Название книги:

Брестский квартет

Автор:
Владимир Порутчиков
Брестский квартет

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

© Порутчиков В.Г., 2014

© ООО «Издательский дом «Вече», 2014

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2014

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Немецкий артиллерийский офицер, по-гусиному вытянув шею, неотрывно смотрел на секундную стрелку своих наручных часов. В нескольких десятков метров от него курилась утренними туманами приграничная река Буг. Правая рука офицера была поднята вверх, и к ней, – он знал и даже, как ему казалось, физически ощущал, – приковались взгляды всех подвластных ему орудийных расчетов. Лишь вздернутые стволы пушек, в чьих стальных чревах уже стыли снаряды, зловеще пялились жерлами в чужое, еще мирное небо. А слева и справа от батареи, на сотни километров вдоль границы, также стояли и смотрели на часы другие командиры и сотни других пушек были также наведены на давно намеченные цели…

Часть первая

1

Парторг местного племхоза Елыгин сразу невзлюбил нового счетовода Сергея Евграфовича Крутицына. Пролетарское чутье подсказывало Елыгину, что Крутицын – хорошо законспирированный враг, который только ждет удобного случая, чтобы ударить в спину советской власти. По военному статная фигура счетовода, его правильная речь, любовь к лошадям и манера держаться в седле – все вызывало подозрение у парторга, о чем он неоднократно сигнализировал директору племхоза. Но директор ценил Крутицына за грамотность и честность… «Партия учит нас, дорогой мой товарищ Елыгин, оценивать людей по их делам и не мстить за прошлые ошибки, если таковые действительно имеются», – мягко выговаривал он парторгу и брезгливо отодвигал его очередную написанную корявым почерком докладную записку… «Эх, Кузьма Кузьмич, не понимаете вы остроты текущего момента. Вспомните хотя бы слова товарища Сталина об обострении классовой борьбы!» – горячился Елыгин, но записку забирал и, аккуратно сложив, прятал в нагрудный карман застиранной гимнастерки. Поняв, что с «политически близоруким» директором каши не сваришь, парторг решил обратиться в более компетентные инстанции.

Пролетарское чутье никогда не подводило парторга, и в этот раз, сам того не подозревая, он тоже не ошибался: счетовод действительно был из бывших и когда-то воевал на фронтах Гражданской войны против советской власти. Но с тех пор, как говорится, много весенней воды утекло в Буг…

Сейчас даже хороший знакомый, – случись вдруг таковой в здешних местах, – вряд ли бы признал в полноватом и лысеющем счетоводе того бравого поручика, который отличился при Брусиловском прорыве в далеком 1916 году… Как лихо топорщились его тоненькие офицерские усики и сиял вдохновенно взор, когда верный жеребец Каррубо, мощно отталкиваясь от изуродованной взрывами земли, нес его навстречу беспорядочно огрызающимся ружейным и пулеметным огнем вражеским позициям. Как горели на весеннем солнце Галиции золотые погоны и сверкала шашка, на выдохе обрушаемая поручиком на головы бегущих в панике австрийцев.

За свою храбрость получил тогда Крутицын Георгиевский крест. Всякий раз, вспоминая об тех днях, бывший поручик сладко зажмуривался и рассеянно трогал гладко выбритую верхнюю губу, словно собирался подкрутить давно уже несуществующие усы. Крест, вместе с несколькими чудом сохранившимися семейными драгоценностями и именным револьвером, был заботливо завернут в промасленную бумагу и положен в жестяную коробку из-под печенья, которую Сергей Евграфович зарыл в саду своего дома под яблоней…

2

В ночь на 22 июня в село Н., в котором жил счетовод с женой, въехала легковая машина. Была она чернее черной ночи и даже сельские собаки побоялись лаять, а только высунувшись из своих будок с недобрым блеском в глазах смотрели ей вслед… Машина, громко скрипнув тормозами, остановилась около дома Крутицыных. Верный пес Каррубо, несмотря на ужас, охвативший его, немедленно подал голос, готовясь защищать хозяев, но толстая цепь, на которую он был так непредусмотрительно посажен, не позволила ему сделать это…

Три тени, не обращая внимания на захлебывающегося в бессильной злобе пса, открыли калитку и стремительно проследовали к дому. Лай Каррубо и требовательный стук в дверь разбудили хозяев.

– Кажется, это за мной, Машенька, – сказал Крутицын жене, быстро вставая с постели.

Предъявив ордер на арест счетовода, гости тут же обыскали дом. Они перевернули все вверх дном, опрокинули этажерку с книгами и побили посуду, но ничего опасного или, на худой конец, предосудительного не нашли. «Тертый калач, – подумал старший энкэвэдэшник, неприязненно глядя на уже одевшегося Крутицына, – но ничего, мы и не таких раскалывали». В городе, в толстостенном пуленепробиваемом сейфе, что стоял в углу его унылого кабинета, уже лежала серая пронумерованная папочка, в которой были аккуратно подшиты записки или, как их еще называли «сигналы», написанные размашистым корявым почерком…

Старший зловеще и со значением сощурился в лицо счетовода и быстро кивнул сопровождающим. Те тут же оторвали Сергея Евграфовича от зашедшейся в плаче жены и вывели во двор… Пес, увидев Крутицына, поджал хвост и заскулил обреченно и жалобно: мол, прости хозяин, кабы не цепь…

– Прощай, Каррубо, – ласково сказал ему счетовод. – Береги хозяйку.

– В город, – коротко приказал шоферу старший и глянул на свои командирские часы. Светящиеся стрелки показывали ровно половину третьего. Мотор, надсадно заурчал, затрясся и, наконец, сорвал с места раздолбанную плохими дорогами и обращением «эмку»…

Ехали молча. Крутицын думал о жене. Его ладони еще хранили тепло ее плеч, мягкость растрепанных со сна волос, и он на мгновение позволил себе маленькую слабость: закрыть лицо руками. В том, что его расстреляют, он нисколько не сомневался. Бывший поручик всегда ждал этого, и страх, который сидел где-то в глубине его сердца, стал привычным, как утренняя изжога. Даже удивительно, что за ним пришли лишь сейчас.

«Что теперь будет с Машей? Уж лучше бы она уехала тогда…» Память вернула счетовода на двадцать с лишним лет назад в те окаянные послереволюционные дни… Александровский вокзал. Потерянные, сорванные с насиженных мест люди с чемоданами и мешками. Крики, плач. Тревожные, рвущие сердце гудки паровоза… В тот день уезжали за границу Машины родители и ее малолетняя сестра. Последние сбережения семьи пошли на билеты и паспорта с визами, и теперь впереди их ждала пугающая своей неопределенностью неизвестность. Для Маши был тоже куплен билет и оформлен паспорт, но в тот день на вокзале она стояла среди провожающих, потому что не захотела бросить мужа.

«К чему все это, Сережа? Какой Дон? Какое Белое движение? Неужели вы не видите, что все уже кончено? Россия во мгле, в крови, в ненависти! – Машин отец, профессор права в Московском университете, всегда любил красивые слова. – Вы погибнете здесь… Вы и Маша… Сережа, вы просто обязаны уговорить ее ехать с нами! Ну, хорошо, я понимаю: вы солдат и ваш долг велит вам остаться, но она! Подумайте, на ЧТО она себя обрекает. К чему это ослиное упрямство!» Поручик устало соглашался и обещал еще раз поговорить с женой. Но Маша наотрез отказалась уезжать…

Помнится, тогда моросил дождь, и небо было серым, как лица провожающих. Белый паровозный дым почти вертикально уходил вверх. Маша стояла на перроне, прижавшись к Сергею, и молча смотрела на проплывающие мимо блестящие от дождя вагоны…

А потом Крутицыных закрутила круговерть Гражданской войны. Короткие встречи, годы разлуки, ранение поручика, тиф… Их собственная жизнь оказалась пострашнее и поинтереснее читанных в детстве приключенческих романов. Пока наконец «ветер революционных перемен» (Крутицыну запомнилась эта фраза, вычитанная в одной из большевистских газет) не занес их под Брест к дальней престарелой родственнице поручика. Сергей устроился счетоводом в местный племхоз, а Маша стала сельской учительницей: учила детей французскому и немецкому языкам. Через год с небольшим родственница преставилась, а поскольку наследников у нее, кроме Крутицыных, не было, последние оказались полноправными хозяевами ее дома. Так и прожили Крутицыны до самого 1941 года. Тихо, спокойно, душа в душу. Только одно печалило их: не дал Бог детей… «Хотя, быть может, сейчас это и к лучшему, – подумалось вдруг Сергею Евграфовичу, – что не дал…»

Тут «эмку» подбросило на ухабе, и он больно стукнулся головой о крышу. Село осталось далеко позади, и машина, разрывая мрак светом фар, неслась сквозь ночь к концу, как казалось счетоводу, его нелепой жизни.

А потом он стал молиться. Сидевший слева энкэвэдэшник покосился на его шевелящиеся губы и как-то нехорошо осклабился. «Эх, попадись ты мне лет эдак двадцать пять назад! Хотя тебя тогда и на белом свете-то еще не было, – зло подумал Крутицын и тут же устыдился. – Как же с такими-то думками ты, поручик, к Богу-то обращаешься?..»

Когда начался пригород, старший снова глянул на часы. «Три пятнадцать», – отметил он про себя.

3

Матрос Черноморского флота Костя Соловец, за успехи в боевой и политической подготовке поощренный командованием десятидневным отпуском на родину, не находил себе места от нетерпения. Пассажирский поезд Москва – Брест никак не хотел поспевать за его мыслями и сердцем. За окном пролетали полустанки и надежно укутанные ночным мраком села Беларуси. Где-то там, в ночи спало сейчас и его родное село. То-то будет радости матери с отцом, когда их возмужавший сын появится на пороге.

Костя всегда хотел служить в армии, а уж о том, чтобы стать моряком, даже и мечтать не мог. Дело в том, что Костя не вышел ростом и вследствие этого в армию его брать не хотели.

– Пойми, Соловец, минимальный рост у бойца Красной армии должен быть сколько? – спрашивал военком у маленького ушастого паренька с темными от гнева глазами, который неотрывно следовал за ним по коридору, и сам же отвечал: – 155 сантиметров, а у тебя и до 152 не дотягивает… В общем, не положено и точка!

 

Но Соловец не отступал.

– Товарищ военком, – требовательным и нарочито низким голосом, в котором, однако, уже проскальзывали слезы, говорил Костя, – поймите вы наконец! Меня же никто в селе за мужика считать не будет, если я в армии не отслужу, а уж девчата точно засмеют. Ну, товарищ военком, прошу вас, как комсомолец коммуниста, не ломайте жизнь!

Но тот только раздраженно отмахивался и спешил дальше по своим делам…

Три дня ходил за комиссаром Костя, три дня уговаривал, требовал и даже грозился, что поселится в военкомате до тех пор, пока не дадут ему «добро», и наконец военком капитулировал.

– Уж больно ты упорный, Соловец, чисто клоп присосался. Так уж и быть, служи! – сказал он обреченно и впервые увидел, как расползается в счастливой улыбке рот настырного паренька…

Ровно полтора года прошло с того самого дня. За это время Костя окреп, возмужал и даже подрос на целых три сантиметра, чему был несказанно горд. Ладно сидела на нем форма, слепила глаз надраенная ременная бляха, и заломленная на бок бескозырка являла миру лихой чуб…

Паровоз, весело швыряя в ночь красные искры, стремительно нес Соловца к Бресту, а там до родного села, как говорится, рукой подать. Но для Кости это все равно была черепашья скорость. Мысленно он уже проделал весь путь от вокзала до порога родного дома, и от этого мука ожидания только усиливалась. Костя то садился на свое место в купе, то ходил по проходу, то, гоняя по скулам желваки, смотрел сквозь пыльное окно в непроглядную темень.

– Не суетись, служивый. Через час будем в Бресте: по расписанию идем, – бросил на ходу спешащий куда-то проводник.

Костя глянул на часы (подарок командования) и обреченно вздохнул: стрелки показывали только два часа ночи.

4

Дима Хохлатов, по прозвищу Брестский, в своем деле любил аккуратность и точность, ибо справедливо полагал, что именно эти два качества, вкупе с ловкостью и умением, помогают избегать всевозможных неприятностей, связанных с его рискованным ремеслом. Правда, удача все-таки, случалось, изменяла и ему: несколько раз вязали Брестского с ворованным барахлом вертухаи и упекали в лагеря. Сегодня ночью – месяц, как вернувшийся после очередной отсидки Дима собирался доказать своим подельникам, что он так же ловок и удачлив, как и раньше, и не зря носит гордое звание вора с большой буквы «В».

Ровно в три ноль ноль, оставив внизу кепку и ожидавших «на шухере» товарищей, он забрался по пожарной лестнице на четвертый этаж жилого дома № 15 по улице Ленина и бесстрашно ступил на карниз. Добравшись до нужного окна, Брестский аккуратно и бесшумно выставил одно из стекол и, махнув товарищам рукой, нырнул в черное нутро квартиры…

Хозяева – торговые работники – по данным Димы, сегодня утром уехали в одну из здравниц солнечного Крыма поправлять подорванное этой самой торговлей здоровье и ближайшие две недели собирались посвятить процедурам и купанию в море. Брестский лично проследил, как они садились на поезд Брест – Москва, и даже мысленно помахал им ручкой, совершенно искренне пожелав счастливого пути.

В три десять он уже вовсю шарил по ящикам стола в кабинете хозяина, а в заметно оттопырившихся карманах его щегольского пиджака лежало содержимое шкатулки хозяйки квартиры.

Ровно в три пятнадцать, довольный «уловом», Брестский забрался на широкий заставленный геранью подоконник и взялся за раму, намереваясь вылезти в окно…

5

В узкой комнате со сводчатым потолком, на сдвинутых кроватях лежали двое: мужчина и женщина. Вернее, они лежали, обнявшись, на одной кровати, а на другой валялись скомканные одеяла и простыни. Молодая женщина, молочно белея обнаженной рукой, провела пальчиком по груди мужчины и громким шепотом сказала:

– Чудну!.. Крепость… Я ее себе совсем по-другому представляла: такой рыцарский замок с башенками, и в одной из них сидишь ты, ждешь меня, а тут стены какие-то казармы… – и затем сразу же без всякого перехода, приподнявшись на локте и заглядывая в лицо мужа, добавила: – Федечка, а Федечка, ну давай завтра никуда не поедем!

– Ну, ты что, Лен? Я уже и насчет машины договорился. Съездим в город, в парке погуляем, мороженое поедим… Хороший город – тебе обязательно понравится.

– Не хочу я в никакой Брест. Хочу вот так, как сейчас: целый день лежать с тобой и никуда не выходить. Федька, я так по тебе соскучилась! Еще успеем съездить, я ведь к тебе не на один день приехала, а насовсем, глупенький ты мой лейтенантик!..

– Это ты сейчас так говоришь, а утром обязательно захочешь поехать, посмотреть, помяни мое слово. Ленка, я так счастлив! Ты даже представить себе не можешь. Целый день вчера на дежурстве ходил и улыбался, как дурак. Мужики, знаешь, как завидуют: «Повезло тебе, Чибисов – ишь, какую красавицу себе отхватил». У нас из новоприбывших лейтенантов только я да Скребнев женаты…

Тут лейтенанту Чибисову закрыли рот поцелуями, и на какое-то время он и его молоденькая жена забыли и о крепости, и о запланированной поездке в Брест. Но предательский скрип сетчатой кровати снова вернул их на землю.

– Неудобно как-то, Федор, еще услышат…

– Да кто услышит-то, Лен?! – взъерошенный, раскрасневшийся Чибисов возмущенно захлопал глазами. – Мужики у нас, знаешь, как спят: их и из пушки не разбудишь. И стены тут, знаешь, какие толстенные: еще до революции строились… Да и вообще плевать! Имеем право…

– Федька, неугомонный ты мой, уже почти три часа ночи. Спать давно пора…

– Успеем, успеем еще поспать! Кстати, командир обещал выделить нам отдельную квартиру. Там уж хоть скрипи, хоть чечетку бей – никто слова не скажет, – весело начал было Чибисов, но тут в дверь комнаты настойчиво постучали.

– Ну вот, доскрипелись, – предположила испуганная жена, стыдливо закрываясь одеялом.

В спешке, никак не попадая в раструбы своих галифе, Федор наконец распахнул дверь и по глазам стоящего на пороге посыльного сразу понял, что причина, заставившая того стучать в комнату только сегодня вечером вернувшегося с дежурства офицера, гораздо серьезнее, чем скрип злосчастной кровати.

– Товарищ лейтенант, вам приказ: срочно прибыть в штаб батальона. Срочно! – повторил посыльный и поспешил дальше по длинному коридору будить остальных.

– Федя, что случилось? – спросила встревоженная жена. Едва за солдатом закрылась дверь, она вскочила с постели и теперь помогала мужу одеваться.

– Я думаю, ничего страшного: просто учебная тревога. Они здесь часто бывают – сама понимаешь, граница… Ну-ну, не плачь! Ложись спать и ничего не бойся, тут у нас, как за каменной стеной. Я скоро вернусь, родная!

Чибисов притянул к себе жену, и она прильнула к нему так крепко, что сквозь гимнастерку он еще раз ощутил ее молодое, истосковавшееся по любви и ласке тело. «Как не вовремя!» – с досадой подумал он о посыльном и, крепко поцеловав Лену в мокрые от слез губы, выскочил прочь.

Общежитие уже гудело под сапогами спешащих на выход офицеров. В коридоре сильно пахло кожей от новеньких портупей и ваксой.

– Так. Только не надо паниковать и жалеть себя, – сказала вслух Лена, тщетно борясь со вновь подступающими слезами. Звук собственного голоса несколько успокоил ее. На всякий случай она оделась и подошла к окну. Внизу метались чьи-то тени, слышались отрывочные слова команды, и от этого молодой женщине стало еще страшнее, еще тревожней.

Далеко-далеко за рекой на черном ночном небе, там где – она уже это знала от мужа, – была заграница, вдруг возникли, замигали крошечные огоньки. Вначале решив, что это от слез, Лена отерла рукой глаза, но огоньки не исчезли. Даже наоборот, стали медленно увеличиваться в размерах. Их было много, очень много…

– Федечка, мне очень страшно, Федечка!.. Услышь меня пожалуйста и приди… – завороженно глядя на огоньки, зашептала Лена.

Она прижалась лбом к стеклу и с ужасом почувствовала, как оно тоненько дрожит, словно сопротивляясь далекому, все нарастающему гулу…

6

Стрелка на часах немецкого артиллерийского офицера, нервно дернувшись, перешагнула цифру двенадцать и начала новый круг. Далекий, но грозный гул вдруг зародился за спиной немца и поплыл по направлению к границе. Странное, смешанное чувство восторга и ужаса охватило его, по спине побежали мурашки. Показалось, что это не часы, а собственное сердце отсчитывает время.

Лишь только игла секундной стрелки достигла двенадцати, а шпажка минутной накрыла цифру три, он резко опустил руку и, разинув рот, поспешил закрыть ладонями уши, ибо в тот же миг тишина лопнула, раскололась на куски, и ад разверзся на противоположном берегу Буга…

7

Когда начался пригород, старший посмотрел на часы. «Три пятнадцать…» – отметил он автоматически и внезапно услышал нарастающий свист. Пронзительный, леденящий душу…

Все произошло так быстро, что сидевшие в машине люди даже не успели испугаться. Страшный грохот сотряс землю, и «эмку» вдруг подбросило вверх. Перевернувшись в воздухе, машина упала на крышу, вся в брызгах разлетающегося стекла, и почти сразу же загорелась.

На счастье Крутицына, с одной стороны от удара распахнулась задняя дверь, и он, контуженный, но все-таки живой, успел выбраться наружу, нечеловеческим усилием вытолкнув впереди себя обмякшее тело сопровождающего. Намереваясь оттащить чекиста от горящей машины, он уже схватил его под руки и тут только заметил, что у парня нет половины черепа. Крутицын чертыхнулся и, отпустив тело, качнулся было в сторону кювета, как вдруг в бок ему уперлось пистолетное дуло.

– Что, гад, бежать задумал? – услышал он сквозь звон в ушах чей-то злой голос и медленно повернул голову. Рядом с ним стоял, пошатываясь, старший. Лицо его было залито кровью. – Вперед, гнида, и без глупостей! Пристрелю, как собаку, при попытке к побе…

Новый свист не дал ему договорить.

– Ложись! – заорал Крутицын, бросаясь на дорогу. В следующее мгновение она содрогнулась от взрыва, и комья земли вперемешку с кусками асфальта щедро осыпали счетовода с ног до головы. Сквозь грохот Крутицыну послышался крик, а потом он увидел перед собой подметки чекистских сапог. «Хорошие сапоги, новые: каблуки еще даже не сточены», – подумалось почему-то ему. Сапоги дернулись, загребли мысками по дороге и замерли.

А вокруг уже был сущий ад. Крутицын, прикрывая руками голову, боялся даже пошевелиться. Сколько это длилось по времени, он не знал – казалось, что целую вечность, – но когда обстрел кончился, стало уже светать. Чекист больше не шевелился и ногами не загребал. «Готов, наверное», – равнодушно подумал бывший поручик и привстал, прикидывая, в какую сторону лучше бежать.

Старший вдруг судорожно со свистом заглотнул воздух и застонал. «Живой все-таки, – удивился Крутицын. – Значит, придется тащить до больницы».

Еще не зная, зачем он это делает, хотя рассудок подсказывал бросить все и уходить, пока не поздно, Сергей Евграфович, предварительно подобрав и сунув в карман тужурки наган, подхватил раненого под мышки и потащил к обочине.

– Вот ведь ирония-то судьбы, товарищ чекист. Вы меня, значит, арестовали, а я вас сейчас еще тащить должен! Эх, молчите теперь? Молчите…

– Мама! – ясно и как-то по-детски отозвался вдруг тот. Из-под полуприкрытых век его выкатилась слезинка и побежала по черной от запекшейся крови щеке.

Послышался шум приближающейся машины. Призывно размахивая руками и крича «стой», Крутицын выскочил на дорогу и едва не попал под колеса несущегося на огромной скорости грузовика. Обдав счетовода тучами пыли и песка, он пронесся мимо в сторону области. Сергей Евграфович успел различить перекошенное, белое от ужаса лицо водителя, его совершенно безумные глаза. Бывший поручик очень хорошо помнил подобные лица у бегущих с поля боя солдат. Лишь удар рукояткой револьвера в зубы – так, чтобы во рту кровавая каша, а еще лучше – пуля в лоб кому-нибудь одному, – могли остановить паникеров.

«Так дело не пойдет, – решил Крутицын, отплевываясь от пыли, и рассеянно потрогал верхнюю губу, пытаясь подкрутить несуществующие усы. – Того и гляди чекист на дороге кончится». Он быстро опустил руку в карман и нащупал рукоятку нагана. Лицо Сергея Евграфовича в этот момент было полно решимости, а прежде кроткий взгляд васильковых глаз теперь отливал сталью, как когда-то давно, когда поручик, еще не подозревая о будущем уделе скромного счетовода, лихо сшибался с австрийцами, а потом и с красными конниками на фронтах Гражданской войны.

Так, с наганом в руке и сталью во взгляде, он вышел на середину дороги и стал ждать… Где-то в западной части города явно шел бой: оттуда, не смолкая ни на минуту, доносились взрывы и стрельба. Тянуло гарью. «Началось, – подумал Крутицын. – Прошляпили большевики нападение, дозаключались договоров о мире и сотрудничестве!» А ведь даже ему, скромному счетоводу, было ясно, что войны не миновать…

 

Долго ждать не пришлось. Из города, тщательно объезжая воронки, однако почти не сбавляя скорости, мчалась «полуторка». Колыхался и подрагивал на ухабах выгоревший на солнце тент. Крутицын широко расставил ноги и навел револьвер на приближающуюся машину. В этот момент ему почему-то вспомнилась психическая атака под Харьковом…

При полном параде, с расчехленными знаменами они шли тогда под барабанную дробь на ощетинившиеся штыками окопы красных, и поручик опытным взглядом отмечал пулеметные точки, из которых их вот-вот должны были окатить смертоносным огнем. А они все шли, четко держа строй, торжественно, как на параде. Небо, помнится, было ослепительно синим, и страшно хотелось жить. Красные не выдержали тогда, побежали…

Скрип тормозов вернул Крутицына к действительности. Помятый радиатор «полуторки» замер метрах в трех от него. Над рулем белело испуганное лицо водителя. «Наверняка думает, что сейчас его будут кончать». Крутицын дернул пистолетом в сторону: молодой парень послушно выскочил из машины и поднял руки.

– Товарищ, не бойтесь, – быстро заговорил Сергей Евграфович, налегая на «щ». – Нужна ваша помощь… Тут около дороги раненый, надо бы в больницу.

Взгляд его в этот момент был опять мягок и приязнен.

– Вы с ума сошли! – почти кричал, брызгая слюной водитель. – Там сейчас такое творится! И вообще я по срочному делу. Не могу я!

Пистолетное дуло снова нацелилось ему в лоб. Крутицын уже не просил, а приказывал, медленно с расстановочкой растягивая слова:

– Любезный, вы не поняли. Берем раненого, грузим в машину и – обратно в город. В ближайшую больницу. И па-апрашу без глупостей!

А раненый уже давно забыл и об арестованном счетоводе, и о страшной боли в спине и ногах, ибо в тот момент ощущал себя не беспощадным к врагам сотрудником Наркомата внутренних дел, а розовощеким пятилетним мальчуганом, вместе с покойной матерью собирающим малину с дачного куста. «Ты не собирай, Гришенька, ты ее в ротик клади и кушай. Кушай, маленький», – говорила ему мама, глядя в ясные глазки сына. И лицо ее светилось неземной нежностью…

Очнулся он уже сутки спустя в кузове другого грузовика, везущего раненных из Бреста. Мужчину же с васильковыми глазами, который доставил энкэвэдэшника в городскую больницу №…, некоторое время видели в районе перевязочной. Он помогал санитарам класть на столы первых пострадавших, а потом его фигура, мелькнув в бесконечных больничных коридорах, скрылась в неизвестном направлении…


Издательство:
ВЕЧЕ
Книги этой серии:
Поделится: