно – если не считать нескольких проколов, которые я списал на качество дорог. Они, как известно, в нашей стране – едва ли не главная проблема.

«Кроме дураков, которые их делают».

Машин на трассе нам встречалось немного, и потому я успевал даже пейзажами любоваться. Не сказать чтобы они как-то особенно вдохновляли, но приближение лета уже чувствовалось, несмотря на то, что была только середина апреля: зеленый травяной ковер украшал покатые склоны холмов, темно-коричневые стволы деревьев, воздев к небу ветвистые руки, приветливо шуршали первой листвой. Однажды мне даже почудилось, что среди дубов, кленов и лип мелькают силуэты туристов.

«Не одни мы, значит, в эту глухомань забрались ради приключений…» – с неким воодушевлением подумал я, наблюдая за игрой теней в чаще.

Мы остановились выкурить по сигаре практически сразу после того, как проехали мимо синей таблички с названием города. Я понимал, что наша команда сильно опаздывает к намеченному времени, но короткая передышка была нам жизненно нужна – хотя бы из-за нервотрепки, связанной с заменой шин.

«Тем более что десять-пятнадцать минут ничего не изменят».

– Ехать на них, конечно, так себе, – сквозь сизые клубы дыма заметил Иван Камов. – Вся пятая точка в шишках…

Лысый крепкий байкер двадцати пяти лет с густой черной бородой, он был в нашей команде единственным новичком. Я давно дружил с двумя Сашами – Нахмановичем и Никифоровым – и Борей Кацем; режиссера Дениса Амурского знал чуть хуже, но и с ним не раз ездил, а потому вполне доверял. Ваня же появился недавно и, можно сказать, из ниоткуда: обо мне он узнал от общего знакомого тату-мастера, который во время очередного сеанса проговорился, что некий байкер по фамилии Привезенцев собирается в мотопробег по России. А поскольку Иван не первый день мотоциклами интересовался, он, конечно же, слышал, что этот же самый Привезенцев несколько лет назад совершил кругосветку на «Харлее». Идея поучаствовать в подобном путешествии в итоге привела Камова ко мне, и после нескольких встреч – со мной и другими членами команды – я решил, что Ваня вполне нам подходит.

«Хотя утром сегодня он, конечно, начудил…» – подумал я, хмуро глядя на бородача исподлобья.

Мы условились встретиться на одной из заправок ровно в восемь, залить полные баки и отправиться к нашей цели – Воронежу. Все прибыли вовремя… и только Иван опоздал на целый час. Сказать, что я был вне себя от гнева, значило ничего не сказать. Мало что я вообще не терплю людей не пунктуальных, так мне еще пришлось краснеть перед другими товарищами, поскольку именно я предложил включить Камова в команду.

Приехав, Ваня, конечно, начал пенять на московские пробки и незнакомый район, но я этим отговоркам не поверил – скорей, наш новый товарищ просто проспал и теперь банально отмазывался.

«Ошибка номер раз, – подумал я тогда. – Еще две, и можно ставить диагноз».

Справедливости ради стоит заметить, что новых ошибок Камов пока не допускал – ехал в колонне спокойно, не лихачил и вообще вел себя вполне адекватно – и я, видя это, начал понемногу успокаиваться.

«Посмотрим, как себя дальше покажет. Но, может, это правда была досадная случайность?..»

– Ну да, не «Харлей Дэвидсон», – ухмыльнулся Ребе. – Мягко говоря…

Его тезка, Саша Никифоров, тоже расплылся в улыбке.

– Поддерживаем отечественного производителя, ага… Особенно того, который шины делает. Этих вообще поддержали – во! – Он поднял вверх большой палец. – Сколько шин уже поставили и сколько еще поставим…

– Ну да, давайте повторим ралли «Родина», только не на «Уралах», а на «Харлеях», – саркастически произнес я. – И не с Сахалина до Питера поедем, а из Бутово в Балашиху. Чтоб сильно не утруждаться.

– И не мужским коллективом, а с бабами, – вставил Денис.

– Тогда все закончится очень быстро, – прищурившись, с хитрой улыбкой сказал Нахманович и, нарочно коверкая голос, добавил:

– Ой, ребята, разворачиваемся, я ноготь сломала…

Мы с Иваном и Сашей Никифоровым захохотали, Денис тоже обнажил белые ровные зубы. Боря Кац с мобильником у уха стоял чуть в стороне, но, заслышав смех, обернулся и тоже неуверенно улыбнулся, наблюдая за нашим весельем.

Настроение у всех было приподнятое: пятьсот километров прошли без особых помех (исключая надоевшие проколы), да и команда вроде бы подобрался вполне себе.

– Главное – все учесть, – отсмеявшись, сказал я. – Запчасти взять – те, что чаще всего ломаются. Инструмент нужен, чтобы починиться смогли в дороге. Плюс надо с гостиницами заранее разобраться – выписать адреса и номера…

– Места там, наверное, дикие, – веско заметил Денис. – Так что надо быть готовым, что мобильный Интернет отвалится. Поэтому телефоны мастерских и эвакуаторщиков должны быть в трубках, а не в «гугле».

– Верно подмечено, – кивнул я. – Карты нужны обычные тоже, распечатанные, в нормальном масштабе, чтобы глаза не ломать. Маршрут на них отметим еще до вылета, и у каждого должно быть по экземпляру.

– Я буду запасные аккумуляторы брать для камер и ноута, – снова заговорил режиссер. – Для телефонов тоже возьмем, да и для машины не повредит резервный.

– Блин, до сих пор не верится, что мы аж оттуда поедем, с самого Сахалина, – признался Ваня. – Я вообще родом с Перми, но настолько далеко никогда не забирался, если честно.

Оператор с камерой, который снимал пейзажи вечернего Воронежа неподалеку от места нашей временной стоянки, теперь повернулся к нам. Я буквально спиной почувствовал его взгляд, устремленный на меня через окошко камеры. Денис, похоже, тоже заметил, что нас снимают – расправив плечи, он с видом опытного «рыцаря дорог» сказал:

– Ничего, Вань, справимся. Главное – взаимовыручка. Командой же едем.

– Единственное, что интересно – успеем на фестиваль в Суздали или нет? – пробормотал Саша Никифоров.

– Должны, – уверенно заявил я. – Если все предусмотрим – обязательно успеем.

– Блин, я, наверное, устану напоминать, Макс, – хмыкнул Нахманович. – Мы едем не на «Харлеях». На «Уралах». Отечественные моты. Так сломается – фиг починишь. И никак ты это не предусмотришь.

– Да ну тебя, Ребе, с такими пророчествами! – воскликнул Никифоров, шутливо отмахиваясь от друга. – Тоже мне, Нострадамус! Давай, если встрянем где-нибудь из-за поломки, сам будешь чинить?

– Сам? Э, нет! Сказали ж – нас спасет только взаимовыручка! – Ребе мотнул головой в сторону Дениса.

– А ты разве не согласен? – прищурился режиссер.

– Заканчивайте вы уже, – махнул рукой Никифоров.

– Да мы и не начинали, – хмыкнул Ребе. – А вообще, Макс, ты не думай: к твоему плану у меня претензий нет, но вот сроки ты выбрал действительно крутые. Это по сколько нам в день надо покрывать, чтобы в срок уложиться?

– Пятьсот кэмэ, – отозвался я.

– А всего надо пройти двенадцать тысяч? – припомнил Ваня.

– Двенадцать с половиной. Примерно.

– Короче, двадцать четыре раза съездить в Воронеж, – с улыбкой сказал Ребе.

– И один раз обратно, – вставил Денис.

Я хмыкнул и, откинувшись назад, снова запыхтел сигарой. Сизый дым поднимался в темное небо. Луна, застывшая в вышине, заставила меня вспомнить о времени.

«Надо в бар, к Вите, он уже, наверное, заждался. Вечер плавно перетек в ночь, а впереди еще столько виски и сигар… Что ж, будем считать это фуршетом в честь грядущего старта возрожденного «Ралли Родина».

– Чего вы тут ржете? – спросил Борис.

Договорив по телефону, он спрятал его в карман джинсов и подошел к нам.

– Тебе с самого начала рассказать, Лама? – ухмыльнулся Саша Нахманович.

Я невольно расплылся в улыбке. Ребе был из числа людей с удивительным чувством юмора; такие за словом в карман не лезут и могут сообразить остроту буквально из ничего. При этом он совершено не был язвителен. Да что там – более отзывчивого и дружелюбного человека я в жизни не встречал, а его умениям сохранять холодную голову и гасить любые конфликты внутри коллектива совершенно искренне завидовал. Сам я куда более резкий и на корню отсекаю любые неадекватные предложения, нередко – вместе с тем, кто их озвучивал.

Боря Кац, наш Лама, любил повторять, что мне нужно научиться искусству медитации, но я постоянно откладывал постижение этой науки на потом.

– Ладно тебе, человек просто спросил, – смеясь, сказал Никифоров.

Тезка Нахмановича, он был очень похож на него – такие же добрые глаза и вполне здоровое чувство юмора. Другое дело, что вопросы деловые Никифоров решал скорее в моем стиле – с ходу отказываясь от любых чрезмерно сумасбродных идей и не тратя время на объяснения, кто в чем не прав.

– Да ну вас обоих, – беззлобно проворчал Лама. – Потом на пленке посмотрю, что у вас тут за фестиваль юмора.

– Боря, опомнись, какая пленка? – хохотнул Ребе. – Сейчас две тысячи пятнадцатый!

– Вот ты зануда! Ну на флэшке!

– Дашь пейджер погонять?

Боря шутливо замахнулся на шутника и отвернулся ко мне, а Саши, переглянувшись, рассмеялись.

– Ну вот как дети малые порой, скажи? – спросил Кац с улыбкой.

– Как и все мы, – ответил я.

– Что есть, то есть, – хмыкнул Лама.

Я затушил сигару, поднялся и громко сказал:

– Ну что, народ? Поехали дальше, а то к фуршету опаздываем!

«Народ» поддержал одобрительным гулом. Снова оседлав наши моты, мы продолжили путь. Фонари «Уралов» освещали серые дома на окраине Воронежа, и ночной город отвечал нам своими огнями – вспыхивали и гасли окна, разноцветные лампы привлекали внимание к аляповатым билбордам, а луна служила этаким ярким прожектором, который на несколько часов заменил уставшее солнце, чтобы оно смогло малость передохнуть перед завтрашним днем. Вдыхая ночную прохладу и любуясь очертаниями далеких многоэтажек, я подумал: «Как же классно жить».

Я знал, что подобные мелочи быстро приедаются – такова специфика любого путешествия. Сначала ты наслаждаешься ветром, обдувающим твое лицо, потом тебя начинают раздражать слезящиеся глаза, тебя донимает простуда, и ты уже готов послать все к черту… и важно все эти моменты перетерпеть, напомнив себе, что туристам прошлого было еще сложней. Что эти двенадцать с половиной тысяч километров, которые ты преодолеешь на байке за условный месяц, в прежние времена отняли бы минимум полтора, а то и два-три.

«Проехать через всю Россию, с востока на запад… на «Уралах»… Что за авантюра? Ладно – мы, с нашими мобильниками-интернетами. А дедушка – как? Еще тогда, в шестьдесят седьмом?»

С такими мыслями я ложился спать и вставал последние полгода – именно за шесть месяцев до нашего путешествия дневники дедушки впервые попали ко мне в руки.

«Интересно, он их кому-то показывал, кроме самых близких?..»

Вопрос в никуда, без адреса, не имеющий ответа.

Наконец впереди показалась вывеска с нужным нам названием – бар мерцал множеством светодиодных ламп, манил к себе громкой музыкой, доносящейся из-за приоткрытой двери. Рядом находилась платная стоянка, куда мы и загнали свои мотоциклы.

– Спорим, ты выбрал этот бар только потому, что тут рядом – охраняемая парковка? – хитро сощурившись, спросил Ребе.

– Ну не только поэтому, – ответил я. – Но из тех, которые находятся рядом с платной парковкой, этот – лучший. Плюс тут и гостиница совсем рядом – вон, видишь ту трехэтажку?

– Вообще отлично! – сказал Никифоров, проследив за тем, куда я указываю. – Вот это я понимаю – отдых с комфортом!

– Главное, помнить, что это – не конец путешествия, а только самое начало, – наставительно изрек Лама. – И впереди еще черт-те сколько километров по непонятным русским дорогам…

– Да помним мы все, Боря, – рассмеялся Ребе. – Просто смысл об этом думать сейчас? Сейчас надо гулять, праздновать старт грядущего ралли, а потом уже, собравшись с духом, отправляться на Сахалин… Правильно я говорю, Макс?

– Правильно, конечно, – кивнул я. – Не забивай себе голову этим всем, Борь. Мы все продумали, теперь осталось воплотить в жизнь.

Я похлопал друга по плечу, и он сдался:

– Ну убедили, убедили. Давайте праздновать!

Ваня шел рядом, с улыбкой наблюдая за нашей дружеской перепалкой. Ему, как новичку команды, было интересно все, от самого путешествия до подобных предстартовых фуршетов. А нам казалось, что никакие неудобства – ни трущее седло, ни холодный сахалинский ветер – не заставят нас отступиться от намеченной цели – добраться до Санкт-Петербурга.

«Хотя путешествие по России – это даже сложней кругосветки, – думал я, вместе с друзьями шагая ко входу в бар. – Там все как-то по уму, транспорт, дороги, а тут кто его знает, что нас ждет? Судя по записям деда, в его время тоже было не очень здорово… интересно, изменилось ли что-то теперь?»

У входа фактурный охранник в черном курил тонкую бледную сигарету.

– А что у вас за мотоциклы, разрешите поинтересоваться? – воскликнул он, когда наша процессия приблизилась к нему.

Я внутренне подивился такому словесному обороту, но виду не подал и ответил:

– «Уралы», семьдесят вторая модель.

– Да ладно? – удивился охранник. – А выглядят, как новые.

– Так они только с конвейера.

– Их что, до сих пор выпускают?

– Ну, как видите.

– Вы местные? – подумав, спросил он.

– Нет. Из Москвы приехали.

Секьюрити, качая головой, затянулся в последний раз, потом швырнул окурок в урну и сказал:

– Ну вы прям вообще экстремалы, как я погляжу.

Я не нашелся, что ответить.

Все вокруг убеждали нас, что садиться за руль отечественного мотоцикла – большой риск, но менять «Уралы» на те же «Харлеи» я не собирался. Это было дело принципа – насколько можно, воссоздать ралли «Родина».

«Иначе не стоило и затеваться».

Дверь бара распахнулась, и я увидел Виктора – офиссандо, который любезно вызвался организовать вечеринку по случаю нашего прибытия в Воронеж.

– О, какие люди! – заметив нас, радостно воскликнул мой товарищ.

Виктор был кучерявым мужчиной пятидесяти лет, высоким и плечистым. Я, признаться, изначально думал, что Денис покрупней, но стоило им поравняться, и эта мысль улетучилась, как сигарный дым: габаритами мой воронежский друг нисколько не уступал нашему режиссеру.

– Витя, здравствуй, – сказал я с улыбкой и протянул ему руку, но он решил не скромничать и сходу сгреб меня в свои медвежьи объятья.

– Макс, дорогой… – пробормотал Витя, разжимая хватку и отступая на шаг. – И вы, парни… А я вас уже заждался… Вы чего так долго?

От него ощутимо пахло алкоголем, в чем, конечно же, не было ничего удивительного – вместо намеченных восьми часов мы потратили на дорогу тринадцать, то есть на пять больше, чем собирались. А Витя все это время провел здесь, в баре, поглядывая на часы и попивая виски.

– Да колеса попробивали, – со вздохом сказал я. – Причем ладно бы раз…

– А нечего на «Уралах» было ехать, – усмехнулся Виктор.

«Еще один!..»

– Поздно. Моты уже куплены, команда собрана, – с легким раздражением сказал я. – Тем более мы – за историческую достоверность, иначе смысл вообще ехать?

«Интересно, сколько раз за время путешествия я повторю эту фразу? – мелькнуло у меня в голове. – Наверное, уже к Хабаровску собьюсь со счета…»

– Хороший, кстати, тост, – заметил Виктор. – За историческую достоверность… Пойдемте внутрь, выпьем за нее… самую.

Никто не возражал. Вслед за Виктором мы вошли внутрь и отправились к нашему столу, у которого уже дежурили две официантки – ждали, когда мой воронежский друг даст им отмашку.

И он, конечно же, дал.

– Несите, милые! – грянул он, и девушки, улыбаясь, побежали на кухню.

Мы же опустились на стулья. Усталость моментально накрыла нас своим тяжелым одеялом, но Виктор быстро налил всем выпить, и мы дружно опрокинули за историческую достоверность – как и собирались.

Несколько секунд спустя по организму разлилось приятное тепло, мысли мои прояснились. Теперь я мог оглянуться назад и, окинув наш путь трезвым взглядом, признать, что дорога в Воронеж оказалась не такой сложной, как я ожидал. Да, бесспорно, пришлось повозиться с колесами, но, если это будет единственной нашей проблемой во время «Ралли Родина», я первый признаю, что Ирбитский завод производит вполне годные мотоциклы.

«Пусть так и будет… Но с колесами еще поколдуем – когда в Москву вернемся».

– Ну что, за удачу? – предложил Ребе, поднимая свою рюмку. – Пусть она сопровождает нас от Сахалина и до самого Питера!

– За удачу! – нестройным хором поддержали мы его.

В те минуты казалось, что грядущее путешествие будет не лишено тягот и неудобств, но вместе с тем зарядит нас позитивом от собственного подвига, от осознания того, что мы прошли этим тяжелым маршрутом, как наши деды в далеком 1967 году.

Тогда я и предположить не мог, что не всем из нас суждено добраться до финиша.

* * *

1890

В кабинете Кононовича, куда Чехова привел Ракитин, пахло дорогим табаком. От говорливой домоправительницы литератор узнал, что Владимир Осипович давно пытается изжить в себе эту вредную привычку – курение – но когда сильно волнуется, вынужденно нарушает данный обет.

Однако сейчас Кононович не выглядел расстроенным – напротив, встречал Антона Павловича широкой улыбкой. Седовласый и морщинистый, Владимир Осипович выглядел старше своих лет, но при этом сохранял яркий блеск зеленых глаз и живость движений, отчего казалось, что сил и страсти в начальнике острова хватит на трех Чеховых.

«Уж точно на двух таких, как я».

– Присаживайтесь, Антон Павлович! – почти сияя, предложил хозяин кабинета.

Чехов охотно сел. Генерал, напротив, поднялся и, обогнув стол, сказал с чинным кивком:

– Владимир Осипович Кононович, начальник этого острова и, следовательно, всей здешней каторги.

– Наслышан о вас, – сказал Чехов, тоже кивая.

– Это отрадно, – с прежней улыбкой сказал генерал. – Но я о вас, надо думать, слышал куда больше.

Прозвучало двояко. Антон Павлович заглянул Кононовичу в глаза, но те ничего не выражали – разве что смотрели не столько дружелюбно, сколько пристально, словно перед Владимиром Осиповичем был не живой человек, а музейный экспонат. Впрочем, Чехов не взялся бы судить, обычный интерес за этим взором генерала скрывался или тонкий расчет. Решив не торопиться с выводами, литератор сказал:

– Мне тоже лестно. Но давайте оставим формальности. Офицер Ракитин, которого вы ко мне приставили…

– Направил в помощь.

– Ну да, да… В общем, он сказал, что вы мне должны выдать какие-то документы…

– Да-да, точно, – засуетился Владимир Осипович.

Он вернулся в кресло и стал выдвигать один ящик стола за другим, покуда не отыскал нужный. Достав оттуда некую бумагу, Кононович мокнул перо в чернильницу и стал что-то выписывать на листе. Чехов терпеливо ждал, когда Владимир Осипович закончит.

– Ну вот, получите, – сказал Кононович, возвращая перо в подставку и подвигая документ к краю стола.

Чехов молча взял лист в руки, пробежал глазами.

– Это что? – спросил литератор, возвращая бумагу на стол.

– Временная справка о том, что я о вашем прибытии в курсе.

– А как же удостоверение, которое обещали? С этим ведь меня никуда не пустят!

– Будет, все будет, Антон Павлович, – с тяжелым вздохом сказал Кононович. – Единственное, не прямо сейчас. Придется немного обождать.

– Могу спросить причину? – осторожно полюбопытствовал Чехов.

– Прибытие генерала-губернатора Корфа на остров. Будет он здесь через неделю, а потом уже сможете… гхм… заниматься своим делом… в полной мере.

Антон Павлович медленно кивнул. О том, что раз в пять лет в конце июля на остров приезжает барон Корф с проверкой, он знал задолго до того, как отправился на Сахалин. Но разве мог литератор предположить, что визит генерала-губернатора способен каким-то образом помешать исследованию Чехова?

Это свое недоумение он и высказал – в предельно мягкой форме – начальнику острова, на что получил ответ:

– Поймите, это не моя прихоть: сам же Андрей Николаевич просил меня и вас подождать до его приезда.

– Вы меня озадачили еще больше, – хмурясь, признался литератор.

– А вы не ломайте голову понапрасну. Хочет, видимо, Андрей Николаевич перво-наперво с вами поговорить, познакомиться, так сказать, а уж потом…

Он кашлянул в кулак.

– Очень, очень жаль… – пробормотал Чехов, рассеянно глядя сквозь стену.

– Понимаю ваше разочарование, – кивнул Кононович. – Пробыть на Сахалине лишнюю неделю-две – так себе удовольствие.

– Ну, учитывая, что я собираюсь пробыть здесь несколько месяцев, беда не велика, – заметил литератор. – Но, признаться, я рассчитывал потратить проведенное тут время с большим толком.

– Несколько месяцев!.. – ахнул Кононович. – Вы серьезно?

– Исключительно.

– Что ж, в таком случае, должен сразу вас предупредить, что находиться здесь мучительно тяжело и скучно. Народ, кто может, отсюда бежит, и хоть сам я пока держусь, но чем дальше, тем чаще мысль о побеге будоражит и мой истерзанный ум, Антон Павлович. Работы тут – непочатый край, особенно с тех пор, как всех без разбору стали ссылать сюда, а не куда-то в другие места. У меня тут, верите, шесть тысяч ссыльнокаторжных. Шесть тысяч!..

– Я слышал про пять, – признался Чехов.

– Ну, фактически, тут около пяти с половиной… и на подходе с полтысячи где-то… И еще Андрей Николаевич с визитом… И вы… Ох… – шумно выдохнул Владимир Осипович. – Не принимайте только, пожалуйста, на свой счет. Просто время очень суматошное, дел уйма, ну и… вот.

Чехов кивнул. Искренность Кононовича подкупала. Глядя на этого человека, брошенного в самое пекло каторги и призванного разрешать все ее проблемы, литератор подумал, что никогда в жизни не справился бы с подобной задачей.

«Шесть тысяч осужденных. И каждого надо переписать, одеть, обуть… а потом еще содержать до окончания срока… Мыслимо ли?..»

Стоило представить, каких усилий и человеческих ресурсов стоила подобная работа, и голова пошла кругом. По всему выходило, что для охранения такого количества арестантов необходимо едва ли меньшее число солдат, которыми Владимиру Осиповичу надлежало управлять…

«И вольные еще. Которые тоже могут… доставить хлопот».

Теперь Чехову казалось, что несколько месяцев на Сахалине – ничтожно малый срок для той цели, которую он намеревался достичь, покидая дом и родных.

«Вот только о какой скуке он говорит? – думал литератор, немного растерянно глядя на Кононовича. – Когда скучать?»

Они поговорили еще с полчаса или чуть больше – время в беседе со столь остроумным и находчивым человеком, как Владимир Осипович, летело стремительно и оттого незаметно. Наконец Кононович спохватился и, сказав, что у него еще много дел, распрощался с Чеховым.

– Вы, как я слышал, решили остановиться у нашего «врага»? – спросил Владимир Осипович, когда они с гостем уже стояли в дверях.

– Если вы так остроумно зовете доктора Толмачева, то – да, у него, – подтвердил Чехов.

– Что ж, это, пожалуй, даже по-своему хорошо – узнаете наши слабые места, – туманно сказал генерал.

Он ухмыльнулся собственной шутке и, крепко пожав гостю руку, пообещал, что непременно попросит Ракитина заехать за Антоном Павловичем, едва появится хоть одна свободная минута. Чехов искренне поблагодарил Кононовича и вышел из кабинета.

…Следующие несколько дней литератор редактировал путевые дневники и продумывал, как будет строить работу, когда получит от начальника острова нужное удостоверение. Сконцентрироваться на делах мешала подготовка местных к приему барона Корфа: мало что младшие офицеры гоняли заключенных почем зря, латая то и это, так еще и аккурат напротив дома доктора находилась солдатская казарма, в которой оркестр из военных музыкантов репетировал марши к приезду Андрея Николаевича. Причем, как заметил Чехов, каждый исполнял свою партию без оглядки на других; получалась такая какофония, что хотелось заткнуть уши и сбежать на самый далекий край острова, а то и обратно на материк.

«Ничего… – успокаивал себя литератор. – Это всего на неделю, а дальше уже скучать не придется…»

Взяв за правило отправляться на прогулку, едва заиграет оркестр, Чехов однажды добрел до того места, где прежде находились черные останки сгоревшей казармы, и с удивлением обнаружил, что ничто более не напоминает о недавней трагедии. Позже Антон Павлович спрашивал у Ракитина, не Карл ли Христофорович это расстарался, и Ракитин отвечал, что да, он.

– А вы что думаете о Ландсберге? – спросил как-то Чехов у своего радушного хозяина, доктора Толмачева.

– А я о нем как-то особенно не думаю, – помедлив, ответил тот. – Парень он толковый, но несдержанный. Как ветер в море – дует сильно, но не всегда в нужную сторону.

Сравнение показалось Чехову неплохим, и он записал его себе в дневник, как, впрочем, и многие фразы, услышанные от доктора. «Враг» Кононовича оказался пронырливым малым, любящим донимать руководителя острова разнообразными кляузами, но умом обладал светлым и посему более располагал к себе, чем отталкивал.

– Уверен, барон, как приедет, непременно сразу вас к себе позовет, – заверял Чехова доктор.

– Да ну, – отмахивался литератор. – Не слишком ли много чести?

– Вот попомните мое слово, – веско кивая, говорил Толмачев. – Не успеет еще наш тошнотворный оркестр смолкнуть, а Корф уже попросит Кононовича, чтобы вас привел.

Антон Павлович до последнего думал, что все это несусветная чепуха и времени для него у генерала-губернатора не найдется вовсе. Однако радушный хозяин оказался прав: через два дня после прибытия на остров барон изъявил желание встретиться с Чеховым.

– Надо же, как быстро он до меня добрался… – удивлялся литератор, когда они с Ракитиным ехали во временную резиденцию генерала-губернатора.

– Скука тому виной, Антон Павлович, – усмехнулся офицер. – Все здесь он уже видел и все вгоняет его в тоску, а тут – вы…

«И этот мне про скуку… – подумал литератор с досадой. – Ладно еще Кононович, который тут сидит безвылазно. Но Корф!.. Он же сам только-только прибыл! Неужто он уже переделал все, что хотел? Да за два дня даже тысячу заключенных не выслушаешь, а их тут – пять с лишним…»

Чехов недоумевал всю дорогу в резиденцию, недоумевал, поднимаясь по лестнице и входя в кабинет.

– А, Антон Павлович!.. – поприветствовал литератора Кононович.

Начальник острова тоже оказался внутри – сидел на одном из кресел напротив стола, по ту сторону от которого разместился барон Корф. Все в его облике свидетельствовало о благородном происхождении – выправка, снисходительный взгляд, ухоженная борода и изящное пенсне, через которое он смотрел на Чехова, немного прищурив глаз.

– Доброго дня, Антон Павлович, – пророкотал барон, и литератор понял, что и голос у Андрея Николаевича был под стать облику – густой с хрипотцой баритон. – Прошу, присаживайтесь. Не устали с дороги?

– Нет, что вы? Меня же везли, – ответил Чехов, принимая приглашение барона.

– Ну, на Сахалине может утомить даже вид из окна экипажа, – с ухмылкой заметил Корф.

Он покосился на Кононовича, и тот заулыбался и закивал, соглашаясь с высокопоставленным гостем:

– Тут вы, Андрей Николаевич, очень правы!

– Ну, я здесь не столь долго, чтобы утомляться от вида местных пейзажей, – заметил Чехов. – Все мне тут интересно – по крайней мере, пока.

Кононович и Корф снова переглянулись, удивленные такими словами литератора.

– А позвольте испросить, Антон Павлович… – Барон откинулся на спинку кресла и кашлянул в кулак. – Какую цель вы преследовали, отправляясь на Сахалин?

Услышав вопрос, Чехов заметно напрягся. Если судить по тому, как часто его спрашивали о причинах, побудивших плыть на остров, складывалось впечатление, что все здешние военные охраняют от приезжих какую-то страшную тайну и люто боятся ее разоблачения.

«Наверное, мне это все чудится, – подумал литератор, глядя на барона Корфа. – А я для них просто-напросто незваный гость, который известно кого хуже… Ну кто любит, когда по твоему дому разгуливает малознакомый человек и заглядывает в самые темные углы, будто ища, нет ли там паутины?..»

Видя некоторое смятение, генерал-губернатор пояснил:

– По крайней мере, нет ли у вас какого-нибудь… официального поручения?

«То есть не вынюхиваю ли я чего-то? Ну ясно».

– Нет, ни официального, ни иного поручения у меня нет, – вслух сказал Антон Павлович. – Более того, поехать сюда мне никто не советовал – это я сам принял такое решение, исключительно из праздного любопытства.

– То есть с газетами или, скажем, учеными обществами ваша поездка также не связана… – пробормотал Корф, скорее констатируя факт, чем интересуясь.

Видя, что Чехов его не поправляет, барон, кажется, немного успокоился и, подумав недолго, сказал:

– Что ж, в таком случае дозволяю вам бывать, где угодно. Нам с Владимиром Осиповичем от вас скрывать нечего, а потому мы сейчас организуем удостоверение, по которому вы легко пройдете в любую тюрьму и поселение. Единственное, что не могу вам дозволить, Антон Павлович – это общение с политическими. Такое разрешение, к сожалению или к счастью, выдать вам не могу, даже если бы имел желание… но я, честно скажу, не имею.

Чехов медленно кивнул. Добрый его товарищ, Сурков, предупреждал и об этом, а потому литератор ничуть не удивился.

Корф, явно удовлетворенный реакцией гостя, хлопнул в ладоши и сказал:

– В таком случае завтра же все оформим.

– Отчего не сегодня? – осторожно полюбопытствовал Чехов.

– Оттого, что сегодня в резиденции Владимира Осиповича планируется торжественный обед по случаю моего приезда. Куда я вас, пользуясь случаем, хочу пригласить.

– С радостью буду, – пообещал Антон Павлович.

И действительно приехал, хоть и не очень желал. Торжество оказалось довольно скучным – гости слушали байки Корфа и кивали, соглашаясь с каждым его словом. Чехову же все истории показались довольно скучными – кроме одной: ее, единственную, литератор не преминул записать в путевой дневник сразу по возвращению домой.

«Путешествуя по нашей стране и по Европе, – сказал Андрей Николаевич, стоя с рюмкой в руке и с теплой улыбкой взирая на собравшихся, – я не раз с гордостью ловил себя на мысли, что тут, на Сахалине, «несчастным» живется куда лучше, чем где бы то ни было. Это вовсе не значит, что мы должны почивать на лаврах – дороги добра бесконечны, но мы должны стремиться пройти по ним как можно дальше!..»

Уже утром, снова отправляясь к барону, Чехов поймал себя на мысли, что слова, сказанные Корфом, звенят в ушах до сих пор. И тем громче они становились, чем чаще встречались по пути кандальные арестанты и простые заключенные, оков лишенные.

«Если это – хорошая жизнь, то что же тогда делается в остальном мире? – с удивлением и досадой думал Чехов. – Или там нарушителей закона сразу казнят?»

– А, Антон Павлович! – радостно воскликнул Корф, когда Чехов вошел в его кабинет. – Присаживайтесь-присаживайтесь…

Если б не отсутствие в кабинете Кононовича, литератор решил бы, что он каким-то чудесным образом вернулся в прошлое – до того нынешний визит походил на вчерашний.

– Вы все помните, что я говорил про политических? – спросил барон, пристально посмотрев на Чехова.

– Помню, Андрей Николаевич, как такое забыть?

– Это верно, – кивнул Корф и потянулся за пером. – Лучше не забывайте…

– А что еще вы могли бы рассказать мне про остров, Андрей Николаевич? – поинтересовался литератор, наблюдая за тем, как барон выписывает удостоверение красивым каллиграфическим почерком.

– Про Сахалин-то? – хмыкнул генерал-губарнатор. – О, да я могу вам столько рассказать, что вам на три книжки ваших хватит…

– С охотой их напишу, если будет материал, – пообещал Чехов.

– Ну на то, чтоб столько вам надиктовывать, времени у меня, к сожалению, нет. Более того – даже если б было, не позволил бы я себе отнимать столько вашего ради этого наискучнейшего острова!

– Как вы, однако, любите подчеркивать, до чего же здесь скучно!.. – заметил Антон Павлович.

– Позволю себе пояснить, – с ухмылкой сказал Андрей Николаевич. – Как человек поживший, я давно понял, что скука – не обязательно плохо. Скорее, даже напротив, скука хороша, поскольку скука означает отсутствие каких-либо ярких событий, в том числе и скверных. Следовательно, говоря, что на Сахалине все скучно, я подразумеваю, что тут все идет своим чередом, без особых радостей, но в то же время и без бед. А когда мы ведем речь о каторге, не это ли лучший комплимент?

Чехов вынужден был признать, что, пожалуй, для тюрьмы это действительно своего рода комплимент.

– Вот и я про что, – обрадовался Корф. – Ну что же мы можем сделать для людей, находящихся в ссылке на острове? Они ведь уже и так наказаны – тем, что оторваны от жизни на материке, от цивилизации! Так стоит ли усугублять их положение какими-то телесными пытками?

И снова Чехов с ним согласился, что нет, не стоит.

– Мы с Владимиром Осиповичем вообще не очень-то все это дело любим, – доверительно сообщил генерал-губернатор. – Пытки – это не про нас. Только для крайних случаев! Запереть можем, заковать, как эту… Софью Блювштейн, чтоб ей пусто было…

Последние слова он сказал очень тихо, но Антон Павлович расслышал, и Корф, это поняв, торопливо сказал:

– Прошу меня простить, но особа эта, более известная в преступных кругах, как Сонька Золотая Ручка, слишком уж много хлопот доставила мне и в особенности Владимиру Осиповичу.

– Чем же она вам досаждала?

– Неуемным желанием во что бы то ни стало покинуть остров. Порой мне кажется, что она жаждет этого, куда больше, чем я сам!

Антон Павлович неуверенно хмыкнул.

Чем дальше, тем больше укреплялся он в мысли, что барон Корф чрезвычайно слабо представляет себе, насколько тяжела жизнь арестанта – особенно в сравнении с жизнью генерала-губернатора, посещающего Сахалин раз в пять лет.

* * *

1967

– О чем думаешь, Володь? – спросил Косарев.

Привезенцев вздрогнул, поднял голову и рассеяно посмотрел на старого товарища из редакции «Молодой гвардии».

Они остановились километрах в десяти от города Чехова, чтобы поменять пробитую шину – во второй раз за сегодня. Механик отряда Пеньковский предположил, что им просто не везет, но ход событий удручал. Благо, лето уже добралось до восточной части страны и радовало путников теплым, но не палящим солнцем, легким ветерком, который играл в волосах и дарил прохладу, а кроны деревьев, что стояли за обочиной, дружелюбно шуршали зеленой листвой, провожая мотоциклистов в их долгое путешествие.

– Про запаску в дневнике не пишем, – заметив, что Хлоповских полез в рюкзак, спешно предупредил Рожков. – И снимать это тоже не надо. Помните ведь, Владимир Андреевич?

Хлоповских вопросительно посмотрел на режиссера.

– Согласен с Геннадием Степановичем, – нехотя сказал Привезенцев. – Не стоит заострять внимание на таких пустяках. Вот ты бы сам захотел читать про дырку в колесе? Или, тем более, в телевизоре смотреть, как его кто-то меняет.

– Не захотел бы, – признал Хлоповских. – Но сказали ж вроде бы все писать, как было…

– Ну, прям все! – хмыкнул Рожков. – Этак нам никакого дневника и пленки не хватит! Встали с утра, зубы почистили, позавтракали… Кому это нужно, кроме нас? Правильно, Владимир Андреевич?

Он снова искал поддержки, и Привезенцев, поколебавшись, все-таки кивнул. Тогда, в актовом зале, он не сразу понял, что Лазарев притащил с собой точную свою копию, но сомнения, кто перед ним, отпали практически сразу, едва режиссер пришел на дополнительный инструктаж. О, как много два чиновника твердили про честь и ответственность, которые Родина и ее вожди вверяют участникам ралли!.. Как будто от того, насколько успешно себя покажут Привезенцев и его команда, зависит, без малого, судьба всей страны.

– Дело государственной важности, – веско произнес Лазарев.

– Это понятно, – устало сказал Привезенцев. – Но о чем должен быть наш фильм?

– Как о чем? – удивился чиновник. – Об автомотопробеге с Сахалина до Ленинграда. Что за странный вопрос, Владимир Андреевич?

Возникло желание встать и уйти, но Привезенцев слишком долго и много проработал с такими вот лазаревыми, которые умели здорово надуваться от важности, поддакивать начальству и поучать младших по чину, однако соображали на редкость туго. Увидишь такого в телевизоре – чиновник, матерый, умудренный опытом. Однако стоит ему открыть рот, и тебе становится страшно – от того, что этот вот человек играет какую-то значимую роль в судьбе твоей страны.

– Да я ж про идею, идея в чем конкретно, это я пытаюсь понять… – терпеливо объяснил режиссер.

– Идея? – презрительно фыркнул Лазарев. – Идея в Октябре, разумеется. Чего же тут непонятного? Пятьдесят лет Октябрю. Опять какие-то странные вопросы…

Привезенцев поднял глаза. Казалось, он так и не сможет вытянуть из чиновника никакой конкретики, но тут Рожков вдруг сказал:

– Я, кажется, понял. Вы, наверное, хотите понять, почему именно ваш мотопробег должен вдохновить людей на новые трудовые подвиги?

– Да, именно это я и хочу понять, – облегченно кивнул Привезенцев.

На мгновение ему показалось, что Рожков тоже все понимает, но следующая фраза Геннадия снова повергла режиссера в уныние:

– Но это же очевидно: вы на мотоциклах патриотической марки «Урал» и автомобиле «ГАЗ-21» пересекаете Советский Союз, практически от самой восточной границы и до берегов Балтики. Разве не это – подвиг силы и духа?

«Проехать по нашим дорогам – да, тот еще подвиг», – мысленно согласился Привезенцев, но вслух этого, конечно же, не сказал.

– Вот и я думаю, что это вполне очевидно, – хмуро глядя на режиссера, вставил свои пять копеек Лазарев. – Вы там не приболели часом, Владимир Андреевич? Вам вроде бы не впервой снимать подобные фильмы. Чего же так удивляетесь? И книга у вас должна выйти, про путешествие по Сахалину…

– Ну книга и фильм все же – совершенно разные форматы, – заметил режиссер. – Книга – это… это объем, возможность побольше рассказать о красотах родного острова… в фильме же все должно быть куда как… лаконичней. Просто не совсем понятно, чему и кому следует уделить наибольшее внимание?

– Первое и главное – на личностях путешественников не концентрируемся вообще, – пожевав губу, заявил Лазарев.

– Вообще? – не понял Привезенцев.

– Нет, ну вначале, конечно же, участников представим, потом, понятно, они будут мелькать в фильме то тут, то там… – оговорился чиновник. – Страна, разумеется, должна знать своих героев, куда же без этого? Но именно… именно мусолить вас на экране без необходимости не нужно. Не нужно повторять, что такие-то такие-то отправились туда-то туда-то… Вот: самое главное – зритель должен понимать, что каждый достойный гражданин Советского Союза может оказаться на месте любого из участников ралли «Родина» и преодолеть весь маршрут… с улыбкой на лице, непринужденно!..

Лазарев и сам тут же расплылся в улыбке – видимо, демонстрируя, какие должны быть лица у Привезенцева и его спутников в фильме про мотопробег.

«Похоже, только монтаж нас и спасет, – исподлобья глядя на чиновника, подумал режиссер. – Правда, снимать придется очень много, потому что многое потом и вырежут… но он правильно говорит – мне ли к этому привыкать?»

Дальше Лазарев и Рожков говорили много и все вроде бы по делу, но к середине беседы Привезенцев устал слушать эти давно зазубренные фразы, повторяющиеся из раза в раз. Основной посыл был совершенно ясен: ты, Владимир Андреевич, советский творец, а творцы в Союзе нужны, чтобы восхвалять нашу Родину и заражать «красной» идеей сердца и умы рядовых тружеников, коих у нас в избытке.

И теперь, стоя чуть в сторонке от всех, Привезенцев смотрел на небо и думал…

– О доме, – сказал режиссер, повернувшись к Альберту. – Об Ире с Андреем… о Софье.

– Как они? – участливо спросил журналист.

– Софья опять болеет, – помедлив, со вздохом произнес режиссер.

– Тяжелое что-то?

– Да нет, мигрени. Но что-то слишком часто в последнее время. Беспокоюсь, как она там… давно так надолго не уезжал.

Режиссер вспомнил, как они с Софьей накануне перед отъездом заперлись на кухне и пили чай. Было уже около половины первого ночи, дети спали, а они сидели на кухне и смотрели в окно.

– Интересно, это когда-нибудь закончится? – спросила жена. – Гоняют тебя, как молодого…

– Хотел бы я знать, – прихлебнув из кружки, ответил Привезенцев. – Сам уже устал. Хотя, с другой стороны, если б так не дергали, может, и наш с тобой запрос бы отклонили в детский дом. Конечно, не факт, что мы таким образом отыщем информацию о твоих родителях, но даже шанс в нынешнее время – это уже много!

– Я знаю, Володь, – пробормотала Софья, отведя взгляд в сторону. – Знаю… и рада, что мы пробуем…

Она замолкла – явно смутилась, и Владимир, все поняв, взял жену за руку. Их пальцы сплелись. Софья бросила на мужа взгляд из-под длинных ресниц и снова отвернулась.

– Прекращай, – мягко сказал Привезенцев. – Я сам хочу этого, хочу помочь. Это важно – знать, кем были твои родители. Ты бы, понятно, и не попросила никогда…

– Я просто понимаю, что это ничего не даст, Вов, – со вздохом сказала жена. – Но ты все равно молодец. Спасибо тебе огромное.

– Что еще за «спасибо»? – хмыкнул Владимир. – Мы что, чужие люди?

– А разве своих благодарить не надо за что-то хорошее? – с робкой улыбкой спросила Софья.

Она была такая искренняя и трогательная, что он тоже не удержался. Расплывшись в улыбке, Привезенцев наклонился к ней и поцеловал в щеку.

– Ты права, – сказал он. – Кто еще от души поблагодарит, как не свои?

В том вечере не было ничего особенного: Привезенцевы часто сидели вот так на кухне, говоря обо всем и ни о чем, попивая чай и любуясь звездным небом. В такие минуты Владимир понимал, как хорошо жить, и все дурное, что происходило раньше, казалось ему надуманным и преувеличенным.

Потому и не любил режиссер надолго уезжать из дома: в путешествиях, вдали от жены, дочери и сына он безотчетно терял стимул работать вопреки обстоятельствам. Его батарейка постепенно садилась, и Привезенцеву все больше и больше хотелось послать все к черту и вернуться домой, чтобы снова зарядиться спокойствием и обрести душевную гармонию. Но Владимир Андреевич слишком хорошо понимал, что за этим последует, а потому терпел, стиснув зубы.

– Не переживай, – сказал Альберт, отвлекая друга от мыслей. – Все с ними будет хорошо. Пролетят эти полтора месяца – и не заметишь.

– Хотелось бы верить, что так и будет, – со вздохом произнес режиссер, – но пока тяжело, честно говоря. Понимаю, что сегодня вечером я не вернусь домой и не пожелаю доброй ночи жене и детишкам, и сразу на душе тоска… Такой простой, но хороший ритуал, Альберт. Так спокойно на душе, когда слышишь, как тебе отвечают любимые твои люди…

– Закончили, Владимир Андреевич! – крикнул Пеньковский. – Давайте дальше ехать, пока не стемнело, а там уж в Холмске сночуем спокойно и поплывем…

– Идем мы, идем! – отозвался Привезенцев.

И добавил тише, поскольку обращался к Альберту:

– В общем, за меня не волнуйся, я просто очень скучаю по дому. Отвык быть далеко от семьи.

– Ну и хорошо, если дело только в этом, – одобрительно кивнул журналист.

Он первым устремился к другим участникам мотопробега, и Привезенцев последовал за ним. Ветер продолжал трепать путникам волосы и одежду. Поправив очки, Альберт уселся в седло мотоцикла и завел мотор. Рожков, встрепенувшись, пошел к режиссеру и его товарищу.

«Чего опять?» – подумал Привезенцев.

Он забрался в люльку и, достав камеру, снял крышку с объектива.

– Утром баржа, провожающие будут, надо это все хорошо отснять, – быстро сказал Рожков. – Наверное, на отдельной пленке, чтобы никуда не делось. Сделаете, Владимир Андреевич?

– На отдельной так на отдельной, – пожал плечами Привезенцев. – Утром напомните только, хорошо?

– Конечно-конечно! – пылко заверил Геннадий. – Спасибо!

Круто развернувшись, он вернулся к своему мотоциклу, забрался на него и поднял руку, привлекая общее внимание.

– Важничает, – хмыкнул Альберт, глядя на чиновника поверх очков.

– Имеет право, – саркастически произнес режиссер. – С самим Лазаревым дружит! Это вам не хухры-мухры!

Альберт расплылся в улыбке и, поправив очки, нахлобучил на голову шлем.

«А все-таки хорошо, что его тоже вызвали, – подумал Владимир Андреевич, посмотрев в сторону журналиста. – Хоть есть с кем поговорить».

Он окинул свою команду задумчивым взглядом. Народ неплохой, но интересы разные, общих тем для разговора фактически нет, поэтому Альберт в этом отношении – просто дар свыше. А вот Рожков…

«С другой стороны, не его, так кого-нибудь другого нам Лазарев бы подсунул. Совсем без надзирателя бы точно не отпустил, не в его духе. Так что, возможно, еще не худший вариант».

Привезенцеву вспомнился их первый мотопробег по Сахалину. Тогда, в 1958 году в команде собрались совсем другие люди, но что в тот раз, что теперь среди них непременно был соглядатай Лазарева.

«Что это? Трусость? Или просто желание постоянно держать руку на пульсе?»

Во время путешествия по острову обошлось без особых проблем – благо, надзиратель сильно не высовывался – только записывал что-то в крохотный блокнотик и время от времени спрашивал у Привезенцева то и это. Владимир Андреевич сдержанно отвечал, и в итоге все закончилось хорошо: по результатам мотопробега выговоров никому не объявили, а самого режиссера даже поощрили благодарностью – за написание книги совместно с двумя другими журналистами, один из которых – о, чудо! – как раз таки и был ставленником Лазарева.

«Ну, и Бог с ним. Тем более что он действительно помогал, а не просто числился в авторах. А мне «славы» не жалко».

И вот – новое испытание, на сей раз куда более трудное: почти пятнадцать тысяч километров рядом с верным соглядатаем зампредседателя горисполкома. Пока что Рожков не сильно мешал путешествию и вел себя ровно так, как и подобает любому мелкому чиновнику – упивался той незначительной властью, которая ему перепала. Впрочем, в масштабах их скромного отряда даже такой самодур мог нанести определенный вред.

«Надеюсь, я ошибаюсь, – подумал Привезенцев, – нам и без того немало придется потерпеть… хотя если он вокруг замены колеса так лихорадочно скачет с криками: «Не снимай, не пиши», то что от него можно ждать в более щекотливой ситуации? Посмотрим-поглядим… В любом случае, это должно быть, как минимум, интересно».

Мотоцикл Рожкова тронулся с места и медленно выполз на дорогу. Привезенцев запустил камеру и начал съемку. Альберт дал газу, и «Урал», взревев мотором, поплелся вперед, по изуродованной трещинами грунтовке в направлении портового города Холмск.

Утром было назначено отплытие и торжественные проводы.

«Софья с детьми приедет…»

От этой мысли на душе стало тепло.

* * *

2015

– А вот и мой дом, – сказал я, не в силах сдержать улыбку. – Здесь я жил.

Мы стояли рядом со старой южно-сахалинской пятиэтажкой, на которой располагалось мозаичное панно «1917-1967» – идеальный кадр для нашего фильма.

– Снимай-снимай, – будто прочтя мои мысли, буркнул Денис оператору.

– В шестьдесят седьмом его и закончили, – повернувшись к камере, объяснил я. – Приурочили сдачу к пятидесятилетию Октября. Ну это как раз год ралли «Родина». Там много чего достраивали в тот год, так что – мелочь вроде бы… но вместе с тем – символично.

Мы обошли дом кругом.

– А вон окна нашей квартиры. Вон моя комната… да, столько воспоминаний!..

Честно скажу, современный Южно-Сахалинск меня очень радовал. Когда я только-только начал интересоваться путешествием моего деда и прилетел сюда, чтобы покопаться в местном архиве, город уже был довольно ухоженным, а сейчас и вовсе расцвел: новая плитка на тротуарах, новый асфальт, новые красивые фасады администрации и рядом стоящих зданий. Местные говорили, что это связано с месторождениями нефти, которые активно разрабатывали… Мол, нефтедобытчикам теперь разрешают качать «черное золото», а они в свою очередь реставрируют центр города. Эта версия была вполне похожа на правду – учитывая качество ремонта. Конечно, центр – еще не весь город, но, главное, начало положено, а там, глядишь, и до окраин доберутся…

«Если нефть раньше не закончится».

Один вид моего дома, почти не изменившегося с тех пор, как я покинул его в далеком восемьдесят пятом году, невольно заставил меня погрузиться в воспоминания. Моя личная машина времени, та, что всегда существовала в моей голове, отправила меня в прошлое; то были славные деньки, когда я жил, гулял, учился и ни о чем особенно не беспокоился. Потом, уже в подростковом возрасте, мы переехали во Владимир, где я поступил в местный политех. Иронично: поступал еще при СССР, а заканчивал уже гражданином России, в девяносто пятом. О той поре у меня сохранились противоречивые воспоминания, но вот детство на Сахалине было волшебным: из-за материнской заботы я не замечал негатива вокруг, а потому рос вполне счастливым и довольным. Дедушка учил меня фотографии, и мне, в общем-то, нравилось это хобби, но получалось, прямо скажем, не слишком – особенно на фоне того, что делал мой «наставник». Да и тянуло меня больше ко всяким железякам: сначала – к конструкторам, потом – к мотоциклам. Многие спрашивали меня – почему байки, Макс? А я неизменно отвечал – потому что они дарят ощущение свободы.

Я оглянулся на наши «Уралы», которые рядком стояли позади. Иронично, но их путь на Сахалин занял полтора месяца – куда больше, чем я планировал потратить на сам мотопробег. Погрузив их на платформу в Москве, мы отправили нашу технику на остров, где ребята из местного байк-клуба «Вольфганг» любезно приняли ее и определили в гараж до нашего приезда.

– Ностальжи? – спросил Лама.

– Она самая, Борь, – с улыбкой сказал я. – И ведь заезжал сюда, относительно недавно, когда в архиве копался… а все равно в душе что-то шевелится, когда к этому дому подхожу.

– Все места, где мы пребывали достаточно долго, оставляют кармический след определенных оттенка и глубины, – философски изрек Боря. – Так что ничего удивительного.

Он был в своем репертуаре – любой жизненной ситуации Лама находил подходящее объяснение, основанное на восточной мудрости.

– Кармический след – это очень верно, – пробормотал я, снова окидывая взглядом дом.

Случалось тут и хорошее, и плохое, но в общем и целом впечатления остались сугубо положительные. Наверное, всему виной окружение – мне повезло вырасти в атмосфере любви и взаимовыручки, причем речь шла не только о маме и дедушке: когда у кого-то случались проблемы, на помощь приходили соседи, коллеги и просто хорошие люди. Причиной тому была обособленность от материковой части страны: сахалинцы на острове понимали, что помощи «с большой земли» ждать особо не приходится, а потому держались вместе, словно одна большая семья.

«Ах, какое было время…»

Дверь моего подъезда открылась, и наружу вышел мужчина примерно моих лет. Лицо его показалось мне до боли знакомым.

– Серега, Олифиренко, ты? – спросил я, не веря своим глазам.

– Макс?.. – неуверенно пробормотал он.

Судя по его удивленной физиономии, он тоже слегка опешил от такой неожиданной встречи.

– Серега! – улыбаясь во все тридцать два, воскликнул я куда уверенней, чем прежде, и пошел к нему, а он в свою очередь – ко мне.

Мы, поколебавшись недолго, обнялись.

– Ты чего, тут до сих пор? – спросил я, мотнув головой в сторону родной многоэтажки.

– Ну а то куда ж я денусь? – хмыкнул он. – Живу себе, помаленьку…

– И чем занят?

– Да так, тружусь то тут, то там… Но что мы все обо мне да обо мне? Тебя-то сюда каким ветром? Ты ж вроде во Владимире обитал, потом, кажется, в Москву перебрался…

– Да, в Москве и живу. Дело у меня свое, сигарами занимаюсь и мотоциклами. Что еще… Женился, трое детей. В общем, все здорово.

– Даешь… – протянул Сергей.

В голосе его мне почудилась зависть.

– А это – твои друзья, из Москвы? – спросил он, неуверенно махнув рукой в сторону моих спутников.

– Да-да, именно так.

Я по очереди представил всех моих компаньонов и вслед за последним рукопожатием сказал:

– Я еще к Андрюхе Ермакову хотел зайти, не знаешь, там же он живет или уже нет?

– Ох… да даже и не знаю, – наморщив лоб, ответил Серега. – Как-то мы с ним… не особо. Со школы его не видел.

– Ну, даете, – хмыкнул я. – А вроде город такой маленький… и на тебе – потерялись.

– Ну взрослая жизнь же… Все заняты… У всех свои дела…

Я окинул Серегу задумчивым взглядом. На того парня, с которым мы дружили почти тридцать лет назад, он походил уже весьма условно – теперь это был взрослый мужчина, типичный сахалинец, с небольшим пивным животом, проседью в темных волосах и серыми потухшими глазами. Он явно давно смирился со своей участью и никуда уже не рвался.

«И о чем с ним говорить? – вдруг мелькнула в моей голове крамольная мысль. – Тридцать лет прошло…»

Но просто развернуться и уйти мне не позволили детские воспоминания – чего стоила только история с ловлей корюшки на реке Хомутовке, когда нас, мокрых и замерзших, застукали у костра сотрудники рыбнадзора. К счастью, вид наш оказался настолько жалким, что сдавать «нарушителей» родителям не стали – только пожурили немного и, забрав Серегин рюкзак с уловом, ушли.

«Точней, с половиной улова».

Свой ранец я предусмотрительно спрятал в лопухах, чтобы рыба на солнце не заветрилась. В общем, повезло так повезло: и в опалу не попали, и при «добыче» остались. В итоге, как и положено настоящим друзьям, оставшуюся корюшку мы разделили поровну и, довольные, отправились по домам, пока рыбнадзор не вернулся.

– Может, вечером пересечемся? – спросил я у Сереги.

– Да можно, – неуверенно пожал плечами он.

– Давай номер, я наберу, – сказал я, вытащив из кармана мобильник.

Он продиктовал, я сбросил ему вызов, и мы, пожав друг другу руки, разошлись.

– Наберу, – повторил я, будто пытался сам себя убедить.

– Слушай, мы, может, в гостиницу пока пойдем, – сказал Ребе, когда Серега ушел. – А то твои друзья детства чего-то смущаются нашей компании. Да и устали мы малость после перелета.

– Ну, как хотите, – ответил я. – Вам, наверное, тут и вправду скучно, а у меня воспоминаний гора.

Распрощавшись с друзьями, я пошел через двор к подъезду, где жил Андрюха Ермаков, мой старый школьный товарищ. Сколько историй нас связывало!.. Именно с Андреем мы в четвертом классе собрали первый мотоцикл из хлама, который нашли на охраняемой его дядей свалке (как я с того «чуда техники» навернулся – мама не горюй, ободрался весь буквально…). Именно Андрей преподал мне важный жизненный урок, что за свои слова ты должен отвечать только сам: будучи пятиклассником, я зацепился языками с парнем на два года старше и по наивности решил, что Ермаков за меня вступится.

– Э, нет, Макс, – покачал головой Андрей. – Если кто-то из его дружков полезет, я тоже ворвусь, а так – один на один, все по чесноку.

Мне, конечно, тогда наваляли по полной, но главное я запомнил: будь готов отвечать за свои слова и никогда не перекладывай ответственность на других. Андрей был правильным и порядочным парнем, и я много хорошего у него перенял.

«Как, надеюсь, и он у меня».

Шагая к дому Ермакова, я озирался по сторонам, пытаясь понять, что за странная метаморфоза произошла с этими местами: все, кроме разросшихся деревьев, теперь казалось маленьким, почти игрушечным. Вот площадка, где мы гоняли в футбол и хоккей; по ощущениям из детства – самое настоящее спортивное поле, а на деле такой крохотный пятачок… и совершенно не понятно, как мы все на нем умещались? Вот там, на старом каштане, мы строили шалаш – а ведь на этих ветках, кажется, даже крохотная стайка птиц не уместится…

«Кукольный город… из которого я, похоже, вырос».

Ныне даже расстояние между моим и Андрюхиным домами выглядело совершенно смешным: пара минут – и я уже у него в подъезде. Первый этаж, дверь слева. Старый звонок с оплавленной кнопкой – местная шпана постаралась. В остальном подъезд почти не изменился – разве что стал малость поопрятней.

Открыли мне не сразу: пришлось звонить раза три, прежде чем изнутри донесся звук шагов. Наконец дверь распахнулась. На пороге стояла худая женщина лет шестидесяти с ребенком на руках.

«Бабушка и внучка?..»

– Добрый день, – с улыбкой сказал я. – Я ищу Андрея Ермакова, он жил здесь тридцать лет назад.

– Ого, как вы долго… не заходили! – удивилась женщина.

– А я тут не был много лет, – признался я. – Жил в другом городе. На материке.

– Ну, тогда я вас расстрою: мы эту квартиру купили еще пятнадцать лет назад и не у Ермаковых, а у совсем других людей. Так что помочь вам, к сожалению, не смогу.

– Что ж, тогда извините за беспокойство, – сказал я. – До свидания.

– Да ничего. Удачи вам, молодой человек, в поисках друга.

Она кивнула на прощанье и закрыла дверь, а я пошел к выходу из подъезда, с улыбкой на лице переваривая ее причудливое обращение. «Молодой человек»… Не слишком ли лестный комплимент для человека, который тридцать лет спустя ищет школьного друга?

Я решил побродить по окрестностям еще. Вдруг в этом крошечном городе мне свезет встретить Андрея на улице? С Серегой же получилось… Однако чем дольше я ходил по району, такому знакомому и одновременно совершенно чужому, тем больше уверялся в том, что Ермаковы, подобно нашему семейству, переехали с Богом забытого острова куда-то в иное место. По крайней мере, мне хотелось верить, что Андрюха не позволил рутине съесть себя…

«В отличие от Сереги».

Вспомнив про Олифиренко, я тут же позвонил ему и спросил, все ли в силе на вечер? Он, отчего-то вздохнув, сказал, что да, в силе, и мы условились встретиться около семи в небольшом ресторанчике и за ужином с каплей ароматного коньяка обсудить дела минувших дней.

Убрав мобильник в карман, я тоскливым взглядом окинул окрестности. У меня имелось еще одно дело, которое я запланировал давным-давно, но не очень-то хотел выполнять. Точней, вроде бы и хотел, но как-то неосознанно до последнего оттягивал этот момент.

«Даже хорошо, что парни уехали в гостиницу», – думал я, подъезжая к кладбищу.

Стоять у могилы моего отца было безумно странно. Я не знал его толком – он покинул семью до того, как мне исполнилось три. И тем не менее он был моим отцом, тем, без кого меня бы не случилось. Со сводной сестрой, Таней – его дочерью от второго брака – мы с некоторых пор поддерживали связь, переписывались время от времени. От нее же я узнал, где его могила, и теперь, положив на плиту цветы, стоял и разглядывал серую гранитную поверхность с металлической табличкой.

Его фамилия, инициалы, две даты – жизни и смерти.

Он умер, когда мне только-только исполнилось шестнадцать. Тане было еще меньше.

Что я испытывал в те странные минуты, проведенные рядом с надгробьем? Сложно сказать. Внутри меня была какая-то глухая пустота. Этот человек не сделал для меня ровным счетом ничего, кроме одного, пожалуй, самого важного – дал мне жизнь. За это я был ему благодарен. И только за это.

Покидая кладбище, я испытал несказанное облегчение. Пока от поездки на Сахалин было больше негатива, чем позитива. Единственное светлое пятно – встреча с Серегой Олифиренко, и я очень надеялся, что вечер в компании друга детства поднимет мне настроение. Что мы погрустим немного об ушедшем, обсудим нынешнее, может, коснемся будущего…

К сожалению, тем вечером я понял, что Серега потерян для меня практически так же, как Андрей, только не физически, а эмоционально. Никаких общих тем, кроме погоды и природы у нас не осталось. Серега трудился на поприще мелкого бизнеса, жена его преподавала в школе, так что жили они небогато, но на хлеб с маслом вроде бы хватало. Рассказывать про свою работу Олифиренко не особенно хотел, а мои истории про сигары и мотоциклы после пары рюмок коньяка стали вызывать у него зевоту. К слову, даже алкоголь не помог с коммуникацией: я едва успел поведать ему про идею «Ралли Родина» и только-только заговорил о кругосветном путешествии на «Харлеях», когда Сереге позвонила супруга, и он резко засобирался домой.

– Давай я приду вас проводить? – предложил он, пожимая мою руку. – Во сколько вы отъезжаете?

– Утром. В девять, – сухо ответил я.

– А старт где?

– Я же сказал: площадь Ленина. Дед в шестьдесят седьмом оттуда же отправлялся.

– О, здорово, я как раз там неподалеку буду, – вымученно улыбнулся Олифиренко. – До завтра, Макс.

– До завтра.

Он выпустил мою руку и пошел к выходу. Я допил коньяк и позвал официантку, чтобы принесла счет.

– Ну, и как встреча? – спросил Лама, когда я, мрачнее тучи, вернулся в гостиницу.

– Никак, – ответил я со вздохом. – Совсем мы изменились – и я, и он. Сейчас уже и не поймешь, что нас только объединяло?..

– Ну, тогда что-то объединяло. Теперь – ничего. Бывает.

– Ну а как же твой пресловутый кармический след?

– А он-то тут при чем? – невозмутимо пожал плечами Боря. – Серега-мальчишка – вот часть твоего кармического следа. А этот Серега – взрослый, и стал таким без тебя, так что его ты встретил впервые. Поэтому и нет тут никакой привязки. Это все равно, как если бы твой дом снесли и вместо него построили торговый центр: воспоминания вроде бы есть, но места, с которым они связаны, уже не существует. Понимаешь?

– Понимаю, – буркнул я. – Короче говоря, прошлое лучше не ворошить. Не встречаться со школьными друзьями…

– И бывшими девушками, – вставил Лама. – А еще хуже – с бывшими женами… Вот уж у кого-кого, а у них та-а-акой кармический след остается всегда…

Несмотря на странное настроение, я рассмеялся и с благодарностью посмотрел на Борю. Пожалуй, действительно не стоит горевать о том, что мы утратили связь с друзьями детства – куда важней, что в настоящем у нас есть друзья, способные словом и делом поддержать в трудную минуту.

* * *

1890

– Вы же только если писать про наш остров какие-то рассказы или книги будете, про меня не упоминайте, пожалуйста, – попросил Ракитин.

Они шли от повозки к зданию тюрьмы, куда Чехов попросил его отвезти.

Выслушав просьбу своего провожатого, литератор покосился в его сторону и полюбопытствовал:

– А почему, позвольте спросить? Думаете, покажу в плохом свете? Или мои произведения вам чем-то не нравятся?

– Да нет, произведения ваши я, конечно, люблю, – торопливо пояснил Ракитин. – Но они просто все такие…

– Иронично-саркастические? – пришел на помочь Чехов.

– Ну что-то такое, да, – подумав, согласился офицер. – Не хочется стать одним из ваших… персонажей, ну, который будет… такой же.

Возле входа в кандальную дежурили двое солдат. Завидев Чехова, один расплылся в улыбке, толкнул другого и что-то быстро сказал. Тот, одарив литератора и его спутника хмурым взглядом, полез в карман и передал товарищу некую мелочь, которую улыбчивый сразу же спрятал за пазуху.

«Деньги?» – озадачился Чехов.

Будто прочтя его мысли, первый солдат весело воскликнул:

– Здравствуйте, Антон Павлович! А мы с товарищем поспорили как раз на папиросу, Чехов ли это приехал или нет.

– Вы, судя по улыбке, выиграли? – спросил литератор.

– Ага! – охотно подтвердил довольный солдат.

– Что ж, тогда поздравляю, – сказал Чехов, кивая победителю.

– Спасибо! – сияя, поблагодарил тот. – Кабы не вы…

– Хорош уже, – строго произнес Ракитин, не дав солдату договорить. – Вы тут кандальную охраняете или в игры играете? Может, будете спорить, какой заключенный сбежит раньше прочих?

Пристыженные, солдаты потупились.

– Как дети малые, ей-богу… – проворчал Ракитин, качая головой.

Он достал из сумки сложенный вдвое лист и протянул его улыбчивому солдату, который теперь был едва ли не мрачней своего угрюмого товарища:

– Удостоверение смотреть будете?

– Так мы же вроде знаем, кто… – Улыбчивый показал на Антона Павловича, но под осуждающим взглядом Ракитина снова поник и умолк, не закончив фразу.

– Проверять надо всех, – процедил офицер. – А иначе можно вообще без вас обойтись.

Продолжая что-то ворчать себе под нос, он все-таки вручил весельчаку-солдату удостоверение литератора, выписанное Корфом. Оба надзирателя, сомкнувшись плечами, стали читать бумагу. Потом хмурый сказал:

– А позволите вопрос, ваше благородие?

– Позволяю, спрашивай, – кивнул Ракитин.

– А Сонька Золотая Ручка, она же Софья Блювштейн – она может считаться политической?

– С чего бы вдруг? – удивился офицер. – Обычная воровка… ну, точней, не обычная, конечно, но именно воровка… В общем, давай сюда удостоверение и веди нас внутрь, Соньку показывай.

С раздражением вырвав бумагу из рук солдата, Ракитин без приглашения вошел в казарму.

– Пройдемте, Антон Павлович, – с опаской посмотрев офицеру вслед, сказал угрюмый. – Посмотрите на госпожу Блювштейн, на других заключенных…

Чехов кивнул. Он немало слышал про Софью, еще находясь в столице: тогда любой, кто знал про эту находчивую и хитрющую барышню, считал должным сообразить каламбур на ее счет. Как только не звали госпожу Блювштейн – от «особы опасной» до «кандально известной». Сам Чехов от шуток насчет Соньки воздерживался, но с каждым ее упоминанием все более укреплялся в мысли, что просто обязан встретиться с легендарной преступницей. Именно поэтому, едва забрав у барона Корфа удостоверение, Антон Павлович сказал Ракитину, что хочет ехать к госпоже Блювштейн. Молодой офицер попросил день, чтобы обо всем договориться, и следующим утром уже повез литератора в Александровскую тюрьму.

Стоило шагнуть через порог, и в нос ударил резкий отвратный запах. Почуяв его, Чехов скривился. Он, конечно, морально готовился к худшему, но зловоние превзошло самые смелые его ожидания.

– Мы к Соньке прямиком или сперва на других посмотрите? – не обращая внимание на выражение лица Антона Павловича, спросил угрюмый надзиратель.

– Давайте все по порядку, – закрывая рот и нос рукавом в надежде хоть как-то защититься от царящих в тюрьме ароматов, сказал литератор.

– Попахивает? – с пониманием осведомился угрюмый.

– Не то слово, – буркнул Чехов.

– Это вы еще летом приехали, – ухмыльнулся весельчак. – Тут хоть какой-то воздух свежий. Зимой мы на все замки заперты, дышать нечем, ей-богу…

– И вот они все время в этом всем находятся? И зимой, и летом?

– Ну а то как же? – пожал плечами весельчак. – Куда ж их отсюда девать? Это ж кандальная, а не обычный корпус.

«Бедные люди», – подумал Чехов, оглядываясь по сторонам.

Пока что они находились в своеобразном «предбаннике» – там, где вновь прибывших беглецов строго досматривали надзиратели. Антон Павлович отыскал взглядом Ракитина; офицер стоял за прикрытой решетчатой дверью и о чем-то говорил с еще одним солдатом, который с интересом рассматривал удостоверение Чехова.

– Говорят, Ландсберг обещал какую-то проветриваемую тюрьму сделать, – вдруг сказал угрюмый. – Как в Европах…

– Ландсберг-то хочет, – фыркнул весельчак, – только Кононович что-то не торопится ему разрешать.

– А Ландсберг у вас тут, почитай, главный инженер острова? – спросил Чехов.

– Карл Христофорович-то? Ну дык… да. Все строительство, считай, на нем, с тех пор, как Владимир Осипович островом начальствует… они и прибыли-то, кажется, в одно время примерно…

– Да не мели, – поморщился весельчак. – Раньше Осипович приехал, Ландсберг уже потом…

– Да нет же!

– Спорим?

– Спорим.

Они ударили по рукам и застыли, сжимая ладони друг друга.

– Антон Павлович, – поколебавшись, позвал угрюмый. – Не сочтите за наглость, но не могли бы вы…

Чехов кивнул и разбил, но скорей машинально, чем осознанно: все его мысли вновь были заняты Ландсбергом.

«А ежели б он не совершил то ужасное двойное убийство, кто б на острове казармы строил? – думал литератор. – Разве не должен подобные работы организовывать человек не судимый?»

– Пойдемте, Антон Павлович, – позвал Ракитин. – Начнем с общих камер, потом и до кандальной дойдем…

– Добро, – кивнул литератор.

Ракитин открыл перед ним дверь, и Чехов прошел в узкий коридор, ведущий, к дверному проему, за которым, похоже, уже находились камеры. Спорщики остались в предбаннике; оглянувшись, литератор увидел, что они, продолжая говорить, медленно бредут к выходу из кандальной – наверное, возвращались на прежний пост, снаружи.

– Антон Павлович, – снова окликнул Ракитин.

– Иду-иду, – пробормотал Чехов.

Узкий коридор закончился, начался широкий, по обеим сторонам от которого находились стальные двери с небольшими смотровыми оконцами. Через них надзиратели могли спокойно наблюдать за тем, что происходит в камерах.

– Что тут, Жмыхов? – обратился Ракитин к местному тюремщику, русоволосому бугаю с широченными плечами.

– В этих камерах у нас самые неуемные, – пробубнил солдат. – Заскучали и решили бежать. Не знаю, на что надеялись. Может, хотели укокошить капитана одного из пароходов? Потому что вплавь отсюда до материка никак, сами понимаете…

Он говорил буднично и спокойно – как, впрочем, и большинство его собратьев по оружию, проведших довольно много времени на острове каторги. Тот же Ракитин в их первую встречу практически бесстрастно рассуждал о неподдельно ужасных вещах.

«Возможно, виной всему моя фантазия, чересчур богатая, – подумал Антон Павлович. – Он говорит – «возможно, хотели убить», а я себе представляю, что уже убили, что это – факт свершенный, и представляю, конечно же, в деталях…»

Мотнув головой, дабы отогнать жуткие, кровавые образы, Чехов снова уставился на своих провожатых.

– Давайте зайдем в какую-нибудь? – предложил Ракитин. – Это же безопасно?

– Ну а то, – ухмыльнулся Жмыхов. – В кандалах-то уже не набегаешься…

Он достал ключи и открыл замок – допотопный, громадный, словно подчеркивающий тщету любых грез заключенных о свободе. С протяжным скрипом дверных петель открылась дверь, и Чехов вместе с Ракитиным и надзирателем вошли внутрь.

Камера оказалась небольшая, но людей в ней жило два десятка, не меньше. При виде этих оборванных, грязных, одетых в лохмотья людей у Антона Павловича все внутри обмерло и покрылось ледяной коркой. Ему доводилось уже видеть кандальных в городе, когда их проводили мимо дома, в котором Чехов поселился, и каждый раз литератор вздрагивал, глядя на понурого арестанта. Но наблюдать, в каких условиях живут эти отчаявшиеся люди, оказалось еще невыносимей. Антон Павлович смотрел на голые нары, лишенные одеял, на отхожее место у дальней стены, и представлял, как его тоже заковывают в кандалы и отправляют сюда.

От мыслей таких стало дурно.

– Вы в порядке? – обеспокоенно спросил Ракитин.

Он коснулся руки Чехова.

– Кажется, очень бледны…

– Да нет, уверен, это всего лишь из-за недостатка света, – слабым голосом сказал литератор.

– Ну, как знаете… – пробормотал Ракитин, убирая руку.

Все кандальные, несмотря на цепи, сковывающие их конечности, стояли с непокрытыми головами, сжимая мятые шапки грязными пальцами.

«И надо бы осмотреться тут хорошенько, и в то же время тянет сбежать отсюда немедля. Еще сильней, чем раньше…»

– Ваше благородие… – рассмотрев в полумраке погоны Ракитина, промычал один из заключенных, бородатый и морщинистый. – Пустите отсюда в обычную… я больше бегать не буду… Богом клянусь, не буду…

– Хватит! – рявкнул Жмыхов, и Чехов внутренне содрогнулся, будто орали на него. – Сколько ты раз подобное заливал? Два? Три?

– Не могу я тут… – прохрипел бородач. – Помираю…

– Хлеба мало дают, ваше благородие… – подал голос другой арестант, помоложе, но худой до ужаса, словно тросточка. – Сил нет совсем…

– Кандалы бы снять… хоть на чуток… – вставил сидящий на нарах глухой старик.

Кажется, у этого энергии не осталось вовсе – Чехов не удивился бы, если б через мгновение-другое он замертво рухнул на пол.

Ракитин и Жмыхов переглянулись и обернулись к литератору.

– Не обращайте внимания, Антон Павлович, – буркнул надзиратель. – Они так всегда… клянчат. Всегда им хлеба мало и свободы… а я вас что, заставлял бежать?

Последние слова он буквально выкрикнул, и заключенные тут же втянули головы в плечи и попрятали глаза, точно боялись…

«Чего? Что он будет их бить, возможно?» – подумал Чехов, окинув Жмыхова пристальным взглядом.

Надзиратель действительно производил впечатление человека, способного доказывать свою правоту не только словом, но и пудовым кулаком. Однако это, разумеется, не значило, что Жмыхов распускает руки, едва кто-то из заключенных раскроет рот.

«Просто крепкий парень, с которым не любят спорить…»

Заключенные смотрели то на Чехова, то на Ракитина, видя в них едва ли не спасителей, хотя литератор плохо понимал, чем он может помочь обитателям убогой камеры. В здешних условиях от его единственного оружия – острого слова – по сути, не было никакого толку.

«Да и не знаю я ведь, за что они тут сидят… Может, этот вот, который просится в обычную камеру, на воле убил кого-то? А этот, которому хлеба мало, снасильничал? Но все равно кажется, что никто не заслуживает такой участи. Лучше сразу казнить, чем в таких условиях содержать…»

– Ладно, пойдемте уже Соньку Золотую Ручку посмотрим, – тихо сказал Ракитин.

Он выглядел подавленным – видимо, находиться рядом с кандальными ему тоже было нелегко.

– Пойдемте, – в тон ему сказал Чехов.

Окинув камеру последним тоскливым взглядом, литератор вышел в коридор вместе с Ракитиным. Жмыхов напоследок громким шепотом выговорил болтливым заключенным и последовал за спутниками. Кандальные рефлекторно потянулись к выходу, но дверь закрылась прежде, чем ближайший из горемык успел достичь порога. Лязг гигантского замка и удаляющиеся шаги стали последним звуком, донесшимся до ушей арестантов.

– Вы не думайте только, Антон Павлович, – сказал Жмыхов, когда они проходили мимо двери в следующую камеру. – Сюда за просто так не сажают. Собраны тут люди исключительно ужасные и крайне опасные.

Чехов тут же вспомнил немощного деда, который просил снять ему кандалы, но спорить с надзирателем не стал.

– Тут есть камеры и почище, и людей в них, кстати, поменьше. – Жмыхов махнул в сторону очередной двери. – Вот тут, к примеру, трое всего! А Сонька вон, вообще одна сидит…

– Как музейный экспонат она у вас? – с невеселой усмешкой спросил Чехов.

– Ну, наверное, – пожал плечами надзиратель. – Женщина известная. Хитрющая, зараза, как лиса. И так свободу любит… Ох, и чего только не выдумывала она! Наверное, и сейчас продолжает сочинять планы побега, только вот бежать уже сложней гораздо, чем раньше. Пока сюда не попала, такое вытворяла – и это прямо в каторге, представляете?..

Чехову стало казаться, что своей обильной болтовней Жмыхов волей или неволей пытается отвлечь его от неприятных воспоминаний, связанных с общей камерой и ее несчастными обитателями. Впрочем, Антон Павлович противиться не собирался – очень уж хотелось ему забыть все увиденное, хотя бы на время, хотя бы до того момента, как в руках окажется любимое перо, а на столе – чистый лист путевого дневника.

– Ну вот, пришли, – возвестил Жмыхов.

Дверь в камеру Софьи Блювштейн на первый взгляд ничем особо не отличалась от других, встреченных по пути. Но стоило присмотреться, и стала заметна одна крохотная деталь: заслонка смотрового окошка свободно болталась на расшатанных полозьях, рискуя попросту отвалиться при малейшем дуновении ветерка.

– Заметили? – спросил Жмыхов.

Он двумя пальцами взялся за заслонку и покачал ею из стороны в сторону.

– Ее работа, – пояснил Ракитин.

– Расшатала за несколько ночей, мерзавка, – проворчал Жмыхов. – Один недалекий добряк – зеленый совсем, только прибыл к нам тогда – наслушался жалоб, что душно ей, дышать нечем… ну, и оставил открытой, а она потом в благодарность через окошко это ему в морду ка-а-ак вцепится… Еле оттащили. И ведь в кандалах, тяжеленных, чертовка, а вот поди ж ты… Шутили над ним, что, де, теперь с бешенством сляжет… но, конечно, обошлось. У Соньки дурь хоть и заразная, но через когти она точно не передается…

Уточнение его было не случайным: литератор неплохо знал историю госпожи Блювштейн. Ее умению заразить идеей самых прожженных негодяев позавидовал бы иной дворянин, который учился разным подобным наукам – в том числе риторике – у признанных заморских мастеров. Причем в случае с Сонькой казалось, что действует она не по знанию, а по наитию, что было обидно вдвойне.

«Скольких совратила она, скольких убила ради собственного обогащения… а после уйму раз пыталась сбежать… Нет, этой точно место в кандальной!..»

– Ну что ж, заходить не предлагаю – во избежание, – докончил Жмыхов. – Смотрите через окошко, только близко не подходите, а то мало ли…

– Уж постараюсь, памятуя о вашем рассказе, – хмыкнул Чехов, однако не слишком уверенно.

Жмыхов вытащил крючок из петли, после отодвинул заслонку и встал рядом с дверью, у стены, а литератор, собравшись с духом, шагнул вперед. Он не боялся, а испытывал легкое волнение – вполне объяснимое, учитывая, насколько легендарная личность прямо сейчас находилась в камере.

Однако зрелище, которое открылось Антону Павловичу, удивило его и даже немного разочаровало. Посреди камеры стояла сгорбленная годами старушка, морщинистая и худющая; браслеты на ее руках едва заметно сверкали в тусклом свете, проникающем в камеру через крохотное зарешеченное окошко под самым потолком. Позади госпожи Блювштейн на одиноких нарах лежала потрепанная шубейка из серой овчины. На ней арестантка, видимо, и спала, в нее же куталась, когда становилось совсем холодно.

«То есть, по-видимому, большую часть года».

Чехов снова перевел взгляд на Соньку. Более всего она напомнила литератору старую мышь-полевку – все еще довольно юркую, но в целом уставшую и смирившуюся; преступница постоянно вертела головой из стороны в сторону, то ли нюхая воздух, то ли подслеповато оглядываясь по сторонам. Может, из-за проблем со зрением и выражение лица у госпожи Блювштейн было соответствующее – щуря маленькие глазки, она уставилась на открывшееся окошко.

– Кто там? – спросила вроде бы слабо, но Чехову почудился в ее вопросе вызов. Наверное, этот тон был отголосками прежнего голоса Соньки, своеобразным эхом из прошлого, которое в день нынешний докатилось в куда более скромном и тихом виде.

Надзиратели молчали, и литератор тоже не стал ничего говорить – лишь продолжил смотреть на госпожу Блювштейн, внутренне дивясь ее странной метаморфозе.

«Трудно поверить, что она совсем недавно была еще достаточно хороша, чтобы в нее влюбился смоленский надзиратель, – подумал литератор. – И не просто влюбился, но еще и сбежать ей помог, и сам с ней скрылся… Нет, все-таки Сахалин определенно умеет ломать людей, менять их до неузнаваемости – настолько, что они перестают напоминать самих себя».

– Что это с ней стало? – не удержавшись, спросил Чехов, когда они, снова отгородив госпожу Блювштейн от внешнего мира допотопной заслонкой, пустились в обратный путь.

– В каком таком смысле? – осторожно уточнил Жмыхов.

При этом он с некоторой растерянностью покосился на Ракитина, словно ища поддержки.

– Ну, она ведь была красива, как говорят, – произнес литератор. – А теперь высохла и осунулась…

– Красива она была в Одессе. Ну, в Смоленске, поговаривают, тоже была еще ничего, – ответил Жмыхов. – По крайней мере, нашелся же дуралей… Ладно, об том и так все знают, вопрос ваш, как я понял, в другом…

Он ненадолго задумался, а потом сказал:

– Трудно мне сейчас вспомнить, какая она была, какой ее к нам привезли из Сибири. Наверное, была б красивая, запомнил бы. Значит, возможно, уже привезли… вот такой, как сейчас. С другой стороны, по первости она жила не в тюрьме, а на квартире, и оттуда однажды пыталась сбежать, переодевшись в одежду солдата. А еще до этого, кстати, подозревали ее в двух преступлениях – убийстве местного лавочника, Никитина, и краже крупной денежной суммы у поселенца Юровского, еврея из Одессы, переехавшего сюда три года назад.

– Пятьдесят шесть тысяч, Антон Павлович, – вставил Ракитин. – Представляете?

Чехов тихо присвистнул. Удивляла одновременно и сама сумма, и то, что она вообще водилась у кого-то из местных жителей.

«Хотя Юровский, как сказал Жмыхов, еврей, а у них деньги обычно водятся порядочные…»

– Пойдемте кухню смотреть? – спросил Ракитин.

– Пойдемте, – кивнул Чехов.

Они пошли вдоль казармы, в которой содержались обычные заключенные. Двери и окна ее были распахнуты настежь; арестанты бродили свободно и ничем особым не занимались – видно, образовалась передышка в работе.

– Я отойду ненадолго, а вы пока без меня, ладно? – сказал Жмыхов и, дождавшись кивка Ракитина, устремился между двух казарм в неизвестном направлении.

– Ну и как вам? – спросил провожатый Чехова, когда надзиратель скрылся из виду. – Увидели, что хотели?

– Сложно сказать, – ответил Антон Павлович, – хотел ли я в самом деле это видеть или нет… но, в любом случае, спасибо, что свозили.

– Было бы за что… – буркнул Ракитин.

Дальше они шли молча. Чехов размышлял о судьбах здешних людей, думал, каково это – жить в подобных камерах, грязных и темных, не имея возможности уединиться даже для молитвы, постоянно испытывая неудобства и лишения. Антон Павлович вполне представлял, что происходит в казармах с наступлением темноты: кто-то наверняка спорит, кто-то – дерется, добиваясь правды или просто изливая агрессию, накопленную за время, проведенное взаперти. Злее всего наверняка кандальные: их бессилие сравнимо только с парализованным больным.

«И притом барон Корф утверждает, что здесь заключенные живут лучше, чем где бы то ни было… а потом еще и рассказывает об этом на материке, и все ему верят!..»

– Не пойду! – вскричал кто-то за углом.

– Стой, гад! – рявкнул другой голос. – В кандальную запру!

Из-за угла выскочил грязный и худющий мужичок в порванной рубахе и брюках, подпоясанных веревкой. В руке у незнакомца была солдатская фуражка. Завидев Чехова и Ракитина, беглец замер, растерянный, и его преследователь, молодой еще надзиратель, воспользовался этим и сбил арестанта с ног.

Фуражка выпала из рук мужичка и, прокатившись по земле, упала к ногам литератора.

– Попался, зараза… – припечатав грязного мужичка к земле, прошипел тюремщик.

Тут он заметил, что кто-то стоит справа от него, резко повернул голову и уставился на Чехова и его провожатого.

– Что тут происходит? – хмурясь, спросил Ракитин.

– Фуражку мою хотел спереть, – обиженно пробубнил тюремщик.

– Да какой спереть… – просипел мужичок. – Она ж просто… на крыльце валялась…

– Молчать! – шикнул на него солдат.

– И ты за фуражку его в кандальную сунуть хотел? – раздраженно спросил Ракитин.

При этом он косился в сторону Чехова – надеясь, видимо, что литератор внезапно утратил слух.

Но Антон Павлович, конечно же, все слышал.

– Ну, а воровать у солдата это разве… – пробормотал надзиратель и, не договорив, стих.

– Забирай свою фуражку и возвращайся в казарму, а мужика этого оставь, – сквозь зубы процедил Ракитин.

Надзиратель обиженно шмыгнул носом, однако спорить с офицером не стал: встав с земли, подошел к оброненному головному убору, поднял его и ушел обратно за угол. Чехов заметил, что вороватый мужичок медленно и осторожно начал отползать прочь – боясь, видно, что Ракитин сейчас и его прижучит. Впрочем, маневр арестанта от офицера не укрылся.

– А ну, иди давай! – притопнув ногой, рявкнул он.

Мужичок прямо из положения лежа метнулся прочь, на ходу бросив:

– Простите, ваше благородие! Больше не повторится!

– Не повторится, как же… – тихо проворчал Ракитин.

– Неужто он и вправду готов был его в кандалы заковать? – спросил Чехов, когда оба – и солдат, и арестант – скрылись из виду.

– Да нет, конечно, – поморщился Ракитин. – Уверяю вас, здесь это – всего лишь фигура речи. Просто припугивают распоясавшихся арестантов…

Он говорил что-то еще, но Чехов быстро бросил слушать – офицер, как мог, защищал своих, и Антон Павлович не осуждал его за это: в конце концов, каждый должен принимать чью-то сторону. В то же время литератор понимал, что в кандальную далеко не всегда сажают тех, кто серьезно провинился – вполне возможно, что кто-то из обитателей общей камеры попал туда за сущую мелочь.

За ту же поднятую с крыльца фуражку рассеянного солдата.

И от мысли этой на душе у Чехова стало препогано.

* * *

1967

«Из порта радости в порт грусти» – вывел Владимир Андреевич на странице своего дневника и исподлобья посмотрел на полы палатки: они висели неподвижно – в окрестностях Хабаровска, где туристы встали лагерем, ветра практически не было. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, Привезенцев вновь склонился над дневником.

Переправа с острова на материк оставила в его душе противоречивые чувства, которыми он мог поделиться только с листом бумаги. Альберт выслушал бы режиссера, без вопросов, но Владимир Андреевич мудро решил оградить старого друга от лишнего негатива.

«Он и сам, уверен, все видит, просто старается внимания не обращать, – подумал Привезенцев, выводя на тетрадном листе очередное слово. – А, значит, и мне не стоит жаловаться. Мелко это и несолидно».

Чернила разливались по листам словами откровений.

«В Холмске нас провожали, как героев. Народу нагнали – тьма тьмущая. Люди улыбались, махали мне, когда я наводил на них камеру, я махал в ответ. Приехала Соня с детьми (милые, я очень рад вас был видеть, хорошо, что приехали!!!). В те мгновения я даже ненадолго решил, что путешествие, которое нас ждет, будет не столько утомительным, сколько увлекательным…

Но по мере того, как наш паром приближался к материку, по мере того, как из утренней дымки выступали очертания порта Ванино, я все чаще и чаще ловил себя на мысли, что в нашем мире хорошее и плохое, ангелы и бесы ходят слишком близко друг к другу. Там нам улыбались и махали вослед, здесь же не обращали внимания, поскольку собрались вовсе не для нашей встречи: вчерашним вечером из Вьетнама вернулся наш теплоход «Туркестан», якобы отвозивший тамошним жителям гуманитарную помощь. Во время этой миссии в стычке с американцами погиб наш матрос, Николай Рыбачук, и теперь его оплакивали всем Союзом. На самом же деле все (как обычно) не то, чем кажется: людям сведущим известно, что взаправду наши соотечественники воюют на стороне вьетнамцев, а гуманитарная помощь – всего лишь прикрытие, под которым мы доставляем в порт Камфа оружие и солдат…

Так мы обманываем весь мир.

Глядя на шрамы, которые оставили на боках теплохода американские снаряды, я невольно задумался – какие же мотивы мы преследуем во Вьетнаме? Ради чего гибнут советские люди? Эта информация еще более закрытая, и доступа к ней у меня нет. Все, что мне остается – это с болью в сердце смотреть на скорбящих матерей, жен, детей этих несчастных матросов и солдат, которые волей случая оказались в порту Камфа, когда авиация американцев была брошена в бой…

Хочется верить, что хотя бы где-то в нашей стране все не так – безо лжи, без перекраивания фактов в свою пользу… Посмотрим, что будет дальше…»

Стержень ручки замер, не доведя до конца последнюю букву. Привезенцев поднял голову и уставился на сведенные полы палатки. Померещилось, или сюда действительно кто-то идет? Решив не испытывать судьбу, Владимир Андреевич торопливо убрал тетрадь в вещмешок, а ручку сунул в нагрудный карман куртки.

Оказалось, чутье не подвело: спустя несколько секунд внутрь заглянул Альберт.

– Рожков говорит собирать палатки, – сказал он. – Давай?

– Давай, – кивнул Привезенцев и поднялся со спального мешка, на котором сидел.

Пока они возились со стойками, к режиссеру подошел Геннадий.

– Можем отойти на два слова? – склонившись к уху Привезенцева, тихо произнес он и тут же отхлынул, точно морская волна.

– Держи, я отойду, – поймав взгляд Альберта, сказал Владимир Андреевич.

Журналист кивнул, и Привезенцев пошел следом за Рожковым. Завхоз остановился метрах в десяти от их лагеря и, сунув руки в карманы, хмуро уставился на суетящихся попутчиков.

– Что случилось? – дружелюбно спросил Привезенцев.

– Не хочется никого расстраивать, но проблемы у нас возникли, Владимир Андреевич, – со вздохом ответил Рожков.

– Серьезное что-то? – напрягся режиссер.

Он вспомнил, что утром Геннадий зачем-то мотался в Хабаровск. Что именно он там делал и почему поехал один, для всех, включая Привезенцева, осталось загадкой. Но не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы понять: дурные вести Рожков привез именно из города.

«Только чего там могло случиться такого, о чем он не знал прежде? И как это связано с нашим ралли?»

– И да, и нет, – туманно ответил Геннадий. – С дорогами там беда, даже не беда, а настоящая катастрофа. Они и раньше-то были не фонтан, грунт он грунт и есть, а теперь, когда там после зимы пошуровали туда-сюда здешние лесовозы… В общем, по этой дороге мы на «Уралах» не проедем. Встанем намертво. Без вариантов.

«Это что же, получается, разворачиваемся обратно?.. Да нет, не может быть, что партия так просто отступится от идеи с ралли. Наверняка у Рожкова есть какой-то план, который он и хочет обсудить без посторонних ушей, иначе зачем было отходить в сторонку? С тем же успехом мог сказать про дороги при всех…»

– И что же нам делать? – спросил Владимир Андреевич.

– Я уже все решил. До Улан-Удэ доберемся на поезде, а там уже и дороги начнутся.

– В смысле – на поезде? – не понял Привезенцев. – А мотоциклы куда? А «Волгу»? И что с нашим ралли?

– Да не переживайте вы ни о чем! – поморщившись, махнул рукой Рожков. – Поезд – товарняк, у него там пустая платформа, на которой мы все прекрасно разместимся…

– Прям уж все?

– Ну а сколько нам надо? Четыре мотоцикла… ну, плюс «Волга», конечно, куда без нее?.. В общем, по ходу дела разберемся. Главное, что платформа есть.

– А правилам ралли это вообще не противоречит? – нахмурился Привезенцев.

Он и сам не понимал, отчего упирается: чем больше они проедут на платформе поезда, тем лучше, ведь болтаться в седле мотоцикла – то еще удовольствие. Но не придется ли потом как-то объясняться перед Лазаревым, а, может, даже и перед самим Тимофеевым? Рожков, конечно, молодец, что с машинистами договорился, но Привезенцев отчего-то не сомневался: если запахнет жареным, Геннадий первым спрячется за спину режиссера – мол, это он был начальником группы, а не я, следовательно, с него и весь спрос.

– Правила ралли – это мы, – уверенно заявил Рожков. – Как нам надо, так их и вывернем… в разумных пределах, конечно. Тут проблема в другом – надо ж нам как-то перед зрителями оправдаться, объяснить, почему мы на платформе поехали, а не на мотоциклах.

– Ну так дороги же… Ах, да. Об этом же в фильме нельзя…

– Вот, сразу видно опытного человека! – просиял Рожков. – Потому и хотел спросить: как нам с вами, Владимир Андреевич, обо всем этом в фильме сказать… ну, так, чтоб ни у кого и мысли не возникло…

– У тех, кто в Хабаровской области живет, возникнут сами собой, тут никуда не денешься. Это ведь вы понимаете?

– Разумеется, понимаю. Но Союз – это ведь не только Хабаровская область. Поэтому давайте думать, что показать остальным…

Привезенцев наморщил лоб, потом медленно сказал:

– Ну, допустим, можно вообще не упоминать дороги. Просто сказать: «До Байкала мы поехали на платформе поезда, правилами ралли это не возбраняется». Все.

– Гениально! – радостно воскликнул Геннадий. – Сразу видно, что вы, Владимир Андреевич, настоящий дока в своем деле!

Привезенцев медленно кивнул. Подобные комплименты ставили его в тупик. В чем он дока, по мнению Рожкова, в каком деле? В умении недоговаривать и врать зрителю в угоду Лазареву и ему подобным?

«Ну да и черт с ними всеми. Лишь бы не цеплялись, как репей к собаке…»

– А нашим вы что скажете? – тихо спросил Привезенцев.

– Да то же самое – что поедем на платформе, потому что правилами это не возбраняется, – пожал плечами Рожков. – А зачем чего-то новое выдумывать?

С этими словами он быстрым шагом устремился обратно к их временному лагерю, Привезенцев медленно побрел следом за ним. С одной стороны, режиссеру не хотелось лишний раз обманывать тех, с кем он собирался ехать до самого Ленинграда: в таких коллективах разоблаченная ложь могла иметь эффект водородной бомбы и просто взорвать команду изнутри. С другой стороны, так ли важны причины, по которым путешественники решили воспользоваться поездом?

«Да и ребята не дураки ведь, наверняка и сами понимают, какие тут, в Хабаровске, дороги. Если там лесовозы с трудом ездят, то куда нам, на наших мотоциклах, которые и по нормальному-то асфальту еле ходят?.. Разве что их все к нашей «Волге» тросами примотать, и то не утянет…»

– Товарищи! – остановившись, воскликнул Рожков.

Альберт и другие туристы оторвались от возни с палатками и повернули головы.

– Сегодня утром я договорился, чтобы наш отряд приняли на платформу поезда, идущего из Хабаровска. На нем мы сможем легко и быстро доехать до славного города Улан-Удэ, откуда продолжим идти привычным нам образом – на наших верных мотоциклах марки «Урал».

Новость о путешествии на поезде народ встретил одобрительным гулом – все, как и Привезенцев с Рожковым, очень быстро устали от неудобных седел своих «железных коней». Только Светличный, который большую часть времени проводил за рулем «Волги», перевозящей пленку и съемочное оборудование, нахмурившись, спросил:

– А для моей «ласточки» там место-то найдется? А то ведь у меня там и провизия, и палатки, и пленка…

– Будем решать вопрос таким образом, чтоб на платформу поместилось все, – уверенно заявил Рожков. – Об этом не беспокойтесь. Отправление поезда – в пять вечера, итого на дорогу и все остальное у нас часа три, поэтому давайте уже ехать, а не разговоры разговаривать. Потом еще наговоримся, на платформе когда ехать будем, еще друг другу надоедим сто раз!

Закончив свою пламенную речь, он развернулся и пошел к стоянке. Участники ралли, переглядываясь, снова вернулись к сбору палаток.

– И чего он тебя отзывал, Володь? – спросил Альберт, когда Привезенцев подошел, чтобы помочь с опорами. – По поводу платформы? Или еще чего?

– Да нет, по платформе.

– А чего он вообще на ней ехать вздумал? Из-за дорог?

– Из-за них, родимых. Говорит, там сейчас даже хуже, чем раньше было. До Хабаровска только на лесовозе и проедешь.

– А чего он нам об этом прямо не сказал? Зачем с тобой секретничал?

– Вопрос не по адресу, товарищ редактор, – хмыкнул Привезенцев.

– Ну это-то понятно… – с усмешкой сказал Альберт.

Погрузив палатки в «Волгу», участники ралли забрались кто в седла, кто в люльки и поехали в направлении Хабаровска – туда, где их ждал вечерний поезд. Привезенцев снимал довольно много, поскольку природа в здешних краях была уникальная – ели соседствовали с лиственницами, то тут, то там пели птицы, где-то вдали стучал дятел, а по мохнатым ветвям пихт сновали юркие белки. Виды природы всегда успокаивали Владимира Андреевича после любых разочарований; то же бескрайнее небо, те же деревья, которые стояли здесь еще до рождения участников ралли и будут стоять, когда их внуки сами уже обзаведутся семьями.

«И ветер, свободно гуляющий по чаще».

Роскошные дальневосточные пейзажи принесли подзабытое чувство успокоения. По приезду в Хабаровск режиссер при первом удобном случае немедля записал в личный дневник:

«Природа нетороплива. Ей, в глобальном смысле, не свойственна суетливость людей. Глядя на скалы, на леса и поля, на реки и озера, понимаешь, сколь бессмысленна наша суета. Глядя на шустрых белок и других зверьков, снующих по лесу, понимаешь, что иначе нельзя. Таков уж человек: застряв между тем и этим, будто в клетке, он мечется от созерцания к действию и обратно. Зверькам некогда любоваться красотой природы – им надо есть, запасаться на зиму и умудряться при этом самим не стать чьей-то добычей. У рек и деревьев иные цели – природой они изначально созданы так, чтобы получать все необходимое, находясь, по сути, на одном месте, будучи практически неуязвимыми. Но что их всех объединяет, и флору, и фауну – так это то, что они не идут против своей натуры, просто не пытаются делать то, чего не должны. Они, если можно так сказать, естественны. Нам бы у них этому поучиться…»

– Володь! – позвал Альберт.

Привезенцев встрепенулся и, сунув дневник обратно в карман рюкзака, откликнулся:

– Что?

– Можешь подойти? Помощь нужна.

– Конечно, могу!

Он, кряхтя, поднялся и пошел к товарищам. Оглянулся по дороге и вдруг увидел, что Рожков стоит чуть в сторонке и с интересом смотрит на его рюкзак. Это насторожило Привезенцева.

«Не мог ли он видеть, что я что-то пишу?» – мелькнула в голове мысль.

Однако Рожков, поймав взгляд режиссера, лишь приветливо улыбнулся ему и снова пошел к зданию вокзала, где его поджидал дежурный по переезду. Тот поигрывал фонарем и с ленцой осматривался по сторонам.

«Похоже, что показалось… Ну и хорошо».

Привезенцев немного успокоился, но пообещал себе, что впредь будет осторожней: далеко не все страницы из его дневника он мог показать даже Альберту, что уж говорить про верного лазаревского прихвостня?

Тем временем команда уже погрузила на платформу все четыре мотоцикла и теперь возилась с «Волгой». Впрочем, у Хлоповских не зря имелось удостоверение стропольщика – грамотно обвязав кузов тросами, он с помощью местного крановщика без особого труда поднял машину к остальной технике.

– Во дает, – заметил Привезенцев, подойдя к Альберту.

– Специалист, – пожал плечами товарищ.

Хлоповских, убедившись, что колеса автомобиля уперлись в дно платформы, зычно крикнул:

– Народ! Давай сюда, крепить будем!

Светличный, больше других переживавший за судьбу «Волги», откликнулся первым – ухватился за борт и полез внутрь.

– Спасибо за помощь, товарищ! – приложив руку ко рту на манер рупора, громко поблагодарил крановщика Хлоповских.

– Участникам ралли «Родина» – в любое время! – ответил тот.

Привезенцев с любопытством уставился на этого здоровенного мужика лет сорока – вдвое шире самого режиссера, с широким лицом и массивным квадратным подбородком, он, казалось, едва помещался в кабину. Но интерес Владимира Андреевича вызвали вовсе не внушительные габариты крановщика, а то, что он каким-то образом не просто узнал о ралли, но и успел проникнуться к его участникам.

«Хотя много ли надо? Он явно человек простой, верит в идею коммунизма, и потому достаточно маленькой искорки, чтобы разжечь дремлющий пламень… На таких все и держится – на настоящих патриотах, готовых жизнь ради страны положить».

– Ну вот и хорошо все вышло, – сказал Альберт с улыбкой. – До Байкала, думаю, доедем без приключений, а там уж останется…

– Останется-то много, – со вздохом произнес Владимир Андреевич. – Но поезд нам сейчас, конечно, на руку. Уж точно это лучше, чем по бездорожью колеса ломать.

– Кто бы спорил? – кивнул журналист.

Технику крепили всем миром – пыхтя, натягивали тросы, вязали узлы. Солнце припекало, и потому лбы путешественников очень скоро заблестели от пота. Привезенцев покосился в сторону здания вокзала: Рожков о чем-то оживленно разговаривал с дежурным по составу, и тот часто кивал, видимо, соглашаясь с тезисами завхоза.

«Умеет же болтать без умолку, – подивился Владимир Андреевич. – Целеустремленный, такие обычно высоко забираются…»

– А Геннадий Степанович у нас что, решением партии освобожден от физического труда? – саркастически поинтересовался Боря Ульянов.

– Ну, он же у нас заместо Лазарева тут, – покосившись в сторону рыбака, сказал Хлоповских. – А ты вот себе можешь представить, чтобы Лазареву тут по платформе скакал?

– Ну а Владимир Андреевич чем хуже? – мотнув головой в сторону режиссера, спросил Ульянов. – Бросайте все, Владимир Андреевич, чего это – он там стоит, руки в карманы, а вы тут с нами спину гнете?

– А я, Боря, иначе не могу, – ответил Привезенцев. – Я если в команде, то, значит, со всеми наравне.

– Владимир Андреевич человек, – с уважением произнес Светличный. – А Рожкова этого я впервые в ДК увидел. И, судя по замашкам, лучше б то был и последний раз.

– Ну будет вам, – неожиданно даже для самого себя вступился за Геннадия режиссер. – Мы, как я уже сказал, команда. И он тоже в ее составе, хотите вы того или нет. Пусть работы руками избегает, но насчет платформы, например, именно он договорился, а не я. Так что от него тоже польза есть, и немалая.

– Договориться и я бы мог, и вы, если б понадобилось, – буркнул Хлоповских. – Ну да ваша правда, негоже за спиной кого-то обсуждать, тем более еще вместе сколько ехать…

«Что верно, то верно, – мысленно согласился с ним Владимир Андреевич. – Ехать еще ого-го…»

Четверть часа спустя, убедившись, что вся техника, включая громоздкую «Волгу», надежно закреплена, Привезенцев оглянулся, чтобы позвать Геннадия, но тот уже и так шел к платформе.

«Ну и чутье, – восхитился режиссер. – Не успели с работой закончить, а он уже тут как тут. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Талант».

– Что, готовы к отправке, товарищи? – щурясь на солнце, спросил Рожков.

«Товарищи» ответили нестройным хором, угрюмо глядя на лазаревского прихвостня. Тот, как ни в чем не бывало, ухватился за борт и, пыхтя, забрался внутрь. Никто не подал ему руку, но Рожкова это, видимо, не смутило. Оказавшись на платформе, он выпрямился и, отряхивая дорожный наряд, сообщил:

– Отправляемся через десять минут, поэтому проверяйте сейчас, не забыли ли что-то, а то потом поздно будет. Едем до самого Улан-Удэ, как я уже говорил. Там нам дадут полтора часа, чтобы сгрузить технику, оттуда и дальше передвигаемся на машинах. Вопросы, замечания, предложения? Нет? Отлично. Владимир Андреевич, снимите, пожалуйста, как мы тут расположились.

Привезенцев кивнул и пошел к их с Альбертом мотоциклу – там, в люльке, лежала камера с заряженной пленкой. Пока ходил, Рожков раздавал ценные указания – кому где лучше стоять и что лучше делать.

– Годится так, Владимир Андреевич? – спросил Геннадий, когда режиссер снова подошел к нему.

Привезенцев окинул взглядом их передвижной лагерь: Светличный с Хлоповских, установив капот на распорку, рассматривали внутренности «Волги»; Альберт с Пеньковским и Ульяновым возились с палаткой.

– Да годится вроде бы, – пожал плечами режиссер. – Обычный дорожный быт… А вы чем будете заняты?

– Я? – переспросил Рожков.

Он явно немного смутился от такого вопроса.

– Да я, наверное… наверное, меня не надо, я за кадром постою…

– Ну, как знаете, – пожал плечами Владимир Андреевич и снял крышку с объектива.

«Лишь бы ничего не делать, – снимая хмурых спутников, подумал Привезенцев. – Вот ведь достался попутчик, ей-богу…»

– Больше улыбок, товарищи! – зычно воскликнул Рожков из-за плеча режиссера. – Мы ведь не на каторгу едем – мы по Союзу путешествуем, а, значит, лица должны быть радостные!

Привезенцев от таких комментариев скривился, будто разом откусил половину кислющего лимона. Рожкову было невдомек, но Владимир Андреевич не раз убеждался на своем опыте: когда снимаешь обычных людей, без актерского образования, подобные указания – улыбаться или грустить – только все портят. Снимать простого человека и есть самая сложная задача для режиссера, ей он и проверяется. Тут важно не выжать из персонажа в кадре нужную тебе гримасу – тут важно поймать момент искренности. Иначе получится фальшивка.

«Надо просто набраться терпения и снимать, снимать полчаса, а то и час, пока народ не раскрепоститься, не забудет про камеру… Только тогда что-то может получиться».

– Ну чего вы? – снова заканючил Рожков. – Давайте же, веселей!

Тут Привезенцев не выдержал.

– Геннадий Степанович, – повернувшись к Рожкову и испепелив его взглядом, строго произнес режиссер. – Не мешайте, пожалуйста, работать.

– А чем я мешаю-то? – искренне удивился лазаревский прихвостень. – Я же, наоборот, помочь хочу, чтобы они в кадре хорошо выглядели…

– Как они в кадре выглядят, мне видней, – без обиняков заявил Привезенцев. – И что им говорить или не говорить – тоже моя забота. Я же в ваши дела не лезу? Не лезу. А если вы думаете, что лучше меня знаете, как людей снимать во время подобных путешествий – милости прошу: вот камера, вот пленка, снимайте сами, а я ограничусь монтажом.

Владимир Андреевич не любил этот трюк а-ля «делай тогда сам», но порой – как вот сейчас, с Рожковым – иного выхода просто не было. Тратить время на подробные объяснения, почему лучше так, а не сяк, Привезенцев не хотел да и подозревал, что Геннадий не станет прислушиваться к доводам. А вот вид камеры, которую ему протягивал режиссер, заставил Рожкова поумерить свой пыл и отступить.

– Да будет вам, Владимир Андреевич, – пятясь, фыркнул он. – Я же с добрыми намерениями… Но вы правы. Каждый должен заниматься своим делом. Вы снимайте, а я… в общем, не буду отвлекать.

С этими словами он развернулся и отошел к краю платформы, всем своим видом демонстрируя, что больше не будет путаться под ногами.

«Ну и слава Богу, – с облегчением подумал режиссер, снова наводя камеру на спутников. – Хотя бы какое-то время не будет под ухом жужжать».

Ровно через десять минут, как и обещал Рожков, состав тронулся с места. Произошло это до того неожиданно, что Привезенцев, увлеченный съемкой, едва не выронил камеру.

«Вот ведь…»

– Продолжаем, Владимир Андреевич? – спросил Хлоповских, потирая затылок – когда поезд потянул платформу вперед, он дернулся и ударился головой о капот.

– Да нет, хватит, попозже еще снимем, – подумав, ответил Привезенцев. – Всем спасибо, отлично смотрелись!

– Ну прям отлично!.. – усмехнулся Светличный, но, судя по улыбке, ему похвала режиссера была приятна.

Рожков, услышав об окончании съемки, снова оживился, подошел к Привезенцеву и сказал:

– Вы это… в путешествии их тоже снимайте периодически, пожалуйста. На фоне пейзажей разных, и прочее…

– Геннадий Степанович. Мне повторить то, что я уже вам сказал? – строго спросил режиссер. – Я прекрасно знаю, как снимать подобные фильмы. Задачу вы мне с товарищем Лазаревым уже озвучили во время последнего совещания, поэтому не надо повторять по сто раз одно и то же, хорошо? Вы меня этим только отвлекаете.

Рожков заметно напрягся. Он прекрасно понимал, что спорить ему не с руки – как-никак руководителем пробега Тимофеев назначил именно Привезенцева. И поскольку с режиссером все из находящихся на платформе туристов были знакомы давно, а Рожкова впервые увидели только на собрании в Доме культуры, рассчитывать на поддержку коллектива Геннадию не приходилось.

«Вот только смириться с этой мыслью тебе, конечно, очень тяжело, – подумал Привезенцев, угрюмо взирая на своего соперника. – Но придется. Потому что спрашивать потом будут не с тебя, а с меня».

Режиссер очень надеялся, что все это Рожков без труда прочтет в его взгляде.

И, похоже, так и вышло.

– Что ж, хорошо, постараюсь оградить вас от своих комментариев, – нехотя произнес Геннадий. – Но это, согласитесь, не должно означать, что я, допустим, не могу заострить ваше внимание на чем-то? Вы, конечно, мастер, но даже у лучших глаз замыливается!

– С этим согласен, – милостиво кивнул Привезенцев.

Губы Рожкова растянулись в победной улыбке. Владимир Андреевич едва удержался, чтобы не улыбнуться в ответ: он нарочно кинул Геннадию эту «кость», чтобы тот удовлетворился маленьким триумфом и перестал клевать режиссеру мозги.

– Значит, договорились, – сказал Рожков, протягивая собеседнику руку.

Привезенцев молча ее пожал, и Геннадий, довольный собой, пошел к мотоциклам. Режиссер в свою очередь отправился к «Волге», чтобы убрать камеру и выпить воды из канистры. Было жарко; благо, платформа двигалась довольно шустро, и встречные потоки воздуха дарили путешественникам спасительные крупицы прохлады.

«До Байкала можно отдыхать, – подумал Привезенцев, глядя на стены тайги, что тянулись вдоль железной дороги по обеим сторонам от рельсов. – Три дня снимать в свое удовольствие и любоваться колоритными пейзажами… Все, как я люблю».

В те мгновения режиссеру опять показалось, что путешествие будет не таким уж и тяжелым. Даже Геннадий больше не выглядел серьезной проблемой – по крайней мере, в открытую спорить с Привезенцевым он не решался, а, значит, в будущем его всегда можно будет снова осадить, если начнет зарываться.

«Что я, правда, так переживаю и грущу? Совсем отвык получать удовольствие от приключений? Ну и что, что мне все это снимать и монтировать? Разве я не сам эту профессию выбрал? А что в обязаловку вчерашнее увлечение превратилось – так это тоже ожидаемо было, я даже сам на это надеялся, когда только начинал – что мой досуг станет работой… А ведь мог сейчас у станка стоять, или на такси работать…»

Привезенцев окинул платформу взглядом. Его компаньоны, сидя кто где, переговаривались о чем-то, улыбались и время от времени косились в сторону леса. Все они воспринимали происходящее, как некий внезапный отпуск, повод отвлечься от повседневности.

«Вот и мне надо так же к этому относиться».

Чем ближе был закат, тем красивей становилось небо. Колеса поезда стучали по рельсам, платформа немного покачивалась из стороны в сторону, а лес вдоль железной дороги становился все гуще.

Достав из рюкзака свой дневник, Привезенцев вывел на листе:

«Дорог нет!!! Едем на платформе поезда до Байкала!»

И, подумав, добавил:

«Но, может быть, сейчас такая поездка нам только на пользу».

* * *

2015

– Не пойму, что с ним, – сказал я после двух часов безуспешной возни.

– А говорил – механик, – хмыкнул Лама.

– Механик. Но ты же видел: я все перебрал, до чего можно в дороге долезть. Тут в гараж надо, серьезный инструмент…

– А не мог он сломаться… весь? – дежурно пошутил Денис, но никто не ответил и не засмеялся: слишком неожиданной и фатальной оказалась поломка «черного» мотоцикла Ивана.

«Да еще где – на полпути из Ванино в Хабаровск… Вот уж свезло! И ведь только-только вырвались с Сахалина…»

– Слушай, Макс, может, хотя бы до кафе доедем ближайшего? – предложил Ребе. – Есть охота…

– Да какое кафе? – горько усмехнулся я, вновь склоняясь над Ваниным мотоциклом. – Тут до ближайшего населенного пункта – двести с лишним кэмэ…

Сам Камов, стоя чуть в сторонке, слушал нас и с мрачным видом качал головой. Покосившись в его сторону, я вспомнил день старта. Тогда мы еще не думали, каким мрачным получится начало нашего ралли. Распрощавшись с Серегой Олифиренко, мы сели на мотоциклы и поехали в Холмск, чтобы купить билеты на паром до Ванино: оттуда должна была начаться материковая часть нашего ралли.

«А вот тут, к сожалению, мало что поменялось, – думал я, когда мы катились к берегу по извилистой грунтовой дороге. – Асфальт так и не положили… народу мало ездит к Тихому океану? Странно даже…»

Однако настоящее откровение случилось по прибытию в Холмск.

– Ну и дыра, – пробормотал Иван, озвучив, по сути, общую мысль.

Куда ни глянь, везде были либо покосившиеся дома, либо старые, проржавевшие автомобили… либо люди, которых тоже не слабо потрепала судьба. И речь шла не только и не столько о различных выпивохах (которых хватало, да, но едва ли жило больше, чем в других городах России), а о населении вообще – о женщинах, одетых в старые дешевые платья или цветастые домашние халаты; о мужчинах в тяжелых ботинках и с хмурыми лицами, нередко украшенными шрамами. Складывалось впечатление, что на Сахалине по-прежнему существует каторга, и все здешние жители трудятся на ней, искупая грехи своих предков. Ну и дети, которые порой, казалось, донашивали вещи не за старшими братьями, а за отцами – до того велики им были рубашки, брюки и кеды. Ребятня слонялась по унылым улочкам Холмска, не зная, чем заняться. Изредка мимо нас проносился очередной сорванец на велосипеде – единственном развлечении, доступном здешней молодежи.

– А ты чего ждал? – буркнул Денис. – Видно же, что этим городком, в отличие от Южно-Сахалинска, никто не занимается. Для них и наше появление – событие. Проехали мы по городу, от восточной границы до порта, а у них – тема для обсуждения на полгода.

– Материку плевать на свой остров… – пробормотал Никифоров. – И для чего тогда боролись, отбивали его у японцев обратно?

Я хотел возразить, что отбивать все равно надо было, но, не найдя достойных аргументов, промолчал. Иронично, но раньше, еще до революции, когда тут была настоящая каторга, о судьбе Сахалина беспокоились куда больше, чем сейчас: тогда сюда направляли солдат для охраны заключенных и ссыльных, а теперь не направляют никого и ничего.

Но при этом одна деталь осталась совершенно неизменной: как и прежде, с Сахалина чертовски трудно попасть на материк.

– В три часа он будет, в курсе? – спросила угрюмая кассирша.

Мы с Сашей Никифоровым недоуменно переглянулись.

– В какие три часа? – хмурясь, переспросил я. – На сайте указано, что в восемнадцать ноль-ноль…

– В три часа ночи, – будто меня не слыша, хладнокровно повторила кассирша.

Я посмотрел ей в глаза. Женщина даже не дрогнула. Взгляд ее не выражал ничего. Возможно, когда-то в ней жили некие мечты и устремления, но она давным-давно похоронила их, припечатав сверху, точно могильной плитой, журналом, в который каждый божий день записывала номера проданных билетов. В каком-то смысле женщина была этаким полубогом, решающим, кому можно покинуть остров, а кому – нет.

Она да еще паромщик.

«На вывеске – транспортная компания, а по факту – обычный совок, в худшем смысле слова…»

– Это ближайший, верно? – спросил Саша, отвлекая огонь на себя.

– Это – единственный.

«Звучит, как приговор».

Тогда я еще не представлял, насколько верные ассоциации у меня возникли.

– Ну что, порядок? – спросил Денис, когда мы, расплатившись, забрали билеты и вышли из здания «транспортной компании».

– Да как тебе сказать? – хмыкнул Саша.

– А что не так? – тут же напрягся Иван.

– Паром будет не в шесть вечера, а в три ночи, – угрюмо сообщил я. – Вот что не так.

Сначала никто не поверил – решили, что мы их разыгрываем. Когда же Саша продемонстрировал билеты, все принялись чесать в затылках.

«И чем тут заниматься до трех ночи?» – такой вопрос в той или иной форме задавал себе каждый из нас. Учитывая, каким «веселым» местом оказался Холмск, решили наведаться в Чехов – город (а ныне – поселок), где родилась моя мама, Ирина, ну и заодно сходить на берег, помочить колеса в Тихом океане, чтобы добавить параллелей с фильмом моего деда. Иван отнесся к идее без особого восторга, но сильно возражать не стал.

– Я как все, – сказал он, чувствуя на себе тяжелые взгляды товарищей.

По очередному грунтовому серпантину мы отправились на север. Чем дальше мы продвигались вглубь острова, тем унылей становились пейзажи, хотя казалось бы, хуже, чем в Холмске, быть уже не могло, а ведь поди ж ты!.. Апогеем разрухи стал сам Чехов, в котором мы обнаружили даже не цивилизацию, а ее жалкие останки, как будто пережеванные и выплюнутые кем-то очень крупным и безжалостным. Я с тоской смотрел на гнилые пирсы, полуразрушенные дома, на помятых людей, удивленно взирающих на странных гостей. Сердце мое в те минуты буквально обливалось кровью.

– Печальное зрелище, – заметил Саша Никифоров. – Совсем тут все заброшено.

– Потому что находится черт-те где, – со вздохом сказал я. – Если б не деньги нефтяников, Южно-Сахалинск таким же был бы.

Увязая колесами в грязи – ни о каких тротуарах, конечно же, в Чехове и речи не шло – мы отправились через поселок к побережью Тихого океана. Хотелось развернуться и бежать прочь; казалось, если задержаться хотя бы на день, здешняя трясина поглотит нас, и мы уже никогда не сможем отсюда выбраться.

«Что за ужасное место… – думал я, пока мы спускались к воде. – И как здорово, что дедушка и мама не остались тут навсегда… боюсь даже представить, каково это – быть съеденным этой трясиной…»

Океан встречал нас промозглым ветром. Стоя у самой кромки, мы смотрели вдаль. Небо было хмурое, под стать самому Чехову, куда мы волей случая забрели. Я попытался представить, как выглядит поселок-призрак в свете яркого июльского солнца, и не смог: настолько эти вещи казались несовместимыми – солнце и нынешний Чехов.

– Помню, мы в детстве сюда ездили, – произнес я, желая хоть как-то нарушить эту гнетущую, давящую тишину. – Совсем по-другому тут все было. А теперь… вымерло. Народу почти не осталось.

– Естественный процесс, – сказал Лама. – Слабое, непригодное к жизни – отмирает. Такова суть природы, Макс. Не грусти об этом.

– Я не грущу, Борь, нет. Просто странно это видеть, страшная такая метаморфоза…

– То ли еще будет, старик… – пробормотал Саша Никифоров с грустной полуулыбкой.

Замерзнув, мы вернулись в поселок. Ехать обратно было еще рано, и мы решили прогуляться по мрачным улочкам Чехова, ставшего, кажется, втрое меньше, чем в былые времена.

«Прямо как наш двор в Южно-Сахалинске…»

– А он что, здесь жил, получается? – спросил Иван, фотографируя бледно-серый бюст Чехова – одна из немногих достопримечательностей, которая, к слову, возникла на том самом месте, где прежде стоял дом моей мамы.

– Не жил, но приезжал на три месяца, – ответил я. – Сахалин исследовал.

– Три месяца? А почему дата такая стоит… большая? – нахмурился Иван.

Он указал на синюю табличку под бюстом, на которой было выгравировано «1860-1904».

– Дата рождения – дата смерти, – сухо сказал я.

– Ему что, сорок четыре года всего было? – пробормотал Иван.

Я смерил его недоуменным взглядом.

– А давайте местных поспрашиваем об их поселке? – предложил Денис, который все это время стоял рядом и хорошо слышал мой диалог с Иваном. – Ну что они про Чехова вообще знают, про историю своего поселка… да и острова вообще?

Идея показалась нам удачной. Включив камеру, мы принялись останавливать прохожих и задавать им вопросы про Чехова и Сахалин. Сказать по правде, иные ответы вгоняли меня в ступор. К примеру, продавщица в ларьке уверенно заявила, что композитор (!) Чехов прилетал (!) сюда уже после русско-японской войны (то есть через несколько лет после того, как умер), и тогда же город переименовали в его честь (!).

– Это… сильно… – признался Денис, дослушав эту смелую теорию.

К счастью, настолько невежественных «респондентов» мы больше не встречали. К сожалению, другие, пусть не говорили откровенных глупостей, но тоже ничего толком про Чехова сказать не могли. Лучший ответ (после продавщицы, разумеется) – «а, ну жил вроде бы, когда тут еще каторга была, но потом хрен знает, куда делся». Так нам ответил один из помятых мужиков, который рыбачил в зарослях на берегу и был слегка навеселе.

Грустная ирония заключалась и в том, что Иван над ответами поселян потешался едва ли не больше всех. Удивительно, как в одном человеке соседствовало неумение признавать собственную глупость и жгучее желание посмеяться над глупостью других.

Единственная радость: пока мы снимали наши безобидные «интервью», настал вечер, и пришла пора возвращаться в Холмск. Я предложил ехать, команда поддержала, и мы отправились по уже знакомой дороге в обратном направлении. На выезде из города случилось небольшое ЧП: «белый» мотоцикл Ребе увяз в грязи, и мы, навалившись всем миром, с трудом вытолкали его на более-менее ровное место, попутно замаравшись по колено.

– Вот так, не справились бы, остался б тут навсегда, – усмехнулся Денис.

– Не дай Бог, – покачал головой Нахманович.

Похоже, впервые за долгое время он не шутил.

По возвращению в Холмск мы поужинали, помыли «Уралы» на мойке неподалеку от кафе и переоделись в чистое, после чего до поздней ночи слонялись по городу. Денис снова предложил позадавать местным вопросы, и мы за неимением других развлечений согласились. Правда, вышло немного скучней, чем в Чехове, хотя один из горожан запомнился нам всем. Он был высокий, усатый, в приплюснутой черной кепке, потрепанном сером пальто и с легким перегаром. Поначалу незнакомец долго рассказывал, как прошел пятьдесят с лишним японских портов, как его там боялись местные и что обратно на Сахалин обитатели Страны восходящего солнца не суются исключительно из-за него, безвестного героя и храбреца. Наконец, закончив историю про свои боевые подвиги, он громко шмыгнул носом и доверительно сказал:

– А вообще, если честно сказать, ну какой козел придумал такую пенсию? Ну вообще для всех?

– Ну и кто придумал-то? – спросил Денис.

– Ну есть же там?

– Ну вот я и хочу знать – кто? – не унимался наш режиссер.

– М-м-м… Хочешь знать… Так поедь там и узнай! – отчего-то разозлился наш собеседник.

– А что, здесь не знают, что ли?

– Знают.

– Ну?

– Ну знают… ну и че? А чего-то молчат…

На этом мы и расстались. Мужчина, ворча и чуть покачиваясь, отправился дальше по своим делам, а мы – по своим. Благо, час отправки был уже близок.

– А вот и наш паром, – объявил Саша Нахманович, когда мы, простояв у пирса битый час – с половины третьего до половины четвертого – наконец увидели приближающееся корыто.

Да, иначе назвать увиденное судно язык не поворачивался: насколько я знаю, для сообщения острова и материка в пятидесятые годы минувшего века было закуплено десять судов, и с тех пор иного водного транспорта властями не приобреталось. Теперь же, судя по вердикту кассирши, у которой мы оформляли билеты, «в живых» остался всего один паром, и тот, судя по виду, рисковал затонуть в любую минуту.

«Может, стоило послушать парней и сместить точку старта хотя бы в Ванино?» – мелькнула в моей голове мысль, но я тут же прогнал ее прочь.

Паром снизил скорость до минимума, но остановился, только врезавшись в пирс. Мы переглянулись.

«А не пьян ли капитан?» – подумал я и, наверняка, все мои товарищи.

Впрочем, особого выбора у нас не было: дождавшись, пока матросы закончат швартовку и подадут трап, мы загнали мотоциклы на палубу, откуда их спустили в грузовой трюм. Вслед за нами на борт поднялись двое хмурых мужчин – сотрудники порта. Они еще с полчаса проверяли документы, которые им вынесла хмурая светловолосая женщина в очках, после чего нехотя поставили нужные печати и взялись за наши билеты. Осенив каждый из них синим штампом, сотрудники порта убыли, а светловолосая сказала:

– Здрасте. Идите за мной.

Мы спустились в мрачный трюм, более похожий на железную тюрьму. Здесь находились каюты, в которых нам предстояло провести следующие несколько часов.

– Вот, располагайтесь, – сказала светловолосая и махнула рукой в сторону распахнутых дверей кубриков.

Я заглянул внутрь. Стены, кое-как обшитые листами выкрашенного в белый металла, железные нары с потрепанными матрасами… Примерно так же Чехов описывал арестантские камеры сахалинской каторги конца прошлого века. Единственное, что связывало нас с современностью – это надписи на стенах: «Путину место в психушке!» и «Жулики и воры должны сидеть в тюрьме, а не в думе!!!»

– Лепота, – протянул Ребе, окидывая взглядом помещение, которое лишь с большой натяжкой можно было назвать уютным словом «каюта».

«Хотя в сравнении с теми условиями, в которых перевозили сюда каторжан, это действительно царские хоромы», – подумал я.

Пожелав нам доброй ночи, женщина ушла, а мы, немного выпив для успокоения нервов, дождались отплытия и с радостью проводили взглядом огни ночного Холмска. Чем больше мы отдалялись от этого богом забытого места, тем крепче становилась вера в то, что дальше все будет совсем по-другому…

Однако наутро мы с удивлением обнаружили, что снова находимся в Холмском порту. Правда, у другого пирса. Казалось, это какая-то мистика, и остров каторги просто не хочет нас отпускать. От этого на душе стало жутко.

«А ведь ралли только началось… бывают ли такие совпадения?»

– В чем дело? – спросил я у матроса, который торопился мимо нашей каюты в моторный отсек.

– Ночью, через пару часов после отплытия, паром дал течь, вода в трюм полилась, – не сбавляя хода, весело ответил этот высокий темноволосый парень. – Хорошо, вахтенный матрос не спал, поднял тревогу.

– Ничего себе. И что теперь?

– Да ничего. Такое постоянно. Денек на починку – и снова поплывем.

– Денек? – переспросил я, но он был уже далеко и не слышал.

Я вернулся к Ребе и Ламе, с которыми делил каюту, и все им рассказал.

– Ничего себе новости, – явно растерявшись, пробормотал Саша.

– Надо хотя бы на берег тогда сойти,– заметил Боря. – Чего тут в норах сидеть, как корабельные крысы?

Мы были с ним полностью согласны, однако план «побега» обернулся фиаско: с корабля нас попросту не отпустили – чтобы заново документы не делать.

– Да что их там делать? – возмутился Денис. – И чем вчерашние плохи?

– Молодой человек, – строго произнесла все та же светловолосая. – Вчерашние плохи тем, что они вчерашним днем проштампованы. А новые мы можем сделать только в Ванино. Но в Ванино мы поплыть не можем, пока не устраним течь…

Слушая ее, я понял, что на берег мы не сойдем, а если и сойдем, то отчалим не раньше, чем послезавтра – пока паром не сплавает в порт и не вернется с новыми документами. При этом питание для пассажиров на корабле отсутствовало, как никому не нужный атавизм, и местная команда об этом даже не задумывалась. Ответ вахтенного матроса на мой вопрос о том, где можно поесть, был минимальным, как закуска в мишленовском французском ресторане:

– Нигде!

– Пойдемте, парни, – сказал я. – Сегодня погрызем сухпай.

За неимением иных развлечений большую часть дня мы проспали. Разговоры не клеились: ситуация с паромом выбила нас из колеи, и настроение у всех было ни к черту.

– А с чем хоть поломка связана? – снова увидев в коридоре того же улыбчивого матроса, спросил я. – Не с тем, что вы вчера в пирс воткнулись, когда причаливали?

– Да нет, вы о чем? – поморщился мой собеседник. – Тот удар – херня. А течь – это от старости. Заботливые руки коррозии, так сказать. Мы с парнями шутим, что однажды точно потонем. Девять же уже на металл порезали давно, а этот все плавает. Семьдесят лет скоро, ржавое корыто, иначе и не скажешь, ага…

Следующей ночью, когда паром наконец отчалил, мне снилось, что на полпути к Ванино мы вместе с паромом, мотоциклами «Урал» и веселыми матросами идем ко дну. Вздрогнув, я проснулся около четырех часов и так больше и не уснул. Не знаю даже, что хуже – утонуть или остаться на Сахалине навсегда. Казалось, в первом случае мучений все-таки меньше.

Зато долгожданное прибытие на материк произвело на нас лечебный эффект: дурные мысли разом отхлынули, мы шутили и с улыбкой прощались с матросами и капитаном – хмурым бородачом, который задумчиво наблюдал за нашей разгрузкой, пыхтя «беломориной».

– Всего хорошего, – сказал я, пожимая его морщинистую руку. – Не тоните больше.

Он ничего не сказал, но по взгляду я понял, что капитан уже настолько утомился от постоянных проблем с судном, что затопление станет для него не трагедией, а самым настоящим праздником.

«Еще один каторжанин – фактически, Харон, который увозит души умерших на Сахалин и сам давно мечтает о покое…»

Тогда мы думали, что уже натерпелись от судьбы на неделю вперед, а потому поломка Иванова мотоцикла посреди трассы застала нас врасплох. Удивительно, но «черный» просто заглох на полном ходу, издав пару громких хлопков, точно чахоточный больной. Проверка свечей, электрики, разборка карбюраторов и продувка жиклеров не помогли: «Урал» Камова превратился в безжизненный кусок металлолома. Стало ясно, что без разборки двигателя диагноз установить не удастся, а это в дороге не сделаешь. Ну а поскольку до ближайшего сервиса (в Хабаровске) было еще двести пятьдесят километров, мы оказались в весьма затруднительном положении.

Тут следует отметить одну деталь: еще на Сахалине мы удивлялись, что Иван не снял защитные чехлы с противотуманных фар, видимо, надеясь сберечь их в целости и сохранности до самого Петербурга. На наши намеки, что, мол, надо бы снять чехол, тогда тебе и дорогу будет видно лучше, да и мы тебя сможем без проблем рассмотреть в зеркала заднего вида, Иван не отреагировал. Он почему-то упорно не хотел снимать чехол.

И вот теперь, когда его мотоцикл умер, и мы копошились под стальной обшивкой, пытаясь найти причину поломки, Денис спросил:

– А знаешь, Вань, почему у тебя мот сломался?

– Не знаю, – ответил Камов, не чувствуя подвоха.

– Ну как же? Это потому что у тебя фонари в чехлах! Идет перегруз электрики, и мот не катит. Обессилел.

Нам пришлось приложить максимум усилий, чтобы не засмеяться в голос. Я покосился в сторону Ивана; судя по тому, как он недоуменно выгнул бровь, шутки он так и не понял.

«Но, может, оно и к лучшему?..»

Мы попытались утащить сломанного «черного» тросом, но на грунтовке, по которой ехали, оказалось слишком много ям и колдобин. Жители Ванино рассказывали, что года два назад было наводнение, и трассу от Комсомольска-на-Амуре до Хабаровска размыло до такой степени, что о прежней дороге теперь напоминали только редкие островки асфальта. Восстанавливать ее никто не захотел – видно, посчитали, сколько будет стоить, и решили, что не потянут.

– Тьфу, твою мать! – ругался Денис, которому по жребию досталось тянуть Ивана. – Да что там такое?

– Трос опять порвался, – прокричал хозяин бедового «черного» из глубин шлема.

Так мы промучились около ста километров. Стало понятно, что таким макаром мы до Хабаровска доберемся в лучшем случае к концу месяца, а, значит, надо вызывать эвакуатор. Да, все равно придется ждать, пока приедет, но без него мы явно провозимся еще дольше.

– Это все Нахманович виноват, – авторитетно заявил Саша Никифоров.

– Я? – удивился Ребе. – А я-то тут при чем?

– Ну а кто сказал, что «Уралы» – не «Харлеи»? Вот, получай. Накаркал?

– Ага, то есть вины ребят, которые эти «нехарлеи» собирали, здесь нет? – рассмеялся Нахманович.

Вяло шутя и отбиваясь от полчищ комаров, мы провели следующие четыре часа, пока из Хабаровска не прибыл эвакуатор.

– О, это что, «Урал»? – выбравшись из кабины, хмыкнул водитель.

– Он самый, – ответил я, уже примерно представляя, что он скажет дальше.

Чутье не подвело.

– Я думал, на таких уже никто не ездит, – окинув нас задумчивым взглядом, признался эвакуаторщик.

Мы промолчали. Нет, безусловно, все в нашей команде понимали, что мотоцикл отечественного производства – это такой себе полудохлый кот в мешке. Однако я столько времени провел, общаясь с механиками, изучая форумы, посвященные «ирбитскому чуду», что, казалось, знал обо всех возможных поломках современных «Уралов»… и тем не менее конструкторам завода удалось меня удивить.

«Что же произошло? – думал я, глядя на «черного», который безвольно болтался в кузове эвакуатора. – Дороги тут, конечно, не ахти, грунтовка в самом худшем смысле слова, но ехали-то мы осторожно, не гнали лошадей… Эх… Надо, наверное, прицеп покупать, чтобы потом так же не встрять. Тем более там дальше до самого Красноярска переходы между городами в пятьсот кэмэ минимум, а эвакуаторы отсутствуют как класс».

В итоге в Хабаровск мы прибыли около четырех утра – благо, я догадался отзвониться Комбату, хозяину тамошней мастерской, и он без лишних вопросов принял нас даже в столь поздний час.

– Спасибо, что встретили, – поблагодарил я его, когда мы загнали мотоцикл в гараж.

Комбат, окинув хмурым взглядом нашу команду, протянул мне руку. Невысокий, жилистый, с копной седых волос, морщинистым лицом и маленькими черными глазами – настоящий ветеран байкерского движения.

– Своих не бросаем, – коротко ответил Комбат.

– Так а что дальше-то? – нетерпеливо спросил Иван, подойдя к нам.

– А дальше Доктор придет, часов в восемь, и будет ваш мотоцикл лечить, – ответил хозяин мастерской. – Езжайте пока спите. Как разберемся, что тут – я отзвонюсь.

План понравился всем. Распрощавшись с Комбатом, мы отправились в ближайшую гостиницу, где были свободные номера – отсыпаться после утомительной дороги.

Утром вместо будильника меня разбудил звонок нашего спасителя.

– Коромысло нужно новое, этому хана, – без прелюдии заявил хозяин мастерской.

– Коромыслу распредвала? – низким спросонья голосом пробормотал я. – Но это же… это же практически невозможно, чтоб такая поломка случилась! Там же чугунное литье, ему все нипочем! Ну в теории…

– В теории, может, и нипочем, но мы-то по практике живем, Макс, и, как показывает практика, чугун ваших коромысел – это пластилин из говна, – объяснил Комбат. – Так что ищите, парни, новое, а мы уж заменим без проблем, и дальше поедете. Старое, сам понимаешь, восстановлению не подлежит. И берите-ка лучше сразу с запасом, потому как мы с Доктором думаем, что такое же дерьмо на всех ваших телегах стоит, и вы еще с ним поебетесь от души.

– М-да, – только и сказал я.

Попытки отыскать коромысло на местности, увы, ни к чему не привели: новые модели «Уралов» имели модифицированные коромысла, поэтому детали старого образца, которых в избытке имелось во многих хабаровских магазинах, к нашим моторам просто не подходили. Пришлось заказывать из Москвы, чтобы передали самолетом. Ожидание затягивалось, но мы загрузили день по полной: съездили за прицепом, погуляли по городу, наслаждаясь ярким летним солнцем и улыбками здешних красавиц, а после, уже ближе к вечеру, по приглашению Комбата посетили его гараж, более похожий на небольшой музей. В котором со старыми «Уралами», «Харлеями», «БМВ» и роскошной «Волгой-21» с черными номерами образца шестидесятых годов соседствовал крохотный зеленый мотороллер «Электрон». Причем вся техника усилиями Комбата и Доктора была на ходу – заводилась буквально с пол-оборота.

– Прикинь, на таком бы поехали? – усмехнулся Ребе, фотографируя Борю за рулем «Электрона». – Год бы до Питера добирались, наверное. Если не два.

Мы старались бодриться, но настроение все равно было неважнецкое. Мало что мы потеряли день на пароме, так еще теперь здесь застряли – из-за поломки, которую я даже предположить не мог.

– Это, видимо, карма Ваню настигает, – сказал Лама, когда мы ужинали в местном кафе. – Сознавайся, Ваня, где согрешил?

Иван ничего не ответил, только поморщился и отвернулся. Он вообще вел себя довольно странно – когда его «черный» сдох, мы возились с ним, несмотря на усталость и лютующее комарье, в то время как хозяин мотоцикла прогуливался взад-вперед вдоль дороги, что-то бормоча себе под нос. Иногда, будто спохватившись, он фотографировал на фоне дальневосточной природы плюшевого медвежонка, которого взял с собой в путешествие, видимо, в качестве талисмана. А потом, уже по приезду в гостиницу, именно Ваня со вздохом сказал:

– Что-то так я устал от всей этой ситуации с «черным»… и чего мне одному так не везет?

К счастью для него, мы все настолько вымотались, что даже не смогли как следует разозлиться, а наутро Иван сам не особо много болтал – то ли не выспался, то ли не с той ноги встал, не знаю. И тем не менее глупо было отрицать тот факт, что с каждым днем мы все больше разочаровывались в нашем новом товарище. Вопрос преодоления крайне важен в путешествиях на такие расстояния, и вот у нашего бородатого спутника с преодолением имелись вполне очевидные проблемы. Там, где Ребе шутил, Лама – философствовал, а Саша Никифоров выискивал нечто хорошее в горе негатива, Иван просто опускал руки, канючил и портил своим компаньонам и без того неважное настроение.

Кто-то скажет – все люди разные. Но байк-движение – это не просто общее название для людей, катающихся на мотоцикле. Это в определенной степени именно братство, и следующим утром, забирая «Урал» Ивана из мастерской, мы в этом лишний раз убедились.

– Со своих денег не беру, – заявил Комбат, когда я задал вопрос по оплате ремонта.

Предложив второй раз, я увидел, как он закипает, и понял, что дело тут не в элементарной вежливости. Речь шла о чести и преданности определенным идеалам.

Прощались мы тепло. Комбат с Доктором пожелали нам удачи, и мы устремились из солнечного Хабаровска дальше на запад, к главной достопримечательности Бурятии – Иволгинскому дацану, денно и нощно оберегающему секрет нетленного ламы Итигэлова. До него было почти три тысячи километров вдоль китайской границы, которые, по моим прикидкам, нам нужно было пройти за три дня, чтобы наверстать время, потерянное на старте путешествия. Дело осложнялось дорогами, максимально отвратными и ухабистыми, и от депрессии нас спасали только роскошные виды природы.

– А какая тут до Путина была дорога? – спросил Денис у добросердечного дальнобойщика, который остановился узнать, не нужна ли нам помощь (мы тогда как раз меняли очередное пробитое колесо).

– До Путина? – переспросил водитель, поглаживая блестящую лысину. – В шестом году я гонял машину сестры в Белгород, мы от Свободного до Читы ехали трое суток. Это полторы тыщи километров. Но это мы еще ходко шли.

– Ну что, молодец Путин! – хмыкнул наш режиссер.

– Ой, что ты! – фыркнул наш собеседник. – Это – лучшая дорога в стране. Вы щас поедете туда. – Он махнул рукой себе за спину. – Иркутская область. Там вообще черт ногу сломает.

Шмыгнув носом, водитель добавил:

– Здесь, на дороге, сейчас ремонты начались. Они, короче, выкапывают и вешечку ставят. Идет встречная машина, ты ничего не видишь и – ха! И – мосты…

– А почему животных нет никаких? – спросил я, вклинившись в их беседу. – Ни птиц, ни животных нету. Мы вдоль дороги едем, вообще зверей не видели…

– А кушать им уже нечего, – развел руками водитель. – Колхозов нет, никто не сеет, не пашет…

– Все ушли куда-то?

– Конечно. Суслики даже пропали…

– Дорогу сделали, должны развиваться как-то, – со вздохом сказал я.

Мои слова вызвали у водителя смех.

– Мы где живем? – спросил он с грустной улыбкой.

– Где? На Родине, – ответил за меня Денис.

– На Родине, – согласился наш собеседник. – А Родиной кто командует?

– Тот, кто дорогу сделал, – сказал Ребе.

– Ну а кто дорогу сделал? Поэтому и суслики ушли…

Прощаясь, он сказал нам:

– Удачи, ребята! Берегите себя самое главное! А остальное…

Сказав это, он забрался в кабину «Камаза» и уехал прочь. Мы же, разобравшись с треклятым колесом, продолжили свой путь по «лучшей дороге страны» к буддийской жемчужине нашей многострадальной Родины.

* * *

1890

– По вашу душу? – мотнув головой в сторону окна, спросил доктор Толмачев.

Они с Чеховым сидели за столом на кухне и пили душистый чай с повидлом. Литератор проследил, куда указывает хозяин, и увидел стоящего за окном рыжего мальчишку. Стекла в квартире были мутные, а потому Антон Павлович не сразу понял, кто пожаловал в гости, а когда все-таки понял, удивленно вскинул брови.

– Это же Ландсберга помощник, – сказал Чехов.

– Мальчишка? Ну да, он.

– И зачем же он пожаловал?

– Да мне-то откуда знать?

– Вы думаете, это ко мне?

– Ну а почему бы Карлу Христофоровичу и вправду вами не заинтересоваться? – глядя на Чехова, спросил Толмачев.

Глаза его почему-то смеялись.

– Совру, если скажу, что интерес не взаимен, – сознался Антон Павлович. – Но все это довольно… неожиданно.

Тем временем мальчишка подошел к двери и требовательно в нее постучал.

– А чего тут неожиданного? – пожал плечами доктор. – Вы – личность публичная, пора бы уже и привыкнуть к чужому вниманию.

Он поднялся из-за стола и пошел открывать.

– Я-то, может, и привык, – тихо сказал Чехов. – Просто именно сегодня никого не ждал.

Оставив его слова без внимания, доктор открыл дверь и весело воскликнул:

– Привет, паренек!

– Здравствуйте, Петр Семенович! – ответил помощник Ландсберга.

Чехов, решив, что отсиживаться в сторонке невежливо, подошел и встал рядом с Толмачевым.

– С чем пожаловал? – осведомился доктор.

– Карл Христофорович просил Антону Павловичу передать приглашение, – отрапортовал мальчишка.

– И где же оно?

– Вот. Озвучиваю.

– А… То есть приглашение – устное?

– Ну… да.

Доктор повернулся к Чехову и, пожав плечами, спросил:

– Слышали, Антон Павлович? Вас приглашают.

– Мне лестно, – кивнул литератор, с интересом рассматривая мальчишку. – Как тебя, кстати, зовут?

– Мишка, – смущенно ответил рыжий паренек.

– Очень приятно, Мишка, – с улыбкой кивнул ему Чехов. – Так вот, скажи, будь добр, когда Карл Христофорович меня ждет?

– Он не назвал точного времени и дня, – задумавшись ненадолго, сказал мальчишка. – Просил у вас спросить, когда вам будет удобно?

– Когда мне будет удобно… – эхом повторил Чехов.

Он ненадолго задумался, а потом спросил:

– А скажи-ка, Мишка, Карл Христофорович не против будет, если я к нему пожалую завтра вечером? Или ему удобнее днем?

– Нет-нет, вечер – это, напротив, отлично, – заверил Мишка. – Днями Карл Христофорович и сам обычно занят.

– Тогда передай Карлу Христофоровичу, что я приеду завтра около семи.

– Передам, – чинно кивнул посыльный.

Он вел себя очень сдержанно, видно, было, что Ландсберг учил его манерам, но в глазах его пылал огонь. Чехов знавал таких пареньков – непоседливых, словно с внутренним бесом. Тем удивительней была та воспитательная работа, которую проделал с Мишкой Карл Христофорович.

«До чего же любопытная личность этот Ландсберг! – в очередной раз подивился Антон Павлович про себя. – Все строительство на Сахалине себе забрал, авторитетом пользуется и среди других ссыльных, и среди высших чинов… Этак вскоре можно будет счесть, что и осужден бедняга невинно… но, кажется, до этого не дойдет – как говорят, взят он был с поличным…»

– До свидания, Антон Павлович. – сказал Мишка, отвлекая Чехова от мыслей.

Не дожидаясь ответа, он поклонился литератору и доктору, круто развернулся вокруг своей оси и пошел к телеге.

– Хороший мальчишка, – заметил Антон Павлович. – Он, часом, Ландсбергу не сын?

– Он? Нет. Своих Ландсберг так не гоняет.

– Но дети у Карла Христофоровича, получается, все же есть?

– Есть, – кивнул Толмачев. – И дети, двое, и жена, и дом собственный.

Они вернулись за стол.

– Так он тут, получается, неплохо устроился, – заметил Чехов.

– Насколько можно, – пожал плечами доктор. – Вы еще этим не пропитались, наверное, чтоб до конца понять: с Сахалином можно смириться, можно привыкнуть к нему, но полюбить… это, скажу я вам, та еще задача. Медицина бессильна, как говорится.

Разводя руками, он скорчил такую потешную мину, что Чехов против воли расплылся в улыбке… да так и застыл с ней, переваривая услышанное. Толмачев с самого начала показался литератору веселым, неунывающим человеком, но, похоже, это была всего лишь маска, за которой доктор прятал свои истинные чувства.

«Наверное, впервые он со мной настолько откровенен, – подумал Антон Павлович. – Другого подобного разговора я между нами, признаться, не вспомню…»

Больше ни о чем значительном они, однако, бесед в тот вечер не вели – так, поболтали о пустяках медицинских, доктор рассказал несколько сплетен, смешных и не очень, на середине одной из последних к дому подъехала повозка, в которой был Ракитин, и Чехов, раскланявшись с доктором, переобулся в дорожные туфли и покинул квартиру Толмачева.

– Не поверите – меня Ландсберг к себе в гости позвал, – забираясь в повозку, вместо приветствия сказал Антон Павлович.

Ракитин вздрогнул, однако тут же взял себя в руки и с показным равнодушием пожал плечами:

– Отчего же не поверю? Гостей с материка у нас многие любят расспрашивать – интересно же, что там происходит, на большой земле. А вы еще и писатель… С вами и разговаривать приятней.

Чехов хотел сказать, что не со всяким писателем общаться приятно и хорошо, но передумал, сочтя такое замечание неуместным. Поэтому он произнес лишь:

– Посмотрим, что выйдет из этой затеи.

И, умолкнув, плюхнулся на сидение рядом с Ракитиным.

Возница, убедившись, что Антон Павлович расположился, натянул поводья и дал лошадям кнута. Повозка покатилась вперед, подпрыгивая на ухабах.

Глядя на мрачные казармы и заключенных, слоняющихся по улицам, Чехов поймал себя на мысли, что с нетерпением ждет завтрашней встречи.

Ландсберг почему-то казался ему уникальным человеком, который на собственной шкуре испытал многие тягости жизни заключенного, но при этом остался свободен – по меркам Сахалина, разумеется.

* * *

1967

«Все хорошее рано или поздно заканчивается. Так и наше путешествие от Хабаровска до Байкала неизбежно близится к концу. В Улан-Удэ «Волгу» и «Уралы» снимут с платформы, и мы снова окажемся предоставлены сами себе.

Трехдневная передышка позволила Светличному и Хлоповских хорошенько осмотреть выделенную нам технику. Качеством сборки наши автомобилисты остались недовольны, даже Рожкова пару раз подзывали, показывали, насколько плохо проварен каркас, озвучивали другие недочеты. Хлоповских заметил, что нам, очевидно, ссудили на растерзание мотоциклы из бракованной партии (и, судя по состоянию мотоциклов, он был недалек от истины). Рожков, конечно же, начал защищать Ирбитский завод, говорить, что никто бы не стал подставлять участников ралли «Родина». Но я догадываюсь, как было на самом деле: скорей всего, у верхушки мотоциклетного завода и спорткомитета свои договоренности на этот счет, и даже если мы начнем возмущаться по поводу качества их аппаратов, дальше того же Лазарева эта информация не поднимется. Ну кому нужно, чтобы такой скандал всплыл наружу, тем более в нынешний, юбилейный для Октября год? Напротив, тут каждая из сторон заинтересована в том, чтобы все прошло идеально… точней, выглядело идеально со стороны. Как обычно, важно не быть, а казаться… но нам ведь ехать на этой технике и притом не одну тысячу километров!.. Да еще по каким местам!.. Спасает только то, что «Уралы» сейчас есть в каждом райцентре, и хотя бы там нам с запчастями могут помочь при необходимости… но что, если мы встанем где-нибудь на проселке? Ответа нет ни у меня, ни у Рожкова.

Кстати, насчет него: везде сует свой нос, даже туда, где не соображает ни капли. Не удивлюсь, если он при этом что-то помечает у себя в блокноте обо мне и других, чтобы потом, вернувшись, написать Лазареву отчет. Не знаю, чем обернутся наши с ним споры для меня и для ребят, но, думаю, если в ралли обойдется без серьезных происшествий, ничем его доносы не кончатся. Хотя, конечно, Лазарев до того не понятный мне человек, что рассчитывать на его адекватность никак не могу.

Ну да будь что будет. На что можно повлиять – повлияем, на что не можем – о том и горевать не след».

– Ты чего тут делаешь? – заглянув в палатку, спросил Альберт.

Привезенцев, сидевший у дальней стенки, рефлекторно закрыл тетрадь и ответил:

– Да так… думаю, как нам лучше прибытие снять… ну в Улан-Удэ…

– А. Ну, тогда тебе стоит делать это поскорей, потому что мы уже приехали почти, – сказал журналист. – Чувствуешь, скорость понемногу сбавляем?

И действительно: с каждой секундой платформа двигалась все медленней. Увлекшись дневником, Привезенцев этого даже не заметил.

– Сейчас подойду, – буркнул он, пододвигая к себе рюкзак.

Спрятав тетрадь в центральный карман, режиссер пополз к выходу. Альберт отступил в сторону, позволив Привезенцеву без помех выбраться наружу. В лицо Владимиру Андреевичу сразу же ударило солнце, и он ненадолго зажмурился и заслонился рукой от ярких лучей, после чего, выждав недолго, осторожно приоткрыл один глаз.

Увы и ах, впереди уже показались обшарпанное здание вокзала и запасные пути, на которых дожидались своего часа отцепленные вагоны, грузовые и пассажирские. Привезенцев видел людей, снующих по платформам, видел погрузчики, краны и множество дорожных знаков, сообщающих о приближении к Улан-Удэ.

«Будь моя воля, так бы и ехал дальше на этой платформе. Снимал бы себе природу, смотрел по сторонам… Все лучше, чем верхом на этих недоделанных «Уралах» колесить!»

Привезенцев очень сомневался, что дороги в Бурятии окажутся намного лучше, чем в Хабаровской области. Однако выбора у путешественников не было: Рожков смог договориться о перевозке техники только до Байкала, и это следовало принять как данность.

– Все готовы? – спросил Геннадий, оглянувшись через плечо.

Он стоял у самого края платформы, отчего казалось, что ему больше всех не терпится сойти на твердую землю. Другие путешественники хмуро взирали на приближающийся вокзал, совершенно не испытывая никакого энтузиазма. Особенно выделялся из общей массы обычно веселый Вадим Хлоповских, который все еще злился на Ирбитский завод и спорткомитет за их наплевательское отношение к участникам ралли.

– Готовы, – нехотя ответил Боря Ульянов за всех.

– Молодцы, – без тени эмоций похвалил попутчиков Рожков. – Напоминаю, что на выгрузку у нас всего полтора часа. Справимся?

– А если не справимся, дальше на платформе поедем? – едко осведомился Хлоповских.

– Ага, – сделав вид, что не заметил яда, усмехнулся Рожков. – Только сюда собираются бочки с горючкой грузить, не помешают они нам дальше-то ехать?

– А мы «Уралы» эти никчемные сбросим и на бочках поедем, – буркнул Вадим. – Все лучше и безопасней.

Рожков наградил его долгим задумчивым взглядом, который, однако, Хлоповских ни капли не смутил. Светличный что-то тихо сказал товарищу на ухо, но Вадим лишь поморщился и взгляда не отвел.

– В общем, надеюсь на вашу сознательность, – веско произнес Рожков.

Поезд проехал еще метров триста и остановился уже окончательно – стукнул последний раз колесами о рельсы и замер, точно памятник.

– Ну что, поехали? – сказал Рожков и первым выпрыгнул за борт.

Спустя сорок минут последний «Урал» уже стоял на перроне – Геннадий смог договориться с местными грузчиками, чтобы выделили широкий скат, по которому легко смогли съехать не только мотоциклы, но и «Волга».

– До Слюдянки же едем вдоль озера? – спросил Хлоповских, когда выгрузка была окончена.

– Ну а как еще? – хмыкнул Рожков. – Других дорог тут нет и не предвидится.

Хлоповских тихо усмехнулся. Привезенцев, задрав голову, посмотрел на робкое утреннее солнце, которое неторопливо выплывало из-за горизонта в бирюзовый океан неба. В душе у режиссера пели птицы; перед отправлением Владимир Андреевич наметил для себя ряд мест, которые он хотел бы посетить во время поездки, и Байкал определенно в этом списке присутствовал. Для человека, который искренне любит природу и все, что с ней связано, такая вылазка была сродни глотку воздуха для утопающего; Привезенцев плохо помнил подробности своего мимолетного визита в эти края, который случился много лет назад, но до сих пор не забыл эмоций, увезенных с собой на Сахалин – радость, воодушевление и самая настоящая эйфория.

Однако чем ближе они подъезжали к Байкальску, тем больше становилось разочарование. Началось все с шума – далекого, едва различимого, похожего на жужжание надоедливой мухи.

– Откуда звук, Альберт? – прокричал Владимир Андреевич.

Они, как и раньше, ехали на одном мотоцикле: журналист – за рулем, режиссер – в коляске, с верной камерой в руках.

– Тут комбинат же в прошлом году открыли, – наклонившись вбок, проорал Альберт. – Целлюлозно-бумажный. Он и гудит. Вон, видишь, какая махина?

Он махнул рукой в сторону озера, и Владимир Андреевич, повернув голову, уставился на горизонт. Только сейчас он увидел высокие трубы, издали похожие на вековые секвойи. Сейчас они не чадили, но сомнений в том, что завод жив, не возникало: рокот работающих моторов был слышен на много километров окрест. Глядя на трубы, на здания цехов – огромные, похожие на серые надгробные камни – Привезенцев стал вспоминать, что читал про комбинат. Первое, что пришло на ум – газетные статьи, которые восхваляли новое предприятие, рассказывая о современном подходе и импортном оборудовании. Однако Владимир Андреевич, пусть весьма отдаленно, но представлял, что такое производство целлюлозы.

«И это все – рядом с чудесным Байкалом… Решили и его загубить?»

Досаждающее зудение промышленного монстра вскоре стихло, растворившись в других звуках – шумах далекого города, причудливо смешавшихся с теми, что создавала здешняя природа. Еще немногим позже дорога изогнулась к северу, и путники очутились у самого западного края озера.

«Вот оно, средоточие красоты, – с любовью глядя на водную гладь, подумал режиссер. – Место очищения мыслей и обретения спокойствия…»

Рожков объявил привал на два часа, и туристы отправились к берегу, чтобы искупаться. Привезенцев в воду не полез – решил пройтись вдоль берега и поснимать чудесные пейзажи. Увидев впереди троицу рыбаков, которые, угрюмо сидели с тростниковыми удочками, Владимир Андреевич оживился и устремился к ним.

– Здравствуйте, товарищи! – воскликнул он, приблизившись к местным.

Заметив незнакомца с камерой, рыбаки напряглись. Были они до смешного похожи друг на друга – все небольшие, лет около пятидесяти или чуть старше, морщинистые и бородатые. В разной, но одинаково плохонькой одежде, рыбаки казались едва ли не братьями.

– Здравствуйте, – неуверенно ответил Привезенцеву один из них, в старой поношенной куртке темно-зеленого цвета. – А вы чего тут снимаете?

– Да разное, – пожал плечами Владимир Андреевич. – Здесь в основном – природу.

– Снимайте-снимайте, – сказал другой рыбак, с хриплым низким голосом. – Пока есть что снимать.

– Вы это о чем? – спросил режиссер.

– О комбинате бумажечном, о чем же еще? – вставил третий, поглаживая обтянутый тельняшкой живот. – С него такая отрава льется, что тут скоро все попередохнут…

– То есть он прямо в озеро сбрасывает отходы, этот комбинат?

– Ну, мы не знаем наверняка, – украдкой показав товарищу кулак, ответил первый, тот, что был в зеленой куртке.

– Да чего не знаем-то? – обиженно воскликнул третий. – Сам видел, когда под ним сидел! Там трубы прям на воду выходят, и с них прямо в озеро льется!

– Да хорош городить! – вклинился в ссору хриплый.

– А никто и не городит! – возмутился третий. – Я лично видел, как через час после одного выброса рыба повсплывала!

– Да прям через час?!

– Ну!

– Баранки гну! Не было такого, сочиняешь тут!

– А вот и было!

Привезенцев продолжал снимать.

«И почему же в телевизорах говорят не про это, а про наше ралли? Разве оно важней, чем комбинат, отравляющий Байкал?»

В последние годы у Владимира Андреевича зародилась мысль, что страна медленно, но верно меняется к лучшему, и только Сахалин, ввиду отдаленности, до сих пор запаздывает. Однако по мере того, как туристы продвигались с азиатского востока Союза к европейскому западу, ситуация ничуть не менялась.

«Пока, конечно, рано судить… но увиденное, увы, не радует совсем…»

– Владимир Андреевич! – вдруг донесся до ушей режиссера голос Рожкова. – Владимир Андреевич!

Рыбаки разом смолкли. Привезенцев вздрогнул и, нехотя обернувшись через плечо, увидел, что прихвостень Лазарева идет прямиком к ним.

«Он что, следил за мной?..»

– Что случилось, Геннадий Степанович? – спросил Владимир Андреевич.

– Не подскажете, что вы тут снимаете? – осведомился Рожков.

– Да так… – замялся режиссер, но неугомонный рыбак в тельняшке и тут не смолчал:

– Я ему, уважаемый, про комбинат рассказывал, байкальский! Про то, как с него отрава в озеро льется!

Лицо Рожкова окаменело.

– Замолкни, – склонившись к уху не в меру говорливого товарища, прошипел хриплый.

Он, судя по всему, первым понял, что перед ними – не обычные туристы.

– Спасибо, что поделились, товарищи, – холодно поблагодарил рыбаков Геннадий. – Давайте отойдем, Владимир Андреевич?

– Давайте, – нехотя ответил Привезенцев.

Он примерно представлял, что за разговор им предстоит, и хорошо понимал – избежать его не получится.

Однако Рожкову все равно удалось его удивить.

– Не сочтите за наглость, Владимир Андреевич… но я настоятельно рекомендую передать мне пленку, на которую вы сняли ваш разговор с этими… гражданами, – сказал он, пристально глядя на Привезенцева.

– Что? – не поверил своим ушам режиссер. – Зачем вам она?

– Хочу лично показать ее Михал Валерьевичу. Вы же сами видите, какое дело серьезное – отравление озера Байкал! Уверен, Михал Валерьевич это без внимания не оставит и направит пленку, куда следует – для инициации расследования, так сказать…

«Ага, твой Михал Валерьевич направит… в мусорную корзину».

– Для нашего фильма эта запись все равно непригодна, – продолжил Рожков. – Мы же с вами о хорошем рассказываем. Вдохновляем людей на подвиги, а не выбиваем у них почву из-под ног, образно выражаясь, так ведь?

Привезенцев медленно кивнул. Он уже понял, что выбора у него нет. Отдать пленку сейчас или оставить ее у себя, послав Рожкова куда подальше – неважно. В первом случае запись передаст Геннадий, во втором – сам Привезенцев, когда Лазарев позвонит ему и попросит.

«А потом еще наверняка пожурит за то, что я его прихвостня отшил… В общем, упираться бессмысленно».

– Хорошо. Забирайте, – нехотя сказал режиссер. – Только я бы хотел, чтобы с ней не только Сергей Викторович ознакомился, но и другие члены горисполкома.

– Я… постараюсь это обеспечить, – выдавил Рожков.

– Что ж…

Медленно, все еще колеблясь, режиссер вытащил пленку из камеры, взвесил ее в руке и нехотя протянул Геннадию. Тот бережно принял «дар» из рук Привезенцева, мигом спрятал за пазуху и совершенно искренне сказал:

– Спасибо за вашу сознательность. Пойдемте, может, к остальным?

– Пойдемте, – нехотя согласился режиссер. – Мне тем более все равно надо новую пленку зарядить…

Геннадий молча кивнул и, развернувшись, пошел обратно к их временному лагерю. Владимир Андреевич, задумчиво глядя себе под ноги, побрел следом за Рожковым. Дорогой раз за разом прокручивал в голове слова Геннадия и дивился, насколько логично и просто тот все обосновал. Мол, я тоже переживаю за Байкал и хочу, чтобы пленка эта не затерялась среди прочих и попала в нужные руки…

«Вот только за этими обоснованиями скрываются, увы, совершенно другие мотивы…»

Владимир Андреевич практически не сомневался, что снятая им беседа с рыбаками так ни на что и не повлияет. Возможно, Рожков даже сдержит обещание и покажет пленку Лазареву, но дальше она не пойдет – зампредседателя просто побоится баламутить воду.

«Как обычно…»

Все оставшееся время привала Владимир Андреевич просидел на берегу, чуть в сторонке от всех, глядя на водную гладь и думая о доме. Удивительно, но даже красоты Байкала на сей раз не дарили привычного успокоения – режиссер видел смутные очертания треклятого целлюлозно-бумажного комбината и с грустью думал, что в ближайшие годы волшебное озеро наверняка превратится в безжизненную лужу.

«Сначала рыба всплывает, потом будут люди… Почему бы и нет?»

– Ты чего такой грустный? – спросил Альберт, когда они после окончания привала рассаживались по своим мотоциклам.

Привезенцев покосился в сторону Рожкова и, убедившись, что Геннадий далеко, вкратце обо всем рассказал. Журналист слушал внимательно, не перебивая.

– Думаешь, не покажет Лазареву? – спросил Альберт.

– Не знаю, – буркнул Привезенцев. – Может, покажет, может, нет. Но, уверен, его действия никак на работе комбината не отразятся.

– Тут ты, к сожалению, прав, – со вздохом согласился журналист.

Он завел «Урал» и принялся надевать шлем.

– Давай напишем статью, как приедем, – перекрикивая рев мотора, предложил режиссер. – Про байкальский комбинат. Про то, как он озеро отравляет.

– Давай, – согласился Альберт.

Они оба чувствовали себя обязанными хотя бы попробовать коснуться этой важной проблемы.

«А на деле ее просто завернут… – подумал Привезенцев. – Как уже не раз бывало… Еще и выговор сделают. С них станется».

От мыслей этих стало еще грустней. И хоть режиссер прекрасно понимал, что жизнь его по общим меркам не так уж и плоха, невозможность говорить то, что думаешь, с каждым днем угнетала Владимира Андреевича все больше.

«Но надо пробовать. Если не пробовать, не получится точно».

«Уралы» и сопровождающая их «Волга» поехали дальше, мимо елей, пихт и кедров, кроны которых раскачивал прохладный северный ветер. Пели птицы, где-то стучал одинокий дятел, а еще дальше, на грани слышимости, куковала кукушка. Она будто отсчитывала, сколько осталось жить озеру – в его нынешнем виде, до того момента, как здешние воды окончательно и бесповоротно отравит своими отходами треклятый целлюлозно-бумажный комбинат.

«Пой подольше, кукушка. Пой подольше… а лучше не смолкай никогда».

* * *

2015

– Добро пожаловать в Иволгинский дацан, или, в примерном переводе на русский, обитель Колеса Учения, приносящего счастье и преисполненного радости, уважаемые путники, – склонив голову и смежив веки, поприветствовал нас молодой бурят в колоритных одеждах служителя культа. – Кто из вас Борис Кац?

– Я, – ответил наш Лама, выступая вперед. – А вы, должно быть, Лама Эрдни?

– Все так, – снова кивнул встречающий. – Рад приветствовать вас в нашей обители. Пройдемте за мной.

Просить дважды не пришлось: вертя головами из стороны в сторону, мы устремились вслед за Ламой Эрдни к самому сердцу Иволгинского дацана – храму-дворцу, в котором находилось тело великого XII Пандито Хамбо Лама Даши-Доржо Итигэлова. Согласно преданию, в тысяча девятьсот двадцать седьмом году этот верный слуга Будды собрал вокруг себя учеников, принял позу лотоса и дал наставление: «После того, как закончится наша сегодняшняя медитация, поместите мое тело в саркофаг и откройте его не ранее, чем через семьдесят пять лет». Затем Итигэлов начал читать молитву, название которой по-русски приблизительно может означать «благопожелание для умершего». Ученики один за другим подхватывали строки этой молитвы и читали ее до тех пор, пока Хамбо Лама, погруженный в состояние медитации, не достиг высшего буддийского блага – ушел в нирвану.

Следующие семьдесят пять лет обитатели дацана терпеливо хранили саркофаг, не предпринимая никаких попыток вскрыть его раньше оговоренного срока.

И вот 10 сентября 2002 года пришло время для эксгумации. Вскрыв саркофаг, буддисты обнаружили в нем тело человека в позе лотоса. Удивительное дело, но, хоть живым его назвать было нельзя, мертвым он тоже не казался: мышцы сохранили мягкость, кожа – эластичность, а суставы – подвижность. Буддисты сочли это железным аргументом, доказывающим превосходство духа над телом, однако явление Ламы Итигэлова породило немало теорий вне дацана и вообще буддийского культа. Скептики утверждали, что случайная сохранность тел в мире известна, и таких случаев немало. Химический анализ биообразцов, на который дали добро служители дацана, показал, что Итигэлов применял бромосодержащие растения, и это немного снизило градус всеобщего восторга – ведь общеизвестно, что большие дозы брома угнетают процессы возбуждения, но не подавляют отделы мозга, отвечающие за кислородное дыхание и кровообращение. То есть лама, по науке, не в нирвану погрузился, а в некое подобие анабиоза.

«Вот только насколько велика разница?..» – думал я, шагая между вычурных красных домов с покатыми крышами и шпилями, устремленными в небо.

Впрочем, прежде чем делать какие-то выводы, я хотел полюбоваться главной реликвией дацана – телом ламы Итигэлова, которое с недавнего времени хранилось, точно музейный экспонат, в стеклянном кубе на массивном постаменте.

– Пальцем не тычь, – прошипел Боря, обращаясь к Ивану. – Не принято.

Камов, смутившись, поспешно опустил руку, которой мгновением ранее указывал на одну из храмовых фигур – каменного дракона, чье изгибающееся тело напоминало змею. Я покосился в сторону Бори и только с превеликим трудом смог сдержать улыбку: когда речь заходила о буддийских правилах, наш Лама был самым строгим их защитником. Собственно, только благодаря его познаниям мы и смогли попасть на территорию дацана в период «межсезонья» – обычно экскурсии проводились только по большим религиозным праздникам, но Боря взялся убедить здешних обитателей в том, что нас стоит допустить на территорию вне очереди, и действительно смог это сделать. Мы написали письмо-прошение, в котором рассказывали о «Ралли Родина», о причинах, заставивших нас отправиться в путь именно в начале лета, и попросили сделать для нас одолжение. Ответа мы ждали долго, уже разочаровались в этой затее, но потом с Борей связался этот самый Лама Эрдни, который сейчас нас встретил, и они довольно быстро обо всем договорились.

Так что, отправляясь на Сахалин, мы уже знали, что на бурятской земле нас ожидает весьма интересная экскурсия.

– Каковы буддийские представления о человеке, допускающие явление нетленности тела и другие феноменальные проявления, непостижимые для современной науки и медицины? – вещал Лама Эрдни по дороге к храму-дворцу. – Помимо «грубого» физического тела человек обладает особым, «тонким», телом, которое не видно глазу. «Тонкое» тело есть основа для «толстого». Достигая особого состояния «самадхи», йогин в состоянии полностью останавливать жизнедеятельность своего «грубого» тела. Да, оно кажется умершим, но по факту является живым, так как «тонкое» тело продолжает жить… Явление нетленности тела Хамбо Ламы Даши-Доржо Итигэлова демонстрирует мощь буддийской Дхармы и является вдохновляющим примером для современных практиков буддийской йоги. До сих пор Хамбо Лама в той или иной степени присутствует рядом с нами. Есть две обязательные вещи, которые вам надо знать, прежде чем мы отправимся в храм-дворец. Когда человек подходит к Хамбо Ламе, он должен запомнить свои первые мысли. Это послание Даши-Доржо.

– Послание? – не понял Иван.

– Ментальное, – терпеливо пояснил Борис – Есть поверье, что с некоторыми посетителями Лама Итигэлов заговаривает на своем, единственно доступном ему теперь уровне – вызывая в головах гостей особые мысли, которые не возникли бы сами собой.

– Именно так, – кивнул Лама Эрдни. – Затем, когда человеку будет плохо, грустно, или ему грозит опасность, нужно вспомнить эти мысли и обратиться к Хамбо Ламе. Тогда просящего будет защищать сам Хамбо Лама. Это возможно, потому что он – единственный в мире человек, победивший «ангела смерти» – Эрлиг-хаана. Важно знать, что мысли, которыми с вами делился Хамбо Лама, не нужно сообщать другим, тогда они будут охранять вас от преждевременной смерти.

– А если скажете кому-то, не будет вас никто охранять, – хмыкнул Боря. – Потому что болтунов не любит.

Лама Эрдни расплылся в улыбке и продолжил:

– Второй момент. Бывает, что у человека, который оказался рядом с Хамбо Ламой, начинают трястись руки, сводит ноги и перехватывает дыхание. В общем, как будто в организме ощущаются какие-то изменения. Не надо этого бояться. Наоборот: все эти признаки значат, что человек получил благословение – или «адис» – от Хамбо Ламы Итигэлова.

– Что есть высшее благо, – вставил Боря.

– Верно, – кивнул Лама Эрдни. – Ведь главное благо для нас – не только лицезреть Хамбо Ламу, победившего смерть, но и иметь возможность получать от него наставления даже после его преображения. А теперь прошу за мной.

С этими словами наш провожатый развернулся и первым переступил через порог храма-дворца.

Шаги наши гулким эхом разносились по полутемному коридору, стены которого украшали разнообразные иероглифы. Шли недолго: буквально через минуту оказались в общем зале, в самом центре которого, среди целого сонма тонких ароматических свечей, находился стеклянных куб с сидящим внутри Ламой Итигэловым. От увиденного перехватило дух. Я хоть и агностик, с уважением отношусь ко всем религиям, пока их приверженцы не пытаются влезть в мое личное пространство. Однако здешняя атмосфера не могла оставить равнодушным даже меня: буквально кожей ощущалось, что в храме-дворце обитает настоящая магия.

– А что стало с телом, когда его извлекли из саркофага? – спросил Денис. – Неужели оно совсем не изменилось после этого?

– В том-то и дело, что изменения были видны уже через два года, – сказал лама Эрдни. – Хамбо Ламу сначала поместили в сакральную часть храма-дворца, и уже через несколько дней увидели определенные изменения. Сначала изо рта начала выделяться влага. Не каждый день, но периодически. Через несколько месяцев произошел достаточно ощутимый выброс, осевший каплями на стенах куба. Чуть позже на теле стала выделяться соль, даже на лице. Ну и цвет кожи начал постепенно темнеть, и этот процесс продолжается. Вообще сейчас ткани стали более упругими, уже не образуются характерные углубления при надавливании, хотя мышцы все еще эластичны. Подвижность в суставах, правда, уже отсутствует. Остальное можете увидеть сами, если подойдете ближе, а я вам пока прочту несколько строк из завещания Хамбо Ламы. Думаю, вам будет интересно…

Лама Эрдни указал рукой в сторону стеклянного куба, и мы медленно пошли к Итигэлову. Я покосился в сторону Ивана: даже он, похоже, испытывал некий благоговейный трепет от близости к буддийской святыне.

Пока мы шли к стеклянной обители Итигэлова, Лама Эрдни громко цитировал завещание:

…Во время ухода в очередной мир в одиночестве,

Все твое богатство, родные, любимые и близкие,

Оставаясь на родной стороне, не последуют за тобой.

Эти богатства, безумно собранные и накопленные,

Превратятся в особый яд и будут бесполезными.

Так учили все предыдущие Будды.

Бесстрастно изучив земную жизнь, начинайте с сегодняшнего дня

Практику Десяти Благих Деяний – незамедлительно!

Больше особо сказанного нет в моем окончательном послании,

Когда я пребываю в этой жизни…

Подойдя к кубу вплотную, я замер. Зрелище, которое нам открылось, было завораживающим. Да, на лице и руках Итигэлова имелись отложения соли, от которых местами лопнула кожа. Да, линия рта, как и глаз, уже не различались. Но ведь с момента смерти нетленного ламы прошло уже почти девяносто лет!..

«С ума сойти…»

Затаив дыхание, я смотрел на тело Хамбо Ламы, находящееся за стеклом; в тот момент оно казалось мне подлинным доказательством победы духа над плотью.

«Если это произвело такое сильное впечатление на меня, что происходит с людьми верующими, с буддистами, которые тут жили и живут? С другой стороны, в традициях буддизма главное – ум и сознание человека, а не внешняя оболочка. Тонкое тело, не толстое. То есть ум и сознание Итигэлова. Интересно, что есть его свобода в пятом, шестом или седьмом буддийском измерении? Его тело находилось в подземном саркофаге семьдесят пять лет, уже тринадцать лет оно выставлено в храме как символ превосходства духа над бренной оболочкой. Да, теперь Даши-Доржо уже практически утратил человеческий облик, но что с его сознанием? Уцелело оно, или тоже подверглось деформации?»

Тишина накрыла меня, словно купол, отгородив незримыми стенами от моих товарищей, от всего прочего мира, и оставив тет-а-тет с моими размышлениями. А они, к слову, роились в голове, переплетались, точно юркие змейки, перетекали одна в другую с неистовством горных ручьев…

«Если лама Итигэлов практиковал Мудрость постижения пустоты, то, получается, пустота не означает отсутствие, а тоже содержит в себе что-то. Так что же передо мной? Пустота? Или ее содержимое? Что это – реальность или иллюзия, ментальная проекция? Вот сидит передо мной лама Итигэлов, но где сам святой дух? Какая его часть – лама Итигэлов? Или это дух – часть Итигэлова? Если я смотрю на себя, то какая часть меня в точности соответствует моему «я»? Есть ли такая часть? И что вообще такое – мое «я»? Это мое тело, рука или все-таки сознание?

От размышлений меня ненадолго отвлекло шипение Бори, который одернул Ивана: тот снова забыл о правилах этикета. Камов, шумно сопя, отвернулся.

Раздраженное лицо Бори, обиженное – Ивана… Эти картинки в одно мгновение изменили направление моих мыслей.

«Если мы злимся на человека или ненавидим его, на что или на кого конкретно мы злимся? На тело этого человека? На его сознание? Существует ли в действительности человек, на которого мы злимся? Человек, которого мы называем врагом – где он? Если я стану искать его, то найду ли? Кроме того, у человека, на которого я злюсь или которого считаю врагом, есть друзья, а значит, он обладает положительными качествами, которые я по какой-то причине не замечаю. То есть, получается, не так он и плох, а ненависть и злость, возможно, всего лишь стены субъективной каторги, в которой содержится мой ум…»

Свечи будто потухли, а стеклянный куб с ламой Итигэловым, напротив, засветился изнутри. Мысли продолжали метаться внутри черепа, все быстрей, и быстрей, и быстрей…

«Если я кого-то ненавижу, то где этот человек, к которому я испытываю ненависть? Что, если он существует только в моем уме? Наверное, с любовью то же самое… она ведь антипод ненависти, правильно? Но сейчас мы не про любовь, нет… Если я кого-то ненавижу, значит я уже на каторге и везу свою тачку желчи и претензий, созданную мной самим, сам вешаю на себя кандалы чувств. Но кто он – этот «я»? А кто – тот «он», кого я ненавижу? Что, если он – часть меня самого?!»

И вдруг – яркая вспышка, как клеймо, как огненная печать на моем сознании – новая мысль:

«Свобода приходит только тогда, когда возможно снять кандалы омрачения и своих ментальных проекций».

А следом за этой мыслью – настоящая лавина. Сотни других облепляют самую яркую; все это напоминает снежный ком, несущийся с горы и растущий с каждой секундой.

«Значит, свобода равна счастью? Возможно, но только на более глубоком уровне, чем тот, который мы способны ощутить нашим «толстым» телом. Тогда извечные размышления, а не ежедневная суета является дорогой к достижению внутреннего счастья и свободы. Ум и сознание человека – источник силы на пути к свободе, но одновременно и его каторга, стены которой разрушить дано далеко не каждому… И Итигэлову, надо полагать, это удалось».

Боря осторожно тронул меня за локоть, и это сработало, точно кнопка «стоп» на незримом пульте. Разум мигом очистился, и о гулявших там путанных мыслях напоминало теперь только слабое эхо в черепной коробке.

– Аудиенция закончилась, – сказал Боря. – Пора.

Я кивнул и молча направился к выходу, пытаясь понять, был ли это диалог с самим собой или же ко мне снизошел сам нетленный лама?

Естественно, понять это мне было не дано.

Оглядевшись по сторонам, я обратил внимание, что Ребе и Саша Никифоров задумчивы больше, чем обычно. Видимо, их тоже одолели какие-то странные, непривычные мысли.

«Жаль, что рассказывать об этом внутреннем диалоге нельзя, – мысленно сокрушался я, когда мы, покинув буддийскую обитель, мчались по ухабистой дороге на запад. – Хотя… наверное, в этом и заключается магия Иволгинского дацана – в том, что предмет размышлений индивидуален для каждого?»

Как бы то ни было, впервые с начала путешествия я испытывал небывалый душевный подъем. И по прибытии в поселок Листвянка, который находился на самом берегу Байкала, он только усилился.

– Красота… – глубоко вздохнув, протянул я.

Мы с Сашей Никифоровым стояли у самой кромки воды, прислонившись к моему «зеленому» мотоциклу, и с замиранием сердца наблюдали, как лучи солнца отражаются от зеркальной поверхности озера. Здешний воздух пьянил, словно хороший коньяк.

«До чего же умиротворяющий тут край… просто волшебный», – подумал я, глядя на чудесный пейзаж перед собой – озеро и массивные деревья на берегу справа от нас, кажущиеся отсюда мелкими, будто игрушечными.

– Одна из главных причин, по которой я вообще поехал, – признался Саша. – Одно из главных мест в России, подлинное сокровище.

– А ведь травили, – сказал я. – Как могли. Возле Байкальска комбинат, помнишь, видели?

– Ну?

– Дед писал, что примерно в шестидесятые он как раз сбрасывал производственные отходы прямо сюда, в воду. Местные жаловались, что рыба после очередного сброса кверху брюхом всплывала.

– Надо же. И что, всем плевать?

– Всем плевать.

– Во дела…

Мы снова уставились на водную гладь.

– Вообще я бы ввел уголовную ответственность за подобное, когда речь про такие вот места, – признался Никифоров. – Здесь же просто… мощь. Ну и делайте свои курорты, кто ж вам не дает? Нет, надо все отравить, все испортить… Ну хоть сейчас он не работает, этот комбинат?

– Не работает. Но, как я слышал, опять хотят запускать – власти дали добро на сброс отходов. Говорят, экологическая ситуация позволяет. Близлежащие поселки матерятся, им этот ЦБК, как кость поперек горла… но всем плевать.

Саша в сердцах ругнулся матом.

– Так и живем, старик, – с грустной улыбкой ответил я. – Так и живем…

Позади послышались шаги. Я оглянулся – к нам неторопливо шел Лама.

– Чего вы тут зависли? – щурясь от солнца, поинтересовался он. – Пойдемте, там местные голомянкой угощают, пропустите, потом локти кусать будете.

– Чем угощают-то? – нахмурился Саша.

– Голомянкой, – терпеливо повторил Лама. – Обалденная вещь. Жирненькая, нежная такая… м-м-м… Идите, а то Ребе с Денисом все слопают, пока вы тут красотами любуетесь.

– Голомянка-голомянка… – пробормотал я. – А это часом не из Красной книги рыба?

– Ну, может быть, – пожал плечами Боря. – Местные говорят, действительно очень редкая.

– Вот народ! – хмыкнул я, покосившись в сторону Никифорова. – ЦБК ругают, а сами втихую истребляют редкие виды!

– Обычная картина, не пойму чему ты удивляешься, – пожал плечами Саша. – Про бревна в своих глазах, как из пословицы, ага…

– А Ваня, кстати, еще не вернулся? – спросил я у Ламы. – А то поедим сейчас без него редкой рыбы, обидится еще!

– Не-а, не вернулся. Ну ничего, может, местные вечером еще накоптят, если вежливо попросит. Тем более что Нахманович ему задолжал, после коровы своей…

– Это да, – помрачнев, согласился я.

По пути из Читы в дацан с нами произошел неприятный казус: колонну нашу мы условились вести по очереди, постоянно меняясь – это дисциплинировало и держало всех, включая ведущего, в тонусе. И вот, когда эта роль досталась Ребе, ему от усталости примерещилась на дороге корова, и он резко затормозил, совершенно забыв, что мы едем следом. В итоге мне пришлось резко уходить в сторону и, дабы не вылететь в кювет, слегка припечатать люльку «черного» мотоцикла Ивана. Обошлось без жертв, но Нахмановичу от нас досталось по полной. Благо, остыли мы быстро, но Ребе, казалось, до сих пор в глубине души переживал из-за случившегося.

«Может, и хорошо, что переживает: впредь будет внимательней».

Вслед за Борей мы пошли к нашему домику. Денис и Ребе вдвоем сидели за столом на веранде, а перед ними стояла большая глубокая тарелка с дымящимися рыбешками – та самая голомянка, на которую нас так активно зазывал Лама.

– Ну и как? – спросил я. – Правда, такая вкусная?

Ребе и Денис, не переставая жевать, одновременно подняли вверх большие пальцы.

– Ну, давай-ка, старик, и мы попробуем, – хлопнув в ладоши, с улыбкой сказал Саша Никифоров.

Голомянка действительно оказалась настоящим деликатесом. Ловили ее, если верить рассказам местных, каким-то особым способом – настолько диковинным, что я, слушая инструкцию, так ничего толком и не понял.

– Невероятное все-таки место, – заметил Денис, когда мы, покончив с чудесной рыбкой, откинулись на спинки лавок и закурили по сигаре. – Такое начало путешествия… стрессовое… потом еще авария с той коровой… иллюзорной…

Ребе потупил взгляд, но промолчал.

– А потом – озеро Арей, тут же, следом, Иволгинский дацан… – продолжал Денис. – Уже какой заряд!.. И вот теперь – Байкал, как некий… венец всему, что ли?.. Идиллия, во. Наверное, иначе и не скажешь. Вы же тоже чувствуете? Нервы как-то… успокаиваются. Волнение отступает…

– Это просто очень богатое энергетически место, земля такая, особенная, – пояснил Боря. – Тут все заряжено – сама почва и воздух… Сочетание, к слову, очень подходящее для медитации. Не зря ведь именно здесь феномен Итигэлова случился.

– Начинаешь верить в волшебство, – заметил Саша Никифоров.

– И даже Ваня Камов не так раздражает, – вставил режиссер.

Мы заулыбались.

– Ну, будет тебе, – сказал я. – Парень молодой, переменчивый, как погода, но кто из нас без греха?

– Да нет, я так, шучу больше, – покачал головой Денис. – Просто хотел подчеркнуть, насколько тут все… умиротворяющее.

С этим никто и не спорил: так беззаботно, как здесь, я себя чувствовал в последний раз очень и очень давно.

Чуть позже, когда приехал Иван на отреставрированном «черном», мы отправились купаться. В середине июня тут еще прохладно, но к вечеру вода более-менее нормально прогревается, и мы этим воспользовались сполна.

– В такие моменты думаешь: «Как хорошо, что я все это затеял», – сказал я, когда мы все, сидя на берегу, грелись ромом.

Уже стемнело, и луна, пришедшая на смену солнцу, бледным светом расчерчивала поверхность озера перед нами.

– Да, идея обалденная, – кивнул Саша Никифоров. – Ну и спасибо, что нас позвал.

– А то я мог кого-то другого позвать!

– Мог. Если бы мы не смогли, ты бы разве отказался от своей идеи?

– Нет, не отказался бы.

– Вот видишь!

– Но это было бы совсем другое путешествие.

– Лучше или хуже? – хитро сощурился Лама.

– Скорее, по-другому, – подумав, ответил я. – С совсем незнакомыми я бы не поехал. Зачем мне дополнительный стресс?

Мы помолчали.

– Какая-то чересчур благодатная обстановка, аж на зубах скрипит, – после долгой паузы заметил Иван. – Не к добру это…

– Ой, не нагнетай, – поморщился Лама. – Живи моментом. После всего, через что уже прошли, сейчас такой отдых – самое то. Наберемся сил и как жахнем оставшиеся… сколько там тысяч, Макс?

– До фига, – щурясь, ответил я. – Треть пути только прошли. Но дальше должно полегче быть. Дорог хуже, чем здесь, по идее, уже не будет. А в Ирбите, глядишь, ТО нормальное сделаем, запчастями затаримся, и без происшествий доедем.

– Ты сам-то в это веришь? – иронично сощурившись, спросил Лама.

– Не-а, – флегматично ответил я. – Но это и не важно. Пока мы так слаженно действуем, пока есть добрые люди в городах на пути, никакие поломки нам не страшны.

– Мотолюбители, конечно, уникальный народ, – заметил Саша Никифоров. – Казалось бы – первый раз он, Комбат, нас видит, ну по телефону пару раз до этого созванивались и все, а он берет – и помогает. Бесплатно. За идею.

– А, с другой стороны, почему бы нам и не помочь? – пожал плечами я. – В деньгах ни мы, ни они не нуждаются, это видно, заплатить за ремонт – да пожалуйста, сколько скажете, просто не берут. Вот и получается, что единственная достойная плата за помощь – это уважение. Не каждый все-таки решится на такой пробег. Кто бы что ни говорил, а по таким дорогам ехать пятнадцать тысяч километров – это весьма прилично. Если б мы еще не делали таких вот привалов, вообще бы давно перегрызлись или докатились до… В общем, ни к чему хорошему это ни привело бы.

Я едва не вспомнил про корову Нахмановича, но, к счастью, вовремя прикусил язык. Нечего травить Саше душу. Он уже и сам все прекрасно понял, а значит, в дополнительном внушении не нуждается. Тем более портить замечательный вечер дурацкими спорами о прошлых «подвигах» со знаком «минус» не хотелось совершенно.

«Все-таки до чего необыкнвенные места, – думал я, спустившись к берегу еще раз, когда время уже близилось к полуночи, и над поселком Листвянка воцарилась сонная тишина. – Смотришь на Байкал и восхищаешься, что тебе позволили жить рядом с чем-то настолько грандиозным, величавым и древним… Сколько лет тот проклятый комбинат отравлял здешнюю природу? А сколько еще будет? И все это для Байкала оказалось так же опасно, как для слона – дробина. Черт его знает, насколько хватит запаса прочности, но хочется верить, что он еще колоссален, этот запас. Что, конечно же, не значит, что можно бездумно убивать озеро и дальше!»

– Ты чего тут один? – спросил Саша Никифоров, подходя ко мне.

Он, как и я, вертел в руках сигару, будто не решаясь ее раскурить.

– Да вот, любуюсь, – ответил я. – Завтра уже едем, хочу запечатлеть в памяти красоту.

– Красота – не то слово, – с печальным вздохом согласился Саша.

Ночью озеро казалось еще более магическим, чем днем, и я мог бы наслаждаться его созерцанием до второго пришествия Христа, но тон старого друга заставил меня насторожиться.

– А ты чего не спишь? И что с настроением?

– Да так, ничего.

Он поморщился, но я слишком хорошо знал Сашу и потому не отступил.

– Давай, – сказал настойчиво. – Выкладывай. Как есть. Не уйдем отсюда, пока не скажешь.

Он хмуро покосился в мою сторону, но, видя, что я настроен серьезно, спорить не стал и нехотя ответил:

– Папа чего-то сдает так… быстро. Волнуюсь я за него, Макс. Возраст уже… не шутки.

К моему горлу подкатил комок. Я давно и хорошо знал Анатолия Леонидовича. Это был замечательный человек, к которому я относился с огромным уважением, а Саша и вовсе боготворил. И потому, конечно, ему было чертовски больно наблюдать, как отец день за днем проигрывает битву с беспощадным временем.

– Может, не стоило сюда ехать? – осторожно спросил я. – К нему бы лишний раз смотался…

– Я и хотел, – с грустной улыбкой сказал Саша. – Но он меня убедил, что все в порядке. Сказал, что надо ехать, раз Привезенцев зовет. Ты же знаешь, как он к тебе относится?

– Знаю, – улыбнувшись, тихо сказал я.

«Выдумщик и затейник, но человек хороший». Так Анатолий Леонидович однажды меня охарактеризовал, когда я гостил у них дома. Было это давно, лет семь-восемь назад, но те слова запомнились мне на всю жизнь.

– Держись, старик, – сказал я, положив руку Саше на плечо. – Все будет хорошо. Мы доедем до Питера, а там уже и до Суздаля рукой подать. Фестиваль проведем, попутно отца навестишь – отличное будет завершение для нашего ралли.

– Я так и планировал, Макс, – кивнул Никифоров. – Спасибо.

Мы закурили сигары и постояли еще недолго, любуясь игрой света в водной глади. Тогда мы оба действительно верили, что впереди ждет только хорошее – некий светлый путь, лишенный дурацких поломок, выбоин и пресловутых коров, о которых я зарекся говорить еще до приезда в дацан.

Но, как выяснилось потом, магия великого Байкала, увы, касалась только окрестностей озера и не могла исцелить всю Россию.

Докурив в тишине, мы побрели к нашему домику. Свет в окнах уже давно не горел: наши спутники отсыпались перед следующим переходом.

На очереди был Красноярск – город с зеленого «червонца».

* * *

1890

– Приехали, Антон Павлович, – сказал Ракитин. – Вон он, дом Ландсбергов.

Чехов кивнул и полез наружу.

– Может, мне с вами? Не передумали? – спросил офицер, когда Антон Павлович оправлял наряд.

– Не передумал, – выдохнув, ответил Чехов. – Сам пойду.

– Что ж, тогда могу только пожелать удачи. Заеду за вами через два часа, как договаривались.

– Добро, – кивнул Антон Павлович.

Распрощавшись с Ракитиным, он побрел к обители Ландсберга. Сердце Антона Павловича бешено колотилось в груди: чем ближе он подходил к дому Карла Христофоровича, тем крепче становилось беспокойство в душе. Умом он прекрасно понимал, что встреча с Ландсбергом не таит никакой опасности, но гостить у человека, совершившего двойное убийство, было для Чехова в диковинку. Оттого и нервничал он преизрядно, но в то же время мечтал поскорей оказаться с Карлом Христофоровичем за одним столом, задать ему какие-то вопросы, связанные с Сахалином, выслушать, о чем инженер хотел поговорить… Сложно описать словами, известными русскому человеку, сколь многого литератор ждал от этого вечера, но еще трудней – объяснить, почему он вообще чего-то ждал от встречи с Ландсбергом. Да, толковый строитель, да, отличный инженер, но разве он – дух Сахалина? Разве он его хранитель? И разве обязан он, этот Карл Христофорович, чувствовать остров лучше, чем Корф или Кононович?

«Он тоже живет в обычном доме, а не в общей казарме или, прости Господи, кандальной. У него – жена и двое детей, мальчик и девочка. По сути, он вообще никаких тягот испытывать не должен – разве что сама близость каторги его угнетает, как Корфа…»

Но сцена, которая случилась недавно у сгоревшей казармы, заставляла Чехова априори смотреть на Ландбсерга и его отношения с заключенными под другим углом. Та искренность, с которой овдовевшая Тамара благодарила Карла Христофоровича за найденную дочь, сам факт, что девочка побежала не куда-то, а именно к инженеру – эти мелкие детали позволили Чехову нарисовать в уме определенный портрет.

«Теперь надо просто зайти и увидеть, насколько выдуманное совпадает с настоящим…»

Дом Ландсберга мало чем отличался от других домов, стоящих по соседству – тоже одноэтажный, с покатой стальной крышей и окнами с белыми крашеными рамами. Разве что здание казалось более опрятным, аккуратным. Чувствовалась в нем хозяйская рука.

«Впрочем, чему удивляться – строитель для себя строил…»

Рыжий Мишка встречал Чехова на крыльце – сначала сидел, скучал, с отсутствующим видом глядя на хмурые серые тучи, неторопливо ползущие по небу, а потом, увидев литератора, взвился на ноги и поспешил навстречу.

– Антон Павлович, здравствуйте! Как я рад вас видеть!

– Взаимно, Миша, – честно сказал Чехов.

Он протянул мальчишке руку, и тот от неожиданности замер на месте. Литератор руки не убрал, и Мишка, с робкой улыбкой, ее пожал. Видно было, как он смутился. Еще бы – известный писатель зовет по имени и сам руку тянет…

«Скромней надо быть, Антон Павлович, скромней…»

– Пойдемте со мной, Карл Христофорович вас уже ждет, – сказал Миша, пряча взгляд.

– Пойдем, – легко согласился Чехов.

Дом Ландсберга внутри оказался такой же, как снаружи – небогатый, но уютный, без излишеств, но со всем необходимым: в прихожей из стены торчали крючки для верхней одежды, снизу стояли полки для обуви. Коридор расходился в обе стороны: с одной доносились приглушенные голоса детей, кажется, и женский тоже; с другой не слышно было ни звука.

– Нам сюда, – сказал Мишка и первым устремился в «тихую» часть дома.

За коричневой деревянной дверью, которой заканчивался коридор, находился, как выяснилось, рабочий кабинет с огромным столом. За ним, покачиваясь на гнутом кресле, восседал сам хозяин кабинета, одетый в шелковую жакетку и цветной галстук. На краю стола стояли две чашки с дымящимся чаем. Когда Чехов и Мишка зашли внутрь, Карл Христофорович как раз что-то рисовал в большом журнале. Услышав шаги, Ландсберг отвлекся от своей работы и поднял глаза на гостей. При виде Чехова инженер тут же расплылся в улыбке и воскликнул:

– А, Антон Павлович, вы!.. Здравствуйте! Очень рад вас видеть! Как добрались?

Вскочив, он обошел стол и крепко пожал руку Чехова. Литератор улыбнулся самым уголком рта и ответил:

– Все хорошо, добрался прекрасно.

– Я рад. Ехать вам, в общем-то, недалеко, но мало ли что может случиться в дороге?

Прозвучало немного зловеще, но Чехов сделал вид, что не заметил негативного оттенка и сказал:

– Признаться честно, я и сам хотел пообщаться с вами, едва только увидел вас несколькими днями ранее у сгоревшей казармы…

– Вы там были? – удивился Ландсберг.

– Я говорил вам, Карл Христофорович, – с легким укором сказал Мишка.

– Ах да, точно, – вспомнил хозяин. – Память моя – мое проклятье… столько всего приходится держать в голове!..

Он задумался, рассеянно оглянулся и, наткнувшись взором на мягкий стул, спохватился:

– Ах, что я за хозяин, раз не предложил вам сесть!.. Прошу же, Антон Павлович!

Чехов с благодарностью опустился на стул. Ландсберг, обогнув стол, снова уселся в кресло. Антон Павлович, дождавшись этого, хотел продолжить разговор о пожаре, но Карл Христофорович его опередил:

– А как вы, кстати, познакомились с Петром Семеновичем?

– С Толмачевым? Да совершенно случайно забрел в местный магазин, там встретил его, разговорились… так и познакомились.

– А жить почему у него решили? Он ведь не в почете у наших начальников, Кононович его и вовсе за врага считает… ну да, он наверняка говорил, верно?

Чехов искоса посмотрел на Мишку, чуть повел плечами и с улыбкой сказал:

– Я ваших укладов не знаю, Карл Христофорович. Кононович действительно сказал, что Толмачев ими считается за врага, но сказал скорее шутливо, чем всерьез. По крайней мере, я истолковал это так.

– А вы сами что о Петре Семеновиче думаете? – не унимался Ландсберг.

– Мне он нравится. Настоящий, интересный, в меру порядочный.

– В меру порядочный? – эхом повторил хозяин.

Откинувшись на спинку, он усмехнулся:

– Умеете же вы, Антон Павлович, сказать, одной буквально фразой всего человека описать!.. Наш любезный доктор, как я подозреваю, не упоминал, что мы с ним дружны и довольно часто ходим друг к другу в гости?

Немного удивленный услышанным, Чехов вынужден был признать, что – нет, не упоминал.

– В этом весь он, – с улыбкой сказал Ландсберг. – Как вы сами заметили – в меру порядочный. В меру. Никогда ничего лишнего не скажет, а где посчитает нужным – даже чуточку слукавит. Не знаю даже порой, в чем ему выгода от той или иной недосказанности. Думается мне, он просто изредка так шутит, потехи ради. Ну да ладно…

Карл Христофорович резко подался вперед и, снова облокотившись на стол, сплел пальцы рук перед собой.

– Наш любезный доктор – это тема для отдельной беседы. А мне бы с вами хотелось сегодня совсем о другом поговорить…

Чехов кивнул и приготовился слушать, как вдруг в коридоре послышался грохот, потом тут же – торопливые шаги.

– Что там еще такое? – нахмурился Ландсберг.

Все они – и хозяин с Мишкой, и Чехов – уставились на прикрытую дверь кабинета. Миг – и она распахнулась, со всего размаху врезавшись ручкой в стену, и внутрь ворвался заключенный с бельмом на глазу – тот самый, что беседовал с Ландсбергом у сгоревшей казармы. Как обычно хмурый, арестант одновременно с этим казался растерянным и даже немного напуганным.

– Чего случилось, Ульян? – взвившись на ноги, обеспокоенно вопросил Карл Христофорович.

– Тамару из петли вынули, – хриплым голосом ответил заключенный. – Еле успели…

– Твою-то… – Ландсберг, глянув на Чехова, сдержался, не договорил. – Где она?

– В казарме нашей, куда их переселили, с дочкой и остальными.

– Поехали к ней, – уверенно заявил Карл Христофорович. – Антон Павлович, простите, внезапные дела, сами видите-с… Мишка распорядится, чтобы вас угостили ужином, а я…

– Зачем же ужином? – перебил его Чехов. – Я хотел бы ехать с вами! Если вы, конечно, не против.

– Не против, но… – слегка растерявшись, пробормотал Ландсберг. – Зачем вам это, Антон Павлович?

– Хочу увидеть настоящий Сахалин, – после короткой паузы ответил Чехов. – Так сказать, без прикрас.

– Ну, как знаете, – хрипло сказал Карл Христофорович. – Лишь бы начальство потом не возмутилось, что мы Антона Павловича таскаем повсюду без их ведома…

– Они мне сами выдали удостоверение, дающее право ходить, где мне вздумается, – пожал плечами литератор. – Так что не вижу причин не поехать. Уж точно не собираюсь отчитываться перед Кононовичем о каждом своем шаге.

– Тогда вперед, к Тамаре, – скомандовал Ландсберг и вслед за Ульяном выскочил в коридор.

На улице ждала повозка без верха, запряженная плохонькой клячей. Ульян взлетел на козла, словно был на двадцать лет моложе, чем казался, и взялся за вожжи.

– Поспешим, Карл Христофорович! – зычно воскликнул он.

– Поспешаем, друг, поспешаем… – пробормотал Ландсберг.

Разместившись на жесткой лавке внутри повозки и убедившись, что спутники тоже взобрались и уселись напротив, Карл Христофорович махнул рукой, и Ульян погнал разнесчастную клячу в направлении далеких казарм. До сумерек еще было неблизко, но свет солнца уже понемногу тускнел, и деревца да кустарники, без того бедные, постепенно вновь приобретали свой естественный, серый оттенок. Казалось, природа чувствует настроения здешних жителей и реагирует соответствующим образом на боль, обиду, слезы и кровь, выбитую из спин самых упертых кнутом и впитанную здешней землей. И хоть Кононович часто говорил о нелюбви к физическим наказаниям, Чехов уже не раз и не два видел арестантов в разорванных робах, с уродливыми струпьями на спинах и плечах. Это, впрочем, не значило, что начальник острова лукавит; просто литератор еще не до конца осознавал, сколь много людей содержится на Сахалине. И если из шести тысяч наказаны около сотни, то это не так уж много – тем более на фоне Европы, о которой столь нелестно отзывался Корф.

– Надеюсь, не сочтете за оскорбление, но не работаете ли вы, Антон Павлович, на какую-нибудь газету или журнал? – перекрикивая грохот повозки, спросил Ландсберг.

– Вы про мое сахалинское исследование или вообще? – так же громко уточнил Чехов.

– Про исследование!

– Исследую я для себя, а не с целью разоблачить кого-то, уличить или обвинить, – сказал литератор. – Если вы об этом.

Ландсберг, как и все другие, кому Чехов так отвечал, удивился, но тут же вернул прежнее выражение лица и произнес:

– Не думал я, признаться, что человек может сам захотеть в наши края. Разве что вам настолько хорошо жилось на материке, что захотелось острых ощущений… Не знаю. Впрочем, возможно, если б я не знал об этом месте или знал совсем мало, тоже решил бы съездить и сам взглянуть на этот далекий остров… Но теперь, испытав на себе все тяготы и лишения каторги, мне очень трудно представить, насколько велик должен был быть мой интерес…

Он говорил как будто сам с собой – то повышая голос, то понижая его. При этом Карл Христофорович рассеянно смотрел на ту воплощенную бедноту, мимо которой проносилась их телега. Хотя Чехов нисколько не сомневался, что мыслями Ландсберг сейчас находится вообще в другом месте – возле нар, на которых лежит бледная Тамара, сдуру решившая свести счеты с жизнью и в том, к счастью, не преуспевшая.

«Из-за мужа, выходит. Дочка-то нашлась. И вроде бы, получается, ничего больше на острове не держит, езжай обратно… а по факту – куда ей, матери-одиночке, податься, чем жить? Может, конечно, у нее на материке родня осталась, родители… но, если не едет, если в петлю лезет, значит, все-таки нет никого?»

Повозка остановилась у одной из множества казарм, и Ульян, отбросив поводья, спрыгнул вниз. Прыть, которую он демонстрировал, никак не вязалась с его внешностью заблудшего калеки, что немало удивляло Антона Павловича. Чехов повернулся к Ландсбергу – тому помогал выбраться Мишка. Чехов справился сам, и вскоре они вчетвером уже спешили ко входу.

Литератор заметил, что чуть поодаль от дверей дежурят двое солдат. Карл Христофорович, увидев их, поднял руку, и те подняли свои в ответ, приветствуя Ландсберга. На этом любезности кончились: Ульян распахнул двери и отступил в сторону, пропуская спутников внутрь.

Первое, что услышал Чехов – это детский плач. Тихий, робкий, даже интимный, он, как показалось литератору, звучал пронзительно и даже заглушал собой гомон, стоящий в казарме. Многие арестанты, что находились внутри, заслышав скрип петель, смолкли, повернулись ко входу и уставились на вновь прибывших. Но маленькая девочка плакать не перестала. Для нее сейчас существовали только жесткие нары метр на два, на которых лежала полуживая мать.

Завидев Карла Христофоровича, многие зашептались. Зазвучало его имя, фамилия.

– Гляди, Ландсберг…

– Чего он тут забыл?

– К Тамаре, наверно, они вроде б знакомы…

Обрывки слов и фраз доносились из самых разных углов казармы, но ни Ландсберг, ни Мишка с Ульяном не обращали на посторонние звуки никакого внимания. Один только литератор оглядывался вокруг, не скрывая любопытства. Здесь все было очень грязно и бедно; на нарах валялись пыльные бутылки, засохшие хлебные ломти, крошки, лоскуты одежды, а под нарами – узелки, реже – небольшие, наспех сколоченные сундучки.

«И как они тут все вместе помещаются?..»

Три пролета прямо, один – влево, до упора, потом – направо…

И вот они уже рядом с нарами Тамары. Женщина, как и представлял себе Чехов, крайне бледна, глаза ее – серые и блеклые, а дыхание надрывное, будто поперек горла встала кость. Дочка несчастной вдовы стояла рядом с нарами на коленях, сжимала крохотными пальчиками руку матери и тихо плакала.

Завидев Ландсберга, Тамара несколько оживилась и прохрипела:

– Карл Христофорович…

– Лежи, – строго произнес инженер.

Дочка Тамары повернула голову и заплаканными глазами посмотрела на Ландсберга. Во взгляде ее была надежда – малютка искренне верила, что Карл Христофорович может снова вдохнуть в ее мать желание жить.

«До чего же он значимая фигура тут для многих, – подумал Чехов. – А ведь речь об убийце, сосланном на каторгу… Возможно ли все же, что приговор был ошибочным? Или все правда, но это было лишь временное помутнение? Мог ли Ландсберг быть пьян, или разозлен сверх меры? Как знать… Но совершенно точно не походит он на душегубов, коих тут, на острове, в избытке…»

Ландсберг тем временем осторожно опустился на край нар и спросил напрямик:

– Чего это ты удумала, Тамара, в петлю лезть?

– Не могу я без Бори… – отвернув голову к стене, вяло произнесла женщина. – Мы сюда ехали за ним, а он…

Она снова заплакала – с новой силой, накопленной, очевидно, с прошлой ее истерики. Девочка крепче сжала руку матери, словно напоминая ей, что она рядом, что она-то по-прежнему здесь и никуда деваться не собирается. От Ландсберга это тоже не укрылось, и он сказал:

– Тамара, ну, посмотри, как твоя дочка старается тебя утешить! Разве этого мало, чтобы дальше жить? Вспомни, как ты радовалась, когда мы с Мишкой привезли ее, отмытую от сажи и копоти, к тебе? Ну, вспоминай! А ведь ее трагедия не меньше твоей, а даже больше – отца она потеряла и едва не потеряла мать!

Последние слова он буквально выкрикнул, и Тамара замерла и притихла. Еще пару раз шмыгнув носом, она искоса посмотрела на дочь и виновато пробормотала:

– Прости меня, маленькая моя… прости, глупую… иди ко мне…

И дочка полезла на нары, прижалась к матери всем миниатюрным тельцем – почти как тогда, на площади, возле обугленного остова казармы, и Тамара, сильно дрожа, крепко обняла бедняжку.

– Давай, поправляйся… – сказал Ландсберг. – И не хандри…

Он напоследок коснулся руки Тамары, после чего встал и окинул собравшихся вокруг арестантов угрюмым взглядом.

– Кто ее спас? – спросил, будто бы с вызовом.

Заключенные стали переглядываться, шушукаться о чем-то. Наконец один из них, худосочный, курносый и со шрамом на правой щеке, неуверенно поднял руку. Ландсберг подступил к его нарам и навис над беднягой, отчего тот против воли втянул голову в плечи.

– Подойдешь к Ульяну, как я уеду, он тебе все расскажет, – сказал Карл Христофорович и протянул спасителю Тамары руку.

Тот осторожно ее пожал, и Ландсберг, бросив последний взгляд на мать с дочкой, которые в унисон плакали, обнимая друг друга, поковылял к выходу из казармы.

«И ради этого он поехал сюда? Ради нескольких фраз? – подумал Чехов, шагая следом за Карлом Христофоровичем. – Не поленился же… но, кажется, смог все исправить».

Все больше и больше уверялся Антон Павлович, что Ландсберг совершенно чужд этому месту, и одновременно с этим литератор не мог представить себе Карла Христофоровича в какой-то другой обстановке. По ощущениям Чехова, его новый друг находился в некой странной полупозиции между верхами (в лице Кононовича и солдат) и низами (арестантами). Казалось, что все питают к нему глубокое уважение, пусть и по разным причинам.

Оказавшись на улице, Ландсберг сразу обратился к Ульяну:

– Как придет в лавочку, скажешь Тимофею, чтобы дал ему, чего попросит – не до безумия, но достаточно. Понял?

– Понял, как не понять, – кивнул Ульян, но к повозке не пошел.

Судя по тому, как он стоял, облизывая пересохшие губы, Чехов решил, что помощник Ландсберга хочет поговорить о чем-то еще. Но Карл Христофорович, не почуяв этого, принялся Ульяна торопить:

– Ну, давай тогда возвращаться, а то перед Антон Палычем неудобно вышло…

– Да все в порядке, – заверил литератор.

– Ничего не в порядке, – сказал Ландсберг. – Давайте, едем…

– Хорошо-хорошо, – спешно выпалил Ульян. – Только про Кольку хотел спросить у вас, про братца моего…

– А, так вот чего ты замер? – хмыкнул Карл Христофорович. – Все, как я тебе уже говорил – через неделю обещают выпустить.

– Неделю… – тихо охнул Ульян.

– Ну а как иначе-то? – пожал плечами Ландсберг. – Ты ж не забывай, что оно все копится. Это в первый раз получилось быстро, а сейчас-то уже второй… На третий и вовсе запрут его, как Соньку, будет знать тогда, как шастать… Ну, давай-давай, не вешай нос! Лучше подумай, как его, оболтуса, наконец вразумить. Едем!

– Вразумишь его, как же… – пробормотал Ульян, но к повозке пошел.

Едва они погрузились внутрь, Чехов спросил:

– Простите мне мое любопытство, но что с его братом? Я так понимаю, он бежал, но был пойман и попал в кандальную?

– Верно понимаете, Антон Павлович, – кивнул Ландсберг.

Снаружи громко гаркнул Ульян, и повозка тронулась с места.

– Николай – это настоящая беда, – продолжил инженер. – На острове ему не сидится совершенно, вечно ищет способы сбежать и, конечно же, вечно терпит фиаско. Я уже с ним не раз беседовал, объяснял, что ничего не выйдет, но его, как мне показалось, слова мои совершенно не убедили. Слышал я от многих, что путался он с госпожой Блювштейн, более известной, как Сонька Золотая Ручка, и, поговаривают, даже замешан был в убийстве лавочника Никитина, но пока это все на уровне слухов и домыслов, коих на Сахалине хватает с лихвой. Другое дело, что я вполне верю в подобное развитие событий – Николай порой кажется мне не умней иного зверя, а звери, как известно, пасуют перед силой. Вот коли б Ульян дозволил мне его палкой отходить, рискну предположить, что дурных мыслей в голове у его братца поубавилось бы…

Он усмехнулся, и Чехов, глядя на собеседника, зябко поежился. Отчего-то улыбка Ландсберга показалась литератору зловещей, пугающей… даже кровожадной.

– То есть вы считаете, можно воспитать кого-то грубой силой? – спросил Антон Павлович.

– Увы, порой это единственный способ, – кивнул Ландсберг. – Вы не подумайте только, что я какой-то изверг…

Он запнулся, громко причмокнул и продолжил, понизив голос:

– Хотя я понимаю, как это выглядит со стороны… учитывая мой приговор, да-с… Но, в общем, вы просто не видели Николая. Готов спорить, у вас мелькнула бы схожая мысль, если бы вы пообщались с ним хоть немного. Кажется, есть в нем что-то доброе, но спрятано оно так глубоко, что и не вытянешь наружу… В общем, Ульян по сравнению с ним – ангел во плоти.

Мишка, до того молча глядящий в окно, тихо хмыкнул. Это не укрылось от Ландсберга.

– Чего смеешься? – шутливо толкнув мальчишку в плечо, спросил Карл Христофорович. – Батюшку твоего нахваливаю, а ты…

«Так Ульян ему отец? – удивленно глядя на Мишку, подумал Чехов. – Никогда бы не подумал… Хотя, с другой стороны, почему бы и нет? Разница в возрасте у них вполне подходящая…»

– А я батюшку моего получше вашего знаю все-таки, – не смотря на Ландсберга, отозвался Мишка. – Вот и смеюсь.

– Ну уж! Точно не такой бес, как твой дядька.

– Дядька… – проворчал мальчишка. – Нужен он, такой дядька, сто лет…

Видно было, что говорить про Николая ему неприятно, и Карл Христофорович не стал мучить парня зазря – вновь повернувшись к Чехову, сказал:

– Пусть с ним, с Николаем. Главное, что Тамара жива. А что в петлю нырнула – так тут, увы, обычное дело. Тем более без кормильца осталась, а на руках – дочурка маленькая… Ну хоть не младенец!

– Что теперь с ними будет? – спросил литератор.

– Кто знает? – пожал плечами Ландсберг. – Не знай я их, решил бы, что поплывут обратно на материк. Но у них там никого нет, так что, похоже, останутся…

Взгляд его стал рассеянным.

– А чем тут можно заняться женщине, вроде Тамары? Где работать?

– Ну, многие в ее случае продают себя, – нехотя сказал Ландсберг. – А иные – и дочерей…

Антон Павлович от такой прямоты слегка опешил. Нет, безусловно, он не сомневался, что на острове есть продажные женщины, таковые, как известно, находятся везде. Но услышать от Ландсберга, что этим ремеслом может заняться Тамара? Или ее дочка, маленькая, хрупкая и светлая? Это попросту не укладывалось у литератора в голове.

– Вижу, вы удивлены и одновременно расстроены, – сказал Ландсберг. – У меня на душе тоже, поверьте, несладко. Но таковы здешние реалии. Я помогу, конечно, и Тамаре, и ее дочери, чем смогу, но мои возможности, увы, тоже не безграничны.

– До чего же нелепая судьба – поехать за осужденным мужем на Сахалин, а потом, лишившись супруга, остаться здесь, потому что больше некуда податься… – угрюмо пробормотал Чехов.

– Поверьте, бывает и хуже, – ответил на это Ландсберг. – А у Тамары, в общем-то, банальная история. Остается надеяться, что ее какой-нибудь мужик к себе возьмет. Да тот же, который спас, допустим. Вот это бы их с дочкой спасло. Но посмотрим, как сложится.

Чехов медленно кивнул.

«Если уж это – банальная история для здешних мест, – подумал он, – то какие истории небанальны? Страшно представить…»

– А вас, кстати, уже ждут, – заметил Ландсберг, подбородком указав наружу.

Антон Павлович, нахмурившись, выглянул в окно и с удивлением обнаружил, что повозка Ракитина уже ждет его на том же самом месте, где они совсем недавно расстались.

– И впрямь… – только и сказал Чехов.

– Что же, значит, не судьба нам сегодня поговорить за чашкой чая, – заключил Ландсберг с улыбкой. – Но ничего, я думаю, мы еще наверстаем. Вы ведь не собираетесь скоро уезжать?

– Нет, не собираюсь.

– Тогда я скажу Мишке зайти к вам… дня через два, а вы назначите новую встречу. Годится так, Антон Павлович?

– Вполне, – кивнул Чехов.

Ульян остановил лошадей, и пассажиры полезли наружу. Очутившись на свежем воздухе, Ландсберг протянул литератору руку и сказал:

– Для меня это большая честь, Антон Павлович. Спасибо.

– Это совершенно взаимно, Карл Христофорович. Для меня тоже честь познакомиться с вами.

– Бросьте, – поморщился Ландсберг. – Никакой чести тут нет. Я – осужденный на каторгу убийца, который всего лишь хочет искупить свои грехи перед обществом…

– Этим вы и интересны в первую очередь, – напрямик сказал Чехов. – Многие и не пытались бы ничего искупать.

– Тут правда ваша, – помедлив, согласился Карл Христофорович.

Они чинно кивнули друг другу напоследок и пошли в разные стороны: Ландсберг – ко входу в дом, а Чехов – к повозке, которая его дожидалась.

– Вы рано, – заглянув внутрь, первым делом заметил литератор.

– Прошу прощения, – ответил Ракитин. – Поверьте, я вас торопить не собирался. Просто дожидался бы, пока вы сами выйдите…

– Верю, – кивнул Антон Павлович, поднимаясь и усаживаясь на лавку.

Он лукавил: с самого прибытия он заметил, что Ракитин относится к Ландсбергу с неприязнью. Виной тому наверняка был приговор Карла Христофоровича: убить собственного отчима и его служанку – подобное очень трудно объяснить и тем более понять. Впрочем, Ландсберг отвечал за свои грехи не словами, а поступками. Чехов не хотел слишком уж нахваливать нового знакомца, но, кажется, своей усердной работой, своим желанием помочь нуждающимся в том каторжанам и не только, он если и не искупил свою вину, то совершенно точно продемонстрировал, что раскаивается в содеянном.

Хотя Ракитина литератор тоже понимал: ему, как офицеру, как солдату, хотелось порядка на территории, которую ему велели охранять, а Ландсберг этот порядок так или иначе нарушал: жил не в казарме, а в личном доме, участвовал в строительстве, держал собственную лавочку… Другое дело, что подобное дозволялось не только Карлу Христофоровичу, но и многим иным, кто уже отбыл каторгу, но все еще находился в ссылке.

«И их Ракитин тоже, очевидно, не любит, – подумал Чехов, глядя на спутника. – Имеет право, в общем-то. Куда хуже было бы любить – как вон тот солдатик из Смоленска, который Соньке помог сбежать из-за излишне теплых чувств…»

– Куда ездили? – спросил Ракитин.

– Помните ту женщину, Тамару, что потеряла дочь? Вот, к ней.

– Надо же. Проведать?

– Почти. Бедная, хотела свести счеты с жизнью, но один добрый каторжанин вынул ее из петли и отнес в казарму.

Ракитин удивился.

– Вон оно что… – пробормотал он. – Да уж, жаль ее…

– Ну, она жива. Карл Христофорович надеется, что все образуется.

– Ну да… – тяжело вздохнув, сказал Ракитин. – Образуется… так или иначе…

Он не сказал прямо, но по его интонации Чехов сразу понял, что молодой офицер, как и Ландсберг, не видит для Тамары судьбы иной, кроме как торговать собой ради выживания. Это опечалило Антона Павловича, и он отвернулся к окну, не в силах продолжать разговор. Ракитин не докучал – видимо, тоже притомился за день.

Так и ехали, в полной тишине, взирая на унылые пейзажи Сахалина.

В тусклом свете убывающей луны они выглядели еще бледней, чем днем.

* * *

1967

– Масляная муфта редуктора потекла, собака, – констатировал Пеньковский. – И топливный бак по шву треснул, весь бензин вытек.

Светличный тихо присвистнул. Хлоповских покачал головой и тихо выругался себе под нос.

– Это долго ремонтировать, нет? – спросил Рожков, нетерпеливо притопывая на месте.

– Долго? – нервно усмехнулся Хлоповских. – Да такой ремонт на коленке не сделаешь! Это надо отгонять в ДОСААФ, там смотреть, что тут можно сделать… и можно ли вообще! Бак-то заварят, а вот с редуктором что можно придумать – вопрос…

– А зип наш, зип, там всего этого нет? Ну, подходящих запчастей?

– Слушайте, ну вы вообще в мотоциклах не соображаете, что ли? – разозлился Хлоповских. – Как я вам бак заварю? Чем? И муфту тоже так просто не снимешь…

Привезенцев наблюдал за перепалкой, стоя у автомата с газировкой и теребя в руке потертую монетку.

– Приехали, что ли? – спросил Альберт, осторожно возвращая на полку пустой стакан.

– Ну мы и так уже много прошли, – равнодушно произнес Владимир Андреевич. – Вон, до самого Новосибирска доехали. Чем не успех для этих колымаг?

– Ну, если учесть, что мы от Хабаровска до Улан-Удэ ехали на платформе поезда, то не так уж и много получается, – заметил журналист.

– Вот и делай выводы, – усмехнулся режиссер.

Он сунул монету в автомат, и тот охотно ее слопал. Включился насос, и вода полилась в подставленный стакан.

– Вадиму он явно не нравится, – заметил Альберт.

Привезенцев проследил его взгляд и увидел, что Хлоповских уже в открытую кричит на лазаревского прихвостня, а тот надувает щеки, явно недовольный таким дерзким обращением.

– Он никому не нравится, сам знаешь, – со вздохом произнес режиссер. – Но все мы его терпим – по совершенно понятным причинам.

– А как он на съемках передачи умничал сидел? Это ж вообще был цирк…

Привезенцев отхлебнул из стакана и буркнул:

– Да цирк, конечно…

Это действительно был настоящий фарс. По прибытию в Новосибирск туристов пригласили поучаствовать в съемках местной телепередачи – ответить на вопросы ведущего, связанные с ралли. В итоге девяносто процентов эфирного времени говорил Рожков, оставшиеся десять поделили между собой ведущий и Привезенцев. Другие туристы успели только представиться.

«И ладно б что-то толковое рассказывал…»

Невнимательному зрителю могло показаться, что Геннадий разбирается во всем, от техники до режиссуры. Но стоило прислушаться к нескончаемому потоку слов, и эта иллюзия испарялась, словно табачный дым в ветреный день. Рожков, подобно большинству чиновников, говорил лишь бы говорить, не особенно задумываясь, какая ахинея в итоге получается. Бедняга ведущий периодически терялся, но всякий раз находил в себе силы для того, чтобы дежурно улыбнуться оператору и озвучить новый вопрос. Туристы же просто сидели и смотрели в камеру, точно манекены.

«Мог бы и сам поехать, без нас, – думал Привезенцев, наблюдая за Рожковым, который продолжал с упоением рассказывать зрителям про образцовую экологию Байкала. – Ничего бы не поменялось».

Рожков выходил из студии, улыбаясь – он явно был доволен собой. Но не успели товарищи отъехать от телецентра, как мотоцикл Геннадия и везущего его Пеньковского заглох.

– Ну так что, получается, ничего нельзя сделать? – выслушав тираду Хлоповских, упрямо спросил Рожков.

Вадим закатил глаза и отвернулся к мотоциклу, качая головой. Рожков оглянулся на автомат с газводой и, увидев Привезенцева с Альбертом, направился прямиком к ним.

– Спорим, я знаю, что будет дальше? – тихо спросил Владимир Андреевич.

– Я тоже догадываюсь, – усмехнулся журналист.

Рожков был уже близко, и потому Привезенцев с Альбертом воздержались от новых комментариев и приготовились слушать.

– Владимир Андреевич, можно вас на пару слов? – подойдя, попросил Геннадий.

Привезенцев кивнул и вместе с Рожковым отошел на несколько метров, к круглой тумбе с яркими плакатами, посвященными юбилею Октября. Новосибирск радовал солнцем и прохладным ветром, однако народу на улицах было немного – рабочая неделя только-только началась, и потому по городу слонялись лишь тунеядцы, дворники да участники ралли «Родина» с их бедовыми мотоциклами и громыхающей «Волгой».

– Не знаю, слышали вы или нет, но у нас очень серьезная поломка, на устранение которой, похоже, нужно некоторое времени, – воровато оглядываясь по сторонам, тихо произнес Рожков. – И потому я хотел на всякий случай еще раз вам напомнить: про все вот эти негативные вещи мы в фильме не говорим. Даже если вдруг придется… придется оставить сломанный мотоцикл в ДОСААФ и ехать дальше без него.

– А мы что же, совсем не можем ждать? – удивился Привезенцев. – Даже день?

Рожков покачал головой.

– Ночь – спим, день – едем. Третьего не дано. Тем более что поломка одного из мотоциклов на нашем ралли никак особенно не скажется. Нас сколько, семеро? На семерых – три мотоцикла и одна машина. Да даже один мотоцикл останется, все равно дальше можно ехать… пусть и не в полном составе, но все-таки. Нет, разумеется, я попробую поговорить с Михал Валерьевичем, когда до узла связи доберемся, но уже знаю, что он ответит.

– «Оставляйте и езжайте дальше»?

– Именно так, – энергично кивнул Рожков. – Поэтому сейчас поедем, сдадим его в ДОСААФ и двинемся дальше.

– Может, хотя бы в городе переночуем? В нормальной гостинице?

– Сейчас час дня, Владимир Андреевич. Как мы объясним Михал Валерьевичу такой простой? А к ночи мы уже порядочно отъедем от Новосибирска…

– Если еще что-то не поломается, – вставил Привезенцев.

Их взгляды сошлись в одной точке, будто два острейших клинка. Владимиру Андреевичу даже показалось, что он слышит лязг металла о металл.

– Вы же не считаете, что Ирбитский мотоциклетный нарочно предоставил нам бракованные мотоциклы? – тщательно подбирая каждое слово, уточнил Рожков.

«Снова ваши игры в лояльность? Ну-ну…»

– Нарочно? Сомневаюсь, – ухмыльнулся Привезенцев. – Скорей поверю, что брак для них – обычное дело. Сколько «Уралов» видел, все страдали одними и теми же болячками.

– То есть вы считаете, что организаторы ралли проявили некомпетентность в выборе транспорта? – задал новый вопрос Рожков.

Улыбка застыла на лице Владимира Андреевича.

«Да какого черта?!»

Он подступил к Рожкову вплотную и тихо, но твердо сказал:

– Вот только не надо меня на словах пытаться ловить, Геннадий Степанович. Нам с вами еще не одну тысячу километров ехать, а вы уже весь коллектив против себя настроили. Я против вас в открытую не выступал и не собираюсь: понимаю, что ругань в подобном затяжном путешествии до добра не доведет. Но, честно скажу, с каждой новой подобной беседой мне все меньше хочется вас поддерживать. Вы сначала о чем-то просите доверительно, а потом пытаетесь меня же скомпрометировать. Но я это вижу, я – человек опытный. Так что либо вы перестаете играть в ваши игры, либо я буду поступать, как знаю, совершенно к вам не прислушиваясь. Подумайте об этом.

С этими словами Привезенцев развернулся и пошел обратно к Альберту. Пустой стакан из-под газировки режиссер стиснул в руке с такой силой, что, казалось, стекло вот-вот лопнет.

– Владимир Андреевич! – окликнул его Рожков.

Режиссер нехотя оглянулся.

– Давайте дальше ехать, – миролюбиво произнес Геннадий. – Гостиницу никак не могу, увы. Сам бы рад – спина уже никакущая. Но обещаю, что поговорю с Михал Валерьевичем и попрошу у него разрешения сделать оставшимся мотоциклам ТО в Челябинске.

– Добро, – кивнул Привезенцев.

– Ну вот… как-то так… – пробормотал Рожков.

Вся его самоуверенность куда-то разом улетучилась. Видимо, хватило мозгов понять, что без поддержки режиссера следующие несколько тысяч километров рискуют превратиться в неконтролируемый ад. Да, возможно, потом, уже отчитываясь перед Лазаревым, Рожков расскажет и про недовольного Хлоповских, и про упертого Привезенцева…

«Но это будет еще нескоро».

– Слышали, что Геннадий Семенович сказал? – спросил режиссер. – Сломанный мотоцикл – в ДОСААФ, мы – в Челябинск, там оставшейся технике сделают ТО!

– Ура, товарищи? – хитро прищурившись, воскликнул Хлоповских.

Все с улыбками поддержали его нестройным «Ура!» Рожков тоже улыбался, но крайне фальшиво.

«Аукнется нам всем это, ей-богу, аукнется… – подумал Владимир Андреевич. – Но отступить – нельзя. Такой потом съест с потрохами, только дай слабину».

Позже, уже сидя в палатке, с ручкой в руке, Привезенцев написал в своем дневнике:

«Итак, к середине нашего путешествия мы лишились одного мотоцикла из четырех, зато обрели некое подобие душевного равновесия. Пусть с превеликим трудом, но пока мне удается держать Рожкова в рамках. Главное, чтобы обошлось без последствий… а то знавал я таких – умеющих вовремя затаиться, а потом ужалить, когда меньше всего ждешь. Опасные, коварные люди… они же, по иронии, самые преданные труженики системы».

* * *

2015

Когда впереди забрезжил рассвет, я решил, что небеса сжалились над нами и немного подсветили очертания Красноярска, чтобы мы приободрились и поняли: город уже совсем рядом. После двадцати двух часов мучений, связанных не только с дорогой (и ее отсутствием), но и новыми поломками наших доблестных «Уралов», хотелось упасть на койку и проспать сутки, а то и двое. Статистика была совсем не в нашу пользу – минимум четыре поломки каждый день. Сыпалось все: колеса, коромысла, карбюраторы, любые резьбовые соединения, электрика и даже сам металл обшивки. Пробитое крыло уже не считалось проблемой. Совсем другое дело – лопавшиеся кронштейны фар, поскольку в них находчивые конструкторы запихнули всю электрическую начинку наших «стальных ослов».

– Ура! – проорал Денис, тыча пальцем в сторону домов на горизонте.

Мы поддержали его нестройным хором голосов.

«Наконец-то!..»

Дорога нырнула вниз, и я увидел впереди на обочине одинокий силуэт верхом на мотоцикле.

«Саша, – мелькнуло в голове. – Сто процентов, он».

Александр Шестаков, предводитель красноярского клуба «Сибирские медведи», узнав про наше путешествие, охотно согласился помочь всем, чем только сможет – от встречи и сопровождения в гостиницу до ремонта наших злополучных байков. Но я даже представить не мог, что он проснется в такую рань, чтобы встретить нас на въезде в город.

Подняв руку, я направил мотоцикл к обочине. Парни охотно последовали моему примеру – силуэт одинокого байкера, ждущего нас у въезда в Красноярск, вдохновлял еще больше, чем очертания жилых домов. Оно и понятно: без провожатого в незнакомом городе куда как тяжелей, чем с ним. Он тебе все самое главное покажет, угостит самым вкусным и расскажет самое интересное, особенно, если ему действительно хочется помочь.

А Саше, судя по всему, хотелось.

– Утро доброе! – с улыбкой воскликнул он.

– Доброе! – ответил я.

Мы слезли с мотоциклов пошли навстречу друг другу и, встретившись на середине, крепко пожали руки.

– Как дорога? – спросил он вроде бы буднично, но я сразу заметил, как в его глазах пляшут озорные огоньки.

– Прекрасно, – не скрывая сарказма, ответил я, и мы оба рассмеялись, отлично понимая, о чем говорим.

Есть такие люди, с которыми очень легко найти общий язык – достаточно перекинуться парой фраз. Саша Шестаков оказался именно из таких. Поздоровавшись со всеми, он сказал:

– В общем, парни, от вас требуется проявить еще немного терпения, потому что сначала мы поедем к нам в мастерскую, сдадим байки отцу, расскажем-покажем, что там с ними не так, а потом уже махнем в гостиницу. Как отдохнете, ждем вас обратно, к нам в музей, побродите там, технику посмотрите… если, конечно, интерес есть.

– Есть, – заверил я, и мои спутники закивали, соглашаясь со мной.

Глупо было отказываться от посещения столь интересного места, как мастерская-музей «Шестаков Реставрация», которая в определенных кругах давно стало легендарной. Александру и его отцу, Михаилу, удалось безо всякой сторонней помощи собрать и своими руками восстановить до состояния новых уникальную коллекцию ретро мотоциклов немецкого и советского производства, и нам, конечно же, не терпелось взглянуть на эту чудесную экспозицию.

– Ну что, какие проблемы? – тщательно протирая руки махровым полотенцем, спросил Михаил, когда мы по очереди загнали наши мотоциклы в их просторную мастерскую и всем скопом подошли к нему.

Шестаков-старший был крупным мужчиной с седой шевелюрой, седыми же усами и сильными руками настоящего механика. Удивительно, что в такой ранний час он согласился нас встретить, но, видимо, рассказы Александра про наше «Ралли Родина» вдохновили его прийти сюда пораньше ради нас. Такое отношение, не скрою, очень подкупало.

– Целый ворох, – с улыбкой признался я. – Даже не знаем, с чего начать.

Михаил хмыкнул и, протянув руку, взял с верстака блокнот и карандаш.

– С начала начинайте, чего уж там…

Глаза у Шестакова-старшего тоже были с хитрецой, но при этом, как и у Саши, по-сибирски бесконечно добрые. С такими людьми и работать, и просто общаться – одно удовольствие.

Мы надиктовали ему целую кучу недостатков, он, кивая, все записал и сказал:

– Езжайте отдыхайте, а потом уже ждем в гости. Сейчас вы все равно музей по достоинству не оцените.

Тут он был прав. От усталости уже резало в глазах, а ноги буквально подкашивались. Иван и Ребе и вовсе засыпали на ходу, Боря усталым не казался, но был непривычно хмур; один Денис выглядел заряженным и живым, но, по его же честному признанию, работал уже на износ и в любой момент рисковал попросту рухнуть на пол.

По счастью, ближайшая приличная гостиница была совсем недалеко от мастерской. Саша Шестаков проводил нас туда и пообещал заехать ближе к обеду; распрощавшись с ним, мы разбрелись по номерам, попадали на кровати и тут же уснули. Наверное, если бы не будильник на телефоне, который я поставил еще в мастерской, проспали бы так до следующего утра – настолько нас измотала ужасная дорога и не менее ужасные мотоциклы.

Когда мы покинули наши номера и всей гурьбой спустились на ресепшен, Шестаков-младший уже ждал нас там.

– Выспались? – улыбаясь, спросил он.

Мы вразнобой покачали головами.

– Да, – ответил я за всех.

– Тогда сейчас город смотреть поедем, – сказал Александр, и, судя по тону, это было не предложение, а констатация факта.

Впрочем, мы не спорили. Погоды в Красноярске стояли чудесные – солнце с прохладным освежающим ветерком, который шуршал зеленеющей листвой редких деревьев и играл с волосами прекрасных девушек, гулявших по широким аллеям. В таком ласковом июньском свете город был, по словам Шестакова-младшего, особенно красив; старинные дома с дощатой облицовкой здесь удивительным образом сочетались с новыми, многоэтажными «панельками». Что интересней всего, нигде на раритетных постройках я не видел «граффити» или каких-то других урбанистических отметин. Казалось, что каждый житель Красноярска относится к истории с уважением; в том же Чехове невежества было на порядок больше – и это учитывая весьма скромное население.

– Жил бы тут, – подойдя ко мне поближе, тихо признался Иван.

– Ну так живи, кто мешает? – пожал плечами я.

– Да нет, ну как так – взять и переехать? – тут же забормотал он. – Там работа, семья…

– Так и здесь будут, – сказал Ребе.

Он шел рядом со мной, а потому хорошо слышал наш разговор.

– Что здесь будут? – встрепенувшись, оглянулся на нас Шестаков-младший.

– Семья и работа – будет? – спросил я за всех. – Если сюда переехать?

– Семья первое время будет, – подумав, усмехнулся совладелец музея-мастерской. – Но потом обратно в столицу переедет, когда с работой ничего не получится. А тут у единиц получается, увы. Хотя город хороший сам по себе. Красивый.

«Что за странная ты, Родина моя, – думал я, шагая по улицам Красноярска и с грустью глядя на опрятные дома и людей, которые курили на балконах. – Там, где жизнь, работы и перспективы нет. А там где работа и перспектива, там жить невозможно – Челябинск тот же взять, одни заводы с их чадящими трубами… зато вакансий – тьма».

Вдоволь нагулявшись по городу, мы отправились в музей Шестаковых. Михаил на правах старшего стал нашим экскурсоводом – водил нас по выставке, рассказывал историю той или иной модели. Были здесь в основном советские и немецкие мотоциклы, и последние, как признавался сам Шестаков-старший, он любил до беспамятства.

– А «Уралы» – они, конечно, сделаны по образу и подобию «БМВ»… – со вздохом произнес он, касаясь руля старенького «М-72». – Но все-таки… совсем не «БМВ». Уж простите.

– Да мы и сами это поняли давно, – хмыкнул я. – И на Ирбите обязательно обо всем расскажем.

– А вы будете туда заезжать, да? Планируете? – оживился Михаил.

– Угу. Заранее договорились, чтобы нас там встретили и зафиксировали информацию по всем выявленным недочетам. Может, это их хоть немного на трудовые подвиги вдохновит?

– Ох, сомневаюсь, – признался Шестаков. – Не думаю, что вы единственные за черт-те сколько лет, кому это… – он снова коснулся руля «Урала», – не понравилось… Так что, каюсь, не верю я в победу здравого смысла.

Спорить с ним было трудно. Я и сам понимал, что наша критика вряд ли что-то изменит кардинально, но вода камень точит, да и для молчания у нас не было никаких причин.

«Хуже-то не будет, а вот лучше – возможно. По крайней мере, в теории».

Налюбовавшись чудесной выставкой ретро-мотоциклов и получив наши отремонтированные горе-мотоциклы, мы с Шестаковым-младшим вознамерились отправиться в бар, где нас уже ждали красноярские байкеры из его клуба, но я от коллектива откололся, сославшись на срочные дела – мол, надо вернуться в отель для скайп-конференции по работе. Друзья, конечно же, не возражали, и я поехал.

Правда, совсем не туда, куда сказал.

Это был тот редкий случай, когда я отчего-то счел нужным не говорить правды. На самом деле мой путь лежал вовсе не в отель, а в поселок Овсянка, где обитал весьма интересный человек по имени Лев. Мы познакомились с ним в 2012-ом году, когда я возвращался из кругосветного путешествия с ворохом ярких впечатлений, преисполненный эмоциями и воодушевленный. Тогда, на веранде его крохотного домика, столкнулись будто бы две разные вселенные – моя, которую можно было буквально за год объехать на мотоцикле, а на самолете облететь и вовсе за несколько дней, и вселенная Льва, ограниченная забором вокруг его участка в шесть соток. Льву было на тот момент шестьдесят восемь лет, и добрую половину жизни он прожил здесь, в Овсянке. Собственно, он же своими руками строил Красноярскую ГЭС (спасибо комсомольской путевке) и после триумфального запуска не придумал ничего лучше, чем пойти работать на эту же станцию фельдшером. Чуть позже он окончательно обосновался в Овсянке, прямо рядом с местным водохранилищем, и каждое утро, проснувшись и выйдя на крыльцо, наблюдал плод своего труда – и еще тысяч других людей, в том числе и заключенных, отправленных сюда тайком. Как рассказывал сам Лев, вид огромной плотины, вышек ЛЭП и тамошних зданий, угловатых, но безумно больших в сравнении с человеком вызывал в нем очень противоречивые чувства.

– Но важно не то, какие именно, – всегда подчеркивал мой знакомец, – а то, что вообще – вызывает.

Разговаривать со Львом было легко и приятно. Очень интеллигентный, скромный, он удивительно четко помнил все, что происходило с ним в советские годы. Я поражался, когда Лев озвучивал мне десятки имен тех, с кем пересекался во время строительства ГЭС; он до сих пор мог назвать даты рождения и даты смерти большинства из них – не всем, увы, довелось дожить до сегодняшнего дня. Были среди упомянутых и свободные люди, и зэки, со многими из которых Лев по-настоящему дружил. Их же он всегда вспоминал с некоторым сожалением – большинство старых товарищей не пережили заключение в лагерях.

И уж точно далеко не каждый освободившийся смог дожить до семидесяти, как сам фельдшер.

Вот к такому человеку я поехал в гости спустя три года после нашей первой встречи. Поехал без предупреждения – потому что с 2015-го мы более не общались ни разу. Собственно, у нас не было даже телефонов друг друга, однако, планируя «Ралли Родина», я сразу вспомнил о его прекрасных историях про СССР и осознал, насколько соскучился по размеренному баритону Льва.

В общем, накупив в местном гастрономе гостинцев к чаю, я отправился к дому моего знакомца. Овсянка была совсем небольшим поселком и отдаленно напомнила мне Чехов – такие же покосившиеся и потрепанные дома, заборы и пустые улицы, на которых живого человека встретить уже за радость. Рев мотора пробудил местных ото сна – я поймал несколько недовольных взглядов из окон – но отчего-то не покидало ощущение, что в течение десяти-пятнадцати лет тут все окончательно вымрет.

«Впрочем, с двенадцатого года ничего особенно не изменилось… так что сложно однозначно судить».

Однако, подъехав к дому Льва, я забеспокоился: участок моего знакомца выглядел не менее заброшенным, чем соседские. Огород порос сорняком, пленка, которой была обтянута теплица, напоминала дуршлаг – столько в ней стало дыр. Рубероид на крыше изрядно потрепали осадки и ветер, да и сам дом, одноэтажный, совсем небольшой, казалось, заметно покосился. Впрочем, я отогнал дурные мысли прочь, напомнив, сколько хозяину лет. Вряд ли в семьдесят с хвостиком есть силы, чтобы в одиночку поддерживать красоту целого участка, пусть и довольно скромного.

Подойдя к калитке, я увидел звонок – тот же самый, что и был. Надавил кнопку и уставился на дверь – работает ли до сих пор? Некоторое время ничего не происходило. Я нажал кнопку еще раз, и тут дверь все-таки открылась, и передо мной предстал Лев – высунувшись наружу, он подслеповато щурился, пытаясь рассмотреть, кто пожаловал к нему в гости.

– Это я, Максим, который Привезенцев! – воскликнул я.

Морщины на его лбу разгладились. Расплывшись в улыбке, Лев просеменил к калитке.

– Максим, – с теплом произнес он, впуская меня внутрь.

Мы крепко пожали друг другу руки. Лев явно был очень рад меня видеть.

– Это вам, – сказал я, вручая пакет с гостинцами.

– Ой, надо ж чаю заварить, – засуетился хозяин.

Он пошел обратно в дом, на крыльце задержался и сказал через плечо:

– Садись пока тут, я сейчас, чайник поставлю и вернусь.

– Хорошо, – кивнул я.

– Ох, какая приятная неожиданность, что ты приехал, – произнес Лев.

– Я тоже рад, что смог заглянуть.

– Ну, жди.

Он водрузил мой пакет на стол и скрылся в доме. Я же поднялся на веранду и уселся на лавку. Даже отсюда прекрасно было видно гигантскую плотину ГЭС и саму станцию – вытянутые коробки зданий, напичканных огромными жужжащими трансформаторами. Сложно представить, что все это – плод многолетнего, изматывающего человеческого труда.

«Можно сказать, на костях лагерных заключенных построена. Лев сам признавал, что народу там померло немало. И хоть «по официальным данным» это – первая комсомольская стройка, где не использовался труд зэков, местные старики, заслышав подобную чушь, только криво улыбаются…»

Вскорости вернулся хозяин. Он принес чайник, чашки, потом сходил за самим чаем и сахаром. Вернувшись, уселся – и тут же вскочил.

– Ложки забыл. Эх, что-то с памятью моей стало…

Наконец, когда перед нами уже дымился чай, Лев спросил:

– Ну так какими судьбами к нам, Максим? Опять путешествие?

– Да.

– Мир ты уже объезжал, что теперь за цель?

– Объехать Россию.

– Это, наверное, тяжелей, чем мир? – помедлив, спросил Лев.

– Как оказалось, да. Но эта история подождет. Скажите сначала, как вы тут?

– Я-то? – пробормотал Лев.

Он с трудом рассказал мне о новостях в своей жизни, верней, об их отсутствии, кроме, разве что, смены времен годы. Немного пожаловался на усталость от пребывания на этом свете – без какой-то особенной цели, кроме самой жизни. Потом мы обменялись мнениями о событиях в стране; если не знать, о чем именно мы говорили, можно было решить, что речь шла о некоем близком родственнике, который тяжело болен и уже вряд ли сможет победить свой недуг.

Так, плавно и неспешно, наша беседа перетекла в мой рассказ о «Ралли Родина».

Я вкратце поведал обо всех сколь-либо значимых событиях, начав историю с Сахалина и закончив походом в музей к Шестаковым. Лев слушал с интересом, как обычно, ни разу не перебил и не отвел взгляда. Я же продолжал говорить, выжидая подходящий момент, чтобы перевести разговор на его воспоминания. И вот, когда я упомянул про «Пермь-36» – музей репрессий, который я собирался на этой неделе посетить – взгляд Льва на несколько мгновений остекленел.

– По-прежнему интересуешься историей лагерей и ГУЛага? – кашлянув в кулак, спросил мой знакомец.

– Тема неиссякаемая, как по мне.

– И верно… – пробормотал Лев.

Он задумчиво вертел в руках чашку – такое ощущение, что хотел что-то рассказать, но почему-то колебался. Я не торопил – пил свой чай и ждал.

Наконец Лев решился:

– Тогда тебе, пожалуй, будет интересно знать, что примерно с год назад я заезжал в гости к своему другу Дмитрию Сбруеву. Сомневаюсь, что ты помнишь это имя – хоть я и рассказывал о нем в нашу первую с тобой встречу…

– Это верно. К сожалению, действительно не помню такого.

– Не о чем сожалеть, просто послушай. Он был заключенным – одним из тех, кто строил нашу ГЭС. Мы тогда и подружились – оба врачи по профессии, на том и разговорились. Правда, у него был куда более искусный учитель – сам Войно-Ясенецкий, в миру более известный, как Архиепископ Лука. Собственно, из-за связи с ним Дмитрий и оказался в неволе. Ну да про Луку я тебе уже рассказывал – поразительно, что в Союзе так долго и упорно пытались сгноить настолько великого человека, человека, который, по сути, придумал анестезию. А сколько раненых солдат он спас во время Великой Отечественной? Святой человек…

Я кивнул, соглашаясь с тем, что жизнь Войно-Ясенецкого представляла собой гигантскую синусоиду, в которой черное и белое сменяли друг друга с пугающей частотой.

«И действительно – кто бы мог подумать, что человек, трижды побывавший в ссылках, в итоге получит сталинскую премию за вклад в развитие медицины?..»

– К чему я о нем вспомнил? – сказал Лев. – Да к тому, что Дмитрий Сбруев участвовал в Норильском восстании пятьдесят третьего года, но всегда этой темы почему-то избегал. А тут я получил от него письмо – точней, от его супруги – в котором она рассказала, что Дмитрий совсем плох, и позвала в гости, пока не поздно…

Лев тяжело вздохнул, потом продолжил:

– А он ведь меня старше почти на двадцать лет. Ему б в этом году восемьдесят восемь уже было…

Еще один вздох.

– В общем, поехал я в Норильск. Приехал, он так обрадовался мне – насколько мог… К тому моменту Дмитрий уже был к кровати практически прикован, вставал редко, только по делам сходить, и все… но разум его еще сохранил большую часть своей завидной остроты. Ну и впервые он решился рассказать мне о том восстании, так сказать, с точки зрения очевидца тех ужасных событий…

Я слушал, не перебивая.

– Произвол – так одним словом можно описать то, что происходило в пятьдесят третьем, – дрожащим голосом сказал Лев. – Мало что пайка была невеликой, мало что заключенные носили одну и ту же одежду до тех пор, пока она не превращалась в лохмотья… Так еще и охрана лагеря, и без того не шибко трепетно обращавшаяся с местными, решила, что оружие в руках дает им право…

Он запнулся, но тут же взял себя в руки и продолжил:

– Дает им право стрелять в любого из заключенных без особых на то причин. Охранник мог просто подойти к бараку и расстрелять сидевших там людей. Собственно, именно с этого все и началось – в трех разных отделениях охрана подобным нелепым образом расправилась с двумя дюжинами заключенных, еще столько же получили ранения.

– То есть это была сознательная акция? – опешив, спросил я.

– В том-то и дело! Дмитрий рассказывал, что, безусловно, зэков не устраивало бесчеловечное отношение, а смерть Сталина, по иронии, подарила надежду на облегчение участи… но амнистия, которую объявили сразу после траура, коснулась только людей с малыми сроками. Про политических все как будто забыли, а их, на минуточку, в Горлаге было подавляющее большинство. И при всем при этом до демарша охраны эти настроения так и не вылились во что-то реальное. Вот и получается, что власти сами подтолкнули заключенных к бунту.

– Но зачем им это?

– Ну, Дмитрий и его соратники, составившие ядро четвертого отделения, полагали, что таким образом охрана пытается выявить самых ярых смутьянов и ликвидировать их прежде, чем зараза инакомыслия поглотит весь лагерь. Однако вышло с точностью до наоборот: прознав о произволе надзирателей, отделения один за другим подняли черные флаги и отказались от работ до выполнения своих требований. Требований, к слову, достаточно простых и ясных – вроде увеличения пайка до адекватных размеров и сокращения рабочего дня. Главным же условием был пересмотр дел политических заключенных комиссией из Москвы. Многие тогда все еще верили в справедливость…

Лев взял паузу, чтобы выпить чаю, после заговорил вновь:

– Но вышло все не так, как хотелось. Комиссия из Москвы действительно приехала, но удовлетворила только самые незначительные просьбы – например, разрешила убрать с роб заключенных номера. Ни о каком пересмотре дел речи не шло, поэтому забастовка продолжилась. Выждав неделю, охрана снова взялась за автоматы.

Я вздрогнул, представив себе ватагу хмурых надзирателей, которые безжалостно расстреливают совершенно безоружных людей.

– И они пошли на охоту. Силой и страхом загнали людей обратно на работы. Сложно сказать, сколько человек было убито на самом деле. Официальные цифры совершенно не отражают реальные потери. По словам Дмитрия, погибло не меньше двух тысяч человек – а ведь они всего лишь хотели, чтобы к ним относились по-людски…

Я покачал головой, совершенно ошарашенный.

– Злая ирония заключается в том, что на следующий год в Горлаг приехала еще одна московская комиссия, которая, в отличие от предыдущей, действительно пересмотрела дела политзаключенных. Правда, и тут без лжи не обошлось. В наше время принято считать, что чуть ли не всех «норильских» в пятьдесят четвертом освободили, но оправдали только процентов сорок. Остальных просто распихали по другим лагерям, а Горлаг закрыли и тут же объявили это началом пресловутой «оттепели». Такая вот история.

Следующие пять минут мы пили чай в абсолютной тишине. Наконец я спросил:

– Думаете, если бы восстания не было, все бы осталось по-прежнему?

– Думаю, да, – помедлив, ответил Лев. – Вот только две тысячи убитых не слишком ли высокая цена за свободу десяти… черт с ним, даже пятнадцати тысяч? Вопрос, что называется, открытый…

Он шумно вздохнул и сказал, куда тише, чем прежде:

– Не знаю, смог бы я спать ночами, если б пережил такое… мракобесие…

Потом мы говорили еще довольно долго, о прошлом и настоящем. О будущем разговор казался нам то ли неуместным, то ли совершенно бесперспективным. Лев обмолвился лишь, что воспринимает грядущую смерть, как счастливое завершение мучений в жизни – той, где он так и не нашел своего места. Единственное, что у него было – это крохотный участок, домик размером со скворечник посреди красноярской тайги… и воспоминания. Только воспоминаниями Лев, в общем-то, и жил, и оба раза, когда я заезжал к нему, он словно молодел на несколько лет – наверное, оттого, что мог с кем-то поделиться историями своей молодости.

Время для него замерло, но при этом старик был и оставался прекрасным рассказчиком. Слушая Льва, я мысленно переносился в то самое время и место, о которых он повествовал, и проживал события вместе с героями тех лет. И если три года назад я довольно быстро «отошел» от чужих переживаний, то сейчас жуткие образы, навеянные историей о восстании в Горлаге, всплывали перед моим внутренним взором снова и снова.

Автоматная очередь! Крики! Кровь!..

И тишина. Надолго ли?

Было около полуночи, когда я понял – не могу больше. Аккуратно свернув разговор и пообещав при первой возможности снова навестить Льва, я отправился обратно в Красноярск. Желание ехать в бар давным-давно испарилось, а потому я поехал прямиком в отель и сразу завалился спать. Казалось, только сон мог заставить меня не представлять себе жуткие картины массовых расстрелов в Горлаге.

* * *

1890

Следующие несколько дней Чехов разъезжал по острову, общаясь с заключенными и ведя записи в журналах. Чаще ночевал у Толмачева, но изредка, когда не успевал вернуться или же исследование растягивалось на несколько дней, останавливался в других квартирах – благо, справка, полученная у Кононовича, исправно открывала перед литератором большую часть дверей.

«Кроме камер политзаключенных», – припомнил Антон Павлович, глядя в окно повозки.

Сегодня он возвращался к доктору и надеялся, что еще успеет ненадолго заглянуть к Ландсбергу – из-за обилия дел Чехов крайне редко бывал у того в гостях, о чем немало сожалел: личность Карла Христофоровича очаровала литератора, и он действительно горел желанием продолжить общение.

«Может быть, поехать прямиком к нему? – подумал Чехов. – Чтобы время зря не тратить…»

– А не свозите ли меня к Карлу Христофоровичу? – спросил он вслух.

Ракитин, нахмурившись, покосился в сторону литератора.

– Уверены? Не устали с дороги?

– Боюсь, что в ближайшие дни мы так и не свидимся, а сегодня вроде бы есть немного времени и сил…

– Раз считаете нужным, давайте заедем, – пожал плечами Ракитин.

Пододвинувшись к окну, он крикнул вознице:

– Гони повозку к дому Ландсберга, слышишь?

– Да! – отозвался тот и гаркнул на лошадей:

– Но!

Клячи запряжены были молодые, выносливые и прыткие, а потому доехали довольно быстро – около шести вечера повозка уже остановилась неподалеку от калитки, за которой находился участок Карла Христофоровича и его лавочка.

– Вы надолго собираетесь? – спросил Ракитин, когда Чехов пододвинулся к двери.

– Сказать по правде, не знаю. Ландсберг говорил, что я могу заезжать в любое время, без приглашения, но обмолвился, что может быть занят. Так что, если вам не трудно, обождите минут десять, я схожу к нему и спрошу. Договорились?

Ракитин согласился, и Чехов пошел в дом. Мишки на крыльце не было, и литератор, подойдя к двери, постучал. Внутри слышались голоса: видно, Ландсберг принимал гостей. Сначала показалось, что это шум веселья, но, прислушавшись, Чехов понял, что «невидимки» кричат друг на друга.

«Кто это, Ульян? А с кем?»

Судя по тому, что голоса не стихали, противники не услышали стука. Литератор снова занес руку, как вдруг дверь распахнулась, едва не ударив его по кисти. Стоящий на пороге мужчина содрогнулся и замер, оторопело уставившись на гостя. Был незнакомец худ, со злыми глазами и без двух верхних зубов.

– Ты кто? – грубо спросил мужчина.

Прежде чем литератор ответил, из-за плеча незнакомца выглянул Ульян и воскликнул:

– Антон Павлович, вы! Надо же, какая неожиданная встреча!

– Антон Павлович? – переспросил мужчина. – Чехов, что ли? Это про него ты говорил?

– Про него, – кивнул Ульян.

Теперь незнакомец смотрел на литератора с интересом, но интерес этот был не такой, как у Мишки – Чехов почувствовал себя товаром, который через стекло рассматривает забредший в магазин покупатель.

– Это мой брат, Николай, – представил мужчину Ульян.

Чехов хотел сказать, что рад знакомству, но слова застряли у него в горле. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, как верно бандита описывал Ландсберг – настоящий зверь в людском обличье, готовый впиться в глотку того, кто слабей. Ульян не отличался красотой, увечья выдавали в нем человека с тяжелой лихой судьбой. Но в нем не было той животной агрессии, того пугающего пламени бесконтрольности и наглости, которую источал брат Николай.

Все это промелькнуло в голове у Чехова за секунду, после чего он молча кивнул – просто подтверждая, что услышал слова Ульяна.

– Чего тут забыли, Антон Палыч? – спросил Николай, поедая Чехова глазами. – Сюда сами не едут, а вы – гляди-ка!.. пожаловали…

– Не груби, – вставил Ульян.

Николай покосился в его сторону, усмехнулся и добавил:

– Ну же, рассказывайте, Антон Палыч. Мне, кандальному, ой как ынтересно знать…

Чехов скосил глаза на его запястья. Только сейчас он обратил внимание на отметины, которые остались на руках Николая после пребывания в кандальной.

– Проваливай-ка подобру-поздорову, брат, – хмуро сказал Ульян. – Антон Павлович, входите, я доложу про вас Карлу Христофоровичу.

Чехов и сам хотел поскорей попасть внутрь, поэтому приглашение воспринял с душевным ликованием. Однако Николай не торопился отступать в сторону.

– Не хотите говорить, стало быть? – произнес он уже без улыбки. – А и не надо! Видали мы таких любителей поглядеть, как другие помирают в муках!

По спине Чехова от этих слов побежали мурашки.

– Я такого точно не люблю, – раздраженно буркнул он.

– Николай! – рявкнул Ульян в сердцах. – Вали, кому сказал?

Он толкнул брата в плечо, и тот нехотя отошел, все-таки позволив Чехову скрыться в сенях.

– А вы, говорят, у доктора Толмачева остановились? – спросил Николай.

Антон Павлович вздрогнул и оглянулся, но брат Ульян по-прежнему стоял к нему спиной и смотрел куда-то в сторону.

– Да, у него, – нехотя подтвердил литератор.

– Понятно… – протянул Николай.

Не говоря больше ни слова, он сунул руки в карманы потрепанных брюк и пошел к калитке.

– Не обращайте на него внимания, Антон Павлович, – вполголоса произнес Ульян. – Он совсем одичал, живя в кандальной… но я надеюсь, мне удастся его утихомирить.

Чехов медленно кивнул и спросил:

– Так а Карл Христофорович не слишком занят?

– Нет-нет, уверен, он вас тотчас примет, – заверил помощник Ландсберга. – Идемте же за мной…

Закрыв дверь, Ульян первым устремился в рабочий кабинет. Чехов пошел следом за ним. Подходя он повернулся, чтобы посмотреть в окно… и застыл, когда увидел снаружи Николая. Брат Ульяна стоял прямо за невысокой оградкой, как шел, с руками в карманах, и хмуро взирал на литератора через стеклянную преграду. Дуэль взглядов продолжалось около полуминуты, после чего Николай хмыкнул и вразвалочку побрел от дома Ландсберга прочь. Чехов провожал его угрюмым взором.

«Наверное, таких лучше вовсе не выпускать из кандальной», – неожиданно для самого себя подумал литератор.

Будто испугавшись своей страшной мысли, он отвернулся и быстрым шагом пошел к двери кабинета.

* * *

1967

Челябинск встречал путешественников чадящими трубами множества заводов и фабрик, отчего Привезенцеву сразу вспомнился Байкальский целлюлозно-бумажный комбинат и одинокая кукушка.

«А здесь таких комбинатов… не сосчитать. Трудятся люди на благо Союза, не жалея себя и близких».

Впрочем, так сложилось исторически: в годы первых пятилеток город активно застраивали предприятиями, а потом, во время войны, спихнули сюда еще и заводы из западной части России. Местные чиновники, улыбаясь, махали с экранов телевизоров, а после под любым предлогом стремились уехать из города как можно скорей – ежедневные выбросы здешнюю экологию, мягко говоря, не улучшали.

«И вот отправляют сюда по распределению все новых и новых… и они живут здесь, дышат смогом, умирают раньше положенного… стоит ли оно того?», – думал Владимир Андреевич, когда они проезжали по широким улицам Челябинска в направлении здешнего отделения ДОСААФ – там мотоциклам путешественников должны были сделать нормальное техобслуживание и устранить все имеющиеся дефекты.

– Что болтается, а не должно – то приварим, – заверил дородный усатый мужчина, встречавший участников ралли «Родина» возле большого гаража с зелеными воротами, распахнутыми настежь. – А что должно, но не болтается – смажем. Обычная практика, елки-с-палками…

Привезенцев окинул механика заинтересованным взглядом. О челябинских мужчинах давно слагали легенды, в которых сравнивали здешних силачей с былинными богатырями. Сотрудник ДОСААФ одним своим видом демонстрировал, что сравнения эти возникли не на пустом месте: высокий, широкоплечий, этот великан, кажется, мог бантиком стальной швеллер завязать, швырнуть его в реку Миасс, потом нырнуть за ним, вытащить, разогнуть обратно и вернуть, откуда взял.

«И ведь на какой почве растут… не благодаря, получается, а вопреки. Хотя, может, это как раз из-за экологии такие аномально большие люди получаются? Поди разберись, что тут причина, а что следствие…»

– И сколько это по времени займет? – поинтересовался Рожков.

Он как всегда спешил: видимо, Лазарев действительно требовал отчитываться о каждой минуте – на что была потрачена и насколько полезно для продвижения идей Октября…

– Даже не скажу, – посмотрев на «пациентов», ответил бугай-механик. – Дайте часа два-три, посмотрим, в каком они состоянии, потом придете, я к тому моменту прикину, что сломалось и сколько ремонт займет. Сразу могу сказать только одно: «Уралы» без ремонта больше двух тысяч километров не ездят.

– Ага, – покосившись в сторону Светличного, усмехнулся Вадим Хлоповских. – Только мы на них уже пять проехали. Ну, плюс-минус. Учитывая поезд.

– А откуда вы вообще? – нахмурился механик.

– Из Южно-Сахалинска, – ответил Рожков. – Вы что, про ралли «Родина» не слышали?

– Как сказали? Ралли «Родина»? Не-а, не слышал. А это чего вообще такое?

– Надо же, – хмыкнул Рожков, оглядываясь на своих спутников. – Вся страна слышала, а сотрудник ДОСААФ не слышал!

– Не, ну а чего вы удивляетесь? – пожал плечами механик. – Телевизор я не смотрю – некогда, а тут, в гараже, раньше только приемник был, да и тот сломался уже пару недель как. В мастерскую отнесли. Надо, кстати, Валерке напомнить, чтоб забрал…

Мигом позабыв о сахалинских гостях, сотрудник ДОСААФ отвернулся и побрел к двери, ведущей в подсобку. Рожков вопросительно посмотрел на Привезенцева, но тот лишь пожал плечами. Тогда Геннадий окликнул механика:

– Эй, уважаемый!

– Что? – спросил тот, нехотя обернувшись.

– Так когда нам вернуться надо?

– Давайте часа через… три, – подумав, ответил механик. – Не ошибетесь.

Рожков, судя по движению губ, тихо выругался. Бугай, не обратив на это никакого внимания, отвернулся и скрылся в подсобке.

– А пока что делать будем? – спросил Ульянов, вопросительно посмотрев на спутников. – Куда пойдем?

– Я бы поел, – сказал Пеньковский. – Время, тем более, обеденное. Самая пора.

– Геннадий Степанович, мы перекусить, вы с нами? – окликнул Рожкова Привезенцев.

Тот встрепенулся и, обернувшись, одарил команду растерянным взглядом.

– Пообедать хотим пойти, – терпеливо повторил режиссер. – Вы с нами?

– А вы знаете, где тут столовая какая-нибудь? – спросил Рожков. – Надо бы у кого-нибудь спросить…

– Да найдем, времени-то хоть отбавляй, – махнул рукой Хлоповских. – Три часа целых!

– Ну тоже верно… – нехотя согласился Рожков.

Дружной гурьбой они устремились прочь от гаража ДОСААФ, в направлении проспекта, где туда-сюда сновали прохожие. Несмотря на будний день, было удивительно людно – особенно в сравнении с Новосибирском.

«Эх, и как там, интересно, Софья с детьми?», – глядя на мальчишку лет пяти, которого вели по улице довольные мама и папа. – Сейчас бы к ним… скучаю безумно».

Шагая по проспекту, спутники достигли Привокзальной площади, на которой, помимо самого вокзала, находился высоченный памятник, изображающий фактурного великана. Телосложением гранитный богатырь походил на того самого былинного челябинца, который чуть ли не шпалы гнет голыми руками.

– А это что еще за махина? – поинтересовался Хлоповских, мотнув головой в сторону памятника.

– «Сказ об Урале» называется, если не ошибаюсь, – поправив сползшие на кончик носа очки, заметил Альберт. – Символ всего края. Начали строить в том году и только-только закончили, буквально с месяц назад.

– Пойдемте ближе посмотрим? – предложил Владимир Андреевич.

Он достал камеру и включил съемку – памятник показался ему достаточно колоритным, чтобы запечатлеть его на пленке.

Никто не возражал; один Рожков молча плелся за другими туристами, погруженный в свои невеселые думы.

«И чего так расстроился? Три часа ему много? – подумал режиссер, ненадолго задержав взгляд на Геннадии. – Но это ж не термосы какие-нибудь – это мотоциклы, на которых и разбиться можно, и покалечиться. Да даже если просто сломается такой вдали от города, что с ним делать? В поле бросать? Или катить до ближайшего населенного пункта? Тогда точно все ралли псу под хвост…»

Приблизившись, режиссер увидел у основания памятника прямоугольную табличку.

«Урал – опорный край державы, её добытчик и кузнец», – было выбито на ней.

– Это Твардовский? – наморщив лоб, уточнил Светличный.

– Да, он, – подтвердил Альберт.

Привезенцев с уважением посмотрел на водителя.

«Стихи Твардовского наизусть помнит? Надо же…»

– И что этот памятник символизирует? – задрав голову, спросил Хлоповских.

– Ну как же? – хмыкнул Альберт. – Сам Урал и символизирует. А в Челябинске он потому, что тут вся основная промышленность сконцентрирована.

– Понятно… – протянул Вадим.

Глядя на памятник через окошко камеры, Привезенцев представил себе ярко освещенные цеха и мужчин, таких же фактурных, как этот каменный великан. Только в карманах их поясов хранились не сокровища, а инструмент, которым они чинили старое и создавали новое.

«Вот ведь нонсенс, – подумал Владимир Андреевич. – В городе жить невозможно из-за экологии, но народу здесь – хоть отбавляй, и все усердно трудятся на благо страны, которая каждодневно их отравляет… Странная у нашего человека все-таки судьба. Какое-то врожденное благородство и жертвенность».

Он покосился в сторону Рожкова, который без особо интереса рассматривал памятник.

«Интересно, что он думает про себя? Что тоже вносит свой вклад в общее дело, как и они, челябинские богатыри, только по-своему? А, может, даже – чем черт не шутит?.. – считает, что его лизоблюдство важней?»

– Стой! – вдруг раздался женский крик. – Стой, подлец! Сумку… Граждане!

Туристы завертели головами, пытаясь понять, откуда доносится голос. Через пару секунд Привезенцев увидел, как через толпу бежит потрепанный мальчишка лет двенадцати. Зажав подмышкой черную тряпичную сумку, он ловко лавировал между людьми и с каждой секундой становился все дальше от размахивающей руками тучной женщины, которая продолжала голосить:

– Вор! Держите вора!

Мальчишка тем временем уже практически поравнялся с Рожковым.

– Гена! – от переизбытка эмоций воскликнул Привезенцев.

Лазаревский прихвостень, увидев вора, поспешно отпрянул в сторону, освобождая негоднику путь.

– Куда?! – вскричал Хлоповских, бросаясь мальчишке наперерез.

Паренек метнулся в сторону, но Вадиму проворства тоже было не занимать – изловчившись, он схватил воришку за запястье правой руки и резко притянул к себе. Беглец от неожиданности выронил сумку, и та плюхнулась на тротуар.

– Пусти! – взвыл мальчишка.

Он отчаянно пытался вырваться, но Хлоповских вцепился в него, словно коршун.

– А ну, не дергайся! – прикрикнул Вадим на своего «пленника».

К месту происшествия уже спешили милиционеры и бледная потерпевшая, которая, судя по выражению лица, мысленно простилась со своими документами и деньгами. Однако Привезенцев смотрел больше не на них, а на Рожкова, который торопливо приглаживал волосы и оправлял наряд. Владимир Андреевич уже знал, что будет дальше, и оттого на душе у него стало мерзко.

«Что же ты, герой былинный, даже мальчишку-беспризорника испугался, не остановил? Зато теперь, когда Вадим его скрутил, будешь умничать, принимать благодарности от потерпевшей, с важным видом рассказывать про наше ралли милиции… В этом весь ты – только говорить и обучен, а как до дела доходит…»

Взгляд Привезенцева перепрыгнул с Геннадия на памятник великану-Уралу.

«Что бы с нами стало, если б у нас только такие Рожковы и были? Куда бы мы пришли?»

– Беги, – вдруг услышал Привезенцев тихий голос Хлоповских.

И мальчишка, внезапно обретя свободу, ринулся прочь от памятника, только пятки засверкали.

– Стой! Стой! – тут же всполошился Рожков.

Он замахал руками, милиционеры засвистели в свистки, но мальчишка улепетывал со скоростью напуганного зайца и останавливаться явно не собирался.

Взгляды Привезенцева и Хлоповских встретились, и Вадим, с трудом сдерживая улыбку, лишь пожал плечами. В этот момент Владимир Андреевич все понял.

Что ждало бы этого мальчишку дальше? Чем обернулась для него украденная сумка? Статьей и сопутствующим «волчьим билетом»?

«Как много судеб ломалось из-за одного греха, совершенного либо по глупости, либо по большой нужде?..»

Привезенцев знал: система практически не дает вторых шансов, и ее жерновам неважно, кого перемалывать – худющего беспризорника, одуревшего от голода, или же писателя Солженицына, который хотел быть услышанным своими согражданами. В стране, где за лишнее слово рискуешь лишиться свободы на десятки лет, похоже, можно выжить только покорным челябинским гигантам, готовым жизнь положить на алтарь партии.

Что сделал Хлоповских? Дал шанс. Страх, который пережил мальчишка, когда Вадим ловко его сцапал, может стать лучшим лекарством от новых краж. Конечно, гарантий нет. Но лишать паренька даже этого ничтожного шанса на перевоспитание у Хлоповских просто не поднялась рука.

– Ты! – вскричал Рожков, подбегая к Вадиму. – Почему ты его отпустил?

– Кто отпустил? – изобразил удивление Хлоповских. – Он сам вырвался. Силен, чертяка, сразу видно – челябинец растет.

Привезенцев видел, как ноздри Рожкова раздуваются, словно паруса брига. Геннадий явно был вне себя от гнева. Но на Хлоповских эти гримасы, судя по широкой улыбке, не возымели никакого эффекта. Наклонившись, Вадим поднял сумку и протянул ее подбежавшей хозяйке со словами:

– Ваш багаж, гражданочка, в целости и сохранности!

– Спасибо… спасибо вам… вы… вы настоящий герой! – тяжело дыша, поблагодарила Вадима потерпевшая.

– Вы не пострадали? – беря женщину за локоток, тут же обеспокоенно спросил Рожков.

Привезенцев скривился. Он ожидал чего-то подобного, но все равно не сдержался – уж больно фальшиво выглядела забота Геннадия о совершенно незнакомой гражданке.

«И ведь он сам, кажется, не задумывается о том, как это выглядит со стороны, – подумал режиссер, наблюдая за лазаревским прихвостнем. – Просто это уже на уровне безусловных рефлексов – вовремя влезть, засветиться, примазаться к благородному делу…»

Рожков отвел потерпевшую в сторону и что-то тихо ей объяснял, а она кивала и благодарно улыбалась. Владимир Андреевич перевел взгляд на Хлоповских. Тот стоял, засунув руки в карманы брюк, и с ироничной улыбкой смотрел на Геннадия. Судя по всему, Вадим совсем не переживал из-за того, что его слава досталась другому.

«Но, может, так и должно быть? Истинные герои ведь не нуждаются в признании. Те же челябинцы просто молча делают свое дело и не требуют наград, у них просто нет времени на то, чтобы их клянчить».

Задрав голову, Привезенцев снова уставился на памятник. Теперь режиссеру казалась, что в линии губ гранитного великана застыла легкая улыбка, выражающая его отношение к мирской суете.

И, наверное, такой подход был самым правильным.

– О чем задумался? – спросил Альберт.

– Да так, о незримых героях и тех, кто присваивает чужие подвиги, – тихо усмехнулся Привезенцев. – Надо обязательно эту мысль в дневник записать…

– Думаешь, Рожков не догадается, что это про него?

Владимир Андреевич вздрогнул, запоздало поняв, что сказал лишнего – он-то имел в виду свой личный дневник, а не тот, официальный, который надлежало вести Хлоповских.

– Ну да, наверное, ты прав, – пробормотал режиссер. – Не стоит его лишний раз провоцировать…

Он чувствовал, как Альберт выжидающе смотрит на него, будто ждет иного ответа, но ничего больше не сказал.

«Чем меньше людей знает о моем дневнике, тем лучше. Всем нам».

* * *

2015

– Вот он, корень всего зла, – с напускным драматизмом произнес Ребе. – Ирбитский мотоциклетный завод.

И, закусив губу, изобразил барабанную дробь, легонько постучав указательными пальцами по рулю.

– Ты с этим поосторожней, – без тени улыбки предупредил я. – А то еще и руль отвалится, от таких-то нагрузок.

Ребе загадочно улыбнулся. Он прекрасно понимал, что я иронизирую. Но, как и в любой другой хорошей шутке, в этой была солидная доля правды: учитывая количество поломок в пути, нам уже давно следовало свыкнуться с мыслью, что рано или поздно наши «ирбитские ишаки» просто развалятся под нами прямо в пути.

«Прав, ох, как прав был тот секьюрити из Воронежа… хотя, конечно, тут и так все было понятно изначально. Просто казалось почему-то, что не может быть все настолько плохо. Да и до сих пор кажется – ну это-то уже прям чересчур».

От всего «ада», который царил тут в советские времена и ежегодно выплевывал во внешний мир по сто двадцать тысяч мотоциклов весьма сомнительного качества, остался всего один-единственный цех… То есть, выплевывал завод нынче куда меньше – что-то около девяти сотен «Уралов» – но ни о какой «скрупулезности» в процессе изготовления речи по-прежнему не шло: меньше стали делать только потому, что количество людей и оборудования сократилось.

– Кто нас встречать-то будет? – спросил Ребе, когда мы, оставив моты на парковке, неторопливо пошли к зданию проходной. – Директор?

– Нет, – буркнул я, копошась в телефоне. – Ему ж бегать не по статусу, обещал кого-то прислать… Вчера ему кинул письмецо, написал, во сколько мы будем. Сейчас вот еще по мобильнику наберу.

– Удивительно, что на мэйл ответил, – хмыкнул Денис. – А то я думал, они в почту заходят по великим праздникам, потому и не знают, какое дерьмо делают – просто не получают жалоб…

– То есть ты подозреваешь, у них тут слепые работают? – прищурился Ребе. – И сами без посторонних подсказок не видят?

– Место адовое просто, – заметил Денис. – Совок такой, неприкрытый…

С ним трудно было не согласиться: мы как раз пошли к зданию проходной, которое, судя по убогому фасаду, в последний раз капитально ремонтировали еще во времена Брежнева. Может, конечно, какую-то косметику и делали периодически, тут судить было сложно. Но в целом постройка выглядела ничуть не лучше, чем производимый в кулуарах завода мотоцикл «Урал» – казалось, она может просто рассыпаться в любую секунду. Оттого и заходить внутрь мы не спешили – остановились прямо у порога и стали звонить директору.

– Алло, – после дюжины протяжных гудков сказал динамик.

– Здравствуйте, Владимир Николаевич. Это Максим Привезенцев, из Москвы, «Ралли Родина». Помните такого?

– Родина, Родина… А, Максим. Понял. Связь плохая, имя нечетко расслышал. Вы чего звоните? Видел вчера ваше письмо… Вы что, уже приехали?

– Ну… да… – неуверенно ответил я. – Мы ж там время указали – к десяти утра будем. Вот, тут уже.

– Я видел время, да. Но думал, мало ли, в дороге что случится…

«Например, мотоцикл сломается. В энный раз».

– Оно и случилось, но об этом я вам расскажу отдельно, – пообещал я. – Когда к вашим конструкторам пойдем. Кто нас внутрь проведет, кстати? Сами же, надо думать, не пройдем?

– Не пройдете… – пробормотал голос в трубке.

Директор, судя по всему, крепко задумался – возможно, прямо сейчас просматривал табель цеха или листал ежедневник, ища фамилию человека, которого следует отправить к нам – а потом сказал:

– С полчаса обождете? Наш конструктор малость занят сейчас, но скоро освободится и выйдет. Как раз надиктуете ему, что там вам не понравилось в мотоциклах. Добро?

– Ну добро, – нехотя согласился я.

Стоять полчаса у проходной после долгой дороги нам совсем не улыбалось, но разве у нас был выбор?

– Ждите, в общем, – сказал Владимир Николаевич и повесил трубку.

– Че говорит? – спросил Иван, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

– Просит полчаса подождать, – ответил я, посмотрев сначала на него, а потом на остальных. – Занят он пока.

Иван громко цокнул языком и отвернулся.

– Мотоцикл очередной, наверное, собирают, – предположил Ребе с улыбкой. – А он контролирует, чтобы вместо бракованных деталей нормальные не поставили.

– Смех смехом, а очень похоже, что так оно и есть, – усмехнулся Лама. – Но ничего, карма их накажет еще, вот увидите.

– И как же она их накажет? – с улыбкой спросил Денис.

– А это ей видней. Но, предполагаю, в следующих жизнях они будут обречены кататься только на тех мотоциклах, которые сами собирают. По крайней мере, это было бы справедливо.

Мы закивали, соглашаясь с идеей Ламы.

– Хотя, может, зря мы так, – подумав, сказал Денис. – А там милейшие люди работают. Просто так вышло, что у них руки из задниц растут. Но мы их за это судить не должны. Воля мироздания – она такая… непредсказуемая.

Коротая время за шутливой беседой, мы выждали обещанные полчаса. Потом позвонили директору, но компьютерный голос сказал, что телефон отключен.

– Походу, нам тут все-таки не рады, – заключил Саша Никифоров.

Не в силах никак повлиять на ситуацию, мы прождали еще час, прежде чем из здания проходной вышел седоватый мужчина в бежевом ветряке. Достав мятую сигарету из не менее мятой пачки, незнакомец закурил и начал с ленцой осматривать окрестности… пока не остановил свой рассеянный взгляд на нас.

– Здравствуйте, – громко поприветствовал его Денис.

Незнакомец неуверенно кивнул ему и отвернулся.

«Что, неужто не за нами?»

– Разрешите вопрос? – сказал я, подходя к незнакомцу.

– А? – встрепенулся мужчина.

– Меня Максим Привезенцев зовут, вон, видите наши мотоциклы? – Я подошел к нему и указал на «Уралы», стоящие неподалеку от проходной. – Мы на них с Сахалина едем.

– А, так это вы… эти… – нахмурившись, стал припоминать мужчина. – Ну, которые ралли… «Родина», или как-то так?

– Да, это мы.

– Директор про вас говорил, да… – кивнул мой собеседник.

Он выпустил в небо струйку сизого дыма, потом, спохватившись, протянул мне руку и представился:

– Извиняюсь, зарапортовался. Федченко, Михал Егорович.

– Очень приятно.

– Взаимно.

Он бросил бычок в урну и, мотнув головой в сторону мотоциклов, сказал:

– На «М-72», значит, едете… Ну даете…

– Да, вашего производства «ласточки», – кивнул я. – Вы ведь тут работаете?

– Да вроде бы. Ну, в смысле, так, приду на пару часов, настрою, уйду… Подрабатываю, короче говоря.

– А кем?

– По заточке инструмента я – тут, стало быть, тоже микроны надо ловить, в общем, точность не лишняя, да.

Он усмехнулся.

– А что с производством вообще? – спросил я напрямик.

– А что с ним? Как обычно все вроде… в упадке. – Еще один смешок. – Ну а как иначе? Один цех остался, народу – кот наплакал. Сколько мы раньше делали – и сколько щас?

– Знаю, да. Владимир Николаевич цифры озвучивал.

– Ну вот… Еще ж и омоложение какое-то делать пытаются, старых вон, гонят…

– А молодых где брать?

– Да хрен его… – Федченко в сердцах махнул рукой. – Ну вот, пару взяли… вроде работают… пытаются. Может, и выйдет с них чего.

Дверь здания проходной открылась снова, и наружу вышел худой парень лет тридцати пяти в алой рубашке и черных брюках. На лице вновь прибывшего была трехдневная щетина; в руках незнакомец держал блокнот и ручку.

– О, а вон и наш конструктор, – заметив его, сказал Федченко. – По вашу, как я понимаю, душу… Ну, общайтесь, а мне пора. Удачи в пути, Максим!

– И вам всего, – кивнул я.

Мы пожали друг другу руки, и Михал Егорович ушел, напоследок махнув остальным парням.

– Максим, верно? – подойдя к нам, на всякий случай уточнил конструктор.

– Да, это я.

Поняв, что к нам наконец «снизошли», мои спутники обступили нас полукругом

– Петр, – представился вновь прибывший. – Меня Владимир Николаевич к вам направил, сказал, у вас есть какие-то замечания по поводу нашей продукции…

– Замечания? – переспросил Денис и громко расхохотался.

Я одарил его красноречивым взглядом – мол, прекращай, чего парня пугаешь раньше времени? – и сказал:

– Тут не замечания, тут, скорей, возмущения по поводу откровенного брака.

Ни один мускул не дрогнул на лице конструктора, из чего я сделал вывод, что ему частенько приходится слышать подобное о производимых на заводе мотоциклах.

«Достойно держится… по крайней мере, пока».

– Можете уточнить, что конкретно не понравилось? – сказал Петр.

Тут уже мне пришлось собрать волю в кулак, чтобы не рассмеяться, подобно Денису.

– Ну, пойдемте, – сказал я с каменным лицом. – К аппаратам. Там все и расскажем.

Петр кивнул, и мы отправились к мотоциклам.

Следующие полчаса конструктор только и делал, что писал. Мы вспомнили все – и про проблемы с флиппером и резиной – в день по два-три спущенных колеса – и про то, что ход сцеплений ушел, и про злосчастные коромысла, которые надо менять в обязательном порядке…

– Из редуктора масло хлещет.

– Рукоятка переключения – лампочка то горит, то не горит.

– Вилка передняя скрипит ужасно, вибрирует…

– И клюет.

– И клюет.

– Клюет очень сильно – гофру аж всосало до самого низа. И бак еще гремит. Задний тормоз, передний тормоз…

– В дождь вообще не едут.

Я думал, у Петра или паста закончится, или страницы в блокноте, до того много поломок мы ему перечислили. Наверное, если через пару лет мы соберемся где-нибудь в баре и решим посоревноваться в подборе ассоциаций к слову «Урал», игра затянется на пару суток.

– Всё? – в тысячный раз с надеждой спросил Петр.

– Пока да, – за всех ответил Ребе. – Но то ли еще будет…

На этот раз я не выдержал и рассмеялся. Конструктор с прежним невозмутимым лицом сказал:

– Тогда пойдемте в цех, Владимир Николаевич просил, чтобы я вас проводил.

– Пойдемте, – охотно согласился я.

– А что дальше будет с этими замечаниями? – спросил Лама.

Петр нервно дернулся.

– Примем к сведению, – туманно ответил он.

Мы с Ламой обменялись красноречивыми взглядами. После такого ответа у нас отпали последние сомнения: наши комментарии всем здешним бракоделам были до лампочки.

– А что насчет ТО? – спросил я, когда мы под бдительным взором единственного охранника прошли через допотопный турникет к противоположным дверям проходной.

– ТО? – эхом повторил конструктор.

Теперь он выглядел по-настоящему удивленным: похоже, был не готов к подобному вопросу. В принципе, с техобслуживанием мне и так все было понятно – не делают его здесь, здесь совсем другие задачи, а диагностикой пусть какой-нибудь дядя Вася в гаражах занимается, у него свой интерес, а у ирбитских мастеров – свой… Но просто спустить эту ситуацию на тормозах после всех наших злоключений я не мог.

– Ну да, ТО. Техобслуживание, – пояснил я, с трудом сдерживая рвущийся наружу сарказм. – Владимир Николаевич обещал, что мы на правах гарантии сможем загнать к вам наши мотоциклы для диагностики и ремонта. Или он про это не говорил?

– Да нет, почему же, говорил… – неуверенно промямлил Петр. – Просто тут, видите, какое дело… Наш главный механик, который за это, в общем-то, и отвечает… он, короче, на больничном уже третий день. И будет в понедельник, не раньше. Но вы же столько ждать не можете?

Конструктор больше не напоминал ту глыбу, какой он предстал в самом начале – видимо, все-таки дрогнул под нашим ожесточенным давлением. Я хотел его окончательно добить и сказать, что, мол, отчего бы и не подождать, раз механик толковый, но тут меня, скорей всего, не поняли бы парни – четыре лишних дня находиться в Ирбите точно не входило в наши планы. Поэтому я нехотя произнес:

– Не можем… но вообще интересно получается: у вас что, на весь завод один механик, способный сделать гарантийное ТО?

– Так а чего вас удивляет? – неуверенно хмыкнул конструктор. – У нас весь завод – в одном цеху. Из стариков, кто что-то умеет, единицы остались, а молодежь еще не тянет. Нет, я могу, конечно, попросить, чтобы они ваши «эмки» посмотрели, но, поверьте, вы сами этого не захотите.

Чем дольше я его слушал, тем больше укреплялся в мысли, что вылазка на мотоциклетный завод принесет нам только разочарование. Ну, возможно, еще желание поскорей закончить ралли и пересесть на нормальные байки, навсегда забыв про кошмар под названием «мотоцикл «Урал».

Я оглянулся на парней. Иван, явно раздраженный, шумно втягивал воздух ноздрями, Денис со странной улыбкой тихо хмыкал; Ребе с похожей улыбкой рассеянно смотрел куда-то сквозь здание проходной, а Лама пялился в небеса, будто по старой привычке ища в тамошних материях ответы – когда же в России начнут делать нормальные моты?

Но небеса, судя по всему, безмолвствовали.

– А вот и наш цех, – объявил Петр.

Он махнул рукой в сторону длинного одноэтажного здания, похожего на гигантскую старую гусеницу, которая много лет назад уснула мертвым сном и с той поры больше не открывала глаз. Толстые черные кабели, торчащие из ржавых металлических лотков, поросли тополиным пухом и паутиной; в одном из провалов обшарпанной кирпичной стены свила гнездо какая-то птица. В некоторые окна вместо стекол вставили фанеру – чтоб не дуло. Но любопытней всего выглядела дыра в стене – примерно на уровне груди взрослого человека и диаметром в полметра.

– А это что такое? – спросил Денис, мотнув головой в сторону пробоины. – Снаряд попал?

– Да какой там снаряд, – поморщился конструктор. – Это мы станок токарный переставляли, а на тельфере наш… молодой сотрудник стоял… вот и дал маху.

– Так это станком дыру в стене пробило? – вскинув брови, уточнил Ребе.

– Ну… да, получается.

– А чего не заделаете? – спросил я.

– А зачем? – пожал плечами наш провожатый. – У нас же тут не выставка… а работягам в цеху не мешает, наоборот даже – летом получается такая себе дополнительная вентиляция…

Мы снова переглянулись.

– Ладно, я потом вас тут еще проведу, если хотите, с народом пообщаетесь, – глянув на часы, засуетился Петр. – А пока давайте к Владимиру Николаевичу, а то он уедет скоро, по делам…

Формулировка мне не понравилась. Если директор куда-то торопится, то и слушать будет невнимательно, вполуха. Впрочем, рассчитывать на то, что ради нас Владимир Николаевич изменит свои планы, тоже не приходилось – хотя, казалось бы, все было заранее согласовано и по электронке, и по телефону, причем неоднократно.

У входа в цех находилась беседка-курилка с шиферной крышей, внутри толпились рабочие. Завидев нас, они, прежде поникшие и усталые, заметно оживились и стали о чем-то негромко переговариваться.

– Байкеры, походу… – услышал я чей-то хриплый голос.

Провожаемые десятком любопытных взглядов, мы вошли в цех. Тут пахло эмульсией, потом и сваркой – совершенно типичные ароматы для подобных мест. На стенах висели плафоны с мощными лампами, освещающими стоящее внизу оборудование. Приятно удивило, что вокруг станков и конвейерных линий царят относительные чистота и порядок – вот только жаль, что на качестве конечного продукта этот «внешний лоск» никак не сказывался.

Тут тоже были люди; большинство сидели на рабочих местах и смотрели в телефоны.

– А чего они сидят? – спросил Денис.

– Перекур. Видели, народу сколько на улице? Сейчас попрут… – Петр посмотрел на часы. – Минут через десять.

Конструктор провел нас через цех к плохо выкрашенным коричневым дверям, и мы снова оказались снаружи. Теперь перед нами было двухэтажное здание.

– Администрация, – коротко пояснил Петр.

«А размером – с цех. Такое ощущение, что тут на каждого рабочего – по два административных нахлебника… или даже больше».

Петр первым нырнул внутрь и сразу же устремился к обшарпанной лестнице. Опираясь на покосившиеся перила, мы поднялись наверх и пошли по узкому коридору в направлении единственного окна. У предпоследней двери Петр остановился и сказал:

– Я первым зайду, скажу, что вы прибыли, потом вас позову. Подождите немного.

Мы уже знали, что значит «подождите немного» на местном, ирбитском, диалекте, а потому сразу приготовились к худшему. Однако на этот раз все действительно произошло довольно быстро: Петр провел в кабинете директора минуты три, не больше. Единственное, что нас сразу насторожило – это его недоуменное лицо, словно он должен был сообщить нам что-то не очень приятное.

«Например, что нам случайно продали мотоциклы из бракованной серии. Вот будет неожиданность!..»

– В общем, Владимир Николаевич вас ждет, – медленно сказал конструктор, глядя на меня. – Рад будет обсудить все… недочеты.

– И мы тоже очень рады, – с легкой ноткой сарказма произнес я, – что он согласился нас принять. Пойдемте, парни?

– Вот тут как раз небольшая загвоздка, Максим… – сказал Петр, отведя взгляд в сторону. – Владимир Николаевич сказал, что хотел бы переговорить с вами лично. На всех у него просто не хватит времени.

– Ничего себе! – хмыкнул Денис. – А чем мы больше времени отнимем? Вопросы-то у нас общие на всех!

Петр только пожал плечами. Лицо у него было такое, словно он съел самый кислый лимон на свете. Все эти ужимки я мог истолковать только одним образом: «Босс сказал, а я лишь передаю его слова, хоть и сам ни фига не понимаю».

– Камеру с собой можно? – спросил я.

– Камеру? Зачем камеру? – тут же до смерти перепугался Петр. – Не надо ничего у директора снимать! Мы же не для публики с вами встречаемся… мы… мы для улучшения работы производства, для… устранения дефектов… в дружеской, так сказать, атмосфере…

– Ладно, как скажете. – Я оглянулся на Дениса, и тот пожал плечами: мол, ну нельзя так нельзя, если уперлись, все равно не переубедим. – Один я и без камеры… Ну пусть так…

Если честно, поначалу я не до конца понимал, чем вызвана такая осторожность. Но стоило войти и взглянуть на директора завода, как тут же все встало на свои места: Владимир Николаевич оказался пожилым мужчиной с прической «а-ля Горбачев» (только без родимого пятна) и маленькими черными глазами, которые пристально смотрели на тебя и, кажется, просвечивали насквозь, как рентген. Такие люди обыкновенно подозревают всех и вся, крепко держатся за свое место и стремятся любыми способами избежать потенциальных угроз для их карьеры – просто потому, что, как правило, ничего толком не умеют. Я старался избегать подобных «товарищей», но иногда – как вот сейчас – судьба сама сводила меня с ними.

«Увы и ах».

– Здравствуйте, Владимир Николаевич, – вежливо поприветствовал я директора.

– Здравствуй, Максим, – проронил хозяин кабинета.

Он продолжал сверлить меня взглядом, пытаясь понять, чего от меня ждать. Закачу ли я скандал или попробую в мирной обстановке обсудить недостатки «М-72»? Звоня, чтобы рассказать о новых поломках, я ни разу не позволил себе грубых слов, но, возможно, в личной беседе я не буду так сдержан? Вероятно, эти вопросы крутились в голове у Владимира Николаевича, пока он хмуро рассматривал меня, стоящего перед ним.

– Спасибо, что приняли, – сказал я.

Сарказм буквально распирал меня изнутри. Какого черта? Нам прислали бракованные мотоциклы, нас морили ожиданием на проходной и вот теперь запрещают мне снять на камеру нашу встречу с директором этой фабрики зла… Это ли не свинство?

– Пожалуйста, – ответил Владимир Николаевич с таким видом, будто действительно делал мне огромное одолжение, допуская к себе в кабинет. – Как добрались?

Я улыбнулся, покосился в сторону конструктора Петра… и вдруг увидел, что он стоит перед белой доской, на которой большими красными буквами написано: «Брак коромысел!!!» И дата – тринадцатое марта текущего года.

От удивления у меня на несколько секунд перехватило дыхание. Это что же, получается, они знали о браке еще за три месяца до старта нашего ралли, но ничего не удосужились сообщить своим покупателям? Нормальные фирмы в случае обнаружения заводского дефекта бесплатно предоставляют своим клиентам замену оборудования на исправное. Это вполне обычная практика: все ошибаются, но конторы, которыми управляют адекватные люди, умеют отвечать за свои ошибки.

Нам же, конечно, никто коромысла не присылал.

Вывод? Управленцы завода Ирбит – …

– А вы, смотрю, к нашему визиту подготовились? – ехидно спросил я и мотнул головой директору за спину.

Владимир Николаевич побледнел и обернулся. Петр, втянув голову в плечи, застыл на месте. Впрочем, директор на него даже не взглянул: задержав взгляд на доске и надписи, которая ее украшала, он снова повернулся ко мне и уточнил:

– Вы сейчас о чем именно?

– Как – о чем? – удивился я. – О браке коромысел. Вон, у вас на доске написано даже…

– Ну, написано… – буркнул директор и смолк.

Петр стоял ни жив ни мертв.

Поняв, что ответной реакции не дождусь, я спросил напрямик:

– Так когда все-таки вскрылась проблема коромысел?

– Первый раз она всплыла еще в декабре прошлого года, – нехотя признался Владимир Николаевич. – В январе нами были установлены причины – это китайцы нам херовые коромысла поставили. Думали, правда, не все, а часть. Ну а к марту стало окончательно ясно, что вся партия – бракованная.

Я слушал его и только головой качал. Понятно, что современный «Урал» больше чем наполовину состоит из китайского железа, но Китай Китаю рознь. И если не пытаться «отщипнуть» на логистике и поставке самого дешевого хлама, то можно добиться по-настоящему отличного качества. Но для этого, разумеется, бизнес Ирбитского завод должен быть перестроен от и до. А пока руководство бессовестно наживается на поставках дрянных комплектующих и с высокой колокольни плюет на технологию производства, ни черта тут не изменится.

– То есть вы, – медленно начал я, – зная о проблеме с января… ну, пусть с ним, с марта… даже не подумали уведомить о ней ваших покупателей? Я уж не говорю про то, что правильней было бы вообще отозвать технику на замену…

– А зачем нам ее отзывать? – неподдельно удивился Владимир Николаевич. – Сломается если, тогда и починим.

Его непосредственность поражала меня все больше и больше.

– А вы знаете, что это как бы опасно для жизни? – сухо уточнил я.

– Мотоциклы вообще опасны для жизни, – пожал плечами директор. – Ездите аккуратней.

– Что значит – «ездите аккуратней»? – холодно осведомился я. – Вы поставляете мотоциклы с неисправной деталью, а потом, вместо того, чтобы признать ошибку, говорите «ездите аккуратней»? На вас в суд еще не подавали за продажу техники с заведомым браком?

– Пока нет, – шмыгнув носом, ответил Владимир Николаевич.

Я обычно человек достаточно сдержанный и культурный. Но сейчас мне захотелось просто встать и уйти, без объяснения причин, потому что общаться с человеком, сидящим напротив и продолжающим смотреть на меня своими черными, как бездна, глазами, было невыносимо трудно, а, главное, совершенно бессмысленно. По дороге на Ирбит во мне теплилась робкая надежда, что наши замечания воспримут адекватно и хотя бы извинятся за доставленные неудобства; теперь от этой надежды не осталось и следа – она утонула в беспросветном море пофигизма, которое раскинулось на месте здешнего мотоциклетного завода. Да, тут и в былые времена делали не самые лучшие мотоциклы на свете, но сейчас речь шла даже не о качестве, а о подходе и, в какой-то степени, человечности нынешних управленцев. А эти сумасшедшие по степени цинизма ответы на вопрос о заведомом браке? «Ездите аккуратней». Это все равно, что строители, комментируя обрушение здания, пожимали бы плечами и говорили: «Не стоило вам, конечно, к несущей стене прислоняться». Подобными комментариями уголовную ответственность, конечно, не снимешь, но отбрехаться от двух-трех недовольных покупателей вполне можно попытаться.

Будто прочтя мои мысли, директор сказал:

– Вы извините, Максим, но разговор продолжить не могу – скоро еду на встречу, бумаги надо подготовить. Петр вас еще по заводу поводит, если есть желание, и с запчастями вам, думаю, помогут…

Он взял короткую паузу, а потом зачем-то добавил:

– Все мы люди, все все понимаем…

«И как толковать эту твою фразу? Лицемерие какое-то…»

Решив не портить себе настроение окончательно, я поднялся из кресла, попрощался с Владимиром Николаевичем и вышел из кабинета. Петр тенью отца Гамлета проследовал за мной; от былого самоуверенного юноши не осталось и следа.

«Наверное, поначалу он считал нас придурками, которые ничего не смыслят в мотоциклах, а теперь понял, что все не так просто, и потому занервничал… По крайней мере, выглядит все именно так».

Когда мы вышли из кабинета, парни терпеливо ждали за дверью. Маялся только Иван – прохаживался по коридору туда-сюда и что-то негромко бормотал себе под нос.

– Ну че там? – первым нетерпеливо спросил Денис.

Он возился с чехлом фотоаппарата – то ли снимал что-то в коридоре, то ли просто проверял зарядку аккумулятора. Скорее второе, потому что ничего примечательного рядом с кабинетом Владимира Николаевича не было.

Я только поморщился и махнул рукой. Денис и Ребе, обменявшись красноречивыми взглядами, усмехнулись практически в унисон: они поняли все без лишних слов.

– А есть у вас тут столовая? – спросил Иван, подойдя. – А то мы с дороги, есть хочется…

Я нахмурился: конечно, все проголодались, но разве мы сюда животы набивать приехали? Впрочем, затевать новую ссору при сотруднике завода я не стал и, когда на меня покосился Денис, одними губами сказал:

– Не надо.

Режиссер разочарованно цокнул языком – он, видимо, очень хотел устроить Ивану внеплановый разнос – но решил не поступать мне назло и сдержался.

Петр наших молчаливых диалогов не видел и потому радостно сообщил:

– Отлично, что спросили! Столовая у нас хорошая – недорого, и готовят вкусно. Там сейчас как раз руководство обедает, самое лучшее подают. Идите за мной!

С этими словами он первым устремился к лестнице, ведущей на первый этаж. Мы, переглянувшись, устремились следом за ним.

– Надеюсь, у них хотя бы бульон в супе не бракованный, – пробормотал Ребе.

Я, не удержавшись, тихо прыснул: после встречи с Владимиром Николаевичем сложно было представить, что на заводе хоть где-то и что-то может быть в надлежащем порядке.

Как и следовало ожидать, столовая Ирбитскому заводу тоже досталась в наследство от советских времен: автомат с «колой» и «сникерсами» на фоне залапанных витрин и допотопного кассового аппарата казался настоящим гостем из будущего. Впрочем, женщине, которая рассчитывала покупателей, удалось нас удивить:

– Можно карточкой.

– Да ладно? – обрадовался Денис, снова запуская руку в бумажник.

Кассирша скривилась, но ничего не сказала – молча вставила карточку в аппарат, дождалась, пока наш доблестный режиссер, усмехаясь, введет пин-код, и кивнула в ответ на дежурное: «Спасибо».

Справедливости ради стоит заметить, сама еда действительно оказалась неплохой – может, мы, конечно, просто сильно проголодались, но суп и пюре с отбивной всем зашли «на ура», Иван с Денисом даже по второй порции заказали. Петр наблюдал за нашей трапезой с таким видом, будто основной задачей их завода было не мотоциклы делать, а хорошо готовить. Впрочем, цепляться к парню мне уже расхотелось – судя по всему, он работал на Ирбитском мотоциклетном не первый год и за время, проведенное здесь в должности конструктора, успел, как губка, впитать всю местную философию. За свою жизнь я не раз сталкивался с подобными «наследниками развала», которые, обученные великими мастерами перестройки, жили по принципам: «день прошел – и ладно», «война войной, а обед по расписанию» и тому подобным. Никто не думал про завтрашний день, и если с ветеранами, бороздившими море пофигизма уже четвертый-пятый десяток лет все было понятно, то куда подобное мировоззрение в итоге приведет условного выпускника института, который только-только вступает во взрослую жизнь, я и предположить боялся.

«А этот… ну, в менеджеры пойдет, если что, – подумал я, покосившись в сторону Петра. – Лет в сорок пять, когда другие его сверстники, кто изначально там карьеру строил, уже дослужатся до начальников и будут им, расхлябанным и аморфным, руководить. Вчерашние каторжане, которые переквалифицировались в надзирателей, но сами каторгу так и не покинули. И вот им бросят конструктора Петю…»

– Как обед? – спросил наш провожатый с улыбкой.

Он уже не пытался корчить ту деловую мину, с которой встречал нас за проходной. Теперь Петр хотел казаться дружелюбным и доверительно рассказывал, кто есть кто из обедающих сотрудников.

– Это вот инженер… те вот из руководства… а этот тем-то отделом управляет…

Обилие начальников поражало. Казалось, что на каждого рабочего приходится как минимум один управленец.

«Непозволительная роскошь какая-то: на каждого заключенного – по своему надзирателю. Хозяин, если узнает, обязательно пришлет еще с десяток проверяющих, чтобы выяснили, чем вызвано такое расточительство…»

Впрочем, человек, выкупивший Ирбитский мотоциклетный, ныне находился максимально далеко от производства и людей, с ленцой его гробящих – в Америке. И я практически не сомневался, что Владимир Николаевич и другие руководители старшего звена отсутствием «босса» пользовались охотно, «подтягивая» на хорошие должности своих родственников и друзей – чтоб тоже получали зарплату ни за что. Иначе объяснить раздутый аппарат управленцев было попросту невозможно.

– А вон наш главный конструктор… – продолжал тем временем Петя.

– Где? – встрепенулся Денис.

Не успели мы поднять головы, а наш режиссер уже деловитой походкой топал к тощему мужчине, стоящему в самом конце очереди. Сдвинув очки с прямоугольными стеклами на кончик носа и огладив седую козлиную бородку, он задумчиво рассматривал витрину с салатами.

– Петр, пойдем, представишь, – бросил Денис на ходу.

Конструктор, немного растерявшись, поднялся и медленно побрел следом за режиссером. Тот уже расчехлял фотоаппарат.

– Сними нас, пожалуйста, – попросил он Петра, когда тот подошел. – Я сам тогда запись начну… Вот, нажал. Здравствуйте, уважаемый!

Так Денис обратился к главному конструктору.

– Вы мне? – помедлив, осторожно уточнил тот.

– Ну, конечно же, вам! – громко ответил наш режиссер. – Вы же главный конструктор, правильно?

– Ну… допустим.

Было видно, что он не слишком рад встрече с Денисом. Впрочем, совру, если скажу, что был бы на седьмом небе от счастья, если бы ко мне ни с того, ни с сего подошел парень габаритов Дениса и начал задавать какие-то вопросы. Тем более если я как раз собирался поесть, а не давать интервью. Находиться с Амурским по одну сторону баррикад, бесспорно, весело и познавательно, но стоит представить себя на месте его «жертв», и становится малость неудобно перед ними за такой лютый напор нашего компаньона.

Как бы то ни было, разговор уже завязался, и отступать главному конструктору было некуда.

– А мы участники ралли на «Уралах», с Сахалина едем, – наконец-то представился Денис.

– А, так это вы и есть… – с явным облегчением произнес бородач.

– А вы за кого меня приняли? – хохотнул режиссер.

– Нет, ну мало ли, может, новых ребят на работу приняли? Я же тоже могу не владеть всей информацией, – пожал плечами главный конструктор.

Он заметно расслабился и теперь даже улыбался, хитро глядя через прямоугольные стекла очков то на Дениса и Петра, то на нас, по-прежнему сидевших за столом.

– Что у вас тут, легкая паника по поводу нашего приезда? – спросил режиссер.

– Паника? – хмыкнул главный конструктор. – Почему же – паника? Нормально все, работаем в обычном режиме.

– Ну-ну… – туманно ответил Денис. – А можно вопрос?

– Валяйте!

– Когда ваши мотоциклы завода «Ирбит» будут такими же классными, как их немецкие предки? Можете ответить?

Видя, что собеседник замялся, Денис не растерялся и сказал:

– А давайте я за вас отвечу: ни-ко-гда!

– Ой, ну зачем вы так? – поморщился главный конструктор. – Зачем так категорично?

– Ну а как? Скажите вы!

– Скоро, – ответил главный инженер.

И снова хитро улыбнулся – видимо, сам понимал, что его прогноз просто смешон.

«Чтобы это место привести в порядок, надо две трети людей выгнать, оставшимся зарплату поднять, обновить все оборудование, заключить уйму новых договоров с нормальными поставщиками, разобраться с рекламщиками… словом, легче ничего не делать и лишь грозиться, что скоро все наладится само собой. Видимо, когда еще парочку «белых воротничков» наймут… ну, или пьяного сторожа выгонят – все беды с браком коромысел ведь явно из-за него…»

Во мне причудливым образом смешались грусть и злоба. Злился я на людей, которые с таким наплевательским отношением взялись делать не декоративные плетеные корзины, а мотоциклы – средства передвижения, которые, плохо собранные, могли быть опасны и для самого водителя, и для тех, кто встречался ему в дороге. А грусть брала оттого, что наши земляки даже украсть нормально не смогли – хотя казалось бы, копировать куда проще, чем делать «с нуля». Как можно было превратить удобнейшую машину «БМВ» в убогий «Урал М-72», я, наверное, не пойму уже никогда. Но еще трудней осознать, что качество производства упало даже в сравнении с советским периодом.

«С другой стороны, мало ли таких заводов, которые после развала Союза стали никому не нужны? – подумал я, наблюдая за тем, как Денис возвращается за стол и усаживается рядом с Ребе. – Выкупают их предприниматели за копейки и держат, словно дорогую игрушку, пока не надоест».

– Не даешь человеку поесть, – усмехнувшись, буркнул Иван.

– Пусть сначала производство наладит, а потом уже о еде думает, – фыркнул режиссер.

– Ну, война войной, а обед по расписанию, – философски изрек Камов. – А тут, стало быть, не война даже, а простой рабочий день…

Я вздрогнул от неожиданности. Наверное, есть в этом что-то символическое – что один из тех девизов, которые я мысленно присвоил Ирбитскому мотоциклетному, озвучил именно Иван. Будто прочтя мои мысли, Денис спросил:

– Сможешь это повторить, когда у тебя в следующий раз на полном ходу коромысло сломается?

Камов замер, не донеся ложку с супом до рта, и исподлобья посмотрел на режиссера.

– Не каркай, ну… – буркнул обиженно.

– Вот то-то же, – с нажимом произнес Денис. – Сколько раз тебе уже говорил: сначала думай, а потом – говори.

Желваки на лице Ивана заходили ходуном: слова режиссера явно задели его за живое. Впрочем, судя по улыбке Дениса, он этого и добивался.

«Надо с ними что-то делать, иначе они друг друга поубивают еще до Питера», – подумал я и красноречиво посмотрел на Ламу.

Тот все понял без лишних слов и сказал:

– Ну все, брейк. Вот доедем до Дворцовой площади, там и разберетесь, кто прав, кто нет, а пока давайте-ка не накалять обстановку.

– Да я не накаляю, – равнодушно пожал плечами Денис. – Просто совет даю. Дружеский.

Иван тяжело вздохнул и вернулся к супу, так ничего и не сказав.

– На самом деле, проблем у нас, как и у всей России, всего две, – философски изрек Лама. – Ужасные дороги и дураки, которые делают ужасные мотоциклы. Давайте же выпьем, чтоб и того, и другого в нашей жизни было по минимуму!

Он поднял свой стакан с компотом, и мы с улыбками подняли наши – даже Иван, с неохотой, но тоже присоединился к «шутливому» тосту Бори. Звон стекла и громкие возгласы привлекли к нам внимание обедающих заводчан, которые недоуменно уставились на «чужаков». Судя по хмурым взглядам, они не понимали, как можно чокаться компотом.

Отхлебнув из стакана, Лама подмигнул мне – мол, все под контролем – и я благодарно ему улыбнулся: затрудняюсь сказать, что первично, увлечение буддизмом или врожденная дипломатичность, но другого человека, способного так легко и быстро сгладить практически любой конфликт, я никогда не встречал. Даже Ребе, миротворец от Бога, и тот всегда восхищался чудесными умениями Бори.

Петр, о чем-то быстро переговорив с главным конструктором, подошел к столу и, натужно улыбаясь, спросил:

– Ну что, понравился обед?

– Да, вполне, – ответил Саша Никифоров за всех.

– Отлично. Как доедите, можем в цех пойти, посмотреть, как что делается, – предложил конструктор.

– Ну да, давайте сходим, – сказал я.

– Ну, я тогда снаружи буду, в курилке. Подходите туда, соберемся и пойдем.

– Договорились.

Он кивнул и пошел к выходу из столовой, а я провожал его задумчивым взглядом.

«Может, даже хорошо, что их главного по ТО сейчас нет… что-то не очень хочется доверять им наши мотоциклы».

– Ну что, по коням? – сказал Ребе, первым поднимаясь с места.

– Коней бы сначала починить, – ухмыльнулся Саша Никифоров.

– Не в этом месте, старина, – пробормотал я. – Не в этом месте…

Судя по Сашиной улыбке, этот факт не печалил его, а, наоборот, радовал.

Экскурсия по цеху запомнилась диалогами с местными работягами и руководителями, которые решили, что без них нам наговорят лишнего: каждая фраза только усиливала ощущение всеобщего пофигизма.

– А вы мотоциклы где покупали?

– Дык, у вас же, в октябре!

– Да?

– Почему так ломаются?

– Герап надо было брать, а вы говно купили.

– Почему нельзя сделаеть аварийный сигнал и лампочку остатка топлива?

– А зачем?

– У вас металл – бумага, от камней вмятины, кронштейны лопаются. Фара просто отвалилась во время движения.

– Зато этот металл дешевле и легче. С хорошим металлом он бы вообще не поехал – движок бы не потянул.

– Да он во время дождя и так теряет мощность и не едет.

– А то, что в дождь не едет, это ж не двигло – это так фильтр воздушный воду набирает! Вам еще повезло, что мы масляный поставили, а не бумажный: тому в дождь сразу кранты.

– А почему воздухозаборник нельзя перенести с фронтальной стороны на боковую или обратную, чтобы вода и грязь по нему прямотоком не хлестали?

– А зачем? Кому надо, сами сделают. Вон, на наших личных воздухозаборник вообще в коляску выведен, сами можете посмотреть. Делов-то!

– Почему такая некорректная работа карбюраторов? Очень реагируют на качество топлива…

– Потому что нужно было брать инжектор, и не было бы вопросов.

– А с флиппером что?

– А что с ним?

– Ну вы вообще знаете, что он у вас тонкий и узкий, поэтому не закрывает головки спиц, и они перетирают камеру?

– А! Это, конечно, знаем. Это с Тайваня новая партия такая пришла. Но мы решили по два флиппера ставить, и тогда все зашибись.

– Странно, у нас во всех колесах по одному…

– Ну, значит, не повезло вам.

– Да это уж точно!

На выходе из цеха я увидел рабочего, который как раз монтировал колеса. И – о, чудо! – на подготовленных к бортировке у него стояло по одному флипперу.

«А нам тут рассказывают…»

Подойдя к рабочему, я спросил:

– Почему по одному флипперу в колесо ставите?

– Дык, по технологии положено!

После этого ответа у меня окончательно опустились руки, и я, обернувшись к парням, сказал:

– Поехали-ка отсюда. Тут трясина хлеще, чем в Чехове.

Нетрудно догадаться, что меня все поддержали.

* * *

1890

Чехов и Ракитин возвращались домой совершенно усталыми. С самого утра они катались по тюрьмам и везде знакомились с начальниками, заранее договариваясь о новых визитах Антона Павловича. С какими-то выходило проще – такие, как правило, знали и любили творчество Чехова, а потому охотно соглашались помочь. С парочкой упертых пришлось беседовать очень долго, и трудны были те разговоры. Особенно не повезло литератору в последней тюрьме – там буквально накануне одновременно свели счеты с жизнью трое заключенных, и начальник вообще отказался говорить с гостями. Впрочем, Чехов его за то не судил – учитывая масштаб случившейся трагедии.

– А вообще, как я понимаю, повешенные на каторге не редкость? – спросил Антон Павлович, когда они проезжали мимо дома Ландсберга. – И Карл Христофорович, помнится, говорил, что вполне обычное дело…

Один вид знакомого фасада живо напомнил Чехову про Тамару, несчастную вдову, вынутую из петли сердобольным соседом по казарме.

Ракитин, заслышав все это, заерзал на лавке и неуверенно промямлил:

– Обычное дело – это он в точку сказал… очень верно, к сожалению…

Офицер закашлялся, а потом вдруг спросил:

– А хотите, расскажу вам историю на этот счет? Такую… особенную… которую вам никто больше не расскажет? Но только прошу, если решите об этом писать, ни в каком виде не упоминайте мое имя! А то мне потом боком выйдет…

– Обещаю, – помедлив, согласился Чехов.

Сначала он хотел остановить Ракитина – впечатлений и без него хватало – но по огню в глазах, по едва уловимой нервозности спутника понял, что того давно подмывало поделиться с литератором своею сокровенной историей.

«А тут вроде бы и момент представился…»

– Ну вот, значит… – пробормотал офицер.

Он задумался ненадолго, а потом начал:

– Было это два года назад, в середине осени, которая тут особенно мерзостна. Я тогда еще только-только на остров прибыл и сразу был отправлен в Корсаковский округ. Буквально вот разместился в местной казарме, а там уже галдят, что послезавтра – казнь. Одиннадцать приговоренных, сговор и убийство.

– Одиннадцать!.. – изумился Чехов.

– Представляете, да?.. Народ постарше да поопытней и тот ходит бледный, места себе не находят, что уж обо мне говорить? Чиновники и офицеры всю ночь глаз не смыкали, бродили, словно привидения, друг к другу, пили чай… а иной раз и покрепче. Но хмель не брал. Слишком мрачные думы всех одолевали. Мыслимо ли – практически дюжину людей лишить жизни?

Антон Павлович слушал рассказ спутника и лишь качал головой. Слов не было, одни эмоции, самые разные, но сильней всех – сочувствие: невольное – к арестантам, осужденным на казнь, пусть даже справедливо; вполне понятное – к солдатам, кому надлежало стать палачами.

– И так все на нервах, а тут еще двое из приговоренных борщом отравились… – продолжил Ракитин. – Вся тюрьма на ушах стоит, не знают, что придумать. Послали тогда к начальнику округа, обо всем предупредили, и он в курсе был… но утром, как положено, спросил при всех у начальника команды – где еще двое приговоренных, должно ведь быть одиннадцать?

– А начальник команды что?

– А он, бедняга, растерялся и, окончательно разбитый, говорит – меня повесьте вместо них…

Чехов поежился, мысленно представив себе этот диалог. Слушая Ракитина, он, по старой привычке, пытался поставить себя на место этих и тех, и везде ему, конечно же, было неуютно.

– А был октябрь, поздний, погода – мерзость, все вокруг серое, мрачное, небо, как камень, тяжелое и темное. Все осужденные едва на ногах стоят, кажется, малейший ветерок, и рухнут замертво, безо всякой помощи палачей. Я стоял поодаль, в оцеплении, но видел, как священник в черной ризе носил распятие от одного преступника к другому, те целовали его, а священник все с мольбой косился на чиновника, который, спотыкаясь на каждом слове, зачитывал приговор… Каждый из присутствующих на площади в то утро хотел оказаться как можно дальше от места казни, но, увы, все мы были такой возможности лишены. Мне с самого утра нездоровилось, и лишь с большим трудом я нашел в себе силы все-таки выйти на службу и теперь стоял, с тоской глядя на то, как на головы осужденных надевают саваны, подводят их, беспомощных, к эшафоту, как на шеи накидывают петли… Ужасное, страшное зрелище, Антон Павлович!.. Глядя на поселенцев и каторжников из общих казарм, которые стянулись к месту казни, я был поражен – неужто кто-то может по своей воле сюда прийти? Но они, правда, шли, и собралось их в итоге довольно много…

Ракитин запнулся и украдкой смахнул слезу, которая возникла в уголке глаза по ходу рассказа: офицер явно до сих пор не мог говорить о событиях того ужасного дня без внутреннего содрогания и боли.

– И вот вся эта толпа стоит и смотрит на гирлянду из людей, которые висят в рядок. Когда последнего казнили, люди начали потихоньку расходиться. Мы же стали снимать висельников для похорон… как вдруг выяснилось, что один из казненных – живой.

Брови литератора взлетели на лоб.

– Живой? – переспросил он недоуменно.

– Ну доктора же начали осматривать и вот, определили, что сердце одного из осужденных все еще бьется.

– И что же с ним было дальше? Он выжил?

– Выжил. Но потом… потом его все равно повесили. В следующий раз.

Тут Чехов окончательно опешил.

– То есть, получается, его казнили… дважды? – пробормотал литератор.

– Именно так, – подтвердил Ракитин. – А что еще хуже…

Офицер взял паузу, чтобы прочистить горло, и с трудом выговорил:

– Еще хуже то, что он, как выяснилось после смерти, был не виновен.

Воцарилась тишина. Каждый думал о своем. Ракитин, судя по всему, снова и снова прокручивал в голове события тех чудовищных дней, а Чехов пытался понять, как же так вышло, что невинно осужденного казнили дважды, пытался… и не мог. Сама по себе жизнь на каторге казалась страшнейшим из наказаний, а тут человек чудом спасся из петли… но в итоге все равно в ней кончил.

«А не может, интересно, Ракитин слегка прибрехивать? Байка она, как говорят, и в Африке – байка… Или, может, ему наврали – не про все, а про то лишь, что бедолага, повешенный дважды, оказался невиновен?»

Здоровый скепсис часто выручал Антона Павловича, но сейчас он лишь немного притушил пожар эмоций, который пылал в душе. Даже если половина истории додумана Ракитиным или кем-то иным, то оставшейся половины хватит, чтобы ужаснуться дикими нравами сего места.

«Хотя законы-то для материка и острова – общие… Единственное, получается, что за убийство там наказывают ссылкой на каторгу, а того, кто здесь убил, неминуемо ждет петля… Видно, потому, что хуже Сахалина только ад с его чертями?..»

За разговором дорога от дома Ландсберга до обители Толмачева пролетела совершенно незаметно. Начали говорить, только проезжая мимо калитки, а закончили – уже у двери доктора, такой знакомой и почти родной.

– Ну вот и прибыли, – сказал Ракитин.

Он растянул губы в улыбке, но заметно было, что сейчас подобные гримасы даются ему с трудом. Чехов решил не мучить офицера зазря – поднявшись с лавки, он ступил на подножку, но сойти сразу не смог.

– Не переживайте, – со всей теплотой, на которую был способен, сказал литератор. – Все уже позади.

– Да если бы! – горестно хмыкнул офицер. – Вы-то уедете, Антон Павлович, и, скорее всего, через время забудете все многое, как ночной кошмар. А мы из него никуда не денемся.

– Ну, может, еще перераспределят вас куда-то, – неуверенно пробормотал Чехов.

Ракитин только горестно усмехнулся и потупил взор.

– До завтра, – смутившись своих слов, добавил литератор и торопливо сошел на землю.

– До завтра, – эхом отозвался Ракитин.

Не успел Чехов и на три шага пройти, как сзади послышалось громкое и надрывное:

– Трогай!

Заржали кони, защелкал хлыстом солдат, сидевший на козлах, заскрипели колеса. Оглянувшись, Чехов проводил уносящуюся повозку расстроенным взглядом. Литератору было искренне жаль Ракитина, вынужденного проводить молодость в столь гиблом месте. Казалось, от здешней атмосферы уныния и безысходности рано или поздно каждый второй невольно задумывался о петле.

«На материке, конечно, все это тоже есть, но вот такой… отчужденности, как здесь, все-таки мало. Там – по крайней мере, временами – кажется, что ты свободен и волен ехать, куда хочешь…»

Мысли в голове Антона Павловича путались, клубились, точно миражи в пустыне, становясь то четче, то прозрачней, просачиваясь одна в другую и испаряясь без следа. Помимо физической усталости, литератор испытывал огромную усталость эмоциональную.

«Чую, добреду до кровати только, упаду на мятую постель и сразу же усну, – подумал литератор. – А потом утром меня не добудятся, и день просто сгорит…»

Но разве отказался бы Чехов от всего пережитого, пусть оно, это пережитое, и давило на него тяжелым грузом? Разве, зная наперед, что его ждет, оказался бы от поездки на остров?

«Конечно же, нет!»

Подступая к двери и попутно ища в карманах ключ от замка, Чехов мысленно пообещал себе, что доведет свое исследование до конца, как бы жестоко его ни испытывала судьба.

«Единственное, кажется, что после пережитого тут я буду куда реже улыбаться… но не зря ведь считается, что чаще прочих улыбаются недалекие или беспечные люди?..»

С такими мрачными думами он вошел в дом к доктору и против воли, скорее рефлекторно, громко захлопнул за собой дверь.

* * *

1967

– Молодые люди, а вы куда, ежели не секрет, путь держите? – прищурившись, спросил бородатый старик в серой фетровой шляпе с полями, сидевший на лавке рядом с магазином запчастей. – У нас в Свердловске, надо думать, проездом?

Судя по морщинистому лицу и пустым, утратившим цвет глазам, незнакомцу было далеко за семьдесят, и казался он больше похожим на памятник, чем на живого человека. Пожалуй, если бы старик сам не заговорил с путешественниками, они бы на него и внимания не обратили – сочли бы частью ландшафта, и только.

– Проездом. А вообще – в Ленинград, – ответил Привезенцев. – Случайно про «Ралли Родина» не слышали?

– А то как же, – медленно кивнул старик. – А это что, вы?

– Мы.

– Надо же… – покачал головой он. – Ну да, по приемнику слушаю регулярно, как вы там все… катаетесь.

Он мотнул головой в сторону «Урала», который стоял у тротуара:

– Ну и как мотоциклы? Терпимо?

– А по приемнику не говорили разве? – ухмыльнулся Хлоповских.

– По приемнику много что говорят, а еще больше недоговаривают, – заявил старик.

– Серьезное заявление, – прищурив глаз, заметил Вадим. – То есть, по-вашему, власти врут?

Привезенцев промолчал, хотя в голове тут же возникла сцена на берегу озера Байкал, рыбаки, наперебой рассказывающие про отраву, и Рожков с пленкой в руке.

«Может, этот дедушка тоже был свидетелем чего-то подобного?»

К счастью, старик ничуть не испугался вопроса Хлоповских и охотно подтвердил:

– Врут да еще как!.. Вы вот ездите по стране, сами не видите, что ли, что вокруг творится?

– Видим всякое, это да, – шумно выдохнув, ответил Привезенцев.

– А есть вещи, которые даже не видны, но есть они… по крайней мере, были!.. И вы о них не слышали и не услышите никогда, потому что власти решили про них не говорить! Вот правильно это? Нет, конечно!

Привезенцев и Хлоповских промолчали – не то чтобы ждали продолжения, скорее, проявляли вежливость к старику.

– Народу говорят – помните про войну, помните то и это, важно помнить… а сами многое из того, что забывать нельзя, нарочно стирают из истории! – продолжал старик. – Вот слышали вы когда-нибудь про село Озёрное, которое сгинуло десять лет назад вместе со всеми жителями?

– Ну как так – сгинуло? – не понял Вадим. – А люди? Прямо никто вот не выжил?

– Никто! – гаркнул старик в сердцах.

– А как же вы тогда про село это узнали? От кого? – спросил Привезенцев. – Ну, если никто не выжил?

– Сын мой, Валера, там работал, – понизив голос, сказал незнакомец. – Устранял последствия этой проклятой катастрофы…

– Катастрофы? – окончательно растерялся Владимир Андреевич.

– Кыштымская авария, когда бак с химикатами бахнул – такое слышали? – сверкнув глазами, раздраженно спросил старик. – Бахнул тот бак так, что будь здоров! Валеру и других многих поснимали с работы да туда отправили, порядок наводить… Там, говорят, заповедник будет, в тех местах, что пострадали… да только толку? Народу от химозы той уже померло – тысячи…

– Так а село-то это… Озерное, – напомнил Привезенцев. – Разве его жителей не эвакуировали? Из других деревень вроде народ повывозили…

– Из других-то да. Но Озерное, считай, прямо рядом с тем баком злополучным было, потому и погибли там все прямо сразу после взрыва.

– Ужас какой… – пробормотал Хлоповских.

– Ужас и есть. А вдвойне ужасно это потому, что про Озерное всем, кто за него знал, запретили рассказывать. Валера мой разгребал эти, разгребал… – Старик запнулся. – А потом заболел и помер, уже вот года два как. Облучился сильно, понятно. Там оно еще фонить будет – о-го-го, долго! Если вообще когда-нибудь перестанет… И ради чего это было, все эти разборки на месте взрыва? Да просто так, чтобы в глаза не бросалось, получается. Вот уж цель великая…

Старик смолк, а Хлоповских с Привезенцевым стояли, не зная, что сказать. Перед глазами у режиссера замелькали жуткие образы: таинственное село Озерное, жители которого, проснувшись утром, еще не знали, что вечер для них никогда не наступит. Местные, свердловские мужчины, вроде того же Валеры, которых отправили устранять последствия взрыва, совершенно не думая, как эти мероприятия отразятся на здоровье. Наверняка посылали в те края и женщин тоже…

Не в силах смотреть на поникшего старца, который окончательно погрузился в воспоминания и теперь сидел, тихо шмыгая носом, Привезенцев тихо сказал:

– Пора нам, уважаемый. Сочувствуем… сил вам.

Старик вздрогнул и посмотрел на него так, будто впервые видел, потом, опомнившись, едва заметно кивнул и буркнул:

– Ага… и вам.

– До свидания, – сказал Вадим

Путешественники молча развернулись и пошли к мотоциклу.

– И надо ж нам было именно в этот магазин за запчастью поехать, – сказал Хлоповских, поигрывая ключами.

– И именно тогда, когда тут сидел этот старик, – забравшись в коляску, добавил Привезенцев. – Верно говорят, когда не ищешь, оно само находит…

Хлоповских уселся в седло, завел мотор и дал газу. «Урал» неторопливо отъехал от тротуара и покатился прочь, оставив старика в серой фетровой шляпе наедине с его невеселыми мыслями.

«И как у него сил хватает до сих пор выходить на эти улицы, где раньше он гулял с сыном? – размышлял Владимир Андреевич. – Хотя, может, дома ему и вовсе сидеть нестерпимо – там, наверное, еще больше воспоминаний, каких-то вещей, с Валерой связанных…»

Привезенцев плохо представлял себе, что это такое – потерять сына, но стоило поставить себя на место старика, и все внутри обожгло холодом.

«Каково это – лишиться своего продолжения, смысла жизни? И каково потом, лишившись, искать новый смысл?»

– Как думаете, Владимир Андреевич, правда это? – спросил Хлоповских.

– Про село? Или про сына?

– Про село. Про сына… верю.

– Я тоже. А вот село… не знаю, Вадим. Честно.

Лавка, магазин запчастей и одинокий печальный старик остались позади. По обеим сторонам дороги теперь снова были высокие серые дома. В каждом втором шторы задернуты, чтобы снаружи никто ничего лишнего не увидел.

«Прячутся… везде прячутся…»

– Мне кажется, это все-таки вроде байки, – помедлив, сказал Хлоповских. – Жертвы, понятно, были. Те же ремонтники или там лаборанты. Кто-то из ближайших деревень – да, отравились, понятно… Но о них и не молчали. А тут – целое село сгинуло, но о нем – ни словечка… Это ж не шелуха от семечек, смахнул в ведро да забыл. Это люди. Такое не скроешь.

Привезенцев покосился в сторону спутника. Сказать режиссеру хотелось многое, но стоило ли? Ему, в отличие от того старика на лавочке, было, что терять. И пусть Вадим казался искренним и честным человеком, Владимир Андреевич не собирался рисковать.

«Наверняка ведь организаторы захотят узнать настроение участников ралли, выяснить, не затесался ли в ряды проверенных патриотов Родины, избранных для участия в ралли, какой-нибудь скрытный антисоветчик… а поскольку антисоветчик у нас – это любой, кому хоть чем-то в стране недоволен…»

– Не скроешь, – с тоской произнес Привезенцев.

Он, как и положено режиссеру, видел картину шире, чем его спутник. К примеру, прекрасно понимал, что главный страх заключался даже не в том, существовало ли на самом деле село Озерное, и не в том, погибло оно или нет. Страшней всего было осознавать, что у них сами собой возникли сомнения – а что, если и вправду это скрыли? То есть и Вадим, и Владимир Андреевич в глубине души допускали мысль, что такое могло произойти в Союзе – огромная трагедия, о которой просто умолчали, чтобы лишний раз панику не сеять.

«Вот мы с тобой есть, а вот – уже нет… и, если надобность возникнет, сделают так, будто и не было. И чем меньше ты из себя представляешь, чем тише и глуше живешь, тем легче тебя просто стереть, словно ластиком карандашные каракули школьника…»

К Свердловску чувство, что в стране все плохо, не исчезло, а только усилилось. Более того – стали возникать шальные мысли, что в чем-то ситуация даже ухудшилась, несмотря на авторитетные заверения дикторов, вещающих с экранов телевизоров.

«Врут и дальше, и больше… и, судя по всему, уже не перестанут…»

Впереди показалась их временная стоянка. Пеньковский и Светличный до сих пор возились с поршневой «Урала», попутно подтягивая все, что разболталось и открутилось в дороге.

– Им рассказывать не будем? – спросил Хлоповских.

– А зачем? – пожал плечами Привезенцев. – Ты вот хочешь слухи множить, связанные с властями?

– Не особенно… мягко говоря, – мрачно ответил Вадим.

– Вот и я не хочу. Так что пусть это между нами останется. А то скажут потом, что Привезенцев с Хлоповских клевещут на…

– Да понял я, Владимир Андреевич, понял, – торопливо перебил спутник. – Давайте, правда, не будем говорить. На всякий случай. А то этот Рожков…

– При нем вообще лучше не заикаться.

– И не будем.

– Согласен.

Пеньковский, заслышав рев мотора приближающегося «Урала», отложил ключ и повернулся на звук. Светличный с улыбкой помахал вернувшимся товарищам куском проволоки, которой они крепили отваливающийся подкрылок. Хлоповских тоже поднял руку в приветственном жесте.

– Вот ведь… горе-ремонтники… – с натужной улыбкой проворчал он.

Поравнявшись с «ирбитским пациентом» Пеньковского, Вадим остановил свой мотоцикл и заглушил мотор.

– Привезли запчасть? – спросил механик нетерпеливо.

– А то как же! – отозвался Хлоповских, выбираясь из седла.

Спрыгнув на землю, он вытащил из-за пазухи завернутые в тряпицу поршневые кольца.

– Еле нашли, – с гордостью сказал Вадим. – Точней, нам сначала вообще кукиш показали!..

– Да ладно? – вытирая руки тряпкой, хмыкнул Светличный. – Прям кукиш?

– В полный рост!.. Но мы не растерялись: сказали, что во всесоюзном ралли «Родина» участвуем в честь пятидесятилетия Октября, и постановление показали. Ох, как они тогда забегали, видели б вы!.. Нашли эти кольца разнесчастные за две минуты и отдали чуть ли не задаром!

– Вот она – сила идеи, – с улыбкой произнес Пеньковский, повернувшись к Светличному. – Так просто кольца тебе не продашь – вдруг ты спекулянт? Зато представился участником всесоюзного ралли – и на тебе, пожалуйста, бери, сколько душе угодно…

– Ладно, хватит разглагольствовать, – сказал Хлоповских. – Давайте уже собирать тут все, пока Рожков не вернулся. А то опять будет над душой стоять да канючить…

– Да мы думали еще к озеру съездить, искупаться по-быстрому, а то денек сегодня больно теплый, а мы тут с этим моточудом ужарились совсем… – шумно выдохнув, признался Светличный.

– Не надо в местных озерах купаться, – торопливо сказал Вадим.

Все разом посмотрели на него.

– Это почему же? – недоуменно спросил Пеньковский.

– Про Кыштымскую аварию слышали? То-то. Лучше где-нибудь ближе к Казани искупаемся, чем тут… Не хочу я, чтобы у меня хвост вырос или еще чего… – буркнул Вадим.

Вложив Пеньковскому в мозолистую ладонь купленные поршневые кольца, он сунул руки в карманы и отошел в сторону.

Светличный вопросительно посмотрел на Привезенцева, но тот лишь плечами пожал – не знаю, мол, что на него нашло.

Он и сам, конечно же, переживал, просто не давал эмоциям выхода.

«Поскорей бы снова сесть за свой дневник… Надо срочно выплеснуть на лист, что накопилось. Нельзя в себе хранить так подолгу. Невозможно…».

* * *

2015

– А вот тут, друзья мои, жил великий свердловский поэт Борис Рыжий, – сказал Андрей Гармс, мой старый друг и большой любитель сигар, указывая на обшарпанный многоэтажный дом. – Собственно, здесь же он и покончил с собой седьмого мая две тысячи первого года, найдя спасение в петле…

– А родился он когда? – спросил Иван.

– Да говорили же уже, – буркнул Денис, сверкнув в его сторону глазами. – В семьдесят четвертом.

– Да-да, именно так, – с улыбкой кивнул Андрей.

В бледно-голубой рубашке, соломенной шляпе и с пушистыми пшеничными усами, он, кажется, совершенно не изменился с тех пор, как я встретил его несколько лет назад в уральском сигарном клубе. Еще тогда меня впечатлила его речь; она у Андрея была поставлена, как у профессора философии – говорил он очень складно и красиво. Этим, вероятно, в свое время и пленил будущую жену, Елену, которая, к слову, ежегодно устраивала в Екатеринбурге вечера памяти Бориса Рыжего – одного из моих любимейших поэтов.

И вот теперь мы в компании Андрея, который взял на себя роль экскурсовода, бродили по памятным местам замечательного лирика и попутно рассказывали моим товарищам факты из его биографии.

– Это что, ему двадцать семь было? – нахмурился Ваня. – Рановато…

Тут даже Андрей скривился.

– Он повесился, Вань, – хмуро сказал я. – Покончил с собой.

– Да я понял, понял… – смутившись, Иван отвел взгляд.

Андрей благоразумно пропустил неуместные комментарии Камова мимо ушей, и продолжил рассказывать о трагической судьбе Бориса:

– Евгений Касимов, близкий друг Рыжего, утверждал, что главной причиной, побудившей Бориса совершить самоубийство, стала неспособность жить в новом, изменившемся мире, в этом странном времени, которое наступило пятнадцать лет назад…

– Так Союз же развалился раньше? – тихо, чтобы слышал только я, недоуменно спросил Иван.

– Так он и не по Союзу тосковал, – буркнул я раздраженно. – По девяностым больше. Его нулевые давили, с самого начала. И очень быстро задавили.

– Макс прав, – кивнул Андрей. – Такого же мнения придерживается и вдова покойного поэта. Но это не значит, что Борису как-то особенно претил Союз. Он взрослел на границе эпох и потому считал, что отрекаться от наследия прошлого не стоит. Годы «перестройки» нравились ему тем же, чем и девяностые – взбалмошностью, непостоянством, хаосом, замешанным на искренности и зверином естестве. От нулевых же сразу повеяло чем-то системным, скучным, призывающим вернуться к обыденности и стать вновь собранной серой массой…

Я энергично кивнул: мои личные ощущения о такой колоритной фигуре, как Борис Рыжий, и об эпохах перемен в нашей стране удивительным образом совпадали с теми, что описал Андрей.

– Он искренне любил свой район, Вторчермет, где мы сейчас находимся, – продолжал Гармс. – И ему чертовски больно было видеть, во что все превратилось. Что люди, еще вчера мечтавшие обрести свободу, получили ее… и, не зная, как распорядиться, отдали новым хозяевам, ничуть не лучше тех, которые были до них…

Каждое слово Андрея – как гвозди в крышку гроба, куда положили надежды миллионов людей, в том числе и мою, те самые «новые хозяева». Словно почувствовав это, Гармс взял паузу, и мы пошли дальше, по району, который так сильно любил Борис Рыжий. Он, этот район, не был сказкой наяву – тут вместо дворцов с золотыми куполами громоздились, словно могильные склепы, невзрачные панельные и кирпичные многоэтажки времен хрущевской оттепели, а воздух едва ли был схож с тем, которым дышат халифы на берегах прекрасных голубых морей. Но Борис искренне любил этот край, жил им, пропускал через себя каждый звук бьющейся бутылки, каждый шорох; он слышал, как пьяный рабочий, возвращающийся домой после пятничного аванса, громко поет песни группы «Чайф», видел, как тощие детишки гоняют не менее тощих дворовых собак. Он любил шум Свердловска, особенно вечернего, потому что считал, что в этом шуме, заключена сама жизнь этого места, душа района, а, может, и всего города.

Мне вспомнилось:

«Она откроет голубой альбом,

Где лица наши будущим согреты,

Где живы мы, в альбоме голубом,

Земная шваль: бандиты и поэты».

Я уже давно догадывался, что могло толкнуть его к краю – он утратил связь с этим миром, утратил связь с соседями, которые всячески старались спрятаться от шума города за железными дверьми, закрытыми окнами и задернутыми шторами. Умом Борис понимал, что в других домах тоже живут люди, но он не чувствовал этих людей, и они для него были все равно, что мертвые. Единственное, что до сих пор мне непонятно – почему связь с любимой женой, Ириной, не удержала поэта от шага с табурета прямиком в убийственную петлю? Что думал Рыжий в тот момент, когда веревка крепко сжала его горло в объятьях, словно лучшая подруга? Говорят, в последние мгновения перед глазами мелькают самые значимые сцены из нашей жизни, и, если это так, что же видел Борис?

«Возможно, однажды я смогу задать ему этот вопрос?.. Не верится, но мало ли…»

Ничего особенно примечательного во Вторчермете, конечно же, не было. Обычный захудалый район. Любить его искренне мог только человек, проведший тут всю жизнь и умеющий заглядывать глубже, чем простые обыватели, видеть суть вещей и личностей, бродящих среди серых коробок домов и наполняющих их светом собственных душ.

«Приобретут всеевропейский лоск

слова трансазиатского поэта,

я позабуду сказочный Свердловск

и школьный двор в районе Вторчермета…»

– Знаете, как оканчивалась его предсмертная записка? – спросил Андрей с грустной улыбкой.

– «Я всех любил. Без дураков», – процитировал я.

Этот момент до того врезался мне в память, что, разбуди меня ночью и задай тот же вопрос, отвечу на него, не задумываясь.

– Ну, в тебе я и не сомневался, – усмехнулся Андрей. – Дал бы другим хотя бы шанс! Ладно… Ирина, вдова покойного поэта, не раз подчеркивала, что в Борисе не было никакого зла к окружавшим его людям. Он всех пытался понять и никогда не судил тех, кого не понял. Сейчас можно говорить, что ему не хватило ответной реакции, что он отдавал больше, чем получал, и потому выгорел морально, не дожив даже до тридцати… Но сам Борис, вероятно, никогда бы этого не признал.

«Не признал бы, это точно…»

Я часто думал, что мир стал бы чудесным местом, если б его населяли такие вот люди, как Рыжий – добрые, честные и, главное, умеющие принимать людей настоящими, не требовать от них чего-то непосильного. Но, к сожалению, чем дальше, тем больше убеждаешься, что все вокруг живут по принципу «человек человеку волк», и сам невольно скатываешься в подобное. Потом, возможно, одергиваешь себя, берешь в руки и так – до нового срыва…

– Конечно, Рыжий не был идеален, как и любой другой человек, – вещал Андрей. – Но в нем был тот неиссякаемый заряд романтизма, который может вызывать только восхищение. Его стихов не прочтешь в учебниках по литературе – они написаны не идеально, и это признавал и сам Борис. Но идеальное – оно ведь зачастую бездушно. В творчестве же Рыжего причудливым образом сочетались обреченность и надежда, что однажды мы научимся слышать и понимать друг друга. Таким был основной его посыл.

Мы ходили по скверам, где Борис с друзьями «Есенина читал, портвейн глушил и в домино играл», смотрели на деревья, которые в годы молодости Рыжего были еще малы, а сейчас казались громадными и мощными, словно им много веков. Удивительно, но, на мой взгляд приезжего «гастролера», в городе по-прежнему тленным серым цветом росло уныние – то же самое, о котором пел в своих стихах свердловский самородок. Возможно, оно просто неуловимо (для меня) и крайне заметно (для Бориса) поменяло оттенок? Этот вопрос, опять же, следовало задать самому поэту, однако я сомневался, что даже у него достало бы сил сформулировать сколь-либо понятный ответ. Скорее, все перемены в городской атмосфере ощущались на каком-то подсознательном уровне, и объяснить разницу словами даже такой одаренный лексически человек, как Рыжий, вряд ли бы смог.

Внезапно, когда мы миновали очередной двор и свернули к перекрестку, где начинался более современный район Екатеринбурга, до наших ушей донесся звук гармошки, а потом и чье-то пение – веселое, задорное и проникновенное, будто исполнитель каждую букву вырывал с кровью прямо из сердца:

На Урале я родился,

На Урале моя мать…

– А это еще кто? – спросил Иван.

– Кажется, я догадываюсь, – с загадочной улыбкой ответил Денис. – Но посмотрим…

Достигнув перекрестка, мы наконец увидели певца – седобородый мужчина лет пятидесяти, растягивал и сжимал ярко-зеленую гармошку, а вокруг него бурлила разношерстная толпа – кто танцевал, кто пел, кто переговаривался или смеялся.

– Это что, тот самый, Александр Бормотов? – спросил я, покосившись в сторону Дениса.

– Ага, похоже, что он, – кивнул режиссер. – Обещал интересно встретить, и вот вам, пожалуйста – уличный концерт под гармошку, вполне в его духе!..

– Это Бормотов, да, – усмехнулся Андрей. – Мы его тут тоже неплохо знаем. По образованию – электрик, по призванию – поэт-песенник и, как он сам любит себя называть, путешественник с обостренным чувством свободы.

– Да, именно так он по телефону и представился, – кивнул Амурский с улыбкой.

Встретиться с Бормотовым нам посоветовала подруга Дениса, которая брала у поэта-песенника интервью. Мы посмотрели видео и решили, что Александр и вправду – весьма колоритная личность. Денис попросил у подруги номер, мы позвонили Бормотову, и тот, выслушав наш рассказ про «Ралли Родина», охотно согласился пересечься в Екатеринбурге, куда собирался как раз в июне наведаться с концертом из небольшого уральского городка под названием Ревда.

И вот он, Бормотов – перед нами. Во всей красе.

В этот момент «путешественник с обостренным чувством свободы» зажмурился и громко взвыл, привлекая наше внимание – похоже, начался припев: задрав подбородок и зажмурившись, Александр орал про Урал, который так любил. Местные радостно хлопали, по достоинству оценив такую экспрессию.

– Во дает мужик, – заметил Денис. – Мощно исполняет!

Мы закивали: спорить с таким определением было невозможно. Энергетика от Бормотова исходила дичайшая – казалось, он заряжал своим пением не только ту группу людей, которая стояла перед ним, но и весь район.

– Пойдемте поближе? – предложил я.

Все согласились, и мы неторопливо устремились к толпе.

Александр закончил припев, открыл глаза и увидел нас. Каким-то невероятным образом он, кажется, узнал нас и, расплывшись в улыбке, вскинул правую руку вверх.

– Еще одна песня – и пойду! – объявил Бормотов. – Пора!

И, краснея лицом и разрывая меха гармошки, он с прежней энергией исполнил еще одну песню – про солнце, которое питает его самого, его родных и всю планету Земля.

Солнцем опьянен я,

Кровь кипит ключом,

Песню напеваю,

С птичкой и ручьем…

Меха сложились, музыка смолкла, и публика взорвалась овацией. Бормотов стоял, тяжело дыша, и невидящим взором глядел перед собой. Несмотря на специфический антураж в виде обычного екатеринбургского дворика и не менее специфический инструмент, Александр сейчас очень походил на настоящую рок-звезду, отыгравшую двухчасовой концерт перед огромным стадионом.

Публика расходилась медленно, с уважением поглядывая на Бормотова – может, решится все-таки сыграть что-то на бис? – но он уже опустился на корточки и с деловитым видом укладывал гармошку в крохотный черный футляр.

– Александр? – окликнул его Денис, когда мы подошли.

Бормотов встрепенулся, оглянулся через плечо и улыбнулся нам.

– А, это вы… байкеры-странники с Сахалина до Балтики, – сказал он, закрывая футляр и поднимаясь. – Интересно вы придумали. Повторить советское ралли… Надо было только еще пару лет подождать.

– Чтобы интервал в полвека соблюсти? – усмехнулся я.

– Ну, – улыбаясь, кивнул Бормотов.

Мне он сразу понравился. Люблю таких живых открытых людей, да еще и явно не обделенных чувством юмора.

– Думал об этом. Но кто знает, что с нами будет через два года? – пожал плечами я. – Поэтому решили поехать сейчас – пока здоровы, при деньгах и, главное, при желании.

– Это вы правильно, – сказал Бормотов. – Я тоже так считаю: можешь сейчас куда-то отправиться – отправляйся, а на месте сидеть будешь, когда ноги откажут.

Он подхватил футляр за ручку.

– Ну что, пройдемся, побалакаем?

Мы закивали.

Андрей покинул нас два квартала спустя – сказал, что, возможно, подъедет вечером, но не факт, поэтому мы на всякий случай распрощались и дальше отправились без Гармса.

– Кажется, мир такой чудесный, правда? – спросил Бормотов, когда мы проходили мимо дома Бориса Рыжего. – А иногда кажется, что только кажется…

Он воровато огляделся по сторонам, а потом, понизив голос, добавил:

– Слыхали ж, небось, про Восточно-Уральский радиоактивный след?

– Слыхали, конечно, – подтвердил я. – Кыштымская авария…

– Ну! А про город Челябинск-41? Про него что-нибудь слыхали?

– Не Челябинск-40, именно «41»?

– Именно «41», да!

– Нет, не слышали.

– Во-о-от! – протянул Бормотов с таким хитрым выражением лица, будто впереди нас ждала тайна вселенского масштаба.

– Так а что за Челябинск-41? – полюбопытствовал Денис. – Это город какой-то? Где он?

– А нигде, – сказал Бормотов. – Был – и не стало. И теперь никто даже не знает, что он вообще существовал.

Я нахмурился. Кажется, о чем-то подобном я читал в дедовских дневниках, но там речь шла о селе, а не о целом городе, и называлось это село иначе…

– Да как так – не было? – не понял Денис. – А жители его куда делись?

– Как – куда? Сгинули, вместе с городом.

– Что, прямо все? – недоверчиво спросил Иван.

– Прямо все!

– А родственников у них в других городах что, не осталось?

– Остались. Но их тоже обработали многих. А сейчас вот, говорят, нарыли где-то одного из этих родственников, и он, насколько мог в свои восемьдесят с хвостиком рассказал, как их по этому поводу стращали КГБшники.

– Это вы где видели такое? – спросил Денис.

– В телевизоре, – пожав плечами, ответил Бормотов. – На одном из местных каналов. И в интернете потом читал про это. Но быстро как-то все убрали.

– И вы, короче, свято в это верите? – не унимался режиссер. – Ну, что целый город… вот так… просто сгинул во время катастрофы, и об этом умолчали?

– Я-то не особо верю, не передергивай, – усмехнулся Бормотов. – Повидал всякого, и при Союзе пожить успел, и тут, сейчас. И вот вся эта ситуация, как и многие другие истории советских времен, очень противоречивая, сечете? Вроде б СССР виновники всего, вроде б они и до того многие проблемы умалчивали, зло творилось тогда вроде бы и при этом не афишировалось совсем… но почему тогда так быстро убрали из Интернета любые упоминания? Не потому ли, что сами поняли – перебор? А с другой стороны, ведь действительно могло такое быть? Могло. Хотя бы в теории. Но и сейчас могло быть, вполне. Почему нет? Я к чему: живешь и не понимаешь, как до сих пор жив. Потому и стремишься все успеть, пока дышишь, видишь и ходить можешь! Так-то, вашу мать!

Последнюю фразу он буквально выкрикнул – видимо, от переизбытка чувств.

Глядя на него, я подумал, что в этом-то и заключается самое страшное – одна власть пришла на смену другой, но некоторые проблемы, перешедшие по наследству от страны прежней, в нынешней никто до сих пор так и не решил. И даже более того – в вопросах умалчивания фактов нынешняя страна вполне могла дать фору предшественнице…

«Хотя, может, так только кажется – потому что раньше не было такой штуки, как Интернет, и все слухи распространялись только по принципу «сарафанного радио», – подумал я.

Впрочем, от этой мысли легче не становилось: даже если умалчивают не больше, а столько же, сколько и раньше, каждый очередной прожитый день в такой стране надо отмечать, будто юбилей – ведь уже назавтра ты можешь бесследно сгинуть в пучине истории.

– Ах, дурные мысли, что ж вы лезете ко мне… – вздохнув, сказал Бормотов. – А все этот дом, где Боря Рыжий жил… Навевает он на меня грустные думы… Эх… Давайте же не будем о печальном! Живы – значит, хорошо! Живы – значит, побудем еще какое-то время!

Слова его эхом разнеслись по району Вторчермета, и мне на мгновение показалось, что солнце в небе стало светить чуточку ярче.

Только на таких людях, как Бормотов, все и держится – которые позволяют себе редкие секунды грусти среди дней и недель в радостной суете и, что еще ценней, умеют заряжать позитивом тех, кто находится рядом.

* * *

1890

Чехов проснулся оттого, что снаружи залаяла собака. Открыв глаза, литератор повернул голову и уставился в окно. Снаружи было темным-темно; луна начала таять, едва Антон Павлович приехал на остров, и теперь третий день царило безлуние. По счастью, заботливый доктор Толмачев перед отъездом поставил на пыльный комод небольшую лампадку, чтобы литератор ненароком не убился, решив среди ночи сходить выпить воды или еще куда.

Собака на улице меж тем залаяла снова, и Чехов сел на кровати. Сон как рукой сняло. Нехорошее чувство овладело литератором, хотя особенных причин для волнения в общем-то и не было: почти каждую ночь происходило здесь ровно то же самое.

«Наверное, эта тревога из-за луны, точней, оттого, что ее нет на небе, и все вокруг кажется еще мрачней, чем обычно».

Вдруг где-то совсем рядом послышался звон бьющегося стекла. Чехов от неожиданности аж на кровати подпрыгнул, потом, тихо поминая черта, протянул руку и стащил со стула брюки. Надевая их, вспоминал, куда положил револьвер. Обычно литератор клал его в верхний ящик прикроватной тумбочки – на Сахалине, среди осужденных бандитов и воров, подобная мера осторожности совсем не казалась чрезмерной. И сейчас, как казалось Чехову, он тоже положил оружие на его обычное место.

Впрочем, казалось так только до того момента, как рука Антона Павловича нырнула в ящик и нащупала там лишь пустоту.

Внутри у Чехова похолодело. Он не был робкого десятка, но умный человек по определению боится сильней недалекого.

«Куда же ты делся, сволочь ты этакая… – думал Чехов, хмуро оглядываясь вокруг. – Неужто из куртки не достал, когда вернулся? Что за нелепая расхлябанность…»

Рывком поднявшись с кровати, Антон Павлович подошел к комоду, дабы проверить, нет ли револьвера в нем. Оказалось, что нет – по крайней мере, не в верхних двух ящиках. Тогда Чехов метнулся к двери, но она открылась прежде, чем литератор успел схватиться за ручку. На пороге комнаты стоял не кто иной, как Николай, неделю назад по просьбе Ландсберга выпущенный солдатами из кандальной. В руке у брата Ульяна был чеховский револьвер.

– Не это ищите, Антон Павлович? – спросил негодяй.

Его хищный взгляд обездвижил Чехова, буквально пригвоздил его к полу.

– Чего тебе надо, Николай? – спросил литератор, глядя бандиту в глаза. – Денег?

– Да, но не только. Главное, что мне нужно, Антон Павлович – это вы.

– Я? – опешил Чехов.

– Вы – мой билет на материк, – кивая, сказал Николай. – Будете меня от пуль заслонять.

– Ты что, думаешь, они в тебя стрелять не станут, если ты мной прикроешься? – ушам своим не поверил Чехов. – Отпустят каторжника, чтобы мне не навредить?

– Ну а чего бы и нет? – дернул плечом арестант. – Вы – известный автор, а я – мелкая сошка, вор, каких тут по дюжине в неделю дохнет… Не будут они по вам стрелять.

– Остановись, пока не поздно, – качая головой, сказал Чехов. – Навредишь только нам обоим. Убьют и тебя, и меня заодно…

– Не убьют. Чего вы только о плохом думаете? Вы, говорят, рассказы веселые пишите, а ведете себя так…

– Сложно улыбаться, когда на тебя наставляют твой же револьвер, – признался Чехов.

– А вот это уже смешно, – осклабился Николай.

Глядя на его щербатую улыбку, Чехов снова вспомнил их разговор с Ландсбергом, когда Карл Христофорович сравнил брата Ульяна с животным, понимающим только силу. Сейчас, с оружием в руках, Николай напоминал хищного зверя, который загнал свою добычу – Чехова – в угол и теперь смакует момент, прежде чем впиться жертве в глотку.

«Только глупец может надеяться выбраться с острова каторги подобным образом, – подумал литератор, исподлобья глядя на Николая. – Глупец… или безумец».

– Пошли отсюда, – сказал каторжанин и жестом поманил Чехова к себе.

Антон Павлович нехотя подчинился.

– Вы идете передо мной, но не сильно торопитесь – револьвер я хоть в карман и спрячу, но дуло вам в спину будет смотреть. Помните об этом, если вдруг решите совершить какую-то глупость – я выстрелю, мне терять нечего.

– Сволочь вы, Коля, – не выдержав, сказал Чехов.

– Злитесь? Оно и понятно. Вы ведь на моем месте не были, не понимаете, каково мне. А походили б в кандалах с мое, дошло б до вас быстро, почему я отсюда сбежать хочу.

– Не поверите, но я и так все понимаю, – сказал Чехов, медленно шагая к парадной двери. – Я был в кандальной, видел, как там живут. И никому бы не желал туда попасть и провести там даже минуту, не то что месяц или, упаси Боже, полгода!

– Складно говорите, Антон Павлович, – буркнул Николай. – Сразу видно – писатель… Давайте, одевайте куртку и обувайтесь, а то босого вас враз приметят да разоблачат…

Чехов послушно принялся облачаться.

– Так вы хотите со мной до парома добраться? – спросил, надевая туфли.

– До материка, я же сказал. Поплывете со мной, а там уж решим. Как на материке окажемся, в смысле.

Антон Павлович, услышав это, на какое-то время застыл.

«Нет, он точно безумен».

– Обулись? Тогда открывайте дверь.

– А ты действительно с Сонькой Золотой Ручкой якшался? – спросил Чехов.

– А кто говорит, что якшался? Не Карл Христофорович часом? – ухмыльнувшись, спросил Николай. – Наверняка он. Он все про всех знает…

Удивительно, но последнюю фразу бандит произнес без какого-либо сарказма или двоякости – показалось, что брат Ульяна относится к Ландсбергу с плохо скрываемым уважением.

«Хотя чему я удивляюсь? Тут, кого ни спроси, так же отзовутся…»

– А даже если и он, то что?

– Да ничего, – хмыкнул Николай. – Вам самому, Антон Павлович, не все ли равно, с кем я дела имел и еще поимею? За дела мои меня судили, а за которые не судили, значит, и не было их. Смекаете?

– Да я так, любопытства ради… Тем более что мне из этой передряги живым вряд ли выйти удастся, так что…

– Вот только не надо зубы мне заговаривать, – раздраженно процедил Николай. – Открывайте дверь и топайте, да поживей: путь до порта неблизкий.

Чехов хотел сказать, что им все равно дойти не дадут – убьют раньше – но решил не злить своего пленителя понапрасну и, подойдя к двери, взялся за засов. В этот же момент силы будто покинули его тело, а руки налились свинцовой тяжестью.

– Давай уже! – забыв о приличиях, рявкнул Николай.

Команда негодяя сработала, как магическое заклятье, мгновенно снявшее оцепенение. Прочистив горло, литератор буркнул: «Сейчас, сейчас…» и потянул засов в сторону. Тот, проклятый, поддался так легко, что Чехова аж обида взяла.

«Не теряй надежды… снаружи солдат пруд пруди, кто-нибудь да заметит и выручит… наверняка…»

Взявшись за резную ручку, литератор шумно выдохнул – ну, с Богом – и потянул дверь на себя. В лицо Чехову тут же ударил свежий ночной воздух, и Антон Павлович жадно вдохнул его в себя.

«А погода-то какая, погода!.. Как же не хочется умирать…»

– Шагай, – велел бандит, и литератор послушно переступил через порог и побрел прочь от дома Толмачева – прямиком в том направлении, где находился порт. Николай пошел следом за ним; Антон Павлович понял это по звуку шагов. Шумно сглотнув, литератор попытался прикинуть, сколько им надо идти, чтобы добраться до причала, с которого ходят на материк пароходы. Получалось что-то около двух часов пешим ходом, и этот расчет, конечно же, нисколько не обрадовал Чехова: он прекрасно понимал, что обратный билет в пост ему не светит, а, следовательно, жить ему осталось совсем недолго. В лучшем случае, если безумный план Николая внезапно удастся, бандит убьет литератора по прибытии на материк; в худшем их пристрелят уже вот-вот, практически здесь и сейчас.

«А говорил мне Сергей Алексеевич Суворин – не езжай на Сахалин, беды не оберешься… не верил… Сколько всего осталось не сделано? Сколько не описано, не сказано? Как там мои будут без меня? Справятся ли?»

– Коля! – вдруг послышалось сзади. – Постой!

Шаги за спиной тут же стихли, и Чехов тоже замер. Запоздало пришло осознание: голос принадлежит Ландсбергу.

– Чего вам, Карл Христофорович? – нехотя отозвался беглец.

– Не делай глупости, прошу, – ответил ссыльный офицер.

– У вас там револьвер? – напрямик спросил Николай.

– Да, – помедлив, ответил Ландсберг.

– Ну так стреляйте. Только помните, что я тоже успею выстрелить – не в вас, разумеется.

– Я понимаю. Поэтому и не хочу спускать курок.

– Ну тогда чего пришли?

– Да чтоб мозги тебе, дурачку, вправить, вот зачем! – в сердцах воскликнул Ландсберг. – Ты посмотри на себя, во что ты превратился? Писателя, ни в чем не повинного, в пленники взял, убить его готов… Повесят тебя, Коля, а то и просто пристрелят, как собаку, прямо на месте. Особенно если Антону Павловичу как-то навредишь.

Чехов услышал, как Николай за спиной тихо шмыгнул носом.

– Чего вы от меня хотите, Карл Христофорович? – глухо вопросил бандит. – Я в кандальную больше не пойду. Не пойду!

– И не надо. Не надо. Просто револьвер брось, и мы тогда спокойно обо всем поговорим.

– Не поговорим! – в сердцах воскликнул Николай. – Хватит, наелся уже ваших разговоров! Я хочу бежать отсюда, хочу обратно на материк, ненавижу, ненавижу этот остров!

В некоторых окнах стал зажигаться свет: до того громко вещал мятежный брат Ульяна, что народ проснулся и решил посмотреть, кто там кричит среди ночи.

– Но ведь не Антон Павлович тебя сюда привез и оставил, – мягко, почти ласково произнес Ландсберг. – Не он, и не я, и не Ульян. Не из-за нас ты здесь, Коля.

– А из-за кого же?!

– Да из-за себя же, Коля. Из-за своих преступлений. Но ты искупишь их и вернешься на материк, обязательно вернешься, чище и лучше, чем был… как и все мы.

– Не вернусь, – хрипло сказал Николай. – Хватит с меня вашей каторги, сыт по горло. Что тут, что там – конец один… Никакого терпения нет.

– Коля! – рявкнул Ландсберг.

За спиной Чехова грянул выстрел. Литератор содрогнулся и рефлекторно прижал руки к груди, но крови не было. Кажется, его даже не ранило.

Тогда куда же выстрелил Николай?

– Коля! – снова воскликнул Карл Христофорович. – Зачем?

Антон Павлович медленно обернулся вокруг своей оси и увидел, что Николай лежит на земле, в позе совершенно неестественной. Дымящийся револьвер Чехова валялся чуть в сторонке, а под головой бандита, изуродованной выстрелом, темным пятном расползалась по земле кровь.

– Коля… Зачем… – шептал Ландсберг.

Он подбежал, упал рядом с бандитом на колени и принялся хлопать его по щекам.

– Ну, давай, давай…

Чехов тоже опустился на колени.

– Вы позволите? – робко спросил он.

Карл Христофорович нехотя убрал руки. Тяжело и шумно дыша, он наблюдал за тем, как Чехов проверяет пульс раненого бандита.

– Мертв, – одними губами сказал Чехов.

Ландсберг зажмурился на несколько секунд, потом медленно поднялся и шумно выдохнул. Литератор последовал его примеру – встал и тоже выпрямился.

– Вы как? – спросил Карл Христофорович. – Он вам ничем не навредил?

Чехов мотнул головой.

– Да, не думал я, что он так далеко зайдет… – признался Ландсберг. – Хоть и поговаривали, что он замешан в убийстве лавочника, а я не верил. Казался он мне глупым и вспыльчивым, но не злым. А оно вон как вышло…

Чехов молчал. Его трясло мелкой дрожью. Глядя на покойного Николая, литератор почему-то вспомнил рассказ Ракитина про несправедливо осужденного, который пережил свою первую казнь.

«Можно ли считать, что и я пережил казнь? Этот выстрел и ощущение полной пустоты внутри, ощущение, будто что-то внутри оборвалось да так, что уже не починишь никак…»

Словно прочтя его мысли, Карл Христофорович сказал:

– Поздравляю, Антон Павлович. День рождения у вас сегодня. Внеочередной.

Чехов с отстраненным видом кивнул… и содрогнулся, когда рука Ландсберга легла ему на плечо.

– Пойдемте выпьем коньяку, – тихо сказал Карл Христофорович. – Я всегда в повозке держу фляжку – как раз на подобный случай.

Взяв литератора за локоть, он повел его от трупа прочь.

– А как же… – растерянно пробормотал Чехов.

– Мишка побежал к солдатам, должны скоро быть, – опережая вопрос, сказал Ландсберг. – Не думал, что выйдет так печально, но Николай сам выбрал, как поступить. Я в свое время решил пойти иным путем.

Его глаза снова заблестели от слез, а голос дрогнул.

– Теперь бы только понять, как об… этом рассказать Ульяну, – добавил он еле слышно.

Чехов промолчал. Что посоветовать Ландсбергу, он попросту не знал.

А неугомонная собака, которая разбудила Антона Павловича, снова подала голос – на сей раз она не лаяла, а выла, словно от тоски по умершему Николаю.

* * *

2015

Мы находились в ста километрах от Перми, в гроте Кунгурской ледяной пещеры, и предвкушали сеанс спелеологии, когда снаружи вернулся Саша Никифоров.

– Беда, парни, – севшим голосом сказал он, нервно вертя в руках телефон.

Вид у него был растерянный, а лицо – бледным, поэтому мы сразу поняли: дела действительно очень и очень плохи.

– Что стряслось, Саш? – обеспокоенно спросил Боря.

– Мать звонила… – пробормотал Никифоров. – Отцу совсем хреново. Врачи говорят, в любой момент…

Он запнулся. Глаза его едва заметно заблестели: Саша всегда был кремень, но сейчас речь шла о папе, которого он безмерно любил и уважал, и оттого сдержать эмоции было нельзя.

Всегда тяжело слышать, если что-то случается с людьми, тем более с такими замечательными, как Анатолий Леонидович. А уж если речь идет о жизни и смерти…

– Поехали в Пермь, – произнес я. – Оттуда отправим тебя до Москвы на самолете, а дальше прыгнешь на машину и – прямиком в Суздаль.

Он посмотрел на меня с благодарностью, будто я снял камень с его души. То есть Саша в любом случае бы полетел, и мы бы его, разумеется, только поддержали, но именно сказать первым, что он покидает команду, даже по такому вескому поводу, было для него непросто. Никифоров знал меня, Нахмановича и Каца уже много лет, и большинство авантюр, которые затевались кем-то из нашего квартета, безоговорочно поддерживались остальными его участниками. И вот ужасный форс-мажор нарушил наше тяжелое, но вместе с тем увлекательное путешествие…

На фоне трагических вестей, заставших Никифорова врасплох, дорожные проблемы с «Уралами» показались ничтожными пустяками, на которые нам даже не стоило тратить свои нервы.

Естественно, смотреть Кунгурскую пещеру мы не пошли – ни времени, ни желания на это уже не оставалось. Каждый из нас хотел помочь Саше, но единственная помощь, на которую мы были способны – молча следовать за ним в Пермь, откуда он полетит домой, а наша команда продолжит свой путь впятером.

– Во сколько там Иван должен был нас встретить? – спросил я, усаживаясь в седло своего «Урала».

– Ой, да ну его, – поморщившись, сказал Денис. – Понторез, блин…

– Да ладно тебе, – произнес Лама. – Может, он действительно к родителям так рвался… Когда он их видел в последний раз?

– Да какие родители? Вспомни, с каким лицом он про «корешей» своих рассказывал? С ними и завис, по-любому!

– Что-то он тебя под конец ралли совсем накалил, – заметил Ребе.

– Да надоело его вечное нытье – то то не так, то другое, зачем я поехал, почему не остался дома… Он не всегда открыто это говорит, но так корчится, будто мы его тут силой держим. Раздражает, капец.

– Давай уж наберемся терпения и доедем без эксцессов, ладно? – поморщился я. – А там разойдемся, как в море корабли. Уверен, он не дурак и тоже чувствует, что зря подвязался на эту поездку. Ну а что до недовольного вида… Ну молодец, что хотя бы не слился, что едет до конца.

– Погоди еще, – хмыкнул Денис. – Может, он тебя как раз сегодня удивит. Скажет, что у кого-то из друганов проблемы, что надо задержаться в Перми и бла-бла-бла…

– Ой, ну хорош уже, – скривился Лама. – Давай не будем тут конспирологией этой заниматься. Сейчас дождемся его и сами увидим, что он там скажет.

Денис промолчал, но, судя по его физиономии, в Ивана он уже не верил.

И, как оказалось, не зря: Камов в очередной раз прилично опоздал, хотя гостиница, где мы остановились, находилась неподалеку от его дома.

«Что теперь? На пермский трафик будет ссылаться? – думал я. – Три квартала проехать не мог за четыре часа?»

– Извините, парни, бате помогал в гараже, – буркнул Иван, входя в мой номер.

Был уже вечер, но от Камова ощутимо пахло перегаром, и я понял, что Амурский не ошибся на его счет: похоже, наш пермский бородач действительно не отцу помогал, а до утра пил со старыми друзьями, рассказывая, какой он крутой байкер.

«Ну и, конечно, рассказывать это лучше без нас – вдруг тот же Денис не удержится и поведает «корешам» про вечные стенания Ивана по поводу и без».

– Ну что, кто со мной в сигарный клуб? – решив, что укоры и нравоучения все равно бесполезны, спросил я.

Желающих не нашлось: фильм деда, который я собирался показывать на презентации в местном клубе, парни видели уже раз пять.

– Мне собираться еще, – сказал Саша Никифоров, будто извиняясь.

– Ты узнал, во сколько рейс? – спросил я.

– Только в два ночи. Раньше нет. Уже забронировал билеты – альтернативы все равно никакой.

– Плохо.

– А куда ты летишь? – удивился Камов.

– Домой, – мрачно сказал я. – Срочная необходимость.

Удивительно, но Ивану хватило ума не приставать с расспросами.

– Как вернусь, еще поговорим, хорошо? – похлопав Никифорова по плечу, сказал я.

Он кивнул.

– Ну а я город поснимать хочу, – заявил Денис. – Чем больше материала, тем лучше.

– Во, давай тогда я с тобой! Все-таки местный, знаю, куда лучше заехать, – неожиданно вызвался Иван.

Режиссер замялся, но, не придумав, как отказать, нехотя согласился:

– Ну, давай.

– Ладно, всем удачи, я помчал, – сказал я и, покинув номер, отправился в фойе.

Едва оказавшись на улице, я услышал, как нестройный хор голосов поет:

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег, на крутой…

Повернув голову, я увидел колонну людей с красными советскими знаменами, переходящих через дорогу. Большинство едва волочило ноги – настолько были пьяны.

– Позорище! – В сердцах сказала женщина подруге, с которой они проходили мимо крыльца гостиницы. – Для чего тогда эти демонстрации? Чтобы молодежь думала, что в СССР одни алкаши были?

– И не говори, – согласилась подруга. – Пьете, ну и пейте, но зачем флаг-то советский с собой таскать? Именно что позора ради, и больше не для чего…

Проводив взглядом «демонстрантов», я пошел на парковку. На душе было неспокойно. Тут и Саша Никифоров с отцом, и вечно опаздывающий Иван, который давно исчерпал лимит ошибок, и пьяные «коммунисты», чей вид действительно вызывал только негатив…

«День какой-то отвратный».

Еще одно большое разочарование, как выяснилось, поджидало меня в сигарном клубе, когда я рассказал одному из местных о своем желании посетить музей «Пермь-36», созданный на месте колонии, где в советское время содержали особо опасных и, в частности, политических заключенных.

– Так он закрылся же, – сказал мой собеседник, закуривая. – Вроде как ликвидировать собираются даже…

Сказать, что эта новость удивила меня, значит, ничего не сказать. Что же, получается, все вот эти «марши коммунистов», огрызок которых я видел сегодня у гостиницы, добились своего и вытребовали у властей закрытие музея? Но разве можно ликвидировать целый пласт истории? Репрессии – неотъемлемая, уродливая часть нашего прошлого, просто спрятать которую, словно сор под края ковра, невозможно. Сложней даже, чем заставить исчезнуть город Озерск или любой другой. Не тысячи – миллионы людей пострадали в тысячах колоний, и «Пермь-36» была едва ли не строжайшей из них. Здесь содержались «худшие из худших» и в то же время те, чьи приговоры основывались на липовых уликах. Один из основателей музея, пермский историк Виктор Шмыров, рассказывал, что в их архиве есть копии учётных карточек заключённых всех трёх лагерей и что примерно восемнадцать процентов из всех – это обвиняемые в участии в фашистских движениях, в том числе – русские националисты. Восьми процентам из этих восемнадцати, помимо измены Родине и участия в антисоветских организациях, вменялся терроризм – тем, кто поддерживал националистические подполья.

Мой интерес к колонии «Пермь-36», помимо прочего, был вызван составом содержавшихся там диссидентов – людей, осужденных по обвинению в «антисоветской агитации и пропаганде»: Олесь Бердник, Леонид Бородин, Николай Браун, Владимир Буковский, Балис Гаяускас, Егор Давыдов, Сергей Ковалёв, Олег Воробьев, Михаил Кукобака, Левко Лукьяненко, Валерий Марченко (погиб в заключении), Юрий Орлов, Василь Стус (погиб в заключении), Натан Щаранский, Глеб Якунин и многие другие, устану перечислять. В 1980 году в бывшем здании лесоперерабатывающего цеха открыли участок особого режима для «особо опасных рецидивистов». Там осужденные занимались сборкой электроприборов до тех пор, пока в 1988 году колонию не закрыли. Когда Союз пал, и российская история продолжилась, я ликовал, узнав, что из вчерашней колонии делают музей. Который, как выясняется, продержится двадцать лет и вскоре окажется благополучно стерт, как и многие другие ужасные воспоминания о былом.

«Что дальше? Уничтожите записи о репрессированных при Союзе? Чтобы через четверть века ГУЛАГ казался всего лишь выдумкой из старых фильмов?»

По моей просьбе все тот же пермский офиссандо поведал мне о том, что весной прошлого года министр культуры региона, Игорь Гладневой, назначил управлять музеем собственного заместителя, некую Наталью Семакову. Из-за ее характера большая часть прежних сотрудников уволилась, и в «Перми-36» остались только старые экспозиции. Но этим дело не закончилось: солидную их часть тоже закрыли – сыграли свою роль открытые письма политолога Сергея Кургиняна и его единомышленников, ветеранов пермской системы исполнения наказаний. Понеслись проверки – прокуратура, ОБЭП, антиэкстремистский центр… Проверяли и сам музей, и его работников, чем спровоцировали новую волну увольнений. Все это время, с января по июль, Минкульт не выделял «Перми-36» субсидий, из-за чего в апреле комплекс оставили без воды и тепла. Летом все та же Семакова пригласила на территорию музея репортеров НТВ, которые в итоге состряпали сюжет под названием «Пятая колонна». Нетрудно догадаться, что в этом сюжете деятельность «Перми-36» в ее нынешнем виде всячески порицалась.

Сразу после этого под прикрытием вездесущей Семаковой начали потихоньку распиливать ворота шлюза, через которые при Союзе в лагерь ввозили заключенных. При этом ставленница Гладневого утверждала, что «никаких действий в отношении зданий и сооружений, представляющих культурную ценность, не осуществлялось». В начале осени люди небезразличные еще пытались музей отстоять, причем вопрос поднимался опять же на уровне министра культуры региона, но в октябре случился пермский митинг против «Перми-36». Лозунги коммунистов, вышедших на марш, гласили: «“Пермь-36” – плевок в наших ветеранов» и «В “Перми-36” оплакивают фашистских наймитов и захватчиков». Со сцены звучали громкие фразы про неофашистов, открыто и нагло разгуливающих по улицам Украины, и про то, что, дескать, в музее репрессий оправдывают и героизируют бандеровцев.

В итоге власть, похоже, все-таки добилась своего, и в марте 2015 года было объявлено о прекращении деятельности музея и начале процедуры самоликвидации.

– Ну, может, конечно, что-то изменилось с тех пор, – добавил офиссандо, – и все-таки не закрыли… не знаю, чем дело кончилось, честно сказать.

Его сомнения породили в моей душе робкую надежду. Колеблясь, я позвонил Ламе.

– Не отвлекаю? – спросил я.

– Да так… мы тут в баню поехали, Иван позвал. Решили кости попарить. – Он усмехнулся. – У тебя как дела?

– Да вот, местные рассказывают, что музей «Пермь-36», куда я вам завтра предлагал поехать, закрыли. Но это как бы неточно. Думаю… может, все-таки съездим? Мало ли…

– Слушай, Макс, – устало вздохнув, сказал Лама. – Я твое желание понимаю прекрасно. Но это такой крюк… и приехать к закрытым воротам? Мне лично не хочется. Я парням скажу, но, думаю, они меня поддержат.

– Ну, скажи. Если они тоже будут против – не поедем, – нехотя предложил я.

– Добро. Ладно, давай, мы уже приехали. До встречи.

– До встречи.

Лама отключился, и я остался стоять рядом с клубом, задумчиво глядя на его светящуюся вывеску. Она намекала, что надо веселиться, но настроения у меня не было и близко. В Перми нам почему-то совершенно не везло.

«Наверное, из-за Ивана – он ведь отсюда родом? Вот и мстит нам город за негатив к “своему”…»

Вернувшись в клуб, я провел там еще пару часов, после чего сослался на усталость и отправился в гостиницу, но поехал обходными путями, максимально оттягивая момент возвращения. К сожалению, колесить по пермским улочкам тоже оказалось не слишком интересно. Народ здесь выглядел так, будто навечно застрял в девяностых – сплошь олимпийки да треники, дешевые кроссовки, помятые старые иномарки…

«Вот лучше б от этого прошлого избавлялись, – с раздражением подумал я. – Но нет, это же куда сложней, чем сломать несколько стен и заборов давно заброшенного лагеря – это себя ломать надо…»

Приехав в гостиницу, я с удивлением обнаружил, что Лама и остальные уже вернулись – все, кроме Ивана.

– Вы чего так быстро? – спросил я у Бори.

– Ох, не спрашивай, – усмехнулся он. – Там такие люди собрались… своеобразные. Мы долго не выдержали.

– И в чем своеобразие?

– Ну как тебе сказать? Мне лично показалось, что мы на сходку братков попали. Накрыли поляну, смотрят на нас, улыбаются. «Ешь, братан, это – еда, наедайся». Что-то в этом духе. Неуютно там было, короче. Вот и свалили.

– Понятно… – протянул я. – То есть у вас тоже вечер не задался…

– Угу, – промычал Боря.

Новость о том, что у Вани и друзья весьма своеобразные, ничуть меня не удивила: странное тянется к странному, так было и будет всегда. Другое дело – зачем он моих друзей потащил знакомить со своими корешами? Неужто так и не понял, насколько мы разные?

«Похоже на то».

Час спустя к нам заглянул Никифоров. Он уже собирался в аэропорт.

– Удачно вам доехать, – сказал Саша, пожимая мою руку.

– Мы-то доедем, куда денемся? Ты, главное, успей.

– Стараюсь, как могу, – грустно улыбнулся Саша.

Мы обнялись, и он покинул гостиницу. Я через окно смотрел, как Никифоров садится в желтое такси, как, мигая поворотником, машина отклеивается от тротуара и уносит нашего друга к далекому аэропорту, чьи огни отсюда даже не видны.

«День потерь», – подумал я, возвращаясь к себе в кровать.

Той ночью мне приснилось, что мы с Сашей Никифоровым все-таки отправились к тому месту, куда я так хотел попасть – к воротам колонии «Пермь-36».

Вот только самих ворот там уже к этому моменту не было.

Мы стояли возле зияющего проема и с тоской смотрели на развалины, в которые превратились бараки, административный корпус, столовая. Когда я рассказал Саше о своих мыслях по поводу «исправления истории», он, подумав, сказал:

– Но разве не об этом мечтали миллионы, Макс? Не о том, чтобы стены этой ужасной колонии пали? Может, для тех, чьи родные тут сидели, это как раз благо?

– Может, – нехотя согласился я. – Но последствия этого блага для истории всей нашей страны – какие?

– Посмотрим. Сам знаешь, сейчас модно хаять Союз, но при этом стирать самые поганые вещи. Как будто отрекаться от этого наследства.

– Это-то и пугает, Саш. Это-то и пугает…

Глядя на развалины, я вспоминал те статьи, которые читал про это место. Про то, как четыре года, с 1992 по 1996, эти бараки реставрировали, восстанавливали обрушенные вышки, заборы, даже коммуникации, чтобы можно было продемонстрировать работу колонии посетителям музея…

«И за сколько теперь это все сломали? За месяц?»

Из развалин, лая, выбежали три потрепанные дворняги. Я не удивился бы, если б наружу показался пропитой бродяга в старом тулупе и принялся клянчить на бутылку.

– Поехали? – предложил Никифоров. – Что-то на душе как-то… хреново от этих пейзажей.

Я медленно кивнул, и мы отправились к нашим мотоциклам.

На полпути я все-таки не выдержал:

– А представляешь, если бы там сидели твои или мои предки? Я вот не раз об этом думал.

– И к чему пришел? – спросил Саша.

– К тому, что это тоже – часть истории. Моей, личной. И отказаться от нее, просто забыть, что мой дед или прадед однажды оказался здесь, за этой стеной… Мне кажется, это неправильно.

– Ты, видишь ли, отталкиваешься от мысли, что твоего родственника осудили бы несправедливо, – мягко, явно тщательно подбирая слова, произнес Никифоров. – Но что, если… что, если приговор был бы заслуженным? Хотел бы ты тогда оставить это в своей биографии? Или все-таки предпочел бы перевернуть эту… постыдную страницу?

– Ты знаешь, Саш, я по-всякому думал, – шумно втянув воздух ноздрями, ответил я. – И, как бы ни было неприятно, надо хранить память и о хорошем, и о плохом. В назидание.

– Хорошо, что ты это понимаешь, – кивнул Саша. – Но не все такие же понимающие, как ты, Макс. И это тоже надо принять. Для некоторых эта зона – символ ненавистному ГУЛАГу. Символ, который они всячески хотят уничтожить.

– Наверное, ты прав, – ответил я, усаживаясь в седло моего «Урала». – Про принять. Понять-то я вряд ли смогу.

– А этого им и не надо, я думаю, – сказал Саша. – Принятия будет вполне достаточно.

И нахлобучил шлем.

Мы не поехали в гостиницу сразу – некоторое время без особой цели колесили по улицам Перми. Точней, колесил я, а Саша преданно ехал следом, не желая оставлять меня в одиночестве. И я, конечно же, был благодарен ему за это – о чем и сказал на ближайшей заправке, куда мы заехали чуть позже.

– Ой, да брось ты, – поморщился Никифоров. – А зачем же еще нужны друзья?

– Но со мной поехал ты один.

– Не суди парней строго. Им просто надо батарейки перезарядить. Устали все. Но дойдут с тобой до конца. Потому что – друзья.

Проснулся я разбитым. Вставать не хотелось, но я все же нашел в себе силы подняться.

«Еще несколько дней – и мы дома. Соберись».

– Иван не звонил? – спросил я у Дениса, который с вещами уже ждал на ресепшене.

Режиссер хмыкнул:

– Тебе Лама про баню рассказывал?

– Ну а то.

– Ему там клево было. С ними. Он там ржал, пил, ел. Кайфовал, короче говоря. Не удивлюсь, если он вообще не приедет.

– Ну хватит тебе, – сказал Лама, появляясь в фойе следом за мной. – Просили ж до Питера не кусаться.

– Ох, боюсь, не сдержусь я, – скрипнув зубами, сказал Денис.

Я тоже скрипнул зубами, но скорей от досады: чем ближе был финиш, тем, увы, тяжелей становилось уберечь нашу команду от неизбежного распада.

К счастью, Камов приехал даже раньше, чем обещал, и обошлось без новых ссор.

«Не ралли, а сплошное разочарование, – думал я, когда мы уже подъезжали к городской черте. – Нигде ничего не поменялось в лучшую сторону. Ну, разве что центр Южно-Сахалинска стал покрасивей, но там вся роскошь – на деньги нефтяников, а власти только фасады красят и с улыбкой отчитываются, как здорово они освоили бюджет. И никого не волнует, что за этими яркими обновленными ширмами – нищета, разруха и медленная смерть… Медленный, но верный конец…»

Если перед самым путешествием я, признаться, хотел написать что-нибудь объемное, то после визита на Ирбит руки опустились. Пермь только добавил негатива, и я крайне сомневался, что за остаток ралли меня навестит долгожданная муза.

Впереди ждал Ярославль.

* * *

1967

Запах гари ударил в нос, и Владимир Андреевич открыл глаза и уставился в потолок палатки. Вокруг царила тьма, было, наверное, два или три часа ночи. Приподняв голову, Привезенцев выглянул наружу: ветер, бушевавший там, гонял сизый дым от палатки к палатке.

«Что там такое творится? – забеспокоился Владимир Андреевич.

Он покосился в сторону спального мешка Альберта, но в темноте не рассмотрел, на месте ли его товарищ.

«Разбудить? Да нет, пойду сам гляну для начала…»

Выскользнув из спального мешка, Привезенцев надел брюки и ботинки и выбрался из палатки. Зябко поежился: в одной майке ночью было все еще прохладно. Оглядевшись по сторонам, режиссер заключил: другие пока что спят.

«Но если ветер не стихнет, точно проснутся – как же гарью пахнет…»

Определив, откуда валит дым, Привезенцев устремился в том направлении. По дороге он подхватил с земли палку, взвесил ее в руке: сгодится ли для защиты от невидимого поджигателя? Хотя сложно было вообще понять, откуда взялись в такой глуши другие люди.

«Впрочем, может, такие же путешественники, как мы – мало ли у партии идей, связанных с пятидесятилетием Октября? – подумал Владимир Андреевич, осторожно ступая по зеленой траве, которая росла здесь крохотными островками. – Может, какие-нибудь велосипедисты припозднились и теперь, став лагерем под Пермью, пытаются развести огонь, чтобы сварить себе похлебку и вдоволь наесться с дороги?»

Такая мысль показалась режиссеру немного странной, но он не зря был человеком искусства: фантазия его, богатая, практически безграничная, мигом нарисовала перед внутренним взором Привезенцева сцену позднего привала. Вот двое под светом фонарика наспех разбирают палатку, а третий пока поджигает хворост, при этом облизываясь – до того голоден…

Но стоило перевалить через холм, и эта картинка рассыпалась на сотни осколков: за пригорком сидел не кто иной, как Альберт. Журналист сжигал какую-то тетрадку – сжигал тщательно, не спеша, вырывая из нее по одному-два листка, видно, чтобы разгоревшимся пламенем не привлечь внимание попутчиков и все закончить тайно.

От внезапной догадки Владимира Андреевича прошиб озноб.

– Альберт? – тихо позвал он старого друга.

Журналист от неожиданности едва не выронил из рук коробок спичек. Резко обернувшись, он испуганно уставился на режиссера.

– Ты чего этот тут жжешь? – спросил Владимир Андреевич.

Они неотрывно смотрели друг другу в глаза. Привезенцев ждал ответа, уже догадываясь, каким он будет; Альберт боялся его озвучить и будто бы пытался взглядом удержать старого товарища на месте.

Пауза затягивалась.

– Ты только не сердись, Володь… – наконец пробормотал журналист.

Руки Привезенцева сжались в кулаки, пульс забился в висках. Гнев переполнял режиссера изнутри.

«И кто? Кто мне нож в спину воткнул? – клокотало в мозгу. – Тот, от кого меньше всего ждал…»

– То есть ты подсматривал за мной, когда я писал, – прорычал режиссер. – А потом выбрал подходящий момент и залез ко мне в рюкзак…

– Володь… я же… я не для себя… не для… не для них! – бледнея еще больше, выкрикнул Альберт.

– Тогда для кого? – требовательно вопросил Привезенцев. – Отвечай, для кого?!

Казалось, они уже так громко кричат, что скоро действительно все проснутся и сбегутся на шум.

Последний сожженный лист, догорев, свернулся в черный кокон и улетел, подхваченный очередным порывом беспощадного ветра.

– Для… тебя, – с трудом выдавил Альберт.

Брови Владимира Андреевича взлетели на лоб. Такого ответа он явно не ожидал. Мир перевернулся, ударил больно сверху, припечатал, будто могильной плитой, буквально расплющил все, что было дорого, втоптал в грязь все идеалы…

– Для меня? А чем мне это может помочь? Ты же просто… просто сжигаешь то, что я кропотливо записывал всю поездку…

– Чтобы они до него не добрались, – быстро вставил Альберт. – Если дневников не будет, и дела не сошьют, пойми.

«А ведь и впрямь странное какое-то предательство выходит, – вдруг подумал Владимир Андреевич. – Если это все сделано по наказу партии, разве там не распорядились бы доставить улики? А сжигать эти улики до того, как их увидят те, кто должны… бред, бессмыслица».

С этой точки зрения поступок Альберта казался совершенно лишенным логики.

«Да и сколько лет я его знаю?.. Не бывало разве, что во время редких предновогодних посиделок в редакции или в Доме профсоюзов он, растрогавшись, доверительно сообщал мне, как ему надоело молчать о действительно важном и писать лишь о том, что по душе цензорам?..»

Взгляд Привезенцева снова упал на дневники. Они, растрепанные, лежали у ног Альберта, рядом с коробком охотничьих спичек.

– Подними, пожалуйста, то, что осталось и отдай мне, – сказал Владимир Андреевич тихо, но твердо.

Альберт бессильно уронил голову, просидел в такой позе несколько секунд, но потом все же подчинился воле товарища – встал, с тетрадью в руке, подошел к режиссеру и вернул ему украденное. Тетрадка теперь напоминала какую-то диковинную птицу, которую безжалостно выпотрошил бессовестный браконьер.

«Прервали полет бедняге…»

Поколебавшись, Привезенцев шагнул к Альберту и крепко обнял его. Журналист от неожиданности вздрогнул, но тут же облегченно расслабился.

– Спасибо тебе, дорогой друг, – прошептал Владимир Андреевич, – что, пусть неловко, по-своему, но пытаешься меня оградить от бед.

Альберт кивнул и украдкой облизал пересохшие губы.

– Я не хотел, чтобы ты узнал, скажу прямо, – едва слышно произнес он. – Но и плана у меня никакого не было. Только когда сегодня остановились, решил: пора что-то делать, потом будет поздно. Тем более что Рожков на тебя уже тоже косо посматривает.

– Я заметил, но, думал, он не рискнет больше ко мне соваться – после нашей последней ссоры.

– А мне кажется, все наоборот, Володь. Он с самого начала искоса на тебя поглядывает… Думаю я, он по приезде сдать тебя хочет, чтоб обыскали и нашли у тебя твой дневник. Может, он даже в него тайно заглядывает по ночам, когда ты спишь… ручаться не могу.

С каждой фразой внутри у Привезенцева становилось все холодней. Он очень живо представил себе, как их с Софьей квартиру обыскивают хмурые люди с красными корочками, как из шкафов выпадают вещи, как бьется посуда и как умоляюще, с надеждой, смотрит жена, прекрасно понимая, что прекратить ужасный, хамский обыск Владимир Андреевич не может.

«Сопротивляетесь – значит, что-то скрываете, значит, будем рыть еще настойчивей, еще глубже…»

– И что же прикажешь делать? – угрюмо спросил режиссер. – Все-таки сжечь? Но это же, по-своему, самый настоящий учебник истории. Пусть и мой собственный, личный, но из сотни таких дневников, искренних, написанных от души, настоящая история ведь и складывается, Альберт, тебе ли не знать? А если их будут тысячи… или даже миллионы…

– Тогда Союза не станет, – с какой-то странной ностальгической горечью произнес журналист.

Он теперь казался каким-то особенно усталым, будто разом постарел лет на тридцать. Сняв очки, Альберт потер переносицу, затем повернул голову и, глядя на далекую линию горизонта, спросил:

– А помнишь, как было в детстве, Володь? Я вот помню. Как мы старались, потому что… потому что было просто надо. Мы знали, что нужны нашей стране, и не подозревали даже, что можно не дать ей, чего она просит… Ах, какие замечательные то были времена, Володь… У каждого была цель, и каждый шел к ней, не задумываясь, зачем и почему… Это ведь тоже, по-своему, благо, Володь – тихо-мирно жить во тьме, работая на общую идею. Благо… до тех пор, пока не поймешь, как вся эта машина работает. А когда понимаешь, оглядываешься назад… потом смотришь на тех, кто рядом… Тот, кто несет это красное знамя с высоко поднятой головой, вызывает уважение вперемешку с жалостью. Однако еще больше жалеешь того, кто все понимает… и все равно продолжает с улыбкой нести. Потому что среди них много таких, как ты и я, которые делают все это, чтобы защитить себя и свою семью, чтобы хоть в этом подобии жизни существовать, не вздрагивая, если сквозняк форточку захлопнет…

Он запнулся и, шумно выдохнув, добавил:

– Нам бы с тобой расшатывать эту лодку, но мы оба не дураки и понимаем, насколько бесполезна и опасна это затея. А дневники… дневники – это как старая граната, найденная через двадцать лет после войны: может рвануть, а может и нет.

– Не хочу я ничего расшатывать, Альберт, – глухо произнес Привезенцев. – Прав ты – занятие это мало что опасное, так еще и совершенно неблагородное. Но мои дети имеют право знать, что я думал на самом деле. Может быть, потом, спустя время, станет нам всем свободней дышаться… не завтра, возможно, даже не послезавтра. Но, надеюсь, мои внуки хотя бы застанут ту чудесную пору… и тогда они откроют вот эти дневники. – Режиссер потряс ими в воздухе. – И поймут, что их дед слепым не был. Что он видел, что это не сбой отдельных частей механизма приводит к бедам, а сам механизм так устроен, чтобы добавлять обычным людям хлопот. Хочу, чтобы они знали, что дед умел мыслить свободно, а не шаблонами, которые в головы вбил очередной сотрудник профкома или горсовета.

– Если такие времена действительно настанут при внуках, они тебя вряд ли поймут, – заметил Альберт. – Просто не смогут оценить, насколько это было трудно – иметь свое мнение, несмотря ни на что.

– Кто знает, как они отреагируют? – пожал плечами Владимир Андреевич. – Да и стоит ли ломать об этом голову сейчас? Для меня эти дневники – вроде капсулы времени. Я должен их оставить, обязан просто. А мои потомки уж пусть сами решают, как с этими моими рассказами поступить: прислушиваться к «преданьям старины глубокой» или жить своим умом?

– А ты сам как бы хотел?

– Чтобы своим умом, но не повторяя наших ошибок, – с мягкой улыбкой сказал Привезенцев. – Это был бы идеальный вариант.

Альберт тоже улыбнулся, и некоторое время они так и стояли – с теплом глядя куда-то вдаль, как будто в далекое и очень светлое будущее, где каждый волен жить, как ему хочется, и говорить то, что у него на уме. Оба верили, что это время рано или поздно наступит, но не знали, как приблизить его наступление.

– Давай ты пока писать не будешь, – вдруг предложил Альберт, – что тут осталось ехать, в конце-то концов? А твой дневник пока у меня полежит. У меня-то он его искать вряд ли будет.

– Уверен, что хочешь мою гранату в своем рюкзаке таскать? – спросил Привезенцев, покосившись в сторону друга.

– Уверен, Владимир Андреевич.

– Ну, если уверен, то спасибо тебе, старый друг, за предложение, но я пока не готов его отдать.

– Ну, как знаешь.

Привезенцев протянул журналисту руку, и тот охотно ее пожал. Глядя в глаза Альберта, режиссер думал, что все равно будет какое-то время в глубине души подозревать неладное, несмотря на любые заверения товарища.

«Человек предать может, партия – нет… но если выбирать между Рожковым и Альбертом, то второй мне, конечно же, куда ближе…»

– Пойдем спать, – сказал Владимир Андреевич.

Он мог лишь надеяться, что голос его звучит спокойно, как обычно.

Альберт кивнул, и они устремились прочь от того места, где ветер играл с крупицами правды, обращенными в пепел ненасытным красным огнем.

«Все-таки не зря советский флаг и огонь одного цвета».

* * *

1890

– Ландсберг, – объявил доктор, глядя в окно.

Чехов удивленно вскинул бровь. Он не собирался сейчас принимать гостей: до отплытия оставались считанные дни, и все свободное время Антон Павлович тратил на то, что «подбирал хвосты», надеясь ничего не упустить.

«Но не могу же я отказать в общении Карлу Христофоровичу? – подумал Чехов. – После всего, что он для меня сделал… Это было бы категорически неправильно».

Недавняя встреча с Кононовичем прошла непросто, но иного Антон Палович и не ждал: начальник острова всячески уговаривал Чехова замять дело с покойным Николаем, но литератор так и не сказал однозначно, как поступит. Такой ответ явно не понравился генералу, но он, скрепя сердце, признал, что писатель волен действовать, как считает нужным.

И вот – Ландсберг, явно по тому же вопросу.

– Впустите? – спросил Чехов.

– Куда ж я денусь? – привычно ухмыльнулся Толмачев и пошел открывать.

Заскрипели старые петли.

– Доброго дня, старина, – донесся из сеней до боли знакомый голос. – Антон Павлович дома?

– Дома-дома, – подтвердил доктор. – Проходи, он тебя уже ждет.

Шаги гулким эхом разносились по дому, покуда Толмачев и Ландсберг, шли в комнату к Чехову. Литератор отодвинул в сторону свой дневник и, положив руки на стол, сплел пальцы рук. В такой позе и встретил ссыльного инженера.

– Здравствуйте, Антон Павлович, – с легкой улыбкой поприветствовал Чехова Ландсберг, входя в комнату и останавливаясь сразу за порогом. – Слышал, вы скоро нас собираетесь покинуть?

– Это так, – подтвердил литератор. – Следующим вторником уплываю кораблем «Петербург» обратно на материк.

– Мечта многих, кто здесь находится, – сказал Карл Христофорович, и в голосе его была еле различимая, но неподдельная грусть. – Впрочем, я не за тем пришел, чтобы вам завидовать. Скажите, можем мы с вами переговорить наедине?

При этом Ландсберг покосился в сторону доктора, и тот, поняв намек, живо выпалил:

– Говорите, конечно! А я пойду прогуляюсь – все равно собирался.

– Ну, тебе совершенно не обязательно уходить из дому, – немного смутившись, заметил Ландсберг.

– Даже не обсуждается, – отрезал Толмачев и пошел обратно в сени – одеваться.

– Какой же он порой бывает упертый, – проводив его взглядом, произнес Ландсберг с усмешкой.

Он прошел к столу и уселся на свободный табурет – прямо напротив литератора.

– Не без этого, – признал Чехов. – Насколько я знаю, эта упертость в итоге стоила ему должности?

– Именно так… но, надеюсь, я смогу убедить Кононовича, чтобы его обратно приняли.

– Думаете, согласится? Он-то не хуже вашего Петра Семеновича знает.

– Ну вот потому-то и согласится – поскольку знает, что таких хороших докторов на всем острове раз, два и обчелся. Вам ли не знать, как важно образование для врача? А если иначе рассуждать, если увольнять толкового доктора только за не в меру длинный язык, то можно в итоге до шаманов айновских докатиться и на колдовство разное надеяться, а не на лечение…

Он говорил все тише и тише, пока не смолк совсем, и Чехов понял, что Карл Христофорович просто всячески пытается отодвинуть начало настоящего разговора – того, из-за которого инженер на самом деле пришел. Видно, тема была не слишком для Ландсберга приятна, но при этом он не мог не поделиться ею с литератором.

– Вы, кажется, о чем-то хотели поговорить, Карл Христофорович? – будто невзначай напомнил Чехов.

– Да-да, совершенно верно… – пробормотал Ландсберг, рассматривая носы своих потрепанных коричневых сапог. – Хотел…

Он позволил себе небольшую паузу – обдумывал, видимо, с чего лучше начать – после чего прочистил горло и произнес:

– Скажу без утайки, поскольку, кто бы что ни говорил про меня, я всегда был человеком прямым и честным – очень прикипел я к вам душой, Антон Павлович, за то время, что мы с вами общаемся. Замечательный вы человек, во всех смыслах.

Чехов такого откровенного признания не ожидал, а потому немного растерялся и неуверенно сказал:

– Благодарю, Карл Христофорович. Я… безмерно польщен, что произвел такое впечатление.

Он запнулся, и Ландсберг криво улыбнулся, будто именно этого и ждал.

– К сожалению, вы, полагаю, не можете сказать мне того же. Я был вам, безусловно, интересен, и вы, как я видел, тоже получали удовольствие от моей компании, но, уверен, мысль о моем приговоре не покидала вашей головы. На одной чаше весов – человек, каким вы меня узнали, на другой – человек, который убил названного отца и его служанку.

Чехов поежился – из уст Ландсберга его же собственный приговор звучал до мурашек жутко.

– Совру, если скажу, что подобные мысли действительно не посещали меня, – нехотя, но все-таки признал литератор.

– И это совершенно естественно, – энергично кивнул Карл Христофорович. – Я и сам, разумеется, все время помню об этом и проклинаю себя за то, что…

Он остановился. Чехов тоже сидел молча, понимая, что нынешний монолог Ландсберга сродни таинству исповеди.

«Не представляю даже, какого усилия воли стоило ему явиться сюда. Не каждый, далеко не каждый отважился бы на такой откровенный разговор да еще с человеком, которого ты знаешь буквально несколько месяцев».

– Возможно, то, что я скажу вам дальше, – снова заговорил Карл Христофорович, – покажется лишь попыткой оправдать себя в своих глазах и в ваших… но я все-таки не могу смолчать. – Он шумно выдохнул. – В общем, я знаю, что говорят в высших кругах – что я убил Власова из-за долгов, которые имел перед ним. Такова была и есть официальная версия, и никогда я прилюдно не утверждал иного. Однако на самом деле мой мотив был не только и, пожалуй, не столько в этом…

«Что он пытается сделать? – внимательно глядя на собеседника, недоумевал Чехов. – Рассказать правду о тех печальных событиях? Или хочет переврать все, лишь бы выглядеть более порядочным?»

Литератор тут же одернул себя, решив, что негоже занимать свой мозг подобными домыслами и проще и легче дослушать беднягу Ландсберга, а потом уже делать какие-то выводы.

– Власов стал моим названным отцом по общему одобрению и моему согласию, – продолжил Карл Христофорович. – Но близки мы с ним никогда не были. Единственное, что действительно нас связывало – это долги. Я был молод, горяч, карьера моя после русско-турецкой войны имела головокружительный взлет, а потом я и вовсе влюбился, так что причины моих сумасшедших трат становятся совершенно объяснимы… Ах, вы бы видели Мари!.. Как же она была красива и светла! Впрочем, уверен, она и по сей день не утратила своего блеска… – Ландсберг вздохнул. – И я, очарованный этим блеском, все тратил и тратил, а мой названный отец копил и копил долговые векселя… Но я о том не думал. Я любил и наслаждался этим. До той поры, пока один из моих проверенных друзей, вместе с которым мы прошли через горнило войны, не поделился со мной убийственным слухом – дескать, Власов втайне пытается соблазнить мою чудесную Мари…

– Не может быть!..

– То же самое подумал и я. Да скажи мне об этом кто-то другой, я бы отмахнулся, как от назойливой мухи в летний полдень!.. Но говоривший был из лучших моих друзей… Разумеется, мысль о предательстве Власова не давала мне покоя этот и все последующие дни. Да, я поверил – поверил, что мой названный отец оказался порядочной сволочью, даже для ростовщика. Поверил, что Мари в этой истории – просто жертва. И решил жениться, чтобы защитить ее от домогательств Власова. И знаете, что он сказал, когда я сообщил ему о своем намерении жениться на Мари?

– Не представляю.

– «Уж я тебе устрою сюрпризец на свадьбу!» Представляете? Так и сказал! И это меня окончательно свело с ума, Антон Павлович, это, а не одни лишь деньги. В то ужасное время казалось, что мой названный отец полностью завладел моей судьбой и теперь вертит мной, как ему заблагорассудится; что я – вроде каторжанина, а мой названный отец являет собой надзирателя, отбирающего у охраняемого меня все, что самому приглянулось… Долговые векселя образовали непреодолимые стены моей темницы, а любовь, бывшая единственным окном, через которое я мог любоваться на солнце, наглухо заколотили досками, погрузив мою жизнь в совершеннейший мрак…

Чехов слушал, затаив дыхание. А Карл Христофорович, между тем, продолжал – разгоряченный, яростный, как будто снова вернувшийся в свое петербургское прошлое:

– Снедаемый думами, я долго искал бескровное решение, но, как ни пытался, так и не смог его отыскать. Ах, если бы не слова моего армейского друга, если бы не отвратные манеры моего названного отца-ростовщика, тогда, возможно, я бы не накрутил себя сверх всякой меры и все-таки отважился на откровенный разговор. Но к тому моменту, как я решился на убийство, Власов представлялся мне настоящим чудовищем, с которым у меня нет ничего общего, кроме, разве что, увлеченности моею несчастной Мари. При этом моя увлеченность казалась мне основанной на любви, а его – на голой похоти, оттого и ненавидел я ростовщика всей душой…

Инженер вдруг опустил голову и, зажмурившись, несколько раз шумно и быстро втянул воздух ноздрями – видимо, в надежде, что это позволит ему унять пожар эмоций, бушующий внутри. Однако, когда Ландсберг заговорил вновь, его голос дрожал так же, как прежде – словно струна на расстроенной цыганской гитаре.

– И вот я пришел к нему, выбрав подходящий момент, отослал служанку за квасом, а сам набросился на Власова… и зарезал.

Чехов отвернулся к окну, не в силах смотреть в лицо своему гостю.

– Потом я начал искать долговые векселя, чтобы их уничтожить. Нашел часть, ищу остальные, как вдруг натыкаюсь на письмо, адресованное мне, с пометкой – отправить такого-то числа. А число – день, на который у меня назначена свадьба. Не успеваю открыть его, как возвращается служанка и застает меня рядом с телом Власова, почти что с окровавленной бритвой в руках. Страх разоблачения – и вот она тоже…

Ландсберг запнулся. Чехов зажмурился.

– В ужасе от самого себя я уронил бритву и оперся на стол, чтобы не упасть. Однако, поняв, что под рукой моей бумага, я вспомнил про конверт. Открываю его и читаю письмо. А там – про то, что Власов желает мне и Мари долгих лет вместе, милостиво прощает все долги и делает меня своим единственным наследником, к которому после его смерти должно перейти все имущество… Прочтя это, я без сил опустился на ковер и в таком положении сидел, покуда не явилась полиция. Дальше меня отправили под суд, где я во всем сознался, но на предложение застрелиться и сохранить честь мундира ответил отказом…

– Почему? – вырвалось у Чехова.

– Не поверите: счел это слишком легким наказанием для себя. Какой прок от человека, который убил двоих и застрелился сам? Грехи, тем более такие страшные, как мои, необходимо искупать, и одного раскаяния тут мало. В общем, многие меня не поняли, презрительно списали все на малодушие, но я иного и не ждал. Я знал, что виновен, и готов был работать на каторге, не покладая рук, чтобы принести своей Отчизне хоть какую-то пользу. Так вот я и попал на Сахалин и начал по мере сил и возможностей менять его в лучшую сторону. Для меня этот остров – не просто место ссылки, это мое чистилище и одновременно с этим – мой дом. Так я отношусь к Сахалину. Меня не сразу тут поняли, случалось мне и в карцере побывать, питаясь дурным здешним хлебом и невкусной водой. Но я не жаловался, Антон Павлович, считая все происходящее в какой-то степени божественной карой, судьбой, которую Бог для меня предопределил. Возможно, это был всего лишь самообман, но он помогал мне чувствовать себя хорошим человеком, который совершил чудовищную ошибку, а не чудовищем, которое упрямо притворяется человеком. И даже письмо из Санкт-Петербурга не пошатнуло мою веру…

– Позволите спросить, о каком письме идет речь? – осторожно уточнил Антон Павлович.

Ландсберг шумно сглотнул, а потом тихо сказал:

– Помните того моего товарища, который убеждал меня в интересе Власова к Мари? Так вот… Один наш общий знакомый, не будучи в курсе этих бесед, прислал мне весть о том, что мой боевой друг сочетался браком с… моей бывшей невестой. Такое вот неожиданное, но притом вполне рядовое предательство. Мне одно только интересно: глядя на нее, не вспоминает ли он меня и то, что я совершил во многом из-за сказанной мне лжи?

Чехов снова закрыл глаза. Он не знал, насколько правдива история его гостя, но вполне допускал, что правдива целиком и полностью: уж точно таких «товарищей», как новоиспеченный супруг Мари, в высшем свете хватает с лихвой. Другое дело, что настолько доверять слухам Карл Христофорович, конечно же, был не должен, и наказание за свои страшные грехи ссыльный офицер несет вполне заслуженное. Впрочем, Ландсберг с себя вины не снимал, и это подкупало Чехова. Он бы чрезвычайно расстроился, если бы Карл Христофорович стал доказывать, что его опоили каким-нибудь дурманящим зельем, и он просто не понимал, что творит. Подобная глупая история могла перечеркнуть всю прежнюю дружбу… но ее, к счастью, не случилось.

– Хотя теперь это все, конечно, пустое, – продолжил Ландсберг. – У меня тут – любимая жена, двое чудесных детишек. Я их не заслуживаю, Антон Павлович, но каждый день благодарю Бога за то, что снова подарил мне возможность любить.

Тут Чехов не выдержал и сказал:

– Кононович во время нашей последней беседы сказал, что вы при желании можете в любой момент попросить о возвращении на материк, но не оставляете прошения. Все из-за вашего бывшего товарища?

– И это, конечно, тоже, не буду лукавить, – признал Карл Христофорович. – Но дело не только в нем. Дело в том, что моя каторга не может ограничиваться каким-то сроком. Я по-прежнему уверен: то, что я сделал, мне следует искупать до самой смерти, а, может, и после нее. Жить же, как и прежде, в беспечной праздности, проматывая накопленное… нет, эту главу своего бытия я давно закончил. Или, точней, она закончила меня.

Антон Павлович смотрел на этого человека и не мог понять, что к нему испытывает. Ландсберг идеально подходил на роль драматического героя: поначалу он был наивен, после проявил жестокость и теперь поражает смирением.

– Про вас бы книгу писать, – признался Чехов.

– А это вторая причина, кстати, по которой я прибыл, – хрипло сказал Карл Христофорович.

Антон Павлович не понял, что имеет в виду Ландсберг, и потому вопросительно на него уставился, ожидая, что гость пояснит свое необычное заявление.

И тот, разумеется, не заставил себя ждать.

– Видите ли, какое дело, Антон Павлович… – тщательно подбирая слова, снова заговорил Карл Христофорович. – Вы прибыли сюда писать правдивую историю острова Сахалин. Провести исследование, на которое прежде в одиночку никто не осмеливался… да и, справедливости ради, никого прежде не интересовали такие мелочи, которые беспокоят вас. И вот эта ваша тщательность – это, конечно, замечательное свойство… но нам ведь здесь и дальше жить, понимаете?

Чехов все еще недоумевал, и Ландсберг терпеливо продолжил:

– Вот вы покинете остров и вернетесь на материк, и опубликуете, допустим, ваши дневники, чтобы каждый мог прочесть и ужаснуться, как страшно там, на Сахалине, жить. Но кому станет полезней, если вы расскажете читателю обо мне, об Ульяне или, допустим… о его брате?

– Теперь я, кажется, понимаю, куда вы клоните, – медленно произнес Чехов. – Вы, как и Кононович, беспокоитесь, что я расскажу про плен и угрозы моей жизни со стороны Николая?

– Да, беспокоюсь, но не потому же, что и Кононович. Его интерес понятен – как бы ни хотел генерал сбежать отсюда, жертвовать ради сей цели своей репутацией он явно не намерен. А я… я просто не хочу, чтобы про этот остров думали еще хуже, чем он есть. Это и так – каторга, здесь и так происходят ужасные вещи, поскольку многие, кто здесь оказались, осуждены за тяжкие преступления. Но ваша личная история вне статистики может сделать нашему острову еще хуже. Узнав про то, что вас с целью побега достаточно легко пленил один из арестантов, сюда вполне могут послать дополнительные проверки… или, опять же, Кононовича заменить на другого генерала. А мы ведь с ним уже какой-то общий язык нашли, он мне руки не вяжет, и я творю, что хочу, в самом лучшем значении этих слов. Но все может измениться в одночасье, если вы захотите сказать всю правду.

В комнате воцарилась тишина. Чехов пытался осмыслить услышанное, а Карл Христофорович терпеливо ждал, когда это случится.

Наконец Антон Павлович сказал:

– Иными словами, вы предлагаете мне тоже организовать для себя личную каторгу – каторгу… умалчивания?

– Наверное, можно сказать и так, – помедлив, кивнул Ландсберг. – Однако я бы обратил ваше внимание, что вы так или иначе уже в этой каторге, хочется вам того или нет.

– В каком это смысле? – выгнул бровь литератор.

– В том, что вы, уверен, и прежде не договаривали или лукавили, как и любой другой живой человек. Поправьте меня, если это не так.

– Сказать, что не так, значит, опять слукавить, – с вымученной улыбкой произнес Чехов.

– Вот именно, – снова кивнул Карл Христофорович. – Я уже давно понял: наихудшая из всех тюрем, в которую себя может заточить человек мыслящий – это та, которую он сам соорудит в своей голове. Посмотрит на меня рядовой каторжанин, и зависть его возьмет – и домишко есть свой, и семья, а что еще надо? Но ему никогда не объяснишь, что у меня в душе, что за мысли одолевают меня ежесекундно. Только в вас я вижу человека, который может понять, Антон Павлович. Пусть не до конца. Но может. Оттого только вам и доверяюсь, оттого вас и прошу – не делайте нам хуже, чем есть сейчас. И речь не обо мне, даже не об Ульяне, которого я найду способ уберечь от любой несправедливости. Речь о рядовом каторжанине, который, как вы сами могли видеть, и без того живет несладко.

– Отчего же вы решили, что с другим начальством будет вам житься хуже? – спросил Чехов.

– Я так не решил. Я этого опасаюсь. В общем, надеюсь на вас, Антон Павлович.

Кашлянув в кулак, Ландсберг поднялся. Чехов, не медля, тоже встал.

– Уже уходите? – разочарованно спросил он, глядя на гостя. – Так скоро…

– Пойду, – подтвердил тот. – Сегодня надо ехать на север, обещал им посодействовать с ремонтом пристани: один из паромов очень неудачно врезался и повредил настил… Ну да не забивайте себе голову этим, Антон Павлович.

– И не собирался, Карл Христофорович, – с улыбкой сказал Чехов. – Это все – ваше, а не мое. Как там Ульян? Ну… после случившегося?

– Горюет, но держится, – со вздохом ответил Карл Христофорович. – Единственная радость, что теперь он всего себя может посвятить Мишке, а не бегать за великовозрастным…

Он запнулся, но Чехов прекрасно понял, как Ландсберг хотел закончить фразу.

– Мишка у вас замечательный, – заметил Антон Павлович.

– Удивительно замечательный – для этих-то мест, – согласился Карл Христофорович. – И, надеюсь, таким и останется. Вопреки тому, что вокруг.

Они прошли к двери и там распрощались.

– Не уверен, что успею вернуться к вашему отплытию, – произнес Ландсберг, уже стоя в дверях, – поэтому на всякий случай скажу сейчас: я благодарен судьбе за то, что она подарила мне такого друга, как вы, Антон Павлович.

Чехов от неожиданности опешил. Сначала ему показалось, что он вряд ли сможет ответить Ландсбергу тем же, но вдруг подумал:

«А кем еще считать человека, который, не побоявшись получить пулю, вызволил тебя из лап душегуба?»

Именно поэтому Чехов совершенно искренне сказал:

– Это совершенно взаимно, Карл Христофорович.

Впервые за долгое-долгое время Антон Павлович увидел на лице Ландсберга искреннюю, настоящую улыбку.

– Прощайте, мой друг! Материку – привет! – воскликнул гость и пошел к повозке, возле которой скучал его рыжий помощник.

Увидев Чехова, мальчишка помахал ему, и Антон Павлович помахал в ответ. Довольный собой, Мишка полез на козлы. Уже стоя одной ногой на ступеньке, Ландсберг оглянулся и добавил:

– И скажите им, что мы тут живы, несмотря ни на что. Мы – есть!

– Скажу! – охотно ответил Чехов.

Карл Христофорович удовлетворенно кивнул и, погрузившись в повозку, махнул в окно Мишке, который тут же гаркнул на лошадей. Миг – и экипаж ссыльного инженера сорвался с места и покатился прочь, подпрыгивая на кочках. Чехов стоял на крыльце и смотрел повозке вослед, пока та окончательно не скрылась из виду. После литератор вошел обратно в сени, запер дверь на засов и вернулся к столу. Работать не было никакого настроения, но Антон Павлович напомнил себе, что времени до отплытия осталось совсем мало, и только так смог заставить себя вновь взяться за перо.

«Надо же, что для меня придумала судьба, – думал литератор, пододвигая чернильницу. – Подарить такую встречу, а потом склонять меня не рассказывать о ней никому. Хотя, наверное, в этом отчасти и есть извращенный смысл писательского ремесла – говорить обо всем, но не всегда прямо, чтобы понимал его только вдумчивый читатель. Сухие факты записывать в журналы может любой человек, мало-мальски обученный грамоте; от писателя же нужно нечто совершенно иное – передать чужое мироощущение и найти отклик в читательской душе…».

В тот день Чехов лег рано, но проснулся посреди ночи и так больше и не уснул.

* * *

1967

До Ленинграда оставался один дневной переход. Заночевали в гостинице на выезде из Ярославля. Думали не останавливаться, но снова сломался мотоцикл. Пока возились с ним, пока разнимали орущих Хлоповских и Рожкова, последние силы оставили путешественников, и они коллективным решением постановили отложить финальный рывок до следующего дня. Вадим, ругаясь благим матом, усадил Светличного за руль сломанного «Урала» и «Волгой» потащил мотоцикл в местное отделение ДОСАФ. Остальные же отправились прямиком в гостиницу: от ночевок в палатках все порядком устали, и Рожков на удивление легко согласился, что путники заслужили отдых на нормальных кроватях. Благо, комнаты нашлись без проблем: участников ралли «Родина» к концу путешествия большинство граждан Союза узнавало в лицо и охотно помогало, если это, конечно, было им по силам.

«Интересно, такие вот люди в нашей стране выросли благодаря или вопреки? – думал Привезенцев, поднимаясь по лестнице на второй этаж. – Добросердечность – как следствие или же как защитная реакция?..»

Было уже поздно, и режиссер с Альбертом сразу начали разбирать постели и готовиться ко сну, когда к ним в номер заглянул Рожков.

– Есть разговор, Владимир Андреевич, – сказал он. – Выйдем?

Привезенцев и Альберт украдкой переглянулись.

– Ну… пойдемте, – неуверенно согласился режиссер.

Они спустились вниз, прошли к задней двери. Повернув ручку, Геннадий толкнул ее, и в лицо туристам ударил прохладный ночной ветер. Здесь, в западной части Союза, лето было куда суше, и режиссер, привыкший к умеренному сахалинскому климату, днем изнывал от жары. Долгожданное облегчение наступало только к вечеру – как вот сейчас. Единственный минус – комары, от которых приходилось яростно отбиваться, но это была поистине ничтожная плата за животворящую прохладу.

Пропустив режиссера вперед, завхоз вышел следом и аккуратно закрыл за собой дверь, после чего подошел и встал рядом со спутником.

– Не буду ходить вокруг да около, – тихо сказал Рожков. – Я знаю, что вы ведете свой дневник.

Владимир Андреевич промолчал. Он мог, конечно, сделать вид, что не понял, о каком дневнике идет речь, но сейчас это было совершенно неуместно и даже глупо.

«Будь что будет. Надоело. Ладно бы я прилюдно Союз хаял, но я ж пишу для себя, разве перед собой я не могу быть честен?.. Или я правду лишь в голове обязан держать? Только это партией не возбраняется?»

Порой Владимиру Андреевичу казалось, что он стал толстокожим и перестал бурно реагировать на внезапные «сюрпризы» коварной судьбы, однако режиссер, конечно же, заблуждался. Немного более сдержанным – пожалуй. Но смирившимся? Он мог молчать о наболевшем, когда все хорошо, когда рядом была Софья, кружка горячего чая, интересная книжка на тумбочке и белая лампа луны за окном. Но тут, в гостинице, стоя рядом с этим лицемерным Рожковым?.. Лишенный подпитки семьи и уставший от долгой и тяжелой дороги, Привезенцев смотрел на противника с плохо скрываемой неприязнью и ждал продолжения.

«Что у тебя на уме, Рожков? – думал Владимир Андреевич, не отводя взгляда в сторону. – Зачем ты вызвал меня на крыльцо? Мы тут с тобой вдвоем, ты и я. Чего же ты ждешь? Что я пообещаю тебе уничтожить дневник? Что попрошу не рассказывать о нем Лазареву? Перед всеми ты говорить не стал, так что тебе явно нужно не правосудие. Ты хочешь что-то от меня получить в обмен на твое молчание, но если ребята нас услышат, то не я один, а мы оба станем для всех преступниками: один сделал, второй это скрыл – получается, соучастники…»

Все это пронеслось в сознании Привезенцева за ничтожную долю секунды, а потом перед внутренним взором режиссера замелькали воспоминания, связанные с семьей. Свадьба, прогулки, вечера на кухне, первое слово дочери и чудное пение жены, склонившейся над колыбелью маленького Андрейки – все это походило на документальный фильм, который Владимир Андреевич как бы смонтировал прямо у себя в голове из коротких, но чрезвычайно важных кадров своей жизни.

– Вы поэтому меня сюда позвали? – спросил Привезенцев.

Он старался говорить подчеркнуто спокойно, чтобы Рожков не догадался о сумятице, творящейся у режиссера в душе.

– То есть отрицать вы не будете, – заключил Геннадий. – Это уже хорошо…

«Снова эти идиотские попытки поймать на слове… Как же надоело!..»

– Оставьте ваши игры, – с нажимом сказал Владимир Андреевич. – Говорите, зачем позвали меня наружу, иначе я прямо сейчас вернусь в номер – ноги после дороги отваливаются, спина болит, да и в голове сумбур, не буду врать.

Брови Рожкова взлетели на лоб: он явно ждал от режиссера иной реакции.

«Ну, давай, начинай уже! Или думал, Привезенцева можно нахрапом взять? Черта с два!»

Казалось, они вдруг поменялись местами – «каторжанин» теперь задавал вопросы, а «надзиратель» пытался связать несколько слов в жалкое подобие внятного ответа.

– Ну же, Геннадий, – поторопил собеседника Владимир Андреевич. – Я не шучу, я, правда, очень устал.

– В общем, я хотел предложить вам… сделку: я закрываю глаза на ваши дневники, а вы забываете про пленку, которую отдали мне на берегу Байкала, – наконец произнес Рожков. – Будем считать, что она… утонула. Да, утонула – это, пожалуй, лучший вариант.

Привезенцев от неожиданности замер. Со стороны могло показаться, что собеседники играют в какую-то странную игру, главная цель которой – удивить другого.

– Что? – переспросил Владимир Андреевич. – И вы даже не станете рассказывать о моем дневнике Лазареву?

– А должен? – грустно улыбнулся Геннадий.

Привезенцев неуверенно пожал плечами и ответил:

– Ну, не знаю. Я вас, скажу откровенно, так и не смог понять.

– Надо же, – хмыкнул Рожков. – Ну, если даже Привезенцев меня не понял…

Он не договорил – стих и отвел взгляд в сторону. Режиссер терпеливо ждал продолжения. Отчего-то ему вспомнилась недавняя беседа с Альбертом – по сути, та же причина, то же непонимание, можно ли верить или нет. Но если тогда перед Привезенцевым был старый друг, то теперь – одна из трудолюбивых шестеренок системы, приставленная к команде, чтобы контролировать все действия участников ралли.

– Понимаете, какое дело, Владимир Андреевич, – снова заговорил Рожков. – Вы, подозреваю, думаете, что я вам враг, но на самом деле это не так. Понимаю, поверить сложно, но… – Он закашлялся. – Надо ж было простыть в такую жару… в общем, вы, конечно, можете мне не верить, но я… я не такой, каким кажусь. Я не разделяю взглядов Лазарева. Но… вынужден его поддерживать.

Привезенцев слушал Геннадия и не мог понять, зачем он рассказывает ему это все, зачем сознается в чем-то человеку, с которым, по сути, едва знаком? Что хочет услышать в ответ? Одобрение? Слова поддержки?

– Вижу, вы опять сомневаетесь – стоит ли мне верить или нет, – кивнул Рожков. – Оно, наверное, и правильно. Вы меня знаете только как верного сотрудника партии. Как человека, который боится слово наперекор руководителю сказать. Но, поверьте, все, что я делаю и делал – это только для себя и семьи, Владимир Андреевич. Как, думаю, и вы. Просто у нас положение разное. Вы – уже состоявшаяся личность, режиссер, вас уважают, назначают старшим по пробегу, а я…

– А вы тоже старший, – не удержался Привезенцев. – Только по хозяйственной части.

Геннадий скривился и прибил комара, который уселся ему на шею.

– Это не старший называется, Владимир Андреевич. Старший – это который со всеми ладит, к которому прислушиваются, кто ведет за собой. А я не веду, а только ограничиваю. То нельзя, это… Так и едем: вы – колеса крутите, а я вам в них палки вставляю…

– И зачем же вы это делаете? – хмуро осведомился режиссер. – Потому что у нас положение разное?

– Потому что я под колпаком, Владимир Андреевич. Моего племянника, Женю Кушева, в январе задержали в Москве за участие в митинге протеста, и теперь он находится под стражей в ожидании приговора.

Привезенцев, конечно же, слышал об этом митинге: столица, Пушкинская площадь, двое арестованы во время демонстрации, еще троих задержали в последующие дни… Иронично, но обвинения им выдвинули по одной из тех статей, против которых участники акции и выступали – «Групповые действия, грубо нарушающие общественный порядок».

«Что же, получается, один из этой пятерки – племянник Рожкова? Вот так поворот…»

– Разумеется, после этого они начали копать под мою сестру. И в мою сторону тоже поглядывают, – продолжил Геннадий. – Так что мне ну никак нельзя давать новых поводов для подозрений – та же запись с рыбаками, тот же дневник, в котором, не сомневаюсь, и про меня имеется… В общем, это все сейчас мне только навредит.

«Теперь понятно, почему он так трясся по малейшему поводу, – подумал Привезенцев, с некой долей сочувствия глядя на Рожкова. – И вызывает меня поговорить с глазу на глаз вместо того, чтобы разобраться прилюдно: любой неверный шаг – и он окажется в одной камере со своим племянником. Если его действительно держат под колпаком, история с моими «записями на полях» может ударить по нему больней, чем по мне».

– Нам очень нужен ваш фильм, Владимир Андреевич, – продолжил Рожков, – как счастливый итог всего нашего путешествия. И в нем вы не должны и намека дать на то, что вы действительно думаете о тех проблемах, которые были во время ралли. Тогда все обойдется – для нас обоих.

– Не поверите, но я понимал все это задолго до нашего разговора, – ответил Привезенцев. – Или вы думаете, что я внезапно решил устроить революцию?

– Да нет, не думал…

– Поймите же, все, чего я хотел и хочу – это чтобы меня оставили в покое и не отвлекали от семьи и любимой работы ради всех этих… патриотических фильмов! Вы знаете, почему я люблю снимать природу? Потому что природа не просит меня врать. Я снимаю ее такой, какая она есть, не боясь, что ту или иную сцену меня потом заставят вырезать. Это вот – мое. И дома с кружкой чая смотреть в окно, на звезды, сидя рядом с женой – тоже! А вот глотать тонны пыли вдали от дома, а потом еще и объясняться за свои мысли, которые я никому никогда не высказывал и доверял лишь тетрадному листу – не мое! И ничье, уверен! Потому что право думать у нас никто отнять не может!

Он стиснул зубы и шумно втянул воздух ноздрями. Накопилось… и выплеснулось наружу, как он ни хотел этого избежать.

– Увы, только до тех пор, пока мы не решаем нашими мыслями поделиться, – с грустью сказал Геннадий.

Взгляд Рожкова был устремлен куда-то вдаль – туда, где находилась Москва, где под стражей содержался его племянник-бунтарь.

У Привезенцева кольнуло сердце. История Рожкова действительно тронула его. По крайней мере, наконец возникло понимание, отчего Геннадий так себя вел. И злость, копившаяся с момента старта ралли, уже не так клокотала у режиссера внутри. Точней, она поменяла адрес и теперь была обращена не против Рожкова, а против всей системы, силой заставляющей людей менять свои лица на звериные морды.

– Вы же сами знаете, чего они боятся, – продолжил Геннадий. – Не самих мыслей, а того, чем эти мысли могут стать. Того, что этими дурными мыслями заразятся сотни или даже тысячи других людей. Не факт, конечно, что наши с вами наблюдения или лозунги моего племянника и его единомышленников кого-то разубедят в мощи Союза, но тут важно не допустить прецедента. Закроешь глаза на это, закроешь на то… и даже не заметишь, как тебя уже сбросили на обочину истории.

– Прошу, не надо этой философии, – морщась, попросил режиссер. – Я для нее слишком устал. Вы предложили сделку, я ее принимаю. А что до фильма, то я сделаю все, как надо, в этом даже не сомневайтесь – я свою работу знаю.

– Хорошо, – медленно кивнул Рожков. – Я… благодарен вам. За ваше понимание.

Он протянул Владимиру Андреевичу руку, и тот, поколебавшись секунду, пожал ее. Режиссер уже развернулся, чтобы уйти, когда Геннадий сказал:

– А у меня ведь тоже семья. Жена, детишек хотим… и тут вся эта история с Женькой…

– Сочувствую вам, – не придумав ничего лучше, ответил Привезенцев. – Надеюсь, обвинения снимут.

– Я тоже надеюсь, – со вздохом сказал Рожков. – Ладно, давайте расходиться по комнатам. Завтра все это закончится, и мы сможем вернуться домой, к семьям. Потом мы еще встретимся и, полагаю, не раз – пока не закончим фильм. А вот после… после наши дорожки разойдутся. По крайней мере, до тех пор, пока нас снова не отправят в какой-нибудь… поход во имя Октября.

Привезенцев вздрогнул.

– Доброй ночи, Владимир Андреевич, – добавил Геннадий и первым скрылся в здании гостиницы.

Режиссер остался стоять на крыльце, рассеянно глядя сквозь дверь. Рожков напоследок озвучил мысль, которой Привезенцев всячески избегал – о том, что они едут по стране не в последний раз. Что будут еще ралли и турпоходы, демонстрации и спектакли, книги и заметки. Что все эти патриотические всплески никуда от Привезенцева не денутся.

«Снова притворяться. Снова врать. Снова жить в этом безвременье, раз за разом наступая на одни и те же грабли…»

Мотнув головой, Привезенцев распахнул дверь и вошел внутрь.

«Если об этом постоянно думать, и жить тошно. Поэтому – не думай. Тем более что кардинально что-то изменить ты все равно не можешь».

Это утешение казалось крайне слабым, но иного у режиссера, увы, не было.

«Если б речь шла о неисправных деталях, надежда бы была. Но тут, похоже, надо весь механизм менять…»

* * *

2015

Чем ближе мы были к Санкт-Петербургу, тем хуже себя чувствовали допотопные «Уралы». К счастью, по прибытии в Ярославль нас очень выручили ребята из местного клуба «Черные медведи» – когда мы нагрянули к ним в гараж, они, не долго думая, прикатили из местного супермаркета тележку, детали которой использовали, чтобы закрепить наши фары и другие проблемные узлы.

– Первоклассная нержавейка, между прочим, – заметил Шамай, лидер «Медведей», пока его ребята возились со сваркой.

Несколько часов ожидания того стоили: «Уралы», казалось, стали даже лучше, чем были изначально. Уж точно каркасы их стали прочней – куда там китайскому железу до порядочной нержавейки?

– Ну что, какие планы? – спросил Шамай.

Мы с ним стояли у окна нашего с Ламой номера и смотрели на бушующую снаружи стихию. Дождь хлестал, как из брандспойта, беспощадно бил по земле, и грязь разлеталась во все стороны. Удивительно было наблюдать подобный ливень в конце июня, но порой с природой творятся необъяснимые вещи.

– Надеюсь, прогноз на завтра верный, и мы сможем разбить лагерь где-нибудь у воды да костер развести, – ответил я. – Посидеть у огня, поговорить…

– А чем тут не нравится, в номере? – хмыкнул Шамай. – Чего зазря грязь месить?

– Да нет, в гостинице – это не то, – поморщился я. – Мы же не просто туристы, которые только по тротуарам бродят, лужи обходя. Мы такие дороги видели, что ого-го!.. Чего только Улан-Удэ стоит… Там, кажется, асфальт завозят в малых порциях и только по большим праздникам.

– Наслышан, – коротко ответил Шамай. – А насчет костра… Да, романтика в этом есть. Но, на мой вкус, только тогда, когда случайно все это происходит. Типа ехали-ехали, тут – ночь, надо где-то переночевать и как-то греться… ну, и вот.

– Ну, если так рассуждать, то рано или поздно расхочется вообще из дома выходить, – горько усмехнулся я. – Мое мнение – надо всегда выдергивать себя из зоны комфорта. А иначе мозг закостенеет и навыки выживания атрофируются.

– Ну, может, ты и прав.

– Прав-прав. Да и потом, только представь: горящий огонь, тихий гомон природы, стакан виски и вкусная сигара… Что еще нужно для откровенной беседы, для погружения в воспоминания? А вспомнить нам есть что – я тебе вкратце рассказывал, так что ты должен понимать.

– Понимаю, – кивнул Шамай.

Снаружи громыхнуло. Небо на горизонте разрезала кривая сабля молнии.

– А у вас тут что творится? – спросил я, покосившись в сторону Шамая. – Слышал, мэру вашему, Урлашову, пытаются взятку впаять в особо крупных?

– Угу, – мрачно ответил мой собеседник. – В кои-то веки нормальный управленец попался, и того схавали.

Я не нашелся, что сказать, и просто горестно вздохнул. Нечасто такие честные и искренние люди, как Евгений Робертович, получали возможность занять столь высокий пост. На ум приходит только Немцов, не воспетый герой Ярославской области, который беспощадно искоренял любые проявления коррупции…

«И в итоге был так подло убит. Своим примером, по сути, показав, насколько бесперспективны любые политические протесты».

Евгений Робертович к этому моменту уже более полутора лет находился под стражей: едва стало понятно, что идти на компромисс с власть имущими новоиспеченный градоправитель не собирается, против него тут же состряпали дело о взятке.

«И эти люди, убившие Немцова и посадившие Урлашова, по-прежнему спокойно спят ночами, богатеют с каждой секундой, прекрасно зная, что из-за них невинные люди покинули этот мир либо гниют за решеткой…»

После упоминания о сидящем в СИЗО мэре разговор как-то сам собой зашел в тупик, и я, проводив Шамая до парковки, лег спать. Едва упал на кровать, сразу отключился и даже не слышал, как пришел Лама. Снилась мне Дворцовая площадь, семья и… почему-то дед, который нас там встречал. Лицо его было хмурым, будто я сделал что-то не то. Я несколько раз моргнул, не веря глазам, и, как выяснилось, не зря: конечно же, это был какой-то совершенно незнакомый прохожий, лишь отдаленно похожий на моего славного предка.

Наутро я рассказал о странном сне Ламе и спросил, к чему вообще могло сниться подобное.

– Как знать, – подумав, ответил Боря. – В любом случае, это – игры твоего собственного разума. Хмурый дедушка – это, например, явно твое недовольство собой. Возможно, ты по какой-то причине не удовлетворен нашей поездкой… или тем, что в ней увидел. Сложно так сказать, конечно, я ж к тебе в голову не могу залезть.

– Да понятно… Ну, спасибо и на том.

– Кстати, ты слышал, что «Пермь-36» закрывали не насовсем, а только на ремонт, – вдруг сказал Боря.

– Что? – не веря своим ушам, переспросил я.

– На ремонт, говорю, закрывали, а не насовсем. В Интернете пишут, что вчера все работало.

Он передал мне свой телефон с открытой страницей браузера, и я, не мигая, уставился на фото, сделанные кем-то из посетителей. Бараки, вышки – все, как в моем сне с Сашей Никифоровым, но не разрушенное, а целое, вполне опрятное.

– И как вот это понимать, Борь? – спросил я, возвращая телефон Ламе. – Случайное совпадение? Или что?

– Говорят, случайности не случайны, – пожал плечами мой друг. – Но постичь истинное назначение многих вещей никому из людей не под силу. Надо просто смириться с мыслью, что судьба почему-то не хотела, чтобы ты в эту колонию попал. По крайней мере, не сейчас.

Весь день до вечера я ходил, погруженный в мрачные мысли, и в итоге пришел к выводу, что мы привезли из нашего путешествия один сплошной негатив. Все в ралли было плохо – начиная от Ивана, который вечно канючил и корчил недовольную физиономию по поводу и без, и заканчивая общим впечатлением от нашей многострадальной Родины. Четко сформулировать, что именно мне не понравилось, было довольно трудно, но я надеялся, что вечерние посиделки у костра и сопутствующая им атмосфера прояснят мой ум.

И поначалу все шло неплохо. Разбили лагерь, наловили рыбы, разожгли костер и, взяв по стакану с виски, уселись возле огня.

– Ну что, предлагаю всем по очереди высказаться, что каждый из нас думает о прошедшем путешествии, – сказал я на правах организатора «Ралли Родина».

– А оно разве уже прошедшее? – прищурившись, спросил Ребе.

– Ну, пусть будет «подходящее к концу», если тебе так это важно, – хмыкнул я. – Как бы то ни было, Ярославль – это последняя долгая остановка из запланированных. В Вологде и Череповце мы, насколько я помню, останавливаться не собирались?

– Нет. Завтра едем до упора, пока до Дворцовой не доедем, – вставил Денис.

Остальные закивали. Только Иван не реагировал – смотрел в сторону, задумавшись о чем-то своем.

– Ты чего завис, Ваня? – спросил режиссер.

– Да так, ничего, – буркнул Камов.

– Ты, главное, на ходу не засни так, – продолжил Денис. – А то влетишь еще куда-нибудь под самый финиш.

Ваня хмуро посмотрел на него исподлобья:

– Не засну. За собой следи лучше.

– А я бы рад только за собой следить, – едко произнес режиссер. – Да вот кто ж тогда за тобой будет?

– Ну все, хватит вам, – вклинился я в их очередную перепалку. – Не время и не место. Мы уже к финишу подходим, тут нам всем надо быть внимательными и собранными. Каждого касается, а не только Вани.

– Вот и я про что, – кивая, вставил Камов.

– Помолчи уж, – поморщившись, сказал Денис.

– Парни, хватит, – повторил я негромко, но твердо.

Их отношения, и без того дрянные, к завершению путешествия испортились окончательно и бесповоротно.

«Ну да ладно. Тут этот вечер пережить, а завтра весь день в пути, особо поругаться не получится…» – успокоил я себя.

– В общем, давайте делиться впечатлениями, – добавил я, возвращая всех к исходной теме разговора. – Лама, начнешь?

– А чего тут начинать? – пожал плечами Боря. – На мне, думаю, и закончить можно, потому что я за всех скажу.

– Ну, как обычно… – шутливо проворчал Ребе.

– Я скажу – спасибо, Макс. Спасибо, что вытащил нас в эту поездку. Спасибо, что не позволяешь нам закиснуть в бытовухе, как те люди, которых мы встречали везде, от Чехова до Ярославля. Ты прав: если сидеть на жопе ровно, все быстро приестся, а из-за лени никуда уже не захочется. В общем, я очень рад, что поучаствовал в этой авантюре под названием «Ралли Родина». И вам спасибо – Саша, Дэн, Ваня. За вас… за всех нас!

Он поднял стаканчик с виски, и мы последовали его примеру. Пригубив, я сказал:

– Спасибо за теплые слова, старик. Единственное, жаль, что Сашке Никифорову домой улететь пришлось.

Лама и Ребе закивали, Иван и Денис просто промолчали. Кашлянув в кулак, я снова поднял стакан и предложил помянуть Сашиного папу.

– Светлая память, Анатолий Леонидович!

– Светлая память, – нестройным эхом ответила наша команда.

Потом были разговоры на самые разные темы, в основном – про города, где нам довелось побывать. Вспомнили Байкал, дацан с его неувядающим ламой, музей Шестакова и гараж Кобмата, вымирающий Чехов и мой дом в Южно-Сахалинске. Впечатлений было множество, и осмыслить все до конца, вероятно, мы могли только по прошествии определенного времени.

Впрочем, некоторые посчитали, что эмоции лучше выплеснуть сразу, пока они не утихли.

– Какого хрена ты ко мне все время цепляешься? – донесся до моих ушей нетрезвый голос Ивана.

Обернувшись, я увидел, что Ребе, Камов и Денис стоят в нескольких метрах от нашего лагеря. Нахманович что-то говорил – с такого расстояния слышно не было – но Иван с режиссером его явно не слушали: казалось, весь мир для них перестал существовать – они волками смотрели друг на друга, и воздух вокруг буквально трещал, как раскаленное масло на сковородке.

– Вот, блин… – пробормотал я и, поставив стаканчик на землю, бросился к товарищам.

– А ты веди себя нормально, тогда и цепляться не буду! – рявкнул Денис. – А то ноешь вечно, как баба!

Даже в полумраке вечера было видно, как покраснело лицо Ивана. Он бросился было к обидчику, но на пути вырос Ребе и воскликнул:

– Так, все, брейк!

Подбежав к Нахмановичу, я встал рядом с ним.

– Вы чего творите? – спросил я, посмотрев сначала на Дениса, потом – на Ивана. – Завтра все, финиш, родные будут встречать, жены, дети… а вы морды друг другу бить собрались?

– Ну а чего он, Макс? – бросил Камов.

Ноздри его раздувались, точно паруса.

– Вы как дети, блин, – вдруг сказал Лама.

Мы все повернулись на голос: Боря стоял в паре метров от нас, держа в одной руке сигару, а в другой – стакан с виски. Затянувшись, он сквозь дым изрек:

– Нет ничего беспечней глупой ссоры из-за собственных амбиций. Бесполезней тратить время только на любование собой. При этом заниматься самопознанием считается занятием весьма достойным, даже поощряемым. Хрен поймешь этих мудрецов буддизма…

Качая головой, он развернулся вокруг своей оси и побрел обратно к костру. Мы смотрели ему вслед, ожидая продолжения.

И Боря, конечно же, не подвел – отойдя метра на три, бросил через плечо:

– Хватит херней страдать, пошли уху есть, пока не остыла… Вы уху ели? Нет? Вот, займитесь…

Выйдя из некоего подобия ступора, мы вслед за Ламой медленно устремились к костру. Иван, буркнув: «Я спать», скрылся в одной из палаток. Денис сказал: «Я тоже» и полез в другую. В итоге у костра остался лишь трое – я, Ребе и Лама.

«Три мушкетера… без Атоса только».

– Чего они сцепились? – спросил я у Саши.

– Дэн его опять поучать начал, Ваня под градусом рассвирепел, – пожал плечами Нахманович. – Ну и вот.

– Дэн и вправду на него чересчур взъелся, – признался Боря, неторопливо зачерпывая уху из котелка и разливая ее по тарелкам. – Я с ним уже пытался говорить, но он только отмахивается. Хотя понятно же, что Ваню не исправить, так какой смысл конфликтовать?

– Нашла коса на камень, короче… – подытожил я.

Мы помолчали. Несколько минут тишину нарушали только звуки природы да треск огня, пожирающего хворост.

«Этот конфликт между Ваней и Дэном – тоже туда же, к негативу от путешествия… Два взрослых мужика, а чуть не подрались, как мальчишки-первоклассники…»

– Твои-то как впечатления? – вдруг спросил Боря.

– А?

– Как твои впечатления? – терпеливо повторил Лама. – Ты про наши спросил, а про свои толком и не рассказал ничего. Так, повспоминали одно, другое…

– Ну, вот это и есть мои впечатления, – неуверенно усмехнулся я.

– Ну, а если суммировать все? Ты больше доволен? Или сон с хмурым дедом не зря тебе приснился?

– Что за сон? – не понял Ребе.

– Дворцовая площадь мне снилась ночью, как нас встречают уже, – нехотя ответил я. – И среди встречающих – дед мой, Владимир Андреевич, хмуро так на меня смотрит. Боря считает, что этот сон из-за какой-то моей внутренней неудовлетворенности от путешествия.

– Вот как… – пробормотал Саша. – Надо же, как все сложно… Ну а ты сам что думаешь?

– А что я думаю? – пожал я плечами. – Чувство, что совершил что-то важное, еще придет, не сомневаюсь. Но позитива, как после кругосветки, нет, потому что страна наша, конечно, по большей части негативное впечатление произвела. Везде есть хорошие люди, но вокруг такая разруха царит…

– Так, может, оттого и дед в твоем сне хмурится? – вдруг сказал Ребе. – Из-за того, что страна стала еще хуже, чем в его эпоху?

Эта мысль мне в голову не приходила, но сейчас, когда ее озвучил Саша, показалось, что более логичного объяснения моим сновидениям и быть не может. Дед всегда мечтал, что проблемы, которые в СССР просто умалчиваются, в будущем разрешатся – благодаря той самой свободе слова, гласности и возможности говорить открыто, которые приобретет народ.

«Как же ты был бы разочарован…»

Желание говорить открыто привело к развалу Союза и воскрешению России. Мы радовались, ожидая, что вздохнем свободно… но, увы, свобода слова по сей день существовала только на бумаге. Точней, говорить могли все – в сети, в квартирах, на улицах, на работе, критиковать власть, дороги и дураков, которые ими не занимаются, хоть и должны… Сейчас за это уже не расстреливают всех подряд – только тех, кто представляет наибольшую опасность. Главный вывод, который вынесли нынешние политики – надо создать иллюзию свободы, чтобы человек не чувствовал гнета власти, чтобы искренне верил, что его слово может на что-то повлиять.

«На деле же мы просто сотрясаем воздух».

Новое правительство очень быстро уяснило, что гоняться за каждой мелкой мошкой совершенно бессмысленно – достаточно покупать или сажать самых сильных и влиятельных, тех, чье слово имеет вес.

«Например, Урлашова».

– Прав ты, Саш, – пробормотал я. – Это и расстраивает больше всего – всем плевать, что с каждым годом выживать в стране все трудней и трудней. И деда бы расстроило, будь он сейчас здесь.

Сказав это, я залпом допил виски и зажмурился, когда по внутренностям разлилась волна тепла.

– А я вам рассказывал про жениха моей мамы?

– Нет, не рассказывал, – подумав, ответил Боря.

Саша молча покачал головой.

– Это был шестьдесят четвертый год, – прочистив горло, сказал я. – Мама дружила с парнем на пару лет старше. Звали его Алексей, и был он такой весь… положительный: замечательный, добрый, честный… И родителям ее – моим будущим деду и бабушке – он тоже нравился очень. Все шло к свадьбе – молодые не торопились, конечно, матери-то только семнадцать исполнилось, но перспективы очевидны были… И вот Алексей перед самым новым годом в Москве накупил подарков и взял билет на самолет. Позвонил матери – жди, Ира, завтра буду… Это был их последний разговор.

– Разбился? – тихо спросил Боря.

Я кивнул.

– Сахалинская авиакатастрофа, 24 декабря 1964-го – «Ил-18», на борту которого находился Алексей, потерпел крушение. До сих пор неясно, что стало причиной – то ли ошибка экипажа, то ли нечто иное… но тогда из простых людей об этом мало кто думал. Мама после той аварии очень долго не могла в себя прийти. Казалось, им судьба быть с Алексеем… но вышло иначе. Три с лишним года она вообще и думать об отношениях не могла… но, к счастью или к сожалению, ей встретился мой будущий отец.

Я запнулся. Вспомнилась его могила на Сахалине и гнетущая кладбищенская тишина, когда я стоял рядом с надгробьем и просто не знал, что сказать.

– Я благодарен ему, что он вытащил мать из депрессии, что подарил ей надежду, что все еще может быть хорошо… В конце концов, благодарен за себя, за то, что я появился на свет. Вот ведь странность, правда? Если бы не было той катастрофы, тех смертей, десятки или даже сотни жизней сложились бы совершенно иначе. А, может, кто-то, вроде меня, вообще не появился бы на свет… Я много об этом размышлял. Чем дальше, тем больше думаю, насколько сильно все в нашей жизни зависит от случая. Что можно жить, планировать, верить, а в итоге стать жертвой обстоятельств… и перестать быть. По той же причине мне кажется, что судьба нашей страны могла сложиться иначе – куда более счастливо.

– А могла – еще хуже, – вставил Боря.

– Могла, да, – согласился я.

Наши взгляды встретились. Лама, как обычно, был спокоен и хладнокровен.

– Понимаешь, Макс, – сказал он, продолжая смотреть на меня. – Рассуждать о том, что могло бы быть, если – это порой очень увлекательно, да, но всегда – совершенно бессмысленно. Потому что время идет только в одну сторону. Именно поэтому ты сам так не любишь тех, кто вздыхает по Союзу – не потому, что считаешь его адом, а потому, что терпеть не можешь, когда люди живут прошлым.

– Ты прав, старик, – кивнув, сказал я. – Но просто… просто обидно, что столько крови опять пролито, а страна по-прежнему в жопе… Эх…

Махнув рукой, я налил себе еще виски и выпил его залпом.

– Ладно. Я тоже спать, – сказал я. – Хватит грустить о несбыточном, тут ты прав. Будем вершить свою историю.

– Вот и правильно, – кивнул Боря.

– Давайте тогда все ложиться, раз завтра ехать собираемся, – сказал Ребе.

– Да давай, – пожал плечами Лама. – Тоже чего-то вымотался… морально.

Мы затушили костер и, пожелав друг другу спокойной ночи, разбрелись по палаткам. Уже лежа в спальном мешке, взирая на матерчатый потолок, я снова задумался о дедушке и папе. Первый, по сути, в моей жизни заменил второго, и потому я так тяжело переживал его уход из жизни… и при этом не испытывал практически ничего, кроме неловкости, когда навещал могилу второго на Сахалине. Это снова к вопросу о возможностях: могло ли все выйти иначе?

«Могло. Но нужно ли оно тебе? Разве все сложилось плохо? Жалею ли я о чем-то? Разве что о том, что толком не знал отца. Но если он не хотел меня знать, наверное, так оно и правильно…»

Засыпал я долго и тревожно, но, по крайней мере, в ту ночь мне ничего не снилось, и я смог нормально выспаться.

Следующим днем в дороге нас снова застал дождь. Он хлестал по подкрылкам наших «Уралов», по нашим шлемам и курткам, заливал глаза. Я покосился на небо: просвета не было. Казалось, будет лить до самого вечера, а то и до утра.

Друзья не жаловались на погоду, но периодически поглядывали в мою сторону, будто ждали отмашки. Готов спорить, Иван давно бы заглушил мотор своего мота, если бы не Денис. Все до единого понимали, что после их недавней ссоры Амурский чисто из принципа будет выступать против любого Ваниного предложения.

Но если колонну остановлю я, он вряд ли будет возражать.

Я закусил губу. По-хорошему, действительно надо было где-то переждать ливень, но я пока даже близко не представлял, где. Куцая лесопосадка находилась в паре километров от дороги, а поле уже настолько раскисло, что мы бы просто сгинули в тамошней грязи, как в настоящем болоте. Каких-то заброшенных строений или придорожных мотелей тоже видно не было (видимо, в России все-таки не так много идиотов, готовых настолько бездарно тратить деньги). Вот и получалось, что, остановившись, мы просто продолжили бы мокнуть, а, значит, особого смысла в привале нет.

Вдруг мотоцикл Дениса заморгал фарой, привлекая наше внимание. Подняв голову, я увидел, что режиссер указывает рукой на что-то справа. Я прищурился. И что он там увидел? Какая-то крохотная черная точка, которая, как будто, двигалась…

Поняв, что эта черная точка – человек, я слегка опешил. Ладно мы, на мотоциклах, едем довольно быстро, все в куртках, шлемах, в общем, от дождя худо-бедно защищены. Но кому пришло на ум прогуливаться вдоль трассы? И вообще откуда этот странный незнакомец (или, чем черт не шутит, незнакомка) держит свой путь? И куда? А, главное, зачем?

Вопросов было множество, и я намеревался все их задать, едва мы поравняемся со странным пешеходом.

По мере приближения к нему все, не сговариваясь, начали сбавлять скорость. Денис поднял руку, показывая, что останавливается, и я лишь чудом заставил себя не отвлечься от дороги и отреагировать на его жест. Все потому, что пешеход, бредущий вдоль трассы, оказался еще удивительней, чем я мог себе предположить изначально. Я-то полагал, что это будет какой-то заплутавший турист или некий стайер, который развлекается таким вот странным образом – впрочем, кому-то и наш мотопробег наверняка кажется той еще причудой…

Но нет. Таинственный пешеход оказался не спортсменом, вовсе нет – хотя, судя по тому, как уверенно незнакомец переставлял костыли, он бы запросто дал фору многим нашим футболистам и атлетам.

«Кому расскажи – не поверят, – думал я, откровенно глазея на этого седого бородатого мужчину. – Или как минимум скажут, что привираю».

Но это была правда, чистая правда – одноногий калека на костылях уверенно двигался мимо нашей колонны, и грязь, бурлящая от дождевых капель, падающих с неба, громко чавкала под подошвой единственного ботинка этого целеустремленного типа.

– Эй, уважаемый! – сложив руки рупором, позвал незнакомца Денис.

Тот встрепенулся и, хмуро покосившись в сторону режиссера, нехотя буркнул:

– Чего вам?

– А вы откуда идете? – спросил Денис, не обратив внимания на грубоватый ответ незнакомца. – Если не секрет?

Мы все, конечно же, понимали, что у старика явно какие-то проблемы с головой: даже здоровый человек о двух ногах десять раз подумает, прежде чем идти куда-то в такую погоду.

– А сам не видишь? – снова довольно резко ответил калека. – Оттуда!

И мотнул головой себе за спину.

Я пробудил уснувший экран навигатора и взглянул на карту: судя по всему, до ближайшего населенного пункта от нынешней локации было шестьдесят километров.

– И вы что же, пешком топаете все время? – не удержавшись, спросил я.

– А вы, смотрю, догадливые! – воскликнул он, то ли смеясь, то ли злясь. – Ладно, бывайте! Мне пора!

И, мотнув головой на прощанье, калека снова устремился вперед.

– Вас подвезти, может? – крикнул ему вслед Ребе, но одноногий даже не оглянулся.

Мы еще долго смотрели ему вслед, не зная, как поступить. Догнать и насильно усадить в машину сопровождения? Да нет, мало что глупо, так еще и опасно для всех, включая и его – еще задумает выскочить на полном ходу. Мне очень хотелось разузнать о причинах, заставивших его отправиться в этот странный долгий путь, но я прекрасно понимал, что их, этих причин, скорей всего, просто нет, и старика ведет вперед одно лишь безумство…

Но ведь ведет же?

После всего, что мы уже видели в нашем путешествии, этот странный причудливый несгибаемый пешеход казался настоящим революционером, чуть ли не единственным, кто осмелился плыть против течения вопреки любым обстоятельствам. Получается, чтобы на такое осмелиться, надо быть безумцем? Возможно, что-то в этом есть, ведь если перед каждым выходом из дома считать все потенциальные опасности, то можно вообще расхотеть куда-то идти… Параноики сидят по норам, а вершины покоряют слегка сумасшедшие люди – это, в общем-то, давно всем известно.

«Но почему у нас в стране путешествие из города в город – уже подвиг? Да что там: вышли за порог – уже событие. До работы не на машине, а на велосипеде доехал – все, герой!.. А ведь это так просто…»

Не удержавшись, я оглянулся через плечо еще раз – калека уже практически скрылся из виду, снова превратившись в крохотную точку, которая с каждой секундой становилась все меньше.

«Наверное, чтобы стать нормальным, порой надо сначала окончательно сойти с ума… Особенно если речь идет про Россию».

Оглядываясь назад, я вдруг подумал, что зря нарек «морем пофигизма» Ирбит. Скорей, «морем пофигизма» была вся страна, а Ирбит являлся одной из множества ее впадин, на дне которых никто и близко не слышал про добросовестный труд и элементарную рабочую этику.

«А ведь на кону – жизни людей, которые доверятся конструкторам и ездят на их машинах, ежесекундно рискуя попасть в аварию…»

Вот и получается, что путешествовать пешком безопасней всего.

«Даже когда у тебя всего одна нога, но зато с лихвой энтузиазма».

Главное, на месте не стоять.

Жаль, что многие об этом забывают… или даже не знали никогда.

ЭПИЛОГ

1890

Обычно, уплывая откуда-то, человек подолгу стоит на корме и смотрит на оставляемый берег, чтобы запечатлеть его в памяти и вспомнить напоследок все то, что случилось с ним здесь.

Антон Павлович Чехов стоял на носовой палубе и глядел вперед, в сторону далекого порта, куда должен был прибыть его нынешний корабль, «Петербург», волей судьбы плывущий под желтым карантинным флагом. Литератор до жути соскучился по большой земле, по родным и друзьям, которые там остались. И хоть он был благодарен всем и каждому, кто помогал ему в его исследовании, ярче прочих воспоминаний пылало перед внутренним взором самое ужасное из всех – пленение Николаем и его же самоубийство, а также последующие просьбы Кононовича и Ландсберга об этом трагическом событии нигде не упоминать. Единственный, кто ничего у литератора не просил – это Ракитин: тот, несмотря на молодость, уже отчаялся и смирился с мыслью, что каторга заключенных стала и его каторгой тоже.

«В этом все мы – верим в судьбу и не верим в себя, в то, что можем что-то изменить. Фатализм чистой воды…»

Чехов до сих пор не мог утвердительно сказать, поддастся ли он уговорам сахалинцев или все-таки поведает читателям о той ужасной ночи, когда жизнь его висела на волоске. С одной стороны, смолчать – значит, не рассказать всей правды, то есть отчасти обесценить проделанный труд. С другой, на Сахалине происходили куда более ужасные вещи, от которых история про собственный плен будет только отвлекать.

«Надо будет все эти записи, конечно, переработать, – думал Чехов. – Определить, что можно рассказать, а что – не стоит. Книга про Сахалин никогда не получится веселой, но и унылой ее делать не стоит однозначно…»

Он закашлялся – умудрился перед самым отъездом простыть.

«Пока дышу и мыслю, надо писать. Материк не должен забывать об острове, который у него есть. И те, кто на острове – тоже люди, какие б грехи за ними ни числились. И относиться к ним надлежит по-людски, пусть и не все там Толмачевы и Ландсберги, не все…»

С такими мыслями Чехов стоял на носу и вглядывался в предрассветную дымку.

И на лице его уже не было той знаменитой полуулыбки, которая прежде служила визитной карточкой литератора.

После Сахалина Антону Павловичу было крайне трудно улыбаться. То, что он увидел на острове каторги, заставило литератора задуматься о многострадальной судьбе русского народа. Складывалось ощущение, что после отмены крепостного права простой люд все равно продолжал цепляться за прошлое, поскольку, по сути, не умел ничего, кроме как служить кому-то. Оттого и создавалось впечатление, что большинство заключенных чувствуют себя на Сахалине, как дома. По крайней мере, очень трудно было представить их в иной, обычной жизни, где они избавлены от необходимости выполнять чьи-то поручения.

«Мы умеем совершать подвиги, но совершенно беспомощны в быту – как будто не знаем, чем себя занять, когда не надо воевать во спасение Родины».

Русский человек принимал все происходящее с ним, как данность, а потому – за редким исключением – не осознавал своей ответственности за содеянное. Даже Ландсберг, намеренно выбравший каторгу вместо самоубийства, не уставал повторять, что его судьба – жить в ссылке. При этом, по иронии, он сам эту судьбу строил – вместе с казармами, мостами, туннелями и иными сооружениями острова.

«А если даже лучшие из нас не верят, что что-то можно изменить, куда мы в итоге придем?»

К сожалению или к счастью, литератор прекрасно понимал, что болен не только остров каторги – больна вся Россия, а Сахалин – это лишь выжимка, утрированный образ Родины, где каждый знает свой угол и ничего не хочет менять.

«Да что там менять – мы верим всему, что нам говорят, даже не пытаясь проверить сказанное».

Чехов вспомнил, как многие друзья отговаривали его от поездки. Мол, там тебе будет плохо. Но в чем это самое «плохо» заключается, внятно объяснить не могли – просто потому, что никогда сами не ездили и большей частью доверяли слухам.

«А теперь я свалюсь на них с правдой… и как они отреагируют? Скорей всего, никак. Ведь что стоит одно мое мнение против десятка других? Проверять на собственной шкуре уж точно никто не решится».

В душу литератора закралось нехорошее чувство. Он вдруг понял, что так же было, когда он, совсем юный, только-только собирался вступить во взрослую жизнь. Минуло полтора десятка лет, но люди вокруг будто остались в том же самом исходном моменте – по крайней мере, их суждения не претерпели каких-то значимых изменений.

«Такое ощущение, что мы находимся в какой-то яме, где время или не идет вовсе, или тягуче, словно смола».

От этих мыслей стало дурно.

«Хуже всего, что я один ничего не изменю. Не заставлю колесо истории вращаться быстрей. А поиск единомышленников, уверен, закончится ничем – человек человеку волк, каждый за себя… из-за этой разрозненности мы и не можем ничего поменять. И не сможем».

Чехов зажмурился. По сравнению со многими соотечественниками он был несчастлив вдвойне – в ловушке находились все без исключения, но лишь единицы осознавали, что выбраться из нее можно, только действуя сообща.

«Но нам это чуждо, мы легко готовы пойти на смерть, отобрать у мира что можно и что нельзя… но совершать осмысленные поступки отчего-то не умеем». Всем верховодит импульс. Именно он привел Николая в дом Толмачева. Но бедняга-заключенный даже не задумался, насколько фатальна для него будет эта попытка – в одиночку противостоять всей охране острова…»

Чехов шумно втянул воздух ноздрями.

Отправляясь в свое путешествие по России, он, в числе прочих, хотел найти ответ на известный некрасовский вопрос: «Кому на Руси жить хорошо?». И если поначалу литератор еще колебался, то теперь, отрезвленный правдой, ему открывшейся, мог однозначно сказать – никому.

В те странные мгновения Антон Павлович впервые задумался об эмиграции.

* * *

1967

Привезенцев и компания въезжали в Ленинград, точно герои древнего эпоса – с той лишь разницей, что вместо колесниц у них были допотопные мотоциклы Ирбитского завода. «Волга» ехала чуть позади, чтобы не отвлекать внимание от основных действующих лиц.

«Всего два «Урала» осталось. Два из четырех, – думал Владимир Андреевич. – И нас не семеро, а пятеро – Ульянов с Хлоповских, вероятно, уже отдыхают дома, на Сахалине. Подозреваю, что в фильме попросят не заострять внимание на том, сколько участников было изначально и сколько добралось до финиша…»

Прохожие, завидев туристов, указывали на них пальцами, махали руками, улыбались и о чем-то переговаривались. Отовсюду доносились слова приветствия и радостные возгласы: учитывая то, насколько часто в газетах и на телевидении говорили про ралли «Родина», догадаться, кто приехал в Ленинград на мотоциклах «Урал», оказалось совсем нетрудно.

Единственное, что невозможно было понять вот так, сходу – то, из какой части страны приехали те или иные путешественники. Шлемы надежно скрывали лица мотоциклистов от взоров горожан, и те ломали головы, пытаясь по каким-то иным признакам понять, кто же к ним пожаловал?

«Хотя не все ли равно? – думал Привезенцев, наблюдая за зеваками через смотровое окошко камеры. – Мы все так или иначе доберемся до финиша вовремя – потому что так надо партии, стране, всему Союзу. Народ должен верить – в кого-то, во что-то. Даже если наши мотоциклы развалятся прямо сейчас, этому найдут объяснение, которое ни у кого не вызовет вопросов. Точней, они-то возникнут, но задать их побоятся…»

После разговора с Рожковым Владимир Андреевич окончательно убедился, что нынешний порядок держится на страхе и крови. Большинство людей – покорны и податливы, а тех, кто вдруг проявляет норов, либо запугивают, либо убивают.

«Не выделяйся – останешься цел. Как-то так, к сожалению».

Взгляд Привезенцева остановился на светловолосой девочке лет пяти, которая стояла у двери подъезда, держа за руку пожилую женщину – видимо, бабушку. Старушка что-то рассказывала внучке, а та смотрела на мотоциклистов большими голубыми глазами и широко улыбалась. Сахалинцы как раз остановились на светофоре, а потому у Владимира Андреевича было достаточно времени, чтобы как следует рассмотреть девочку.

«Очень на Иру в детстве похожа, – подумал режиссер. – Такая милая… светлая… чистая…»

Владимир Андреевич снова вспомнил про дом, от которого с каждым днем отдалялся все сильней, и сердце его сжалось. Привезенцев устал, дьявольски устал от этого долгого путешествия – устал не столько физически, сколько морально. Его внутренние батареи отчаянно требовали подпитки; режиссер нуждался в тепле родного очага, словно утопающий – в глотке свежего воздуха.

«Скорей бы все это закончилось…» – продолжая смотреть на улыбающуюся голубоглазую девочку в «прицел» камеры, мысленно изнемогал Владимир Андреевич.

Партия любит такие кадры. Они вызывают умиление у простых зрителей, особенно – у женщин; при виде улыбающегося ребенка даже самый черствый человек невольно смягчается и уже не ищет подвоха.

«Дети ведь не умеют врать. Она улыбается? Да. Стало быть, все хорошо. Стало быть, действительно – праздник».

Светофор загорелся зеленым, и «колесница» Владимира Андреевича понесла его вперед, к заветной Дворцовой площади, на которой их дожидались представители Центрального Совета союза спортивных обществ и тысячи ленинградцев с плакатами и транспарантами. Привезенцев оглянулся – девочка провожала их заинтересованным взглядом, продолжая улыбаться и держать бабушку за морщинистую руку.

«Милое дитя, как много тебе еще предстоит узнать. Выдержит ли твоя улыбка? Останется ли с тобой спустя годы? Или же ты превратишься в еще одного скучного взрослого, молчаливого и покорного?»

Хотя, конечно, Привезенцев не рискнул бы утверждать, что все, кто собрался на улицах Ленинграда в тот день, сделали это по указке правительства.

«Если б народ привлекали на демонстрации только по принуждению, у нас давно бы случилась новая революция. Нет, тут смысл в другом – в том, чтобы создать вирус, который заразит всех одной идеей… И мы сейчас – носители этого вируса. Я могу не верить в идею коммунизма, но делаю, как просят сверху, и тем самым передаю идею дальше, заражая ею тех, кто посмотрит мой фильм или прочтет о нашем путешествии в газетах».

Привезенцев очень живо представил, как та улыбчивая девочка выросла и отправилась работать на благо страны. Что нужно, чтобы не потерять над ней контроль? Постоянно поддерживать в ее душе огонь энтузиазма, чтобы бедняжка пахала на иллюзорное «всеобщее благо», не успевая поднять головы.

«Хотя, может, она тоже все поймет – как я, Альберт, другие? Но что ее будет ждать в таком случае? Вечная каторга умалчивания? Или настоящая – в виде тюрьмы? А, может, бегство с Родины? Сколько замечательных, талантливых людей из-за своего острого ума попали в немилость? Тот же Нарица, который безумно хотел издать свои рукописи, и в итоге был признан невменяемым и помещен в психиатрическую клинику. Большая удача, что он сумел оттуда выбраться, не потеряв рассудок, и перевезти семью в Ригу, где, кажется, ему дышалось немного легче…»

Обидней всего, что о Нарице и многих ему подобных знали только люди из писательских кругов, а обычные граждане и слыхом не слыхивали. Лагери полнились диссидентами, но их нарочно обезличивали, чтобы они ни в коем случае не вызывали симпатий. Мыслит по-другому? Значит, враг. Мыслить можно только в одном ключе и никак иначе.

«Что есть нынешняя правда, как не чья-то субъективная истина, в которую все мы, мечтатели от природы, готовы свято верить? Нас кормят завтраками, говоря, что подвиги, совершаемые сегодня, приведут нас к светлому будущему… но не слишком ли долго тянется неприглядное настоящее? И будет ли достигнут коммунизм? Очевидно, что на самом деле никто не знает ответа на эти вопросы. Нам просто обозначают цель и заставляют терпеть ради нее… такой вот сомнительный стимул, такая мотивация».

Вглядываясь в счастливые лица людей, которые их приветствовали, Владимир Андреевич снова вспомнил слова Альберта, сказанные им в ту роковую ночь, когда журналист едва не сжег дневник друга.

«Это ведь тоже по-своему благо, Володь – тихо-мирно жить во тьме, работая на одну идею».

Фокус в том, что, поняв, как много вокруг грязи и вранья, ты перестаешь верить в советскую «магию».

«Поэтому болей, девочка, нашей общей «красной болезнью» и живи в безопасном неведении. Может быть, ты даже будешь счастлива – насколько это возможно, конечно».

Сахалинцы преодолели последние двести метров улицы и под аплодисменты и возгласы ленинградцев выехали на Дворцовую площадь.

– Сбавь скорость, ладно? – попросил Владимир Андреевич. – Сниму народ.

Альберт кивнул и нажал тормоз. Их «Урал» неторопливо пополз мимо серых металлических ограждений, за которыми толпились горожане. Привезенцев водил камерой из стороны в сторону, снимая это пестрое море людей. Одни стояли с транспарантами: «Да здравствует Союз Советских Социалистических Республик!», другие размахивали красным флагом СССР с выцветшим серпом и молотом. Третьи просто потрясали в воздухе кулаками и эмоционально кричали самое разное, от банального «Ура!» до замысловатых лозунгов а-ля «Сотрудники кожевенного завода имени Коминтерна приветствуют гостей из других регионов!»

Конечно, не все орали, срывая глотку, не все улыбались, радуясь завершению помпезного ралли. Кому-то, судя по кислым минам, нездоровилось, кто-то просто хотел провести выходной дома, а не на площади, стоя под палящим солнцем и обмахиваясь партийным билетом, но побоялись выговора от начальства и все-таки явились на площадь.

«Ну, по крайней мере, вам не пришлось ехать с Сахалина в Ленинград на наших допотопных «Уралах», – невесело усмехнулся про себя Привезенцев.

Небольшая группа студентов, около дюжины, стояла чуть особняком от других. На транспаранте, который держали эти парни и девушки, было большими красными буквами написано: «Свободу Виктору Хаустову!»

Сердце Привезенцева забилось быстрей. Он обернулся, дабы отыскать взглядом «Волгу» и Рожкова, едущего в ней.

«Интересно, видит? И если видит, что творится у него в душе?»

Усердно работая локтями, к митингующим студентам продрались мужчины в штатском – все, как на подбор, высокие, плечистые и хмурые. Даже без формы было понятно, что это – оперативники МООП СССР.

«Вместо свободы – новые аресты…»

Привезенцев с грустью наблюдал за тем, как оперативники быстро и профессионально скручивают и уводят демонстрантов прочь, подальше от зорких объективов телекамер – чтобы не портили тщательно выстраиваемую общепринятую правду своей. Несколько мгновений спустя толпа сомкнулась, а «Урал» Альберта и Привезенцева проехал мимо. Догадаться, что ждет протестующих в дальнейшем, было совсем нетрудно – те же обвинения в нарушении порядка.

«А ведь они просто хотели, чтобы другие их увидели и тоже вышли с плакатами в поддержку людей, сражающихся за свободу. Тех людей, которые сидят в камерах за то, что пытались отстоять свое право быть услышанным. Но… не в этой стране. Или, по крайней мере, не в это время…».

Привезенцев снова обернулся и посмотрел на «Волгу», едущую за ними. В одном из рюкзаков, который лежал в багажнике, был спрятан дневник режиссера.

«Что в нем? Истина? Или всего лишь мое видение мира? Как сложно порой отличить одну правду от другой…»

Владимир Андреевич уже знал, что запишет в дневник, едва вернется на Сахалин:

«Ралли «Родина» неожиданно оказалось тяжелым, но полезным экспериментом. Партия, сама того не подозревая, извлекла нас из плена наших «скорлуп», в которых мы живем, и позволила увидеть нашу страну во всей ее «красе» – увы, только в кавычках.

До чего же коварно все устроено!.. С экранов телевизоров нас убеждают, что все хорошо, что мы высочайшими темпами приближаемся к нашей главной цели – коммунизму. И мы охотно верим голубым экранам. Верим, что везде хорошо, а отстает только наш городок – ну не добралось до него еще благо, но уже скоро, скоро…

В развенчивании этого мифа – подлинная и единственная польза ралли «Родина». Теперь я знаю, что это не только мы отстаем, это ВЕЗДЕ В СОЮЗЕ ТАК. Просто русским свойственно мечтать и надеяться, поэтому мы охотно съедаем новую порцию басен, которые нам скармливают. Горько это признавать, но мы будто застряли в каком-то безвременье, и нашим мукам нет начала и не видно конца. Полагаю, если бы я, только-только вернувшийся с фронта, получил возможность взглянуть на жизнь в далеком шестьдесят седьмом, то я бы несказанно удивился, что за эти двадцать два года в глобальном смысле ничего не поменялось.

Почему так? Сложно сказать. Наверное, потому что проще смиряться, чем идти наперекор судьбе. Да и судьба тех, кто шел наперекор, известна и весьма незавидна. Поэтому мы все молча продолжаем строить коммунизм. Крепостного права уже нет, но мы все равно – рабы. Сейчас допишу и пойду корпеть над пленкой, отснятой в нашем путешествии. Надо ведь поддерживать этот чудесный миф – что у нас в стране все прекрасно – иначе народ, не дай Бог, начнет оглядываться по сторонам и делать собственные выводы…

Хотя я уже понял – не начнет.

К сожалению, это так глубоко сидит у нас внутри, что, кажется, клещами не вытащишь, не выжжешь – этакий русский код, который навечно с нами, как клеймо. Нам проще идти за мифами к краю пропасти, чем хотя бы попытаться оценить с логической точки зрения те факты, что на нас вываливают. Мы верим, хотя надо проверять – просто потому, что эти прекрасные обещания светлого будущего позволяют не думать о неприглядном настоящем. И это, увы, надо просто принять, поскольку изменить все равно не получится. Это, если можно так выразиться, наша особенная, русская, ментальность».

А пока музыканты на трибуне ударили туш, и стройный хор мужских голосов затянул гимн:

«Союз нерушимый республик свободных…»

Вскоре его подхватила вся площадь, и Привезенцев поймал себя на том, что тоже тихо подпевает другим.

* * *

2015

Питер встречал нас хмурым небом, затянутым бледно-серыми облаками, но мы не обращали на погоду особого внимания. Цель, к которой мы так стремились на протяжении последних трех недель, была как никогда близка.

«Интересно, что бы написал в своем дневнике дед, если б имел возможность повторить ралли вместе с нами? – подумал я, глядя на придорожную лесополосу. – Наверное, лишний раз убедился бы, что мы до сих пор существуем в безвременье, где фактически ничего не меняется».

Редкие птицы приветствовали усталых путешественников робким пением.

«Обидней всего, что в целом ничего кардинально в лучшую сторону не поменялось… и как жил народ на каторге испокон веков, так и рефлекторно продолжает жить. Казалось бы – железный занавес пал, езжайте, узнавайте мир… но ментальные границы ведь так просто не отменишь. Нас давно приучили, что там – плохо, что там мы чужие, что нас там не ждут. А если даже мы сможем убедить себя попробовать, государственный аппарат настолько усложнит выезды за границу, что всякое желание ехать отпадет. Вот и сидят все по норам – так проще, дешевле и вроде бы спокойней…»

Единственное светлое пятно – я в очередной раз убедился, что в мотосообществе чертовски много хороших людей. Сколько раз нас выручали в пути наши товарищи из разных клубов! И все помогали не ради выгоды (денег так никто в итоге и не взял) – все делалось исключительно из уважения к нам и к самой идее «Ралли Родина». Поспособствовать выполнению этой миссии было для многих любителей мотоциклов в радость. И мы знали, что если однажды кому-то из нас позвонит тот же Комбат, мы обязательно поможем. Просто потому, что так надо.

К тому моменту, как мы выехали на Дворцовую площадь, стало постепенно смеркаться, и наши близкие, дежурившие у подножья Александровской колонны, зажгли на мобильных телефонах фонарики. Мы объехали площадь кругом под радостные крики детей и аплодисменты жен и друзей, после чего заглушили моторы наших мотоциклов и пошли обниматься с родными после долгой разлуки.

Первым делом я пожал руку Саше Никифорову. Мы верили, что он успеет к нашему приезду, и он успел.

– Как ты, старик? – спросил я.

– Терпимо, – с грустной улыбкой ответил он. – Потом поговорим, тебя вон жена с детишками уже ждут.

– Как скажешь, – кивнул я и, похлопав его по плечу, пошел к семье.

Дети сразу бросились ко мне на шею, и я, смеясь, опустился на корточки, чтобы им легче было меня обнимать.

– Бородатый такой, – проведя рукой по моей щеке, сказала Маша. – Совсем одичал?

– Не совсем, – хмыкнул я, целуя детишек. – Вас, видишь, узнал…

– Ну ты хоть доволен? – спросила Маша. – Повторил маршрут деда…

– Повторил, – шумно выдохнув, кивнул я. – А вот доволен ли…

Собираясь с мыслями для ответа, я скользнул взглядом по Александровскому столбу – памятнику великой победе Александра I над Наполеоном. Наверное, организаторы ралли шестьдесят седьмого года неслучайно провели финишную черту именно здесь: как ни старались советские деятели откреститься от царского прошлого, не признавать значимость триумфа над французами они не могли.

«На этих победах, на патриотизме все вокруг и держится. Мы одолеем любого врага, мы – сильны, мы – одна шестая часть всей суши… вот только почему в мирное время мы так наплевательски относимся к тем богатствам, которые имеем или обрели? Почему при нападении собираемся воедино, сражаемся за Родину, а когда угрозы извне нет, междоусобицами разрушаем страну изнутри?»

– Поехали к морю? – с тоской сказал я, обращаясь к друзьям.

– А прыгнуть, как мы хотели? – напомнил Денис.

– Ах, да, точно! И как я забыл? – хлопнув себя по лбу, воскликнул я.

Мы выстроились в ряд на фоне наших мотоциклов и по моей команде подпрыгнули вверх, вытянув руки. Заморгали вспышками телефоны наших друзей.

– Ну что, получилось? – спросил я, подходя к жене.

Она показала снимок.

– А что, вполне! – хмыкнул я, поворачиваясь к друзьям.

Вдруг мотор одного из «Уралов» взревел раненым зверем. Удивленный, я повернулся на звук и увидел, что «черый» мот Ивана покатился прочь от места встречи, унося Камова от радостного ликования наших близких.

– Даже не попрощался, – сказал Ребе, подходя ко мне.

– Может, оно и к лучшему, – философски произнес я. – Лучше так, по-английски, чем какие-то нелепости говорить и слушать.

Иван был и остался для нас чужим. Собственно, он даже не стал приглашать на Дворцовую свою семью – видимо, заранее знал, как поступит. Лишь в одном упрекнуть Камова было нельзя – обещание преодолеть весь маршрут до конца он доблестно сдержал и теперь уезжал с чистой совестью.

«Что ж, пусть так. Счастливого пути тебе, Вань».

Вольно или невольно, Камов стал этаким символом всего нашего путешествия – эгоист, который вроде бы хочет (на словах) быть частью команды, но поступками демонстрирует, что ему на всех наплевать. Ванины выходки нередко ставили меня в тупик, пока я не понял главного: в рамках собственного мирка все действия нашего бородатого спутника были совершенно логичны. Просто они работали на одного-единственного человека – на него самого. Окружающую действительность Камов успешно подстраивал под себя. Если эти мне не помогают – значит, не я плохой, а они. Если эти дружат со мной – значит, они такие же хорошие, как я.

«Так и живем. С разными шкалами ценностей, в разных системах координат, меряя окружающих только по себе».

– Ну теперь хоть к морю? – вопросил я, окинув взглядом друзей.

– Давай!

Помимо родных и друзей, нас встречали ребята из местного байк-клуба, «Victory СПб». Они знали ближайшее место, где можно было подъехать к Балтийскому морю, и вызвались нас проводить, чтобы мы омочили колеса наших «ирбитских калек» в большой воде. Это была та формальность, без которой я считал бы «Ралли Родина» незавершенным.

– Вот теперь доволен, – сказал я Маше, которая, выбравшись из «Доджа», подошла к самой кромке воды.

Мой зеленый «Урал» стоял, погруженный колесами в соленую морскую воду, а я сидел и смотрел на заходящее солнце.

Конечно, я лукавил. Да, безусловно, я был рад, что наше путешествие подошло к концу. Но «доволен»… В тот момент мне хотелось поскорей избавиться от своего «М-72» и навсегда забыть о многом, что я видел во время мотопробега.

Подобно моему дедушке, я вел путевые дневники, чтобы события следующих дней не стерли впечатления от предыдущих. Но в тот момент, на берегу Балтики, мне сложно было представить, что однажды я захочу поведать кому-то о событиях этих странных и в чем-то очень страшных двадцати четырех дней.

Уж точно я не собирался писать об этом книгу.

Но «неожиданно» наш царь назначил себя на новый срок, и я сразу вспомнил про «Ралли Родина».

«Ассоциации, ассоциации…»

Порой мне начинает казаться, что Путин был всегда. Это еще один эффект безвременья, в котором давным-давно томится наша многострадальная Родина: если власть не меняется, то как измениться стране? Каждый последующий год похож на предыдущий: мы успешно воюем с внешним врагом, а внутри все гниет и разваливается. Мы видим это, ругаем продажную власть, но на каждых последующих выборах голосуем за тех же самых негодяев, «потому что не за кого больше». Нас подстегивают патриотизмом, укоряют тем самым «долгом перед Родиной», но не могут внятно ответить на простой вопрос – почему я Родине что-то должен, а она мне – ничего? По одному телеканалу говорят, что Сергей Магнитский скончался в камере от не замеченной вовремя болезни, по другому – что его отравили американские спецслужбы (заключенного, находящегося в российской (!) тюрьме). И мы верим, что обе истории могут быть вполне реальны, мы допускаем и то, и другое. Такой взгляд на мир позволяет худо-бедно переживать самодержавие и при этом сохранять остатки здравого смысла, но, рассуждая подобным образом, выбраться из плена безвременья невозможно. Когда нам это удобно, мы вспоминаем, что являемся «великой империей, занимающей одну шестую часть суши». Когда неудобно, мы забываем даже ближайших друзей. В зависимости от ситуации мы можем с одинаковой легкостью назвать черное белым, а белое – черным. Мы научились договариваться с формальной логикой и выключать ее, когда она мешает нам адаптироваться к окружающему миру.

К счастью или к сожалению, но опыт поколений подсказывает, что эти адаптивные механизмы хорошо работают только на коротких исторических дистанциях. Если же говорить о долгосрочной перспективе, они же, эти механизмы, в итоге приводят к необходимости болезненных, массовых и зачастую кровавых коррекций на каждом витке таких циклов.

Люди, живущие на Сахалине, где время от времени происходят разрушительные землетрясения и цунами, догадываются, что рано или поздно катаклизм случится вновь, но, поскольку не знают, когда точно он произойдет, стараются просто об этом не думать. Когда я говорил местным: «Рванет ведь, надо же что-то делать?», чаще всего в ответ звучало: «Да похрен! В наш век авось не рванет».

Обложка.

Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.

Художник Евгения Бубер.

Фотографии автора книги Максима Привезенцева и его дедушки Владимира Привезенцева из семейного архива материалов экспедиции «Ралли Родина».

www.maximprivezentsev.com

Примечания

1

Так друзья называют байкера Бориса Каца после его путешествия на Тибет.

Вернуться

2

Дружеское обращение к Александру Нахмановичу из уважения к его знаменитому предку Рабби Нахману из Брацлава (Ребе Нахман) (1772-1810).

Вернуться