ЗЕЛЁНЫЙ МЁД

1

За всю церемонию похорон Марина не заплакала ни разу. Более того, даже когда гроб с телом её мужа Сергея (а вернее с тем, что от него осталось) опускали в яму, и несколько женщин разом заголосило, то даже тогда она, правда, вздрогнув, но с невозмутимым лицом, лишь плотнее закуталась в роскошный дорогой палантин чудесного фиолетового оттенка. Светка, повернулась ко мне и возмущенно зашептала:

– Ну что за стерва бессовестная!? – Нет, ты подумай, а!? Хоть бы слезинку выдавила! Чужие люди и то больше переживают! И не родственники, заметь, но в знак уважения пришли в трауре. А эта, расфуфыренная стоит, и хоть бы что! Даже этот черный платок соседка, теть Люся в последний момент её заставила, чуть не силком, надеть. Жена, называется…

При всех своих несомненных достоинствах, Светка болтлива до чрезвычайности. Зачастую до неприличия и абсурда. Дело в том, что любая мысль, простое наблюдение, и вообще самая разная информация, не имеют не единого шанса остаться в неприкосновенных границах её внутреннего мира. Для Светки это физически невозможно. Это угрожало бы её целостности, как личности и человеческой единицы. В прямом смысле. Да, собственно, и в переносном тоже. И если её вовремя не остановить, сама она с наплывом распирающей её вдоль и поперек словесной лавины не управится ни за что. Поэтому я очень выразительно на неё глянула. И вдобавок упреждающе дернула плечом. Дескать, и без тебя все понятно. У других тоже глаза имеются. Тем более, что упомянутая тетя Люся внимательно прислушивалась к её громкому шепоту и даже слегка кивала.

Боря стоял рядом с Мариной и слегка придерживал её за локоть. Хотя это ещё вопрос кто из них больше нуждался в поддержке. Щуплый, невысокий Борька с покрасневшими, слезящимися глазами, одетый в легкую куртку, с выражением отчаяния на лице или бледная, но спокойная и неизменно прекрасная Марина в вишневом длинном пальто и чудесной накидке, так гармонировавшей с лазурным взглядом её печальных глаз.

Марина была на добрых полголовы выше Бори. Сейчас он иногда с тревогой пытался заглянуть ей в лицо. Хотя с этой точки обозрения ему была видна лишь нижняя часть её изящного профиля да несколько длинных жемчужных прядей, выбившихся из черной гипюровой косынки.

То, что Боря любил Марину, становилось ясно с первого взгляда. Ну, для некоторых, может быть и со второго. Это, уж чтобы убедиться окончательно. Как правило, большего времени не требовалось совершенно, даже для людей малознакомых, и тех, кто имел весьма туманные представления о романтических отношениях. Что уж говорить о нас со Светкой, на чьих глазах большая часть всей этой истории и происходила.

Борька влюбился в Марину сразу. В ту же секунду, когда увидел: мгновенно и окончательно. Это произошло в четвертом классе, где она начала учиться после того, как в их небольшой и тихий городок каким-то шальным, пьяным ветром занесло её беременную мать с двумя детьми. Юлька родилась уже здесь. Марина и брат Эдик ходили в школу. Эдик был младше её на год.

Марина приняла Борькину любовь с достоинством королевы: спокойно и равнодушно. С видом человека, который пришёл в этот мир, чтобы принимать любовь и поклонение. Как будто, так и должно быть. И в этом, надо сказать, была своя мудрость. Так как в этой полудеревенской школе крошечного, серого городка, прелестная девочка Марина с ямочками на щеках, льняными волосами и глазами цвета ясного июньского неба произвела весьма ощутимый фурор. Проще говоря, у тощего, очкастого Борьки Либермана, кроме того, что он учился с ней в одном классе, не было больше ни одного козыря. Ну, ни единого, просто-напросто, шанса. И лучше всех это понимал, конечно, сам Борис. Он вообще был парень сообразительный. Положение обязывало, мама – зам. директора в музыкальной школе, отец – главврач районной больницы. Вместе с общеобразовательной мальчик, понятно, учится и в музыкальной школе. Это уж как водится. Национальность опять же, хоть это уже такая тема избитая, что даже неинтересно вообще. Словом, Боря понял, что единственный вариант быть рядом с Мариной, это постараться стать нужным. В идеале – самым необходимым. И он постарался. И даже стал. Отличным другом, незаменимым помощником, благодарным слушателем и восхищенным зрителем. Хотя возможно, это было и не совсем то, о чем он мечтал. И даже наверняка. Но тут уж ничего не поделаешь. Пришлось довольствоваться тем, что есть. К чести Марины надо сказать, что она к этой безусловной любви относилась вполне серьезно и даже с некоторым уважением. Она с милосердием и снисхождением её принимала. Как будто готовилась к этому много лет. Марина пресекала любые насмешки над Борисом. И сама над его чувством никогда не подшучивала. В этом смысле Марина рассмеялась только однажды. Когда им было по двадцать, и Борис сделал ей предложение. Она тогда звонко расхохоталась и нежно поцеловала его в макушку. Больше к этой теме они не возвращались.

После школы Боре прямая дорога была в медицинский. Там все ещё помнили его отца, который несколько лет заведовал кафедрой, прежде чем его направили руководить больницей в их городке. Кроме того, Боре с его серебряной медалью нужно было бы сдать всего лишь один экзамен. В аттестате у него стыдливо укрывалась позорная и совершенно дурацкая «четверка» по физкультуре. Боря ненавидел этот предмет. Он панически боялся мяча, физически страдал на построении, вжимался в угол в раздевалке и презирал учителя, недалекого хабалистого молодца.

Боря хотел быть там, где была Марина. Скорее всего, это даже был не его выбор. Он просто не мог долго и безболезненно существовать без неё. У него начинало болеть сердце. Вначале оно ныло и подсасывало, а затем Борьке становилось трудно дышать. Марина была ему необходима, как воздух. Но она и медицинский институт, были вещи абсолютно несовместимые. Здесь даже Боря не смог бы ничем помочь. Марина и школу-то закончила с грехом пополам да Борькиной вездесущей помощью. Поэтому семнадцатилетняя Марина огляделась по сторонам: туда не сдаст, там математика, там конкурс большой, а туда и сама не пойдет… И вскоре после недолгих раздумий, подала документы в Институт культуры. На факультет культурологии. Боря вздохнул и отнес свои туда же. Но только на исполнительский факультет, как-никак два музыкальных инструмента в активе у человека.

В середине девяностых Борины родители стали готовить документы для переезда в Израиль. Вот тогда в приступе какой-то отчаянной и безумной надежды он и предложил Марине руку и сердце. В его ушах все ещё звучал её многоступенчатый хохот, когда он сообщил родителям, что никуда не поедет. Его сестра Римма, высокая и тучная, беспомощно переводила взгляд с отца на мать, а потом снова на брата. Римма была старше Бори на десять лет и страдала от астмы. Он погладил её по руке и, выходя из комнаты, добавил:

– Я вас очень люблю, но не поеду… Простите… Но я просто не могу…

Конечно, это должно было случится. Однажды Марина встретила Сергея. Это было неизбежно. Как встреча отважного Грэя и нежной Ассоль, Тристана и Изольды, леди Гамильтон и адмирала Нельсона. Это была встреча принцессы и рыцаря, витязя с его любимой, героя с красавицей. Сергей был молод, хорош собой, обаятелен и напорист. И профессию имел самую, что ни на есть героическую. Он был военный. В 24 года уже капитан, нес службу в спецподразделении войсковой разведки. Любовь распустила над ними радужный шатер и закружила в волшебном танце под сладостные и утоляющие душу и тело мелодии золотой осени. На свадьбе ни я, ни Светка не были. Мы тогда ещё не знали друг друга. Но я помню свадебную фотографию: красивая пара, какие-то родственники и рядом с ослепительной невестой, – забавный невысокий парнишка со смешным чубом и удивленным взглядом совершенно круглых глаз. – Борька, – тихо и ласково сказала тогда Марина, – Свидетелем был у нас.

Так случилось, что мы, – я, Светка и Марина,– примерно в одно и то же время стали жить в многоквартирном «военном», как его называли, доме. Я вернулась к родителям и приходила в себя, чуть ли не в буквальном смысле, зализывая раны после весьма тяжелого развода. Светка переехала в этот дом после окончания университета, когда её отцу, военному пенсионеру, как и моему, дали там квартиру. Через некоторое время новоселье там справляли и Марина с Сергеем.

Я хорошо помню, когда впервые их увидела. Мы со Светкой встретились у нашего подъезда и разговорились, так как до этого успели познакомиться. В этот момент из соседнего подъезда вышел мужчина в военной форме и удивительной, какой-то нездешней красоты девушка. Это длилось всего несколько секунд, они сели в машину и уехали. Но я запомнила чудесные, оттенка слоновой кости длинные волосы, невероятной расцветки облегающее платье и стройную, точеную фигурку молодой женщины. А ещё взгляд мужчины на неё, долгий и нежный, исполненный такой любовной неги, страсти и чего-то ещё, непередаваемого, неуловимого, но отчаянно знакомого, что мне стало неловко, и я опустила глаза. Даже если бы в этот момент возле дома было в пятнадцать раз больше людей, чем было на самом деле, все равно они не остались бы незамеченными. Я, видимо, была под сильным впечатлением, потому что не сразу услышала, как Светка говорит:

– Это Маринка с Сергеем, год, как поженились и недавно получили квартиру в этом доме, – Светка перевела дух и закончила, – Маринка – классная! Я тебя обязательно познакомлю. Они вообще отличные ребята, посидим как-нибудь.

2

У Марины была универсальная внешность. И она весьма успешно использовала это замечательное качество. В том смысле, что легко меняла свой образ, в зависимости от обстоятельств. Нет, она не была наделена от природы очень яркими и выразительными чертами, как какая-нибудь южная амазонка. Но она запросто могла ею стать. В отличие, например, от той же горячей красотки в модном бикини, которая никогда не сможет быть даже отдаленно похожей на Марину, хоть она тресни. Она будет всегда одинаковой. Красивой, яркой, обольстительной, но… одной и той же. Со своими блестящими глазами, пышными волосами и силиконовой грудью. А Марина не такая, она всегда разная. Она может быть роковой красавицей, пожалуйста, сколько угодно. А может быть нежной и трогательной пастушкой с веснушками на носу. Если будет нужно, то Марина станет бизнес-леди. Я сама была не раз свидетельницей подобной метаморфозы. Причем дело не только в исключительном внешнем перевоплощении. Это была бы жалкая подделка и дешевка, на которую Марина никогда бы не пошла. Нет, она менялась кардинально. Она начинала двигаться, говорить и поступать соответственно с образом. Она погружалась и жила в нем. Думаю, она была прирожденной актрисой. Вне всякого сомнения. Плюс отличный вкус, чувство стиля и мозги. Редкое сочетание, практически уникальное.

Первое сильное чувство, которое Марина помнит из своего детства это презрение к матери. Марине иногда казалось, что она родилась с ним. Ей так знакомо это постепенно нарастающее глухое раздражение по поводу слов, действий и поступков матери. У Марины даже не получалось её ненавидеть. Для этого мать представлялась слишком жалкой и ничтожной. А ненависть сильное чувство. И очень энергозатратное. Мать его не заслуживала. Можно ненавидеть врага, но все же уважать за определенные качества его личности. Мать уважать было не за что. Так считала Марина, уже лет с девяти. Как это можно, не укладывалось у неё в голове, родить троих детей, неизвестно от кого, и остаться у разбитого корыта. Последний её гражданский муж, от которого мать родила Юльку, так ловко все обтяпал, что она и не заметила, как на шестом месяце беременности, с двумя детьми в придачу, оказалась в этой глухой дыре в покосившейся мазанке. Вдобавок, мать крепко закладывала, в подпитии становилась ужасно навязчивой, плаксивой и выглядела ещё глупее, чем обычно.

Второе сильное чувство, с которым Марина росла – отвращение ко всей их семейной обстановке в частности, и к бедности вообще. Оно сформировало вполне определенную цель, – как можно быстрее покинуть родительский дом. Эта цель помогала ей жить, и отчасти выжить. Когда она её осуществила в семнадцать лет, поступив в институт, тут же появилась другая, – сделать все, что только можно, чтобы её жизнь ни в малейшей степени не напоминала жизнь матери. Было немного жаль брата и сестренку, но что с этим могла поделать семнадцатилетняя Марина, которая сама жила в общежитии. Она пообещала себе, что непременно позаботится о них, как только встанет на ноги. И прежде, чем выйти за Сергея, она взяла с него слово, что он не будет ей препятствовать в этом. Даже если это будет неудобно, трудно и хлопотно. И Сергей обещал ей поддержку. И не только в этом, но во всем остальном и всегда. Он и не на такое бы пошел ради своей Марины. Конечно, он ведь любил её. Но, кроме того, он ещё был и просто очень хороший мужик, этот Сергей. Это было видно сразу. Открытый, честный, добрый и веселый. Его любили. Соседи, обращаясь за помощью, называли не иначе, как «Сереженька». Солдаты его роты обожали своего командира. Сослуживцы уважали и ценили. Серега был душой любой компании. А он, оставаясь все тем же простым, искренним и обаятельным рубахой-парнем, любил одну Марину. Любовь так озаряла его жизнь, что даже немного ослепляла. Он прекрасно видел далеко-далеко простирающийся, освещенный любовью свой жизненный путь вдвоём с Мариной, но не замечал иногда того, что находилось прямо рядом с ним. Можно сказать, под носом. Все же чрезмерная любовь, бывает, застит глаза. А он все смотрел и не мог насмотреться. Буквально забывал на ней свои глаза. И руки. Касаясь ее, задыхался от счастья. Он носил жену на руках, словно куклу. А когда родились их сыновья, – близнецы Славик и Владик, стал носить и их. Я отчетливо помню Сергея, с висящими на нем, в любое время года, хохочущими, дерущимися или засыпающими, что-то рассказывающими или борющимися за внимание отца, двумя его мальчишками.

Я как-то спросила Марину, кивнув на играющих малышей:

– Трудно, наверное, с двумя сразу? Марина пожала плечами, – Да нет, не очень, Сергей помогает.

Я, помню, что очередной раз искренне восхитилась Мариной. Эта женщина была на два года моложе, а создавалось ощущение, что у неё за плечами колоссальный жизненный опыт, который, однако, её ничуть не тяготит и не заботит. Я в растерянности смотрела на неё и мучительно хотела понять: как? Почему таких, как Марина выбирают лучшие мужчины? Почему она всегда знает, что надо делать? Откуда ей всегда известно, как лучше поступить? Каким образом, она всегда выбирает наиболее выгодную и оптимальную для себя позицию? А почему я всегда сомневаюсь? Откуда во мне, девочке из интеллигентной, благополучной семьи такое количество неуверенности, закостенелости и комплексов? Почему воспитанная на хороших и умных книгах, любящими и добрыми родителями, я из множества вариантов почти всегда избираю наихудший? А как ей удаётся? У меня было чувство, будто от меня когда-то утаили что-то важное и до сих пор сознательно продолжают скрывать. А может и не сознательно, но от этого не легче. Марина выглядела, как человек, планы которого своевременно, а иногда и с опережением, но неизменно, и с большим успехом воплощаются в жизнь. Она сидела передо мной: красивая, уверенная и энергичная. Готовая ко всему. Пожалуйста, если муж вернется раньше, – на плите горячий ужин. Мальчишки, кареглазые живчики, играют в своей комнате. А сама она, – по-домашнему нарядная, -красивый передничек, миниатюрный сарафанчик, ободок с розочками, не женщина – конфетка, – рассказывала мне в это время, как она рада, что у них есть дети.

– Сережа хоть немного переключился, – со смехом говорила она, одновременно демонстрируя с гордостью с десяток «закруток», – Лечо, аджика (ой, Сережка так любит её), томатный сок, – перечисляла довольная Марина с гордостью, – Это только, то, что сегодня закрутила. Я киваю головой, одобрительно цокаю и пытаюсь вернуться к теме:

– С кого переключился, с тебя? – Марина о чем-то задумывается, что явно не имеет отношения, ни к этому разговору, ни к её мужу, ни уж, тем более, ко мне. Мгновение она непонимающе смотрит и нехотя отвечает:

– Ну да, – протяжно говорит она, – Утомительно это, понимаешь, когда тебя любят, хотят и не могут оторваться 24 часа. Хорошо ещё, что у него работа такая, ответственная, а то… Взглянув на меня, Марина совсем другим голосом произнесла:

– Ты не подумай, Сережа замечательный и я очень люблю его, но долго я, наверное, все-таки не выдержала бы. Слушая её, я почему-то вспомнила довольно известное выражение «Все, что перед словом «но» – лошадиное дерьмо».

Марина поставила на стол хрустальную розетку, наполненную странной консистенцией зеленоватого цвета с довольно резким запахом. Я непонимающе посмотрела на неё. Марина загадочно улыбалась:

– Зеленый мёд! – торжественно объявила она. Сережка как-то привез с Новороссийска и мне так понравился этот вкус! Я прямо влюбилась… Мы сейчас только его и покупаем, – Да ты попробуй, не бойся! Вкус был странный, с горчинкой, но довольно приятный. Хотя таким уж выдающимся, как Марине, он мне не показался. Довольно специфический и вкус и запах, одним словом, на любителя. О чем я и сказала Марине. Она с сожалением посмотрела на меня и, вздохнув, заметила:

– Да ты что! Это же падевый мед с хвойных деревьев, он за границей, если хочешь знать, считается очень ценным и стоит значительно дороже, чем любой цветочный. Марина покачала головой, и снова посмотрела на меня, как на человека, у которого только что был шанс изменить жизнь к лучшему, но из-за своего персонального скудоумия, он упустил его навсегда.

Уходя от неё в тот вечер, я мельком заглянула в детскую: четырехлетние Славик и Владик, настойчиво и увлеченно прокладывали дорогу из кубиков.

– Уму непостижимо, – подумала я, – Не канючат, не орут, не путаются под ногами, – ничего из классического репертуара среднестатистического дитяти. Сидят и тихо играют, не пристают к матери с бесконечными «дай», «хочу», «купи», а с успехом довольствуются набором цветных кубиков, собственной комнатой со шведской стенкой и турником, да обществом друг друга. Я вздохнула, думая о моём «сокровище», ожидающим меня дома с надутыми губами, попрощалась с хозяйкой и ушла.

3

Марина сдержала данное самой себе обещание, помогать брату и сестре. Более того, она о нем никогда и не забывала. Поддерживала их, как только могла. Через год после неё, окончил школу брат Эдик. Марина, сама ещё только перешла на второй курс, но настояла, чтобы он поступал в электротехнический колледж. Она уже тогда, каким-то шестым чувством, угадала грядущую востребованность в области программного обеспечения. А Эдику даже в голову не пришло спорить с ней. Если бы его спросили, а чего хочет он сам, парень бы всерьез растерялся. И скорее всего не смог бы ответить. Сестру он не просто обожал, он её боготворил. И вера эта была, как настоящая любовь: истинной, безусловной и всеобъемлющей. Так уж получилось, что главой семьи всегда была Марина. Она даже не помнит, с каких пор. Видимо, с тех самых, как начала себя осознавать. Мать её побаивалась и слушалась беспрекословно. Обосновавшись в городе, Марина жила в тридцати километрах и регулярно приезжала. Иногда она эффектно подкатывала к домику матери на красивых автомобилях заграничного производства. Пока невидимый за тонированными стеклами водитель скромно оставался в машине, проводила рекогносцировку местности. Загружала в холодильник продукты. Проверяла дневники. Производила личный досмотр. Например, безнадежно увязнув расческой в Юлькиных кудрях, обращаясь к матери недовольно спрашивала:

– Ты когда ей мыла голову? А? – распутывая непослушные пряди у хныкающей сестренки, бросала она на мать негодующий взгляд. Та, испуганно выпрямившись у стены и заискивающе улыбаясь, оправдывалась:

– Да каждую неделю моем, скажи, Юль, – мать прерывисто вздыхала, – Просто волосы такие, как и у отца её, ты же помнишь Артура? Её старшая дочь, морщилась и резко обрывала:

– О, нет, давай обойдемся без твоих воспоминаний! Пожалуйста! Этого только не хватало! – и сразу без перехода, обращаясь к Юльке:

– А ты сама, дылдоха восьмилетняя, когда научишься ухаживать за собой!? Я сколько тебя учила? Ты же девочка, в конце концов!

Прехорошенькая, с оливковыми глазами и золотистой безупречной кожей Юлька, начинала всхлипывать, закрыв лицо руками, которых не было видно из-за струящихся по ним длинных и густых, волнистых, угольно-черных прядей.

– Так, – подымалась с дивана Марина, – Слушайте обе, повторять больше не буду, или следите за волосами, – чуть помедлив, она добавляла, – И за остальным, впрочем, тоже, или подстригаем коротко в следующий же мой приезд, ясно? Юлька, зарыдав громче, кивала одновременно с матерью. Марина вздыхала, обнимала сестру, которая тут же оплетая её руками и ногами, наконец, затихала, и спрашивала:

– Мне ехать пора, где Эдик? Он исправил двойку по физике? Мать, незаметно втягивая голову в плечи, растерянно улыбалась. Марина, каменея лицом, тихо интересовалась:

– Да ты издеваешься, что ли? Ему поступать через два месяца! Там физика профилирующая дисциплина! Ай, – махала она рукой, – Да кому я объясняю! Скажешь Эдику, чтобы позвонил мне, обязательно. Марина, красивая, яркая и благоухающая впархивала в шикарный автомобиль и уезжала. Мать с Юлькой ещё долго стояли у окна и наблюдали, как искрит в послеполуденном солнце и медленно оседает за уносящейся к горизонту машиной, пыль.

Эдик в колледж поступил. Но учиться почему-то не хотел. А может и хотел, но не получалось. Может, это было не его. Или это был просто такой человек, который не переносил трудностей. Это бывает сплошь и рядом. Подростки, с нарушениями волевой сферы. У них девиз: «Хочу развлекаться!» И больше ничего. Или человек просто вошел не в свою дверь. Теперь уже не важно. Но факт тот, что Эдик с колледжем вытерпели друг друга около полугода. Больше не смогли. Причем оба. Абсолютная взаимная нелюбовь и конфронтация. Тут даже Марина ничего не могла сделать. После Нового года, электротехнический, очень перспективный, вне всякого сомнения, колледж, в лице многострадальной администрации с большим треском вычистил Эдика из студенческих рядов. К большому и взаимному облегчению. К полнейшему, так сказать, удовлетворению сторон. Когда возмущенной Марине, – отчислить ребенка из неполной, многодетной семьи, находящейся за чертой бедности, мать-инвалид (тут она чуть опережала события, оформлением инвалидности матери она только занималась и вскоре, кстати, добилась), – рассказали о последних художествах, Эдика, она помолчала, кивнула и забрала документы. Но Марина не была бы Мариной, если бы она сдалась на милость обстоятельствам. Не такой она была человек. После основательной головомойки, которую сестра устроила братцу в связи с этим, и в особенности за тот стыд и унижение, испытываемые ею от живописных деталей некоторых его пьяных выходок, у Марины созрел новый план. Она ухватилась за фразу зам. директора, о том, что «Эдик, мальчик неглупый, и мог бы учиться хорошо, если бы только захотел» и решила идти в совершенно другом направлении. Она надумала сделать из брата врача. А что!? Учиться он может, ведь поступил же в колледж. И преподаватели говорят, что он способный. Без колебаний, Марина, чуть ли не за руку, отвела его в больницу по месту жительства и устроила санитаром. Эдик, уже, правда, с гораздо меньшим воодушевлением, но снова беспрекословно повиновался. Марина не говорила ему, что разговаривала с Борей, а тот со своим отцом, и после звонка последнего в отдел кадров, все ещё несовершеннолетнего юношу приняли на эту должность. Нет, этого она парню не говорила, а зачем? Зато она с воодушевлением расписывала ему все преимущества настоящей ситуации.

– Я все рассчитала, Эд! Все очень просто! – у Марины блестели глаза, она в буквальном смысле уже видела реализованным то, о чем говорила, – Ты сейчас работаешь до лета, потом со справкой, что ты такой молодец и имеешь этот бесценный опыт, легко и красиво поступаешь в медицинский! Эдик хмуро пытался возражать:

– Да не поступлю я, и бабла там знаешь, сколько придётся отвалить?! Марина резко остановилась:

– Все получится, если будешь слушать меня. Боря сделает то, что я попрошу. А его папа сделает всё для сына. Усек? Тут птичка на хвосте весточку доставила, они за бугор уезжать собираются, навсегда, понимаешь?! На ПМЖ! И надо действовать шустрее, пока Борькин отец ещё в силе и при должности, понял? Эдик вяло кивнул. Марина тряхнула его за плечи:

– Ну, ты чего? Разве не хочешь стать врачом? Это же круто, ты только представь! Но смотри, начнешь куролесить опять, на мою помощь можешь больше не рассчитывать. Так и останешься в этом Мухосранске навечно, рядом с мамашей своей…

– Она и твоя мать тоже вообще-то, – буркнул Эдик, – И чего ты постоянно на неё, нормальная она… Слабая просто… и несчастная … Марина тяжело вздохнула:

– То-то и оно, – она пристально смотрела на брата, – Понимаешь, у тебя есть реальный шанс вырваться из этого всего, – она неопределенно повела руками, – Стать кем-то, занять достойное место. Помочь своей маме любимой, между прочим, и Юльке тоже, слышишь меня, Эдик?

Самое интересное, что у них всё получилось. Почти. Эдик работал до лета санитаром. И даже тщательно готовился к поступлению. Об этом тоже позаботилась его сестра. Три раза в неделю с ним занимался её приятель аспирант, а по воскресеньям Борис. Справка с места работы, безусловно, тоже прилагалась. А потом Эдуард взял да и поступил в медицинский институт! Может быть и сам, как говорила его сестра, а может и не без помощи некоторых высших сил, как уверяли все остальные. Больше всех этому факту поражался сам Эдик. Но потом что-то пошло не так. Эдика опять накрыло. Да так, что он вылетел оттуда ещё быстрее, чем из колледжа. Причем с Мариной уже никто не беседовал и ничего не объяснял. Да она бы и не хотела. Сама все прекрасно видела и знала. Факты, как говорится, на лицо. А в случае с её братом, так сплошь и рядом на лице. Эдика все больше несло на лихих алкогольных парусах непосредственно в синюю бездну. Марина забеспокоилась до такой степени, что еле-еле дождавшись календарного окончания зимы, побежала в военкомат. Узнавать, где повестка на такого-то, не потерялась ли случаем, не забыли ли, чего доброго, о юноше вполне призывного возраста, мечтающем исполнить свой гражданский долг и почетную обязанность? В военкомате Марину успокоили и ответственно заявили, что, мол, не беспокойтесь, гражданка, никто не забыт, а всему своё время. И указанный вами товарищ данного месяца и года рождения, скорее всего, отправится проживать свои армейские будни, в чудные дни осеннего призыва.

Так, надо сказать, и произошло. Осенью Эдика забрали в армию, но в это время Марина закружилась с будущим мужем Сергеем в осеннем вальсе любви и подробности этого события, если и всплывали в её памяти, то весьма туманно и расплывчато. К тому же, за последнее время, брат успел здорово потрепать ей нервы, так что она вслед за колледжем и институтом, без малейших колебаний и угрызений совести, вздохнула с облегчением и даже не помахала рукой младшему брату вослед. Как рассказывала Марина потом нам со Светкой, она и на призывной участок явилась только для того, чтобы убедиться своими глазами, что он благополучно отбыл к месту службы и хоть на какое-то время этот груз по имени Эдик, свалился с её хрупких плеч. Но не так, чтобы надолго. Через два года брат вернулся, и надо было срочно что-то решать. Оставлять у матери его было нельзя. В маленьком городке работы не было. Марина справедливо опасалась, что здесь он ещё больше пустится во все тяжкие.

– А что там ещё делать? – задавала она нам риторический вопрос. И Марина начала действовать. Выяснила у матери географическое, социальное и материальное положение отца Эдика, единственного из всех троих законного её мужа, навела кое-какие справки, получила консультацию юриста. Оставшись весьма довольной собранным материалом, в один чудесный летний день, Марина взяла да и набрала телефон совершенно не готового к такому жизненному виражу папы Эдика. Марина рассказала кто она, с участием расспрашивала о его здоровье, интересовалась планами на будущее. Когда папа стал заметно нервничать, вежливо спросила, что, по его мнению, лучше: договориться полюбовно, так сказать, на берегу или предоставить дело на усмотрение суда? Ещё она хотела бы знать, каково это иметь задолженность по алиментам более чем в тринадцать лет и всю дорогу прятаться от родного сына? Чем больше она говорила, тем явственнее звучал в её голос металл.

– И все-таки хотелось бы знать, как ты себя чувствуешь, сидя одной задницей сразу в трех квартирах? Между тем, как твоя бывшая жена сейчас инвалид, а единственный сын почти бомж? Расскажешь, как бабушкина дача? Удачно загнал? С нами не хотел посоветоваться, а? Тем более учитывая, что это наследство твоей бывшей жены?

Папа ничего вразумительного не отвечал. Неизвестно почему. Может, был удивлен такой осведомленностью бывшей падчерицы некоторыми деталями своей личной жизни, а может, застигнутый врасплох, думал, как лучше повести себя в данных обстоятельствах. Марина ещё немного с ним поболтала. Рассказала о юридических аспектах вопроса. А именно, что у Эдуарда есть законное право даже после совершеннолетия подать иск и требовать от отца выплаты алиментов, по меньшей мере, за три последних года. И можешь не сомневаться, – подвела итог Марина в конце разговора, – Он этим правом воспользуется, – только по сопению в трубке можно было догадаться, что отец Эдика ещё здесь, – Я хочу, чтобы до тебя дошло, что я не твоя бывшая жена, я не стану верить обещаниям и россказням о тяжелой жизненной ситуации, – Марина сделала паузу и закончила:

– И я не судебный пристав, убегать и прятаться не советую, хотя, думаю, у тебя и не выйдет.

Неизвестно, приступила Марина от словесных разъяснений к практическим действиям или нет. Нам она сказала, что визит папе нанесла только однажды. Но ездила на эту встречу не одна, а с тщательно подготовленными Сергеем и Эдиком. Как бы то ни было, через три месяца её младший брат въехал в однокомнатную квартиру. Правда на окраине города и без ремонта, но зато в свою персональную жилплощадь! Эдик, у которого и своей комнаты-то никогда не было, чуть не сошел с ума от радости. За полгода до армии, Марине удалось взять для брата направление военкомата на обучение водительской специальности. Из всего того, что в отношении своего брата предпринимала Марина, эти усилия были не только наименее хлопотны и затратны, но и наиболее оправданы. У Эдика обнаружились явные способности, как к управлению различными транспортными средствами, так и к их ремонту любого уровня сложности. Благодаря этому, он уже вполне самостоятельно устроился автомехаником на одной из станций технического обслуживания. Вскоре Эдик женился, через год стал отцом. Я как-то видела их на очередном праздновании дня рождения Марины. В их доме часто собирались гости. Марина любила торжества и делала это с большим вкусом и размахом. Одна из любимейших её ролей – образ радушной и гостеприимной хозяйки. И надо признать была она в этой ипостаси великолепна и блистательна. Я помню такой знакомый взгляд, который жена Эдика, застенчивая, худенькая девушка бросала на Марину. В нем было все: обожание, преклонение и готовность служить. Светка, будто зная, о чем я думаю, шепнула мне:

– Спорим, Эдик женился только с одобрения Маринишны? Так мы между собой иногда называли Марину, используя это, слегка ехидное производное от королевишны, красавишны и пр.

– Даже не буду спорить, – улыбнулась я, – И скажу больше, эта бедная овечка прошла жесточайшую проверку, которую лучезарно улыбаясь и рассыпая жемчуг и бисер, ей устроила будущая золовка. Светка рассмеялась и притворно закатила глаза:

– О чем ты говоришь! Уверена, что этой проверки, та даже не заметила.

Нас, пожалуй, можно было бы упрекнуть в отсутствии искренности во взаимоотношениях, да и в том, что мы, в принципе, не были хорошими подругами. Но здесь причина заключалась не в подлости человеческой натуры в целом, и даже не в фантомности женской дружбы вообще, а скорее в том, что и у меня, а ещё чаще у Светки, уже происходили, так называемые, моменты истины в отношении Марины. Очень многое узнаешь друг о друге, если иногда встречаешься с подружками за бокалом вина, а девичник растягивается до трех часов ночи, и на каком-то этапе превращается во взаимную, исповедально- пронзительную терапию. Или если вместе со своей дочкой, забираешь вечером мальчишек своей подруги с улицы домой, так как её все нет, а отец в командировке. Или когда неожиданно, прямо с застолья, вдруг едешь с ней на пару дней в горы, куда её пригласил отдохнуть таинственный и щедрый поклонник. Когда вздрагиваешь и не знаешь, куда тебе деться в ужасно неловкой ситуации, в которую тебя вгоняет её грубый и бесцеремонный разговор с матерью по телефону. Это жуткий диалог хама-командира с робким и бесправным новобранцем, где тебе невольно предоставляется весьма сомнительное удовольствие слышать реплики исключительно командира. Так вот тогда многое проясняется. Когда на твоих глазах происходят радостные и печальные, счастливые и трагические события в жизни твоей приятельницы-соседки, то поневоле, все лучше узнаёшь человека. Даже если изначально ты не задавалась такой целью. Черты его личности становится более выпуклыми и объемными. Открываются, порой, такие грани, о которых ты и не подозревала. Потому что невозможно держать лицо и спину 24 часа. И маску тоже иногда приходится снимать. Хотя бы для того, чтобы протереть под ней уставшую родную кожу.

Очень скоро Эдик начал пить. Хотя если говорить начистоту, он никогда этого занятия и не прекращал. Но в тот страшный год пил Маринин брат особенно тяжело и много. Он неплохо зарабатывал и был на хорошем счету. Но чем успешнее шли его дела, тем сложнее с ним было дома. Мы поняли, что дело совсем плохо, когда узнали, что жена Эдика объявила Марине, что подаёт на развод. Собравшись опять у кого-то из нас, Марина с возмущением говорила:

– И кто, подумать только, начинает вякать? Вот это забитое, деревенское, полуграмотное создание, которое я терпеливо учила всему буквально! Она же ничего не умела! – Марина в недоумении качает головой, – Кто там ею занимался в этом богом забытом клоповнике, где до сих пор одни валенки на пятерых… Да у неё элементарных навыков не было, – здесь Марина с нервным смехом иллюстрирует свой рассказ некоторыми физиологическими подробностями, касающимися женской гигиены. Убедившись, что примеры интимного свойства возымели своё действие, Марина продолжает:

– Рассказывала, как одеваться, как говорить, как вести себя с мужем… И вот теперь, отмытая мною лично и наученная всему, эта мерзавка, спокойно так мне заявляет: «Подаю на развод!» Представляете, девчонки, моё состояние? Бедный Эдик! Светка неуверенно вставляет:

– Марин, так ведь он пьёт, не просыхает, ты ж сама говорила… Марина, будто этого только и ждала, с места в карьер, заводится:

– И что, Света! А кто не пьёт?! Сразу разводиться бежать! Да, выпивает, не спорю, он устаёт… Работает много, зарабатывает, между прочим. А она дома сидит, как клуша, на всем готовом, хотя ребенку уже три года. Марина закурила, а мы со Светкой переглянулись, – сыновьям Марины было уже по пять лет, и она тоже весьма комфортно чувствовала себя в роли домохозяйки. Эффектно выпустив дым, Марина задумчиво произнесла:

– Разделить квартирку эту не получится, что там делить: 30 квадратных метров, но если она думает, что ей удастся выселить моего брата с квартиры, то она сильно ошибается. Не для этой гусыни я её выбивала у того мудака, Эдькиного папаши.

Но все произошло совсем не так. Случилось то, что изменить или хоть как-то подправить уже было невозможно. Эдика никто из квартиры не выселял. Он себя выселил сам. Причем не только из квартиры, но и из жизни тоже. Марина с каким-то почти маниакальным упорством по крупицам, скрупулезно и последовательно восстанавливала события того ужасного дня. После очередной ссоры, во время которой Эдик, с белыми от ненависти глазами, в пьяном безумии, избил жену, она дождалась, когда он отключится, взяла ребенка и ушла из дома. Дальше, как объяснили Марине компетентные органы, события, видимо, приняли такой оборот. Очнувшись, и не найдя жены с дочкой, Эдик пришел в ярость. Об этом говорили следы разгрома в полусгоревшей квартире. Затем Маринин брат допил бутылку водки, и, скорее всего, когда закуривал, каким-то образом поджег себя. В следственном комитете Марине сообщили, что Эдик был в рабочей одежде, на которой присутствовали следы бензина, что, в конечном итоге, и явилось причиной такого мгновенного возгорания. За несколько секунд превратившись в живой факел, обезумевший от боли и ужаса Эдик, начал метаться по квартире, а потом, когда огонь по тюлевым занавескам и тяжелым шторам взметнулся к потолку, выскочил на балкон и упал с шестого этажа.

4

Когда младшая сестра Юля перешла в девятый класс, Марина забрала её к себе в город. Её муж смастерил изящную перегородку, которая территориально, хотя и весьма условно, разделяла детскую комнату на две части. В левой, меньшей части устроилась Юля, в соседней – близнецы Владик и Славик. Официальных причин для таких изменений было две: нужно подтянуть учебу, иначе девчонка никуда не сможет поступить, и модельное агентство, куда Юля с удовольствием начала ходить, и которого, разумеется, не было, да и не могло быть, в городке её детства. Из источников же неофициальных, ходили устойчивые слухи, что повышение качества школьного образования вкупе с модельным предприятием здесь совершенно не причём, а все дело в массовой драке и даже поножовщине, причиной которой и стала четырнадцатилетняя Юлька. Печальный итог этого: трое её земляков 15, 16 и 17 лет, соответственно, оказались в больнице с ранениями средней тяжести, а один – на кладбище.

Мелькнувший яркой, но скоротечной кометой в слабовыдающейся жизни Юлькиной матери, грузинский еврей – Артур, легкомысленно, практически на бегу, кинул своё подвижное и живительное семя, нисколько не озаботившись, ни тогда, ни впоследствии, его дальнейшей судьбой. И семя это дало крепкий росток в виде прелестной девочки Юлии.

Сёстры души не чаяли друг в друге, это было видно невооруженным глазом. Хотя Марину застать врасплох даже таким эфемерным, и слабо контролируемым понятиям, как чувства было весьма затруднительно, или вообще невозможно. Что всегда отличало Марину от абсолютного большинства других представительниц слабого пола, так это умение контролировать свои эмоции. Как-то она призналась мне, что постоянно совершенствует эти навыки. – Понимаешь, – объясняла Марина, – Очень важно не дать чувствам захватить разум, так как начнется бардак и хаос. Она с улыбкой посмотрела на меня, – Хотя в твоей психологии, все ровно наоборот, так ведь? Марина усмехнулась, – Говорите о своих чувствах! Не сдерживайте эмоции и выпускайте пар! Бла, бла, бла… Чушь собачья! Я тебе вот что скажу, хотя я и не психолог, – давать чувствам волю, это как выпустить джина из бутылки: заманчиво, но не безопасно. И самое-то главное, назад его вряд ли засунешь! Чувства должны служить достижению твоей цели. Если этого нет, а часто они этому самому достижению ещё и здорово мешают, то и держи их в бутылке, то есть в узде, – Тут и говорить не о чем!

Марина поглядывала на юную и кокетливую сестренку и понимала, что нужно что-то решать. Жить в доме с этим очаровательным, но весьма легкомысленным созданием себе дороже. Это все равно, что держать у себя под подушкой мину замедленного действия. Так размышляла Марина и начала кое-что предпринимать. Ведь она была человеком действия. Обозначив цель – изучала, выясняла, анализировала, все, что имело или могло иметь к ней отношение, разбивала цель на этапы, этапы на действия и после этого уже шла вперед, не оглядываясь, не сомневаясь и не устраивая привалов. До победного конца. Так же она поступила и в этой ситуации. Как уже говорилось, Юля занималась в школе моделей и, надо сказать, с гораздо большим успехом, чем, например, в общеобразовательной. И Марине в определенный момент стало абсолютно ясно, в каком направлении следует двигаться. Через полгода она нашла сестре контракт на работу моделью в Шанхае и даже самостоятельно заключила его с китайской стороной. По этому поводу и по случаю дня рождения своей любимой младшей сестренки, Марина устроила великолепный банкет в прекрасном ресторане на берегу озера. Их с Юлей мать тоже присутствовала. Я видела худую заплаканную женщину, все ещё не снявшей траура по погибшему сыну. Застыв с неестественно прямой спиной, не прикоснувшись ни к чему за щедро накрытым столом, она с отчаянием в глазах смотрела на улыбающуюся Юльку. Мне стало не по себе, и я решила выйти на свежий воздух. Заметив недалеко уютную беседку, направилась к ней. Наслаждаясь вечерней прохладой, я, тем не менее, не переставала думать об этой женщине. Вскоре мне стала ясна причина этого наваждения. Видимо, и она сама, и её черный платок, и старомодное унылое платье и, главное, этот, исполненный мукой взгляд в сторону младшей дочери, все шло вразрез с окружающей обстановкой и конфликтовало с ней. Эта женщина была там явно не к месту и все, в том числе, и она сама это понимали. Одно её присутствие лучше всяких слов говорило, что несчастье, потери и смерть вовсе не какие-то далекие абстрактные понятия, а вполне реальные вещи. И находятся рядом с нами. А иногда даже слишком близко. Но думать об этом, особенно в такой вечер и в такой праздничной, нарядной атмосфере никому не хотелось.

Возвращаться в ресторане не было никакого желания, и я подумывала, как бы лучше улизнуть. В идеале, конечно, прямо сейчас, по-английски, но контуженая совесть шипела, чтобы я, имея в запасе более-менее веский предлог для убытия, по крайней мере, поблагодарила хозяйку. Собираясь выйти из беседки, я увидела, как на подъездной дорожке остановилось такси. Через минуту показался Борис, провожающий к автомобилю мать своей любимой женщины. Та сквозь слезы говорила:

– Да что же это, Боря, я ведь даже попрощаться не успела толком с Юленькой. Растерянный и суетящийся Борис, мягко отвечал:

– А может оно и к лучшему, тёть Наташ, а? Ни к чему это… Ну, правда, долгие проводы, лишние слезы… Женщина помотала головой и остановилась у машины, прижав ко рту платок:

– Это же надо, моя дочь при всех заявляет: «Выведи, ты её, Борька, такси приехало, нам истерик тут только не хватало…», – она взяла Бориса за руку, и горячо проговорила:

– Беги от неё, сынок, ты думаешь, я не понимаю ничего? Я все понимаю и вижу тоже все! Эдика уже нет, с Юлькой, я знаю, что тоже не свидимся, она и до тебя доберется, верь мне, сынок.

Борис, с побелевшими губами, открыл заднюю дверь и усадил её.

– Вы ошибаетесь, Наталья Ивановна. Если вы так думаете, вы совсем не знаете Марины… Как она любила Эдика, и как сестру обожает. И сколько делает для семьи… Шофер завел мотор. Наталья Ивановна, перебивая Борю, крикнула срывающимся голосомв окно:

– Пропадешь, сынок! Послушай меня, уезжай к своим пока не поздно! Ты хороший, добрый, но слепой… А незрячий ты, как и Сережа, оттого, что любишь безоглядно… Машина уехала, а мы с Борисом все стояли по обеим сторонам дороги и обескуражено смотрели ей вслед, а затем друг на друга. Он улыбнулся мне какой-то слабой, беспомощной улыбкой, и сказал:

– Бедная женщина, ну, конечно, сына потерять, а тут ещё дочь уезжает в чужую страну… Боря пожал плечами, – Сама не понимает, что говорит…

Через неделю после того, как Юля встретила своё шестнадцатилетие, она улетела в Китай.

5

Когда Марина увидела в дверях Алика и Юру, сослуживцев мужа, она поняла всё и сразу. Она попятилась вглубь квартиры, закрывая себе ладонью рот. Юра, с серым лицом, потоптался в коридоре и, запинаясь, произнес:

– Марина… Сергей…

Она остановилась, посмотрела на них неестественно блестящими глазами и четко произнесла:

– Уходите, прошу вас, – и вытянув протестующе вперед руку, когда Алик, сделал к ней шаг, добавила:

– Немедленно…

В тот день Светка позвонила мне и закричала в трубку:

– Серега Маринкин разбился, представляешь?! Парашют не раскрылся, а запаска почему-то не сработала, ты слышишь меня?! Он на полметра в землю ушел!

После разговора с командиром части внутри у Марины ледяной комок стал ещё больше. Он давил на грудь, ребра и постепенно стекал в желудок. Она ничего не чувствовала, кроме усталости и раздражения. Женщина не могла понять чего хотят от неё все эти люди. Её муж погиб во время занятий по боевой подготовке, совершая очередной рядовой прыжок с вертолета МИ-8 на высоте 700 метров при самых благоприятных погодных условиях. Ей это было известно. Да, она знает, что за плечами у мужа сотни прыжков и звание «инструктор-парашютист». Что ж и на старуху бывает проруха. Она даже не старалась вникнуть в то, что ей говорил командир и товарищи Сергея. – Только не сейчас, – умоляла она, – Не сегодня. Она не может больше слышать эти версии про отказ основного парашюта, который, возможно, произошел из-за того, что карабин не зацепился за трос принудительного раскрытия. Или выслушивать бредовые идеи о том, что парашют, возможно, был неправильно уложен. Это у Сергея?! Который лично обучил стольких бойцов и имел бессчетное количество летных часов выпускающим? Который столько лет помогал, контролировал, настраивал и являлся примером?! Да у него за пятнадцать лет службы ни одного несчастного случая! Он парашютное дело, его теорию и практику, знал лучше, чем свои паспортные данные.

Марина просто хотела, чтобы её с детьми оставили в покое. И, по возможности, перестали мусолить имя Сергея. Она об этом так и сказала. И командиру в том числе. Он в ответ, направляясь к выходу, заверил, что возьмет под личную ответственность и примет самое непосредственное участие в тщательном расследовании всех обстоятельств этой трагедии. Марина рассеянно кивнула и закрыла дверь.

Именно на поминках я узнала, что Алик прыгал за Сергеем и вообще был последним, кто видел его в живых. – Я смотрю, – возбужденно говорил он Светке, которая работала в этой же части, – У него купол основного не вышел и времени совсем мало остаётся, – Алик внимательно глянул на двух-трех подошедших людей и откашлялся. – Я ему ору, показываю, мол, открывайся, выпускай запаску, не жди, а он улыбается и кивает головой, типа, всё норм, не психуй, – он выпил залпом рюмку водки, обвел присутствующих воспаленными глазами и перешел на шепот:

– Вы понимаете, что это не несчастный случай, – Алик провел по волосам, поднял и снова опустил пустую рюмку, – Я же летел за ним и пусть недолго, но четко видел, что он и не пытался ничего сделать, – Алик оглянулся, замолчал, налил себе и снова залпом выпил. Юра, который тоже сидел рядом, наклонился к нему и что-то очень тихо шепнул. Алик выпрямился, снова озираясь и бормоча:

– И что с того… Нельзя же молчать… Да у меня, я ж тебе говорил, третьи сутки лицо его перед глазами стоит… И эта улыбка его… Как жить теперь с этим? Юрий, строго глядя на Алика, отрицательно, даже с некоторой укоризной, медленно покачал головой. Мы все, не сговариваясь, посмотрели на Марину. Но даже если кто-то из нас и переживал, что она может что-то услышать, это было совершенно напрасно. Марина сидела равнодушная, отстраненная и холодная, как снежная королева. Сходство добавлял и невысокий щуплый Боря, сидящий от неё по левую руку и с преданностью Кая заглядывающий ей в глаза. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, насколько она далека от места, в котором сейчас находится.

Словно почувствовав что-то, Марина посмотрела в нашу сторону. Но при этом никого не видела. Она смотрела куда-то, что находилось явно за пределами этого небольшого зала. Вглядывалась сквозь нас, будто старалась разглядеть что-то очень важное. И не могла или не знала как это сделать. В голове снова и снова возникал эпизод их с мужем ссоры накануне его гибели. И не сама размолвка, она была пустяковой, Марина даже не помнила, с чего все началось. Сережа задал какой-то вопрос, она резко ответила. Или ему так показалось. Он побледнел и настаивал на объяснении, она посоветовала ему не заниматься ерундой. А затем погладила по щеке и поинтересовалась, не опоздает ли он на службу. Но совсем не это беспокоило её. А его фраза, которую он произнес уже стоя в дверях:

– Знаешь, – сказал он каким-то неестественно веселым голосом, – Ты, очень похожа на любимый твой зелёный мед: утонченно, элегантно, изысканно, а как распробуешь, понимаешь – не то, – лицо Сергея застыло в какой-то жуткой гримасе, – Пустышка, – рассмеялся он смехом, от которого у неё и сейчас ползли по спине мурашки, – Фикция!

После этого, я в течение целого года видела Марину редко. По разным причинам. Для нас обеих, наверное, это было бы тяжело, я, например, до сих пор теряюсь и не знаю, что следует говорить в таких случаях, К тому же, мне казалось, что и она сама не очень стремится к общению. Но иногда мы все-таки виделись, хотя бы потому, что наши дети пошли в одну школу. Марина была приветлива, мила и доброжелательна. Но не более. Мы коротко и обтекаемо говорили о школьных трудностях наших первоклассников, моей новой работе и о недавней её поездке в Китай, к сестре. После чего расставались, как дружелюбные, но едва знакомые друг с другом соседи. Лично я пребывала в абсолютной уверенности, что такими наши взаимоотношения и останутся. И была готова к этому. Более того, после трагических происшествий, коснувшихся её семьи, мне даже казалось, что это весьма логично и вполне объяснимо. Но, как стало ясно впоследствии, это только лишний раз доказывало, во-первых, насколько плохо я знала эту женщину, а во-вторых, что не стоит, мерить всех людей по себе.

Она позвонила за день до годовщины смерти её мужа и уверенным, звонким голосом прежней Марины, не допускающей и мысли о возможном отказе, сообщила о завтрашнем мероприятии. Я что-то начала уточнять, Марина остановила меня:

– Зай, ужасно спешу, всё потом, ок? Короче, в три часа, форма одежды – походно-спортивная. Вы со Светкой едете в машине Бориса. Я с Сережиным братом, Аликом и его женой, еду раньше, – Марина выдохнула, и, спохватившись, добавила:

– Шапку возьми, ну или косынку, мы же будем в поле…

–???

– Я говорю, что поминки будут на летном поле возле аэродрома, где Сергей разбился…

На следующий день, глядя на подъезжающую машину Бориса, Светка вполголоса проговорила:

– И кому это нужно? Я вопросительно посмотрела на неё, и она нехотя пояснила:

– Да вот эта показуха вся… Поминки эти…

– Свет…, – начала я, но она меня перебила и с какой-то злобной тоской в голосе добавила:

– Гуляла до Сергея, гуляла при нём, гуляет и сейчас… Живет, понимаешь, человек в своё удовольствие, в полной уверенности, что мир крутится вокруг неё, так как она и есть центр всего мироздания…

После этого мы снова регулярно встречались, как в старые добрые времена. Чаще всего это происходило у кого-нибудь из нас за столом, когда мы отмечали текущий календарный праздник, очередную годовщину, дни рождения или собирались просто так, потому что захотелось, накипело, «и нет, девчонки, больше сил». Иногда, чаще всего не очень большой компанией куда-нибудь выезжали.

Марина прекрасно выглядела, была свежа, подтянута и остроумна. Впрочем, я не помню случая, когда бы это было не так. И, как всегда, находилась в центре внимания. Справедливости ради, надо заметить, что это было вполне оправдано. Она оказывалась всегда к месту и ко времени. Яркая, толковая, остроумная и неутомимая, как универсальный солдат. Являясь центром притяжения всегда и повсюду, она, тем не менее, вызывала раздражение крайне редко. Даже у женщин. У неё было много подруг. Она, например, была очень дружна с Ритой, женой Алика, хотя все знали, что он слишком явно не равнодушен к Марине. Я никогда не слышала от неё пошлостей или даже самой невинной глупости, хотя как раз ей это, разумеется, простилось бы немедленно и до скончания века. Что и говорить, Марина действительно притягивала взгляды, как мужчин, так и женщин. На неё смотрели чаще и слушали гораздо внимательнее, чем остальных. Мне иногда казалось, что она в состоянии поддерживать любой разговор и говорить на любую тему увлеченно, с живым интересом и отличным знанием дела. Помню, как с кем-то из мужчин, она детально обсуждала вопросы автоэлектрики. И этот взрослый мужик, водитель с двадцатилетним стажем, не только внимательно слушал её, кивая головой, но ещё и задавал уточняющие вопросы. Его дочка интересовалась её мнением по поводу организации свадебного вечера. Светка неосознанно копировала её манеру с небрежным изяществом носить шейные платки, коих у Марины имелось бесчисленное множество, и держать сигарету широко на отлёте руки, запрокинув и чуть наклонив в сторону голову. А однажды я была свидетельницей, как Марина диктовала кому-то в телефон свой фирменный рецепт приготовления капусты «Провансаль».

Она не работала, так как кроме разовых компенсационных выплат, получала за Сергея пенсию на себя и детей. Но дома Марина тоже не сидела, все время была чем-то занята: постоянно куда-то ездила, с кем-то встречалась, что-то предпринимала. Однажды, когда я возвращалась с работы, возле меня притормозил огромный, черный джип. Я совершенно не разбираюсь в марках автомобилей, поэтому не знаю точно, что это была за машина. Но была она по моему, весьма неискушенному мнению, настолько же роскошна, сколь и чудовищна. Мне показалось, что когда она остановилась возле меня, то слегка даже фыркнула высокомерно. Уверена, что и на дороге этот лакированный, блестящий монстр, с ещё большим презрением относится ко всем без исключения участникам движения. Так и вижу, как он мчится по скоростной трассе и из отвращения и страха оскорбить свой благородный вкус, в совершенстве овладел искусством даже случайно не замечать проезжающие автомобили. Из глубины кожаного салона выпорхнула смеющаяся Марина. Сначала я её даже не узнала, настолько она была ослепительна. Малиновый брючный костюм с открытой безупречной спиной, взбитые на макушке и уложенные в прическу «Бабетта» платиновые локоны и замшевые шпильки невероятного бардового оттенка. Сияющие глаза и ярко-красная, в тон костюму помада дополняли её блистательный образ. Марина была живым воплощением красоты, счастья, успеха и роскоши. Я бы не удивилась, если б оказалось, что она в данное время снимается в брендовой рекламе автомобиля, обуви, косметической фирмы, да чего угодно. Странно, кстати, что никому это так и не пришло в голову. Мне стало неловко за свои пыльные туфли и дешевую синтетическую блузку. Марина настояла на том, чтобы меня подвезти. Я этого не хотела, но почему-то села в машину. Из-за того, что опять получилось все так, как хочет она, настроение у меня испортилось окончательно. Я знала, это происходит от того, что она сильная, а я слабая. Но от этого, как не трудно догадаться, легче не становится. У неё было необъяснимое, но определенное и весьма значительное влияние на людей. Она умела их подчинять своей воле. Причем делала это столь талантливо и обворожительно, что многие никакого давления вовсе не замечали. Всегда стремилась к победе, но заранее готовилась к поражению. А значит, всегда побеждала. Ведь известно, что того, кто признал себя побежденным одолеть невозможно.

– Батыр, – представила она водителя и назвала ему моё имя. Мощный бритый затылок с тремя толстыми складками дважды кивнул. Машина нежно заиграла, разбежалась по панели цветными огоньками и бесшумно тронулась. Подъехав к нашему дому, Марина, обернувшись ко мне, спросила:

– Ты чего? За время десятиминутной поездки моё раздражение и недовольство испарились полностью. И сидя в обволакивающем, убаюкивающем кресле повышенной мегакомфортности, созданном какими-то сверхлюдьми из вселенской любви к человеку, я еле выдавила:

– Господи, можно тут пожить немного?… Марина расхохоталась, а затылок даже сделал попытку развернуться, но тут же передумал и просто ещё раз кивнул, в знак того, что тоже оценил шутку.

– Слушай, давайте посидим у меня сегодня? Батырчик угощает… Правда, Батик? – хрустально-колокольчиковым голосом спросила Марина. Очередной кивок великолепного затылка и нетерпеливый скрип, обтянутых в кожу мощных плечей о спинку фантастического кресла.

– Решено! – заключила Марина, когда я открыла дверцу, – Давайте подтягивайтесь ко мне со Светкой часа через два, – последние слова Марина уже произнесла, скользнув правой рукой по бедру мужчины, а левую положив на то место, где анатомически должна бы находится шея, но у Батыра его феноменальный загривок без всякого различимого глазу перехода органично и плавно стекал к плечам и составлял единое целое с остальным торсом.

6

– Зачем она этот спектакль устраивает опять? – недовольно шипела мне Светка, когда мы с ней спускались по лестнице, – Ты можешь мне объяснить?

– Свет, ну просит человек, что ты, в самом деле? Мать умерла, надо помочь…

Светка, тяжело выдохнула и остановилась:

– Нет, я, конечно, все понимаю, но тащить нас в ту глухомань, чтобы помочь разобраться с личными вещами покойной, это знаешь…, – Света покачала головой и взмахнула пухлой ладошкой, – Не знаю, это уже даже для неё перебор, – она протяжно вздохнула, – По-моему, это семейное дело, у неё все-таки сестра есть, родственники какие-никакие наверняка имеются… – Светка недовольно засопела, – Борис вечный и преданный, в конце концов…

Я поняла, что если не принять меры, конца этому не будет, поэтому, остановившись, внимательно посмотрела на неё и сказала:

– Послушай, ты ведь тоже с Мариной говорила и согласилась приехать, так ведь? Сама, между прочим, никто тебя не заставлял, так что же ты сейчас начинаешь? Светка недовольно проворчала:

– Сама… сама… Как ей откажешь-то? Ты, будто, не знаешь?!

Я сделала паузу, выдохнула и уже другим тоном произнесла:

– Её можно понять, она хочет быстрее разобраться с вещами и мебелью, чтобы не ночевать одной в доме матери. Ей не к кому больше и обратиться-то…

Мы, наконец, вышли из подъезда и сразу увидели Борину машину. Я махнула головой в ту сторону и добавила:

– Видишь, и машину с шофером за нами уже прислали… А сестра её так и не приехала… Марина говорит, что их отношения совсем испортились… с тех пор, как Юля вышла из клиники…

Обратно возвращались уже поздним вечером. Я чувствовала невыразимую усталость и что-то ещё, плохо объяснимое. Какую-то опустошенность что ли.

Марина с сыновьями тоже возвращалась домой, поэтому сейчас в Бориной машине было тесновато. Борис свернул на заправку, Марина, сидевшая у окна, протянула недовольно:

– Боря, неужели трудно было позаботиться об этом заранее? Борис, обернувшись, улыбнулся привычно и виновато:

– Не успел, Мариш, прости. Я смотрела на освещенного светом фар, бледного, уставшего и совершенно незаменимого в течение всей Марининой жизни человека и размышляла, думает ли она, хоть иногда, о Боре, как об отдельной автономной личности? Или считает, что он приставлен к ней пожизненно некими высшими силами? А может, – продолжала я задаваться бессмысленными вопросами, – Марина воспринимает это, не просто, как должное, а, возможно, и как некую милость с её стороны, дозволяя за годы безупречной преданности находиться возле неё и служить? Интересно, она знает, хотя бы примерно, во сколько Боре обошлись похороны её матери? А сколько он заплатил этой тетке, которая будет заниматься продажей дома? Уверена, что ей даже в голову не пришло задуматься хоть когда-нибудь о таких пустяках.

Как-то мы с ним разговорились, и я с жаром начала объяснять ему, что он находится по собственной воле в деструктивных, зависимых отношениях. Я загибала пальцы: так и не завел семью, будучи талантливым музыкантом, застрял в рядовых преподавателях всё в том же Институте культуры и постоянно живет в ожидании того, когда он в очередной раз понадобится Марине. Когда мне показалось, что мои доводы и примеры не кажутся ему серьёзными и убедительными, я, довольно жестко, резюмировала:

– Ты умный, самодостаточный мужчина, почему же ты ведёшь себя, как законченный невротик? Жизнь гораздо больше, чем любовь. Тем более, то, что ты испытываешь к Марине, ничего общего с любовью не имеет. Ты же не можешь не понимать, что у ваших токсичных отношений нет будущего?

Боря посмотрел на меня с улыбкой, пожал плечами и ответил:

– У меня просто нет выбора…

После этих слов, я чуть не взорвалась:

– Да как это нет выбора? Выбор есть всегда… Боря остановил меня, легонько сжав мою руку:

– Ты думаешь, я не пытался? Когда ездил к своим в Израиль, чуть не женился ведь. … Но понял, что не смогу…

– Да что не сможешь- то, Господи? – простонала я.

– Я просто не смогу без неё жить, – Боря снова улыбнулся, – В моём случае, уверяю тебя, нет в этой пошлой и избитой фразе никакого пафоса,

– Физически не смогу, понимаешь? – он похлопал меня по руке и вышел.

Я посмотрела на часы: половина двенадцатого ночи. Я прикидывала, во сколько мы вернемся, и удастся ли поспать хоть пару часов перед тем, как зазвонит будильник. Светка дремала впереди. Маринино лицо эффектно смотрелось в мелькавших за окном дорожных отблесках. На голове у неё причудливым образом был завязан платок, и в неверном полуночном свете её образ сейчас напоминал широко растиражированный профиль царицы Нефертити.

Межу нами сидели её тринадцатилетние близнецы. Владик сосредоточенно рассматривал что-то за окном, а Славик, привалившись к нему, крепко спал. Я никогда так и не научилась их различать. Не знаю, насколько хорошо это получалось у их матери, потому что и одного и второго, она называла не иначе, как «Муля». Насколько похожи эти дети внешне, настолько разные у них характеры. Владик очень активный, хулиганистый и общительный. Его брат, наоборот, молчаливый, рассудительный и спокойный. На Владика постоянно жаловались соседи и учителя, а Славика хвалили и ставили в пример. Тем не менее, они были очень дружны, что на самом деле, не так уж и часто среди близнецов, как может показаться. Мальчишки довольно своеобразные, по их поведению нельзя было даже предположить, что они чувствуют в данный момент. Владик и Славик абсолютно замкнуты на себе и ещё немного на своей матери. Хотя и совершенно непонятно было их отношение к ней. Я только знаю, что когда, она произносила сразной тональностью, в зависимости от ситуации, – Муля! – её просьбы, распоряжения и инструкции доходили до сознания незамедлительно. В отсутствии второго, каждый из Марининых детей словно терялся, не знал, как себя вести и очень скоро начинал испытывать просто физический дискомфорт. Даже, на первый взгляд, разговорчивый и открытый Владик, мгновенно замыкался или уходил в дурашливость, когда обращались непосредственно к нему, без привязки к его брату или матери. Славик не утруждал себя и этим. Он безмолвно смотрел на человека отсутствующим взглядом, затем потерянно озирался, в поисках брата и при малейшей же возможности немедленно ретировался. С раннего возраста они часто оставались вдвоём, поэтому были вполне самостоятельными. С двенадцати лет уже подрабатывали, сначала мойкой автомобилей, потом на стройке. Марина к этому не принуждала, хотя и не запрещала. Когда Светка поинтересовалась у неё, мол, не рано ли, Марина пожав плечами отрезала:

– Нет! Они растут, хочется и то, и другое, а пенсия за отца копеечная. К тому же, я одна, и я женщина, в конце концов, мне тяжело. Я сыновьям давно сказала, что им уже не по три года, хочется новый телефон или ролики, пожалуйста! Идите, заработайте и покупайте на здоровье.

Я опять боковым зрением посмотрела на Марину. Она сидела, обхватив руками коробку и глядя в окно: красивая, спокойная и бесстрастная. Не верилось, что ещё пару часов назад эта женщина горько плакала, абсолютно по-бабьи, завывая, протяжно всхлипываяи раскачиваясь из стороны в сторону на материнской узенькой кровати. До сегодняшнего вечера, плачущей мы её не видели. Поэтому, когда услышали из соседней комнаты странные звуки, даже не поняли, что они означают. Мы посмотрели со Светкой друг на друга, бросились туда и замерли на пороге. Марина, рыдала, уткнув лицо в подушку, а рядом лежала вот эта самая коробка, что сейчас находилась у неё на коленях. Мы так растерялись, увидев эту картину, что совершенно не знали, что делать.Спасение пришло, как и во многих других случаях в лице Бориса. Он сел рядом и тронул её за плечо. Она медленно поднялась и, раскачиваясь из стороны в сторону, с протяжным всхлипыванием, достала из открытой коробки письма. Некоторые были в конвертах, другие – нет. Только после совместных усилий, выполненных, в основном, в успокоительно-вопросительной тональности, корвалола и двух кружек воды, ситуация начала проясняться. Её мама, Наталья Ивановна, оказывается всю жизнь, писала своим детям письма. Больше всего писем было адресовано Марине. Скорее всего, потому что она их не отправляла, вполне справедливо опасаясь вызвать недовольство и раздражение старшей дочери. Несколько писем она написала Эдику, уже после того, как его не стало. Письма Юле были без конверта, Наталья Ивановна не знала её последнего адреса. Младшая дочка перестала отвечать на письма матери, когда заболела и попала в клинику. Мы долго не знали, что же случилось с Юлей, Марина не хотела об этом говорить. До тех пор, пока не наткнулась в шкафу у матери на её вещи. И на фотографию, где сестры были сняты вместе в день Юлькиного отъезда. На этом фото безупречная, как всегда Марина, обнимала за плечи хорошенькую, юную, искрящуюся счастьем Юльку. Марина долго смотрела на это фото, затем положила его в материнскую коробку, а вещи сестры отнесла в большой мешок с другой ненужной одеждой. Столкнувшись на обратном пути с нашими непонимающими, но красноречивыми взглядами, она выдохнула:

– Не надо им тут… Боря отвезет потом в церковь или куда-то ещё, не знаю, – она села на табуретку и сложила руки на коленях, – И вообще, Юле они больше не нужны, она сюда не вернется, а если бы даже и вернулась, навряд ли смогла или захотела бы их носить, – Марина снова тяжело вздохнула, – Понимаете, четыре года назад ей для одного контракта нужно было похудеть, – Марина пожала плечами, – Не знаю, правда, зачем, она в жизни не весила больше 50 килограммов, – она замолчала, будто что-то вспоминая.

– Ну и?… – прошептала Светка. Марина, усмехнувшись, посмотрела на неё, – Ну и похудела… И заключила всё-таки тот проклятый контракт… Но почему-то не остановилась… Не захотела или не смогла… Короче, у моей сестры нервная анорексия, к двадцати годам она стала весить 38 килограмм… А сейчас, – ещё один протяжный вздох, – Сейчас даже не знаю… Дело в том, что она не хочет со мной общаться, так как в том, что с ней произошло, считает виноватой меня, – Марина с усилием потерла лоб, – Она долго лечилась, потом сменила телефонный номер, адрес и…в общем, сейчас я не знаю, где она и что с ней…

Марина непременно хотела прочесть нам кое-что из писем матери. И показать фотографии, которые тоже были в коробке Натальи Ивановны. Это были потрепанные старые фотографии её детей и внуков. Захватанные и зацелованные снимки из прошлого. Новых почти не было. Ещё там были школьные тетрадки, исписанные каллиграфическим почерком Марины, полупечатными Юлькиными буквами и каракулями Эдика. И ещё их рисунки… С домиком, с его обязательной трубой и густым дымом, солнышком, и конечно с ней, мамой. Вот тогда Светка и организовала стихийное внеплановое чаепитие, а Боря откуда-то принес бутылку вина. И получились своеобразные поминки. Самые душевные и искренние, на которых я когда-либо присутствовала, если, конечно, так можно выразиться о подобном мероприятии. Марина начала читать письмо, но остановилась, замотала головой и расплакалась. Продолжить вызвалась бесчувственная Светка. Кое-что из прочитанного мне запомнилось:

«…А когда вы с Сережей уехали, – писала Наталья Ивановна, – Томка ко мне прибежала и говорит: «Наташка, до чего ж у тебя Марина красивая, а зять-то какой статный!» – А я и сама иной раз думаю, Господи да неужели у меня такой серой, необразованной такая дочка! У меня самые лучшие дети, я в этом уверена. Эдик вот только запутался, ох не нужно ему в городе оставаться. А может, я не понимаю чего, конечно, Маринушка, ты уж прости меня, но чует моё сердце, не нужно! Ты вот рассердилась на меня, что я сегодня опять про брата твоего начала разговор, но не место ему там. Он добрый, работящий, но плохо ему в городе, а он этого и не понимает. Оттого и пьёт, глушит что-то в душе своей. Ты не сердись только, доченька, но я и сейчас думаю, что нельзя было ему с Катериной расставаться. А так что? Он там себя губит, а Катька здесь. Хоть и замуж вышла, да нехорошо живут они, и девку жалко мне, и сына. Не любит ведь он, Алену-то, я это ещё и до свадьбы поняла…»А вот из другого письма: «…Доченька, к нам в магазин завезли такие платьишки славные, реглан и по подолу кружево, и размер твой, я и взяла в подарочек. День рождения, ведь скоро у тебя…» Чтение в этом месте пришлось ненадолго прервать, так как Марина, шатаясь и плача, вышла из-за стола.Чуть погодя мы со Светкой вышли на крыльцо. Марина, не глядя на нас, выпуская дым в сторону блестящих, словно подсвеченных лунным фонариком деревьев, устало произнесла:

– А я и не взяла тогда платье-то, ещё помню, рассмеялась, что говорю мне в нем делать, коров доить? – она повернулась к нам и добавила:

– Боже мой, я и подумать не могла, что она была способна так все… чувствовать… Марина беспомощно смотрела на нас, – Столько любви… Да она сочится просто с каждой строчки… Я ведь не знала… не думала… – снова повторяла Марина и с каким – то страдальческим выражением на лице посмотрела на меня. Я промолчала и отвела взгляд.

7

Вскоре после этих событий я переехала и несколько лет мы не виделись. От Светки я знала, что Марина с помощью Бори и его семьи на каких-то невероятно выгодных условиях несколько раз летала в Израиль. И что там она познакомилась с бывшим профессором Московского университета, а ныне успешным бизнесменом, и что дело, прямым ходом идет к свадьбе. – А ирония судьбы заключается в том, – ехидно хохотнула Светка, – Что познакомил их не кто иной, как Боря.

– Представляешь, – негодовала Светка, – Этот фантастический, с явно мазохистскими наклонностями дурень Борька, всеми правдами и неправдами включает Маринишну в какую-то льготную программу, – она выразительно посмотрела, дожидаясь моей реакции, но, не увидев таковой, сердито фыркнула, точь в точь, как обиженный ёжик из мультика, и продолжала:

– И наша королевишна живет себе припеваючи, чуть ли не бесплатно в самом Иерусалиме, – Светка недобрым взглядом скользнула по моей безучастной физиономии, вздохнула и закончила:

– Потом этот болван знакомит её с другом семьи, богатым, успешным и представительным, (вот с кем дружат нормальные люди!) и при этом ещё чуть ли не радуется, что у них завязались теплые и весьма проникновенные (во всех смыслах) отношения! Светка в образе пламенного оратора, исполненного праведным негодованием, с вызовом дырявила меня глазами. Вся её поза будто говорила:

– Ну и как вам это нравится? Я едва заметно кивнула. Все о чем рассказывала Светка, было мне уже известно.

Увиделись мы все только летом следующего года, когда я приехала навестить родителей, а Марина готовилась отвозить близнецов в военное училище, куда их приняли незамедлительно и без всякого конкурса. Даже спустя много лет после своего ухода, Сергей умудрялся помогать своим детям.

Мы собрались вместе у Марины, когда она уже вернулась назад: притихшая и встревоженная одновременно. Она рассказала нам, между прочим, что Владик не хотел поступать в это училище, и оставила она его там с тяжелым сердцем. Зато Славик, наоборот, очень хотел.

– Нет, вы подумайте,– с усилием засмеялась Марина, – Родные братья, хуже того, близнецы, а какие разные… Она разлила остатки вина и добавила:

– Не поверите, Славик дождаться не мог, когда же он там окажется, а Владик, – уперся и всё, – Марина пожала плечами, – Да этот сынуля всегда таким был, вы же помните. Ну не разлучать же братьев, в самом деле, еле уговорила. К тому же, такие льготы у них могли быть только при поступлении в военное заведение. Я отвернулась к окну и промолчала. Говорить что-либо не имело смысла. Марина звонила мне после того, как они подали документы. Владик уже тогда заявил, что не хочет быть военным. Когда мать стала что-то объяснять и настаивать, закатил прямо в фойе училища истерику. Разорвал какие-то бумаги, кричал, что не будет здесь учиться никогда и ни при каких обстоятельствах. Марине только с помощью Славика удалось кое-как его успокоить и вывести оттуда. Вечером Марина позвонила мне, рассказала о том, что произошло в училище, и спросила, что я думаю по этому поводу. Я горячо и безоговорочно поддержала ребенка. Помню, что долго говорила про то, что её мальчики, несмотря на внешнее, практически абсолютное сходство, два разных человека, две личности. И что хорошо одному, для другого просто неприемлемо. Мне тогда казалось, я была очень красноречива и убедительна. Я приводила наглядные примеры, того, что может ждать человека идущего не своей дорогой. Или на кого оказывают давление. И призывала её этого не делать. Марина внимательно слушала, иногда даже комментировала, а в конце разговора, прежде, чем повесить трубку, вежливо поблагодарила. На следующий день они подали документы.

В этот вечер расстались мы довольно буднично и даже сухо. Так, как будто я не уезжала через пару дней, а у Марины не был забронирован билет в один конец в Израиль. Разошлись, будто собирались встретиться на следующей неделе или даже раньше.

Через два месяца я узнала, что Марина вышла замуж за своего правоверного еврея и уехала с ним в свадебное путешествие. Да ни куда-нибудь, а в Новую Зеландию. Когда я увидела фотографии, которые Марина прислала оттуда, мне показалось, что они поступили ко мне непосредственно из рая. С трудом верилось, что где-то на земле существуют такие места. И что волна бывает такого невероятного оттенка: от малахитово-салатового до лазурно-мятного. И что есть такое неправдоподобно синее небо, и ослепительно-золотого оттенка песок, и сюрреалистическая изумрудная трава, которой, ну просто не может быть в действительности… И на фоне всей этой рафинированной, почти нереальной феерии, великолепная золотоволосая Марина в белоснежном купальнике, в обнимку с колоритным, внушительных размеров брюнетом.

На новогодние праздники я с дочерью снова приехала к родителям. Как-то на улице мы с ней встретили Бориса, который направлялся куда-то в компании Славика и Владика. Неожиданно эта встреча вполне искренне обрадовала всех нас. Было принято единогласное решение пойти всем в кафе и отметить радостное событие. Пока дети уплетали за соседним столиком пиццу, мы с Борей обменивались дежурными фразами. Я обратила внимание, что Борис плохо выглядит. Он ещё больше похудел, во всей фигуре резко обозначилось что-то птичье. Даже забавный, и такой узнаваемый Борькин чуб, который всегда торжественно и согласно откликался горделивыми поклонами на любое его движение, сейчас изрядно поредел и обвис. Я слушала его довольно рассеянно, и, наконец, не выдержала и спросила напрямик:

– Что с тобой, Боря? Ты болен? Он замолчал так внезапно и стремительно, будто его выключили. На лице появилось скучающее и одновременно уставшее выражение. Боря сидел неподвижно, словно механизм его действия оказался безнадежно испорчен. Я отлично помню острое чувство жалости к этому человеку и ощущение какого-то ужасного, тягостного предчувствия, которое буквально захлестнуло меня от его реакции на вполне безобидный вопрос, хотя он ещё ничего не успел ответить, да и длилось это всего лишь несколько секунд. Он улыбнулся одними губами и, отпив кофе, тихо произнёс:

– Ерунда… Устал, просто… Ну и постарел, наверное… Мы же сколько не виделись? Год? Полтора? Борис снова улыбнулся своей печальной, немного виноватой улыбкой, и, кивнув в сторону «детского» столика, плавно закрыл неудобную тему:

– Мальчишек вот забрал на каникулы, – он достал большой клетчатый платок и вытер лицо, – Все курсанты разъехались по домам, а им куда? Ну и за квартирой их присматриваю, – Боря протянул детям меню и предложил выбрать десерты, – Сейчас вот квартирантов пустил, а что, лишние деньги ни Марине, ни ребятам не помешают, – Боря говорил, словно извинялся. Я молча кивнула. В разговоре возникла небольшая пауза. Марина иногда звонила, поэтому я немного знала, как обстоят у них дела. Мне, например, было известно, что Борис ездил один к мальчикам на присягу. И не только. Он высылал деньги, отправлял посылки, дважды каким-то чудом помог Владику избежать исключения после очередной его выходки. Он выслушивал жалобы, хвалил, наставлял, поддерживал и утешал. А больше все равно было некому. По материнской линии, только какая-то невнятная и уже почти не реальная тётя Юля. Сама Марина за границей, активно занимается устройством своей женской судьбы. Родственники Сергея после его смерти, всякое общение с Мариной и её детьми, прекратили.

Мы с Борей одновременно посмотрели на Славика и Владика. Даже сейчас, разговаривая с моей дочкой, сидящей напротив, они, в своей автономности, являли себя миру, как совершенно законченный, гармоничный и абсолютно самодостаточный образец единого целого. Мальчики сидели плотно друг к другу, привычно касаясь плечами и локтями, – Зеркальные близнецы, – думала я, – Одинаковые стрижки, похожие улыбки, идентичные профили. Но не это было самым главным. При взгляде на них появлялась стойкая уверенность, что если даже произойдет вселенская катастрофа или случится вдруг конец света, вряд ли их это сильно обеспокоит или внесёт серьезные коррективы в их мировосприятии, при условии, конечно, что они будут вместе. Я покачала головой и заметила:

– В общем, Борис, ты им и мама, и папа. Боря пожал плечами и с улыбкой отмахнулся:

– Что ты, Марина весной собирается приехать, знаешь, как они её ждут!? Нет, видишь ли, здесь трудность в другом, – он снова вытер лицо и закашлялся, – Понимаешь, Владику очень сложно там, – отдышавшись и понижая голос до шепота, сказал он, – Да я и сам вижу уже, ну не его это… Он, конечно, из-за брата старается держаться, но иногда все же не выдерживает, и тогда происходят эти… срывы…, – Борис посмотрел на мальчиков, тщательно разгладил полотняную салфетку, и добавил:

– Знаешь, очень тревожно за него… И, главное, совершенно не понятно, как лучше поступить в этой ситуации…

– Ты Марине говорил? – резко спросила я. Борис энергично кивнул:

– Конечно, да она и сама всё это знает, но и слышать не хочет…, – он растерянно взглянул на меня, – С одной стороны, она, конечно права, мальчиков нежелательно разлучать. И, как мать, она это очень хорошо понимает. Они будут страдать друг без друга, это же видно невооруженным глазом, – Боря опять глянул в сторону детей, – Славик – отличник, и у него регулярные увольнительные, но он их редко использует, так как у Владика из-за плохой учебы и дисциплинарных нарушений их почти никогда нет. Боря широко и по-доброму улыбнулся, – Представляешь, какая братская любовь и солидарность! Я печально кивнула:

– Представляю… Они с детства такие: если один стоит в углу наказанный, второй, непременно, становится рядом. Но все же, Боря, – продолжала я, -Хоть ты понимаешь, что это не вполне здоровая ситуация? Им все равно придется проживать свои, независимые жизни… – Боря глянул счет, протестующим жестом вытянул в мою сторону руку, когда я потянулась к сумке, и достал бумажник:

– Конечно, понимаю, но что делать? Да, Владик ненавидит все, что имеет отношение к армии, называет это муштрой, казенщиной и тупостью, а Славик там, как рыба в воде, – расплатившись, Боря посмотрел на меня и развел руками, – Знаешь, такое ощущение, что он был рожден для того, чтобы стать военным. Но знаешь, что? Я думаю, что никто, в том числе и они сами, до конца не понимают, насколько им важно быть вместе. Ведь мальчишки никогда на долгий срок не расставались.

Когда мы вышли из кафе, уже стемнело. Попрощались очень тепло. Перейдя дорогу, Борис обернулся и помахал рукой. Вместе с ним, к нам почти одновременно повернули головы два юных, тонколицых курсанта. Несколько секунд они внимательно и серьезно глядели на нас. Мелкие снежинки, подсвеченные разноцветной иллюминацией, красными, зелеными и желтыми точками неистово вальсировали над их головами, и медленно таяли, оседая на козырьках и форменных синих куртках. Затем, как по команде, все трое развернулись и пошли вдоль праздничной, сверкающей новогодними огнями улицы. Мы с дочкой, какое-то время провожали их взглядом, а затем, не глядя друг на друга, молча направились к дому моих родителей.

8

В начале марта стало известно, что Борис умер в Израиле. Каким-то образом вездесущая Светка узнала об этом раньше всех. Ещё до возвращения Марины в Россию. И даже до того, как мы услышали о разводе с кошерным предпринимателем.

Когда спустя некоторое время мы с ней увиделись, это была всё та же Марина. Немного уставшая и как будто притихшая, но та же. Ухоженная, красивая, знающая себе цену женщина, с неявной мудрой полуулыбкой в уголках сочных, подвижных губ. Возможно, это была очередная маска, точно выверенная и идеально подходящая роль, но было сложно не поддаться её очарованию. Глядя на Марину, я подумала, как удивительно ей идет зрелость. Даже легкие морщинки и чуть округлившийся, но всё ещё безупречный овал лица не только не портили общего впечатления, они были уместны, и как нельзя кстати. Без них общая картина не была бы такой целостной, и даже более того, она лишилась бы своей неповторимой и щемящей законченности. Марине не угрожает опасность, – размышляла я, – скатиться в рутину и бытовуху. Она по природе своей, никогда, даже со временем, не сможет обабиться, и превратиться, например, в пресловутую тётку с авоськами.

Разумеется, я не могла не спросить о Боре. Помолчав, Марина, глядя в сторону остановившимся взглядом, наконец, произнесла:

– Вот уж в ком была абсолютно уверена, что он никогда не оставит меня, – она покачала головой, уйдя мыслями далеко за пределы этой квартиры, – Не сможет, просто физически, – после долгого молчания сказала она, – Но я, как видишь, ошибалась, – Марина невесело усмехнулась и вдруг жестко, совсем другим тоном, сказала:

– Ещё бы, в такой-то семейке! Мамаша и сестрица его просто замучили, он без конца мотался по их милости из России в Израиль и обратно; давал какие-то благотворительные концерты, постоянно сидел в жюри на идиотских музыкальных конкурсах, читал лекции по искусству, в порядке, так сказать, культурного обмена, – Марина, сделав паузу, закурила, и гневно сверкая глазами, продолжила, – И это, заметь, якобы из самых благородных побуждений, устраивали его драгоценные родственнички, выбивая для него различные приглашения. Я удивленно смотрела на неё, совершенно не ожидая такого поворота:

– Марина, – собравшись кое-как с мыслями, начала я, наконец, – Да ведь он жил этим! Борис очень талантливый музыкант… Был… – самые разнообразные чувства переполняли меня и грозили прорваться наружу, – Ты и сама это прекрасно знаешь! У него и педагогические способности замечательные, ты хоть знаешь какой в его мастерскую конкурс!? А то, что он ещё и композитор!? – Черт, забываю все время, был… Две его музыкальные пьесы, благодаря сестре Римме, которая ведет его дела в Израиле, исполнялись неоднократно симфоническим оркестром в Хайфе и Иерусалиме, – я тяжело дышала, но боялась остановиться, из страха потерять мысль, или из-за того, что Марина не даст мне закончить, – Да если хочешь знать, его семья, зная это лучше нас, – горячо продолжала я, – наоборот, продлевала, как могла его жизнь, поддерживала в нем веру в себя, в свой талант, не позволяя ему забыть о том, что он прирожденный музыкант, что в нем есть свет, который он может и даже обязан нести людям. Я шумно выдохнула и замолчала, с усилием сжав челюсти, чтобы не расплакаться. Отвернувшись, я только думала о том, чтобы Марина, ничего сейчас не стала бы говорить, – Просто молчи, умоляю тебя… Пожалуйста… – крутилось в моей голове, в форме заклинания. Но, видимо, я не обладала, ни в малейшей степени телепатическими способностями, потому что уже через пару секунд ошарашенного молчания, Марина, с пунцовыми от возмущения щеками, резко выкрикнула:

– Да ты кого защищаешь-то? А ты знаешь, что его мать с сестрой даже не пустили меня к Борьке проститься? Меня! Единственного человека, которого он любил всю жизнь… – Марина, быстро взглянула на меня, и уже, смягчаясь, добавила:

– Я знаю, что Боря нравился тебе…Наверное, даже больше, чем я думала… Согласна, он был прекрасным, талантливым человеком и отличным другом, но вместе с этим, он был слабым и безвольным, а это губительно для мужчины, понимаешь…

Я медленно повернула голову и долго смотрела на неё. Внутри стало холодно и пусто. Мне показалось, что я уже ничего не чувствую, совсем ничего… Кроме страха… Я съежилась и оцепенела, будто в ожидании удара. Она же, не замечая моего состояния, продолжала:

– …Знаешь, что его мамаша ответила медсестре, спросившей у меня кто я, когда я пришла в больницу? «Никто!» Можешь себе представить? При всех, громко так. Это я-то никто! Или она думала, что я не пойму, раз она говорит на иврите? – Марина налила стакан холодной воды и залпом выпила, – А потом ещё и добавила по-русски, глядя прямо на меня: «Чужая, посторонняя женщина!» Поставив чайник, Марина с усмешкой добавила:

– А его сестрица, эта вечно полусонная слониха Римма ещё и распускала обо мне грязные сплетни, что якобы я уговорила Борю переписать его квартиру в России на меня, хотя это было целиком и полностью его решение, – она достала чашки и на секунду задумавшись, помахала одной из них в воздухе, – Он же крестный моих сыновей, и только хотел как-то помочь и мне и им. Вот и все, – Марина пожала плечами, и устало вздохнула, как человек, который очередной раз пытается растолковать очевидные факты непроходимым тупицам. Я, молча, смотрела на идеально прямую спину Марины и тонкую руку, с изящным браслетом, разливающую благоухающий чай в фарфоровые сине-золотые чашки.

– Они же и Давиду без конца что-то нашептывали обо мне, что, в конце концов, и привело нас к разводу. Марина повернулась, поставила чашки с чаем на стол, и уже без всякого намека на волнение, глядя на меня добрыми глазами радушной хозяйки, спокойно и рассудительно проговорила:

– Хотя, это даже к лучшему, – она махнула неопределенно рукой, – Мой бывший муж – это пустой и ограниченный человек, с какими-то домостроевскими представлениями о женщине и семейной жизни…

Я смотрела на неё и молчала. Страх, который я ощущала раньше, постепенно модифицировался в неприятное, липкое чувство, что-то среднее между неприязнью, тревогой и безмерной апатией. Больше всего мне хотелось, молча встать и уйти, чтобы никогда сюда не возвращаться. Я тогда, конечно, не могла знать, что это моё горячее и искреннее желание с такой неукоснительной точностью исполнится. А в тот момент я отчетливо поняла, что физически не в состоянии больше видеть Марину. В идеале, опять же, никогда. Но передо мной дымилась чашка сложным образом заваренного (специально в честь нашей встречи) экзотического напитка, и уйти прямо сейчас было невозможно. По крайней мере, для меня. Я снова в который раз остро почувствовала силу и превосходство Марины и свою абсолютную невозможность хоть как-то воспрепятствовать этому. С нарастающей тоскливой озлобленностью я сделала несколько глотков, испытывая при этом лютую ненависть к себе. А затем кое-что случилось. Не знаю, что именно произошло, но в какой-то момент я отодвинула чашку и поднялась из-за стола. Это было тем более странно, что Марина ещё не закончила рассказывать о каком-то анекдотичном случае из своей иерусалимской жизни. По-моему, я даже что-то сказала. Скорее всего, что-то несуразное и маловразумительное. А потом взяла и ушла. И, кажется, даже не попрощалась.

Больше я Марину не видела. Через три месяца со дня нашей последней встречи я узнала, что Славика, когда он возвращался с увольнительной, насмерть сбил, влетевший на тротуар, пьяный водитель. А за две недели до этой трагедии из училища отчислили Владика. В скором времени Марина уехала с сыном из города. И никто не знал куда. Даже Светка.

Недавно на одной ярмарке я купила баночку зелёного мёда. Кроме меня никто в моей семье его не стал даже пробовать. Да и мне его вкус кажется довольно странным. Каким-то ненастоящим и фальшиво преувеличенным. Хвойно-терпким, густым и пронзительным. С горьковатым и смолянистым послевкусием. Как будто нечто изо всех сил пытается себя выдать за то, чем на самом деле не является.

КРИСТИНА

Она проснулась около девяти утра с очень конкретным ощущением, что сегодня непременно произойдет что-то значительное. А может даже прекрасное. Кристина совершенно бы не удивилась. Она уверена, что давно готова. И более того, она не только не боится этого, а с нетерпением ждет. Если бы её кто-то спросил, а чего, собственно, этого, она бы даже не сразу нашлась, что ответить. Чего-то такого интересного, волнующего и необычного. Чего ещё в двадцатипятилетней Кристининой жизни никогда не происходило. Чтобы эмоции через край и дух захватывало! Чтобы было потом, что вспоминать и о чём рассказывать. Не удивилась она также и самому этому ощущению. Она ему была рада, как дорогому и очень приятному гостю. Тем более что такое происходит с ней уже не в первый раз. И совершенно не важно, что предчувствия эти не всегда оправдываются, главное, что они хотя бы изредка приходят. И в такие дни Кристине хочется открыто и смело войти в новый день, распахнув доверчиво в преддверии счастья глаза и сердце. Она тогда чувствует себя не только способной обнять целый мир и озарить его своей любовью, но даже немного летать. Такое ожидание счастья и состояние переполнявшей радости очень часто случалось с ней в детстве. Потом надолго исчезло и вот теперь стало появляться снова. И это притом, что Кристина никак не считала, да и чисто объективно не могла считаться какой-нибудь неудачницей или, тем более, женщиной несчастной судьбы. Как раз наоборот, она молода, хороша собой, живет в прекрасном загородном коттедже с любящим и, разумеется, любимым красавцем-мужем, к тому же преуспевающим бизнесменом. Да и сама она не пустышка какая-нибудь, вовсе нет. Кристина закончила факультет журналистики МГУ с красным дипломом, между прочим, и даже успела поработать в редакции одного, довольно известного «толстого» журнала, правда до тех пор, пока её умный, красивый муж, усмехнувшись, однажды не поинтересовался, зачем ей это нужно. Константин после своего физико-технического института работал IT-менеджером в фирме «Телекомсервис», а после окончания академии государственной службы, отец Кристины устроил его к себе, в компанию «СтройИнвест», генеральным директором которого Костин тесть являлся последние три года. Компания её отца, а теперь и мужа занималась оптовой и розничной продажей стройматериалов, а также гидроизоляцией. Сейчас муж, конечно, уже на работе. Он ужасно много работает последнее время. Они почти не видятся. Кристина повернулась, обхватила его подушку обеими руками и зарылась в неё лицом. Наволочка пахла немного Костей, его любимым парфюмом,а также чем-то ещё неуловимым, но, вне всякого сомнения, чрезвычайно приятным. Надышавшись вволю, Кристина откинулась на спину и с мечтательной улыбкой посмотрела в окно. И хотя с этого положения ей были видны лишь несколько дымчато-матовых лап голубой ели, перламутрово-дрожащие веточки березы да кусочек бледно-голубого, словно выстиранного июньского неба, она сразу поняла, что день будет прекрасным.

Кристина села в кровати и с удовольствием потянулась. Самочувствие было прекрасное, настроение лучше некуда, энергии хоть отбавляй, а жизнелюбия легко хватило бы на пятерых. Она буквально слышала, как душа поёт и с удовольствием расправляет занемевшие крылья. Кристина прислушалась: музыка звучала вполне реально, хотя и довольно приглушенно.

– Костин телефон! – вдруг осенило её, и она бросилась вниз по лестнице. В этом доме они с мужем жили всего полгода, и она все ещё не до конца освоилась с его планировкой и размерами. – Ах, Костя, Костя! – лихорадочно искала она телефон, ориентируясь на тихую, едва доносившуюся мелодию. И как она её вообще расслышала в спальне на втором этаже? – Вот что значит работать без выходных, – крутилось у неё в голове, – Никогда ещё за четыре года их семейной жизни не было такого, чтобы он, уезжая на работу, забыл бы что-нибудь. Вчера он опять вернулся поздно, очень уставший, хотя и довольный, что важный для их организации контрактс французами всё-таки состоялся. Теперь Костя летит в Марсель для оформления завершающего этапа сделки по поставке гидроизоляционных материалов.

Наконец она обнаружила телефон в прихожей, который, оказывается, соскользнул в отверстие между подушкой коридорного диванчика и его подлокотником. – Так вот почему Костя забыл его, – догадалась Кристина, – Он его просто не увидел. Видимо, пока муж обувался, положив телефон рядом с собой, он сюда и юркнул. Пока она его искала, а потом доставала, звонки, разумеется, уже прекратились. Кристина стояла в растерянности и смотрела на дисплей умолкнувшего аппарата. Увидела два пропущенных, от некоего абонента, обозначенного в Костином телефоне под литерой «Е». Кристина не знала, что следует делать в таких случаях. У неё не было такого опыта. Мужу своему она доверяла полностью и безусловно. Точнее, ей даже и в голову бы не пришло, что может быть как-то иначе. Ведь если нет доверия, зачем тогда жить вместе?! Тем более что Костя за всё время, что они женаты ни разу не дал ей повода не то, чтобы для ревности, но даже для лёгкого сомнения.

– А вдруг это Костя?! – всполошилась она, – Ну да, – чуть ли не с облегчением выдохнула Кристина, – Обнаружил, что телефона нет, и сейчас звонит ей с чужого, чтобы удостовериться, что он его не потерял. Кристина нашла в его телефонных контактах «Е», нажала кнопку вызова и прошла в холл. Ей ответили с такой скоростью, будто только и ждали, когда же она позвонит. Кристина не успела сказать ни единого слова, и даже не до конца сформулировала про себя обращение к неизвестному, она только знала, что оно должно было быть коротким, понятным и лаконичным, чтобы не отвлекать коллегу мужа отвлеченными и пространными разговорами о забытых дома телефонах. То, что звонок был с Костиной работы, у неё сомнений не вызывало. А кто же ещё мог звонить в 9.13. и 9.27. утра, если не сам Костя, разыскивающий свой телефон или сотрудник их компании, чей номер был в списке контактов мужа? Так вот, едва только Кристина, приоткрыла рот, чтобы назвать себя, как совершенно неожиданно телефон нежным, женским голосом запел ей прямо в ухо:

– Котик, – именно так почему-то обратилась к ней незнакомка, – Привет… Хотела сказать, что сегодня вряд ли получится, – видимо говорившая находилась в дороге, до Кристины доносился шум улицы, гул двигателя и резкий звук клаксона, из-за которого несколько слов она не разобрала, – … сколько же кретинов на дороге и тупых овец! – с негодованием в голосе комментировала дорожную ситуацию неведомая женщина, – Котик, – снова ласково пропела трубка, – У меня сегодня вечерний эфир, да и потом нужно будет задержаться у Карапетяна по поводу того интервью с Гариком…

– Кристина стояла посреди своего большого, роскошного холла, оформление которого она, как и всю прочую обстановку в доме разрабатывала лично, хотя и в тесном соавторстве с модным дизайнером, и совершенно не знала, что говорить и самое главное, что делать, – Ну не сердись, любимый, иначе не видать мне Франции, ты же знаешь, босс ни за что не отпустит, пока я не подчищу хвосты… А мы же с тобой не хотим этого, правда? Уверена, мы с тобой хотим одного и того же, например устроить нечто ещё более грандиозное, чем та сентябрьская Барселона, я права, Котик? – женщина медленно, протяжно выдохнула и продолжала, – Хотя вчера, ты не был моим Котиком, – в этом месте повисла настолько значительная, наполненная определенным смыслом пауза, что Кристина вдруг подумала, что если бы её можно было попробовать, то на вкус, она напоминала бы шоколадный ликер.

–Ты был настоящим тигром…– Кристина могла поклясться, что услышала, как эта особа сладострастно застонала. В ужасе, Кристина отключила телефон и с омерзением швырнула его в кресло, до которого так и не дошла.

– Вот интересно, а что же теперь делать?– задала она себе дурацкий, к тому же, совершенно бессмысленный вопрос. Почему-то ей казалось, что необходимо срочно начать действовать, ну или хотя бы что-то предпринять. Но вместо этого она села на самый краешек чудного, обтянутого белой итальянской кожей дивана, (предмет её не слишком тайной гордости), и слегка раскачиваясь, попыталась собраться с мыслями. – Итак, что мы имеем? – изо всех сил пытаясь не терять самообладания, размышляла она, – У мужа есть любовница, – Боже мой, как же это пошло и мерзко! – вслух перебила она себя, и, обхватив руками живот, закачалась сильнее. – Так вот, – с усилием взяв себя в руки, продолжила она через некоторое время, -И длятся эти отношения не меньше года, в Испанию, по делам фирмы, он действительно летал прошлой осенью.

– Какой молодец, – подумала Кристина, – Да, этого у него не отнять, умеет Котик совмещать полезное и приятное. Рационализаторскую составляющую его личности отмечала даже мать Кристины ещё до их свадьбы.

– Ну вот, собственно, и всё! – подвела она невесёлый итог своего короткого персонального совещания, – Эта «Е» телеведущая или редактор программы, одним словом, какая-то фифа из ящика. Лицо, скорее всего, медийное, и, наверняка, очень привлекательное. На другое бы Костя и не взглянул. Кристина тяжело поднялась и направилась к лестнице. Взбиралась она медленно, как старуха, грузно наваливаясь на перила. На предпоследней ступеньке Кристина остановилась и добавила про себя:

– Ах да! Чуть не забыла, у нашего Котика с этой «Е», судя по её весьма недвусмысленным замечаниям, отличный секс! В спальне Кристина остановилась напротив большого и вычурного зеркала, довольно искусной подделке, выполненной в стиле ампир. Кристина с неудовольствием смотрела на отражающуюся в нем бледную молодую женщину, в розовой шелковой пижаме и длинными спутанными волосами. Сзади неё была видна неприбранная двуспальная кровать, а прямо за её левым плечом выглядывала подушка Кости. Схватив её с каким-то гортанным звуком, Кристина, что есть силы, метнула несчастную с лестницы. За спиной она услышала оглушительный звон разбитого стекла, но, не оборачиваясь, удовлетворенно кивнула и вернулась в комнату. Проходя мимо зеркала в ванную, Кристина намеренно отвернулась, чтобы даже мельком не видеть своего отражения. С самого детства ею твердо была усвоена одна из незыблемых аксиом, встроенная намертво, благодаря матери, непосредственно в подкорку: любые затруднения разрешаются гораздо эффективнее не столько на свежую голову, сколько на чистую. Одеваясь после душа, она услышала, как подъехал к дому Костя. Беспорядочно заметавшись по комнате, в лихорадочном намерении спрятаться, и получить столь необходимую зачем-то ей сейчас отсрочку, Кристина безмолвно и неистово взывала неизвестно к кому о помощи и защите. Она понимала, что не может видеть своего мужа, и уж тем более, разговаривать с ним. По крайней мере, сейчас, когда всё это навалилось на неё так внезапно, болезненно и остро. Она услышала, как Костя поднимается по лестнице, и не придумав ничего лучше, с каким-то остервенением и ненавистью принялась снимать постельное бельё. Костя остановился в дверях со своей подушкой в одной руке, а телефоном в другой, и пару секунд внимательно смотрел на жену, яростно сражающуюся с пододеяльником и старательно избегающей его взгляда.

– Ты решила заняться уборкой? – с улыбкой спросил Костя, протягивая ей подушку, – Вот это я подобрал внизу, она лежала на черепках греческой вазы, которую мы привезли с тобой из свадебного путешествия.

– Да… – Кристина тяжело дышала и заставила себя взглянуть на мужа. Костя, стройный и высокий, в чудесном синем костюме-тройке, безукоризненно уложенными волосами и чуть тронутым нездешним загаром красивым лицом, смотрел на неё с легким, доброжелательным высокомерием положительного киногероя.

– Да…– снова повторила она, почему-то не допуская даже мысли о том, чтобы выяснить отношения прямо сейчас. Позже она много размышляла об этом, но разумного объяснения так и не находила. По какой причине, недоумевала Кристина, она не сообщила мужу, что ей все известно в то же утро, когда он вернулся за своим телефоном? Почему молчала, как дура, как маленькая, испуганная девочка? Что помешало ей устроить грандиозный, образцово-показательный скандал в классике жанра, с подробным и шумным выяснением всех обстоятельств подлейшей этой истории, как поступила бы на её месте любая другая нормальная женщина? Ничего этого Кристина не сделала, и самое главное, даже не знала почему. Возможно, испугалась того, что за этим может последовать. И что надо будет принимать какое-то решение, а она не чувствовала себя готовой к этому. А может в глубине души надеялась убедить себя, что это неправда, что не было этого проклятого звонка, разрушившего своим треньканьем её семейную жизнь. Или просто Кристина была настолько ошарашена этой ситуацией, что впала в эмоциональный ступор. И подсознательно выбрала самую безопасную в данном случае выжидательную позицию, для того, чтобы собраться с мыслями и силами для принятия оптимального решения. У неё не было ответа. Вместо этого, она с усилием, как будто каждое слово причиняет ей нестерпимую боль, проговорила:

– …Хотела вынести одеяло… и подушки на солнце,… день будет жарким, но нечаянно уронила одну…– Кристина чувствовала, как её щеки из бледно-розовых делаются пунцовыми. Врать она, конечно, так и не научилась, но сейчас её мама была бы ею довольна, подумала Кристина. Ведь, положа руку на сердце, мать всегда считала единственную свою дочку весьма простоватой и не в меру наивной.

– Ты что-то забыл? – невинно спросила она. Муж озабоченно кивнул:

– Телефон забыл, представляешь? Пришлось вернуться, столько всего успеть нужно, а без телефона никак. Интересно, почему он выключен, я вроде…,

– Мне никто не звонил? – поднял он глаза на жену, – Нет, – ни моргнув глазом, опять соврала Кристина, – Но может я не слышала, я сегодня что-то не очень хорошо себя чувствую, прости, но мне нужно загрузить бельё. Кристина с охапкой белья попыталась обойти его, – Я помогу, – сделал шаг навстречу к ней Костя, – Нет, – громче, чем хотела, вскрикнула Кристина, и закусила губу. Ей стало страшно, что он может случайно коснуться её, а это было бы сейчас невыносимо. В прямом смысле. Кристина боялась, что в этом случае она просто закричит.

– Всё нормально, – взяв себя в руки, медленно и тихо сказала она, – Ты и так задержался, я справлюсь… Костя с удивленным сочувствием какое-то время смотрел на неё, и затем произнес:

– Ты действительно что-то неважно выглядишь, малышка, – в его голосе звучала искренняя озабоченность, – Бросила б ты эту всю затею, – глядя на охапку белья в углу, сказал Костя, – В субботу придет Алёна и все сделает, а ты бы лучше позвонила своему доктору. Кристина, сжав кулаки, так что её длинные ногти наполовину вонзились в ладони, медленно подняла на него глаза. Костя в это время сосредоточенно вглядывался в засветившийся экран телефона и потому не мог видеть тяжелого, немигающего взгляда, каким смотрела на него сейчас его жена. Кристина вдруг подумала о том, что если он немедленно не уйдет, то всё это сохраняемое ею из последних сил эфемерное, зыбкое и трагикомическое псевдо спокойствие лопнет, как мыльный пузырь. Костя, нахмурившись и убирая телефон, во внутренний карман пиджака, глянул на неё, – Крис, я, правда, волнуюсь, обещай, что позвонишь врачу, – опустив голову, она кивнула, – Всё, малыш, нужно бежать, – он посмотрел на часы, подарок её отца, в честь его назначения год назад руководителем отдела, – О, у меня намечаются проблемы…Постараюсь быть не очень поздно, в любом случае, я позвоню…Он с ласковой улыбкой посмотрел на неё. Кристина снова испугалась, что сейчас по привычке, он захочет поцеловать её, поэтому, отворачиваясь, резко и поспешно выпалила:

– Пока…Удачного дня, милый… – выдавила она и тут же внутренне содрогнулась. – Милый?! – ехидно-вопросительно передразнила она себя, – Серьёзно?! Фу, да что со мной такое сегодня…

Ей стало легче только, когда муж вышел из дома, и она услышала звук отъезжающего автомобиля. Это было новое чувство, до сих пор неизвестное, а потому тревожное и настораживающее. Кристина с отвращением швырнула постельное бельё на пол. Она спустилась вниз, постояла в холле, затем вышла во двор. Черный доберман, гладкий и блестящий, как антрацит, тут же бесшумно подбежал к ней, подрагивая от радости и нетерпения поджарыми боками и тонкой спиной. Собака удовлетворенно фыркнула, лизнула Кристине руку и с бесконечной преданностью, смотрела на неё глубокими и влажными темными глазами с фиолетовым отливом. Она рассеянно погладила узкую вытянутую голову, от чего животное пришло в абсолютный восторг, граничащий с экстазом, с еще большим азартом перебирая в ритме вальса изящными и стройными, длинными лапами. Вопреки его ожиданиям, Кристина никак не реагировала. Она смотрела куда-то вперёд невидящими глазами и стояла, как изваяние. Пёс был настолько растерян явным нежеланием хозяйки играть, и её полной отстраненностью, что устав бодать её ладонь своей головой, начал тихонько скулить, припадая на передние лапы.

– Не сейчас, Грант…– рассеянно проговорила Кристина и вдруг развернулась, толкнула стеклянные двери, пробежала через холл, немного задержалась в прихожей, кинула что-то на ходу в свой рюкзак и выскочила из дома.

Оставаться здесь она просто не могла. Это ей стало понятно как-то сразу и окончательно. У неё сформировалось устойчивое, переходящее в уверенность ощущение, будто прежняя она куда-то подевалась, а вместо неё появилась другая, новая Кристина, пугающая её саму до чёртиков, раздираемая противоречивыми чувствами, к тому же притворщица и лгунья. Кристина опасалась, что теперь она такой и останется, потому что это и есть она настоящая.

Было непривычно и страшно. И самое главное, совершенно непонятно, что с этим делать. Кристина так никогда раньше не поступала. То есть, она не могла до сегодняшнего дня представить ситуацию, при которой она вдруг сломя голову, выскочила бы из дому неизвестно для чего и куда. И даже не представляя при этом, как, например, она будет добираться до города или куда там она собралась. Потому что, по крайней мере, до сих пор, Кристина всегда знала, что и зачем она делает, так как имела привычку, ещё со школы, заранее планировать все, что намерена была реализовать. С другой стороны, и причин для такого спонтанного поведения у неё, собственно, никогда и не возникало. У Кристины вообще до этого телефонного звонка жизнь текла спокойно и размеренно. Из добрых, заботливых и сильных отцовских рук, она плавно и органично попала в ухоженные, и не менее бережные руки мужа. Да и в целом, по жизни, как-то так все складывалось гладко да удачно, без материальных или каких-нибудь там социально-психологических затруднений, словом, без особых неприятностей и проблем. Ничего особенно и не желая, Кристина всегда получала то, что ей было нужно, причем, как правило, своевременно и, зачастую, в гораздо большем объеме. Хотя специально ничего для этого не делала. Просто бывает же так, что живёт себе человек в своё удовольствие и всё. Особенно не напрягается, но и воду не баламутит.

Выйдя из маршрутки возле какого-то торгового центра, Кристина пошла вдоль широкой, многолюдной улицы, почти не ориентируясь во времени и пространстве. Кристина не очень поняла, как и на чем она приехала в город. Ей раньше никогда не приходилось пользоваться общественным транспортом. Если Костя не мог её отвезти, она звонила водителю отца – Руслану или вызывала такси. Да и эти меры были временные, так как через пару недель она получает права. И значит, скоро будет ездить сама, куда только захочет, ведь в гараже стоит белоснежный джип, её собственный! Подарок Кости на 25-летие любимой жены. Здесь мысль будто споткнулась о какую-то невидимую, но болезненную преграду и она криво усмехнулась.

Сейчас Кристина помнила, что шла по дороге, когда рядом с ней остановилась газель и несколько человек вышло. Другие, напротив, стали заходить внутрь. Какая-то девушка, стараясь обойти её, чувствительно царапнула руку Кристины пряжкой своей объемной сумки. Она вздрогнула, будто на время проснулась и на секунду замешкавшись, поднялась в газель следом за ней. Как и сколько они ехали, Кристина не запомнила совершенно. Она просто снова очнулась, когда на какой-то остановке люди стали шумно выходить. Оплатив проезд, она автоматически вышла с остальными. Сейчас Кристина почти бессознательно двигалась куда-то среди людей, скорее по инерции, отстранённо и равнодушно. Она не узнавала ни эти витрины и здания, ни улицу, ни район города, в котором прожила большую часть жизни, училась и даже, пусть и недолго, работала. Она смотрела без всякого любопытства по сторонам, не узнавая ничего. И была этому почти рада. То есть, если бы в данный момент она была бы способна вообще что-то чувствовать, то, скорее всего, это напоминало бы чувство удовлетворения. От того, в первую очередь, что она сейчас далеко от своего дома, в незнакомом месте, где никто её не знает и всем, фигурально выражаясь, плевать с высокой горочки, почему она здесь, что с ней случилось, куда она направляется и о чем думает. А думала Кристина о самых разных вещах. Но в основном, конечно, о себе и своей жизни. В толпе людей думать почему-то было легко и даже приятно. Мысли, усиленные воспоминаниями и подкрепленные собственными умозаключениями, текли плавно и ненавязчиво.

С самого детства Кристина была послушным ребенком, почти идеальным. Умненькая, здоровая, симпатичная малышка. Ну просто мечта любого родителя. Она и являлась, хоть и отстроченной, но все же, в конце концов, воплощенной в жизнь мечтой своих родителей. Дело в том, что Кристина была не только единственным, но и поздним ребенком в семье. До неё у матери было несколько выкидышей. Поскольку случались они уже на довольно поздних сроках, было известно, что все они являлись особями мужского пола. Врачи говорили о какой-то патологической несовместимости. И о том, что виноват отрицательный резус-фактор матери. А некоторые констатировали некую генетическую аномалию. И советовали подумать об усыновлении, дескать, время идет, почему бы не осчастливить какую-нибудь милую крошку. Тем более, прозрачно намекали Кристининым родителям, уж кто-кто, а вы-то можете себе это позволить. Позволить они, конечно, могли, но не хотели. То есть не хотели чужого, а хотели своего, личного. Доктора, вздыхали, разводили руками, и не очень уверенно советовали не оставлять попыток, потому как чудеса иногда все же случаются и приглашали через некоторое время пройти ещё один оздоровительный курс. А кое-кто пространно рассуждал о смене партнера и иллюстрировал свой рассказ успешными примерами внедрения этого метода из собственной практики. После девяти лет нерезультативного лечения, безуспешных попыток и оплакивания четвертого по счету выкидыша-мальчика, родители Кристины оказались на Украине, в Тернопольской области, недалеко от Свято-Успенской Почаевской Лавры. Советская манекенщица польского происхождения, Инесса, мать Кристины, от кого-то узнала, что вблизи этого места находится целебный источник святой Анны, помогающий бездетным парам обрести долгожданное родительское счастье. Отец Кристины с женой не спорил. Выслушал её и кивнул со словами: «Значит, съездим». В селе, где они остановились, Инессе посоветовали сходить к бабке Христе, которая была местной знаменитостью, считалась уникальной знахаркой и ведуньей. Бабка Христя, увидев Инессу, сердито замахала руками и выкрикнула:

– Зачем ты пришла ко мне? Десятый год все ходишь по разным местам, да всё просишь. А того не знаешь, что не о том ты просишь, – бабка Христя сверкнула из-под платка недобрым глазом, и уже тише сказала:

– Не там ты ищешь, смекаешь, девонька? И не у тех… Ступай с Богом…– она повернулась спиной к ошарашенной гостье, явно давая понять, что разговор окончен. Инессу предупреждали о непростом характере знахарки, но к такому приёму даже решительная и уверенная в себе Инесса не была готова. Она растерянно переступала с ноги на ногу, будто выжидая чего-то.

– Ну чего стоишь, иди, говорю, – бабка Христя искоса посмотрела на Инессу, и медленно покачала головой, – Ох, и упертая ты, как я погляжу, – она замолчала и с сомнением разглядывала молодую женщину, как бы прикидывая, стоит ли ей сообщать информацию, которой она располагала или нет, – Говорю же, нечего тебе у меня делать, считай, что вымолила, да только зря ты, Яся, на алтарь-то материнский всю душу свою выложила, как бы и не раскаяться потом,– живой, карий глаз Христи, которым она косилась на Инессу, вдруг заволокло, словно матовой пленкой и он потух, безжизненный, наполовину прикрытый таким же неподвижным, будто мертвым веком. Но Инессу поразило вовсе не это, а то, что Христя обратилась к ней почти забытым домашним именем, каким звала её только покойная бабушка в детстве, самый близкий и родной для Инессы человек. Никого в своей жизни она так не любила, как её. Она почувствовала, что на глаза наворачиваются слёзы, но тут Христя вдруг встрепенулась, сверкнула ожившими глазами и зычно провозгласила:

– Только раз наполненная будешь, – сердито посмотрела на Инессу, и повторила громко и раздельно, как маленькой:

– Только один раз, поняла? А затем пустота – загадочно проговорила она уже тише, – Пустота внутри тебя, Яся, и пустота снаружи, – бабка Христя забормотала совсем тихо, – Девка у тебя славная выйдет, да только и она пустая будет. Через год захочешь приехать сюда, но тебе скажут, что я умерла. А ты все одно, приезжай, Яся, и тёзку-крестницу мою привози, ведь смерти нет, Ясенька, это люди по неразумению своему так считают, да только неверно это, а теперь иди, устала я, – Христя почти упала в кресло, откинула голову и замолчала. Инесса тихо вышла. Ровно через девять месяцев у Инессы с мужем на свет появилась здоровая девочка, которую в честь бабки Христи, нарекли Кристиной. Однако в процессе родоразрешения Инесса едва не умерла. У неё началось маточное кровотечение прорывного характера, вследствие чего этот орган, пришлось удалить. А через год они приехали в то село, чтобы крестить свою трехмесячную дочь. И крестной матерью Инесса видела только бабку Христину. Но почему-то совсем не удивилась, и даже не расстроилась, когда ей сказали, что Христя умерла этой весной. Инесса кивнула и улыбнулась. Крестной матерью стала хозяйка домика, который родители Кристины снимали, когда приезжали сюда. Это было не так уж важно для Инессы, кто формально был вписан в крестные её отвоёванной у судьбы дочери. Главным было то, что она не просто верила, а точно знала, кто ею является на самом деле.

За полгода до рождения Кристины, тридцатисемилетняя Инесса оставила работу. Как позже выяснилось – навсегда. Сначала из-за того, что они с мужем опасались выкидыша, затем необходимо было восстановиться после тяжелых родов, да и ребенку несмотря на целую команду нянечек, гувернанток и помощников по хозяйству, необходимо было материнское внимание, ну а потом… Потом Инесса решила, что поздно, и она вышла, как говорится, в тираж, что было, отчасти, правдой. Век манекенщиц, как известно, недолог, да и выглядела она уже далеко не так сногсшибательно, как ещё совсем недавно. Но определяющим было то, что Инесса изменилась не столько внешне, сколько внутри. Что-то надломилось в ней после того, как она лишилась матки. Или даже окончательно сломалось. Из энергичной, остроумной и яркой молодой женщины она медленно, но верно превращалась в раздражительное, желчное и слезливо-мстительное существо. Дочь свою она любила, но какой-то странной, болезненной любовью, выражавшейся, в основном, в тщательном, многоаспектном анализе недопустимого с точки зрения матери стиля одежды дочери, её прически или манеры поведения. Самые большие изменения произошли в её отношениях с мужем. Инесса по-прежнему любила его, а нуждалась в нем даже гораздо больше, чем раньше, но что-то стало между ними, что не позволяло, не только приблизиться, но хотя бы поговорить по душам. Она изводила его своей подозрительностью и ревностью, которые по мере того, как их дочка росла, приобретали совсем уж космические масштабы. Он же в ответ морщился, как от боли, угрюмо молчал, иногда беззлобно огрызался, а если приходилось совсем туго, просто уезжал из дома. Когда Михаилу, отцу Кристины однажды стало ясно, что прежней его Инессы уже никогда не будет, он с болью в сердце, о которой никто и не догадывался, принял это. Тяжело, мучительно, но принял и смирился. Это было похоже на то, как если бы ему пришлось ампутировать часть собственного тела, в котором началась гангрена. Очень страшно, невыносимо больно, но необходимо, если хочешь жить. Михаил хотел и потому сделал это. Это как в бизнесе. Он был успешный предприниматель и отлично знал, что далеко не всегда стройные и экономически привлекательные бизнес-проекты остаются такими же при их реализации. И чтобы оставаться на плаву, нужно уметь отличать цельные зерна от плевел. И вовремя отсекать последние. Он обладал волчьим нюхом на убыточные и заведомо провальные идеи. Иначе он не стал бы легендой при жизни. И не прошел путь от машиниста башенного крана, до совладельца крупнейшего предприятия. Инесса никогда ни в чем не нуждалась, у неё было все, что она хотела, кроме него. Её он от себя отсек раз и навсегда. И больше никогда не разрешал себе ни думать, ни рассуждать на эту тему. Странно, но никому из них не пришла в голову мысль о разводе. Никогда. Даже после того, как у Михаила, чуть ли не вполне официально появилась вторая семья. Наоборот, Инесса после этого успокоилась, как-то доброкачественно что ли, поутихла, как будто услышала долгожданную весть, и может, наконец, заняться своими делами. Она стала иногда консультировать в Доме моделей на добровольных началах и относилась к этому занятию очень серьезно. Однако когда муж предложил ей открыть собственную такую школу и предлагал себя в качестве спонсора, Инесса отказалась наотрез. По своей привычке, укоренившейся в последние годы, смерив его долгим, ничего не выражающим взглядом, никак не объясняя и не комментируя своё решение, она просто высокомерно удалилась с гордо поднятой головой.

Кристина всё шла и шла по улице, не чувствуя ни усталости, ни желания понять где она находится и куда, собственно говоря, идёт. Она шла и боялась остановиться. Ей казалось, что тогда в голову полезут совсем другие мысли. И случится что-то непоправимое. Что именно Кристина не знала, но была уверена, что лучше не останавливаться. Идти сколько получится. Или сколько сможет. Она шагала и думала, что самая большая странность заключалась в том, что вопреки семейной обстановке в частности, и здравому смыслу вообще, она никогда не чувствовала себя в родительском доме несчастной или ненужной. Благодаря огромной любви и заботе отца, требовательной, но искренней привязанности матери, а также собственному легкому характеру, Кристина очень бы удивилась, если бы ей кто-то сказал, что с их семьёй что-то не так. Несмотря на внешнюю холодную отстранённость матери, и постоянную занятость отца, ей было хорошо в их доме. Кристина никогда не чувствовала себя чем-либо обделенной. С раннего детства она крепко-накрепко усвоила, что мама не здорова, а потому огорчать её чем-либо ни в коем случае нельзя. Тем не менее они прекрасно ладили и Кристина не находила ничего особенного в том, что её мама не столь эмоциональна, открыта и чувствительна, как у некоторых её школьных подруг. Инесса скорей обратила бы внимание на беспорядок в одежде дочери, чем на её душевные переживания. Кристина осознала это ещё в дошкольном возрасте и приняла, как должное. Ей не только не приходило в голову устраивать из этого трагедию, а наоборот, льстило серьёзное отношение матери, к ней, как равной. Кристину искренне восхищал стоицизм Инессы, которую самому раскрепощенному воображению не под силу было бы представить хлопочущей матерью-наседкой. Более того, Инесса всегда считала недопустимым сюсюканье и тисканье, даже если речь шла о собственном младенце. На этот счет, няньки, допускавшиеся к уходу за малышкой, жестко инструктировались Инессой лично.

Неожиданно улица кончилась, и Кристина вынуждена была остановиться. Она огляделась: справа расположился какой-то громадный промышленный объект, даже через дорогу, выглядевший устрашающе, а слева, где она и находилась, тротуар резко и бесцеремонно заканчивался уродливым кирпичным забором, резко уходящим в сторону. Становилось жарко, Кристина пожалела, что не купила воды, пока была такая возможность. Она посмотрела на бледное небо. Раскаленный белый шар слепил прямо в лоб.

– Сейчас около двух часов, – машинально отметила она. Часы Кристина забыла, а телефон не взяла намеренно. Она почувствовала, что очень голодна и вспомнила, что ничего не ела со вчерашнего вечера. Кристина решила поискать кафе, бистро или что-то в этом роде, чтобы купить воды и перекусить. Она ещё раз оглянулась, вздохнула и пошла вдоль кирпичного забора, свернув за ним в какой-то переулок.

Как только Кристина возобновила движение, воспоминания её потекли в том же порядке, в котором их на время прервал кирпичный забор. Мысли её, словно благородные воспитанницы пансиона в церкви, не нарушая общего порядка, чинно и смиренно дожидались своей очереди на исповедь.

Настоящим другом Кристины был отец. Даже сейчас, глядя на запылённые носки своих кроссовок, поочередно вплывающие в поле её зрения, вспоминая отца, она улыбалась. Умный, добрый и сильный. С детства он казался ей всемогущим, или, по крайней мере, наделённым какой-то волшебной силой, что выгодно отличало его от всех остальных людей. Да так оно, по сути, и было. Полное и абсолютное принятие, вот что всегда она чувствовала глядя на него. Это излучали его глаза, когда он слушал пламенный и аргументированный спич шестилетней Кристины, целиком и полностью доказывающий необходимость приобретения щенка. Это звучало в интонации его голоса, когда он своей восьмилетней девочке объяснял, почему нельзя без разрешения брать деньги со стола в его кабинете, даже если ей с её подружкой Катькой нестерпимо захотелось мороженого. Это было в наклоне его головы и крупной белой руке, с редкими веснушками, которой он расписывался в её школьном дневнике, с жирной двойкой по физике на его странице. В этом и была его сила, которая передалась и ей тоже. Хотя и не сразу, а постепенно, в размеренно-поступательном ритме осознания своей значимости и уникальности. Когда на тебя снисходит понимание того, что тебя любят не за что-то, а просто, потому что ты есть. И ты вдруг открываешь для себя, что всегда это знала. Просто знание это, как диковинный подарок, до поры до времени стояло в темном уголке твоего сознания, да ещё и прикрыто было тканью, как памятник накануне открытия. И вдруг, в самый обычный день, или вечер, когда ты бежишь в прихожую сломя голову, потому что папа вернулся после недельного отсутствия, это чувствуется наиболее остро. Или вообще не вовремя, когда ты наскоро знакомишь отца со своим одноклассником, который пришел к тебе, чтобы готовиться к проекту по биологии, – где-то на заднем плане твоего сознания это снова мелькает. А может это было, когда отец с дурацким выражением лица сидел в твоих наушниках, покачивал головой в такт непонятной ему музыки, изображая удовольствие и заинтересованность… И ты понимаешь, что вот сейчас, в эту самую минуту, что-то происходит… И бесшумно ниспадает ткань, как пелена с глаз. И одновременно высвечивается спрятанный подарок, который называется любовь. И ты чувствуешь радостное удовлетворение и благодарность. И ты понимаешь, что и раньше это знала, потому что это было всегда. Возможно ещё до твоего рождения. Эта любовь снизошла на тебя, задолго до того, как ты стала узнавать его среди других людей. Она стала жить и в тебе. Благодаря отцу и его любви. Потому что такова природа этого чувства. Если оно есть, то проникает во все сферы жизни и заполняет собой окружающее пространство. И проникает во все дела и мысли. И ты чувствуешь себя защищенной и очень сильной. Потому что ты пропитана ею вся. Ты если захочешь, можешь даже светиться. Или светить. И ты идешь по жизни и преподносишь себя миру, как драгоценный и неисчерпаемый дар, которым можно и нужно делиться, чтобы не расплескать. И ты заряжена этим настолько, что в состоянии излучать самостоятельно флюиды любви и счастья.

На какой-то миг Кристине до такой степени захотелось увидеть отца и молча прижаться к нему, что у неё защипало глаза. Она почти физически ощутила, какой груз свалился бы с её души, если бы уткнуться сейчас в тёплое, родное плечо и зареветь. Как в детстве, горько и жалостно. Но она знала, что не сделает этого. Ведь тогда ей пришлось бы всё рассказать ему. А этого нельзя допустить ни в коем случае. Не только потому что он перенёс этой зимой микроинфаркт. И уж, конечно, не из-за того, что её отца и мужа связывает общий бизнес. Хотя Кристина знала, что у них сложился великолепный тандем. Это был как раз тот случай, когда опыт, мудрость и деловая хватка, не противоборствовали, а шли рука об руку с конструктивной амбициозностью, инициативой и обоснованно-интуитивным пониманием конъюнктуры современного рынка. Нет, она не станет ему ничего говорить по той простой причине, что это ничего не изменит. Увы. А вот испортить в состоянии очень многое. А ещё это сделает отца несчастным, или, как минимум, усложнит ему жизнь. Она это знала. Потому что и у неё в отношении отца было абсолютное принятие. Таков уж у этого механизма обоюдный, взаимно-ответный принцип действия. Причем это распространялось на все стороны жизни. Ведь невозможно, если говорить о безусловной любви, за что-то любить, а за что-то нет. Или вот это я в тебе принимаю, а это, извини, меня не устраивает. Видимо, поэтому Кристина и в другой семье отца считалась родным человеком. Была в отличных отношениях с его гражданской женой, искренне привязана к брату Мишке.

– Нет, – опять подумала Кристина, – Я большая девочка и должна разобраться с этим сама, особенно сейчас, в самом начале, – она медленно выдохнула и остановилась, – Ну или хотя бы попытаться.

Кристина унеслась мыслями так далеко, что чуть не прошла большой магазин, который располагался входом на одной улице, а боковой стороной – уже на другой. Наверное, поэтому он и назывался «Перекресток». Она с неудовольствием посмотрела на такую же кирпичную кладку здания, в которой был выполнен, и тянувшийся чуть ли не с километр, порядком надоевший ей забор. Никаких кафе не было и до этого, поэтому Кристина решила, что лучше не рассчитывать на то, что в ближайшее время ситуация изменится. Вышла она из магазина через несколько минут с пачкой влажных салфеток, ванильной булочкой, питьевым йогуртом и бутылкой воды. Кристина оглянулась в поисках места, куда можно было бы присесть. Не обнаружив ничего похожего, она пошла вдоль тихой немноголюдной улочки, пока не разглядела унылую детскую площадку, расположенную вблизи нескольких близнецов-шестиэтажек, взирающих на окружающий мир окнами-глазницами с поразительно человеческим выражением христианского смирения. У самого входа на лавочке сидела молодая женщина с коляской и разговаривала по телефону, а на бортике песочной коробки примостился малыш лет четырех и за неимением песка, ковырял совком прилегающий к песочнице участок замусоренного грунта. Кристина с невозмутимым видом прошла мимо женщины, мимо её сына, прямиком к лавочке с противоположной стороны, которую заприметила ещё раньше. Чувствовала она себя довольно неловко. Ей даже показалось, что женщина подозрительно на неё глянула. – Действительно, – про себя согласилась с ней Кристина,

– Какого черта взрослой женщине находиться на детской площадке, если с ней нет детей? К тому же Кристина не могла вспомнить случая, чтобы она ела на улице. Даже в студенческие годы. Исключения составляли разве что пикники, так ведь это совсем другое. Но сейчас она очень устала и проголодалась. А ещё немного расстроена. Так, самую малость. И поэтому ей было почти всё равно. На самой площадке её встретила целая семейка разновеликих, тронутых коррозией горок и скрипучие, даже на вид, тяжеловесные качели, с погнутой арматурой вместо ручек. После того, как Кристина протерла лицо и руки, она почувствовала себя лучше. Только от длительной ходьбы с непривычки гудели ноги. Она доела булку, запила её йогуртом и подмигнула малышу с совком, который время от времени украдкой её разглядывал, пока его мать, все ещё не прекращая разговора и прижимая к плечу телефон, не оборачиваясь и выкатывая коляску к центральной шестиэтажке, не позвала его. Мальчик ещё раз строго посмотрел на Кристину, старательно вытер руки о желтые брючки, затем со всей силы швырнул совок в пустую песочную коробку и побежал за женщиной. Кристина смотрела им вслед и почему-то впервые за последние несколько лет, совсем не жалела, что у них с Костей нет детей. Хотя с другой стороны, может и эта история с «Е» не возникла бы, будь у них ребенок. В тот же момент, Кристина представила насмешливое лицо своей подруги Вероники, и даже услышала её голос: «Да ты что! Кого и когда останавливали дети?» Кристина не помнила, по какому случаю высказывалась Вероника в тот раз, но было бы интересно послушать, что она думает по поводу того, что произошло с Кристиной сегодня утром. Ведь у неё всегда имелось независимое и оригинальное мнение практически по любому вопросу. Причем высказывала Вероника его резким, безапелляционным тоном не слишком заботясь о том, интересуется им вообще кто-нибудь или нет. Кристина внутренне содрогнулась, представив на минуту Веронику, – нет уж, спасибо, знает она, чем закончится эта дружеская поддержка и участие. В результате её логически выстроенной, хитроумной и аргументированной системы доказательств, Кристина же ещё окажется и виноватой. И в этом подходе Вероника очень напоминала Инессу. Во всем остальном эти две незнакомые друг с другом женщины были классическими антиподами с диаметрально противоположными взглядами и различным отношением к жизни. Но в данном случае, если бы вдруг Кристине пришла в голову дикая идея рассказать им о том, что случилось, они, скорее всего, хоть и отличным друг от друга способом, путём разных умозаключений и автономных фактов, пришли бы в конечном итоге к одному и тому же выводу: виновата сама. Слишком доверяла и была равнодушной к делам мужа, не занималась ни своим развитием, ни профессиональной карьерой, и стала попросту неинтересной, он устал от постоянных и, главное, безрезультатных походов по врачам в её фанатичном и исступленном желании забеременеть.

– А самое отвратительное, – продолжала размышлять Кристина, прочерчивая на утоптанном клочке земли, оставленной кем-то на скамейке веткой аккуратный треугольник, – Самое мерзкое и отвратительное, – с неведомым до сих пор, каким-то мазохистским удовольствием, смакуя каждое слово, думала она, – Это то, что они не говорят прямо, но о чем нередко прозрачно намекают.

– Кристина вдруг закашлялась, сделала большой глоток воды и, отбросив ветку в сторону, напряженно выпрямилась. – То, что Костя женился на ней по расчёту, – с совершенно неестественным для неё мстительным злорадством, высказала она, наконец, то главное, что время от времени неявной, свинцовой тенью пыталось наползти на безоблачный и радостный горизонт её жизни. Иногда в самое неподходящее время. Когда, например, муж, извинившись, резко встаёт из-за стола, чтобы удалённо ответить на внезапный телефонный звонок. И смутное подозрение ледяным противным коготком, возьмёт да и царапнет где-то в области сердца. А иногда невесомая ревность прозрачным мотыльком замельтешит, задергается в окне, когда поздним вечером его всё нет и нет. То вдруг беспричинное лёгкое сомнение, тёмным зверьком, ступая неслышно мягкими пушистыми лапами, заберется к ним прямо в спальню…

Так что, она и раньше, причем без чьей-либо помощи, иногда предполагала такой вариант. Думать об этом и до сегодняшней истории было неприятно и страшно. Но сейчас такие мысли были особенно болезненны. Несмотря на это, Кристина, испытывая какое-то странное, мучительное наслаждение, продолжала развивать эту тему, заставляющую её сердце внутренне сжиматься от боли.

– Конечно, по расчёту, – продолжала она терзать себя, – Потому что не любил меня никогда… Он и на вечеринку к Денису напросился тогда, чтобы только познакомиться со мной. Потому что знал, кто мой отец. Он ему был нужен. Мой отец, а вовсе не я. А я так, бесплатное приложение, ненужный бонус, который приходится терпеть, чтобы заполучить желаемое. Тоненький и слабый голосок справедливости пытался доказать, что всё это время, что они женаты, Константин был прекрасным мужем. Заботливым, внимательным и чутким. Что вряд ли было бы возможно, если бы она была ему безразлична или, тем более, вызывала антипатию. Она слышала этот голос, но не слушала его. Сейчас ей казалось, что таким образом она пытается успокоить себя. А, кроме того, это лишь доказывает, насколько Константин превосходный актёр. И это гораздо хуже. Потому что возникает вопрос, что же тогда за человек её муж, которого, судя по всему, ничего не смущает? С кем же она живёт? Ведь нормальный человек не может хорошо себя чувствовать в подобных обстоятельствах. Кристина представила своего мужа, с его правильными и мужественными чертами лица положительного киногероя и непроизвольно передёрнула плечами.

Хотя, задумавшись, она вынуждена была признать, что повода заподозрить или упрекнуть мужа в чем-либо у неё не было. Совершенно искренне ещё вчера она назвала бы его любящим. Любила ли сама? Она с легкостью всегда отвечала положительно. Причем, совершенно не обманывая на этот счёт даже саму себя. Она точно знала, что шанс встретить такого же, как отец, практически равен нулю. А кроме отца, который возвышался отдельно, были ещё все остальные. Среди всех остальных, Костя был лучшим. Он понравился ей сразу. И гораздо больше, чем кто-нибудь другой. Для Кристины это значило очень много. И она прекрасно отдавала себе в этом отчёт. Вряд ли ей можно было рассчитывать на что-нибудь большее. Уже после того, как они поженились, Кристина поняла, что её муж чем-то сильно напоминает отца. Она тогда решила, что это лучшее, что с ней могло произойти, и вздохнула с облегчением.

Солнце из обжигающего и злобно-раскаленного белого шара незаметно стало превращаться в тёплый, нежно-оранжевый сосуд. Сейчас в нём было что-то удивительно домашнее и родное, хотя и слегка подзабытое. Прикрыв глаза, Кристина сидела, откинув голову и боясь пошевелиться. Она чувствовала, как ласковый, медовый, исцеляющий тело и душу свет наполняет её всю без остатка. Багряные и янтарно-апельсиновые сполохи играли бликами по всей правой стороне её лица, шеи и руки, нежно подсвечивая, как будто изнутри золотистым сиянием. Сквозь опущенные ресницы, солнечный диск ей напоминал старый оранжевый торшер, который она видела у бабушки, когда в детстве приезжала с родителями к ней в Одессу.

Глянув прищуренным глазом на закатное солнце, Кристина подумала, что сейчас, наверное, около шести часов. И скоро домой вернётся Костя. Мысли её после небольшого сумбурного замешательства и некоторой расфокусировки, в едином порыве сделали новый вираж и опять плавным течением вернулись к мужу и утреннему происшествию. – Вот он приедет с работы, ведь «Е» сегодня не может, – лениво думала Кристина, – А меня и нет, – в размеренном медитативном темпе думала она, – Станет вспоминать, где я могу быть вечером в четверг. Он знает, что вождение у меня по вторникам и пятницам, а тренажерный зал – среда и суббота. Сначала, понятно, он не станет беспокоиться, мало ли, в парикмахерской или на маникюре, а может с Вероникой в кафе засиделись. Хотя обычно я всегда предупреждаю о своих планах, да и не ушла бы никогда, ни с того, ни с сего. Даже не приготовив ужин. Тут её размышления, прервала отчаянная мысль, которая выбилась из общего порядка, виртуозно совершила предательский и дерзкий разворот и, нарушив, тем самым, хрупкое равновесие и целостность, заметалась в голове:

– Я настолько предсказуема и скучна, что при общении со мной он, скорей всего, из последних сил борется с зевотой. Во мне нет ничего интригующего и заманчивого. Меня не нужно завоёвывать и добиваться. Я удобна и незаметна, как стоптанные домашние тапочки, которые за время носки притерлись и приняли форму ноги хозяина. И при этом всём, я ещё и умудрялась ощущать себя вполне счастливой женщиной.

– Разве я виновата, что практически всё в моей жизни складывалось, как нельзя более кстати и самым, что ни на есть наилучшим образом?… – думала Кристина. И это было действительно так. И дома, и в школе, затем в университете и на работе, везде Кристине было хорошо. Так уж, видимо, она была устроена. Подлое, низкое и лживое не то, чтобы от неё отскакивало, она возле него просто не задерживалась. Старалась отстраняться от этого, как от чего-то, что не стоит её внимания, усилий и времени. Зато всё положительное, Кристина не только сохраняла, но каким-то образом могла аккумулировать и распространять. Родители ни в чём не ограничивали её свободу, и может быть, поэтому у неё никогда не возникало желания проверить, насколько далеко пролегают её границы. Ей ничего запрещалось, но она ничего и не нарушала. Кристине всегда доверяли, но ей и не приходило в голову как-нибудь этим воспользоваться. Ей жилось легко и приятно, может быть в этом её вина? Возможно, пришло время платить по счетам? У Кристины не было ответа, да и откуда бы ему было взяться, если никогда в жизни окружающий мир не представлялся ей ни враждебным, ни опасным. Она дружила с ним и принимала его. Так же, как и людей его населяющих. Как и себя, в том числе.

Всё получалось легко и складно, без скачков и надрыва, как в великолепно срежиссированной и до мельчайших деталей отрепетированной пьесе. И её это вполне устраивало. И даже нравилось. И возможно, если бы её спросили (до сегодняшнего утра, разумеется), чего она хочет, она улыбнулась бы своей милой, детской улыбкой, от которой на левой щеке у неё образовывается прелестная ямочка, и подсвечивается взгляд голубых, наивно-распахнутых глаз, и пожала бы плечами. Хотя, быть может, такая жизнь её устраивала, лишь потому, что никакой другой-то она и не знала. Вот и привыкла думать о ней, как о единственно верной и правильной.

У неё, конечно же, были друзья. То есть, строго говоря, это были не то, чтобы друзья в непосредственном значении этого слова, а скорее, люди после лёгкого, ненавязчивого общения с которыми оставалось приятное, чаще всего мятное послевкусие. Вот, пожалуй, и всё, что можно было сказать по этому поводу. Кристина усмехнулась, она представила себе недоумённое лицо любого из них, если бы она сейчас вдруг позвонила и сообщила, что хочет приехать.

– Нет, ничего не случилось, – нарочито бодро ответила бы Кристина на осторожный вопрос, – По крайней мере, ничего особенного…Просто я случайно узнала, что у мужа есть любовница. Причем, уже давно, – здесь Кристина может даже хихикнет, дескать, какие пустяки, – Ещё, знаешь, так смешно получилось, – как ни в чём ни бывало, скажет она, – Я, возможно, ещё долго ничего бы не знала, если б он вдруг не забыл телефон, – внутри у Кристины стало холодно и пусто, как на заброшенной и неотапливаемой даче, – Понимаешь, захотелось вдруг, чтобы кто-нибудь оказался рядом… – скорее уже обращаясь к самой себе, добавила она, – Кто-нибудь кому не всё равно…

Кристина помотала головой, как бы избавляясь от наваждения, усмехнулась и подумала, что какая только чепуха не придет в голову теплым июньским вечером, после того, как выяснится, что у твоего мужа есть другая женщина, а ещё о том, как хорошо, что она не взяла с собой телефон. Со стороны железных качелей, раздался отвратительный, ржавый скрип. Возле них она увидела парня с девушкой. Обоим не больше шестнадцати. Оба щуплые, среднего роста и крайне невыразительной, будто наполовину стёртой внешности. Парень, усмехаясь, что-то рассказывал своей подруге, которая легко уместила своё худосочное тельце на детской качели. Ногой он лениво отталкивал сиденье при его приближении. На то время, когда железный стульчик приближался к нему, издавая царапающий душу, металлический скрип, парень на несколько секунд умолкал. Тогда он либо отвернувшись, длинно сплевывал, либо злыми, припухшими глазами-щелками напряженно оглядывался по сторонам, будто кого-то высматривая. Девушка, не глядя на него, и как будто даже не слушая, курила, низко опустив голову. От обоих вполне отчётливо исходила постепенно нарастающая тревога, ещё более усиливающаяся из-за противного скрипа. Смотреть на них, было почему-то неприятно, и Кристина отвернулась. Она подумала, что необходимо уже что-то предпринять. Хотя бы на ближайшую перспективу. Например, решить вопрос с ночлегом. О том, чтобы вернуться домой, не могло быть и речи. Такой вариант она даже не рассматривала. Кристина раздумывала, что лучше: узнать, как добраться до центра города, который она хорошо знала и снять номер в гостинице или попросить кого-нибудь вызвать такси. Сейчас она уже пожалела, что не взяла телефон. На неё навалилась страшная апатия и усталость, не хотелось ничего: не шевелиться, не думать, никого не видеть и не слышать. От этих мыслей её отвлек капризный детский голос, принадлежавший девочке, увлечённо и настойчиво карабкающейся по деревянным ступенькам, располагавшимся с противоположной стороны горки.

– А я все равно поеду! – с вызовом сообщила девчушка грузному мужчине, обречённо направляющемуся к дочери.

– Слезай, Ева! – тяжело, с посвистом выдохнул он, – Здесь грязно, ты испачкаешься. Малышка с вызовом посмотрела на отца сверху и демонстративно уселась на самом краю спуска:

– Поеду всё равно, всё равно, ещё раз – всё равно, – уверенно и звонко, с удивительно чётко прозвучавшей взрослой, капризно-женской интонацией, пропела девочка. Кристина прикрыла глаза и увещевательный голос мужчины и задорно-испытывающий его дочери, стали отдалённым фоном, будто говорили они через несколько слоёв ваты.

– Странно, – рассуждала Кристина, – Зачем же ты сюда притащился с ребёнком, если переживал, что твоя Ева испачкается? Е-ва…– прошептала Кристина по слогам, – Может «Е» в Костином телефоне, это Ева?

Почему-то вспомнилось, как однажды пришла к отцу в кабинет, чтобы сообщить о том, что Костя сделал ей предложение. Не знала, как начать, смущалась. Они поговорили о том, о сём, о какой-то незначащей ерунде, пока она, наконец, не решилась:

– Пап, я тебе сказать хотела… Отец посмотрел на её сверкающие глаза, и предательски-румяные щёки, усмехнулсяи произнёс:

– Я был бы очень рад… По-моему, вы с Костей – отличная пара.

Да уж, отличная пара, ничего не скажешь. Но только, видимо, не с ней. Кристина открыла глаза и перестала моргать, остановившимся взглядом зацепившись за припозднившуюся стайку птиц, отправляющихся на ночлег в ближайшую лесополосу.

– А может это мне за то, что я приняла сторону отца, – промелькнуло неожиданно в её голове, – Вот жизнь и меня поставила в такие же условия, в которых когда-то оказалась, и до сих пор живёт её мать. Мол, не угодно ли, милочка, на собственной шкуре ощутить, что значит предательство близкого человека. Кристина растерянно моргнула несколько раз подряд, и снова прикрыв глаза, подумала, что никогда и не принимала ничьей стороны в отношениях родителей, и уж, тем более, не предавала. Для этого она слишком уважала их обоих. Но так уж вышло, что ей очень нравилась умная, ироничная, элегантная Тоня. С ней было здорово, всегда ярко и празднично. Тоня сама была человек праздник. И профессия соответствующая – ландшафтный дизайнер. Глядя на неё: лёгкую, искрящуюся, юную, – Кристине не верилось, что Антонина старше её на целых 10 лет. Иногда они встречались и устраивали безумный шопинг. Сезонное паломничество, как называла эти мероприятия Антонина. Кристина любила ходить с ней по магазинам, у Тони был отличный вкус. После каждого такого марафона обязательно ехали ужинать в какое-нибудь уютное место. Часто к ним присоединялись отец с Мишкой. Кристина на секунду задумалась, кто же Антонина её отцу? Новая пассия? Так они вместе уже, дай бог памяти, лет семнадцать или восемнадцать. Жена? Так он всё ещё женат на её матери. Любовница? Она с негодованием скривила губы, – у них взрослый сын.

– Загораете? – Кристина вздрогнула и открыла глаза. Перед ней стоял молодой человек, примерно одних с нею лет и ободряюще, радостно улыбался. Она нахмурилась и бессознательно поправила рюкзак, собираясь встать. Парень, очень натурально изобразив на своём лице отчаяние, каким-то умоляющим жестом, протянул к ней руки:

– Я напугал вас, простите, – прижав левую руку к груди, и опустив голову, он всем своим видом изображал смирение и покорность, – Я просто невоспитанный осёл, но в качестве своего оправдания должен заметить, что вы тоже отчасти в этом виноваты. Кристина, подняв вопросительно брови, с удивлением посмотрела на него.

– Ну, конечно, посудите сами: нечасто на этом скудном и удалённом от центра горизонте появляются такие девушки, как вы, – он, чуть заметно, кивнув головой в сторону лавочки, небрежно обронил: «Вы позволите?», и, не дожидаясь ответа, сделав изящный полукруг, бесшумно опустился рядом. Только окончательно придя в себя, Кристина, наконец, догадалась, что это всего лишь обыкновенный подкат, и притом, далеко не самый удачный.

–Да, – пронеслось у неё в голове, – Теряю хватку, раньше такие вещи просекала моментально. Удивлённое выражение с её лица исчезло, и уступило место скучающему, но она всё равно почему-то не торопилась уходить. Парень снова заговорил, и она коротко взглянула на него. Русые волосы, спортивного телосложения, глаза светло-голубые и почти круглые, отчего кажется, что он всё время чему-то удивляется. Лицо открытое, простое и улыбчивое. Отдельно взятые черты хоть и не совсем правильные, но в результате их объединения получается именно тот образ, под который лучше всего подходит определение – «обаятельный».

– Нет, я серьёзно, – между тем продолжает он, – Может, день такой сегодня, вы, случайно, не знаете, что там по поводу солнечного противостояния или лунного затмения, ничего не слышали? Объясняю: я сегодня вечером, по предварительной, заметьте, договорённости, зашёл в гости к другу, – незнакомец совершенно непринуждённо принялся рассказывать слегка обескураженной Кристине, подробности своего насыщенного дня, словно она была его соседкой по лестничной клетке, с которой он к тому же учился в одном классе.

– Так вот, – как ни в чём, ни бывало, живописал он, – Мой друг, видите ли, вчера предложение сделал одной милой барышне, и к нашему всеобщему удивлению, она его приняла. Вот вы недоверчиво так на меня смотрите, а между прочим, больше всех это согласие поразило самого жениха, честное слово! Если бы вы увидели его выражение лица, то сразу бы поняли, как и я, что уж на что, на что, а на это мой бедный друг никак не рассчитывал.

Молодой человек понизил голос до шепота, – Хочу заметить, если позволите, напрасно вы не даёте волю эмоциям, например, сейчас вы хотите рассмеяться, но изо всех сил удерживаетесь от этого, я прав? А вам известно, что это вредно для здоровья? И вот, значит, мы собрались небольшой, но очень дружной компанией, чтобы так сказать, поздравить товарища, хотя кое-кто предлагал, наоборот, выразить сочувствие, а быть может даже соболезнование, – парень говорил быстро, с едва уловимой насмешливостью в голосе, которая, впрочем, легко компенсировалась его открытым взглядом и широкой улыбкой:

– О, вот вы, наконец, и улыбнулись, – восторженно и громко воскликнул он таким радостным тоном, будто много лет только этого и ждал, – А у меня, именно сегодня, представляете, очередная годовщина развода, и вся пикантность ситуации как раз в том, что никто тоже не знает, что следует в этом случае делать, радоваться вместе со мной или огорчаться, – он замолчал, по-прежнему улыбаясь, и довольно бесцеремонно её разглядывая. Взгляд его прищуренных, смеющихся глаз, был нахальным и вызывающим, но не казался ей неприятным. «Вставай и немедленно уходи!», – услышала она тревожный внутренний голос. Но не было на это почему-то, ни сил, ни желания. Он неожиданно вскочил с места и Кристина снова вздрогнула:

– Виноват! – резко выдохнул он, – Разрешите представиться, Сергей, – вытянувшись по стойке «смирно», одновременно щёлкнув каблуками, он резко опустил и вскинул голову. Кристина снова улыбнулась, протянула ему руку и назвала своё имя. Ладонь у него была сухая и тёплая, а рукопожатие сильным и, вместе с тем, мягким. И это тоже понравилось Кристине.

– Боже мой, а я уже переживал, что в нашем мире действительно нет ничего совершенного и по этой причине вы лишены голоса, – не унимался он, снова усаживаясь рядом с ней. Кристина рассмеялась и махнула рукой.

Сергей округлил свои и без того круглые глаза, всем видом изображая неподдельное удивление и заинтересованность:

– Что вы делаете? – в фальшивом изумлении покачал он головой.

– По вашему совету – даю волю эмоциям, – в тон ему ответила Кристина, – и оба прыснули со смеху. Ей определённо чем-то нравился этот парень, его показная дурашливость, неприкрытое мальчишеское восхищение ею, в купе с уличной бравадой не только подкупали, напоминая о чём-то милом и приятном в прошлом, но и позволяли не думать хоть какое-то время о больном и тяжёлом настоящем.

– Так вот, Кристина, – а знаете, у вас и имя под стать вам, звучное, редкое, красивое, – Хочу вернуться к тому с чего начал, что день сегодня какой-то особенный, не находите?

– О! Ещё как нахожу! – со злой иронией в голосе ответствовала она. Сергей впервые без тени улыбки, пристально на неё взглянул. Поскольку Кристина явно не намерена была развивать эту тему, он, как ни в чём, ни бывало, продолжил:

– Значит, как я, по-моему, уже говорил, собрались мы, три верных товарища, находящиеся, правда в разных статусах гражданского состояния, то бишь, я, к примеру, как вы уже знаете, разведён, Гриша, как вам опять же известно, находится со вчерашнего дня на положении жениха, причем второй раз уже за свою не особенно сознательную жизнь. Он наклонился к её плечу, и Кристина ощутила лёгкий коньячный запах. Её это удивило, он выглядел совершенно трезвым. Она повернулась к нему и встретилась с его взглядом. Он смотрел прямо на неё. Изучающе и абсолютно серьёзно.

– Простите великодушно, иногда я делаюсь слишком болтлив, – совсем другим, внезапно охрипшим голосом, сказал он, – Особенно если хочу впечатлить человека, который мне интересен… – мужчина пристально вглядывался в неё. Его глаза были совсем близко от лица Кристины, но не это пугало и завораживало одновременно. Странно, но она никак не могла определить какого они цвета. Цвет глаз, словно намеренно ускользал. То казался светло-голубым, то свинцово-серым. Вот сейчас, например, он был темно-лиловым и обманчиво-спокойным. Его напряжение и порыв выдавали стальные искорки-сполохи, которые она заметила у самых зрачков. А ещё этот его взгляд, остановившийся на ней, трудный и испытывающий… Глаза на неподвижном лице Сергея, как будто проживали свою отдельную жизнь. Кристина видела в них помимо своего отражения, ещё что-то такое, чему не могла дать ни объяснения, ни даже названия. Она не выдержала и отвернулась.

– Ну, разве же это не глупо? – мягко спросил он. Она не глядя на него, пожала плечами:

– По-моему, нисколько. Он шумно выдохнул:

– Я очень рад, если вы и правда, так считаете. И как ни в чем, ни бывало, словно и не было этого весьма недвусмысленного противостояния взглядов, этой многозначительной паузы и неловкого молчания, продолжал:

– Вот скажите, что заставляет неглупого, в общем-то, интеллигентного человека, с двумя высшими образованиями, он на секунду остановился, глядя на насмешливо-жалостное выражение её лица, и со смехом пояснил:

– Я сейчас не о себе, Кристина, я о новоиспеченном женихе, моём друге Грише, если позволите, – Так вот, что, хотел бы я узнать, толкает людей вроде него, снова наступать на одни и те же грабли?

– Может об этом лучше спросить непосредственно у него? – вздохнула Кристина.

– Спрашивал, – с жаром подхватил Сергей, – Он отмахивается с видом оскорблённого достоинства, как от назойливой мухи. Он снова перешёл на шёпот, – Это ещё что, у меня есть приятель, который женился недавно в третий раз. Представляете, ему ещё нет тридцати, а у него скоро родится четвёртый ребёнок. Поэтому, учитывая эти обстоятельства, я готов предположить, что такие люди и сами не знают ответа. Возможно, это такое, знаете ли, своего рода небольшое помешательство, то есть привычка жениться, или выходить замуж, вы согласны? По моим скромным наблюдениям, определенный процент людей, и, поверьте не такой уж маленький процент, страдает этим недугом. Где-то процентов сорок, наверное. Примерно двадцать процентов, таких, как я. Мы с женой поняли, что отчебучили невероятную глупость, уже через полгода со дня свадьбы. Благо, что у нас обоих хватило мозгов, как можно быстрее это недоразумение, очень точно именуемое браком, исправить, и облегчённо перекрестившись, отправиться дальше самостоятельно в противоположных направлениях, искренне рассчитывая никогда более не пересекаться. Как я уже говорил, сегодня ровно третья годовщина со дня моего развода, хотя я предпочитаю называть это другим словом, например, свободой, и мне ни разу, представляете, Кристина, ни разу, не пришла в голову шальная идея создать новую ячейку общества. Сергей медленно и шумно выдохнул, глядя на неё. Сейчас его взгляд был совсем другим, ласковым и проникновенно-вопросительным.

– Рада за вас, – проговорила она, – Послушайте, Сергей, если вы таким завуалированным образом, пытаетесь выяснить замужем ли я, то спешу удовлетворить ваше любопытство, да, у меня есть муж. Выпалив это, Кристина тут же мысленно обругала себя: «Умница, конечно! Браво, гордая ты наша! Теперь осталось только сочинить правдоподобное объяснение, какого чёрта тогда ты, замужняя женщина, делаешь уже несколько часов на детской площадке в чужом дворе? А это, скорей всего будет весьма не просто…»

– Ладно, вы меня раскусили, – улыбнулся он, – Не буду скрывать, что самые мрачные опасения мои подтвердились, хотя не только это. Он сделал паузу, выжидательно глядя на неё. Кристина расстроенно молчала, думая о своём. Сергей вздохнул и с видом человека, которому не остаётся ничего другого, снова заговорил:

– Ну как же, я ведь вам говорил, что нас трое друзей? Мы, если так можно выразиться, довольно яркие представители трёх противоположных, даже, наверно оппозиционных направлений. Про меня и Гришу, вы уже слышали, а вот, третий – это Володя, он давно и основательно женат. И, представьте себе, на одной и той же женщине. Так вот, – усмехнулся Сергей, – Оставшиеся сорок процентов, по моей статистике, занимают как раз такие, как Владимир. Они стараются, во чтобы то ни стало, сохранить брак. И неважно, чем они при этом руководствуются. Поступают ли они так ради детей, (по крайней мере, они часто оправдываются этим), или не хотят терять жилплощадь, а может так им просто удобнее, не в этом суть, вы только вообразите, люди годами живут, оставаясь при этом друг другу совершенно чужими. Их уже ничего не связывает, они всё это поняли давно, (где-то вскоре после свадьбы), но они упорно продолжают жить вместе и гордо нести впереди себя знамя священных уз брака!

Он снова замолчал, с победным видом глядя на неё, как человек, который только что, легко и непринуждённо выиграл громкое пари. Кристина, засуетилась, явно собираясь уходить, и нехотя откликнулась:

– Вы простите, но я совершенно не понимаю, зачем вы мне всё это рассказываете и, какое это имеет отношение ко мне, и вообще…

– Я сейчас всё объясню, – горячо остановил её Сергей, извиняющимся жестом, касаясь руки Кристины, – Бог с ними, с моими приятелями, не о них, собственно, речь. Просто в какой-то момент, мне надоело слушать их медовые речи о семейных ценностях, и о том, как тяжело нам, бедным одиночкам. И, знаете, я, в несколько расстроенных чувствах, вышел проветриться на балкон. Кстати, попутно, я размышлял, кажется, о том, что, слава богу, в нашей жизни нет ничего в достаточной степени постоянного. Вы понимаете, Кристина, всё течёт, всё меняется, и это, в общем-то, здорово. То есть, что я хочу сказать, – заторопился он, видя её нетерпение, – Что, следуя этой логике, наше положение и жизненная ситуация в любой период времени может измениться. Например, я могу однажды стать, как и Владимир, примерным мужем и заботливым отцом, а он или Гришка, который сейчас парит в облаках, в предвкушении заоблачного мещанского счастья, под давлением определённых жизненных обстоятельств и метаморфоз, напротив, стать закоренелым холостяком или даже женоненавистником. Кристина с улыбкой покачала головой:

– Какое глубокое наблюдение!– язвительно сказала она. А главное, какое оригинальное! Особенно, мне понравилось, что всё течет и все меняется, – она с вызовом глянула на него, – Да вы просто сам капитан очевидность. Сергей рассмеялся:

– Вы правы, – примиряюще ответил он, – Честное слово, тогда, на балконе, мои размышления казались мне гораздо более убедительными, а теперь я и сам вижу, что это какая-то бодяга. Но я вовсе не об этом всю дорогу пытаюсь сказать. Кристина устало вздохнула:

– Ну, так говорите же, наконец, потому что мне нужно идти, – Сергей вдруг несильно сжал её руку:

– Послушайте, не нужно вам никуда идти, – он приблизил своё лицо к ней, и на этот раз глаза его были огромные, чёрные, лишенные зрачков. Кристина так растерялась, что не нашлась, что ответить. А Сергей, не выпуская её руку, продолжал вполголоса, с грудным, бархатно-требовательным придыханием:

– Стоя на том вон балконе, на третьем этаже, и размышляя о жизни, я вдруг увидел на детской площадке молодую женщину, красивую, нежную, но невероятно печальную и как будто потерянную. Она сидела неподвижно, с закрытыми глазами и таким отрешенным лицом, как будто явилась не из этого мира.

Кристина вырвала руку и резко встала. От этого или от долгого сидения, а может из-за нервного перенапряжения или того, что она чувствовала сейчас, голова закружилась, её качнуло в сторону, и если бы Сергей не подхватил её, она бы, скорее всего, упала. Они стояли возле деревянной, облезлой скамейки, между ними лежал её упавший рюкзак, и в упор смотрели друг на друга. Он держал её за плечи и говорил быстро, словно переживал, что не успеет закончить:

– Послушай, клянусь тебе, это было, как наваждение… Или видение, – он прерывисто вздохнул, – Мне поначалу вообще показалось, что ты мне мерещишься. Ну, просто, я думал, такого не бывает, понимаешь? Настолько ты смотрелась несопоставимо всей этой обстановке, – он неопределённо обвел рукой вокруг себя, – Что я даже сходил и умылся холодной водой, затем посидел с ребятами, а ты всё с головы не идёшь, не выдержал, снова вышел… Увидел тебя, вздохнул с облегчением, ты сидела в той же позе, только в руках появилась бутылка с водой. Я тогда обрадовался, что ты живая и…земная что ли… Хоть смейся, хоть плачь, а я реально видел свечение возле тебя, – он удержал её снова, когда она хотела освободиться от его рук, и крепче обхватил за плечи, – И уверяю, коньяк тут не причём… Подожди, я сейчас, наконец-то подхожу к самому главному… Мысли путаются, извини, и вот я, когда второй раз смотрел на тебя, то отчётливо понял, что не прощу себе и буду последним идиотом, если не спущусь немедленно… И может до конца жизни буду сожалеть об этом, ты понимаешь? Он поднял её рюкзак и, отряхивая его, убеждённо сказал:

– Нельзя тебе никуда сейчас идти… Через полчаса стемнеет уже … Пойдем со мной, Кристина. Вот увидишь, мои друзья – отличные парни … Я же вижу, что у тебя что-то случилось… Ты выпьешь чаю, согреешься, а там решим, что делать… Идём, вечера ещё прохладные, смотри, у тебя руки совсем ледяные… Кристина… Что с тобой? Ты плачешь? Она и в самом деле, совсем неожиданно, в том числе и для себя, вдруг заплакала. Слёзы внезапно, обильно и бесшумно полились, как будто сами собой. Она пыталась с ними справиться, даже улыбалась, но выглядела при этом слабой и беспомощной.

Шикнув на двух любопытных девчушек, стоящих неподалёку и глазеющих на них, он обнял Кристину за плечи и увёл с площадки. Дойдя до угла дома, она вытащила бутылку с оставшейся водой и, всхлипывая, молча, протянула ему. Он тут же догадался, что от него требуется, подхватившись, засуетился

и уже потом, не спеша, лил тоненькой струйкой воду, как только она, плеснув в лицо, вздрагивая и ёжась, доверчиво подставляла раскрытые ладони.

Через пару минут она выпрямилась и отвернулась, прижав к лицу салфетку. Сергей растерянно стоял рядом, не зная, чем ещё помочь. Повисло тревожное молчание. Оно было знакомым и непредсказуемым одновременно. Это было решающее, предстартовое мгновение. Тишина перед чем-то определяющим и важным, которая своими тяжёлыми и влажными ладонями опустилась на голову и плечи, сдерживая течение мыслей и успокаивая душу, для того, чтобы спустя всего лишь несколько минут вдруг толкнуть вперёд и дать отмашку событиям, разворачивающим историю совсем в другую сторону.

– А знаешь, – вдруг сказала она каким-то упавшим голосом, – Муж никогда мне ничего подобного не говорил… Даже близко… – она покачала головой, видя, что он пытается что-то сказать, – Представляешь, никогда, – она помолчала, – Нет, ты не подумай, он внимательный и заботливый, – Кристина судорожно вздохнула, – И очень щедрый… У меня, знаешь ли, всё есть, – она повернулась к нему, – Кстати, я вот сейчас подумала, есть всё, кроме него.

Она помолчала, обхватив пальцами левой руки шею и производя движения, похожие на глотательные. Создавалось впечатление, будто она старается, но не может что-то проглотить.

– Странно, – проговорила она, наконец, – Мне раньше это никогда не приходило в голову…Костя всегда такой спокойный, такой интеллигентный и вежливый… Мы за четыре года с ним даже толком, ни разу не поссорились, можешь себе представить? – она потеряно смотрела на него, – А не из-за чего было… Кстати, ты заметил, как незаметно мы перешли на «ты»? Сергей молча кивнул. Было видно, что он ещё не вполне пришел в себя от впечатления, которое вызвала реакция на его слова и особенно её слёзы. Он достал сигареты, закурил и неуверенно протянул ей пачку, Кристина усмехнулась:

– Нет, спасибо, не курю, и даже не пробовала никогда… И не было желания… Ни разу в жизни, – добавила она и невесело улыбнулась, – Я, если хочешь знать, патологически хорошая девочка. Да, да, можешь не сомневаться…Не имею вредных привычек, не ругаюсь матом, не ворую, уважаю старших, не обижаю детей и животных, не отвечаю хамством на грубость, – она выдохнула, и чуть насмешливо посмотрела на него, – Знаю, знаю, пресно, скучно, неинтересно… Саму с некоторых пор слегка прям так и подташнивает от всей этой зализанно-причесанной хорошести. Кристина проводила взглядом, отъехавшую от подъезда машину, и добавила:

– Я даже ни с одного урока, ни разу не сбежала, представляешь? И дорогу перехожу исключительно в положенных местах. И скажи мне теперь, встречал ли ты когда-нибудь подобную идиотку? Он широко улыбнулся и с готовностью кивнул:

– Точно, я сразу так и понял, что ты не из нашего грешного мира, – он вдруг посмотрел на неё абсолютно серьёзно, улыбка растаяла на его лице быстро и незаметно, как одинокая снежинка на теплой щеке, – Может, раскроешь тайну, кто ты? – Кристина была погружена в свои мысли и не обратила внимания на явное несоответствие игривого тона вопроса и его выражения лица. Она пожала плечами:

– Что ж, охотно… Я – наивная, скучная и бесхитростная дура, и вдобавок, обманутая жена, такой, знаешь, набивший оскомину, персонаж из анекдота. Она всем корпусом развернулась к нему, и произнесла:

– Послушай, если твоё приглашение всё ещё в силе, то мне, возможно, стоит принять его, как думаешь? Несколько секунд он изумлённо на неё таращился, а затем, коротко бросив: «Конечно!», – решительно взял за руку, как маленького непослушного ребёнка, и повёл к подъезду.

Когда они вошли, в прихожую выкатился невысокий, плотный мужчина, с нежно-розовой кожей лица, блестящими глазами и раскатисто-сочным баритоном, совершенно не подходящим к его образу:

– Нет, Сергей, ты как хочешь, а это просто чёрт знает что такое, уйти и пропасть на столько времени…– заметив Кристину, он всплеснул пухлыми и мягкими даже на вид ладошками, – Боже мой, я так и знал, что здесь не обошлось без прекрасной и таинственной незнакомки… Владимир, смотри, кто к нам пришёл…– густым речитативом продекламировал он в сторону кухни, – Я не желаю видеть этого сукиного кота, – немедленно донеслось оттуда.

– Я же говорил тебе, что мои друзья удивительно приятные и душевные люди, – повернувшись к Кристине, улыбнулся Сергей, – Знакомься, это Григорий, мой друг, брат и соратник. Мы с ним, с детского сада знакомы. Учились в одной школе, затем в одном институте, и хоть теперь у нас разные сферы деятельности, он, и Вовчик, тот самый грубиян из кухни, по-прежнему, мои лучшие друзья. Из кухни выглянул мрачный, взлохмаченный мужчина, очень рослый и широкоплечий.

– А вот, други мои, позвольте вам представить фею Кристину, временно принявшую образ земной и прелестной, хотя и весьма опечаленной девы. Кристина протянула руку, рассыпавшемуся в приветствиях и комплиментах Грише.

– Володя, – пробасил лохматый здоровяк, и чуть, замешкавшись, протянул Кристине широкую ладонь, всю испещрённую мелкими шрамами и чёрными, въевшимися под кожу, точками, которые возникают обычно из-за шламовых брызг в процессе сварки. Сергей, пропуская Кристину вперёд, снисходительно и примиряюще улыбался ему, как непослушному, но милому ребёнку:

– Теперь-то, надеюсь, вы понимаете, что причина моего, столь ранившего ваши чувства отсутствия, не была умозрительной или эфемерной, – в свойственной ему высокопарно-насмешливой манере начал Сергей, – Она имела под собой веское и серьёзное обоснование, – выразительно глядя на Кристину, добавил он, приобняв её за плечи. Великан, стоя в проёме двери, и глядя себе под ноги, уже больше по инерции, беззлобно пробурчал:

– И всё-таки, я считаю, что это большое свинство, с твоей стороны…В кои-то веки решили собраться вместе, а ты… Он замолчал, буравя Кристину темным, немигающим взглядом из-под могучих бровей.

– Нет, Володенька, свинство, по-моему, это держать уставшую, голодную девушку столько времени в коридоре и, вдобавок, нахально её разглядывать, находясь при этом в законном, благополучно-унылом браке, – он развёл руками, и, обращаясь к Кристине, со вздохом произнёс:

– Это, как ты уже, конечно догадалась, и есть мой другВладимир, о котором я тебе рассказывал. – Да, да, – с уморительно-скорбным выражением лица, кивал, словно в такт своим неутешительным выводам, Сергей, – Тот самый верный муж и любящий отец, который только полтора часа назад уверенно разглагольствовал о вечных семейных ценностях, прелестях женатого положения и домашнего уюта, а теперь не сводит нескромных, вожделенных глаз с девушки, которая пришла с его, смею надеяться, лучшим другом! О, боги! – с трагической маской на лице и полным драматизма голосом, воззвал к небесам актёр-самоучка, – Есть ли, в самом деле, предел человеческой подлости и лицемерию?! Надеюсь, ты извинишь этого человека, – уже нормальным голосом спустившегося на землю грешника, обратился Сергей к Кристине, – Мой друг, видимо, просто растерялся, так как обычно ведёт себя по-другому.

Гриша, пряча улыбку, скосив глаза в сторону Володи, укоризненно покачал головой и приглашающим жестом, вытянув руку в сторону кухни, пригласил всех к столу. В коридоре на несколько секунд возник оживлённый затор из-за Владимира, так как он перегородил собой не только дверной проём, но и часть кухни, и потребовалась срочная рокировка с элементами некоторой перестановки мебели для того, чтобы разместить всех присутствующих. Кристина воспользовалась этим замешательством, чтобы проскользнуть в ванную и привести себя в порядок. Когда она возникла на пороге кухни, свежая и причёсанная, с блестящими, нежно-голубыми, словно промытыми глазами и капельками воды, искрящимися под светом люстры в её волосах, трудно было предположить, что за спиной у неё остался, наверное, самый в её жизни утомительно-тяжелый и мучительно-болезненный день.

Глядя на этих трёх мужчин за столом, Кристина не могла избавиться от ощущения, что всё это происходит не с ней. Вернее, может быть и с ней, но не в реальной жизни. А как если бы она смотрела фильм про саму себя, в котором она, по какой-то причине, совершает дикие и невероятные с точки зрения логики и противоречащие здравому смыслу поступки. Это настолько шло вразрез с её обычной манерой поведения, так было ей не свойственно и на неё не похоже, что в какой-то момент она стала находить это даже забавным. В самом деле, если бы сегодня утром, когда она только проснулась, кто-то сказал, что вечером она будет сидеть за накрытым столом, в чужом районе, в неизвестной квартире, да ещё и в компании трёх мужчин, с которыми едва знакома, она не только бы не поверила, но расхохоталась и на пальцах тут же объяснила бы, почему именно с ней этого не может случиться никогда. Кристине в этой маленькой и незнакомой квартире отчего-то было удивительно хорошо и спокойно. И даже появилась какая-то бесшабашная весёлость, мелькающая в её глазах танцующими звёздочками. Единственное, что доставляло ей некоторое беспокойство, это смородиновая наливка, которую ей настоятельно рекомендовал Сергей. За кажущейся элегантной лёгкостью этого напитка и невероятным ароматом, она не сразу ощутила его звериное коварство и сбивающую с ног крепость.

– Я ведь терпеть не могу спиртное, и плохо его переношу, – с трудом стараясь привести разбегающиеся мысли хотя бы в относительный порядок, размышляла Кристина, – И к тому же прекрасно знаю об этом…Что я хочу доказать? И главное, кому и зачем? Кристина чувствовала себя как будто оглушённой и не была уверена, что если сейчас ей понадобится встать, она сможет это сделать также легко и свободно, как раньше.

– До этой идиотской дегустации подлейшей наливки, – сформулировала она, наконец, про себя ускользающую мысль. Осознание этого факта отчего-то привело её в небывалый восторг, и Кристина громко рассмеялась вслух. Что было замечательного в этих парнях, уже через секунду отметила она про себя, так это их естественность и простота. Даже когда она засмеялась, сидя за общим столом абсолютно невпопад, ни с того, ни с сего, никто из них не состроил козью морду, и не стал выразительно переглядываться с остальными. Она тут же представила Костю и его маску фальшивого участия на красивом лице:

«С тобой всё в порядке, дорогая?» Даже умницу Веронику, которую вообще трудно чем-либо удивить, такое поведение, скорее всего, привело бы в замешательство. А эти ребята ничего, улыбнулись ей с дружеским участием, понимающе кивнули, и продолжают беседу, как ни в чём ни бывало. Так что атмосфера была самая, что ни на есть, располагающая и непринуждённая. И это невероятно подкупало. Она с удовольствием слушала и наблюдала за происходящим, хотя сама в беседе практически не участвовала. Видимо этих мужчин действительно связывала настоящая, многолетняя привязанность и дружба. Так как, чем ещё объяснить широкий диапазон их взаимной детальной осведомлённости частной жизни друг друга и глубокое, почти интимное проникновение на территорию личных и даже запретных тем? В этом отношении особенно выделялся Сергей. Кристина предполагала, что в силу природного обаяния и харизматичности, Сергей ведущую партию играет не только здесь. А везде, где проявляется. Он прирождённый лидер, организатор и идейный вдохновитель. И к тому же душа компании. Скорее всего, именно поэтому ему многое прощается. И на какие-то его слова и поступки, за которые любому другому пришлось бы вполне серьёзно отвечать, не только друзья,но и просто знакомые часто смотрят сквозь пальцы. Так уж, видимо, у них сложилось исторически. Глядя на этих мужчин, Кристина даже представляла себе в лицах, как это происходит. На очередную выходку Сергея, кто-нибудь из его приятелей непременно пожмёт плечами и, усмехнувшись, скажет:

– Да ладно, ребят, что вы, в самом деле… Это же Серёга!

Сейчас Кристина с интересом прислушивалась к диалогу, который происходил между Сергеем и Гришей:

– Нет, Гриша, кроме шуток, – с показной серьёзностью обращался к приятелю Сергей, глядя, как тот ловко нарезает на красивые аппетитные ломти большой кусок запеченного мяса, – Зачем тебе жениться, ты можешь нам объяснить? Художественно укладывая мясные куски с запеченной орехово-шоколадной корочкой и нежно-розовым нутром на плоское расписное блюдо, не отвлекаясь, и не глядя на Сергея, Григорий ласково пропел в ответ:

– Серёженька, милый, отстань, мы это обсуждали уже… Вполне ожидаемо это только раззадорило «Серёженькин» азарт и плохо скрываемое молчаливое ожидание «публики», стало быть, Владимира и Кристины. А может и самого инициатора и заводилы Сергея, да и Гриши заодно. Кто ж их разберёт, думала Кристина. У неё по-прежнему сохранялось ощущение иллюзии происходящего и какого-то киношного фарса. Как будто все они, включая и её саму, играют давно выученные, раз и навсегда за ними закреплённые роли.

– Серьёзно, Гриша, – не унимался Сергей, – Ну зачем тебе жена? Ты готовишь, как бог, ни одной женщине и не снилось, не правда ли Кристина? Вот скажи, только честно, тебе снилось когда-нибудь такое мясо?

– Ни разу, – с готовностью включилась в игру она, подставляя Грише тарелку, в которую он положил ещё один аппетитный ломтик.

– Вот видишь, Григорий, – назидательно произнёс Сергей, – Даже такой дивной барышне, как Кристина, не снилось такое мясо, хотя она утверждает, что у неё есть всё. Кристину неприятно задел не столько его самодовольный тон, сколько интонационная небрежность, с которой была произнесена эта фраза. Ей казалось, что когда они говорили, он понял, что именно она имеет в виду. Кристина тогда видела это по его глазам. И сейчас она была поражена лёгкостью, с которой он превратил то её сокровенное, исповедальное признание в опошленно-примитивное бахвальство избалованной стервы.

– Я говорила не об этом, и уж, тем более, никогда не стала бы такое утверждать, – ледяным тоном произнесла она, и тут же пожалела. Потому что он, спохватившись, с такой умоляющей мукой посмотрел на неё, так отчаянно сжал её ладонь, и столько томительной печали, сожаления и чего-то ещё, пугающего и притягивающего одновременно было в его глазах, что она, не до конца отдавая себе в этом отчёт, не могла не ответить на его рукопожатие, и не отвести в неясном, тревожном смятении взгляд. Кристина улыбнулась в ответ на его покаянный вздох, и то, с какой почти детской радостью и облегчением, он заговорил совсем на другую тему:

– Вот ты явно была удивлена, когда я сказал, что мы трое – одногодки, – он улыбнулся, заметив её протестующий жест, и покачал головой, – Не спорь, пожалуйста, не ты первая, кстати…Это Володя тебя сбил с панталыку, нависая в дверном проёме, как гигантский медведь гризли. Он у нас, в буквальном смысле, большой папа. Мы, знаешь ли, втроём одновременно закончили не только один и тот же институт, но и факультет. Так вот я лично, не смог бы этого сделать без Володи. Он помог, когда меня чуть не отчислили на первом курсе. Объяснил, что не стоит уходить в никуда на втором… – он повернулся к Володе, – Помнишь, когда я взбрыкнул и хотел забрать документы, чтобы уйти в свободное плавание? – еле заметный кивок всклокоченной головы, – Да, – продолжал он, – И не только это, Вовчик из всех нас самый талантливый…, и к тому же, очень скромный, – добавил Сергей, наблюдая, как тот недовольно морщится и натужно вздыхает. Видно было, что ему доставляет немалое удовольствие дискомфорт Владимира. Насладившись им в достаточной степени, он назидательно произнёс:

– Не надо стесняться, мой друг… Скромность, как известно, украшает только тогда, когда нет других украшений. А у тебя их предостаточно, – Сергей снова обратился к Кристине:

– Вот ты, например, как и многие другие, когда вошла, сразу обратила внимание на мебель в прихожей и на кухне, так ведь? – Кристина молча кивнула и погладила рукой великолепный, светлого дерева, овальный стол с причудливой резьбой по краю, и гнутыми массивными ножками. Сергей удовлетворённо хмыкнул:

– А ведь это всё делал Владимир, да… И он не только по дереву, он и с железом работает, и вообще на все руки мастер, – Сергей задумался, и через некоторое время, встрепенувшись, как человек, которого только что резко оторвали от приятных воспоминаний и вернули к действительности, произнёс:

– А знаешь, что интересно? То, что никто из нас ни одного дня не работал по специальности… Даже Владимир, определённо, как говорили, подающий надежды, его даже уговаривали остаться в аспирантуре. Но он не захотел и правильно, между прочим, сделал. Сейчас у него несколько столярных цехов. Так что он, несмотря на свою рабоче-крестьянскую внешность, и, тем более, родословную, – в этом месте он на секунду прервался, так как уворачивался от запущенной в него пробки, и, смеясь, закончил:

– Так вот, несмотря на это, а также на яростную нелюбовь моего бедного друга к расчёске, – ещё одна безуспешная попытка заставить приятеля заткнуться; на этот раз метательным снарядом Владимир избрал кухонное полотенце, – …Он вполне себе успешный и состоявшийся бизнесмен…, – пытаясь укрыться от летающих предметов за высоким керамическим горшком с сиреневой орхидеей, приглушённым, но ликующим голосом продолжал Сергей, выскакивая на балкон,… но, увы, далеко не снайпер, а, наоборот, откровенный мазила, – добавил он оттуда под общий смех.

– А вот Гриша у нас, между прочим, шеф-повар в ресторане, – пояснил он Кристине, когда вернулся и факирским жестом, под одобрительно-удивлённый выдох присутствующих, водрузил на стол бутылку армянского коньяка:

– Специально приберёг для такого случая, сообщил он, – Да, так вот… О чём это я? – откупорив бутылку, задумался Сергей.

– Во-первых, даже не начинай, – предостерегающе, скосив глаза на разделочный нож, со спокойной, доброжелательной улыбкой, ответствовал Гриша, – А во-вторых, – не шеф-повар, а пока только су-шеф, – вальяжно откинувшись на спинку деревянного резного стула, поправил его Григорий.

– Это помощник шефа на кухне, – пристально глядя на Кристину, и мерно перестукивая кончиками пальцев по столу, пояснил он.

– Самый, однако, главный помощник, – вставил Сергей, разливая коньяк, – Правая, можно сказать, рука…

– Погоди, Серёжа, – Григорий перестал стучать, и чуть подался корпусом к Кристине, – Вам понравилось мясо, дорогая? – поинтересовался он, не сводя с неё проницательного и изучающе-тяжелого взгляда. Кристина еле подавила в себе непреодолимое желание выкинуть что-то такое, что отвлекло бы его внимание: опрокинуть стакан или залезть под стол. Но вместо этого она кивнула, поёжившись, как от холода, и машинально выпила коньяк, налитый в широкую рюмку с толстым дном и отражающийся в ней мягким янтарным светом. Григорий отстранённо улыбнулся чему-то тому, что явно не имело отношения к происходящему сейчас за этим столом, выразительно глянул на Сергея, пожевал губами, и, не спеша, торжественно заметил:

– А ведь это не просто мясо, дорогие мои, это – Цвибельростбратен, то есть австрийский ростбиф с луком, очень популярное блюдо в венских ресторанах.

– А я о чём! – воскликнул Сергей, – Молодой, перспективный, финансово независимый… Женщины тебя любят, мужчины завидуют, поклонники кулинарного таланта боготворят…– Сергей вздохнул и развёл руками:

– На кой чёрт ты затеял эти свадебные хороводы, тем более второй раз?! Неужели первые грабли ничемуне научили?…

– О, нет, – мечтательно улыбаясь, – проговорил Гриша, – На этот раз всё будет по-другому…

– Ну, ну, – мрачно усмехаясь, выдавил Сергей, – Как говорится, свежо предание, а верится с трудом, или зарекалась свинья…

– Послушай, – перебил его Володя, – Ну хочет человек и женится, почему тебя это так беспокоит? Далеко не все, знаешь ли, хотят, да и не все готовы, – откашлявшись и глядя на Сергея исподлобья, продолжил он, -заводным попрыгунчиком скакать и в тридцать и в сорок лет. И перелетать неприкаянной и бородатой пчёлкой с цветка на цветок, нигде особенно не задерживаясь, ни к кому не привязываясь, да при этом, ещё рассуждать о какой-то призрачной свободе…

Повисшая тишина была очень неуютной. Она показалась Кристине оглушительной вечностью, зловещей и почти осязаемой. Это усугублялось ещё и состоянием, в котором она находилась. Ей внезапно стало очень страшно, но совсем не от того, что все одновременно замерли, как в известной комедии, после классической фразы про ревизора, а потомучто она вовсе не была уверена, что то, что она видела, происходило на самом деле. Возможно, ей так только казалось. Как, например то, что пол, диванчик на котором она сидит рядом с Сергеем и даже стол, вполне ощутимо двигаются. Причём сами по себе. По этой причине, она, совершенно точно, вот сейчас только, поняла смысл фразы «почва уходит из-под ног». Она никак не могла избавиться от ощущения, что спускается на эскалаторе. Только почему-то сидя. Кристине очень бы хотелось знать, почему это никого не беспокоит. К тому же внутри у неё тоже всё пришло в движение. Кружилась голова, разбегались мысли, сердце бешеными толчками колотилось в груди так сильно, что Кристина была уверена, что его биение, пульсирующее оголённым нервом в висках, закладывающее уши и грохотом отдававшее в голове, наверняка слышно и всем остальным. Или вот, какая-то тревожная мысль, которую она никак не могла ухватить целиком, сигнальной лампочкой мигала в голове. Хотя суть её была проста и понятна. И сводилась к почти физическому ощущению надвигающейся угрозы и смутному, но устойчивому предчувствию опасности. – Как только прекратится это непонятное головокружение, я попрошу Сергея вызвать мне такси, – пообещала она самой себе, – Но только, чтобы его друзья не слышали, особенно этот Гриша со своим липким взглядом, – всё так же про себя, уточнила она, пытаясь сосредоточиться на текущей ситуации. Она смотрела на их лица, как ей показалось, бесконечно долго, хотя на самом деле тишина продолжалась всего несколько секунд. Но эта пауза, ясное дело, никак не способствовала уменьшению её беспокойства.

Володя, явно не склонный к подобным откровениям в своей повседневной жизни, смотрел в окно. В его лице отражалась целая гамма чувств. От безнадёжной усталости и скорбящей печали, до испуганного сожаления, упрямства и недовольства. Григорий застыл со стопкой десертных тарелок в руках, не решаясь поставить их на стол, дабы не нарушать негласного молчания. Сергей же, подперев голову левой рукой и запустив пальцы в собственную шевелюру, рассматривал Владимира с таким удивлённым восхищением, как будто впервые в жизни встретился с чем-то, действительно заслуживающим его внимания.

– Ты прав! – наконец воскликнул он, и даже гулко хлопнул рукой по столешнице, – Володька! – Сергей привстал, и развёл в сторону руки, будто собирался его обнять, – Тысячу раз прав, а я нет, поэтому, – он обошёл стол, и наполнил все рюмки, – Спасибо тебе, что напомнил, по какому поводу мы здесь собрались, а посему предлагаю тост за прекрасного человека и отличного друга Григория и его избранницу, уверен, достойнейшую из женщин, Ирину. После того, как все выпили, словно по волшебной команде невидимого режиссёра, начался другой эпизод. Всё разом пришло в движение: стало говорить, смеяться и двигать стульями. Теперь Кристине показалось, что на смену вязкой и неприятной тишине пришёл хаос. И людей в квартире стало в несколько раз больше, чем было изначально.Кристина наклонилась к Сергею:

– Скажи, а почему её здесь нет? – громким шёпотом спросила она.

– Кого? – не понял Сергей. Кристина расширившимися от удивления глазами смотрела, не мигая, на него и пыталась сообразить, почему у Сергея три глаза, причём третий всё время перемещался, и она не успевала за ним следить: только что был на подбородке, а теперь вот на лбу:

– Ну, Ирина, Гришина невеста… – медленно и изумлённо выдохнув, наконец, произнесла она.

– А, – нехотя протянул он, – Ну, просто, у нас же вроде как мальчишник намечался изначально. Кристина охнула и покачала головой:

– То есть что ж получается? – сокрушённо проговорила она, – Я вам испортила мужскую вечеринку? Как неудобно вышло… – она замолчала, сжав руками пылающую голову и наблюдая за собственными ногами, которые проживали какую-то свою, неведомую Кристине жизнь, то самовольно вытягиваясь под столом, то разъезжаясь в стороны. Целиком поглощённая этим процессом, она не замечала, что и Володя, и Гриша, внимательно следят за их беседой. Как, собственно, и того, что левая рука Сергея властными и уверенными движениями скользила по её спине, со знанием дела и каким-то хозяйским домовитым спокойствием, увеличивая радиус охвата и спускаясь всё ниже.

– Что ты! – прошептал он, наклонившись к ней, касаясь её уха, тёплыми и влажными губами – Разве ты можешь что-нибудь испортить, – запустив руку под её футболку, и обдавая шею Кристины горячим дыханием, он выдохнул:

– Как же ты можешь чему-то помешать?

Кристина, словно не полностью выйдя из оцепенения, как в замедленном кадре, медленно и плавно отстранилась. Придвинувшись вплотную и проводя свободной рукой по внутренней поверхности её бедра, Сергей вдруг поднял голову и посмотрел на неё огромными, тёмными и совершенно чужими глазами. «Дура! Он и есть чужой!» – тревожная красная лампочка в её голове, после небольшого простоя не только замигала с новой силой, но даже врубила сирену, отправляя неизвестно кому сигнал SOS. Прямо за его головой находилось окно. На город тихо и бесшумно опускалась ночь. Кристина поразилась сходству бездонной, какой-то окончательной и беспросветной заоконной темноты с глазами Сергея.

– Знаешь, …мне нужно…– вставая и опираясь о стол обеими руками, – начала она, – То есть не мог бы ты… вызвать такси… мне… Пожалуйста… Кристине послышались в собственном голосе какие-то жалобные и плаксивые нотки, – Этого ещё не хватало, – подумала она, и тут же неожиданно, то ли всхлипнула, то ли икнула.

– Никаких проблем, – незамедлительно, весело и беззаботно отозвался Сергей, – Я вызову такси и провожу тебя, но только сначала поднимем наши фужеры с этим благороднейшим напитком в едином порыве дружбы, благодарности и пожелания счастья этому дому, хозяину, да и всем нам, разумеется, тоже.

– Нет, нет, – отрицательно замотала головой Кристина и даже попыталась выйти из-за стола, – Я не могу больше, правда… Григорий протянул ей наполненную рюмку:

– Вы собираетесь нас покинуть? – он пристально смотрел на неё и снисходительно улыбался, как богатый и именитый дядюшка, принимающий в своей усадьбе по большим христианским праздникам своих многочисленных бедных родственников, и благожелательно, но высокомерно кивающий, в ответ на их раболепное обожание и почтительное смирение, – В самом деле? Так скоро? – бесшумно приближаясь к ней, спрашивал он, – И вы даже не скажете нам хотя бы несколько тёплых слов на прощание? – он приблизился почти вплотную и мягким, но властным жестом, исключающим любое сопротивление, вложил в её руку наполненную рюмку.

Кристина хотела отступить, но чуть не упала, и тихо повторила:

– Не могу… В самом деле,… я никогда не умела пить, я… Григорий, всё так же улыбаясь, накрыл своей ладонью её руку, в которой находилась рюмка и отпустил лишь тогда, когда удостоверился, что она её способна держать и без его помощи. Кристина судорожно вздохнула:

– За вас… – обречённо выдавила она, пытаясь встретиться глазами с Сергеем, -… И вашу невесту, – добавила Кристина уже после того, как отпила и, наклонив голову, пытаясь справиться с подступающей тошнотой, поставила рюмку на стол.

– Идём, – Сергей взял её за руку и помог выйти из-за стола, – Послушай, – сказал он ей уже в коридоре, – Не обращай внимания на Гришу, он иногда ведёт себя, как полный мудак, – он довёл её до двери в ванную и остановился, так как Кристина вдруг качнулась и схватилась за его плечо, – Почему же ты ничего… – переводя дыхание и шатаясь, начала она, – Не забывай, что мы его гости, – отрезал Сергей, – У человека такое событие, ну… и он немного увлёкся. И потом, если разобраться, как следует, что уж он такого ужасного сделал? Сергей зажёг свет в ванной комнате, – Может тебе умыться холодной водой, ты очень бледная, – встревоженно заглядывая ей в лицо, предложил он, – Я подожду тебя здесь, – направляясь в комнату и открывая дверь на балконе, добавил Сергей, – На кухне очень душно…Скажи, если тебе что-нибудь нужно…

– Вызови такси, – сдавленным голосом, хрипло попросила она, скрываясь в ванной. После того, как её основательно вырвало, она почувствовала себя гораздо лучше. Настолько, что вновь обрела способность относительно связно мыслить. Прополоскав рот, и строго глядя на себя в зеркало, она вспоминала, где могла оставить свой рюкзак и попутно разрабатывала план отступления. Она прошла в комнату, где кроме огромной кровати и ночника, светившего с пола мягким, приглушённым светом, больше ничего не было, и подошла к балконной двери:

– Ты вызвал такси? – спросила она.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Сергей, будто не слыша её вопроса и протягивая ей руку, помогая войти, – Осторожно, тут высокий порог, – нежно обхватив её за локоть, добавил он.

– Нормально я себя чувствую, – раздражённо отозвалась Кристина, – Послушай, Сергей, я очень благодарна тебе за заботу и участие, но честное слово, мне пора. Он усмехнулся и притянул её к себе:

– Куда пора? Обратно к неверному мужу, слушать его очередное враньё про затянувшееся внеплановое совещание? Кристина возмущённо попыталась вырваться, но только ещё сильнее увязла в его руках. Сергей приблизил к ней своё лицо с глазами цвета ночи, и слегка встряхнув, раздельно, чуть ли не по слогам, произнёс:

– Не ври, Кристина. Хотя бы себе. И хоть раз в жизни сделай то, что хочешь сама. Не то, что диктуют тебе закостенелые правила, чужие установки и собственный твой разум, а то, что ты сама чувствуешь, – он поцеловал её, длинно, неспешно, и затем, тяжело дыша, крепко обнял, – То, что я увидел в твоих глазах, ещё там во дворе, – он обхватил её лицо двумя руками и, приблизив к себе, прошептал, – Доверься первому импульсу. Своей интуиции. Женской своей природе. Будь собой. Естественной и настоящей. А потом будь, что будет… Кристина с усилием, словно нехотя, попыталась освободиться из его объятий, чувствуя неимоверную тяжесть в ногах и нехватку воздуха. Чтобы не упасть, ей опять пришлось опереться на его руку и дать Сергею усадить себя на деревянную, с резной вычурной спинкой, кровать. «Наверное, тоже Володина работа» – машинально отметила она про себя, вдруг увидев над собой отчаянно-нахальные, весёлые и неистовые глаза Сергея. Комната внезапно закружилась перед её глазами в безумном, разноцветном вихре. Люстра с потолком взметнулась ввысь, образовав что-то наподобие циркового купола. Со стенами тоже было явно не всё в порядке. Они, будто по щелчку чокнутого клоуна-маньяка в призрачном шапито, из белых превратились в малиновые. Затем в мертвенно-лиловые, ядовито-жёлтые, изумрудно-зелёные и, оп-па, они снова малиновые! Она попыталась вскочить, но всего лишь одним, почти незаметным глазу движением предплечья была отброшена в дальний угол кровати. Одной рукой он держал её запястья, смеясь одними глазами, лениво уворачиваясь от её ногтей, шлепков, локтей и коленок, с вызовом и ловкостью канальи-фокусника, освобождая её от одежды. Когда она почувствовала его в себе, то задохнулась и почти умерла. Она уже не вырывалась, и, тем более, не пыталась убежать. У неё на это не было сил. И… желания. В тускло-матовом свете ночника, она видела только неясный рельеф его тела, но его смеющийся взгляд, дерзкий, вызывающий и оголённо-откровенный, видела отчётливо даже с закрытыми глазами. Кристина почти не ощущала его тела. Ритмичные движения его были лёгкими, но пронзительными и яростными.

Кристина никогда не испытывала ничего подобного. Ей даже не с чем было сравнить то, что она чувствовала. Это была адская смесь бунтарского сопротивления, с изрядной дозой первобытной ярости и упоительного наслаждения. Гремучая совокупность упоённого блаженства, сдобренного подсознательной, глубинной притягательностью запретного плода, лютой ненависти и манящего греха. Невероятный букет сладострастной истомы, нежнейшего томления и полной, очищающей удовлетворённости. Когда ей снова показалось, что она умирает, она до крови прикусила губу и закрыла глаза. Но и перед плотно сомкнутыми глазами проносились беспорядочные видения: люди, события и воспоминания, на первый взгляд никак не связанные с тем, что в данный момент с ней происходило. Своим внутренним зрением на цветном туманном экране магического иллюзиона она видела то своего отца, который, сложив ладони рупором, ей что-то пытается сказать. Очень шумно, так гудит идущий стеной дождь. У отца то ли от слёз, то ли от дождя, совершенно мокрое лицо и одежда. Он кричит ещё сильнее, но Кристина различает только своё имя и больше не слышит ни слова. Лицо отца вытягивается и меняется неузнаваемо, и вот уже на дымчато-синем экране, Валерка Полежаев, её одноклассник и мучитель. Её первая любовь и самое большое наказание. В тот день их посадили вместе. В порядке двусторонней профилактики и обоюдной выгоды. Кристину рассадили с Машей, по причине их болтовни, не имеющей никакого, даже косвенного отношения к уроку математики в шестом классе. И направили к Полежаеву, который сидел один. И, как раз, умирал от скуки. Но когда к нему за парту с фальшиво недовольным видом уселась Кристина, он почувствовал себя гораздо лучше. Валерка ей нравился с третьего класса, он был симпатичный и весёлый. Но, к сожалению, двоечник. А если и не совсем двоечник, то всё равно хулиган и прогульщик. Поэтому в качестве ухажёра совсем Кристине не подходил. А теперь математичка сказала, чтобы они так и сидели. По крайней мере, на её уроках. Это был такой, видимо, педагогический приём. Одним махом троих убивахом. Ликвидированы две гуманитарно ориентированные, болтливые подружки. Да и балбес Полежаев, глядишь, за ум возьмётся, глядя на пригожую и старательную девочку. Но Валерка за ум браться не спешил, по крайней мере, в том варианте, на какой рассчитывала учительница, зато охотно брался, то за коленку, то за талию своей новой соседки. Возмущённая Кристина под общий хохоток класса жаловалась учительнице и безрезультатно просила разрешения пересесть. Чёрствость педагога стала ясна гораздо позже. Было установлено, что коварный Валерка в приватной беседе с учителем сообщил, что в нём неожиданно проснулась доселе крепко дремлющая любовь к математике. И случилось это, вскоре после переезда за его стол некой одноклассницы, благотворное влияние которой, по многократному, клятвенному уверению самого Полежаева, отмечают даже его родители. Математичка, особых его достижений во вверенной ей дисциплине, как и раньше, не обнаруживала, но отметила, что он стал более собранным, и лучше выполняет домашние задания, которые, признаться, он списывал у той же Кристины, в обмен на его обещания вести себя по-человечески. Об этом, разумеется, учителю было неизвестно, а потому она и решила пока всё оставить на своих местах. Когда Валерка не переходил границы, то есть, попросту говоря, не валял дурака, с ним было очень здорово и интересно. У него был старший брат и отличный перочинный нож. Кристина не помнила, каким именно образом, но эти факты были как-то взаимосвязаны. Именно от Валерки она услышала выражение «места не столь отдалённые». Поняла, что это означает она гораздо позже. То, что старший брат, вернулся из этих самых мест, Валерка ей сообщил первой. На истории, когда она, наверное, по рассеянности, села с ним, совершенно игнорируя Катькин призывно-гневный шёпот. И более того, осталась сидеть с Валеркой и после звонка, хотя в этом не было необходимости, так как математика стояла в расписании последним уроком. Вот тогда, заалев багровым румянцем, от того, что она не ушла, он повернулся и рассказал про брата. Она почувствовала гордость и признательность к нему за такое высокое доверие. В свободное время, которого у него было навалом, Валерий оттачивал игру «в ножички», медленно, но верно наращивая скорость и совершенствуя технику. Кристина и другие одноклассники заворожено следили за мелькающим блестящим лезвием ножа между исписанными шариковой ручкой, в ссадинах и заусенцах, Валеркиными пальцами. Ещё он писал ей записки, причем самого безобидного содержания, например, с предложением встретиться в столовой. Или просил дать списать «руский». И неизменно подписывался заштрихованными синей шариковой ручкой, толстыми печатными буквами – ПВО, – то бишь, Полежаев Валерий Олегович. Хотя это было лишним, поскольку Кристина и так всегда знала, что это он. Во-первых, только у него, постоянно так безбожно текли ручки, во-вторых, кроме него записок ей больше никто не отправлял; ребята предпочитали другие формы общения, а в-третьих, его, конечно, выдавал неповторимый и оригинальный полежаевский стиль. Валерка не признавал никаких вообще знаков препинания, считая их, так же, как и обращение к адресату по имени, дурным предрассудком и полностью лишённой смысла тратой сил и времени. Кристина считала, что невежливо оставлять послание без ответа, но отвечала кратко и по существу: «Отстань», «На перемене», «Ты совсем дурак? У нас разные варианты!» Вот одну из таких записок и перехватила завуч Алла Рудольфовна, по кличке Адольф, совсем, надо сказать, не случайной и подходившей к её образу и манере поведения куда лучше её родного имени. И надо же было такому случится, что именно в тот раз Валеркина записка была совсем иного толка. «Ты лучше всех людей, – писал этот отстающий ученик шестого класса, основной фигурант родительских собраний и школьных педсоветов, завсегдатай «камчатки», Полежаев Валерий Олегович, – Давай любить друг друга!!!» Завуч, и по совместительству учительница русского языка и литературы, ознакомившись с содержанием этого текста, вырванного из рук пунцовой Кристины, многозначительно заметила:

– Надо же! Ни одной ошибки! Значит, можем, когда хотим, да, Полежаев? Или кто ты у нас, Пэ-вэ-о, кажется? – под общий громовой хохот класса, она заглянула в бумажку и ещё раз посмотрела на любовно раскрашенную и художественно оформленную фирменную подпись несчастного Валерки. Дальнейшие события развивались стремительно, болезненно и вполне предсказуемо. Кристина вскочила со своего места, и с криком: «Какой же ты идиот, Полежаев!» выбежала из класса. Красный и лохматый Валерка, недолго думая, побежал за ней. В дверях обернулся и бросил учителю с ненавистью:

– Вы,… вы… не Адольф! Вы… в сто раз хуже!

Он нашёл Кристину под лестницей, где она шумно плакала, стоя в углу и закрыв лицо руками. Он тихо окликнул её. Первый раз она услышала, как он называет её имя. От удивления и неожиданности она обернулась. Валерка с абсолютно белым лицом, которое она запомнила на всю жизнь, шёл прямо на неё. Каким-то только лишь зарождающимся, но безошибочным женским чутьём, она, поняла, что должно сейчас произойти. Тёплые губы коснулись её щеки. Встретив его взгляд, Кристина почему-то испугалась. Столько в нём было правды, глубины и затаённой, одинокой боли. Она изо всех сил толкнула в грудь рослого мальчишку, взбежала по трём гладким ступеням, и уже оттуда, глядя на него сверху вниз, гневно и зло прокричала:

– Ненавижу тебя, Полежаев! Не подходи ко мне! – Кристина шмыгала носом и задыхалась, – Никогда! И не пиши своих гадких записок, ты понял?!

Валерка смотрел на неё печально и светло, будто ему заранее было известно, что она скажет. Будто прощался… Что потом? А ничего, собственно… С Валеркой сидеть её больше никто не заставлял. Кристина его игнорировала. То есть, демонстративно не замечала. И никогда о нём не думала. Ещё чего! А вскоре наступили каникулы. А после них она пошла уже в другую школу, с лингвистическим уклоном. Родители сказали, что так будет лучше. И Кристина была с ними согласна. Больше она Валерку не видела. И только иногда ей снился его грустный, потерянно-одинокий взгляд, и то, как он смотрел на неё, там под лестницей.

И почему-то сейчас в этой незнакомой квартире, находясь с тремя чужими мужчинами, один из которых, её только что изнасиловал, ей мерещится её бывший одноклассник Валерка Полежаев. Он идёт с белым, как мел лицом, прямо на неё. Кристина так отчётливо видит это, что может разглядеть перепачканные шариковой ручкой его пальцы. И она совершенно точно знает, что на тот момент, это был самый мужественный и отчаянный его поступок в жизни. Валеркино лицо рассеивается и вместо него появляется Гриша, который больно сжимает её руки, насильно заставляя выпить. Чем настойчивее Кристина пытается освободиться, тем крепче он её держит. Григорий подходит вплотную настолько, что ложится на неё. Ей так больно, что она задыхается от крика. И от того, что не хватает воздуха. Коленом он зачем-то упирается ей в живот, влажной ладонью закрывает рот. Кристина уверена, ещё секунда и она задохнётся. Но тут дышать становится легче, Гриша отпускает её руки и встаёт, освобождая полосу тусклого света, который до этого заслоняла его полная фигура. Она резко садится в кровати и смотрит на него широко распахнутыми от ужаса глазами. Гриша вполне себе настоящий, деловито подтягивал брюки. Кристина беззвучно открывает рот и одновременно вскакивает. Гриша удивлённо смотрит на неё и что-то говорит, но она не слышит. Она помнит, что комната снова закружилась, и пол, как огромное, разбуженное животное, вздрогнул, пошатнулся и, раскачиваясь, стремительно помчался ей навстречу.

Произошла какая-то вспышка, и стало очень светло. Кипенно-молочный свет лился отовсюду. Его было столько, и был он такой ослепительный, что хотелось зажмуриться. Кристина догадалась, что комната снова поменяла цвет. И теперь она совершенно белая. Она увидела Костю и почему-то совсем не удивилась. Муж стоял в белом свадебном костюме, с бокалом шампанского и собирался произнести тост. За накрытым столом с белоснежной скатертью сидели гости. Костя смотрел на неё, дожидаясь тишины, и улыбался своей идеальной мраморно-жемчужной улыбкой. Постепенно выражение его лица стало меняться. Оно стало серьёзным и даже мрачным:

– Почему ты врала мне, что тебе было со мной хорошо? – резко выкрикнул он ей прямо в лицо. Кристина опешила и растеряно оглянулась. Но никто из гостей, среди которых был и её отец, и обе его жены, и сводный брат Мишка, не выказал, ни малейшего недоумения или возмущения. Наоборот, обстановка была самая непринуждённая. Её мать и Антонина, сидели рядышком, тесно прижавшись друг к другу и посмеиваясь, что-то тихо обсуждали. Она хотела объяснить Косте, что и не думала ему врать. Она на самом деле была уверена, что у них всё хорошо. Всё так, как и должно быть. Потому что другого не знала. Понятия не имела, что может быть по-другому. – Так что если я кого-то и обманывала, – хотелось закричать Кристине, – То только себя и никого больше. Но Костя уже не смотрел на неё, он вообще отвернулся и шёл навстречу Веронике, её любимой и единственной подруге. И то, как порывисто и крепко они обнялись, даже не пытаясь скрыть откровенного желания, которое проявлялось во всём: в жадно-дрожащих руках, в остановившихся друг на друге взглядах, в их фигурах, инстинктивно, неосознанно старающимися впитать, прочувствовать, слиться в единое целое, до самого основания, до хруста, до боли и изнеможения, – не оставляло никаких сомнений, на счёт природы их отношений. Кристина заметила, что на Веронике её свадебное платье, которое в данный момент Костя почти сорвал с неё. Это было не то, чтобы странно или неправдоподобно, скорее мерзко и противно. И больше всего Кристине хотелось поступить, как нормальный человек. А нормальный и добропорядочный человек, как правило, бьёт такую сволочь по лицу, после чего выпивает что-нибудь крепкого и идёт в душ. Это лучше сделать, как можно быстрее. Смыть с себя физическую память тела об этом человеке. Уничтожить воспоминания о его прикосновениях, изгнать прочь его запах, отпустить в водоворот сливного отверстия само его присутствие в твоей жизни. Это первый и очень важный шаг. Потом будут и другие, больше касающиеся ментальной сферы и душевного комфорта, но после начального очищающего ритуала, они будут пройдены гораздо эффективнее. Так думала Кристина, совершенно переставшая чему-либо удивляться. Ей только хотелось спросить у Кости, раз это Вероника, то кто же тогда загадочная «Е»? Но она не успела, потому, как эти двое голубков уже помогли друг другу избавиться от одежды, и сейчас громко и отвратительно хохоча, рвали на куски свадебное платье Кристины. Ткань поддавалась неохотно, мучительно долго, с жалобным и надсадным треском распадаясь на отдельные, сморщенные и неровные части. Было настолько тяжело наблюдать эту предсмертную агонию, что Кристина громко застонала, начала метаться и…очнулась. В тёмной комнате грязно-серой предрассветной мутью светлел оконный квадрат. Уловив какое-то движение, Кристина медленно повернула голову к двери и увидела, как из комнаты, грузно сопя, понуро выходит Владимир. Его невозможно было не узнать по огромному силуэту, на мгновение полностью заслонившему дверной проём. Возле потухшего ночника жалкой, сиротливой горкой лежала её одежда. Ужасно хотелось пить. Хотя общее состояние было довольно сносным. Голова почти не кружилась, видения рассеялись и Кристина, будто следуя какой-то внутренней инструкции, быстро и методично оделась, прошла мимо закрытых дверей кухни и второй комнаты, не глядя, сняла с вешалки свой рюкзак, открыла замок входной двери легко и непринуждённо, с первого раза, словно делала это уже не раз, и быстро вышла из квартиры.

Было прохладно и сыро, ночью прошёл сильный дождь. Кристина вспомнила, что слышала его сквозь горячечный бред. Значит, ей не казалось, ливень был на самом деле. Обхватив себя за плечи, и опустив голову, она прошла несколько дворов. Кристину трясло, как в лихорадке. Всё тело болело и ныло. Прихрамывая, она глянула на своё отражение в зеркале припаркованной машины и даже отшатнулась. Волосы свисали несвежими, сбившимися прядями, на губах подсохшие кровавые ранки, запавшие глаза, с сиреневыми тенями, – Не девушка – мечта, – криво усмехнулась она, и тут же поморщилась от боли. На нижней губе выступила бусинка крови. Она долго провозилась с рюкзаком, руки не слушались, вздулись и болели запястья, но, в конце концов, нашла на самом дне резинку для волос и влажные салфетки. Кристина недоверчиво смотрела на них, будто пыталась что-то вспомнить. Она покупала их только вчера, а кажется, что это было в бесконечно далёкой, прошлой жизни. Она протёрла лицо, промокнула губы и стянула волосы резинкой. Всё тело наливалось свинцовой тяжестью, ноги мелко подрагивали, руки висели безжизненными плетьми, адски начала болеть голова. Каким-то потаённым, глубинным чувством или благодаря инстинкту самосохранения, Кристина поняла, что дальше её состояние будет только ухудшаться. Именно это тайное знание и спасительный рефлекс, заставили её в определённый миг очнуться, легко и бесшумно собраться, и беспрепятственно покинуть квартиру. Но отпущенный ей лимит сил и времени стремительно уменьшался. Буквально таял на глазах с каждой секундой. Идти самостоятельно было всё труднее. Она подошла к невзрачному, административному зданию, советской типовой постройки, и присела на небольшой шершавый парапет. Глянув на тускло-серое небо, с блёклым, желтовато-белёсым ореолом в форме месяца, Кристина решила, что сейчас часов пять утра. На улицах было пустынно и очень тихо, как после вселенской катастрофы. Только через дорогу, в небольшом скверике, она заметила пожилого мужчину, который выгуливал собаку.

«Нужно подойти к нему и попросить вызвать такси», – подумала Кристина. Она попыталась встать, но измученное тело, тут же откликнулось дикой, множественной болью, отказываясь повиноваться. Она смотрела на упитанного, невозмутимого человека, в голубом спортивном костюме, неспешно прогуливающемуся ранним утром с поводком в руках и лениво, наблюдающему за своей криволапой, такой же упитанной, гладкой собакой, тщательно обнюхивающей встречающиеся на её пути кусты жимолости и каждое чахлое деревце туи, прежде чем, деловито задрать перед ним свою короткую, искривленную и мосластую лапку. Кристина искренне, почти до слёз, завидовала этому мужчине, его спокойной уверенности, непоколебимости и душевному равновесию. Да что там греха таить, она сейчас завидовала даже его самодовольной, толстой собачке, похожей на цилиндр с несоразмерно маленькими и тощими ножками, метившей все, что хоть немного было выше её роста. Завидовала их уютно-мещанской сытости, их давно устоявшейся, размеренной, такой славной и понятной домашности. Их давно обозначенной, строго ограниченной и неизменной принадлежности кому-то. Или чему-то. Её размышления прервал вышедший из здания, на парапете которого сидела Кристина охранник. Хмурый человек, явно пенсионного возраста, в серой форме с суровой надписью «охрана», подозрительно-выжидающе на неё смотрел. Превозмогая боль, Кристина развернулась к нему с самой благожелательной улыбкой, на которую только была способна в этот момент и заговорила, вздрогнув от звука собственного голоса. Она даже не знала, откуда взялась у неё эта эмоциональность, выразительность и сила убеждения, с которой она рассказывала совершенно незнакомому человеку о том, как, в процессе выяснения отношений, она поругалась со своим парнем и сгоряча выскочила из его дома.

– Мало того, что я, сдуру забыла телефон, так ещё и заблудилась, представляете? – доверчиво сообщила она, – Пожалуйста, вызовите такси, на этот ваш адрес, мои родители, наверное, с ума сходят, – нисколько ни кривя душой, закончила она, почти шёпотом, глядя на него уже без тени улыбки, глазами, полными слёз.

– Да что ж, конечно, – мужчина открыл массивную, железную дверь, затем повернулся к ней, – Может, внутри подождёшь? Сыро на бетоне этом… Кристина отрицательно помотала головой. Охранник кашлянув, неуверенно произнёс:

– Ты эт, что уж, слышь, не надо,… помиритесь ещё, – он снова кашлянул, потоптался на месте, будто хотел ещё что-то сказать, но передумал, или не знал как, и вошёл внутрь. Когда дверь за ним глухо захлопнулась, Кристина прерывисто выдохнула и, сгорбившись, закрыла лицо руками. Ей казалось, что на этот короткий разговор ушли её последние силы и возможностей организма, еле-еле хватает лишь на то, чтобы не съехать с шершавого и холодного бордюра. Наверное, именно поэтому, как только она села в такси и назвала адрес, то сейчас же откинулась на сиденье и закрыла глаза.

Кристина ещё не успела открыть дверцу, как к ней подбежал бледный, испуганный Костя. Он помог ей выйти из машины, что было очень кстати, так как она еле стояла на ногах:

– Крис, ради бога, что случилось? Я с ума схожу… Кристина сделала знак шофёру и, останавливая мужа, устало бросила:

– Расплатись, пожалуйста, с водителем… Остальное мы выясним позже. Она стряхнула его руку, и, прихрамывая, пошла к дому. Костя, в мятой рубашке, которую, похоже, он так и не снял с вечера, обескураженно смотрел ей вслед. В этот день никто ничего не выяснял. Кристина закрылась в спальне, а её муж, недолго потоптавшись у двери, и не добившись ровным счётом ничего, кроме просьбы оставить её в покое, высказанной в довольно резкой и грубой форме, переоделся и уехал на работу. Вечером, когда он вернулся с букетом цветов, Кристина молча поднялась в спальню по лестнице, сочно щелкнув замком и предоставив мужу на выбор спать либо на диванев гостиной, либо в кабинете, разложив, предварительно, огромное плюшевое кресло. Костя глянул на комплект постельного белья, в углу дивана, с лежащим сверху клетчатым пледом, который заранее оставила ему супруга и, поставив в воду цветы, задумался. С одной стороны, он радовался полученной отсрочке. Константин не выносил ситуаций, требующих от него каких-то объяснений, или тем более оправданий, и всего того, что могло нарушить покой, усомниться в правильности выбранного направления, подорвать уверенность и стабильность. Он боялся и презирал всю сознательную жизнь, скандалы, крики и любые выяснения отношений. Костя считал подобное занятие уделом людей нищих телом и духом, ограниченных и ущербных, так называемого плебса, от которого всегда, как только мог, отгораживался и даже нечаянного сходства или, боже упаси, контакта, сознательно избегал. Он долго и целенаправленно сжигал и вытравливал любое напоминание о своём нищем детстве с эмоционально неуравновешенной мамашей и сменяющими друг друга каждые полгода, находящимися в разной степени дегенератизации залётными папашками. Не для того он, голодный, сидя в полупустом общежитии, не только глазами, но всем нутром своим вгрызался в текст учебников, когда все его однокашники разъезжались на каникулы домой, чтобы однажды позволить догнать себя тому, от чего без оглядки, стремительно и неустанно, бежал всю свою жизнь. Но с другой стороны, не думал, скорее, ощущал Костя, пускать всю эту ситуацию на самотёк, тоже не лучший выход. Мало ли что может прийти в голову обиженной женщине. Костя, нахмурившись, стоял внизу и смотрел вверх, на плотно закрытую дверь спальни, из-за которой не доносилось ни звука, – Ленка, безмозглая курица, какого ж ты чёрта начала молоть своим языком, не зная наверняка, кто это звонит, – покусывая нижнюю губу, (дурацкая привычка, оставшаяся со студенческих лет, и свидетельствующая о напряжённой работе мысли и крайней степени сосредоточенности), в который раз подумал он.

На следующий день он приехал с работы гораздо раньше и не давая пройти Кристине к лестнице, горячо и быстро проговорил:

– Кристина, прошу тебя, не уходи, – он попытался взять её за руку, но заметив, как она отшатнулась, отступил назад, – Хорошо, хорошо, понимаю, ты возмущена, но позволь мне объяснить, эта женщина,..

– Кто она? – резко оборвала его Кристина.

– Одна журналистка, – Костя, поморщившись, с ожесточением отмахнулся, как от чего-то незначительного, пустого и не заслуживающего никакого внимания, – Не имеет значения, это взбесившаяся истеричка, с больным воображением, – Костя умоляюще посмотрел на жену, – Она ничего не значит для меня, клянусь тебе…

– Как её зовут? Где вы познакомились? – Кристина села на диван, приглашающим жестом указала ему место напротив, и смотрела на мужа спокойно, почти доброжелательно. Со стороны могло показаться, что молодая пара готовится к просмотру любимого фильма. Костя вздохнул, присаживаясь:

– Елена, – снова тяжёлый вздох, – Она как-то готовила сюжет об одном из наших проектов, он снова вздохнул, – Крис, честное слово, клянусь тебе…

– Не клянись, пожалуйста, твоя «Е» была достаточно откровенна… Он вскочил и сел рядом, взяв Кристину за руку:

– Послушай, эта женщина совершенно ничего не значит для меня, поверь…

Кристина встала, согласно кивая головой:

– Верю, Костя, скорее всего так и есть, – она улыбнулась одними губами, – Возможно, что эта Елена ничего не значит для тебя…– она сделала паузу и усмехнулась, – Так же, как и я. Кристина предостерегающе выставила руку, увидев, что он тоже встал и собирается что-то сказать:

– Нет, постой, кое-что изменилось Костя, самую малость, и я думаю, ты должен знать об этом, но для начала, скажи, – она подошла ближе и заглянула в его лицо, красивое и безупречное, как всегда, – Ты не хочешь спросить меня, где я была в ту ночь, и почему была в таком виде? Нет?

Костя взял её за руку, на тонком запястье были чётко видны жёлто-голубые разводы огромного синяка:

– Где бы ты ни была, ты имела на это право, любимая, – он поднёс к губам её ладонь и поцеловал, – Ты ведь была расстроена, я отлично понимаю твои чувства, – ещё один поцелуй, – Крис, милая, если бы ты только знала, как я переживал, куда только не звонил. Кристина вдруг рассмеялась:

– Ты великолепен, Костя, уверена, что родителям моим ты звонил весьма осторожно, да? Очень аккуратно выясняя, не у них ли я, так ведь? – Кристина снова рассмеялась, и притворно изменив голос, пробасила, изображая мужа, – А то, как бы отец не узнал, что его любимой доченьки нет дома, да не принялся бы расспрашивать дорогого зятя о причине её отсутствия в столь поздний час. Костя растерянно смотрел на неё, – Малышка, я просто не хотел их беспокоить раньше времени, я думал…

– Что ты думал? – сверкая глазами, сквозь зубы процедила Кристина.

– Милая, любимая, малышка, – передразнила она его противно-елейным голосом, – Прибереги это для своих шлюх, хоть на «Е», хоть на все остальные буквы алфавита… Кристина старательно обошла мужа и направилась к лестнице, – Мне вообще плевать, если честно, – опираясь на перила, обернулась она к нему, – А знаешь почему? – нежно улыбаясь, спросила она, – Потому что поняла, что не люблю тебя, да и не любила никогда. Думала, что любила, но на самом деле, я и понятия не имела, что это, – она медленно стала подниматься по лестнице, остановилась посередине и будничным тоном произнесла:

– А в ту ночь, на которую, по твоим словам, я имела право, меня насиловали трое мужиков, а самое главное знаешь что, – она сверху вниз смотрела на Костю печальными глазами, стоящего с опрокинутым лицом, внизу лестницы, – Самое главное, Костя, что мне это понравилось! Вот так, дорогой муженёк, – она помолчала, – Ничего подобного у меня с тобой и близко не было, да я вообще представить не могла, что такое возможно, – она поднялась наверх, открыла дверь комнаты и крикнула:

– Так что в каком-то смысле я даже благодарна твоей «Е», а то так бы и прожила всю жизнь, понятия не имея, что на свете есть такие вещи, которые и описать-то невозможно. Костя в три прыжка, оказался рядом с ней, обнял её и прижал к себе:

– Ты говоришь так специально, чтобы наказать меня, отомстить, сделать больно… Я знаю, но я не верю, – он отстранился, заглянул ей в глаза и, удерживая за руки, горячо зашептал:

– Давай всё забудем… Всё-всё, клянусь тебе больше никогда не дам тебе ни малейшего повода для ревности. Кристина высвободила свои руки, и устало произнесла:

– У тебя это и не получится… Ты, что не слышал меня сейчас? Костя, – она помахала рукой перед его лицом, – Очнись, повторяю ещё раз: я не люблю тебя! И после того, что произошло с нами обоими, ты в эту спальню больше не войдёшь, – Кристина внимательно посмотрела на него:

– Если ты думаешь иначе, или уверен, что всё это временный каприз и месть обманутой дурочки, то лучше тебе собрать вещи, и уехать прямо сейчас… Костя снова обнял её и прошептал:

– Конечно, будет всё, как ты скажешь…– он целовал её руки, – Обещаю тебе, что снова постараюсь заслужить если не твою любовь, то твоё уважение… Мы начнём сначала, только умоляю, не руби сплеча… Время пройдёт и всё может показаться не таким уж мрачным, поверь, Кристина… У нас ещё всё наладится… Я уверен, я докажу тебе…

Она вздохнула, пожала плечами и закрыла дверь. Костя сидел на лестнице возле спальни до глубокой ночи. В нескольких метрах от него, на большой двуспальной кровати беспокойно спала молодая женщина.

Эта ночь даст отчёт целой веренице последующих, в которые она будет опускаться с наслаждением ею уже однажды испытанным. Очарованная таинственным и нетерпеливым ожиданием, когда из глубины долгожданного сновидения, медленно и неотвратимо, словно услышав её молчаливый призыв и дневные мольбы, перед ней, изнемогающей от желания, возникнет лицо парня с весёлыми и нахальными глазами.

ОТРАЖЕНИЕ

На исходе сороковин по усопшему она снова её увидела. Тощая, будто высохшая фигура женщины в чёрном платке, с неестественно бледным и измождённым лицом… На этот раз она стояла в углу между дверью и престарелым сервантом, устаревшим задолго до того, как Лидия впервые ступила через порог этой квартиры. Стояла, как всегда, молча, и не мигая, смотрела прямо на Лидию бесконечно уставшим взглядом, в котором с застывшей, безысходно-мученической глубиной, неявно угадывалась мольба об избавлении. В то же самое время, весь её отрешённый вид свидетельствовал о том, что надежда эта ещё более призрачна, чем она сама. Чем дольше Лидия смотрела на неё, тем явственней в глазах женщины читалось: не присутствовать, не чувствовать, не быть. Ни здесь, ни где-нибудь ещё. Ни сейчас, ни потом… Никогда. Посыл этот был настолько чётко осознаваем, что его можно было принять за собственные мысли Лидии. Одета женщина всегда была как-то неопределённо. Неизменным оставался только черный платок и бесформенные юбки. Такие длинные, что её ног Лидия ни разу не видела. Сейчас, например, поверх невнятной юбки, мешком на костлявых плечах висела мышиного цвета кофта, которая, время от времени то резко, то волнообразно колебалась. Лидия давно уже поняла, что сквозняк здесь не причём. Так являвшаяся к ней с самого детства призрачная женщина дышала. Только очень редко, медленно и тяжело. Поэтому создавалось впечатление, что она регулярно вздыхает.

Первый раз призрак вздыхающей женщины маленькая Лида увидела, когда ей не было ещё и шести лет. В ту ночь матери дважды вызывали «скорую». Во второй раз, уже под утро, немолодая, хмурая фельдшерица, измерив матери давление, устало бросила растерянному отцу: «Нужно в больницу, собирайте её». Они привыкли, что мама часто и подолгу болела. Да и «скорую» приходилось вызывать по нескольку раз в месяц. Но в ту позднеосеннюю, беспокойную ночь как-то особенно безучастно выглядело лицо мамы, и уж очень холодно и обречённо прозвучала фраза хорошо им знакомой тёть Насти, поселкового фельдшера. Разбуженная трёхлетняя Танюшка, громогласно рыдая, вцепилась в носилки, которые несли отец и водитель скорой помощи.

– Уберите ребёнка! – закричала тётя Настя неизвестно кому. Лида стояла точно в ступоре, недвижимая, открыв рот.

– Лидка! – заорал отец, дико вращая глазами, – Уведи малую, живо!

Лида обхватила, зашедшуюся в истерике сестрёнку и, уходя с ней в комнату, услышала, как тёть Настя громко выговаривала отцу:

– Чёрт знает, что такое! Он (кивнула она на водителя) вообще не имеет права машину оставлять, – она как-то странно дёрнула шеей и уже тише добавила, – Возишься тут с вами, две бригады на весь район, двадцать-тридцать вызовов за смену, а вам, как об стенку горох! Я ей (ещё один кивок, теперь уже на носилки, где хрипло дышала мать, накрытая своим же пальто), ещё месяца три назад говорила, чтоб в город ехала, да ложилась на обследование… Больше Лида ничего не слышала, так как, пропустив носилки, фельдшер тётя Настя плотно закрыла за собой дверь. Вот тогда, лёжа на своей кровати, и обнимая всхлипывающую, но постепенно затихающую сестрёнку, она и увидела эту женщину первый раз. Она стояла в простенке между шкафом и Танюшкиной кроваткой, обхватив худыми руками себя за плечи, точно ей было холодно, и, не мигая, смотрела на Лиду. Чахлая грудь женщины редко, с усилием вздымалась и с каким-то сиплым звуком медленно опадала. Казалось, что женщина о чём-то горестно вздыхает. Лида хорошо помнит, что не успела тогда даже испугаться, как следует, так как подумала, что это кто-то из сердобольных и любопытных соседок зашёл узнать, что у них тут за канитель такая посреди ночи. А может сам отец попросил кого-то присмотреть за девчонками, пока он везёт жену в больницу; народ в посёлке встаёт рано. Пока до сознания маленькой Лиды дошло, что вздыхающая женщина не похожа ни на кого из соседей или хотя бы знакомых, к тому же и ног женщины, под длинной тёмной юбкой, как она ни старалась, разглядеть ей так и не удалось, на веранде послышались шаги отца, его сухой кашель и призрачная женщина, глянув напоследок с осуждающим сожалением на перепуганное и вытянувшееся лицо девочки, надвинув на глаза чёрный платок, просто исчезла.

Очень быстро Лида забыла про этот случай, тем более что призрак надолго исчез, да и события развивалась таким образом, что только успевай поворачиваться. Из больницы мать так и не вернулась. Истаяла, как свечка от стремительно развившейся у неё ишемической болезни сердца в несколько дней. Лида этому почти не удивилась. Неосознаваемо она почувствовала, что мама не вернётся ещё в ту страшную ночь, когда она хрипела на носилках, впопыхах накрытая своим пальто. Лида подозревала, что и младшая сестра каким-то необъяснимым образом почувствовала то же самое, когда рвалась к матери, и, захлёбываясь слезами, отчаянно цеплялась за носилки. Они уже тогда детским, чистым сердцем почуяли беду. Именно в тот предрассветно-жуткий час сёстры и оплакали мать. А не когда, держась за руки, они стояли возле свежевырытой могилы вместе со своим отцом и остальными людьми, безучастно наблюдая на опускающийся в яму гроб с телом матери.

Отец женился довольно быстро. Многие в их посёлке считали, что сделал он это слишком поспешно. На грани неприличия. В том смысле, что толком год ещё не прошёл. То есть расписались они с Тамарой, конечно, через год, как и положено, но переехала-то она к нему гораздо раньше. Хотя с другой стороны, как не сделай, люди всегда найдут, что сказать. Тамару отец привёз к ним из города, да не одну, а с пятилетней дочкой, и Лида не раз слышала, как кое-кто из знакомых, и даже некоторые родственники говорили о том, что отец с Тамарой знакомы не первый год, и давным-давно снюхались. Лида, слыша это выражение, каждый раз старалась понять, как это? Шли по следу, подобно животным, пока не «снюхали» друг друга? Так в жизни Лиды и Танюшки появилась мачеха. И ещё одна дополнительная сестра Ира. Но Лида всё равно осталась старшей. А Танька младшей. А городская Ира находилась посередине. Лида уже ходила в первый класс. Отец велел своим дочерям подружиться с Ирой. И при этом строго глядел именно на Лиду, как на старшую. Хотя Танюшка стояла тут же и со скучающим видом ковырялась в веснушчатом носу. Большого желания дружить со стихийно образовавшейся сестрой не было. Они уже пробовали. Городская выскочка Ирка была плаксой и ябедой. Чуть что бежала жаловаться своей маме. Причём по любому, самому незначительному поводу. Даже младшая Танька в таких случаях озадаченно смотрела ей вслед, размышляя, сильно ли влетит от отца на этот раз или обойдётся парочкой шлепков и очередной шумно-показной нотацией. Поэтому дружили только в пределах родительской видимости и досягаемости. Всё изменилось, когда родился братик Коля. Девочки устанавливали очерёдность на право держать живой свёрток на руках, укачивать брата или катить его в коляске. Споры и разногласия не прекратились, но они приняли, так сказать, качественно новую, конструктивную направленность.

Многие соседи и даже учителя смотрели на Лиду и жалостно кивали головой, сочувствуя её полусиротскому положению и незавидной участи старшей падчерицы. Да, ей много приходилось делать в свои неполные семь, девять, одиннадцать лет, но она считала это вполне закономерным. А кто же ещё? Ведь она старшая. Лида нянчилась с сёстрами и братом, помогала с уроками. В огороде управлялась гораздо лучше так и не привыкшей к сельской жизни Тамары. После рождения Коли, мачеха стала часто болеть, поэтому Лида с десяти лет уже и готовила на всю семью. Как-то отец, вернувшись поздним вечером из города, куда ездил, чтобы навестить жену в больнице, ковыряя вилкой макароны, невесело усмехнувшись, произнёс, глядя на старшую дочь:

– Эх, доча, сейчас бы борща горяченького! Девятилетняя Лида серьёзно посмотрела на него и ничего не ответила. На следующий день, вернувшись от соседки с исписанным детской рукой листком, сварила кастрюлю борща. Да какого! Душисто-алого, наваристого, с виртуозно исполненной зажарочкой с добавлением перетёртых в ступе шкварок с чесноком. Отец ел и нахваливал, хитро щурясь карим глазом. А потом, выпрямился, провёл ладонью по усам, и, махнув головой в направлении Лиды, сказал Тане и Ире:

– О как! Пример, говорю, берите с Лидки-то! Молодец, девка… не борщ, а песня! От немногословного и сдержанного отца это было куда больше, чем похвала. Лида густо покраснела от удовольствия и смущения. В доме всегда было чисто прибрано, – отец беспорядка не терпел. Как-то так само собой пошло, что за это тоже отвечала Лида. При всём при этом, она не то, что не считала себя какой-то несчастной или обделённой, ей даже не приходило в голову задумываться об этом. На это не было времени и в этом не было смысла. Каким-то внутренним чутьём Лида знала, что это ничего бы не изменило. Это давно и незаметно вошло в её сознание, вплелось в его суть, неуклонно и повсеместно распространяясь на все стороны жизни, став незаменимой частью её личности, её самостью.

Мачеха Тамара была хорошая, но словно отстранённая. Как будто проживала не свою, а какую-то чужую жизнь. Было впечатление, что она всё время чего-то ожидает и к чему-то прислушивается. Лиде всегда казалось, что она не живёт, а репетирует свою будущую прекрасную жизнь. Которая обязательно начнётся… Когда-нибудь.

В пять лет у братика Коли случилось крупозное воспаление лёгких. Их с Тамарой забрали в больницу. В ту же ночь явилась вздыхающая женщина. И Лида её визиту почти не удивилась. Она только испугалась, что Коля умрёт. И потому громко заплакала. Хотя с той ночи, когда увезли в больницу маму, такого с ней больше ни разу не случалось. Лида встала на колени, как делала баба Валя перед иконой святителя Николая, закрыла глаза, чтобы не видеть костлявых, длинных рук призрачной женщины с раздувшимися на них синими венами, которые её особенно страшили и, всхлипывая, попросила не забирать Николеньку. Так её и застали проснувшиеся сёстры. Лида в длинной белой сорочке, крепко зажмурившись и сложив ладони у подбородка, стояла на коленях напротив зеркальной дверцы шкафа и кого-то горячо о чём-то просила, попеременно, то одной, то другой рукой оттирая набегающие слёзы.

Неизвестно помогла ли Лидина молитва, или плачущую девочку пожалела вздыхающая женщина, а может, таково было общее стечение обстоятельств, но Коля не только не умер, но и довольно быстро пошёл на поправку. И вскоре его выписали. А вот Тамару нет. Что-то было не так с её анализами. И, кроме того, несмотря на лечение, ей становилось всё хуже. В конце концов, Тамару с диагнозом «атипичная пневмония» перевели из пульмонологии в отделение интенсивной терапии. Где она через две недели и умерла.

Хоронили Тамару в городе. Это была не только её последняя, но и единственная просьба. Даже не просьба, а непременное и безоговорочное условие. Лиде настолько было жаль отца, что она боялась на него смотреть. На следующий день в квартире родителей Тамары, Ира подошла к Лиде с Танюшкой:

– Мы с Колей будем жить здесь с бабушкой и дедушкой, потому что мы больше не сёстры, и Коля брат только мне, а вам нет. Лида серьёзно посмотрела на неё и спросила:

– А разве так бывает? И тогда Ирка сердито нахмурилась, и, опустив голову, чтоб не видно было часто моргающих глаз, энергично закивала, дескать, бывает. Флегматичная Танька переводила взгляд с одной на другую, ничего не понимая, но чувствуя, что должно произойти или уже происходит что-то несправедливое и плохое. Видя лицо старшей сестры, Таньке захотелось изо всей силы чем-нибудь стукнуть Ирку. Но она передумала, не без основания полагая, что трагические обстоятельства, чужая квартира, родственники мачехи, и в целом создавшаяся явно не в их пользу обстановка, последствия в виде тяжёлой отцовской руки вызовут незамедлительно. Округлив глаза, Лида смотрела куда-то поверх головы Ирки. Проследив за её взглядом, Таня упёрлась глазами в трюмо. Ирка нервно обернулась, не понимая, куда смотрит Лида, взяла за руку Колю и, не увидев ничего, кроме старого бабулиного зеркала, пожав плечами, вышла из комнаты. Танюшка негромко окликнула сестру. Но Лида даже не повернула голову. Она стояла напротив центрального зеркала, где отражалась она сама и развернувшаяся к ней плотная фигурка её младшей сестрёнки. Но смотрела она не туда. Остановившимся взглядом, в котором смешались тревога, отчаяние и притупляющий волю и чувства, парализующий даже элементарные инстинкты страх, Лида смотрела на левую и правую зеркальные боковинки трюмо, где вздыхая, и неотрывно глядя прямо на Лиду в чёрном платке и длинной, неразборчивой юбке парила, по-разному отражаясь только в двух зеркальных створках призрачная женщина.

После смерти Тамары отец запил. Тяжело, безудержно, обречённо. Так, что баба Валя, вынуждена была, оставить свой дом на попечении младшего брата отца и переехать к ним.

Заканчивая восьмой класс, Лида и не думала оставлять школу. Она мечтала, что получив после десятого аттестат, пойдёт в педагогический. С восьми лет хотела быть учителем начальных классов. Баба Валя, услышав об этом, замахала руками:

– Что ты, миленькая?! Какой девятый, как вас тянуть-то? У меня пенсия – три копейки, у отца, сама видишь, то есть заработок, то нет, – вздохнула она, – Тот ещё работник… Если Лида и расстроилась, то только из-за того, что она такая эгоистка. И что ей самой не приходило в голову, как тяжело её отцу и бабушке тащить их с сестрёнкой на своих плечах.

На школьное отделение педучилища, Лида не прошла по конкурсу. Её вступительных баллов хватило только на дошкольное. Это было не совсем то, о чём мечтала Лида, вернее даже сказать совсем не то, но поколебавшись немного и поразмыслив, она решила оставить всё, как есть и получить, раз уж так случилось, квалификацию воспитателя детей дошкольного возраста. А что, профессия, как профессия, в конце концов, ничуть не хуже других. За 36 месяцев учёбы, призрачная женщина не появлялась ни разу. Лиде даже иногда казалось, что все эти околозеркальные видения – плод её богатого воображения, спровоцированного непростой семейной обстановкой, детскими травмами и особой душевной организацией чувствительного ребёнка.

По окончании учёбы, Лида устроилась воспитательницей в первом же детском саду, в котором ей предложили место. Жила она теперь на квартире: снимала комнату вместе с девушкой, с которой училась. Призрак женщины в чёрном платке она снова увидела в свой двадцатый день рождения. На следующее утро она узнала о смерти отца. С кладбища шли пешком. Народу было совсем немного: кое-кто из соседей, несколько мужиков из отцовской бригады, да парочка местных алкашей, приятелей отца. Семнадцатилетняя Таня поравнялась с сестрой:

– А Коля так и не приехал…Отец так ждал его, до самого конца, на каждый стук вскакивал, забудется горячечным сном и всё зовёт: Коля…Коля…– она быстро взглянула на сестру, – Мне тоже хотелось бы увидеть его перед отъездом,… – Лида ничего не ответила, шла, о чём-то сосредоточенно размышляя, – Я ведь, Лид, уезжаю скоро, мне на предприятии направление в сельхозакадемию дают… Вот бабушка только… очень сдала… Не ходит почти, да и видит плохо… Лида кивнула:

– Не переживай, Танюша, я присмотрю… Надо будет, значит снова вернусь сюда, здесь тоже люди живут, – она улыбнулась и обняла сестру, – Как я рада, Тань! Значит будешь дипломированным специалистом с высшим образованием… А на Колю не обижайся, мальчишке всего четырнадцать, да и бог знает чего он только не слышал об отце за все эти годы…

Когда в группу заглянул Геннадий, Лидия густо покраснела. Она терпеть не могла этой физиологической особенности своего организма, сохранившейся с раннего детства. Лидия была уверена, что мужчина заметил это, и знала, что её стремление хоть как-то с этим совладать приведут к прямо противоположному результату. Но ничего не могла с собой поделать. Чем сильнее она волновалась, тем сильнее расстраивалась, чем больше расстраивалась, тем больше краснела. Такая вот несложная взаимосвязь. В результате она стояла посреди игровой комнаты пунцовая, растерянная и оглушённая. Всё дело было в том, что Геннадий начал проявлять к Лидии определённый интерес чуть ли не с первых дней знакомства. И это стало для неё полной неожиданностью. У неё в таких делах совсем не было опыта. Тем более что в город она вернулась совсем недавно, после смерти бабушки. А до этого, вместе с ослепшей бабой Валей, три года жила в своём посёлке. Да там бы и осталась, если бы их разновозрастную дошкольную группу, в которой она работала на полторы ставки, не расформировали, посчитав убыточной и нерентабельной. После продажи родительского дома, капитального пятистенка с хозяйственными постройками, которую организовал её дядька Иван, младший брат отца, Лидиной части едва хватило на комнату в семейном общежитии с общей кухней и прочими вытекающими и выползающими радостями. Но Лидия была рада своему жилью, как нечаянному и чудесному подарку. Только закрыв изнутри на два оборота дверь своей девятиметровой комнаты, она поняла, как устала. Весь последний год, бабушка уже не вставала. По вечерам Лидия мыла полы в сельмаге. Но денег всё равно не хватало. К тому же, были проблемы, которые угнетали и придавливали гораздо сильнее материальных. Это, например, безобразная ссора её родных брата и сестры за бабушкино наследство, которая началась, чуть ли не в день её смерти, и окончившаяся бессрочным разрывом всех отношений по типу холодной войны. После нескольких безуспешных попыток как-то договориться и их примирить, Лидии оставалось с тоскливой мукой безмолвно наблюдать, как самые близкие ей люди поливают друг друга такой грязью и осыпают такими оскорблениями, что самым большим желанием было оглохнуть и ослепнуть. Эти дрязги затронули и других родственников. Лида тоже стала для Татьяны и Коли врагом, как только кто-то предложил выделить ей большую долю, из-за того, что именно она ухаживала за бабушкой. Услышав такое предложение, Лидия в ужасе замотала головой. У Тани – двое детей, Коля пришёл с армии и собирается жениться, им нужнее. Однако, несмотря на это, и на то, что в конечном итоге, деньги от продажи дома, по настоянию дядьки Ивана и приглашённого юриста, были разделены на три равных части, отношения между сёстрами и братом были испорчены. Татьяна и Николай посчитали себя несправедливо и жестоко обманутыми шайкой сельских мошенников, возглавляемой двуличной старшей сестрой.

Лидия сделала ремонт в своей комнате, вычистила и привела в порядок кухню и другие места общего пользования, и когда вечером пила чай у себя в комнате перед стареньким телевизором, время от времени любуясь на свежие, весёленькие обои, то чувствовала себя вполне счастливой. На работу, правда, приходилось ездить в самый конец города, зато садик был ведомственный, а значит снабжение лучше и зарплаты выше.

Геннадий был отцом Павлика, мальчика из её группы. Познакомились они недавно, около двух месяцев назад, и Лидия очень скоро почувствовала, что его интерес к ней распространяется гораздо шире стандартного взаимодействия: родитель-воспитатель. Вернее, интерес этот лежит в несколько иной плоскости. Раньше Павлика водила и забирала его бабушка. Лидии она симпатизировала, к тому же была доброжелательна и словоохотлива, и через весьма непродолжительное время у женщин сложился дружественный и благоприятный тандем. Бабушка Павлика, Анна Фёдоровна рассказывала, что живёт она с сыном и внуком в большой «профессорской» квартире в центре города, что её покойный муж более десяти лет заведовал в университете кафедрой молекулярной физики. Что единственный сын Геннадий вполне мог бы продолжить династию, так как точные науки с малолетства давались ему легко и свободно, так же, как отцу. Но вот оказия, не захотел, погнался куда-то на север «за длинным рублём», привёз оттуда «эту лахудру и распустёху», которая единственное, что умела, это требовать денег, носить юбки до пупа, да красить ногти. А после рождения Павлуши, и вовсе пустилась во все тяжкие и вытворяла такое, что от соседей было стыдно. Анна Фёдоровна закатывала глаза и в недоумении качала головой, как бы не находя слов для того, чтобы хоть как-то понять или же объяснить поведение невестки. Словом, жена Геннадия, оставив ребёнка на попечении свекрови и мужа, вернулась туда, откуда Гена её привёз три года назад. На наивный вопрос Лидии, как же можно было оставить сына, Анна Фёдоровна привычно вздыхала и разводила руками, сие, дескать, нам, добропорядочным жёнам и матерям ни в малейшей степени неведомо. Хотя здесь, возможно, следует пояснить, что жена Геннадия, поступила таким вот социально неодобряемым образом не вполне, так сказать, по своей воле. Нужное решение она приняла под весьма существенным и аргументированным давлением бывшего любящего мужа и всё той же профессорской вдовы, бывшей же свекрови. На комбинате, где работал Геннадий, тоже не всё обстояло благополучно, сына, по словам Анны Фёдоровны, нещадно эксплуатировали все кому не лень, работал в отделе он один, а повышение и прочие разнообразные привилегии доставались, как водится, разного рода прихлебателям, лодырям и бездарям.

Так что Лидия была достаточно хорошо проинформирована о состоянии дел в семье Анны Фёдоровны, хотя Геннадия за полгода работы в садике ни разу не видела. Но зимой бабушку, Анну Фёдоровну, положили на операцию, и Павлика стал водить его отец. Так они и познакомились. Если Геннадий задерживался, Лидия ждала его вместе с Павликом в группе, а если была хорошая погода, то не спеша шла с мальчиком к их дому. Затем появлялся Геннадий, и они вместе какое-то время гуляли, или провожали её до остановки, или уговаривали зайти ненадолго и выпить чаю. И как-то всё так быстро закружилось у них, и, главное, незаметно, что Лидия поняла, что Геннадий за ней ухаживает, только когда он пригласил её в кино. Лидию такое приглашение застало врасплох. Она совершенно не была к нему готова и искренне верила, что всего лишь помогает хорошим людям. Ведь мужчине трудно одному с ребенком. А Геннадий так вообще был мало приспособлен к этому. А Лидии было в охотку и радость, пока заваривался чай, на который её пригласили, сварить супчик, чтобы они не питались всухомятку, окинуть намётанным глазом, ловко собрать и закинуть вещи в стиральную машину, приготовить Павлику, а заодно и Геннадию чистую одежду на завтра. Ну и кое-что ещё по мелочи. Это было не сложно, это было понятно, логично и естественно. В отличие от приглашения в кино, на которое Лидия не знала, как реагировать. Наверное, поэтому, вспыхнув, задала нелепый вопрос, – А как же Павлик? На что Геннадий, улыбнувшись, ответил, что беспокоиться не о чем, так как Анну Фёдоровну вчера уже выписали. И хоть она ещё не совсем окрепла, но ради такого дела с удовольствием останется с внуком, из чего Лидия заключила, что мать Геннадия в курсе происходящих в жизни сына событий, как впрочем, и всегда. После сеанса Геннадий проводил Лидию до её дома и сообщил, что имеет в отношении неё самые, что ни на есть, серьёзные намерения. После чего поцеловал её в пылающую багряным румянцем щёку, развернулся и, скрипя ботинками по свежевыпавшему, девственно-чистому снегу быстро удалился, оставив Лидию в полной растерянности и замешательстве. Ту ночь она не спала ни одной минуты: переворачивала на другую сторону подушку и утыкалась в неё раскалённым лицом, вставала и пила холодную воду, молилась и ходила по кругу в тёмной комнате, и чего-чего только не передумала. Вконец измучив и основательно вымотав себя догадками, опасениями, раздумьями, под утро закрыла глаза и в зыбкой, неверной дремоте померещилось Лидии, что она уже встала, идёт к умывальнику, и в треснувшем зеркале с чёрными лепестками, видит не себя, а измождённое, уродливое лицо вздыхающей женщины-призрака. Лидии страшно до такой степени, что она не может не только пошевелиться, но даже закричать. Она в абсолютной тишине, как выброшенная на сухой берег рыба, открывает рот, не издавая при этом ни звука. Лидия первый раз видит её так отчётливо и близко. Глаза женщины кажутся огромными и абсолютно чёрными. Они полностью лишены зрачков. Чёрный платок съехал с головы, обнажая седые, неряшливые пряди. Женщина машет головой и указывает длинным костлявым пальцем на что-то, что находится у Лидии за спиной. На смену страху приходит чудовищной силы ужас. Она чувствует, будто кто-то с неистовой и чудовищной силой вонзается в её позвоночник огромным ледяным буром. Больше всего она боится увидеть, что находится у неё за спиной. Кошмар не проходит, он накатывает волна за волной. Лидия выбегает из комнаты, и, наконец, обретает способность кричать. Она открывает глаза и в ту же секунду звонит будильник, резкий сигнал которого едва различим Лидией, сидящей на кровати с белым от ужаса лицом и оглушённой собственным криком.

Телефон зазвонил резко, с надрывом, и как будто громче обычного. Словно заранее готовился, предвкушая удовольствие, как женщина, сидящая у окна, вздрогнет всем телом, выронив шитьё, и с тревогой в глазах посмотрит на дверь, за которой находились её муж и пасынок. Заодно с этим, настырные, проникающие в самую душу и злобно вибрирующие в барабанных перепонках звуки, явственно предупреждали, что ничего хорошего или хотя бы нейтрального ждать от этого звонка не следует. Бережно, с опаской удерживая трубку у уха, будто от малейшего неосторожного движения она могла рассыпаться, Лидия, в основном, слушала, и только иногда односложно и негромко отвечала, низко опустив голову, точно виноватая. Из комнаты Павлика вышел Геннадий, и даже не оборачиваясь, Лидия поняла по одному только его тяжёлому дыханию, что муж находится в крайней степени негодования. Даже атмосфера в радиусе от него постепенно изменилась, стала ощутимо разряжённой и взрывоопасной.

– Кто звонил? – тихим, от сдерживаемой ярости голосом спросил он.

– Куратор…из техникума…– повернувшись к мужу, ответила Лидия, – Павлик снова несколько дней на занятиях не был.… В общем, если ситуация не изменится, ему грозит исключение. Геннадий, мелко и часто кивая головой, как человек ничего другого и не ожидавший, отрешённо смотрел в окно.

– Понятно… Где же эта скотина опять таскался, хотел бы я знать… Лидия пожала плечами и устало произнесла:

– Зачем? Какой в этом смысл? Её муж, как будто только этого и ждал, развернулся всем корпусом к ней и сдавленным голосом, борясь с клокочущим и желающим прорваться наружу гневом, резко проговорил:

– Какой в этом смысл? А я тебе скажу какой… Такой, что может быть, знай я куда он направляется, прикрывшись несуществующей экскурсией, мой сын сейчас не валялся бы, как вонючий кусок дерьма у себя в комнате, обдолбанный какой-то дрянью в мясо… Этот подонок меня даже не узнал! Промычал что-то невразумительное, назвал Максом и тут же вырубился. Лидия ничего не ответила, так как знала по опыту, что будет только хуже. Кроме того, пора было выключать духовку и садиться ужинать. Однако Геннадий вовсе не считал разговор законченным и направился за женой на кухню.

– Чего ты молчишь опять? Ты же у нас педагог, ты занималась его воспитанием, пока я зарабатывал для вас деньги…Что, нечего сказать? Я хочу понять как у меня, нормального мужика, работящего, трезвого, даже некурящего, то есть, физически и психически здорового могли появиться два таких недоразумения! Один, желающий исключительно шляться целыми сутками с такими же обормотами, травить себя, чем попало, и в перерывах между этими милыми занятиями валяться у себя в комнате в самом непотребном виде, врубив на полную громкость музыку, набираясь, видимо, сил для следующей вылазки.

Геннадий прислушался к какому-то неясному шуму в комнате Павлика, затем продолжил:

– А второй, – при этих словах Лидия напряжённо выпрямилась и застыла у плиты, – Младшенький наш, так это вообще – нонсенс! Тридцать три несчастья… То, как говорится, спину ломит, то хвост отваливается…Он ещё не родился, а уже общим счётом четыре месяца на сохранении ты пролежала, причём два последних – в условиях строжайшего постельного режима, – Геннадий произносил это упавшим, монотонным голосом, как давно заученный и многократно проговариваемый текст, – И пошло-поехало: стафилококк, рахит, инфекции всех видов и мастей, бесконечная ангина, непроходящая простуда и прочее. Полное собрание медицинской энциклопедии! И венчает этот перечень заболеваний – порок сердца! Это в его-то девять лет! – голос у мужа стал раздражённым и обидчивым, как у человека, которого на глазах у всех нагло и бесцеремонно обвели вокруг пальца. – Ни друзей, ни интересов путёвых, вся твоя жизнь с ним, и тогда, и до сих пор, состоит из больничных, справок по освобождению, перетёртых супчиков и лекарств, вечных, сопутствующих и постоянных лекарств, для которых давно пора уже покупать второй холодильник. Вот что он сейчас делает? – Геннадий выразительно посмотрел на жену, – Опять за компьютером, Исусик твой? Лидия, с каким-то отстранённым выражением лица, машинально накрывая на стол, глухо произнесла:

– Не называй его так, пожалуйста, это же и твой сын тоже. Геннадий поднялся

и, выходя из кухни, небрежно бросил через плечо:

– То-то и странно, настолько, что в голове не укладывается… Уже из коридора он с неприязнью добавил:

– Ужинайте без меня… Я потом… Позже. Возле бывшего кабинета своего отца, ставшим теперь комнатой младшего сына Андрея, он остановился, и чуть замешкавшись, вошёл. Как обычно, он не сразу обнаружил в большом, по-прежнему заставленном книгами отцовском кабинете худенького мальчишку за огромным столом красного дерева. Выглядевший в свои девять лет, как дошкольник, младший сын Лидии и Геннадия, напряжённо и испуганно смотрел на вошедшего отца. Хрупкий мальчик с тёмными, запавшими глазами на бледном лице, выглядел довольно странно в этом основательно-монументальном кабинете, рассчитанном на такого же габаритного и солидного хозяина, каким и был отец Геннадия. Одна настольная лампа с огромным мозаичным абажуром из литого стекла на широченной чугунной платформе наверняка весила больше целого Андрюши. Впрочем, нелепо здесь смотрелся не только он, но и ноутбук, из-за крышки которого за Геннадием следили тревожно-внимательным взглядом. Голоса, доносившиеся из компьютера, казались здесь тоже совсем не к месту. Геннадий непроизвольно поморщился. Было противно слышать, как взрослый мужик, имеющий, возможно, семью, ипотеку, подержанную иномарку и развивающийся простатит, бубнит, пищит и хрипит нарочито дурным и фальшивым голосом, участвуя в озвучке третьесортной стрелялки или бродилки.

– А ты всё сидишь за компьютером, да, сынок? Сходил бы погулял что ли, а то всё дома, всё болеешь, – Геннадий и сам невольно заговорил каким-то притворным, вкрадчиво-печальным голосом. Мальчик ничего не ответил, опустил глаза и заметно втянул голову в плечи. Тихо вошла Лидия и остановилась в дверях, встревожено глядя на мужа и сына, – Ужин готов, – сообщила она. Геннадий, зацепившись взглядом за тумбочку, уставленную лекарствами, криво усмехнувшись, сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– И здесь лекарства! Господи помилуй, да это просто лазарет какой-то, неудивительно, что Павел из дому сбегает!

Когда поздно вечером уставшая, расстроенная Лидия вошла в спальню, Геннадий зажёг свет и коротко спросил:

– О чём ты говорила с Павликом? Мне даже показалось, вы ссорились? Лидия, ссутулившись, присела на кровать. В свете ночника её кожа лица казалась нездорового, желтоватого оттенка. Сейчас Лидия выглядела гораздо старше своих лет. Она подошла к зеркалу, распустила, связанные в пучок волосы, и, причесавшись, заплела косичку, как всегда делала на ночь.

– Я не ссорилась с ним, Гена, – сказала она, – Я просто хотела, чтобы он сказал правду, – Лидия тяжело вздохнула и посмотрела на мужа, – Дело в том, что пропало кольцо с изумрудом, из шкатулки Анны Фёдоровны, и я спросила, не брал ли он его… Но Павлик нагрубил мне, обвинил в клевете и снова закрылся в комнате. Вот и всё.

– Правильно, – саркастически усмехаясь, ответил Геннадий, – Так и должно быть… Ты обвиняешь моего сына в краже, а он тебя, соответственно, в клевете.

– Кольцо действительно пропало, как и тот кулон, – она сняла покрывало со своей кровати, и повернулась к мужу, – И, кстати, знаю, что ты спросишь, поэтому скажу наперёд: я ничего не перекладывала, и никуда эти вещи не брала, – она легла и прикрыла глаза, – Я никого не обвиняю, но думаю, что необходимо принимать меры, ты так не считаешь?

– Я, конечно, поговорю с ним, но, – Геннадий замялся, и его жена, медленно открыв глаза, с безысходной грустью, словно давно зная, что он хочет сказать, посмотрела на него, – Ты не думай, я всё понимаю, ты выхаживала мать после инсульта, заново учила её ходить и говорить, – он быстро, но нехотя, словно через силу, почти выталкивал эти слова, мечтая побыстрее отделаться от этого предисловия и перейти, наконец, к сути, – Благодаря тебе, мать так хорошо восстановилась и прожила ещё больше десяти лет, и, конечно, она очень привязалась к тебе, и сделала, и отдала бы тебе всё, чего бы ты ни пожелала…

– Как ты можешь… – Лидия резко села в кровати, свесив худые, сзастарелым варикозом ноги, – Ты прекрасно знаешь, что мне не нужно какого-то вознаграждения, да я и не пользовалась украшениями этими ни разу… Геннадий, язвительно улыбаясь, и глядя на неё с неприятно-царапающей жалостью, перебил:

– Очень жаль…– он ещё раз окинул её сверху вниз колючим взглядом, – Печально, говорю, что тебе всё равно, как ты выглядишь…Ты совсем перестала следить за собой, почему, спрашивается? Напрасно ты полагаешь, что это твоё личное дело, нет, милая, это касается не только тебя, но и твоего мужа, твоих детей. Ты думаешь, мне всё равно, что будут говорить о моей жене, а значит и обо мне? Нет, мне совсем не всё равно, встречают, как и прежде по одёжке, ясно тебе? Да и провожают тоже. Ничего не изменилось!

– Гена, я … – растерянно попыталась вставить Лидия, но её муж вскочил и протестующе замахал руками:

– Нет уж, дай мне закончить, будь добра, я и так долго терпел, наблюдая, как ты сознательно превращаешься из молодой, цветущей женщины в слабое, болезненное и стремительно увядающее подобие себя, – он выразительно покачал головой, – Куда подевался твой знаменитый румянец во всю щёку? Сколько я намекал, предлагал, наконец, говорил в открытую, о том, на что тебе следует обратить внимание в одежде, причёске, манере себя вести, всё без толку… Насколько я знаю и мать, царство небесное, не раз пыталась со своей стороны хоть как-то тебя направить, но всё без толку.

– Анна Фёдоровна никогда не говорила, что с моим внешним видом что-то не так, – вставила Лидия, – Геннадий махнул рукой и подошёл к окну, – Мама была деликатным, интеллигентным человеком, неужели ты думаешь, она позволила бы себе напрямую указывать, как тебе следует поступать? А о том, что ты совершенно не понимаешь намёков она и подумать не могла. Геннадий развернулся к жене, глубоко засунув руки в карманы мягкой пижамной куртки:

– Почему, спрашивается, ты перестала красить волосы? Раз у тебя такое количество седины, тебе не кажется, что с этим не только можно, но и нужно что-то делать? Неужели, зеркало тебе ничего не подсказывает?

При этих словах Лидия вздрогнула и со страхом посмотрела на мужа. Он ничего не заметил, или не придал этому значения:

– Зачем ты носишь эти длинные старушечьи юбки? Прячешь вены на ногах? Но ведь это не выход, к тому же проблема это тоже решаемая. Геннадий снова покачал головой и, как бы в полном недоумении развёл руками:

– Ничего не понимаю! Всю жизнь, сколько я тебя знаю, ты лечишься то от одной непонятной болезни, то от другой, а то, что действительно важно, остаётся вне зоны твоего внимания. Вместо того, чтобы записаться на приём к сосудистому хирургу, ты горстями глотаешь лекарства, вместо стоматолога, ходишь по бабкам-ведуньям и завариваешь какую-то бурду… Так ладно бы сама, а то ведь ты и Андрея за собой во всё это тащишь.

Лидия, прикрыла ноги покрывалом, и, сложив подрагивающие руки на коленях, смотрела куда-то в сторону. Он остановился напротив жены и, вздохнув, устало сказал:

– Ну, вот опять… Что с тобой, женщина? Снова что-то увидела? Лидия медленно покачала головой и ничего не ответила. Геннадий, перекатываясь с пяток на носки и обратно, после паузы, заметил:

– А знаешь, не удивительно, что наш младший сын такой болезненный родился, конечно, ты ведь беременная, то рыдала, то кричала ночами, как заполошная. Лидия в немом, умоляющем бессилии подняла на него глаза:

– Я знаю, что виновата перед нашим сыном, и перед тобой, Гена… Я всегда старалась быть тебе хорошей женой, но, видно, не сумела, прости…Но знаешь, в нашей жизни от нас мало, что зависит…Ничтожно мало… Геннадий поморщился, как от чего-то такого, что давно, с уныло-монотонной регулярностью отравляло ему жизнь.

– Прекрати! – отрезал он, – Сейчас только твоего псевдодуховного бреда не хватало, – Геннадий прошёл к своей кровати, сохраняя недовольно-брезгливое выражение лица, быстро лёг и выключил ночник.

Сестра Татьяна позвонила в воскресенье после обеда, когда Лидия собирала пакет, чтобы везти его Андрею в больницу: зелёные яблоки, которые он терпеть не может, но они ему нужны, баночка свежесваренного куриного супчика, тщательно обёрнутая в два хлопчатобумажных полотенца, пирожки с картошкой, его любимые, и кое-что по мелочи: йогурт, творожок, и, конечно, немного шоколадных конфет, тайная слабость, которой он сам ужасно стеснялся. Андрюша, несмотря на свой солидный (19 лет!) возраст и принадлежность к сильному полу, являлся безоговорочным сладкоежкой.

– Лида, я вечером долго разговаривала с Колиной женой, и просто в ужасе, – как всегда, с места в карьер, начала Татьяна, – Если бы не было так поздно, я бы ещё вчера тебе позвонила… Возмущению моему нет предела, я всю ночь не спала… Лидуша, милая, что ты делаешь? – трагическим голосом, буквально в лоб спросила Татьяна. Лидия не могла не улыбнуться. Она так и представила свою младшую сестрёнку, патетически закатывающую глаза, и двигающую при этом, вверх вниз кончиком вздёрнутого крапчатого носа, что всегда являлось у неё признаком большого душевного волнения. И не важно, что младшей сестрёнке было уже сорок два года, и это была дородная, грузная женщина, более десяти лет работающая главным бухгалтером в строительной организации, к тому же, мать троих детей, и бабушка двух внуков.

– Что ты имеешь в виду? Конкретно сейчас разговариваю с тобой, – делая вид, что она совершенно не понимает о чём идёт речь, ответила ей Лидия, – А ещё собираюсь к Андрею в больницу, он уже неделю лежит в нашей кардиологии. Татьяна издала короткий невнятный звук, который можно было истолковать, как сочувствующее переживание, тревожную жалость, и, одновременно, плохо скрываемое нетерпение:

– Да нет же, я имею в виду, то, что ты разрешила Кольке жить в твоей комнате, – Татьяна с трудом перевела дух, будто только что вынырнула после длительного заплыва, – Ли-да! – по слогам, громко отчеканила сестра, – Наш брат – игроман! Ты отдаёшь себе отчёт, что это значит? Это вообще не лечится нигде и никогда, понимаешь? Это приговор! Опомнись, Лидуша, милая, ты, что хочешь остаться совсем без ничего? Кроме того, через год Пашка выходит, он тебе жизни не даст в этой квартире, и что тогда, куда ты пойдёшь? Лидия вздохнула, пытаясь найти какие-то правильные слова, но заранее чувствовала всю бессмысленность этого, так как знала, что у неё практически нет шансов, на то, чтобы убедить сестру в своей правоте. Лидия не сможет отшутиться или как-то увильнуть от прямых вопросов сестры, даже если бы и захотела, не её это. К тому же, такой подход может привести к ещё одной серьёзной размолвке, а Лидия боялась, что на новое восстановление отношений могут потребоваться определённые ресурсы, которыми она уже не располагала. И главный среди них – время. Поэтому, бесшумно набрав полную грудь воздуха, Лидия медленно выдохнула, глянула на часы, висящие над холодильником, и мягким, но уверенным голосом произнесла:

– Танечка, хорошая моя, ты правильно сказала, это наш брат…А куда он пойдёт? Жена выгнала, подала на развод, её можно понять, она немного радости с ним видела. Конечно, если человек детские вещи уже из дому выносил, чуть без квартиры их не оставил. А ей ещё детей поднимать, и как, спрашивается? Но и его я не могу бросить, родителей наших нет, а я старшая, понимаешь? И потом, он очень хочет вернуть семью, он сейчас проходит курс лечения…

– Лида, Лида, какая же ты наивная, – перебила Татьяна, – да он сколько курсов этих прошёл уже, толку от них… И конечно, ты платишь за всё, так? Мало того, что Пашкину жену с ребёнком на шею себе посадила, ещё и братец там же расположился…

– Во-первых, Таня, Николай работает, зря ты так…– Лидия ещё раз посмотрела на часы, – Обидно, конечно, что на прежнем месте восстановиться не получилось, Коля отличный специалист, а вынужден работать охранником, но это временно, всё наладится, я уверена. Повисло молчание, которое было таким выразительным и тяжёлым, что Лидия первая не выдержала:

– И насчёт Павлика, ну оступился, с кем ни бывает…

– Со мной не бывает, с тобой не бывает, и ещё с огромным количеством людей не бывает, – взорвалась Татьяна, – Ничего себе, тебя послушать, уши вянут, ей-Богу… Ну подумаешь, подрался, или может пару раз ножиком помахал, ой, ну нечаянно задел товарища, подумаешь, он же не со зла, а просто выпимши был…Так что ли? Что ты, в самом деле, как блаженная, Лида… В трубке раздалось частое, густое сопение, предвещающее скорые слёзы.

– Танюшка, родная моя, да что ж ты так расстраиваешься-то, ну кто я такая, чтобы кого-то судить, так вышло, что ж теперь делать. И, разумеется, когда Павлик выйдет из колонии, он вернётся сюда, а куда ж ещё? Здесь его дом, здесь его семья… Гена перед смертью меня просил за него, я дала слово, что позабочусь о его сыне, а значит и его семье в том числе…

– Да они все ездят на тебе! – голос Татьяны дрожал и срывался, – И раньше, и сейчас… Гена твой мудак благородных кровей, всю жизнь унижал тебя и изменял на каждом шагу, этот кобель даже помер в кровати двадцатилетней любовницы, а ты всё, Гена, да Гена, да я слово дала… Очнись уже, Лида, они с мамашей взяли себе в дом служанку на законных основаниях, то есть через загс, чтоб не платить! Ты для них готовила, убирала, обстирывала, – Татьяна всхлипнула, – То бабку выхаживала после инсульта, то Пашку спасала, после того, как он попадал в очередную историю, и всё это с больным дитём на руках, пока Гена твой разлюбезный по санаториям ездил, да бабкины цацки, которые она, между прочим, тебе оставила, на шлюх спускал…

– Да что ты такое говоришь, Танечка? – ошарашенно протянула Лидия. Татьяна будто не слышала её:

– Теперь ты обслуживаешь Пашкину жену и ребёнка, ему самому передачи шлёшь, тянешься из последних сил, на двух работах жилы рвёшь, а у самой нет уже на всё это здоровья… Да в придачу на тебе Андрей с больным сердцем.

Лидия ещё раз посмотрела на часы и улыбнулась, вбежавшей в кухню маленькой рыжеволосой девочке, которая немедленно вскарабкалась к ней на колени, и, запрокинув головку, посмотрела на Лидию светло-зелёными глазами, забавно двигая вверх-вниз отчаянно курносым, веснушчатым носиком. Она забыла, что собиралась ответить на резкие слова Татьяны о своей жизни, в никчёмности которой, судя по всему, сестра нисколько не сомневалась. Вместо этого, она звонко поцеловала девочку в упругую щёчку, и, спуская ребёнка с колен, сказала в трубку:

– Если бы ты только видела Катюшку, дочку Павлика, ты бы всё поняла… У меня такое чувство, что время сдвинулось каким-то странным образом, и я вижу тебя в детстве, честное слово, Танюша! Как такое могло случиться, ума не приложу, но это так…Ты прости, сестрёнка, в больницу пора ехать, не хочу, чтобы суп остыл, Андрюша не любит холодный…

Сороковины по усопшему рабу божьему Андрею подходили к концу. Из гостей оставались лишь соседи, пожилые супруги, за столько лет ставшие почти родными, да сестра Татьяна со старшей дочерью, неуловимой, но отчётливо-уменьшенной копией матери. Лидия смотрела на большой портрет своего сына, перевязанный в правом углу чёрной лентой, а вспоминала, как и все эти сорок дней, тот день, когда он умер. Он не давал ей покоя, не отпускал её, сводил с ума. За неделю до смерти Андрей отметил сразу два своих юбилея: двадцать пять лет со дня рождения и пять лет работы в крупной фирме, куда устроился системным администратором, будучи ещё студентом университета, а последний год занимал должность технического директора. В тот день сын приехал домой рано, Лидия ещё была на работе. Он позвонил ей и попросил купить жаропонижающее, так как он почему-то не смог найти его в более чем обширной домашней аптечке, у которой к тому же было в квартире несколько филиалов. Стоял туманно-студенистый февраль, переполненный густой и насыщенной влагой до такой степени, что способность впитываться у неё была уже с отрицательным значением. Кругом все болели, официально сообщалось об очередной волне какого-то нового гриппа. У Лидии не было никакого дурного предчувствия. Миллион раз потом она спрашивала себя, почему она не отпросилась и не помчалась домой к своему мальчику… Почему случилось так, что он умирал совсем один, в огромной квартире… И не помогали в этом мучительном самоистязании ни его медицинский диагноз, ни заключение о несовместимой с жизнью сердечной патологии, ни даже тщательно гонимое от себя самой, глубоко потаённое, наглухо замурованное и ежечасно забиваемое внешними и внутренними стимулами, чахлое, но беспредельно живучее понимание того, что Андрей, её бесконечно, до боли любимый сын, её родная, выстраданная и вымоленная кровиночка, будет на этой земле совсем недолго.

Он полулежал в кресле, с открытым настежь окном и расстёгнутой рубашке, изо всех сил борясь с всё нарастающей нехваткой воздуха и до последней минуты заставляя своё уставшее и больное сердце работать, хотя и предвидел его досрочную остановку яснее и гораздо раньше других. Кожа была лишена синюшности, как это обычно бывает у сердечников. Андрюша лежал, чуть завалившись влево, с лёгким румянцем, словно только что вернулся с бодрящей прогулки. Лицо его было спокойным и умиротворённым, как у человека, который отлично выполнил очень трудную, но важную работу, и теперь, наконец, может спокойно отдохнуть.

Вот это лицо и не давало покоя Лидии. Она видела его, когда смотрела на фотографию сына, она видела его, когда очередной раз отвечала Татьяне, что нормально себя чувствует и с ней не нужно никому оставаться, тем более что завтра возвращается Павел с семьёй. Она видела лицо своего мальчика, когда закрывала двери за последними уходящими гостями. А когда села в кресло и закрыла глаза, точно знала, кого увидит в углу между дверью и престарелым сервантом. Для этого ей даже было совсем не обязательно открывать глаза. Прежде, чем увидеть её, она услышала протяжный вздох. Призрачная женщина смотрела на неё со смешанным выражением скорби, изнеможения и муки. Мышиного цвета растянутая кофта сморщенным мешком висела на костлявых плечах и чуть заметно колебалась. Чёрный платок на этот раз плотно облегал седую голову. Выражение тоски и бесконечной усталости на ощутимо реальном лице, было непереносимо. Но первый раз в жизни Лидии не было страшно, – Что тебе нужно? – свистящим от ненависти голосом спросила она. В качестве ответа снова прошелестел легкий вздох. – Что тебе нужно от меня, чёртова ведьма! – уже в голос закричала Лидия, – Ты забрала почти всех, а самое главное, ты отняла его, – схватив со стола портрет Андрея, она зарыдала громко, в голос, прижавшись лицом к стеклу фоторамки, и крупно вздрагивая худыми плечами. Лидия подняла голову, вздыхающая женщина сместилась глубже в угол за дверью. – Куда же ты, – она медленно направилась к двери, – Неужели ты думаешь, что после того, как ты забрала сына, меня чем-нибудь можно напугать? О, я поняла всю твою подлость, именно накануне его смерти ты не явилась ни разу, ты, таким образом, усыпляла мою бдительность, мол, всё нормально, не беспокойся, – Лидия тихо обхватила ладонью ручку двери, – Ты пожаловала только на похороны, и вот сейчас, – повысила до крика свой голос Лидия, – Когда сорок дней уже нет на свете моего мальчика, когда сорок дней он лежит в сырой земле! – голос её сорвался на визг, она тяжело переводила дыхание, её мучительный вздох прозвучал синхронно с лёгким шелестом из-за двери. – Зачем ты это делаешь!? – снова прошептала Лидия и рванула на себя дверь. Гулко стукнуло по дереву, прикреплённое только сверху, к задней стенке двери, овальное зеркало. Чёрная тряпка, которой оно было задрапировано, со дня смерти Андрея, да так и забыта, упала к ногам Лидии. Призрачная женщина смотрела оттуда на Лидию, с застывшим, совершенно безумным выражением испуганного ступора на измождённом лице. Серая, мешковатая кофта вздымалась на плоской груди. Чёрный платок съехал с головы, обнажая седые пряди. Лидия подошла ближе, всё также сжимая руками с набухшими у суставов пальцами фотографию в стеклянной рамке умершего сорок дней назад своего сына. Отражение никогда её не обманывало. Страшнее всего, что она, кажется, всегда это знала. Даже тогда, в ту ужасную ночь, когда увезли в больницу её маму, и она встретилась с ним впервые. Лидия долго стояла так, прижимая к груди портрет, не замечая слёз и иногда взглядывая на плачущую в зеркале женщину.

АЛЬКА

Алька ворочалась на чужой, непривычно и излишне мягкой постели, и никак не могла уснуть. Такое за её тринадцать с половиной лет случилось едва ли не впервые. Возможно, это было связано с тем, что Алька очень редко ночевала где-нибудь за пределами их уютной, двухкомнатной квартиры. А даже если такое и имело место, например, когда они приезжали летом к бабушке, или на море, то родители и брат всё равно находились где-то рядом. То есть не были удалены от Альки географически. Раньше она не думала, что это для неё важно. Наоборот, сколько себя помнит, она всегда стремилась к автономности. Альку до сих пор ужасно расстраивало, что ей приходилось делить комнату со своим младшим братом. Иногда она всерьёз полагала, что этот мальчишка появился на свет исключительно для того, чтобы отравлять ей жизнь. И, к слову, оснований для этого у Альки было предостаточно. Хотя справедливости ради необходимо отметить, что и у её младшего брата Ромки по отношению к старшей сестре их насчитывалось не меньше.

В самом начале, когда она только легла на высокую, железную, с круглыми набалдашниками кровать, в нос ударил незнакомый, душный запах перьевой громадной подушки. А сразу после она почувствовала неприятную тягучую мягкость комковатой перины, которая будто ожившая зыбкая топь, вздохнув, медленно, но неуклонно принялась всасывать в себя длинное и худое Алькино тело, начиная с середины позвоночника. Девочка неподвижно вытянулась и старалась дышать неглубоко и как можно реже. В тот момент, когда Альке почти удалось убедить себя, что медленное и тошнотворное погружение завершено и коварно-обманчивая постельная мягкость не грозит ей неминуемым удушением, как только она уснёт, в комнате раздался оглушительный бой старых, как и почти всё остальное в этом доме, настенных часов. Странное дело, вечером, когда мама её привезла сюда, часы тоже били, Алька отлично это помнила, но тогда звучали они совершенно по-другому: осторожно, вкрадчиво и деликатно, как будто между прочим, словно опасались ненароком помешать людям своим неуместным боем вести их важные дела и разговоры. Сейчас же били они с таким яростным наслаждением, будто всё это натужно-сдерживаемое дневное время только и мечтали об этом, набираясь сил, накапливая ядерную мощь и аккумулируя до поры нервное напряжение и энергетику, чтобы бить в ночи каждый час с пушечным грохотом в оглушительной тональности. После каждого удара, часы на пару секунд в экстазиционном ликующем полуобмороке затихали, как бы прислушиваясь с неослабевающим восторгом к собственному звучанию, и не дождавшись завершения упругого, плотного, будто материального отзвука, с дребезжащей пульсацией отскакивающего от головного мозга и барабанных перепонок к стенам и окнам, с торжественно-упоительным наваждением выдавали новый залп, пока не отбив положенное количество раз, наконец, не умолкали, опустошённые и пристыженные в многократном оргазмическом изнеможении. Часы били нестерпимо долго, набатным, издевательским гулом отдаваясь в голове у Альки. Она была совершенно уверена, что сейчас же в комнату явится вся семья дяди Коли, включая, недавно ощенившуюся милейшую собачку Дайну, а может даже прибегут близлежащие соседи. Ведь нельзя же, в самом деле, как ни в чём ни бывало продолжать спать и делать вид, что ничего не случилось, когда в доме стоит такой невообразимый, адский грохот, производимый абсолютно и окончательно слетевшими с катушек часами. Но ничего подобного не случилось. В доме стояла полнейшая тишина. Всё ещё оглушённая, с бешено колотящимся сердцем, и как будто слегка контуженная, Алька посмотрела на мирно сопящую Галку, младшую дочку тёти Ани и дяди Коли, с которой они завтра отправляются в лагерь: та спала на правом боку, а значит лицом к Альке, сильно запрокинув голову и приоткрыв рот. От светившего на противоположной стороне улицы тускло-жёлтым светом фонаря, очертания предметов и людей в комнате обозначались с горчично-перламутровым оттенком. Умиротворённо-безмятежный вид Галки подействовал быстро и качественно, как проверенный и надёжный седативный препарат. Прерывисто вздохнув, Алька перевела взгляд на новенький, специально для поездки в лагерь приобретённый чемоданчик, с серой тканевой крышкой, со светло-коричневыми боковинами, с залихватской, блестящей пряжкой, венчающей того же, золотистого оттенка ремень, берущий своё начало под тугой, лакированной ручкой и опоясывающий его ровно посередине. Налюбовавшись вдоволь на тщательно упакованный заботливыми мамиными руками чемодан, Алька откинулась на подушку и начала думать о том, что её ждёт в лагере. Но это не очень-то получалось, хотя бы потому, что опыта пребывания в таком месте, да ещё и расположенном в придачу, не тут же за их маленьким, провинциальным, южно-захолустным городком, а на самом берегу Чёрного моря, у неё до сих пор не было. Мысли путались, лихорадочно наскакивали одна на другую, изредка, на доли секунды группировались, чтобы тотчас же снова отскочить и разбежаться по сторонам, кардинально меняя направление. К тому же сосредоточиться мешало то Галкино протяжное сопение, иногда перемежающееся лёгким стоном или невнятным бормотанием, то тоскливым предчувствием нового оглушающе-невыносимого боя часов. Самой Альке поведение её мыслей напоминало хаотично-радостные метания собаки Дайны, которая сегодня днём восторженно носилась от Альки к Галке и обратно, а от них судорожно бросалась к своим четверым новорождённым кутятам, и сожаление, с которым она оставляла девочек, повинуясь материнскому инстинкту и чувству долга, на мгновение проступало на её длинной умной мордочке, безошибочно определяемом Алькой по тому, как вдруг навостряла Дайна уши, и какими скорбными и печальными делались в этот момент её крупные, оливково-блестящие глаза. Здесь Алькины мысли потекли стройно, плавно и совсем в другом направлении. Думать о щенках было легко и приятно. Они с Галкой доставали их из старой, деревянной будки одного за другим, внимательно осматривали поскуливающие, шерстяные валики, и когда Галка с видом умудрённого многолетним опытом ветеринара, небрежно глядя на исполненные природой в пастельных тонах пятнистые, нежные пузики, называла пол кутёнка, под присмотром беспокойно снующей тут же матери, тыкающейся влажным хлопочущим носом, то в руки девочек, то в собственных детей, осторожно возвращали щенков на место. Когда Алька держала в руках этот упитанный тёплый комочек, ей хотелось плакать от переполняющей её любви и умиления.

Выходящий из сарая дядя Коля, наблюдая за сидящими на корточках возле будки девчонками, усмехнувшись, бросил через плечо: «Вот вернёшься из лагеря, Алиска, и возьмёшь себе одного, если мамка разрешит, конешно… Будет как раз ко времени, а сейчас уйдите оттуда… Слышь, Галка, разве не видишь, как матерь трясётся ихняя, того и гляди окочурится, чего тогда с ими делать?!» Не помня себя от радости, Алька помчалась к маме и, найдя её в летней кухне, где она сидела вместе с Галкиной матерью, едва переведя дух, сбивчиво, волнуясь и перебивая саму себя, рассказала о том, какие чудесные щеночки родились у собаки Дайны, и как бы ей хотелось взять одного, самого малипусенького и толстенького, с чёрной полосой на спинке, нежно-розовым пузиком в коричневых веснушках и рыжими боками. Мать натянуто улыбнулась и выразительно посмотрела на дочку. Альке хорошо был известен этот взгляд. Более того, она могла бы прямо сейчас, не сходя с места перевести его, так сказать, в вербальный формат. Означал он буквально следующее: «Какого чёрта ты устраиваешь в чужом доме, при посторонних людях этот спектакль, основное действие которого снова разворачивается вокруг этой осточертевшей собачьей темы? Ты что специально это делаешь, пользуясь тем, что мы не у себя дома? Можешь даже не надеяться на то, что тебе сойдёт с рук эта манипуляция. Если бы ты меньше думала о щенках, а больше, например, об учёбе, у тебя не стояла бы за год позорная тройка по математике». Но вместо этого мать, продолжая неестественно улыбаться, в совершенно не свойственной ей фальшиво-ласковой манере, вкрадчиво произнесла:

– Алисонька, милая, – Альку стало подташнивать. Это случалось с ней, когда ей что-то очень сильно не нравилось, и она это что-то активно не принимала. То есть почти всегда. Наиболее остро эта физиологическая особенность проявлялась, когда Алька сталкивалась с нечестностью, притворством и увиливанием. Например, матери в жизни не прийдёт в голову в обычной ситуации обращаться к дочери подобным образом. Мама у неё вообще не очень-то ласковая, хотя добрая и любящая. А ещё она честная и открытая, Алька это знает абсолютно точно, и потому ей особенно неприятна эта приторно-демонстративная показуха, рассчитанная больше для посторонних ушей. К тому же Алька терпеть не может своего полного имени – Алиса, особенно, после того, как двоечник Костюченко в прошлом году при виде её тут же начинал противно-визгливым голосом декламировать перелицованный им стишок из детского мультика: «Жила на свете крыса по имени Алиса». Слава богу, что противный одноклассник, как и тот учебный год, остались в прошлом. Год просто закончился и Костюченко тоже. Его перевели в спортивный класс, чтобы он не портил успеваемость, а играл себе в свой дурацкий футбол и молчал в тряпочку.

– Ты ведь понимаешь, что собака – это живое существо? – интонация матери была как будто вопросительная, тем не менее, всем, в том числе и тёте Ане, было совершенно понятно, что никакого ответа не требуется. Алька знала, что такие вопросы называются риторическими, у неё по русскому языку и по литературе всегда были твёрдые пятёрки, в отличие от ненавистной математики, за которую Альку только ленивый не тыкал носом. Заступалась за Альку одна тётя Люба, мамина подруга, она так и говорила, когда мать жаловалась на полнейшую математическую тупость дочери: «Отстаньте вы от ребёнка, у девочки гуманитарный склад ума, сдалась ей триста лет ваша математика!» Алька слышала это своими ушами и тётя Люба стала ей нравиться ещё больше, хотя слово «гуманитарный» было и не очень понятно, но Алька догадывалась, что это нечто противоположное точным наукам, а значит, уже заранее для неё имеющее неоспоримое и стопроцентное преимущество. Когда тётя Люба увидела, что Алька опять вошла в кухню, она быстро потушила сигарету, изящно закинула ногу на ногу, и, как ни в чем, ни бывало, продолжила:

– Главное для женщины, что? – задала она риторический вопрос (одно время эти самые риторические вопросы Альку просто-напросто преследовали, попадаясь буквально на каждом шагу), – Правильно, – сказала тётя Люба, хотя ни мать, ни тем более, Алька ничего не отвечали, несмотря на то, что прекрасно знали, на что она намекает, – Главное для женщины – выйти удачно замуж. Тётя Люба подмигнула Альке, – Вот ты думаешь, как расшифровывается слово ВУЗ? – она засмеялась красивым грудным смехом, демонстрируя безупречные зубы, – Выйти Удачно Замуж! Вот так, поняла теперь? – спросила она презрительно фыркнувшую Альку, – А ты как думала? Честно говоря, Алька на эту тему вообще пока ничего не думала, а судя по тому, что сама тёть Люба недавно подала на развод, в тот вуз, который ею имелся в виду, она явно не попала.

–… собаку нельзя будет, как надоевшую игрушку выбросить, или положить в кладовку на верхнюю полку, – мать всё это время говорила, но всё так же, скорее для тёти Ани, чем для дочери, произнося слова нарочито уставшим, монотонным голосом. При этом её лицо с приклеенной улыбкой было застывшее и словно отяжелевшее, так что у Альки промелькнула мысль, что матери, наверное, трудно удерживать это выражение и что если она посидит с этой маской ещё некоторое время, то у неё может свести судорогой мышцы лица. И неизвестно ещё, к чему это приведёт. А что, и очень даже запросто. У Альки таких примеров сколько хочешь. Вот в конце третьей четверти у них был открытый урок по географии, так как учительница сдавала на разряд. И к ним пришли кроме их завуча и другой географички, ещё пять человек из отдела образования и даже, говорили, из министерства. Шесть женщин и один мужик, в очках и костюме торжественно прошли в конец класса мимо их бледной учительницы, которая неподвижно стояла у стола вот с такой же, как у матери, приклеенной улыбкой, и расселись на приготовленных заранее стульях. А вскоре после этого, их учительница попала в больницу и целый месяц у них география проводилась через пень-колоду, то совместно с «ашниками», то вообще не было, то вместо географии была сдвоенная математика (а это всегда приводило Альку в состояние близкое к ступору) или история, а то и вовсе классный час. Так вот, когда географичка всё-таки вышла, наконец, на работу, все заметили, что она изменилась и очень сильно. Похудела, и, как будто уменьшилась ростом. А ещё говорила медленно и тихо, иногда с трудом подбирая слова, будто всё время опасалась, что громкая, слишком быстрая или неосторожная фраза может причинить боль. Иногда Альке казалось, что учительница просто забывает не только специальные термины, но и самые обычные слова. Наверное, именно поэтому она в таких случаях отчаянно морщила лоб и, глядя на класс с виновато-растерянной улыбкой, кое-как заменяла утраченное понятие близким по значению. А ещё стало видно, что она очень пожилая. Хотя раньше этот факт так не бросался в глаза. Но самое главное, у неё что-то произошло с лицом. Взгляд стал тусклым, бегающим и невыразительным. А левый угол рта всегда был опущен вниз, как будто она постоянно чему-то горько усмехалась. Ирка Денисова, у которой мама работала в этой же школе медсестрой, и по этой причине она уже с первого класса любила продемонстрировать свою осведомлённость во врачебном деле и блеснуть чуть что знанием медицинской терминологии, гордо произнесла, прямо-таки смакуя каждое слово, что это последствия инсульта. Да, она прямо так и сообщила с важным видом в раздевалке после физкультуры, – Это, девочки, последствия инсульта. И потом ещё раз повторила тоже самое, но уже мальчишкам только, понятно, опустив обращение «девочки», когда Сашка Локтев и Тёма Никитин после урока географии отпустили какую-то гадкую шутку про съехавший набок училкин рот. Но Алька была уверена, что начало, которое привело к такому печальному результату, было положено тем самым звонком на её открытый урок, когда она стояла бледная с вымученной улыбкой у своего стола. Так что фальшивым радушием вкупе с приторно-ласковыми словами Альку не проведёшь. Однажды, когда они ещё учились в третьем классе, их учительница Галина Кирилловна опаздывала на первый урок и они, видимо, так расстроились все из-за этого обстоятельства, что их услышала даже завуч, находящаяся в другом конце коридора. Успокоив их немедленно одним только взглядом прищуренных, цепких глаз, она тихим голосом, который, однако, был прекрасно слышен на самой последней парте в дальнем углу кабинета, поинтересовалась, в чём дело. Бесхитростный и наивный Вовка Васильев радостно сообщил, что Галина Кирилловна не пришла. Завуч, немигающим взором уставилась сначала на него, а затем, оглядывая примолкший класс, велела им всем открыть учебники и читать следующий параграф. И вдобавок к этому, очень настоятельно посоветовала им сидеть тихо до получения следующих указаний и, поджав губы, вышла из класса. Ещё через десять минут в класс влетела красная, запыхавшаяся, своим маленьким ростом и коренастым прямоугольным сложением напоминающая тумбочку, Галина Кирилловна. Немного отдышавшись, она непривычно ласковым, и до отвращения елейным голосом, но отстранённо, как будто ответ её не так уж сильно и волнует, спросила, кто из них сказал, что её нет в школе. Алька, в этом смысле, отлично подкованная с раннего детства, благодаря пройденному полному циклу обучения и воспитания в семье и в дошкольном учреждении, выполненному в лучших традициях советской педагогики, ещё до этого вопроса сразу поняла, две вещи, вернее, даже три. Номер один: их учительница и завуч встретились в школьном коридоре. Номер два: какой бы диалог не произошёл между ними, не стоит ждать ничего хорошего, если человек вдруг начинает разговаривать подобным голосом. Номер три: и совсем уж ни к чему высовываться, тем более, если конкретно к тебе не обращаются. Точка. Но простодушный дурачок Васильев, взметнул вверх свою правую руку и, размахивая ею, как стягом, полным энтузиазма голосом звонко выкрикнул: «Я!» Алька низко опустила голову над партой и зажмурилась, дальнейшая метаморфоза, которая тогда немедленно произошла с Галиной Кирилловной, была ей заранее известна.

…– завела свою пластинку снова, – прошипела мать, когда тёть Аня вышла с миской оставшейся после ужина еды, добавив туда дополнительные куски хлеба, чтобы покормить Дайну и оставить курам на утро. Алька проводила её грустным взглядом, ей хотелось кинуться следом и поучаствовать хотя бы в качестве стороннего наблюдателя за собачьим ужином, но пока мама говорила, об этом не могло быть и речи, -… не дочь, а собачница какая-то! – между тем, сердито отчитывала Альку мать, – Какая собака?! Кто с ней возиться будет – кормить, гулять? Ты что ли? Да ты даже мусорное ведро после третьего напоминания только выносишь. Вас с Ромкой и в своей-то комнате не заставишь убирать, а тут щенок, который будет пачкать ковёр, оставлять, где попало лужи, и скулить по ночам… Мать встала и, отвернувшись к окну, совсем тихо добавила:

– Вся в отца, такая же упёртая, и тоже живёшь по принципу: хочу и всё, а что из этого получится и каково будет тем, кто рядом с тобой, это тебя не заботит… Алька с тоскливым вздохом, отвернулась к двери, – Ну вот зачем так делать!? – кусая губы, думала она, – Почему нельзя разговаривать конкретно и по существу вопроса? Зачем обязательно всё сваливать в кучу: мусорное ведро, неубранную комнату (хотя она-то тут причём, чаще всего это Ромкин конструктор и прочее мальчишеское барахло), и отца, в придачу, который, к тому же, уже год, как живёт не с ними, а в областном центре, в квартире своей матери, бабушки Зины. А сама баба Зина перебралась на дачу и жила там круглый год. У Альки и её брата Ромки была ещё одна бабушка, Оля, мамина мама, но называть себя бабушкой она им не разрешала даже, когда они были совсем маленькими. И все, в том числе, зять и внуки, звали её Оля. Алька помнит, как Оля презрительно морщилась, когда слышала обращение «бабушка».

Мать что-то ещё говорила, но Алька уже не слушала, а зачем, она и так знала, что мать скажет дальше. Сейчас она ещё назовёт парочку дефектов характера, которые Алька в силу своей недальновидности и скудости мышления, а то и по злому умыслу могла унаследовать от «своего папочки», припомнит обязательно в каких обстоятельствах эти нехорошие черты проявлялись у неё наиболее отчётливо и, обязательно, предостережёт, как плачевно такие качества могут сказаться на всей дальнейшей Алькиной жизни. Далее последуют многократно уже до этого озвученные инструкции по выживанию в лагере, (писать маме через день, хотя бы несколько строк (конверты с уже подписанным домашним адресом в тетрадке, а тетрадка на дне чемодана), не оставлять где попало свои вещи, ни в коем случае не ходить в мокром купальнике, обязательно есть суп, или что там будет на первое, во избежание развития язвы желудка, не забывать про головной убор (так отвлечённо мама называла отвратительную жёлтую панаму в виде поникшей шляпки гриба, которую Алька только что торжественно ещё раз поклялась себе не то что ни в коем случае не надевать на голову, но даже не трогать руками), перемежающиеся сетованиями на её, Алькину, феноменальную рассеянность и призывы быть внимательнее, осторожнее и расторопнее. Алька старательно прислушивалась к звукам, доносящимся со двора, недовольно сопела и назло задействовала все свои внутренние ресурсы, чтобы только не допустить, то, что говорит мать, в область сознания. У неё это здорово стало получаться, даже тренироваться пришлось сравнительно недолго. То есть чаще всего это происходило автоматически, так сказать, само собой, например, по средам, на политинформации или во время объяснения новой темы по математике, во время которой Алька часто понимала лишь отдельные слова, да и те, которые не несли основную смысловую нагрузку, а были нужны лишь для связки слов в предложении. Например, союзы, предлоги и, отчасти, междометия. В незнакомом английском тексте ей больше встречалось знакомых слов, чем там. Поэтому Алька, чтобы не тратить попусту время, на некоторых уроках отключалась практически сразу после слов учителя: «Тема нашего сегодняшнего урока…» Отключалась, конечно, не буквально, а по образному выражению Оли, витала в облаках. Мама была более категорична и называла это Алькино состояние «считать ворон» или «валять дурака». Так вот, иногда автоматическое отключение по какой-то причине не наступало или запаздывало, и приходилось вызывать его искусственно. Даже при общении с самыми близкими, например, с мамой, особенно после того, как они стали жить с папой раздельно. Или с Олей, у которой, похоже, на любую ситуацию, происходящую в жизни их семьи, был готов пример или контраргумент из её личной насыщенной биографии, который она уже до этого раз десять со всеми, изводившими Альку мельчайшими подробностями рассказывала. Даже если вдруг с самой Олей такого не происходило, то можно было не сомневаться, что в её окружении обязательно найдётся кто-нибудь, с кем однажды случилась точно такая же история. И Оля с энтузиазмом вдохновлённого оратора пускалась в описание жизненных перипетий этого человека со всеми многочисленными животрепещущими деталями, попутно анализируя, делая выводы и щедро делясь с аудиторией биографическими сведениями, касающимися родителей, жён, мужей и внучатых племянников этого несчастного, чей жизненный путь однажды весьма неосторожно пересёкся с Олиным. Даже находясь в обществе лучшей подружки Светки Малютиной, Алька время от времени отключалась. Со Светкой последнее время вообще стало трудно дружить. Мало того, что она уже полгода носит самый настоящий лифчик, а Альке пока даже нулёвка не светит, так ещё и все разговоры с ней сводятся к обсуждению мальчиков вообще и Сашки Локтева, в частности. С точки зрения «любит-не любит»…

Вернулась тётя Аня с пустой миской, и, качая головой, пожаловалась матери:

– Спасу нет с этой заразой, – мотнув головой в сторону, с которой доносилось в открытое окно энергичное и сочное чавканье Дайны, – вздохнула тёть Аня,

– Каждый год одна и та же песня, в этом году спасибо, хоть всего четверо, а то ведь по шесть, по восемь щенков приносит каждое лето… И не отпускаем, следим, чтоб не бегала со двора никуда, и как только умудряется, понять не могу.

– Дурное дело – не хитрое, – отозвалась мать, – Ладно, поеду я, а то на автобус опоздаю, да и вам рано вставать завтра… Спасибо, Аня за всё… Вы в понедельник возвращаетесь? Я позвоню на работу тебе…

– Идём, проводишь меня, – с грустной улыбкой обратилась она к дочери, обняв её за плечи. Алька почему-то не могла спокойно видеть такое выражение лица матери. Такое жалкое, ранимое и бесконечно дорогое. От него Альке почему-то становилось тревожно и неуютно. Хотелось обхватить мамино лицо с этой невыносимо грустной улыбкой, вглядеться в печальные серо-зелёные глаза с жёлтыми крапинками и разгладить тёплыми ладошками эти морщинки в углах глаз и эту вертикальную складочку между бровями. А потом, уткнувшись лицом в мамино плечо, обнимать, вдыхая родной запах, оплетая руками, волосами, дыханием, до тех пор, пока вместо этой натужной, грустной улыбки, раздастся, как раньше, её журчащий, заразительный смех и вспыхнут в серо-зелёных глазах золотистые огоньки-звёздочки.

Алька тут же и немедленно не только всё простила, но даже пожалела, что вообще завела этот разговор про щенка, несмотря на то, что собаку ей хотелось иметь столько времени, сколько она себя помнит. Она больше не сердилась на мамины нравоучения, увиливания и обобщения. И за её стремление к образцово-показательным выступлениям острой педагогической направленности. Она и есть педагог, учитель начальных классов. А как говорит отец, это не лечится. И ещё он говорит, что если в доме есть хотя бы один учитель, то все остальные будут учениками. И на постоянные, несправедливые и обидные нападки на отца она сейчас не могла на неё злиться. Даже когда мать её попрекала отцом или втягивала в эти разборки их с Ромкой, в глубине души Алька точно знала, что всё это мать говорит не ей, (пусть даже в комнате кроме них никого больше нет), а продолжает свой бесконечный разговор с отцом, всё так же, яростно аргументируя и приводя всё новые доказательства своей правоты. Алька не могла обижаться на это, хотя бы потому что видела, как плакала мать после недавнего разговора с отцом по телефону. Они молча шли на автобусную остановку, и Алька размышляла о том, почему близким людям бывает так трудно произнести нужные слова, особенно если сказать хочется так много. И злилась на себя за это. С другой стороны, отца тоже было очень жалко, тем более, что за него и заступиться-то было некому, даже его собственная мать, баба Зина, демонстративно была на стороне матери и говорила про сына, что он не от мира сего. Отец как-то сказал, что у Альки обострённое чувство справедливости. И вот это самое чувство подсказывало ей, что ещё неизвестно, кто из её родителей больше нуждается в любви и заботе.

Алька точно не знала, с чего у родителей всё началось, но вроде бы год назад отцу предложили какую-то ужасно прибыльную работу, а он отказался наотрез и продолжал по маминому выражению «просиживать штаны» в своей лаборатории по выращиванию кристаллов.

– Ты же талантливый человек! – звенела мать своим особенным учительским голосом с металлическими нотками, который появлялся у неё в особенно напряжённые моменты, когда ситуация грозила выйти из сферы её влияния и контроля. Таким же голосом она обращалась к Альке, когда ей что-то сильно не нравилось в поведении, учёбе, неудобных вопросах или неуместных высказываниях дочери. Например, когда придя домой, заставала невымытой посуду. Или пунцовая возвращалась с родительского собрания, где активно обсуждалось Алькино сочинение по поводу Владимира Маяковского, в котором она аргументированно и недвусмысленно старалась доказать, что считать его поэтом является огромным заблуждением. Ещё более впечатляющую реакцию сродни культурному шоку, вызвало её заявление во время обсуждения прозы Максима Горького. По поводу которой она высказалась в том смысле, что лично у неё творчество означенного писателя вызывает только одно желание, немедленно после прочтения тщательнейшим образом вымыться, потому что произведения эти, с позволения сказать, дурно пахнут, а по пути в баню желательно сделать лоботомию, чтобы навсегда стереть из памяти липучие, вязкие описания убогих, грязных и несчастных людей, которых при всём этом отчего-то совершенно не жаль. Одухотворённая и трогательная учительница литературы посмотрела на неё так, будто только что на глазах всего класса у лучшей её ученицы выросли оленьи рога и лошадиные копыта. И нужно срочно принимать меры по спасению подростка.

– Алиса, дорогая, зачем ты читала пьесу «На дне»? Это же программа 10 класса…– растерянно проговорила она, наконец.

– Будто остальное лучше, – буркнула Алька, – тот же «Буревестник», напыщенный, фальшивый и…

– Сядь, Иванцова, – резко оборвала её учительница, – Это тоже изучают в старших классах! На будущее, постарайся, если тебе, конечно, не трудно, придерживаться границ заданного материала, – она поставила в журнале напротив её фамилии жирную точку, и не глядя на Альку закончила, – Вам всего лишь нужно было подготовить небольшое сообщение по повести Горького «Детство», и ознакомиться с краткой биографией писателя. Легко сказать, – подумала тогда Алька. По образному выражению мамы, она не читала книги, а глотала их. Книги были ей нужны, как воздух. Она уже давно с целью утоления книжного голода таскала в свою комнату тяжёлые прохладные тома из родительской библиотеки. И при этом меньше всего думала о том, в программу какого класса она в данный момент сунула свой любопытный читательский нос. Но в тот раз, видимо, сдержанная учительница литературы всё-таки не выдержала и, встретив Алькину мать, посоветовала ей хотя бы изредка контролировать вольное чтение дочери. Вот в таких случаях, появлялось в голосе матери это металлическое звучание:

– Алиса, милая, иди-ка сюда, нужно кое-что обсудить… Ага, как же, кое-что! Плавали, знаем… Алька тащилась на кухню или в гостиную, в зависимости оттого, где находилась мама, заранее уверенная, что ничего хорошего ей лично не светит. Тем более, раз мать заговорила не только звенящим голосом, но и обратилась к ней с этой дурацкой приставкой «милая». Откуда это словечко вообще? Из русской классической литературы? «Груня, милая, принесите свечи и подайте, душенька, мой шлафрок». Если бы в такие минуты, Альку не тревожили больше всего её ближайшие перспективы, она бы от души посмеялась. Хотя бы про себя, тем более что она частенько развлекалась подобным образом.

Так что, когда мать добавляла к её и без того весьма проблемному имени ещё и обращение «милая», то было совершенно понятно, что уж кем-кем, а милой, по крайней мере, в этот конкретный момент, она свою ненаглядную доченьку вовсе не считает. Точно так же, когда она звенящим от железа голосом, взывала к отцу:

– Ты же умный человек, вспомни, наконец, что у тебя двое детей… – Алька была уверена, что именно так говорят с тем, кого в глубине души считают непроходимым тупицей.

Вообще, то, что мать работала в школе, в которой они с Ромкой учились, являлось для них обоих дополнительным источником стресса, дискомфорта и уныло-нескончаемой повинности. Это служило бесконечным поводом для проведения наглядно-воспитательных мероприятий со стороны учителей и перманентного уничижительно-пристального наблюдения одноклассников вкупе с их легализованной возможностью расцветить и украсить тягостные школьные будни, посредством многочисленных, ежедневно проводимых реалити-шоу, объединённых общей темой «Мать – учительница в моей школе». Альке ещё повезло, когда она училась в младших классах, её мама находилась в декретном отпуске с маленьким Ромкой. А вот, когда пришло время идти в первый класс её младшему брату, она устроила всё так, чтобы он попал именно к ней. Мама этим даже гордилась, как всё хорошо складывалось, она только что выпустила свою любимую первую ласточку -

четвёртый класс (Алька с Ромкой не только знали в этом классе всех поимённо, но и прекрасно были осведомлены, кто из ребят, что из себя представляет, как учится и чем дышит) как ей дали полностью укомплектованный жизнерадостными и не в меру активными выпускниками дружественного их школе центра развития ребёнка, которые всей своей подготовительной группой, воодушевляемые такими же родителями-активистами, готовыми вместе со своими детьми шагать без устали к сияющим вершинам знаний, умений и навыков, первый класс. Куда, разумеется, пользуясь, так сказать служебным положением, она вписала и своего мальчика. Который, к слову, никаких таких новомодных центров не заканчивал, а числился, или по выражению одной из его воспитательниц занимал место в рядовом, ближайшем к дому детском саду, куда действительно ходил редко, по причине частых простудных заболеваний, а также в силу того, что водить его толком было некому; мама не успевала, так как работала в первую смену, а баба Зина, под присмотром которой, он, в основном, и находился, ссылалась на больные ноги. Но это была официальная версия, неофициальная, а значит наиболее соответствующая действительности, заключалась в том, что баба Зина категорически садикам не доверяла. К тому же она считала непростительным грехом при родной бабушке тащить ребёнка в казённый дом, где его неизвестно ещё чем накормят. О чём и заявляла повсеместно и во всеуслышание. Только следила, чтобы поблизости не было матери. Так как та придерживалась диаметрально противоположной точки зрения. Но слишком уж настаивать на своём мать опасалась, чтобы совсем не остаться без помощи, так как на Олю, то бишь, свою мать в этом смысле рассчитывать не приходилось вовсе. Оля, пару лет назад выйдя на пенсию совершенно преобразилась, внешне и внутренне. Создавалось ощущение, что она готовилась к этому долгие годы. Мечтала, вынашивала, лелеяла. А может так оно и было на самом деле. Оля, блестяще окончившая в своё время партийную школу, подвизавшаяся в позднесоветское и последующее смутное время на промежуточных, среднестатистических должностях, выйдя, как говорится на заслуженный отдых, пустилась, по словам отца, во все тяжкие. Одно время примерная выпускница партшколы стала ездить по святым местам, а в коротких промежутках между вояжами сделала три подряд пластических операции. После чего, вступила в гражданский брак с относительно свободным художником Никитой, который был младше её на двенадцать лет. Носилась с ним и со своим новым, вдохновенно-отчуждённым лицом не только по области, но и всей стране, заводя полезные знакомства и помогая своему безмерно талантливому, но скромному молодому человеку организовывать выставки и осваивать, в режиме ожидания достойных предложений, другой попутный сегмент дополнительного заработка, как-то: частные уроки, декораторская подработка, мелкие заказы на портретную живопись местечковых депутатов и бизнесменов. С появлением в новой Олиной жизни бородатого Никиты с печальными и мудрыми глазами православного мученика, святые места уступили место Дубаям, Таиланду и шенгенской визе.

Так что в разговоре с бабой Зиной, мама ограничивалась небольшим спичем в пользу дошкольного воспитания, значимости социализации и духа коллективизма. Баба Зина во время таких мини-лекций заметно грустнела, и в ответ недовольно бормотала:

– Вот помру я, тогда и делайте, что хотите.

Когда Ромка, стараниями матери попал в этот спаянный организованной дошкольной жизнью класс, в котором, говоря откровенно, он был всё равно, что пятое колесо в телеге, мама поначалу никакой угрозы не почувствовала. А наоборот, как ранее упоминалось, этим обстоятельством была весьма довольна. Ей казалось, что лучше родной матери собственного ребёнка научить никто не сможет. Тем более если мать, к тому же, имеет кроме профессионального образования и все прочие необходимые условия для осуществления этой благородной миссии. Она поначалу жалела только о том, что ей в силу некоторых обстоятельств не удалось взять в свой класс дочку (Алька прекрасно зная, что это, к счастью, уже неосуществимо, всё равно ни разу не могла удержать плохо замаскированного облегчённого вздоха). Мать была уверена, что в этом случае им бы удалось избежать полной Алькиной математической несостоятельности. Но так она думала только в самом начале самой первой четверти их с Ромкой первого класса. Вскоре она увидела своего мальчика совсем с другой стороны и уже не считала, что обучать находящихся в детском коллективе собственных детей, такая уж прекрасная идея. Со смышлёным, воспитанным и, в общем-то, беспроблемным Ромкой на её уроках происходила страшная метаморфоза, которой ни он сам, и никто другой объяснить не мог. Он ложился на парту и отказывался вставать, он кривлялся и гримасничал не хуже наглого попрошайки-шимпанзе в городском зоопарке, он (о Боже!) часто передразнивал мать, как только она отворачивалась к доске, а пару раз элементарно срывал урок. И всё это под осуждающие взгляды и сдержанно-ехидные смешки любознательных, сплочённых и активных счастливчиков, чьи мамы не преподавали в классах своих детей. Мало того, что этот выскочка – учительский сынок, как бы говорили взгляды Ромкиных одноклассников, что само по себе является предосудительным и отвратно-вопиющим, так он ещё и ведет себя самым, что ни на есть, возмутительным образом. Причём беседы, угрозы и другие меры воспитательного воздействия были в случае с Ромкой абсолютно бесполезны. Он смотрел на мать круглыми от ужаса собственных безобразий глазами, кивал головой в знак полнейшего своего раскаяния и согласия, что поведение его иначе, как хулиганским не назовёшь, и что так больше продолжаться не может. Он абсолютно искренне, со слезами на глазах обещал вести себя нормально, а на утро всё повторялось, зачастую, в ещё худшем варианте, чем накануне. Не выдержав, мать однажды расплакалась в кабинете завуча, и сказала, что будет увольняться. Та покачала головой, и неожиданно спросила:

– Как ты думаешь, почему оба моих сына учились в другой школе? – она посмотрела на удивлённое лицо матери, улыбнулась и добавила:

– Не нужно тебе увольняться, мы переведём твоего Ромку в параллельный класс, и всё наладится, вот увидишь.

Стоит добавить, что так оно и произошло. Все, наконец, успокоились и выдохнули. Больше всех обрадовался этому сам Ромка, хотя и старательно делал вид, что это не так. Он с облегчением занял в новом классе самую обычную среднестатистическую нишу. Уже никто не смотрел на него с вызовом, когда он отвечал, дескать, ну-ну, учительский сынок, давай, покажи нам, как нужно это делать правильно. На него не оборачивались в едином, дружном порыве все без исключения одноклассники, после фразы учителя «Значит, желающих отвечать нет?», с отчётливо сквозившем в каждом взгляде вопросе: «Ах, скажите, пожалуйста, неужели и учительский сынок не знает?» Алькин брат вдыхал полной грудью воздух свободы, с наслаждением человека, выздоравливающего после тяжёлой болезни. У него появилось ощущение, будто он избавился от многотонного, неподъёмного груза, который давил, не позволяя свободно дышать, принуждая затравленно оглядываться и угрожая рано или поздно окончательно раздавить его. Ромка с утроенным энтузиазмом постарался смешаться с новым коллективом и раствориться в нём. Если бы только было можно, он безжалостно уничтожил бы все индивидуально-личностные особенности, выделяющие его среди других учащихся. Идеальный вариант – добиться полной идентификации с остальными… Стать, как все. Алька хорошо понимала брата, хотя с мамой они в школе только иногда пересекались. Но даже в эти редкие моменты Алька чувствовала себя не в своей тарелке, когда мать с ней заговаривала в присутствии ребят из её школы. Если она не успевала скрыться до того, как мать её заметит, Алька при её приближении, кроме неимоверного шума в ушах не слышала больше ничего. Наблюдая, исподлобья, как мать, улыбаясь, говорит обычную в таких случаях чепуху, обращаясь к ней и её одноклассникам, Алька вполне искренне мечтала провалиться сквозь землю, не забывая посылать матери посредством немигающего взгляда на окаменевшем лице мысленные сигналы: «Уйди, прошу тебя, немедленно, прямо сейчас, разворачивайся и быстро уходи, о Боже, мама, пожалуйста!» И хотя у Альки, по крайней мере, внешне, это её недовольство практически никак не проявлялось, мама, видимо что-то всё равно чувствовала. «Вот что происходит в нашей семье, и вот какие у меня ненормальные дети» – жаловалась она Оле по телефону.

Когда мать поняла, что отец не изменит решения, то есть не оставит свою драгоценную лабораторию, она ледяным голосом предрекла ему, что он так и помрёт жалким завлабом (Алька знала, что так сокращённо называется отцовская должность) с грошовой зарплатой.

Отец тогда, почти не разжимая губ, ответил ей, глядя прямо перед собой:

– Ты пойми, если я это сделаю, я перестану уважать себя. И мама, перед тем, как хлопнуть дверью, выкрикнула ему:

– О детях лучше б подумал, чистоплюй несчастный!

После этого в доме установилась непривычная тишина, было одиноко и неуютно. Даже если все находились в квартире. Мама на кухне проверяла тетради, а папа уже не шутил по поводу «согбенной спины», не целовал маму в макушку, распевая «…когда уйдём со школьного двора…» и не дразнил маму «старой доброй учительницей со следами былой красоты» и, глядя на молодую и красивую маму, всем было понятно, что это вовсе не про неё, а потому было не обидно, а смешно. Все и смеялись, и звонче всех именно мама, рассыпая свой чудесный серебристый смех и красиво запрокидывая голову, так, что густые волосы каштановым ливнем переливались на её плечах. А папа стоял, улыбаясь, и смотрел на неё долго-долго… Но так было раньше… Сейчас папа с непроницаемо-серьёзным лицом читал или сидел перед телевизором. И всегда там, где не было мамы. Иногда он остановившимся взглядом смотрел в выключенный телевизор. Или подолгу забывал переворачивать страницы в книге. Алька с Ромкой, притихшие, сидели в своей комнате, и не только перестали спорить и выяснять отношения, но оба, не сговариваясь, почему-то перешли на шёпот. Им казалось, что любой мало-мальски громкий звук способен нарушить или даже вовсе сломать эту хрупкую, ледяную тишину, и тогда может произойти что-то, по-настоящему страшное. И продолжалось это довольно долго. Слишком долго, как считала Алька. А потом отец собрал вещи и ушёл. И виделись они с ним теперь иногда по воскресным дням или на каникулах, когда Алька с Ромкой приезжали к бабе Зине на дачу. Если отец не дежурил в своей лаборатории, наблюдая за ростом живых кристаллов, или не сплавлялся по реке, участвуя в байдарочном походе, или ещё где-то не был занят, и не принимал участия, то продумав воскресную программу, они втроём с самого утра начинали её осуществление. Ромка ждал этих встреч и радовался им, Алька в общем-то тоже, но… Ох уже это старое, но вовсе не доброе «но». «Послушай, Иванцов, отличный мужик, я очень его уважаю, но…», видимо всё же уважением здесь как раз и не пахнет. Или: «Знаешь, боюсь тебя обидеть, но…», нет, всё-таки, пожалуй, обижу. Алька, например, постоянно убеждалась в следующем: всё, что стоит перед предлогом «но», не имеет значения. Так и с этими походно-выходными днями, которые они проводили с отцом. С одной стороны, Алька скучала и ждала их, а с другой… Мучительно было наблюдать, как отец изо всех сил пытается казаться весёлым, беззаботным и максимум усилий прилагает к тому, чтобы всё выглядело так, будто ничего не произошло, а у самого в это время, между прочим, взгляд, как у раненой собаки. Да, да, Алька видела своими глазами, когда бабы Зинин Бимка попал под соседскую машину, у него был точно такой же взгляд. Алька тогда, чуть с ума не сошла от ужаса и боли. Именно тогда ей абсолютно стал понятен смысл поговорки «Сердце обливалось кровью», именно это состояние Алька в той ситуации и переживала, и даже, наверное, могла бы описать, если бы физически тогда была способна на это. Баба Зина и дядя Петя, под машину которого и попал глупый Бим, когда сосед выезжал из гаража, насильно увели её, рыдающую и обмякшую, в дом. Но Алька отчётливо запомнила, как отчаянно и страшно завизжал тогда умирающий пёс, как в ответном возгласе, она со всех ног, кинулась к нему, и, когда подбежала, то увидела, что он уже не скулил, а только редко и негромко хрипел, слегка подёргиваясь своим маленьким, кудластым тельцем и уставившись в небо пустым, каким-то безнадёжным взглядом. Вот такой же взгляд она часто стала замечать и у отца, когда он и подумать не мог, что за ним кто-то наблюдает, или просто уставал изображать те чувства, которых на самом деле не испытывал. Первый раз, когда Алька заметила этот взгляд, она даже испугалась. Они были в зоопарке, ходили они туда часто, в основном, по настоянию Альки, а Ромке, по-видимому, было всё равно куда идти, лишь бы находиться в обществе отца. Она знала там каждый уголок, и хотя (и в этом заключалась ещё одна противоречивость Алькиной натуры), в общем и целом атмосфера зоопарка была ей глубоко отвратительна, а сама идея содержания диких животных в тесных клетках, представлялась ужасной, стремление видеть живых зверей, ощущать их присутствие, наблюдать за ними так близко, хоть и через прутья решёток, всё же побеждало. У неё там были любимые и не очень места. Например, перед вольером с волками, Алька не задерживалась. Ей было стыдно. То, что она там видела, очень слабо подходило такому гордому, независимому и сильному зверю, как волк.Там находились два некрупных, похожих на больных собак животных, со свалявшейся, облезлой шерстью, и поджатыми хвостами. Алька даже вначале с недоверием перечитывала табличку на вольере, которая уверяла посетителей зоопарка, что перед ними именно те самые, что ни на есть волки серые обыкновенные, (Canis lupus), вид хищных млекопетающих из семейства псовых, пока не выучила её наизусть. Она опускала голову и подгоняла отца с братом:

– Идём, идём, скорее к Манюне.

О, Манюня – это совсем другое дело! Это была слониха, и она была великолепна. Благодушно-умиротворённая, она с достоинством королевы своим бархатным хоботом, неторопливо и осторожно принимала санкционированное зоопарковской администрацией угощение, аккуратно отправляя в улыбающийся рот специально для неё приобретённые у кассы яблоки, и поглядывая на Альку необыкновенно человечьим, мудрым и добрым глазом. Ещё Альке очень нравилась парочка белых медведей, она могла сколько угодно простоять у их вольера, разглядывая огромные когтистые лапы и симпатичные чёрные носы полярных мишек. Возле них всегда было много народу, казалось, будто здесь и дышится легче. Возможно, это было связано с бассейном, который, разумеется, у них был и которым они весьма активно пользовались: постоянно ныряли, обдавая водяной пылью слишком близко стоящих людей, ненадолго выходили «на бережок», покрытый кафелем, лениво и незаинтересованно оглядывали публику угольно-чёрными, блестящими глазами и снова шумно ныряли. Алька тоже любила воду, и почти физически ощущала то удовольствие, с которым медведи прыгали в свой бассейн. Она, улыбаясь, наблюдала за ними, настолько плотно прижавшись к решётке, что на щеках у неё потом ещё какое-то время оставались две розовые полосы. Наконец, Ромка начинал тянуть её за рукав и канючить:

– Пойдём уже, чего ты застряла опять…

Ещё был один замечательный экземпляр – орангутанг Самсон, с удивительным даже для обезьяны подвижным и богато окрашенным в эмоциональном отношении лицом. Когда Самсон находился в своём излюбленном состоянии, то есть сидел на брёвнышке с угрюмо-созерцательным видом, почёсывая свой тёмно-серый, умеренно-мохнатый живот, то был очень похож на Олиного гражданского мужа, бородатого Никиту, с голым торсом сидящего напротив своего очередного эскиза и в озабоченно-глубокой задумчивости постукивающего себя по животу. Время от времени Самсон поднимался и неохотно ковылял на толстых и кривых лапах к посетителям, милостиво собирая подношения, вытягивая огромные фиолетовые губы трубочкой, посвистывая и ухмыляясь, как входящий в паб бравый моряк, решивший, во что бы то ни стало, хорошенько кутнуть и повеселиться сегодня вечером. Иногда Самсон хмурился, морщил лоб, поднимал удивлённо брови, и даже опасно скалил жёлтые, изъеденные зубы, но тут же снова, пожимал чьи-то руки, косил печальным глазом, и виновато улыбался, словно просил прощения за эту нечаянную выходку, точь в точь, как набедокуривший гуляка-матрос, после случайной и яростной разборки, оглядывающий с недоумением перевёрнутые столы, разбитую посуду, испуганные и потрёпанные физиономии приятелей-выпивох и собственные окровавленные о чьи-то зубы кулаки. У него было настолько очеловеченное лицо, что Алька бы совсем не удивилась, если б он вдруг повернулся к ней, подмигнул и шепнул, кивая на остальных:

– Ты же всё понимаешь, детка!? Я обязан играть по правилам, знаешь ли… Се ля ви, будь она трижды неладна, если ты, конечно, понимаешь о чём я…

Остальные близкие родственники Самсона, макаки и шимпанзе, не вызывали у Альки почти никакого интереса: шумные и пустые трещотки, даже не пытающиеся скрыть своего исключительно меркантильного интереса к людям, а удовлетворив его, сразу же и откровенно их презирающие. Альке они напоминали компанию назойливых, крикливых и вороватых цыган, что по-хозяйски уверенно, цветной, говорливой лентой прокладывают себе путь в центре рынка. Алька знала, почему ей так нравится Самсон, Манюня и белые медведи: в них было достоинство и благородство. И ещё в них жила потаённая и извечная природная мудрость, которую не удалось сломать или спрятать даже за железной решёткой. А в макаках не было ни того, ни другого, ни третьего. Ни на грош. И вот как раз у вольера Самсона Алька, глянув на отца, и увидела первый раз этот неживой, потерянный и безнадёжный взгляд. Она так испугалась, вдруг остро почувствовав его боль, что у неё защемило сердце.

Вспомнив про бедного бабы Зининого Бимку и про зоопарковских своих любимчиков, Алька снова подумала про чудесного щенка и улыбнулась в темноте. Она непроизвольно свела ладони ковшиком, будто этот тёплый, плотный комочек и сейчас находился в её руках.

Проводив маму, обратно она бежала вприпрыжку, задыхаясь от счастья. Когда к остановке наконец-то подъехал автобус, мама ещё раз обняла её и, поднимаясь по ступенькам в распахнувшиеся дверцы сказала:

– А насчёт щенка,…– она оглянулась на сделавшую стойку, не хуже легавой собаки перед затаившейся дичью, и всю превратившуюся в слух Альку, и улыбнулась, – Ладно, там посмотрим…. – дочь при этих словах вспыхнула и непроизвольно подпрыгнула на месте. А потом, уже другим, более строгим голосом добавила:

– Ты, главное, веди себя осторожно, Алиса, прошу тебя, – дверцы закрылись и автобус поехал. И Алька скорее догадалась, чем слышала, как мама, успела произнести:

– Будь внимательней, господи, ты такая рассеянная… И кушай хорошо, не привередничай, слышишь меня, доченька?!

Когда Алька влетела в калитку, она подумала, что сейчас точно её сердце выскочит наружу. С такой силой оно колотилось в груди. Дядя Коля, выглянув из-за открытого багажника своей машины с удивлением на неё посмотрел.

– Мама… сказала… посмотрим…– с трудом и присвистом вытолкнула из себя, согнувшаяся пополам Алька.

– Да ты охолонь, ты чего, девка? За тобой гнался кто, што ли? Красная стала, шо о тот рак варёный… Куда мать-то глядеть собралась, не пойму?

Алька постепенно выравнивая дыхание, и принимая, наконец, вертикальное положение, махнула рукой в сторону будки:

– Щенка…взять… чтобы, говорит, посмотрим…, а это значит, что можно, понимаете? На крыльцо вышла тёть Аня и тоже непонимающе смотрела на неё. Алька вздохнула, ну как объяснить этим людям, что это такая игра. Наверняка они тоже знакомы с её правилами. Например, в их семье, если она спросит, можно ли ей пойти в субботу в кино со Светкой, мама ни за что не ответит сразу: «Ну, разумеется» или, тем более, «Конечно иди, чего ты спрашиваешь?» Мама непременно отзовётся уклончиво: «Там посмотрим», или «Поживём – увидим», или «Ещё неизвестно, как ты контрольную написала». Хотя неизвестно как раз только одно: при чём здесь контрольная вообще? Алька была уверена, что все взрослые так делают. И когда мама так отвечала, это было практически равносильно согласию. Другое дело, если она своим фирменным холодным тоном заявляет тебе: «И речи быть не может!», или «Абсолютно исключено!», тогда всё пиши, пропало. Этот вариант самый безнадёжный. А есть ещё промежуточный, это когда мама в ответ на твою просьбу интересуется, как бы между прочим: «Это, за какие такие заслуги, хотелось бы знать?», или «Очень сомневаюсь, что это возможно», или «В честь чего это?», то здесь, всё-таки ещё есть шанс, можно привести убедительные доводы, перечислить свои заслуги за текущую неделю, пообещать, наконец, приложить, так сказать, максимум усилий. Но в этом случае, многое зависит не столько от объективных причин, таких как острая необходимость в положительном решении, фиктивность или реальность собственных подвигов, уровне красноречия, и прочем, сколько от настроения мамы в частности, и обстановки в доме вообще.

Но всё это объяснять дяде Коле с тётей Аней, пожалуй, не стоило. Это Алька поняла сразу, – Мама разрешила взять щеночка, так и сказала, – совсем немного схитрила Алька. Потому что и в самом деле не могла вспомнить случая, когда после ответа «Посмотрим», следовал отказ. Тем более, что очень важно, мама сама заговорила про щенка!

– Ну вот и славно, – улыбнулся дядя Коля наполовину беззубым ртом, а тётя Аня с досадой махнула на неё кухонным полотенцем, и облегчённо выдохнула:

– Так ты всё за тую собаку, будь она неладна, я уже испугалась, не случилось ли чего, влетела, как заполошная, – она повернулась в сторону огорода,– Галю, – закричала она дочери,– ноги мыть и спаты живо! Рано утром в дорогу, чай не ближний свет.

Дядя Коля был двоюродным братом маминого отца, они раньше жили на Украине, а теперь переехали в их городок. У Галки была ужасная ситуация с русским языком, она не то что писать грамотно не могла, но даже говорила странно. Алька первое время её даже не очень хорошо понимала. И Алькина мама весь год с Галкой занималась. И даже вытянула её в почти хорошисты. И дядя Коля с тёть Аней, конечно же, были этому очень рады, а то бы Галка осталась на второй год. И дядь Коля на радостях достал на своей птицефабрике, где работал, целых две путёвки в детский оздоровительный лагерь «Черноморец», не только для своей дочки, но и для Альки. И уже завтра рано утром они туда и отправятся.

В лагере Альке не понравилось. В деревянных домиках, где они жили по шесть человек и в яркий, солнечный день было сумрачно и сыро. А под утро ещё и холодно. Закрывать окна и двери было нельзя, так как полагалось всю ночь дышать полезным, насыщенным влагой, морским воздухом. Галка, поскольку была младше, попала в другой отряд, а подружиться с девчонками со своего у Альки, никак не получалось. Почти все девочки крутились оживлённым, но закрытым табунком возле Инны Богдановой, уверенной и заносчивой, как все красивые девочки её возраста. У неё были длинные тёмные волосы и синие глаза, Алька уже тогда поняла, что это не только красивое, но и довольно редкое сочетание. Днём Инна чаще всего носила причёску в виде одного или двух, в зависимости от настроения, конских хвостов. А по вечерам, на дискотеку, распускала их, завивая на плойку, которую привезла с собой. Однажды дней через десять после приезда в лагерь, Алька подняла с пола намокший и припечатанный сразу несколькими протопавшими по нему ногами, исписанный лист. Не удержалась и глянула мельком. Письмо было от мамы Инны. Неистребимая тяга Альки к письменной речи возобладала, и глаза против её воли скользнули по тексту и выхватили пару неоконченных предложений: «…столько ошибок, доченька! И знаки препинания отсутствуют напрочь…» Алька густо покраснела, будто её всем лагерем застукали за подглядыванием в комнату вожатых, и стремительно положила листок на тумбочку Инны. Но про себя подумала, что такой девочке, как Инна, возможно, знаки препинания и прочая, как сказала бы тётя Люба, школьная галиматья, не пригодятся вовсе. Что толку, думала Алька, что у неё, например, с правописанием всё в порядке, а с внешностью как раз, совсем наоборот. Это была отдельная тема для Альки – тревожно-мучительная и болезненная. Какой девчонке приятно быть настолько длинной, чтобы стоять первой на физкультуре? А если ты, вдобавок, ещё и тощая, как жердь? С этим, что прикажете делать? И на этом, между прочим, издевательства природы не заканчиваются, и она награждает человека, который, собственно говоря, ничего плохого ей не сделал, огромным, с горбинкой носом. Размышления о чудовищных недостатках собственной внешности всегда причиняли Альке почти физические страдания. А тут ещё противный мальчишка из их отряда, взялся дразнить Альку совершенно неподходящей кличкой «Буратино». Если уж на то пошло, то профиль у неё, скорее, орлиный, и на длинный, горизонтально к земле торчащий нос Буратино, абсолютно не похож. Но было всё равно ужасно обидно. Особенно из-за того, что делал он это с самого утра, когда они строились на завтрак, а значит, при всех. Этот мальчик, по имени, Дима, сильно заикался, и Альке было даже удивительно, что человек с таким речевым дефектом не стесняется кого-то высмеивать. Причём делал он это очень своеобразно. Чтобы не споткнуться на этом слове, он как бы специально, речитативом делил его на части, – Бурра-бурра, – кричал он, напирая на первый слог, издалека, заприметив высокую Альку, – Бурра-тино! – восторженно орал он, оглядываясь по сторонам и приглашая всех желающих присоединиться к его веселью. В очередной раз, глядя на него, Алька вспомнила, как её отец, когда она ему однажды призналась, что считает себя, чуть ли не уродом, из-за своего носа и роста, внимательно посмотрел на неё, улыбнулся, и сказал, что у неё античный образ, рост, как у манекенщицы и прекрасный греческий нос. А ещё он сказал, что она сама это всё поймёт про себя, и про свой великолепный рост и яркую, выделяющую её из толпы внешность, но только позже. Не сейчас. Это было, конечно, весьма слабым утешением. Алька гораздо охотнее предпочла бы своему античному профилю, обычное курносое лицо девочки средней полосы России. И желательно подальше от греков и их крупногабаритных носов.

А в тот раз она подошла довольно близко к истерически смеющемуся мальчишке, суетящегося руками и пальцами, с до самого мяса обкусанными на них ногтями, и кроме разящей жалости к нему не почувствовала ничего. – Бур -ра, – нервно засмеялся Дима. – Послушай, – тихо сказала Алька, – Я ведь не обзываю тебя заикой, правда? Хотя могла бы, но я не хочу этого делать. И ты не делай, хорошо? Дима поперхнулся, судорожно кивнул и отошёл.

Какое-то время, неловко потоптавшись на дискотеке, с тремя-четырьмя такими же полуотверженными одиночками, она чаще всего бежала в домик, забирала припрятанные с ужина остатки котлеты или плова, и шла к изолятору, где обитал пессимистически настроенный, флегматичный пёс по кличке Рыжик. То есть Рыжиком назвала его Алька, так как даже если у пса и имелось какое-то имя, оно было ей неизвестно. Тем более, что возражений у собаки не было, хотя Алька подозревала, что их не было бы и при любом другом к нему обращении. Настроение, у него было всегда одно и то же: угрюмо-недоверчивое и жалостное. Причём вне зависимости от жизненных обстоятельств. Алька легко читала в его глазах, когда подходила к нему: «Ах, если бы ты только знала, девочка, как я несчастен! Какая трагичная и злая судьба выпала на мою долю… Что это? Курица? А гуляша не было? Что ж, спасибо, конечно, (вялое и редкое постукивание толстым и коротким хвостом), но вообще, ты знаешь, я курицу не очень-то… Иногда в этот момент выходила санитарка с ведром, прогоняла Рыжика и отчитывала Альку – Ты снова тут разлёгся? А ты зачем его кормишь, с чего ты взяла, что он голодный? Вот только оставь мне мусор здесь…– причём Рыжик лениво вставал и передвигался на несколько метров, ровно с таким же выражением уныло-тоскливого смирения, с каким только что ел куриную ножку.

Ходили они везде строем, чеканя шаг, как красногвардейцы, нестройными голосами выкрикивая песню «Три чашки чая – раз, три чашки чая -два…», и ещё почему-то «Нас не догонят…» В столовой больше всего Альке нравился хлеб: ржаной, пористый, с кислинкой, или белый, пышный и воздушный, тянущийся и ноздреватый, часто ещё тёплый. Всё остальное меню легко укладывалось в придуманную каким-то остряком формулу: на первое – капуста с водой, на второе – капуста без воды, на третье- вода без капусты.

Купание в море сразу же разочаровало Альку. Она уже хорошо плавала, и была неприятно удивлена тем, что в лагере придётся барахтаться в весьма ограниченном веревками с поплавками пространстве. Альке в этом тесном водном квадрате было едва по пояс. Причём вход в море и выход из него был организованным и осуществлялся вожатыми по свистку. Что, по мнению, Альки, было довольно унизительным.

Но были и приятные моменты. Например, однажды, когда они обсыхали на песке (полагалось находиться в воде не более 15 минут и ровно столько же пребывать на суше), невероятно худой и невысокий мальчик, с чрезвычайно серьёзным лицом, который сидел рядом с Алькой, тронул её за руку и разжал ладонь, на которой лежал, глянцевый от воды, беломраморный, с чудесными, серебристыми разводами, небольшой, гладкий камень со сквозной дыркой, так называемый куриный бог. Считалось большой удачей найти такой сувенир. У некоторых девчонок он был, а кое у кого даже болтался на шее вместо украшения. Алька всплеснула руками и осторожно потрогала камень пальцем.

– Держи, это тебе, – сказал безымянный мальчик и сильно нахмурился, от чего стал выглядеть ещё более серьёзным. Алька что-то пискнула в ответ, вскочила, и побежала спрятать подаренное сокровище в карман сарафана, и тут произошло то, после чего Алька до отправления домой считала не только дни, но даже часы с минутами. Их вожатая, очень спортивная и загорелая девушка Мария, подозвала Альку, развернула её за плечи спиной к себе, утвердительно кивнула, и велела ей сейчас же надеть свою одежду. – Но, как же, – начала было удивлённая Алька, – так как по её подсчётам ещё должно было быть не меньше двух заходов в море.

– Давай быстро, – скомандовала Мария, – У тебя плавки сзади порвались, – шепнула она на ухо. Алька стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как пунцово-алой краской заливается её лицо и шея, а глаза, остановившиеся на уровне сочувствующе поджатых губ девушки-вожатой, наполняются слезами. Купальник шила ей мама, по очень удачной выкройке из шведского журнала мод. Она была в этом мастерица, и купальник получился красивый: сине-голубой с красивыми оборочками по лифу и модным пояском-косичкой из такой же ткани на плавках. И вот они-то Альку и подвели. Неизвестно, то ли ткань была не подходящая для такой специфической одежды, как купальник, то ли материал подвергся агрессивному воздействию морской воды, то ли даром не прошло, то, что Алька питалась почти исключительно одним свежеиспечённым, пахучим хлебом, но только это случилось. Она стояла, как оглушённая, пока Мария помогала ей натянуть сарафан.

– Все видели, все видели, все видели, – безостановочно стучало в голове. Если бы можно было прямо сейчас, не сходя с этого проклятого места скоропостижно умереть, Алька ничего бы больше для себя не желала.

– Ничего страшного, – утешала её Мария, – Подумаешь, маленькая прореха, никто и не заметил, я дам тебе свои плавки, у меня есть запасные, они, конечно, другого цвета, и будут, конечно, великоваты, но зато почти новые,

– Чего уставились, мальчики? Вам больше заняться нечем? В воду, марш, – скомандовала Мария, и дунула в свисток.

– И потом, – добавила она, – До конца смены ещё четыре дня, нужно же тебе в чём-то ходить. – Вот это-то и ужасно, – с тоской подумала Алька и посмотрела на барахтающихся в воде, радостно гомонящих ребят со своего отряда. Ей больше не хотелось в море, оно казалось злым и противным. Таким же, как и те дети, которые сейчас там плескались и у которых с плавками был полный порядок. Эх, мама, мама, почему ты просто не купила своей несчастной дочке самый, что ни на есть обыкновенный купальник фабричного производства.

– Эй, ты чего, глупенькая, плачешь? – обняла её Мария, – Да ладно, что уж такого страшного произошло, ну с кем не бывает, подумаешь…

– Ни с кем не бывает… – отчаянно борясь с подступающими слезами, прошептала Алька, – Ни с кем… никогда… такого… не бывает…Только со мной, – медленно, по слогам, повторила она. Алька села на песок, невежливо сбросив со своего плеча руку доброй, ни в чём не виноватой Марии, и уткнула лицо в колени. Последнее, что запомнилось ей в этот жуткий, наполненный мерзким, обжигающим стыдом день, как кто-то из детей, вышедших из воды, негромко хихикнул:

– А как там наша дырочка поживает?

– Семенчук! – охрипшим вдруг голосом крикнула вожатая, – Заткнись, а то пожалеешь! – совершенно непедагогично добавила студентка третьего курса пединститута, подскакивая к нему с таким выражением лица, которого никто из ребят до сих пор у неё не видел.

– Маш, ты чё? – опешил мальчишка, – Я ж пошутил… Мария что-то вполголоса сказала, тот же звонкий голос обиженно и громко возразил:

– А я чё один что ли? Все ржали… – и тут же затих, под натиском обрывающего его, возмущённо-укоризненного шёпота Марии и нескольких девочек. Алька так и сидела, уткнувшись лицом в колени. Хотя и не потому, что было стыдно, уровень пережитого недавно позора, достиг в своей кульминации наивысшего пика, и теперь неизбежно начал спадать, так как был он такой силы и интенсивности, что испытывать его и дальше не представлялось возможным даже чисто физически. Просто ей уже было всё равно. Жаль только, – мелькнуло у неё голове, что она так и не спросила, как зовут того мальчика, подарившего ей каменный кулон. – И уже не спросишь, – услышала она мстительный и злобный внутренний голос, – Тем более что он наверняка уже пожалел, что сделал это.

Вечером Алька долго не могла уснуть. Сухими воспалёнными глазами, она, не отрываясь, смотрела в потолок и размышляла на тему своей неуклюжести, бестолковости и тотального, космического невезения. Ну, действительно, мысленно приготовилась она загибать пальцы, чего не коснись, о чём только не вспомни, обязательно выплывет ситуация, где она выглядела или смешно, или жалко, или глупо. Например, когда её класс вместе со всей школой, с лихорадочным блеском в глазах участвовал в игре «Зарница», наверняка только она одна совершенно не понимала, зачем это и для чего. Алька страшно переживала, вдруг, по ходу этого военизированного действия, её остановит кто-то из старшеклассников и спросит где донесение, или что у них там, в сценарии, а она будет стоять, испуганно хлопать глазами, краснеть и молчать, как форменная идиотка. И самое ужасное, что все сразу догадаются, что она ни черта не знает, ни правил, ни условий игры. И, конечно же, поднимут её при всех на смех. Алька тогда от напряжённого ожидания её чудовищного разоблачения устала так, что действительно на какое-то время утратила способность логически мыслить. Она могла только радоваться в глубине души, что это садомазохистское мероприятие проводится только один раз в год. Да что там говорить, она за две с половиной недели лагерной жизни и в карты не научилась играть, даже «в дурака», хотя девчонки из её отряда здорово резались наравне с мальчишками, а некоторые так ещё и гадали на картах. К ним, частенько, и очередь собиралась из девчонок разного возраста, как к народным целителям или бабкам-ведуньям.

А этот анекдотический, (но только не для неё) случай, который, между прочим, тоже произошёл на море, когда они с семьёй отдыхали в Анапе два года назад. Алька направлялась к железной, проржавевшей кабинке для переодевания, в которой всегда было мокро, и всегда отвратительно пахло. И как-то так получилось, что подходя к ней, Алька не заметила длинной, узкой, металлической трубы, установленной здесь, видимо, с целью оградить линию городского пляжа от остальной зоны. И располагалась она, к несчастью, прямо на уровне Алькиного лба. Стоит ли говорить, что она с размаху впечаталась в это самое ограждение головой, окрашенное (почему-то эта деталь особенно ярко запомнилась), уныло-голубой, масляной краской. Мама потом со смехом (!) сказала, что гул от её встречи с трубой стоял на весь пляж. Потому-то родители с братом и обернулись, наверное, предчувствовали, что это ещё не конец. Ну конечно, уж кому-кому, а им-то известна несчастная Алькина способность попадать на ровном месте в нелепые и дурацкие истории. И точно, как пишут в таких случаях, любопытство их было довольно скоро удовлетворено: Алька поднимается со звенящей головой, пошатываясь находит отлетевший пакет со сменной одеждой, поднимается и… снова, здрасьте, приехали, раздаётся гул во второй раз… Причём больше всех веселится её семейка. Даже отец почему-то находит это забавным и широко улыбаясь, сочувственно разводит руками. Когда через время насупленная Алька сидит, прижав ко лбу бутылку не слишком холодного лимонада, она злобно и мстительно сожалеет, что они не живут, например, в Бельгии, где за такое равнодушно-издевательское отношение к собственному ребёнку их бы уже давно лишили родительских прав.

И так абсолютно во всём. Если мальчишки во дворе играют в футбол, то Альке лучше вообще не высовываться. Мяч обязательно полетит в неё, причём не обязательно это делается намеренно. Просто так есть и всё. А сколько всего она теряет, забывает или по рассеянности, путает. Не перечесть! Или как восклицает её эмоциональная мама: «Уму непостижимо!» Когда Алька очередной раз после физкультуры забыла в раздевалке новую форму, которая, разумеется, тут же пропала, отец со смехом успокаивал рассерженную маму:

– Зато нашей дочери воры любых мастей абсолютно не страшны, она сама прекрасно избавляется, как от своих, так и от чужих вещей. Это он вспомнил про свою книгу «Два капитана», которую Алька дала на несколько дней под «честное слово» однокласснице, а та её «зачитала» так, что по сей день найти не может. Хотя как раз книги, сама Алька ещё ни разу не теряла и не забывала, несмотря на то, что с шести лет записана сразу в двух библиотеках, городской и школьной, которые регулярно посещала и вообще была одним из самых активных читателей. Алька протяжно вздохнула и отвернулась к стене. Совсем скоро за ними приедет дядя Коля,и лагерь забудется, как неприятный, муторный и тягостно-длинный сон. А самое главное у неё будет собака! Чудесный, жизнерадостный и верный друг… Алька снова вздохнула, но теперь с облегчением и надеждой. Уютные и тёплые мысли о щенке, позволили ей, наконец, закрыть глаза. – Назову его Джерри, – шевельнулась в голове, с каждой секундой всё более тяжелеющая, утрачивающая подвижность мысль. В честь Джеральда Даррелла, автора и главного героя любимой книги «Моя семья и другие звери». – А если этот щеночек девочка? – подала еле заметные признаки жизни медленная, растянуто-убаюкивающая мысль. Но додумать её Алька не успела, так как впервые со дня отъезда в лагерь, заснула крепким, глубоким, исцеляющим сном, каким спят во всём мире тринадцатилетние девочки.

НАДЬКА

Надьку в их большом многоквартирном доме почти никто не воспринимал всерьёз. Да и в соседних домах, куда она имела обыкновение регулярно наведываться – тоже. Многие и, пожалуй, не без основания считали, что эта крупная, средних лет женщина с большим, знаете ли, приветом. Надька раздражала людей своей неуёмной активностью, горячим желанием давать советы и неистребимой жаждой общения. А кое-кто её откровенно побаивался. И, признаться, было с чего. Простая, как потрёпанный и рваный советский рубль Надька с вечным тюрбаном на голове, накрученным из большого цветастого платка, имела отвратительную привычку вываливать на людей, открыто и громогласно, всё, что вздумается, нисколько не сообразуясь с обстоятельствами места, времени и прочими ситуационными характеристиками. Но этим Надежда, увы, отнюдь не ограничивалась. Довольно часто её сообщения были, как бы это выразиться, мистического, что ли, оттенка и имели своей целью, не много, не мало, а предсказания разно удалённого будущего, как отдельных граждан, так стран и континентов вообще. В своих основополагающих, так сказать, фундаментальных предсказаниях и прозрачных намёках Надька, этот доморощенный оракул, не мелочилась и не скромничала. И не допускала инакомыслия и полутонов. Сведения, которыми она располагала, или которые, как она выражалась к ней «приходили», не подвергались с её стороны ни малейшей критике или правке. Даже первичная ментальная обработка их никоим образом не касалась. Они ровно в таком же первозданном виде, не пройдя никакой корректировки, фильтрации и самой элементарной проверки на достоверность, вываливались в добровольно-принудительном порядке на головы слабо подготовленных людей, виновных лишь в том, что они имели несчастье быть знакомы с Надькой. Хотя, между нами говоря, её об этом никто не просил. А даже наоборот, люди очень часто так или иначе выражали по этому поводу своё неудовольствие. А некоторые, из числа наиболее сознательных и прогрессивно настроенных жителей, заявляли ей об этом прямо в лицо, и время от времени слегка угрожали. До настоящих разборок, дело, к счастью, никогда не доходило, так как Надька считалась хоть и чокнутой, но вполне безобидной. К слову, сама Надежда над такими пустяками никогда не задумывалась. Говоря начистоту, ей на это было плевать. Если она, положим, по каким-то там своим неведомым соображениям желала говорить, то она это делала. И точка. Причём Надьку совершенно не смущало, например, наличие посторонних ушей, как, впрочем, и то, что далеко не всякая информация, была для них предназначена. Неизвестно, что происходило в её голове, обмотанной аляповатым платком с обязательной бахромой, или что вдруг переключалось и по какому принципу в её сознании, но если она видела того, кому ей было что сказать, (а ей всегда и практически всем, таки было что сказать), она двигалась к намеченной жертве с неудержимостью тихоокеанского лайнера. Надька абсолютно не обращала внимания на то, находится рядом с этим несчастным кто-нибудь или он один, есть ли у него возможность и, главное, желание беседовать с ней или таковое отсутствует напрочь… Нет, такие пустяки её не интересовали. Она с ходу вонзала в человека маленькие, близко посаженные и разделённые утиным носом глазки, и ещё загодя, раскатистым голосом обозначая его или её по имени, огорошивала главного героя, а также второстепенные лица и незанятую в основном действии массовку, неожиданными откровениями и по, большей части, непроверенными информационными данными из совершенно разных, никак не связанных друг с другом областей.

Причём самый главный фокус заключался ещё и в том, что предположить, что брякнет Надька в очередной раз и кому, не было совершенно никакой возможности. Избирательная направленность её вещаний, так же, как их глубина, продолжительность и объективность не поддавались, по крайней мере, человеческой логике и классификации, ни в малейшей степени.

– Ой, Серёга, – с места в карьер, метров ещё за тридцать начинала кричать Надька, издали заметив мужчину, направляющегося к дому, – Ирка твоя всё ещё в больнице? Погоди, что скажу… Она, покачивая вразнобой огромными полушариями грудей, торчащими у неё по разные стороны на манер бдительных часовых, подходила, наконец, к побледневшему многодетному отцу из третьего подъезда, жена которого действительно лежала в больнице, и ничуть не сбавляя громкости и напора, шумно отдувалась:

– А ты когда у неё был? – делала она логическое ударение на слове «когда». Не дослушав невнятное бормотание мужчины, изнемогающего под сверлящими буравчиками её немигающих глаз, Надежда, довольно заметно дёргала плечом, что означало крайнюю степень её нетерпения:

– Ох, в больницу тебе надо, Серёжа… К жене, то есть… – выдыхала она и вставала в свою любимую позу: массивные ноги на ширине плеч, руки, которым позавидовал бы и сумоист, сложены под грудью и выполняют несколько функций: верхняя часть поддерживает монументальный бюст, а нижняя покоится на мощном животе, являясь одновременно и опорой и разделительной полосой между несущими Надькиными верхними и нижними конструкциями.

– А я ещё думаю, ну к чему мне сон этот снится, вроде как я ищу-ищу кого-то и никак найти не могу. И так мне, знаешь, нехорошо как-то, неспокойно на душе, а тебя увидела, и мне прям, как стрельнуло: Ирка ж в больнице, вот оно что… И, рассказав вдобавок пару историй о своих знакомых, у которых был такой же точно диагноз, как у Серёгиной Ирки, и которые возможно так же опрометчиво думали поначалу, что всё это ерунда, а позже оказалось, что совсем не ерунда, особенно, когда выяснилось, что обратились за помощью они довольно поздно и запущенная из-за их же упрямства и глупости болезнь, по сути, уже завершает свою разрушительную работу в их ослабленном организме, Надька, колыхнув напоследок грудями, оставляла растерянного Серёгу и нескольких случайных зевак и, как ни в чем, ни бывало, направлялась дальше. Тем более что на лавочке у первого подъезда она заметила сразу двух своих соседок. Какое-то время Надька прислушивается к их разговору, но очень скоро не выдерживает и довольно бесцеремонно влезает в разговор. Так происходит всегда. Дождавшись отдалённого намёка на паузу, которую делает та, что рассказывает о детях, живущих в Санкт-Петербурге, Надежда безапелляционным тоном и почти скороговоркой замечает:

– Питер очень скоро затопит, и он исчезнет с лица земли, – она замолкает и, прищурившись, наблюдает за реакцией, которую производят её слова.

– То есть, как это затопит? – наконец не выдерживает женщина и в недоумении смотрит на Надежду.

– Обыкновенно, – пожимает плечами Надька, – водой… Про глобальное потепление слыхали ведь? – и первая, в знак полнейшего с собой согласия удовлетворённо кивает головой, – Ну вот, растают арктические льды, мировой океан выйдет из берегов и затопит огромную территорию.

Вторая женщина машет в сторону Надьки рукой, и с раздражением произносит:

– Опять ты со своими глупостями, Надя! Слышишь звон, да не знаешь, где он, ну какой мировой океан? И причем здесь Санкт-Петербург?

– Да при том! – запальчиво отвечает Надька, – При том… Не только Ленинград, тьфу ты, Питер, но и Владивосток, Новосибирск, Ростов-на-Дону, Лондон, в общем все портовые города смоет с лица земли, – Надежда прерывисто и обиженно вздыхает:

– Это всего лишь вопрос времени, – добавляет она, понравившуюся ей, явно чужую фразу, – И, если хотите знать, научный факт… К тому же мне сам Костомаров сказал…

– Ах, ну если Костомаров, – переглядываются Надькины соседки с понимающими улыбками, – Тогда конечно, о чём разговор…

Костомаров был найденным Надькой возле церкви и приведённым ею к себе домой пока ничейным дедушкой, документов и средств к существованию, не имевшим, и в придачу потерявшим память. Из всего, что сохранилось в ней к его семидесяти или восьмидесяти годам, осталась фамилия Костомаров, да упоминание об очень большой и дружной семье, которую ему непременно нужно отыскать, так как его наверняка ищут и беспокоятся, и в чём Надежда собиралась ему всячески поспособствовать.

Она ни минуты, ни сомневалась, что Костомаров, человек необычный, как минимум, ясновидящий, а возможно и самый настоящий святой, посланный, разумеется, ей самим Господом Богом. Неизвестно, что заставляло её так думать, ведь никаких очевидных признаков неординарности, избранности или уж, тем более, святости этого человека никто из соседей никогда не замечал. Дед себе и дед, самой заурядной, весьма невыразительной и тщедушной наружности.Ему очень шла его фамилия – Костомаров, он был, что называется, ей под стать: сухой, жилистый и, не смотря, на крайнюю худощавость и малый рост, какой-то основательный и прочный. Если, конечно, это была действительно его фамилия. В том, что касалось Надьки, уверенным до конца нельзя было быть ни в чём. Ведь сам старик ни с кем не разговаривал. Никто из соседей и голоса-то его никогда не слышал. Хотя Надька утверждала, что с ней он беседует часами. Ведь он только о своём прошлом забыл. А будущее человечества, отдельных наций и конкретных людей, он очень даже ясно видит. И рассказывает Надьке в подробностях, что мир наш летит в пропасть, что если человек не изменит своего отношения к земле, к другим людям, к самому себе, то войны, катастрофы, эпидемии и прочие всевозможные беды, будут только увеличиваться. Ну и много чего ещё, помимо очевидных истин, по уверению Надьки, он говорит ей, да только не всё, дескать, можно пока рассказывать. Всему, мол, своё время. Те, кто более или менее хорошо знал Надьку, совсем не удивились появлению совершенно постороннего человека в её доме, причём нездешнего, да и пребывающего, по всей вероятности, явно не в своём уме. С неё станется. Ещё и не такое бывало. У неё периодически, с разной степенью длительности и по разным причинам кто-то проживал в квартире или на даче. И практически всегда, если верить Надьке, это были уникальные и особенные люди. К этому соседи уже как-то попривыкли. И не очень удивлялись. Особенно, после того, как Надежда прошлой зимой, не только оставила жить, забравшуюся к ней в дачный домик парочку кочующих наркоманов, но ещё лечила и кормила их до самой весны. И всё это происходило при том, что Надька не была какая-нибудь чокнутая, одинокая кошатница, вовсе нет. У неё имелся вполне себе официальный муж и двое сыновей. Как они всё это терпели, в отдельно взятой двухкомнатной квартире, было совершенно непонятно. Тем более что помимо Костомарова, который ночевал у Надьки на кухне, за огромным цилиндром АГВ, как домовой за печкой, в детской, вместе с её сыновьями несколько месяцев жила молоденькая цыганка Роза со своим больным ребёнком. Она то ли отстала от своего табора, то ли, наоборот, целенаправленно из него сбежала, опасаясь возмездия незадачливого жениха за несанкционированную беременность и роды, по времени намного опередившие планируемую свадьбу и к которым он лично никакого отношения не имел. Кто-то упоминал, что Надька рассказывала, о том, как Роза, якобы, вполне успешно пыталась воздействовать на Костомарова цыганским гипнозом, чтобы к нему вернулась память и человек, наконец-таки смог бы вернуться домой. А кто-то из соседей утверждал, что слышал другое, мол, наоборот, это старик лечил цыганского ребёнка и, непременно добился бы результатов, если бы мамаша вместе со своим дитём однажды рано утром не исчезла в неизвестном направлении.

Так что соседи были людьми опытными, приученными Надькой, так сказать, к походной жизни, и до известной степени, уже смирились с таким положением вещей. Хотя в отдельных случаях, когда необходимо было остановить поток Надькиной фантазии, уж слишком явно выходящей из берегов, то есть за пределы разумного, или когда кто-то из её постояльцев вёл себя неподобающим образом, чем нарушал общественное спокойствие уважаемого дома, (а дом был военным и изначально предназначался для офицерских семей), Надьку одёргивали и производили соответствующее внушение. Особенно недовольна была таким соседством, проректор по науке местного ВУЗа, жена бывшего командира части, а ныне полковника в отставке, Маргарита Тихоновна. Жили они в соседнем от Надьки подъезде и хотя непосредственно пересекались довольно редко, вели с ней длительную холодную войну. Характер военных действий, хоть и был неагрессивным, и слабо выраженным, зато систематическим и комплексным. Инициатива принадлежала, разумеется, Маргарите Тихоновне, её муж, как это часто бывает в семьях военнослужащих, в домашних условиях совершенно забывал о том, что он настоящий полковник, хоть и в отставке, а становился классическим, мягкотелым подкаблучником и во всём заранее был согласен с женой. А его супруга, женщина властная и деспотичная, уверенная в полной Надькиной невменяемости, стремилась добиться если не полной её изоляции в специализированном учреждении по причине признания её абсолютной и тотальной недееспособности, то хотя бы к частичному ограничению Надьки в её правах. Маргарита Тихоновна даже собирала подписи жильцов дома под гневным письмом, призывающим к выселению Надьки, как потенциально опасного в эпидемиологическом, криминальном и морально-нравственном отношении субъекта. По первому пункту, Маргарита Тихоновна приводила в качестве доказательства, тот факт, что Надька как-то приволокла домой в собственном плаще, попавшую под машину и беспрестанно скулившую бродячую собаку, которая хоть и околела через двое суток, однако ухитрилась перед этим произвести на свет шестерых кутят. Так что скулёж, а в дальнейшем визг и лай в Надькиной квартире не только не прекратились, а напротив, изменив тональность, увеличились в пять раз. Неизвестно каким образом эти звуки могли потревожить бдительную Маргариту Тихоновну, проживающую, как уже упоминалось, на приличном отдалении от Надьки, но видимо, сознательность и обеспокоенность этой женщины, не могли быть ограничены рамками отдельного подъезда. К тому же она, уже несколько лет единогласно избиралась старшей по дому. И никто её не мог бы упрекнуть в формальном или поверхностном отношении к своим обязанностям. Представить Маргариту Тихоновну где-то в стороне не было никакой возможности. Такой уж человек была Маргарита Тихоновна, что просто не могла не переживать о благополучии дома в целом.

Что же касается безвременно ушедшей суки, вернее её потомства, то благодаря посменным дежурствам у собачьей сиротской колыбели всей Надькиной семьи, включая проживающего у неё на тот момент дальнего родственника близкой подруги, поступившего в университет, но по причине крайней болезненности и чувствительной нервной организации не имеющего возможности жить в общежитии, четверо щенков выжили, и довольно скоро уже бодро носились по квартире, время от времени напоминая о своём присутствии разноголосым, переливчато-звонким лаем. Ну а что касалось уличения Надьки в морально-нравственном падении и попустительстве криминальным элементам, так здесь обвинительным пунктам было просто несть числа. Вишенкой на торте являлась, конечно же, молодая цыганка. Уже одного этого, как обоснованно и аргументировано, причём не только в письменной, но и в устной форме, излагала Маргарита Тихоновна, хватило бы с головой.

– Но то, что эта девица, без определённого места жительства и рода занятий, невесть откуда взявшаяся, бог знает, в чём замешенная и находящаяся, возможно, в федеральном розыске, чему лично я бы не удивилась, – устно комментировала письменный протест соседям Маргарита Тихоновна, методично обходя с требованием Надькиного выселения квартиру за квартирой, – ещё и проживала в одной комнате с несовершеннолетними мальчиками, – Маргарита Тихоновна замолкала, и в недоумении качала головой, как бы не находя слов для такого вопиющего с Надькиной стороны безответственного материнского попустительства и нравственной деградации её в целом, как личности.

– Вы только представьте, чему могла научить неразумных мальчишек эта разбитная деваха, родившая неизвестно ещё чем больного ребёнка в неполные шестнадцать лет… – негодовала эта благородная женщина, проректор и преподаватель, на минуточку, аналитической геометрии, – Да её нужно лишить материнских прав, – добавляла она, но уже про Надежду, – И как только её муж терпит всё это?

Как терпит это Надькин муж Василий было неизвестно, как и то, насколько успешно продвинулась Маргарита Тихоновна со сбором подписей. Но, по крайней мере, заброшенным или, тем более, отчаявшимся он явно не выглядел. Скорей, наоборот, производил впечатление человека, у которого жизнь явно удалась. Справедливости ради нужно сказать, что Вася, в общем и целом, был мужчиной без особых затей и претензий, да, что там греха таить, простоват был Вася, откровенно говоря, то есть никаких там звёзд ни с какого неба не хватал. Возможно, ещё и поэтому его всё устраивало. Да, он именно так и заявлял, если кто-нибудь, из самых, разумеется, что ни на есть добрых побуждений, брался объяснить ему, чем могут грозить им всем вообще, и его семье, в частности, Надькины, как бы это помягче выразиться, художества:

– А меня, – растягиваясь в улыбке от уха до уха, сообщал Василий, – всё устраивает. И смотрел выжидающе и даже призывно. При этом глаза в улыбке никакого участия не принимали. Замечая это человек, опрометчиво начавший разговор, чаще всего предпочитал ретироваться, чтобы ненароком не нарваться на откровения Василия, куда, по его мнению, следует отправляться тем, кого Надька не устраивает. Тем более, поговаривали, что прецеденты такие уже были.

Когда кто-нибудь из более-менее лояльного Надьке круга рассказывал ей о предпринимаемых Маргаритой Тихоновной усилиях, вплоть даже до попыток выдворения её из собственной квартиры, она лишь нетерпеливо поводила плечами. Так она делала всегда, если тема разговора представлялась ей, либо пустяковой и надуманной, либо вообще лишённой смысла.

– Маргарита, – отвечала она, – несчастная баба, а несчастные всегда злые…

Говоря об этом она, видимо, имела в виду тот факт, что Маргарита Тихоновна не поддерживала никаких отношений со своей единственной дочерью. А свою внучку даже в глаза не видела. Ни разу. Конфликт был затяжной и длился уже десять лет. Именно столько было внучке Маргариты Тихоновны. Этот ребёнок, косвенным, разумеется, образом и послужил причиной семейного раздора. Явившись на этот свет без спроса, в результате совершенно недопустимой, компрометирующей и в высшей степени оскорбительной связи дочери с однокурсником. Так считала Маргарита Тихоновна, ну и её муж, конечно тоже, хотя его мнением, собственно, никто и не интересовался. Это и так было понятно.

Злопыхатели, которых даже в их образцово-показательном доме, слава богу, хватало, рассказывали, что неприязнь Маргариты Тихоновны к Надьке возникла из-за того как раз, что Надежда, вследствие своей привычки бесцеремонно влезать в чужие дела и неуёмной социальной активности, весьма тесно граничащей с определённым недомыслием и ограниченностью, неоднократно выдавала Маргарите Тихоновне, под тем или иным соусом, варианты примирения с дочерью и внучкой. И даже в своей непроходимой глупости доходила до того, что предлагала (практически навязывала) своё в этом содействие. Надька выкладывала различные варианты, как опытная гадалка карты на стол, не глядя, а предвосхищая результат всем своим естеством, ибо в положительном исходе она нисколько не сомневалась. Помимо этого, она ссылалась на Костомарова, говорившего (исключительно ей, конечно) о том, что после примирения, жизнь Маргариты Тихоновны и её мужа, несомненно, изменится в лучшую сторону, и заиграет новыми красками, словом, приводила всё новые доказательства в пользу этой затеи, причём делала это, по своему обыкновению, прилюдно, широко и громогласно. Правда, совсем не долго. Ровно до тех пор, пока однажды Маргарита Тихоновна не пресекла Надькино выступление убийственно безжалостно и резко. Причём тоже при свидетелях. Речь Маргариты Тихоновны была не только гневной, но и многоаспектной. Она начала с Надькиной родословной и заявила, что сильно сомневается, в том, что Надькиными предками были люди, а не бесчувственные и назойливые животные. Она назвала не менее трёх психических заболеваний, которыми Надька, по всей вероятности, страдает. И искреннее сочувствовала её детям и мужу, видимо, тоже не слишком здоровому, раз терпит рядом с собой совершенно невменяемого человека. Маргарита Тихоновна выражала крайнее удивление, что Надька с таким набором омерзительных человеческих качеств до сих пор жива, и вполне определённо намекала на то, что это несложно исправить. Причём это может произойти гораздо быстрее, чем Надька думает. И она с удовольствием займётся этим самолично, если Надька хотя бы ещё раз посмеет сунуть свой длинный нос в то, что её ни в малейшей степени не касается. И Маргарита Тихоновна, еще, кажется, добавила, что с её стороны это даже не будет считаться преступлением, а наоборот благодеянием, которое она, Маргарита Тихоновна, доктор педагогических наук, проректор, математик и просто женщина готова оказать человечеству, избавив его от этой необразованной гремучей змеи, пригревшейся на доверчивой груди их образцово-показательного дома, с психическими, вдобавок, отклонениями по имени Надька.

С тех самых пор женщины не разговаривали. Неизвестно, как бы развивались дальнейшие события, если бы у мужа Маргариты Тихоновны не случился острый сердечный приступ. Причём только в больнице выяснилось, что у него уже второй инфаркт. И положение было, конечно, довольно серьёзное. Далеко не все в состоянии перенести два инфаркта. Говоря по совести, и первый-то не каждому по силам. Но мужу Маргариты Тихоновны, можно сказать повезло. В том, разумеется, смысле, что он выжил. Хотя по поводу этого первоначально были большие сомнения. Особенно первые несколько дней, когда супруг Маргариты Тихоновны буквально находился между жизнью и смертью. И потому она присутствовала в больнице практически неотлучно. И телефон мужа был, разумеется, у неё. И телефон этот звонил время от времени, и чем дольше находился в больнице муж Маргариты Тихоновны, тем больше возрастала телефонная активность. А количество времени между звонками, соответственно, уменьшалось. И если вначале ей, по понятным причинам, было не до них, то когда кризис миновал, она решила ответить на звонок, так как это её стало порядком раздражать. Маргарита Тихоновна собиралась узнать, кто столь бесцеремонно жаждет общения с её мужем, – тихим пенсионером с больным сердцем, в данный момент находящимся в полусознательном состоянии, постоянную компанию которому составляли лишь без конца меняющиеся капельницы. Телефонные звонки были тем более удивительны, что Маргарита Тихоновна, как ни старалась, никак не могла припомнить, кто бы мог проявлять такую настойчивость. У её мужа и друзей-то толком не было. Так, несколько приятелей по соседству, с кем он время от времени перебрасывался двумя-тремя словами, когда изредка встречался с ними возле гаражей. На её памяти никто из них сроду мужу не звонил, да и вряд ли им был знаком его номер. То, что её муж в больнице, знали только на работе у Маргариты Тихоновны да соседка по лестничной клетке, с которой они столкнулись, когда рано утром Маргарита Тихоновна возвращалась домой из больницы, измученная и уставшая, чтобы переодеться, сварить мужу домашнего бульончику и тут же вернуться обратно, так как сменить её было некому.

Когда в очередной раз чуть слышно зазвонил его телефон, Маргарита Тихоновна с раздражённым недоумением посмотрела на своего бледного супруга, лежащего с закрытыми глазами, как будто ждала от него немедленных и, по возможности, вразумительных объяснений этому возмутительному обстоятельству, но лишь вздохнула, схватила вибрирующий аппарат, вышла из палаты и только тогда ответила на вызов.

– Аллё, папа? – голос дочки прервался тяжёлым, но облегчённым вздохом, – Что с тобой? Я тут с ума схожу, второй день дозвониться не могу, мне Надя сказала, что ты в больнице, но она не знает в какой…аллё… – она вдруг замолчала так испуганно и растерянно, что Маргарите Тихоновне это молчание показалось намного громче её приглушённого плача.

– Лена, – старалась проглотить несуществующий, но такой реальный и такой огромный комок в горле Маргарита Тихоновна, – Папе уже лучше…

Надька стояла возле своего подъезда в своей любимой позе и как всегда несла полную околесицу:

– …Так вот, я присматриваюсь, и вижу, что это мамонты! Представляете? Выстроились в шеренгу и идут так себе не спеша друг за другом…– последние слова Надьки потонули в громком хохоте немногочисленных слушателей. Сидящие на лавочке три женщины, перед которыми и выступала неугомонная Надька, буквально повалились от смеха друг на друга:

– Надька, – утирая выступившие слёзы, наконец, отдышалась одна, – Нет, ей-богу, ты бесподобна, ты как с другой планеты…

– Это ж надо такое сочинить, мамонты на юге, сейчас, в нашем городе, – вступила в разговор та, что помладше, – Боюсь, они снова вымрут, но теперь уже от жары…

– Надь, а динозавров там не было? – вставил, почёсывая тощую грудь, куривший на противоположной лавочке хлипкий мужичок…

Надька обиженно махнула рукой, одновременно поводя плечом, и посмотрела на подъезжающую машину:

– Я говорю вам, что это очень серьёзно, я это видела в таком состоянии, между сном и действительностью, когда уже не спишь, но ещё и не совсем бодрствуешь: мир стоит на краю глобальной катастрофы, мы все, как та бабка из сказки однажды можем оказаться у разбитого корыта…

Из машины вышла и подошла к ним Маргарита Тихоновна. Она поздоровалась кивком головы, и остановилась возле Надьки:

– Спасибо, Надя, – медленно и очень тихо сказала она.

Среди аудитории на обеих лавочках повисла напряжённая и выжидающая тишина. По лицу Надежды за одно мгновение пробежала целая гамма чувств: тревога, удивление, облегчение, радость понимания…

– Да что вы, я ж ничего такого не сделала, – Надька на секунду растерялась, кашлянула, а затем качнула вразнобой грудями, расплылась вдруг в улыбке и звонко, обращаясь исключительно к Маргарите Тихоновне, выпалила:

– А знаете, ведь Костомаров наш домой уехал! – Надька счастливо засмеялась и поправила на голове платок, украшенный вышитыми алыми маками:

– Розка подарила! Помните цыганочку, что у меня жила? – Надька прищурилась и выдержала блестящую актёрскую паузу, – Так вот она же и помогла выяснить, откуда он, Костомаров то есть, представляете!

Маргарита Тихоновна изумлённо подняла брови, и оглядела кивающих, в знак подтверждения Надькиных слов, слушателей.

– И как только этой девчонке удалось, – продолжала восхищённо Надька, – Вы только подумайте, Костомаров, – это не фамилия его вовсе, это посёлок такой в Волгоградской, что ли, области. А зовут его Бобылёв Николай Иванович, 1946 года рождения… Вот фамилия, да, у человека? – по свойственной ей привычке отвлеклась Надька, – Как двадцать пять лет назад похоронил жену, так больше и не женился, зато сын есть…Инвалид детства…– Надька задумалась и покачала головой, – У них там знаменитый монастырь рядом с посёлком расположен, древний очень, и церковь недавно отстроили неподалёку, и Косто.., то есть, Николай Иванович, уже больше тридцати лет председатель церковной общины, – А ещё в воскресной школе преподаёт детям закон Божий, вот почему он всё твердил, что семья, мол, большая, – Надька расплылась в улыбке, будто её только что представили к ордену, – И сын, и земляки уже отчаялись его найти, да тут Розка с помощью их цыганской почты или ещё как, не знаю, помогла. Вот кому спасибо-то нужно сказать… – Надька заторопилась, как будто боялась, что её могут остановить ещё до того, как она скажет самое главное:

– Роза, когда гадала, ведь всё-всё правильно сказала, что он божий человек и пострадал за очень хорошее, богоугодное дело. У них ведь при монастыре ещё и приют был организован для инвалидов, можете себе представить? И Николай Иванович много сделал для того, чтоб это случилось, был, можно сказать, организатором и идейным вдохновителем этого дела. И вот уже перед самым открытием, когда он поехал в областной центр заключать договор на отделку и ремонт здания, его отморозки какие-то сильно избили, забрали деньги, что они всем приходом собирали и которые должны были пойти на оплату ремонтной бригады, да и выкинули где-то по дороге…Она шумно выдохнула и замолчала, – Как он, бедный, в наших краях за 500 километров оказался, одному Богу известно…

Маргарита Тихоновна стояла, не шелохнувшись, и слушала Надьку, иногда чуть заметно кивая головой в такт её словам.

– Это действительно удивительная история, – вставил кто-то из женщин,

– Когда его земляки с ним связались по скайпу, он всё и вспомнил…И как заговорил… Тут уж мы все свидетели… – Надька с готовностью кивнула и снова радостно засмеялась:

– А он мне всё Костомаров, да Костомаров, вот я и решила сходу, что это он себя называет…– вспоминала, улыбаясь, Надька… Мне и в голову не могло прийти, что он имеет в виду населённый пункт, а не собственную фамилию… Теперь уже послышался общий смех, соседи заговорили все разом, стало шумно и вместе с тем легко. Как будто им всем вместе и каждому в отдельности удалось избежать чего-то очень страшного, разрушительного и непоправимого, что угрожало им всем ещё совсем недавно. И осознание этого вызывало такую необъяснимую радость и ощущение полноты жизни, что Маргарите Тихоновне, наблюдавшей за соседским гомоном, то и дело перемежающимся взрывами смеха, сама себе она казалась человеком, выздоравливающим, наконец, от тяжёлой, затяжной болезни.

– Надь, так ты когда едешь в Костомаров-то? – перекрикивая всех неожиданно звонким, каким- то бабьим голосом, со смехом выкрикнул крупный, рано начавший лысеть, мужчина, – Уж так тебя приглашали… Или ты сразу в монастырь, он, поди, мужской?

– Да ну тебя, Гриша, – отмахнулась Надька, – Если уж на то пошло, нас всех приглашали, – она обернулась к Маргарите Тихоновне, и уже тише сказала, – Не знаю, как они, а мы с Васей и детьми поедем… Обязательно… Ещё и не с пустыми руками! Приют ведь всё-таки открылся! – улыбка её была широкой и спокойной, как гладь лесного озера в ясный день, и такой, словно лично она, Надька Голубкова, в этом никогда и нисколько не сомневалась. Наклонившись к уху Маргариты Тихоновны, так что бахрома её платка с алыми маками касалась щеки женщины, Надька проговорила:

– Это они сейчас друг перед дружкой выставляются, а знаете, сколько разной одежды и всяких полезных вещей они уже успели собрать, когда узнали, что мы скоро едем в Костомаров, – Надька закатила глаза, и покачала головой, – у нас уже в гараж не вмещается.

– Ой, Надежда, не переживай, что в багажник не влезет, по дороге своим друзьям в табор закинешь, – хохотнула одна из соседок. Надька сквозь общий смех, пыталась доказать, что Роза на проводы Костомарова-Бобылева сама два мешка разносезонной одежды и обуви привезла, но Маргарита Тихоновна после того, как растворился в воздухе коллективный недоверчивый выдох по поводу не характерного для представителей этой национальности действий, уже почти ничего не слышала. Она наслаждалась покоем, который зародился у неё в груди и уже оттуда распространялся дальше, заполняя её всю, без остатка. Для Маргариты Тихоновны такое состояние было непривычным. Чуть ли не впервые в жизни она получала огромное удовольствие от отсутствия желания что-нибудь сказать. Всю жизнь она не только хотела и знала, что нужно говорить в той или иной ситуации, но даже не представляла себе, как этого можно не делать. Сейчас она только молча обняла расстроенную Надьку, когда той так и не удалось переубедить соседей в искреннем благородстве и чистоте помыслов юной цыганки:

– Нет, вы только подумайте, – никак не могла успокоиться Надька, – На ваших же глазах всё происходило… Ну разве так можно всех под одну гребёнку!?

– Маргарита Тихоновна, а как ваш муж себя чувствует? – в возникшей вдруг, какой-то кабинетной тишине, спохватился кто-то. Несколько пар глаз, не скрывая любопытства, смотрели на неё, пытаясь по лицу определить положение дел. Она подняла глаза:

– Спасибо, он поправляется… С ним сейчас наша дочь, а вечером и Олечка, внучка прийдёт…

Поднимаясь по лестнице к себе в квартиру, Маргарита Тихоновна улыбалась. Несмотря на огромную, навалившуюся усталость, она чувствовала себя абсолютно счастливой. И только уже гораздо позже, засыпая, вдруг опять, с режущей отчётливостью, вспомнила слова мужа, когда его везли на скорой в больницу:

– Рита, если со мной что-то случится, позови Надю, слышишь? – негромко прохрипел он тогда. Она хотела что-то сказать, приподнялась, засуетилась, но он сжал её руку:

– Ты хорошо поняла меня? – впервые в жизни она услышала в голосе мужа командные нотки, обращённые в свой адрес. Маргарита Тихоновна несколько раз кивнула.

– Первым делом сообщи ей…– тихо добавил он… Потому что она всё знает и всё правильно сделает…

ЖЕНСКИЙ КЛУБ

Часть 1.

Я, или как всё начиналось

Я отлично помню, как мы все познакомились. До этого я знала только Светку, да и то не очень хорошо. Просто мы вместе работали в одном дивном учебном заведении. И, конечно, как преподаватели одной кафедры, то и дело пересекались. Тем более что и предмет у нас был общий: психология. Хотя разновидностей или, вернее, отраслей у психологии, – вагон и маленькая тележка. Детская там, педагогическая, возрастная, и какая хочешь, даже космическая. Я не помню, что именно преподавала я, а что Светка, да и вспоминать нет никакого желания, тем более, что речь не об этом, а о том, как мы все познакомились и причём тут вообще женский клуб.

У Светки в тот день был экзамен. То есть экзамен был, понятно, у её студентов, а она с двумя преподавателями-ассистентами его принимала. Ну и ей, как водится, и как это принято в национальных республиках (по крайней мере, тогда, хотя я не думаю, что с тех пор там что-то коренным образом изменилось) притащили несколько весьма увесистых пакетов. И, опять же, согласно доброй традиции, после всей этой экзаменационной лабуды и недолгой возни с документами, на кафедре накрыли стол. И Светка пригласила меня, что было, в принципе, логично, учитывая, что вторым (или первым?) ассистентом была я. Но мне всё равно было приятно, поскольку работала я, в отличие от Светки, совсем недавно и ещё ни разу не участвовала в корпоративных застольях. Вот на этом мероприятии наши взаимоотношения из слабоструктурированных и полуофициальных, перешли без всяких там промежуточных стадий, если они, конечно, вообще имеются, сразу в дружеские. Я, как это часто происходит с симпатизирующими друг другу людьми, почувствовала в Светке, что называется, своего человека. А может всё объяснялось гораздо проще. Нашей одинокостью и неприкаянностью, нашей общей и крепче чего-то другого объединяющей непринадлежностью к текущим обстоятельствам места и времени. Но, самое главное, что нас реально сближало, а заодно и примиряло с окружающим миром, собой и друг другом, это, разумеется, наша с ней такая разная и такая созвучная по своей горечи и спрятанной в самой глубине женского естества боли, не самая удавшаяся личная жизнь, а также полнейшее непонимание того, что происходит, а значит и того, что с этим всем делать. Но, как говорится, обо всё по порядку.

Меня зовут Алиса и в то время, с которого начинается это повествование, мне было 28 лет. К этому моменту мой брак, и без того дышащий на ладан последние пару лет, приказал, наконец, долго жить. Моя семейная ситуация, к шестому году нашего брака складывалась таким образом, что я посчитала дальнейшее пребывание на территории мужа попросту небезопасным. И поэтому, схватив в охапку свою трёхлетнюю дочь, практически налегке, села в поезд № 26 (а на обратном пути – № 25) «Киев-Кисловодск», имеющим помимо личного номера и названий географических точек, расположенных на этом железнодорожном отрезке, ещё и собственное, довольно милое и уютно-домашнее имя «Каштан», приехала к родителям. Интересно, кто-нибудь запоминал, так же подробно как я, весь маршрут следования, номер и персональное имя общественного транспорта, на котором ездил? Думаю, что даже не будь у пассажирского поезда № 26 такого романтического, имеющим, правда, весьма и весьма косвенное отношение к железной дороге имени, я бы всё равно его запомнила. И это не взирая на мою, в общем-то, не слишком выдающуюся память и отнюдь не самую фанатичную преданность и любовь к поездам. Но здесь, нет ничего удивительного или сверхъестественного, если иметь в виду, что я ездила этим поездом, по одному и тому же маршруту: Киев-Кисловодск и Кисловодск-Киев, раз пять или шесть. Хм, «…больше ему не съесть, он у меня ещё маленький…» – читала я в дороге своей дочке её любимого К. Чуковского. Благо, времени для этого было предостаточно, ехали мы без малого двое суток. Спрашивается, зачем я же я всё время ездила? Вопрос, скорее, риторический. Из той же, примерно, серии, зачем мы раз за разом пытаемся скакать на дохлых лошадях? И, по большей части, риторический он, потому что мне и сегодня не сильно хочется искать на него ответ.

Я поняла, что моему браку пришёл конец, ещё тогда, когда мой супруг первый раз в алкогольном безумии вынес ногой дверь в квартире своих родителей. А это случилось ещё до рождения нашей дочери. Позже он довольно часто использовал именно такой способ для того, чтобы входить в самые разные, в том числе, государственные учреждения. Увы, но самое печальное даже не это, а то, что подобных сигналов было множество, как до, так и после того случая. Меня, почему-то, ещё в самом начале нашей совместной жизни не насторожил довольно сильно бросающийся в глаза факт, что он с такой лёгкостью поднимал на меня руку. Об этом весьма красноречиво свидетельствует хотя бы то, что я даже не помню, когда это случилось впервые. Мой бывший муж был хронический алкоголик, причём, доходивший в своём употреблении до состояния буйного помешательства, когда он переставал узнавать своих, а присущие ему такие, например, качества, как раздражительность, мстительность и злоба, не слишком явные в трезвом состоянии, возрастали в геометрической прогрессии. И, тем не менее, я регулярно, под тем или иным благовидным предлогом, садилась в означенный поезд и ехала к уже бывшему мужу. А благовидный предлог, между тем, был всегда один, – там жила моя бабушка. И по официальной версии, установившейся в нашей семье, имевшей, к тому же, весьма ощутимый благородный привкус, я ездила именно к ней. Хотя в это, разумеется, никто, включая даже моего младшего брата ни разу не верил. Что же заставляло меня через год, через два, и последующие несколько лет после развода, раз за разом, входить всё в ту же реку? Тем более, думаю, что уже тогда я, пусть неявно и подсознательно, но уже догадывалась, что вернуть ничего невозможно и помочь этому человеку я не в состоянии. Что это было? Любовь? Болезненное влечение? Тайный, глубоко запрятанный, но регулярно терзающий душу страх, сидящий практически в каждой женщине, остаться одной? Вряд ли я всерьёз надеялась на то, что он «одумается» и станет «нормальным» человеком. Мне и по сей день неизвестно, на что я рассчитывала, на что надеялась, когда в очередной раз вместе с покупкой билета окуналась в радостное ожидание встречи, незаметно переходящее в нервное возбуждение, лишающее малейшей возможности сосредоточиться на чём-либо другом, кроме предвкушения того момента, когда я окажусь, наконец, там, где я так пронзительно, но так недолго была счастлива. Может я и ехала за этим призрачным ощущением полноты жизни, возможности воскрешения того, что давно умерло, а может, никогда и не было живым и настоящим. Тогда вполне объяснимо, почему мне так и не удалось никого спасти и ничего воскресить. Довольно сложно, знаете ли, найти то, чего не терял и сподвигнуть человека дать вам что-то, чего у него нет, и никогда не было в принципе.

Пока мой нарисованный мир расползался по швам, а картонные человечки в нём, тем не менее, всё ещё продолжали вести свои фальшивые, мною же самой придуманные диалоги, я, к своему собственному удивлению, в перерывах между поездками, смогла получить высшее образование и даже слегка поработать. Но всё, как известно, заканчивается. Подошло к концу и моё курсирование по территориальному отрезку между Кисловодском и Киевом. Но, боюсь, совсем не потому, что у меня вдруг открылись глаза. У меня и до этого со зрением было всё в порядке. А просто случилось так, что мой бывший муж был осуждён по тяжёлой статье на очень большой срок. И вскоре после этого умерла бабушка. Так что в порядке живой очереди отпали сразу оба повода для столь милых моему сердцу и томительно ожидаемых железнодорожных путешествий по известному маршруту: истинный и официальный.

Вот так, после замужнего периода и последующего изменения моего семейного статуса, начался и завершился этап гостевого, не прояснённого до конца, гражданско-разъездного брака, который, в свою очередь, уступил место относительно стабильному положению разведёнки и матери-одиночки, проживающей, помимо всего прочего, в одной квартире с родителями и младшим братом. Несмотря на некоторую стеснённость, как жилищных, так и материальных обстоятельств, я ни в коей мере не чувствовала себя одинокой или несчастной. Напротив, у меня было стойкое ощущение человека, который не просто вышел после нескольких лет заточения на свободу, а окончательно избавился от грозящей ему смертельной опасности. Причём фраза «смертельная опасность», использована мной, отнюдь, не как фигура речи. А именно в том буквальном значении, которое в ней и содержится. Мне кажется, так могут себя чувствовать люди, неожиданно излечившиеся от затяжной и опасной болезни. После которой больше всего хочется поскорее наверстать то, что пропустил, или не успел, или не заметил. Пока сидел в темнице, куда сам себя заточил, или излечивался от болезни, которую по своей же вине и подхватил. Моё личное выздоровление затянулось на долгие пять лет. Первый раз после развода я села в поезд № 26 весной 1997 года. А окончательно сошла с него на перрон, глядя вслед последнему вагону, уже ранним июньским утром 2002 года. И хоть тогда я ещё не знала, что мой вояж по этому маршруту уже окончен, всё-таки что-то, видимо, чувствовала, что-то витало в самом воздухе, что-то изменилось и во мне самой, так как то состояние деловой сосредоточенности, целеустремлённости и, вместе с тем, беспричинной радости, в котором я находилась в тот мой период прощания с иллюзиями, бывали у меня, признаться, весьма нечасто.

К началу нового учебного года, я уже работалав том самом педколледже, где и познакомилась со Светкой. От педучилища, как это учреждение именовалось всю дорогу раннее, его отличало только название, да несколько ультрамодных дисциплин, ставших расти в арифметической прогрессии одновременно с маловразумительным образованием, именуемым СНГ, возникшим, в свою очередь, на обломках СССР. И вот, значит, устраиваюсь я преподавателем психологии, а по совместительству ещё и практическим психологом в какие-то центры развития и детские сады. Я оказалась, как выяснилось, весьма востребованным специалистом. Просто загляденье – молодой перспективный специалист, работающий в области психологии… с целым багажом собственных проблем… Хотя тогда я, безусловно, так не считала.

Как-то в начале зимы, на большой перемене подходит ко мне Светка, и говорит:

– Есть предложение, собраться после работы узким кругом и отметить, так сказать, последнюю пятницу на этой неделе, а заодно и приближающийся Новый год. Я, зачем-то старательно делая вид, что предложение, мол, так себе, к тому же, возможно, мой вечер и не совсем свободен и даже, может быть, вовсе не предназначен для подобных пустяков, пожимаю плечами:

– Какое значение имеет пятница для людей, у которых рабочая суббота? – как бы между делом, лениво так, интересуюсь я, – И вообще, – говорю, – сегодня 13 декабря, не рановато ли отмечать собираетесь?

Я какого-то чёрта продолжаю изображать из себя целомудренную трезвенницу, будто и в самом деле ни разу в жизни не отмечала праздники заранее или никогда не принимала активного участия в спонтанных «девичниках» среди трудовой недели или в тех же пятничных вечерах, отлично зная, что завтра с утра на работу. Ещё не закончив предложения, я уже пожалела, что говорю вслух то, чего на самом деле не думаю. И даже немного испугалась, что переусердствовала. И что Светка передумает, и скажет что-то вроде: «Ой, и в самом деле, чего это я, ладно, давай в следующий раз», развернётся и убежит на пару. А я даже не узнаю, какой именно узкий круг она имела в виду.

Светлана

Дело в том, что Светка тоже жила с родителями, с той только разницей, что она от них никуда и не уезжала. Ну, разве что на учёбу, в 198 – каком-то лохматом году, прямо страшно сказать, ещё при советской власти. И всё. И в свои 37 лет так и жила с папой, мамой и братом, время от времени отбывающим в места не столь отдалённые. По всей вероятности Светкин брат вёл жизнь довольно насыщенную и активную, так как за те шесть или семь лет, что мы с ней дружили, и, разумеется, неоднократно бывали друг у друга, я видела его всего лишь пару раз. И каждый раз, как выяснялось позже, это было либо накануне его ареста, либо сразу после освобождения. Так что в смысле компактности проживания, ситуации у нас с ней были схожи. С той только разницей, что мой брат отлучался не в колонию, а в армию, а после службы в Москву на заработки. Несмотря на плавающий график пребывания в домах наших родителей отдельных членов семьи, устраивать столь любезные нашим душам «девичники» мы, по понятным причинам, не у неё, не у меня не могли. Девичниками мы завуалировано, и, как нам казалось, остроумно, именовали возникающее у нас обоюдное и регулярное желание устроить культурные посиделки. Не просто выпить, это и так подразумевалось само собой, и уж, тем более, не забухать, хотя этим, к сожалению, не редко и заканчивалось, а встретиться, чтобы свободно поговорить о том, что беспокоит, поделиться планами, обсудить положение дел, пожаловаться на людей и обстоятельства жизни (это уж, как водится), снять напряжение, рассказать о наболевшем, ну и прочий вздор, который мы лили в уши себе, друг другу и своим близким, оправдывая свои загулы.

Светка, между прочим, до знакомства со мной даже в отпуск никуда не ездила. Копила деньги на собственную квартиру. И поэтому вынуждена была экономить. Так она объясняла нам с Ольгой и Наташкой, (о которых речь впереди) свою весьма очевидную прижимистость. Хотя я считала, что это свойство характера. Не исключено даже, что врождённое. И в этом нет ничего удивительного, Светка родом из очень бедной, рабоче-крестьянской семьи. Мать её была детдомовской, а от отца, хронического алкоголика, к тому времени, как мы с ней познакомились, уже мало чего путного оставалось. Светка рассказывала, что жили они часто впроголодь, а ведь известно, что мозг человека, хоть раз испытавшего настоящий голод, запоминает это навсегда, с целью не допустить повторения подобного опыта в дальнейшем. Поэтому Светка панически боялась остаться без денег (а значит без еды) и по этой же причине они у неё всегда были. В этом мы с ней отличались кардинально. Мне, по выражению моей мамы, «деньги карман жгли».

Стоит заметить, что квартиру, в отличие от меня, например, Светка всё-таки купила. Хотя случилось это только года через три после того, как мы все четверо сдружились. А до этого штаб-квартира «девичника», предвестника, как мы полагали, нашего женского клуба всё время меняла свою дислокацию. Возможно, это и послужило главным толчком, явилось, так сказать, первопричиной для развития темы о создании клуба. Я, как главный идейный вдохновитель, получающий уже второе высшее образование, давала помимо психологического, социальное и коммерческое обоснование важности этого проекта. Я уверяла своих потенциальных бизнес-партнёрш, что официальный статус и дальнейшее процветание клуба, позволит нам не только зарабатывать, но, что ещё более важно, раскрыть собственный потенциал, обрести бесценный опыт, свободу самовыражения, независимость, создать платформу для личностного и профессионального роста… и бог знает какие ещё доводы можно привести с целью легализации наших «девичников», а заодно, и самого обычного, бытового пьянства. Однако я снова отвлеклась. Итак, Светка была пышнотелой блондинкой с выдающимися округлостями исключительно в нужных местах. Из тех, кого внушительная часть представителей мужского пола считает «аппетитными». Тем большее недоумение вызывает тот факт, что она так и не вышла замуж. И даже более или менее длительных отношений у неё ни с кем не было. Хотя Светка, сколько я её помню, всегда к этому стремилась. Но у неё плохо получалось. Вернее, совсем не получалось. Впрочем, как и у нас всех, четверых. Это была, кстати, ещё одна причина, наверное, даже самая главная, по которой мы и собирались организовать женский клуб. Видимо, предполагалось, что привлечение в наши ряды более успешных в этом отношении женщин, будет каким-то образом способствовать и нашей, более ощутимой котировке. Исследуя положительный опыт более удачливых женщин, мы, вероятно, сможем, наконец, выяснить, в чём причина нашей затяжной невостребованности на этом фронте. Другое дело, что вопрос, а какого лешего успешные женщины побегут в наш клуб и что они, собственно говоря, забыли в нашем обществе, перед нами, судя по всему, не возникал.

Что ж, продолжаем… Какой ещё была Светка? Педантичной и сдержанной, весёлой и практичной, скрытной и очень отзывчивой. Светка могла быть разной. От чего этого зависело? От многого, пожалуй. От текущего положения дел, от настроения, от степени заинтересованности и вовлечённости, ну и от состояния, конечно. Причём как раз состояние здоровья, я имею в виду в последнюю очередь. Ведь, как уже упоминалось, почти всегда, когда мы встречались не на работе, без алкоголя не обходилось. Хотя, впрочем, и на работе, время от времени, тоже. Надо сказать, это очень сближало. Могу утверждать, как человек в этом отношении весьма опытный, что совместное распитие всевозможных напитков, различных по своей категориальной принадлежности и содержанию этанола, обладает замечательными объединяющими и компенсаторными функциями. Мало что может сравниться с этим по своей эффективности, быстроте реакциии выдающимся цементирующим характеристикам. Правда, реакции эти весьма скоротечны, ну так и собирались мы не так уж и редко. Именно этим я объясняю наше со Светкой взаимное приятие. Да и с другими девчонками тоже. Хотя утверждать это наверняка, разумеется, я могу только относительно себя. Вполне возможно, что моими подругами двигали чувства более высокого порядка. Не скажу даже, что мне так уж хотелось бы на это надеяться. Вовсе нет. Скорее, мне было всё равно. Это характеризует меня, возможно, ни как самого лучшего друга, да и человека вообще, но так было. Мне просто нравилось проводить с ними время от времени несколько часов, не слишком часто, но и не так, чтобы редко. Не спеша, с удовольствием, предлагая и поддерживая тосты, выпивать и закусывать, со значительным видом рассуждая о текущих делах, и о том, как всё было бы замечательно, если бы судьба не сталкивала меня то и дело с клиническими идиотами. Так что, следует ещё раз заметить, что я ждала наших встреч, у меня заметно поднималось настроение ещё на этапе их планирования. А иногда на лекции, обводя студентов благожелательным взором, я внутренне замирала в радостном предвкушении, отмечая автоматически, что через каких-то часа полтора, мы со Светкой выйдем с работы на улицу, вздохнём полной грудью и, перебивая друг друга, будем решать, куда направимся и что купим по дороге. Я, как всегда, буду голосовать за кафе. Светка, наморщив курносый нос и скривив губы, что нисколько, впрочем, не омрачит её такого же лучезарного настроения, как и у меня, с фальшивой презрительностью протянет:

– Тоже мне богачка нашлась! – и, заметив мой насмешливый взгляд, красноречиво намекающий на её чрезмерную, скажем, э-э расчётливость, которую она категорически у себя не признавала и старалась всячески замаскировать, добавит:

– Алиса, милая моя, мы живём в национальной республике, – Светка здесь, возможно, показушно и устало вздохнёт с видом человека, вынужденного регулярно общаться с недалёкими, вроде меня, людьми, – Ты совсем недавно приехала, и до конца этого ещё не осознала, понимаешь? – в голосе её проскальзывают уже совсем неподдельные менторские нотки и сейчас очень легко представить её за кафедрой или у доски, – Здесь женщины сами по себе, без сопровождения не ходят по ресторанам или кафешкам, а тех, кто так поступает, считают проститутками, ясно?

Я улыбаюсь, и киваю головой, уж куда ясней… Светка вздыхает и отводит глаза, и я без всяких слов и подсказок, буквально всей кожей ощущаю, как бы она хотела, чтобы на моём месте сейчас оказался какой-нибудь представительный мужчина, и… сопроводил её уже куда-нибудь что ли…Я тоже вздыхаю, но немного по другой причине. Я хорошо понимаю Светкины чувства, её тоску «по сильному плечу», но не разделяю их. Только недавно начиная выздоравливать душевно и физически от своего замужества, стряхнув, наконец, пятилетний железнодорожный морок с ним связанный, я вовсе не стремилась тут же вступать в новые отношения. А вздыхаю я от безысходности и жалости к Светке: нечасто можно встретить женщину, которая настолько бы жаждала любви, насколько боялась её и отталкивала… Но показывать этого нельзя, поэтому я снова бодро киваю:

– Окей! Значит, опять идём к дяде Коле… Дядя Коля был каким-то дальним родственником Светкиного отца: одиноким, престарелым, вяло пьющим уже в силу своего возраста и умеренно сумасшедшим. Он подходил нам, потому что был очень удобным: тихим, улыбчивым и не задающим никаких вопросов. И ещё он ничему никогда не удивлялся. Как будто было в порядке вещей, что несколько раз в месяц к нему приходят в гости две молодые женщины, непринуждённо располагаются в его пятиметровой кухне, выставляя на стол кульки и бутылки и сидят допоздна. Открывая нам дверь, он только кивал головой, улыбался и приговаривал: «А вот и девчата мои пришли…». Тогда это очень подкупало, хотя, возможно, должно было бы настораживать. Но поскольку идти нам кроме как по домам больше было некуда, а домой совсем не хотелось, потому что там были родители, и потому что очень тянуло посидеть, и снять на время маски, и перестать играть какие-то роли, и хоть на некоторое время стать самими собой, то эта убого обставленная, холостяцкая однокомнатная квартирка с характерным, не выветриваемым запахом бедности, старости и постепенного, но неумолимого увядания, сквозившего во всём, что там находилось, включая стены, оклеенные ещё при почившем в бозе государственном строе, а ныне совершенно выцветшими бумажными обоями, потолок с грубой синей побелкой, с забившейся в его неровностях пылью, закопчённую, пластмассовую люстру на кухне, и самого дядю Колю, – на тот момент, как нельзя лучше нам подходила. После того, как дядя Коля выпивал полстакана вина или рюмочку чего покрепче, он брал чашку, заваренного Светкой чаю, накладывал в блюдце, принесённые ему пряники или печенье, и уходил в комнату смотреть телевизор. Эта дяди Колина деликатность весьма высоко нами ценилась. Через полчаса он засыпал в продавленном кресле и открывал глаза только во время рекламных блоков. С радостным недоумением вглядывался в экран, улыбаясь и кивая маленькой и лысой, шишковатой головой. Светка часам к девяти укладывала его в солдатскую с железной сеткой кровать, выключала телевизор, и под хриплый, уютный шепоток дяди Коли: «Ложились бы вы спать, девчата, поздно уж», прикрывала дверь. Как бы мы не засиживались, и как бы не торопились, обязательно перед этим мыли толстенные рюмки из голубоватого стекла, с пузырьками воздуха у основания, убирали оставшиеся продукты в старый, битый коррозией, тумбочкообразный холодильник «Саратов», тщательно заворачивали в целлофан и туда же ставили все принесённые хлебобулочные изделия, (у дяди Коли случались тараканьи набеги), а в самом конце, перед уходом, протирали клеёнку, ромашки на которой в центре столешницы постепенно, под действием тряпки и времени, исчезали, а по бокам, подворачивающимся воланом свешивающимся вниз, всё ещё цвели буйным желтоглазым цветом на весёлом голубоватом поле.

Думаю, не сильно ошибусь, если предположу, что утром дядя Коля выйдет на кухню поставить свой огромный, тёмно-зелёный чайник с изогнутым носиком и отбитой в нескольких местах эмалью, и ничуть не удивится наличию в холодильнике сыра, колбасы и свежей выпечки. А также новой пачке чая на крышке старого буфета у плиты, потому что даже не вспомнит, что накануне вечером у него кто-то был… А может просто потому что дядя Коля живёт на свете очень долго, и видел за свою жизнь достаточно, чтобы уже давно перестать чему-либо удивляться.

Так вот, когда я думала о предстоящем вечере, у меня улучшалось не только настроение, но и повышался, в общем и целом, жизненный тонус. Я просто чувствовала это! Изменялся в сторону проникновенной бархатистости даже мой голос, розовели щёки, блестели глаза. Особенно явственно почему-то это происходило во время работы, возможно из-за контраста, так как работу свою я не любила, а наши со Светкой встречи, совсем наоборот. Но вот в этом состоянии приподнятого и радостного ожидания, я на время забывала о том, что преподавательская деятельность не доставляет мне ровным счётом никакого удовольствия и читала лекции на одном дыхании. Я была убедительна, остроумна, красноречива и находчива. И будто сами собой всплывали, как нельзя, кстати, интересные факты и припоминались нужные цифры. Я апеллировала яркими примерами, приводила настолько весомые аргументы, что это приводило в восторг меня саму. Но моё вдохновение подпитывалось не этими чёрными, карими, иногда голубыми и совсем редко зелёными глазами, смотревших на меня с изумлением, подозрением или любопытством… Иногда завороженно и недоверчиво, но никогда безучастно… Незаинтересованных или пустых глаз не было вообще в периоды этого моего экзальтированного состояния. И, понятно, что вдохновляли меня вовсе не эти склонённые над столом и тёмные, как правило, макушки моих студентов, тщетно старающихся законспектировать моё пламенное выступление. Вовсе не они питали этот благодатный и вдохновенный источник, нет… Он брал своё начало отнюдь не в этой аудитории, и даже не в этом здании, а значительно дальше… Далеко за его пределами… Он там, где можно будет потягивая со смаком креплённое вино, или маханув стопку водки/коньяка, спокойно закурить, и не напрягаясь слушать Светкин незатейливый трёп, вальяжно откинувшись к стене, неторопливо дождавшись своей очереди, поделиться тем, что кажется таким важным и глубоким на этом отрезке времени. И так тепло, так хорошо становится на душе. Так приятно сидеть вполоборота за маленьким кухонным столиком, с прорвавшейся на углах клеёнкой, – Надо будет в следующий раз купить дяде Коле новую, – читает Светка мои мысли, проследив за направлением взгляда. Я киваю, улыбаясь масленичными глазами, и почти люблю её в этот самый момент. И я там, где можно смотреть в дядь Колино окно, с потрескавшейся деревянной рамой, одновременно слушая, то возмущённый, то ровный, то ликующий голос, в зависимости от того, что она рассказывает и покачивать головой в такт её словам. А за окном то вздрагивает пожелтевшей листвой молодое деревце под несильным, но докучливым осенним дождём, то в свете фонаря, что как раз напротив старого окна старого дяди Коли, мелькают редкие снежинки, и мыслями уносишься далеко-далеко, пока Светкин голос, вдруг резко перейдя в совершенно другую тональность, возвращает меня снова в настоящее время какой-нибудь заезженной шуткой:

– Ну что, хорошие люди посидят-посидят, да и выпьют, верно?

Но оказалось, что в этот раз Светка, предлагая собраться узким кругом, имела в виду кое-что другое… Она выдержала паузу, зачем-то оглянулась по сторонам и как опытная подпольщица зашептала:

– Знакома с нашей новой лаборанткой? – она отстранилась и внимательно посмотрела на то, как я неуверенно киваю, – Да ты что?! Оля её зовут…Эх ты! Человек уже две недели, можно сказать, работает в нашем гадюшнике, а ты даже не сразу вспомнила, кого я имею в виду! – у Светки случались такие двусмысленные обороты в речи, и довольно часто, – Ну ничего, я вас познакомлю сегодня… Она классная, сегодня у неё тусим…

Ольга

Не без некоторого, я бы даже сказала весьма значительного волевого усилия, я поняла, кого имеет в виду Светка. Это была дебелая, рыхлая женщина, на вид лет тридцати пяти, с огромными серыми глазами навыкате, с коротко стрижеными тёмными волосами и настолько белой кожей, что она казалась слегка голубоватой. Это всё, что мне было на тот момент известно, так как по рабочим моментам взаимодействия у нас пока не возникало, а оснований для обычного, человеческого общения было явно недостаточно. К тому же Ольга показалась мне особой замкнутой, холодной и не слишком нацеленной на расширение списка личных контактов. Но в тот день всё изменилось. Мы втроём отправились к Ольге, так как её мама, как раз была на сутках. О да… Оля тоже не имела, увы, собственного жилья. Зато у неё было ценное преимущество перед нами, вернее, даже два: проживающих вместе с ней на одной территории родственников было гораздо меньше, чем у нас со Светкой, и к тому же у этого родственника, то бишь, Олькиной матери, были регулярные, раз или два в неделю, ночные дежурства в больнице, где она работала санитаркой. С того самого первого дня знакомства, мы и подружились. Ольга подкупала своей искренностью, рассудительностью и всегда своим особым, не похожим ни на чей другой взглядом на вещи. Говорила она всегда мало (не то, что мы со Светкой!), и больше слушала. Но если уже решала высказаться, то выделяла главное и излагала самую суть, без излишней болтовни и трескучей примеси. Чем больше я узнавала этого человека, тем больший интерес она у меня вызывала. Будучи дипломированным биологом, работала лаборанткой на кафедре не своего даже профиля и нисколько не переживала по этому поводу. Она стучала на машинке (компьютеры ещё только-только начали завоёвывать пространство и были далеко не во всех учреждениях), правила расписание занятий и отвечала на звонки, ничуть не теряя собственного достоинства. Я очень скоро обратила внимание, что относятся к ней не как к девочке за пирожками, что было, в общем-то, в порядке вещей практически в любом учебном заведении любой кафедры любого города. Но только не в случае с Ольгой. Что-то в ней было, что исключало любое панибратство и фамильярность. Даже заслуженные и именитые преподаватели обращались к ней подчёркнуто уважительно и по имени-отчеству. У неё была своя какая-то внутренняя философия жизни, которой она подчинялась и согласно которой жила. Она была самодостаточна по своей природе до мозга костей. Ей невозможно было что-то навязать или к чему-то принудить. По меньшей мере, такие мысли неизменно возникали, когда Ольга не мигая и очень серьёзно смотрела на тебя своими огромными серыми глазами, ни к селу, ни к городу расположенными будто на чужом, позаимствованным у другой, немолодой бабы лице, с кипенно белой, лишённой малейшего намёка хоть на ничтожную кровинку или слабый румянец кожей.

Ольге, на самом деле, было тридцать лет, и была она наполовину черкешенкой. По материнской линии. Характерной особенностью их отношений с матерью было то, что они едва переносили друг друга. Их отношения скользили по тонкой и острой, как лезвие грани от озлобленного и плохо скрываемого раздражения, до открытой агрессии с доброй порцией плохо замаскированной лютой ненависти. Раньше, в зависимости от ситуации, то грушей для битья, то буфером был отец Ольги, но эта ноша оказалась ему не под силу. Явно не преуспев в деле примирения сторон и не в силах более наблюдать эту женскую войну, он не придумал ничего лучше, как скоропостижно и навсегда сбежать с этого ринга, посредством инфаркта. Противостояние между Ольгой и матерью было всегда. С самого детства. Но расцвета своего достигать стало к подростковому возрасту Ольги. Она никак не вписывалась, по мнению матери и многочисленной родни, в те каноны, которым, по их мнению, должна соответствовать девушка из, пусть наполовину, но всё-таки мусульманской семьи. Ни по своему внешнему, ни, тем более, внутреннему содержанию. Но мать, сколько помнит Ольга, неустанно и всеми известными способами пыталась эту ситуацию изменить. Основы исламского воспитания, преломлённые через призму материнского искажённого сознания, чаще всего в дочь вколачивались. Причём в буквальном смысле и всем что придётся под руку. Ничуть не уступая матери в зашкаливающем уровне накала и страсти, Ольга этому сопротивлялась. Уже одно то, например, что своё восемнадцатилетие она решила отметить с компанией друзей на православном кладбище, свидетельствовало о том, что вряд ли эта девушка в ближайшее время начнёт совершать намаз. На этом самом кладбище, предварительно накачав вином, её в тот день и изнасиловали. То, что дочь в положении, мать заметила только, когда Ольга была уже на шестом месяце. Под гнётом чувства вины, ужаса от содеянного и ежеминутного ожидания кары небесной, Ольга не выходила из дома, не могла есть, спать и разговаривать, довольно быстро превращаясь в бесплотное и неподвижное подобие самой себя. На семейном совете, который лишь ненадолго прерываясь, длился несколько дней, Ольге, поклявшейся Аллахом перед всем этим домашним судилищем, что она покончит с собой, если её отправят (как предлагала мать) на искусственные роды, разрешили оставить ребёнка, только велели наладить режим (то есть начать есть и спать), и снова закрылись в комнате матери.

Сына Оля видела только один раз. В ту ночь, когда родила. Затем практически в том же составе, делегация из родных тёток, двоюродных сестёр, сосношниц и племянниц, возглавляемая матерью, в скорбном молчании стояла под окнами маленькой районной больнички, где Ольга почему-то рожала. Они стояли в черных платках, с траурными лицами и как будто чего-то ждали. Ожидание сквозило в каждом взгляде, хотя выражалось у всех по-разному: укоризненно, сочувственно, осуждающе. Ольга смотрела на них в окно и улыбалась, хотя по лицу текли слёзы. Только что суетливый, грубоватый врач сообщил ей, не глядя в глаза, что её ребёнок умер. А Ольга и ожидала, вернее, предчувствовала что-то подобное. Потому что хорошо знала свою семью, ведь не зря же она была её частью. Ольга смотрела на этих людей за окном, и ей казалось, что она героиня дурной мыльной оперы с дешёвым и заезженным сюжетом. И поэтому она улыбалась. Долго. Специально. Назло. Чувствуя, как затекли ноги, и распухла грудь, и как промокла сорочка от слёз и подступающего молока.

Только через два года Ольга узнала, что Тимура, как она назвала мальчика, усыновила бездетная семья их родственников,– отпочковавшаяся ветвь, пустившая корни в чужой далёкой стране их нескончаемо-гигантского фамильного древа. Ольга никогда не помышляла не только о том, чтобы вернуть своего сына, но даже не предпринимала попыток, для того, чтоб хотя бы увидеть его. Она оплакала его, как и какую-то часть себя, ещё тогда, стоя у больничного окна и глядя на эти лица, обращённые к ней. И тогда же что-то умерло в ней и испарилось вместе со слезами и перегоревшим молоком. Она запретила себе думать об этом и даже вспоминать: выжгла из сердца калёным железом и развеяла по миру… И стала жить дальше. Только улыбаться перестала совсем…

Вскоре на семейном совете решено было отдать её замуж за вдовца с тремя детьми, жившим в отдалённом горном селе. Ольга, понимая, что у неё появляется реальный шанс уехать от матери, согласилась немедленно, не раздумывая и даже не видя жениха. Мать тут же прошипела, что она ведёт себя, как продажная девка. А порядочная мусульманская женщина, никогда открыто не станет выражать своё согласие, тем более что его никто у неё и не спрашивает. Добропорядочная девушка, воспитанная в лучших традициях исламской культуры и глаз-то поднять на старших или на мужчину не посмеет. Особенно когда обсуждается вопрос её замужества.

– А эта, – шипела мать, – опозорившая весь их род, стоит и чуть ли не смеётся от радости…

– Ошибаешься, мама, – ни секунды не раздумывая, в тон ей ответила Ольга, – Засмеяться я смогу только, когда узнаю о твоей смерти.

С мужем разница в возрасте составляла семнадцать лет. Его старшая дочь была моложе Ольги всего на четыре года. Он держал большое хозяйство, к которому Оля тут же была приставлена. Две коровы, с десяток баранов, а также гуси, утки и куры, не поддающиеся никакому исчислению. Ольга приучилась ходить в галошах с шерстяными носками, в тёплом байковом халате, надетом поверх другой одежды и носить платки. Как она поначалу не сопротивлялась, довольно скоро поняла, что это действительно, самая удобная и подходящая одежда для тех условий, в которых она оказалась. Но не это было самое трудное. И не то, что приходилось вставать каждое утро в полпятого и доить коров, хотя это умение ей, городской девочке, далось весьма непросто. И совсем не его дети, которые оказались как раз самостоятельными, тихими и практически беспроблемными. И не свекровь, угрюмая и сварливая, обращающаяся к ней, исключительно на родном языке, которого Оля почти не знала. И не отсутствие элементарных удобств, что чуть позже не замедлило сказаться на её здоровье, и не наводящие ужас громадные крысы, обитающие в сарае и коровнике… Дело было даже не в её муже. Вернее, не совсем в нём.

А в том, что как выяснилось, Ольга совершенно не была готова к физической близости с мужчиной. Происходило ли это на почве недавних потрясений, после совершённого над ней насилия, физически ли они не подходили друг другу, или в самой Ольге был скрытый, до поры до времени не обнаруженный женский изъян, неизвестно. Сама разобраться в этом она не могла, а обратиться за помощью было не к кому. Да ей это даже и не приходило в голову. Днём всё было нормально, в той степени, в которой нормальным может считаться брак, заключённый не только не по любви, но даже не по собственному, а по чужому расчёту. То есть, с их стороны не то, что расчёта, а даже и участия-то почти не было. А зачем? Родственники с обеих сторон встретились, рассмотрели плюсы-минусы, договорились, хлопнули по рукам и сели за стол. Вам-де помощь, молодая сноха в дом, за вдовца-то с тремя детьми, да и живущего у чёрта на куличиках, тоже, поди, несильно разбегутся-то дочек своих отдавать, а тут и вам одолжение, девка ведь из себя справная, работящая, а у вашего-то дети без матери растут, нехорошо это, ну и нам, ясное дело, пристроить её хотелось бы в порядочную семью…

Сам по себе отвращения муж у Ольги не вызывал. Всё менялось, когда наступало время ложиться спать. Причём существующее положение вещей усложнялось ещё и тем, что Ольге не просто было мучительно его присутствие в кровати. Нет. Всё было гораздо хуже. Малейший намёк на интимность отторгался ею на физиологическом уровне. И по этой же причине становился невозможен. По меньшей мере, в ближайшие несколько часов, точно. Очень трудно, в самом деле, продолжать испытывать влечение к женщине, которую только что очередной раз вырвало, как только муж к ней прикоснулся. И что прикажете с ней делать, если после этого её лихорадит, то ли от ледяной воды, с помощью которой она приводила себя в порядок, (а другой в их доме просто не было), то ли от омерзения к собственному мужу? И она смотрит на него своими огромными, блестящими нездоровым блеском глазами, в которых кроме страха и отчаяния загнанного в угол раненого животного ничего больше нет… Впоследствии оказалось, что благодатное время, в котором бы реакция Ольги на эту ситуацию изменилась в лучшую сторону, для них с мужем так и не наступило.

С целью компенсации этой своей женской несостоятельности, Ольга трудилась по хозяйству, как ломовая лошадь. В буквальном смысле от зари до зари. Пока не слегла. Тоже в самом, что ни на есть, прямом смысле. Упала и не смогла встать. В больнице выяснилось, что у неё целый букет заболеваний, некоторые к тому же успели перейти в хроническую форму. Хуже всего было то, что у неё обнаружили начальную стадию туберкулёза. Узнав о состоянии своего здоровья, Оля не то, что не расстроилась, а, похоже, даже обрадовалась. Она рассказывала нам со Светкой, что первая возникшая мысль была, – Ну вот и хорошо! И пусть! Она жила тогда по принципу, чем хуже, тем лучше. Пока она лежала в больнице, муж тихонько собрал её вещи, отвёз их к Олиной матери и подал на развод.

Семейные советы у них больше не собирались. По крайней мере, по поводу Ольги. Видимо, в ней окончательно разочаровались. Представители рода не видели больше, как она может быть ему полезна, и махнули рукой. Так себе, ни то, ни сё, пустоцвет, плевел. Но неожиданно, именно такое к ней отношение, стало для Ольги своеобразным спасением. Её, наконец-то, оставили в покое. Перестали ждать, требовать и даже надеяться. В том числе и мать. Особенно после того, как ворвавшись к ней в комнату с очередным разносом, едва успела уклониться от летящего стакана, запущенногов неё нетрезвой дочерью… На следующий день, Ольга позвала соседа и вставила в свою дверь замок. И почувствовала непривычное, но такое долгожданное облегчение, что даже не сразу поняла, с чем это нынешнее благословенное состояние связано. Нет, она всё так же отчаянно презирала себя и ненавидела мать, но при этом, по крайней мере, престала ежедневно мечтать о своей или материной смерти. И было уже не так больно дышать, не так страшно выходить на улицу, и не так мучительно смотреть в глаза людям. Эти простые, часто не замечаемые другими людьми, но такие прекрасные вещи давались Ольге не сразу, и с большим трудом, но всё же кое-что уже начало получаться. Ольга не только восстановилась в университете, но и закончила его. Начиная с третьего курса, работала лаборантом на биокомбинате вплоть до самого его расформирования ввиду экономической нецелесообразности, когда, уж не знаю каким ветром, её занесло в нашу образовательную сторону. Причем на ту же должность, но с совершенно иной спецификой. Мы со Светкой не раз эксплуатировали эту тему, так как она нам казалась весьма забавной.

– Ты, видимо, лаборант по самому факту своего рождения, – как-то очередной раз начала Светка, – То есть, наверное, мать твоя посмотрела на тебя, когда ты родилась, всплеснула руками и сказала: «Батюшки! Да это ж лаборантка!»

– Нет, нет, – подхватила я, включаясь в игру, – Всё гораздо проще… Для Ольги просто не имеет значения, в какой отрасли работать, био, там или психо, наплевать, главное, чтобы в трудовой книжке чётко значилось: «лаборант»! А какой именно, ей до лампочки…

– Отвяжитесь, стервы, – добродушно, но без улыбки отмахнуласьтогда Ольга, – Если хотите знать, это, действительно, не имеет для меня большого значения. Меня всё устраивает, по крайней мере, пока… Как только перестанет устраивать, я сразу уйду…– она подняла на нас свои печальные глаза, и я снова почти ужаснулась их размеру и глубине, – И ещё, – добавила она, разливая по стаканам остатки крепкого пива,– Мне нравится моя работа, потому что она освобождает голову и не давит на меня ненужной ответственностью, ясно? Можно подумать, что вы всегда просто мечтали попасть в это убогое заведение, в котором постепенно в порядке живой очереди, угасают за ненадобностью все ваши амбиции, намерения и профессионализм… Где вы незаметно, но последовательно снижаете планку своих требований и качество преподавания в целом… Увы, коллеги, но это факт…Ваше здоровье! – Ольга сделала длинный глоток, внимательно посмотрела на наши физиономии и, видимо, оставшись весьма довольной осмотром, кивнула сама себе и добавила:

– Отчасти из-за беспросветной тупости своих студентов, отчасти же из-за собственной, прогрессирующей личностной и профессиональной деформации, которая просто неизбежна в этой клоаке…– она будто специально сделала паузу, тщательно и неспешно прочищая горло, наконец, откашлявшись, добавила -…прошу прощения,…хамства, взяточничества и невежества… Ольга тяжело выдохнула и посмотрела в окно отсутствующим взглядом. Вид у неё был уставший, и не удивительно, так как трудно было вспомнить, когда она столько говорила.

– И при этом мы ещё и стервы, – протянула Светка… За что она так с нами, Алька?

– Да нет, всё правильно, – едва придя в себя от Ольгиного спича, выдохнула я, – Вот, чтобы этого с нами не произошло, нам и нужен клуб… Оль, помнишь, мы рассказывали? Я бы, например, могла вести психологические тренинги, индивидуальные консультации, а Светка…

– А Светка пусть моет стаканы после ваших тренингов, раз такая дура, и не сумела получить шесть дипломов и с десяток сертификатов, так что ли? – огрызнулась вдруг та.

– Свет, ты чего? – опешила я, – Я имела в виду, что каждый из нас может выбрать своё направление и развивать его… Ну не знаю, то, чем нравится заниматься, что хорошо получается, – я лихорадочно пыталась вспомнить, какие-нибудь её способности или интересы, но в голову ничего не приходило, – В конце концов, – схватилась я за то, о чём мы с ней говорили, когда сидели у дяди Коли, и идея эта ещё только начинала витать в воздухе,

– ты тоже изучала психологию, тебе нужно всего лишь немного попрактиковаться, слышишь? – Светка невозмутимо курила, глядя в сторону, и было не очень понятно, о чём она думает и слышит ли меня вообще.

– Посидишь на моих тренингах, разберешься, что к чему, будешь вести свои группы и…

– Да ладно, – всё ещё с раздражением снова оборвала меня Светка, – Просто вы бы себя со стороны послушали, это же ужас… Одна пророчит тут, понимаешь нам в самом ближайшем времени полнейшую деградацию и маразм, а то мы без тебя не догадывались, что по уши сидим в дерьме, то же мне ясновидящая, твою мать… – Светка перевела тяжёлый взгляд на меня, – Другая, сколько времени голову морочит клубом своим дурацким, и при этом, как бы само собой подразумевается, что основная, то есть главная роль будет принадлежать исключительно ей и это даже как бы ни обсуждается…

– Светка повертела в руках пустую бутылку и убрала её под стол, – Спасибо, конечно, дорогая моя подруга, но я ещё раз повторяю, я в обслуживающий персонал не пойду…

Только я собралась возмутиться по поводу незаслуженных, на мой взгляд, Светкиных выпадов, как послышался тихий и очень спокойный голос Ольги:

– Послушайте, я, кажется, знаю, кто за небольшое, но регулярное вознаграждение с удовольствием согласится мыть ваши стаканы или что вам там будет нужно. Ольга смотрела на нас в упор, не мигая:

– Я ведь правильно понимаю, все эти тренинги-шменинги будут платными? Мы со Светкой неуверенно переглянулись, а затем энергично закивали. Дело было в том, что финансовую сторону этого вопроса, мы до сих пор застенчиво опускали, по причине своей элементарной в этом безграмотности. К тому же мы были уверены, что главное начать, а остальное приложится. Ольга с сомнением посмотрела на нас по очереди, качая головой и рассуждая вслух:

– Отлично… А то я, честно говоря, уже думала, что вы планируете действовать, так сказать, в рамках благотворительного подхода. Снова возникла пауза, во время которой Ольга, кусая нижнюю губу, явно что-то прикидывала. Затем, она откинулась на спинку стула, хлопнула ладонью по столу и торжественно заявила:

– Что ж, думаю, что без администратора вам точно не обойтись, – она посмотрела на нас с видом человека, который предложил единственно верное решение в кризисной ситуации. Причём не просто предложил, но и самостоятельно воплотил его в жизнь. – И можете считать, что он у вас уже есть, – Оля скромно опустила взгляд, видимо, ожидая оваций. И они не заставили себя ждать. Это была действительно отличная идея. Олька, не в пример нам, была не только на порядок практичней, но и гораздо лучше разбиралась в правовых и финансовых вопросах. К тому же, вне всякого сомнения, нам бы очень пригодились навыки ведения документации. По крайней мере, в колледже она отлично с этим справлялась. Во время нашего общего довольно шумного восторга, я перехватила взгляд Светки и всем своим видом постаралась дать ей понять, насколько поведение Ольги отличается от её недавнего демарша. Смотри, как бы говорила я ей, и учись. Вот, что значит достойное поведение. Человек, мало того, что не тянет на себя одеяло, он никого, в отличие от тебя, например, не обвиняет…А ведь мы ещё, Светлана Викторовна, даже не начали работать в этом направлении! Брала бы пример с Ольги, которая, наоборот, ищет и, что немаловажно, находит решения, помогающие, а не препятствующие, обрати, Света особое внимание, нашему общему делу!

Мой внутренний монолог и яростный зрительный посыл оборвала всё та же Ольга, видимо находящаяся в тот день действительно на особом подъёме.

– Ну что ж, раз возражений нет, мы прямо сейчас идём к Наташке! – скомандовала Ольга. И невозмутимо-снисходительно встретила две пары уставившихся на неё в недоумении глаз.

– Так, – протянула она, – я не поняла, вам нужен будет технический персонал или нет! – Оля тяжело вздохнула, глядя на нас, как на безнадёжно остановившихся в своём развитии особей женского пола, – Девочки, вы что? Ау! Ну, только ведь говорили… Я вас и собираюсь познакомить с этим самым персоналом.

– Ты уверена? – спросила я, с сомнением глядя на часы.

– Уверена, время детское, да и Наташка в соседнем доме живёт… Давайте быстрее, – она достала из-под стола две пустые полторашки, – Надо успеть ещё в магазин до закрытия, – понимающе добавила Светка, убирая в навесной шкафчик уже чистые стаканы, – И не забыть вынести компромат, – последнюю фразу Ольга крикнула уже из коридора, на ходу засовывая бутылки в пакет.

Наталья

Она была неинтересная. Эта приятельница Ольги, по совместительству её соседка и основная претендентка на воображаемую, не слишком престижную должность в несуществующем клубе. Что уж тут говорить. Хотя говорить так, наверное, всё-таки не следовало бы, особенно тем, кто мнит себя психологом, врачевателем, с позволения сказать, человеческих душ. Как бы там ни было, факт остаётся фактом, Наташка была неприметная, маловыразительная и очень заурядная. Весьма ёмко и категорично высказалась Светка, когда я спросила, как ей Наталья. – Никак, – последовал молниеносный ответ моей не слишком чувствительной подруги. И было вполне очевидно, что мнения наши совпадали. Очень скоро выяснилось, что и Ольга в этом вопросе вполне с нами солидарна.

Хотя отдельные детали, составляющие Наташкин образ, если присмотреться внимательнее, были довольно недурны. И даже симпатичны. Например, она была неплохо сложена. За тот добрый десяток лет, что я её знала, она, не прикладывая ровным счётом никаких усилий, не поправилась ни на один килограмм. А ещё у неё была отличная кожа: гладкая, золотистая, абсолютно лишённая растительности на руках и ногах. И это тоже было дано ей самым естественным образом, и ни в малейшей степени не являлось результатом её кропотливой заботы о себе. Наташка этому вообще не придавала никакого значения. За весь период нашего знакомства, она ни разу не изменила, ни причёску, ни стиль одежды. Тёмные волосы (цвет волос, разумеется, натуральный), вечная стрижка «каре», бесформенные кофты с «зелёного» рынка, возле которого они с Ольгой жили, приглушённых цветов, всегда мятые юбки ниже колен, очки и полное отсутствие косметики. Вот и вся, пожалуй, Наташа. Она была постоянна и неизменна, как родина-мать.

Черты лица тоже, в общем-то, совершенно нормальные, ни в коем случае не отталкивающие, но и не запоминающиеся. Долгое время после нашего знакомства, я всерьёз опасалась, что если встречусь с ней где-нибудь помимо её квартиры, то просто не узнаю. Создавалось такое впечатление, что её созданием занимались какие-то халтурщики. И поскольку они были не очень-то заинтересованы в хорошем результате, то, разумеется, не слишком и старались.

К тому же она была какая-то вялая и равнодушная что ли. Если мы приходили – хорошо, если же нас долго нет – тоже ничего страшного. Услышав про клуб и свои предполагаемые обязанности – улыбнулась и пожала плечами, дескать, поживём-увидим. В наших обсуждениях, а иногда и весьма напряжённых дискуссиях участия почти не принимала, оживлялась только, когда речь заходила о ценах, особенно на недвижимость, окладах в той или иной отрасли и любой дополнительной возможности заработка.

Ей было 34 года. Она осталась вдвоём с пятнадцатилетней дочерью, после того, как её муж окончательно переехал к другой женщине, от которой у него было, к тому времени, уже двое заметно подросших детей. До этого муж уже несколько раз уходил, но, мучимый бесами угрызения совести, малодушия, сомнения и, бог его знает, чего ещё, всё-таки возвращался. Окончательно уйти он как-то не решался. Этим, кстати, с Наташкой они были очень похожи. Возможно, именно это качество, в своё время, сыграло, так сказать, не последнюю роль в их сближении. И оно же мешало поставить окончательную, жирную точку, когда по факту, отношения уже закончились. И неизвестно, сколько бы это всё тянулось, если бы вторая жена их общего мужа решительно и ультимативно не подтолкнула его эту самую точку, наконец, поставить. И, на мой взгляд, правильно сделала. Как-никак двое детей. И потом, сколько можно болтаться, как известная субстанция в той самой злополучной проруби. И скакать блохой с одной семьи в другую. Тем более, сколько ни старайся, а невозможно сидеть одной задницей на двух базарах сразу. Так что, будь добр, определись уже. Примерно так и сказала ему эта женщина.

Причём первых два или три раза, когда муж уходил ещё неокончательно, Наташка, святая простота, даже не поняла, что он репетировал совместную жизнь с чужой бабой. Наталья была уверена, что он в командировке. Ну, потому что муж так ей говорил. Уезжаю, мол, в командировку. А если б он не ставил её в известность, она бы и не знала. Наташка вообще была не любопытна. Это уж точно… Вот в чём её никак нельзя было упрекнуть. Но муж всегда сообщал, куда направляется, вот она и не волновалась. Хотя представить, что она вдруг за что-то переживает, и сильно беспокоится, тоже весьма не просто, уверяю вас. Это, как говорится, не тот случай.

Когда Наташка, наконец, узнала, что у мужа имеется уже несколько лет другая семья, а известно ей стало только потому, что муж сообщил ей об этом, что называется, прямо в лоб, она очень удивилась. Это и было самое сильное чувство, которое она испытала в связи с этим. Она совершенно искренне, даже спустя длительное время, не могла взять в толк, зачем ему было что-то менять. И чем лучше его новая (хотя, как выяснилось, не такая уж и новая) пассия, собственно, её, Натальи. Когда окончательно стало ясно, что бесконечные командировки мужа, инженера-проектировщика, проходили на соседней улице, и, что более того, муж намеревается переехать туда окончательно, Наталья даже пару раз подкарауливала их, с тем, чтобы попытаться понять, что могло сподвигнуть её мужа совершить такой кардинальный жизненный разворот. Она на такое не была способна точно. Поэтому люди, которые сознательно и добровольно шли на это вызывали у неё в лучшем случае недоумение. Наташа абсолютно не в состоянии была понять, что должно произойти, чтобы человек добровольно решился взять и сломать свою размеренную, годами устоявшуюся жизнь, не оставив на ней камня на камне, и не имея никакой гарантии, что его новая жизнь оправдает его ожидания, и обязательно будет лучше и качественнее предыдущей.

Как она и предполагала ничего, сколько-нибудь заслуживающего внимания, она в той женщине разглядеть не смогла, как не пыталась. И потому, в стремлении всё же докопаться до истины, задала этот вопрос непосредственно мужу, но тот пожал плечами:

– Она живая… Когда я рядом с Верой, я тоже чувствую, что живу, что есть что-то впереди… Я не знаю поймёшь ли ты, но здесь я должен, а там хочу…

Её муж был прав, она так и не поняла этого, ни тогда, ни много позже…

Наташка называла разлучницу не иначе, как «эта официантка», и при этом кривила губы в такой презрительной гримасе, будто сама занимала видную должность, по меньшей мере, в администрации какого-нибудь министерства, а не работала медсестрой в военкомате, год за годом заполняя бесконечные таблицы антропометрических данных призывников.

Всё то время, что я знала Наташу, она мечтала продать квартиру и уехать, как она выражалась, в настоящую Россию. Что именно подразумевалось под этим, догадаться было несложно. Имелось в виду, покинуть, наконец, национальную республику и переехать туда, где живут только представители славянской национальности. Признаться, я и сейчас сомневаюсь, что такое место вообще существует. Хотя надо сказать, что она в этом своём стремлении вовсе не была оригинальна. В то время почти все русские, которых я знала (в лучшем случае через одного), говорили о том, что отсюда нужно валить. Когда проходило время, и я встречала тех же людей, которые пять или десять лет назад активно готовились к переезду, можно сказать, практически сидели на чемоданах, я узнавала, что теперь для них главное, чтобы устроились дети. Неважно где, в России, Канаде, на юге Испании, -главное, чтобы не здесь. Я и сама охотно с этим соглашалась, но уехала только через тринадцать лет. Видимо, для того, чтобы произошло какое-то значимое событие, одного желания, а также многократных словесных высказываний о нём, бывает недостаточно. Необходимо что-то ещё. Помимо внутренней готовности, нужна ещё и совокупность внешних факторов, стимулирующих и запускающих процесс, благодаря которым намерение трансформируется в результат.

Так вот, Наталья, как и многие другие в среде моих знакомых, только говорила. В основном, что-то о средней полосе России. Более конкретного плана у неё не было. Но квартиру, тем не менее, она продавала. Но по всей вероятности, делала это, скорее, умозрительно. Как, впрочем, и всё остальное в своей жизни, чисто теоретически, то есть, на словах. Поэтому стоит ли удивляться, что за десять лет никаких конкретных действий в этом направлении с её стороны предпринято так и не было. Наташка всё время боялась, что её подставят, обведут вокруг пальца, отберут квартиру и, в конечном итоге, пустят по миру. Страх и недоверие ко всем сразу и каждому в отдельности были как раз теми чувствами, которыми она руководствовалась в жизни. Так что дальше пространных обсуждений дело не шло. Примерно тоже самое происходило и в отношении всего остального. Например, она всё время жаловалась на нехватку денег, но при этом не делала ровным счётом ничего, чтобы каким-то образом эту ситуацию изменить. И ей не нравилась её работа: скучная, вялая, однообразная, и ещё больше не нравилась копеечная зарплата, которую она на ней получала. Но при этом она даже не начинала искать что-то более подходящее. А советы вроде того, чтобы бросить к чёртовой матери всё и заняться чем-то другим, тем, что ей нравилось бы больше, приводили её не просто в замешательство, а я бы даже сказала, в состояние лёгкого ступора. Не говоря уже о том, что потребовалось бы порядочное время, чтобы разобраться с тем, что ей вообще нравится и чего она действительно хочет. И ещё неизвестно, чтобы из этого вышло и вышло ли вообще что-нибудь. Наталья, сколько я помню, постоянно искала какую-то подработку, но на моей памяти, так ни разу ничего и не нашла. Хотя, нет, кое-что, пожалуй, всё-таки было. Когда её дочь окончила школу и уехала тут же, как только получила аттестат, она стала сдавать её комнату девочкам-студенткам.

Вот такой была Наташа. Третий, почётный член, партнёр и возможный соучредитель, существующего пока только в воображении и, преимущественно, моём, женского клуба. Но какая бы она ни была, наша Наталья, слегка приземлённая, скучная и пресноватая, она была очень удобной. Во всех отношениях. Её можно было не замечать, посматривать свысока, иногда, по-дружески, дать несколько ценных советов, которыми мы сами вряд ли пользовались. А ещё можно было, позволять, так сказать, с барского плеча, собой любоваться, слегка завидовать, и стараться дотянуться, до недосягаемого, ну дураку ж понятно, результата. И это ещё, не считая главного: возможностью приходить в любое время в её дом, который стал считаться у нас, чуть ли не штаб-квартирой, устраивать на её кухне непредсказуемые по своей длительности и сценарию застолья и, выходя от неё, сытыми и нетрезвыми голосами обмениваться между собой ехидными замечаниями по поводу редкой необразованности, полного отсутствия вкуса и тотальной ограниченности серой мышки Наташки.

Часть 2.

Завершающая и печальная.

Или, как лопнул клуб, которого никогда не было

Вообще, мы как планировали?! Я, разумеется, имею в виду наш женский клуб. И говоря, мы, подразумеваю, в основном, себя. Но это не по причине моей крайней самонадеянности и высокомерия. Нет. Вернее, не только поэтому. Просто мои, если можно так выразиться, клубные партнёры были не настолько заинтересованы в успехе нашего предприятия, как я. Если бы мне, положим, однажды пришло в голову взять и сказать: «А пёс с ним с этим клубом, в самом деле, сколько можно с этой бредовой идеей валандаться», боюсь, что ни одна из них и не подумала бы меня переубеждать. А может даже до меня бы донёсся плохо сдерживаемый вздох облегчения. И чувствуя это, я предпочитала не заострять внимание своих подруг на некоторых довольно скользких моментах, по крайней мере, до практического внедрения в жизнь нашего проекта. Или до тех пор, пока я видела в этой затее какой-то, не всегда понятный и мне самой, смысл.

Предполагалось, что я смогу убедить директрису на одной из моих работ, в том, что создание такого клуба на базе их центра, это то, что им именно сейчас крайне необходимо. Сохранность имущества и порядок я, так сказать, гарантирую. Если это я хоть как-то себе представляла (у меня были довольно неплохие отношения с тамошней администрацией), то дальше было гораздо сложнее. Ну, допустим, свою роль я ещё более-менее представляла, а чем будет заниматься Светка, по-прежнему было не очень понятно. В первую очередь, ей самой. Да и вообще, я была в растерянности. С чего начинать? Где искать людей, чтобы комплектовать группы? Как это всё оформлять? И ещё тысяча вопросов. При этом нельзя сказать, что мы ничего не делали, нет, кое-какие попытки всё-таки просматривались. Например, у меня появились хорошие знакомства с людьми неординарными, деловыми и успешными, которых можно было приглашать для проведения хоть тренингов личностного роста, хоть семинаров по тайм-менеджменту. Кроме того, некоторое поверхностное зондирование показало, что с помещением вроде бы тоже никаких проблем не должно было возникнуть. Но все эти мероприятия носили какой-то хаотичный, недостаточный и разобщённый характер. Не было чёткого плана, слабо просматривалась цель, которую мы, якобы, хотим достичь, да и действовали мы всё время от случая к случаю. Но основная причина заключалась даже не в этом. И не в плохой организованности, и не в отсутствии опыта, а в том, что по большому счёту никто, включая и меня, не только не верил в успех нашего предприятия, но и не очень-то, собственно, к этому стремился. Боюсь, что, по большому счёту, вся эта тема с клубом, как уже упоминалось, изначально являлась фикцией и своеобразной ширмой, прикрывающей наши попойки. Тогда я себе в этом не отдавала отчёта и, во чтобы то ни стало пыталась сохранить лицо. И сохранять видимость бурной деятельности.

– Это всё потому, что мы не действуем сообща, – шумела я на очередном «заседании», – Мы не команда!

– Какая команда, – презрительно фыркала Светка, лениво передвигая зубочистку из одного уголка округлых полных губ в другой, – Куда тебя понесло-то снова, мать? Ты ж не брейн-ринг проводишь со старшеклассниками, верно?

В моём взгляде столько ядовитого негодования, что это становится слишком заметным. В нём моё неприятие себя самой и реальной ситуации, в нём моё бессилие и усталость, моя апатия и недовольство, моё ощущение остановки движения, топтания на месте и одновременно безысходности от впустую потраченного и ускользающего времени, в нём мой сдерживаемый гнев и затаённый, глубинный страх. Но ничего этого я не осознаю, я только смотрю, почти с отвращением, на её блестящие, полные губы, гоняющие зубочистку, и почти ненавижу её. Из опасения, что ещё немного и всё то, что копилось в течение длительного времени, вот-вот прорвётся наружу, я резко поворачиваюсь всем корпусом к Ольге:

– Ну что, узнала? – спрашиваю я, как можно спокойнее. Но та находится в экзистенциальном трансе, по случаю, досрочного окончания спиртного. Это всегда происходит слишком быстро и всегда неожиданно. Пора бы уже, кажется, привыкнуть. Но нет, привыкнуть к этому невозможно. Похоже, Ольга, как и я, видит в этом какой-то сакральный и злонамеренный жест вселенной, которому пока не знает, как противостоять. Не надо быть провидцем, чтобы догадаться, о чём думает сейчас Оля. А она в настоящий момент решает непростую ментальную задачу: что следует предпринять в сложившейся ситуации: разойдись спокойно по домам или пока идёт эта мутная околоклубная бодяга, сбегать ещё за одной. Колебания Ольги мне также хорошо понятны. Я и сама в такой ситуации бывала неоднократно. Можно даже сказать, каждый раз, когда решала, остановиться или идти за добавкой. Но стороннему здравомыслящему человеку, они, скорей всего, покажутся странными. Мягко говоря. И действительно, зачем каждый раз терзаться подобными вопросами, если исход практически всегда один и тот же? Но сторонних наблюдателей среди нас не было, все были активными, непосредственными участниками, а уж со здравомыслием и подавно были проблемы. Поэтому дилемма эта регулярно возникала. Она нам была необходима, как воздух. Так как создавала иллюзию, что мы вольны решать, и у нас есть выбор, несмотря на то, что его у нас, на тот момент, уже не было. Поэтому отвечает Ольга не сразу, а выдержав внушительную паузу, причём очень медленно и неохотно:

– Ну узнала… А что толку? – она смотрит по сторонам и недовольно морщится, – Который сейчас час? Наташка, когда у тебя в доме часы появятся?

– Оля-а-а, – скулю я, в нетерпении притопывая ногой, пытаясь вернуть её в русло обсуждаемой темы, – И что?!

– Да ничего! – Олька о чём-то сосредоточенно думает, что явно не имеет никакого отношения к моему вопросу, – В общем, лицензия нужна на ведение образовательной деятельности, – нехотя тянет она, – особенно если на постоянной основе хотим, да ещё и платно… В этом случае свои заморочки, коммерческая деятельность, ля-ля-тополя. Ольга снова зависает, что-то прикидывая, – Можно, конечно, проводить каждый раз, как разовую акцию, но… сейчас приду, и обговорим, ладно? – Так, короче, двести рублей ещё надо, давайте или расходимся…

– Ой, я не могу, – тут же пугается Наташка.

– Кто б сомневался, – бурчит Светка и протягивает Ольке сотню. Я вздыхаю, но скорее с облегчением, от того, что наше заседание будет продолжено, и иду в прихожую за кошельком. Не то, чтобы я сомневалась, каким будет результат, но всё же конкретные действия определённо влияют на настроение. Я с удовольствием добавила немного сверху, так как у Наташки и в смысле закуски было, как всегда, негусто и уже почти не слушала её, как она щебечет, обращаясь то к одной, то к другой:

– Девочки, да это ж необязательно, правда? – заглядывала в глаза эта наивная дурёха, – Я имею в виду спиртное, да и поздновато уже, давайте, я лучше чайник поставлю. Ольга, никоим образом не реагируя на Наташкин призыв, сосредоточенно убирает в карман деньги и, не оборачиваясь, выходит, хлопая дверью.

Светка, вальяжно откидываясь на стуле, закуривает и добродушно-снисходительно смотрит на Наташку:

– Натали, – выдыхает она в её сторону струйку дыма, – не суетись под клиентом, ну какой чайник, ей-богу, – она подмигивает мне и назидательно произносит:

– Ты серьёзно думаешь, что я буду тратить драгоценное время своего отдыха, эти редкие минуты досуга на твой жидкий чай?

Наташка улыбается и пожимает плечами, – Ну как хотите, а я это пиво ваше больше не могу, я чай буду, – тряхнув головой, упрямо повторяет Наталья и включает газ.

– Да кто ж против, – растягивается в улыбке Светка, – За ради бога, как говорится, – только ведь у тебя и к чаю, наверняка, опять только мамино варенье, коим ты меня, помнится, ещё на позапрошлой неделе потчевала.

У Светки явно игривое настроение, она смотрит на Наташку масляными, плавающими глазками, как сытый деревенский кот на сосиску, как бы размышляя, проглотить сейчас, или сначала поиграть. Наташка, смеясь, отмахивается и, опускаясь на табуретку, слабо возражает:

– Тебе же оно понравилось в прошлый раз? Светка фыркнула и всплеснула руками:

– Ох, милая моя, доверчивая Натали, ты даже не представляешь, чего только не скажешь, пока ждёшь своих дорогих подруг с обещанным коньяком, – она смотрит, как я беззвучно смеюсь, прислонившись всем корпусом к стене, и начинает хохотать во весь голос, мелко подрагивая всем своим гладким и крупным телом.

Наталья среди нас самая непьющая. Практически трезвенница. Поэтому наше регулярное беспокойство на известную тему, ей часто бывает непонятно. Но, наше приподнятое настроение, а таковым оно становилось всегда, в предвкушении застолья или его продолжения, передалось и ей, а приход Ольги с булькающим пакетом в руках, добавил этому вечеру ещё больше очарования и неопровержимого смысла.

Я смотрю с неприкрытым удовольствием и почти восторгом на своих подруг, думая о том, как мне повезло, что они есть в моей жизни. И я снова считаю их самыми классными. Хотя по мере приближения к развязке, где-то там, на задворках сознания, чуть теплится, но всё же нет-нет, да и поднимет голову подленькая мысль, по поводу того, какого чёрта я тут делаю, и зачем вообще нужно было это продолжение, если завтра с утра на работу. К тому времени, когда нужно расходиться, от моего радужного настроения не остаётся ровным счётом ничего. Я вспоминаю, что транспорт уже не ходит и придётся снова вызывать такси. Или идти пешком, что вообще-то делать совсем не хочется. Но это всё равно лучше, чем нетрезвыми добираться на попутках. А такого опыта у нас со Светкой, тоже было предостаточно. И это крайне редко приводило к чему-то хорошему. Нет, конечно, изначально мы ничего такого не планировали. Идут себе поздним вечером две явно подгулявшие блондинки. Ничего особенного не делают. Ну смеются, возможно, несколько громче, обычного. Или, например, чересчур оживлённо разговаривают. Вот, пожалуй, и всё. Идут себе по краю тротуара, никого, как говорится, не трогают. Не голосуют и даже не оборачиваются, когда им сигналят проезжающие мужчины, из тех, что не прочь скоротать вечерок в приятной женской компании. Но, тем не менее, почему-то мы со Светкой очень часто оказываемся в салоне автомобиля и легко принимаем приглашение радушных и щедрых кавказских мужчин, продолжить знакомство в каком-нибудь приятном месте. И тем самым, разумеется, сделать этот вечер ещё более запоминающимся и прекрасным.

Всё это красочным видеорядом проносится в моей голове, пока мы со Светкой едем в лифте. Более того, о своём ощущении впустую потраченного времени и мерзкого послевкусия, когда придёт время расходиться по домам, я знала ещё до того, как Ольга уйдёт в магазин или, где она там доставала эту недорогую водку без акцизной марки и прочее пойло, которое мы, тем не менее, с затаённой радостью столь трепетно предвкушали. Мне прекрасно были известны плюсы домашнего вечера, когда можно провести время с дочкой, посидеть с мамой у телевизора, поговорить по душам с братом. Или просто взять и приготовить что-то вкусное на ужин, полежать в ванне, почистить пёрышки и улечься с книжкой пораньше. Отлично выспаться и встать ещё до будильника в прекрасном самочувствии и с настроением такого же цвета. И идти работать, творить и украшать собой мир.

Таких вечеров было тоже немало. Но, видимо, чего-то мне в этом времяпрепровождении всё-таки не хватало. Да и дело-то было вовсе не в нём, а во мне самой, в какой-то фундаментальной поломке или даже отсутствию нужного компонента в сознании, которая вела к постоянной, тотальной неудовлетворённости, внутреннему, сводящему с ума беспокойству и поиску множественных, разноликих причин, чтобы не оставаться дома. Наедине с собой, со своими мыслями, чувствами, переживаниями. Именно по этой причине я так ждала наших встреч, так облегчённо вздыхала, когда мы решали продолжить банкет, так охотно принимала приглашения незнакомых мужчин, прекрасно осознавая, что немного позже потребуется немало усилий, чтобы избежать ещё более тесного с ними знакомства, и так яростно отстаивала необходимость создания клуба.

Какое-то время после наших застольных встреч и дружеского общения, мы предпочитали не встречаться. На работе, с Ольгой и Светкой, перебрасывались двумя-тремя ничего не значащими фразами, да и разбегались. Через год я перешла работать из колледжа в университет, а после меня уволилась и Ольга. Так что виделись мы теперь исключительно в неформальной обстановке.

Время шло, а история с клубом продолжала буксовать. И практически не сдвинулась с того места, на котором застряла, оставаясь всё на той же нулевой отметке. Нет, окончательно от этой идеи мы не отказывались. А в каком-то смысле даже совершенствовали и развивали. Правда, снова лишь чисто теоретически. Так, Светка, например, которая среди нас совершено заслуженно считалась самой обеспеченной, за немыслимые, по нашим представлениям, деньги посещала известного в городе диетолога и предлагала ввести в женский клуб консультации этого специалиста. Причём по льготному, разумеется, тарифу, исключительно для членов клуба. Светка уверяла, что договорённость с этой женщиной уже достигнута, так как в плане дополнительной рекламы и самопрезентации это выгодно и ей самой. Ольга, внимательно слушая доводы Светки, заметила, что используя актовый зал центра, в котором планировалось размещаться нашему никак не рождавшемуся детищу-проекту, можно проводить спортивные занятия под музыку, нечто среднее между аэробикой и тренажёрным залом.

Всё это нами всерьёз рассматривалось, обсуждалось, и с восторгом принималось, обрастая всё новыми дополнительными идеями и вариациями. Уже почти готов был приблизительный список первых десяти-пятнадцати человек, составленный из лояльного нам круга знакомых: не обременённых семьёй и проблемами сотрудниц, парочки-другой скучающих домохозяек-соседок, ну и, собственно, нас самих. Мы уже обдумывали рекламный слоган: это должно было выглядеть броско, но не вульгарно, стильно, но без претенциозности и впечатляюще, но без навязчивости.

У меня уже была практически готова программа первого тренинга. Я представляла себе этот процесс, как нечто яркое, динамичное и ошеломительное. Это должно было быть то, что захватывает с первой минуты и не отпускает до самого завершения. Мы уже спорили о том, как часто будем проводить эти встречи. Девчонки говорили, что это должно быть один, максимум два раза в неделю. Я, перебивая всех, доказывала, что работу тренинговой группы прерывать нельзя, иначе нарушается целостное восприятие, появляются разрывы и в них теряется взаимосвязь каждого со всеми, общее видение и осознание себя, других, окружающего мира. Светка возразила, что не будет таскаться из-за моих говённых тренингов, которые ещё неизвестно нужны ли будут кому-то или нет, в наш женский клуб каждый день. И слушать там битых несколько часов эту самую околопсихологическую муть, которую я только что несла. А я в ответ высказалась по поводу того, что думаю про людей, которые берутся критиковать чью-то работу, ни в малейшей степени в этом не разбираясь, и не предлагая ничего конструктивного кроме проталкивания на авансцену клуба своего мифического диетолога, и организуя, таким образом, бесплатную рекламу этому специалисту, грубо говоря, за счёт нашего заведения. Светка вспыхнула, как лампа накаливания мощностью в 1000 ватт, и мне даже показалось, что у неё начали светиться недобрым светом глаза и потрескивать волосы. Она гневно смерила меня взглядом и заявила, что конкретно её диетолог никакой не мифический, а самый, что ни на есть настоящий, который совершенно не нуждается в рекламе посредством несуществующего клуба. Это востребованный профессионал, не в пример мне и моим тренингам, о которых они, дескать, все только слышали, но ни разу не удостаивались чести быть приглашёнными в качестве участников или хотя бы зрителей. И даже не знакомы с отзывами непосредственных, так сказать, живых участников этого действа. Если таковые, вообще говоря, имеются. После некоторого колебания Светка добавила, что если мне угодно говорить о мифических объектах, то самым мифическим является, если, разумеется, я готова услышать её мнение, наш чудесный, воображаемый клуб. Последняя её фраза явно застала меня врасплох и я, задохнувшись от обиды и гнева, даже забыла про заготовленное ехидное замечание, о некоторых, с позволения сказать, специалистах, которые считают, что на тренинге возможны зрители. А ещё я могла бы добавить, что по моему скромному мнению, следует делать с такими работниками образования. И публичное лишение диплома – было самое мягкое наказание из моего перечня. Но я не успела, так как она схватила сигареты и выскочила на лоджию.

Такие пикировки случались между нами время от времени, но мы, как ни странно, довольно быстро мирились. Долгие обиды или множественные претензии – это было не про нас. Любой незначительный предлог годился для того, чтобы примирение состоялось. И мы обе его принимали незамедлительно, легко и с видимым облегчением. Мне, по крайней мере, тогда казалось, что эти короткие, не слишком серьёзные размолвки исчезают, растворяются без следа. Сейчас я понимаю, что это было не так. И что всё это было предвестником, многоступенчатым, последовательным вектором, ведущим к полному и окончательному разрыву.

Наш клубный бизнес-проект, между тем, не двигался с места. Нам постоянно что-то мешало. То у меня возникнет параллельная тема создания частного психологического кабинета. И я с головой уйду во всё это. То Ольга пропадёт на неопределённый срок, без всякого даже самого элементарного уведомления и мало-мальски правдоподобного объяснения причин, и уж, тем более, без всяких там живописных подробностей и пикантных моментов. То вдруг к Наташке нагрянут родственники из Магадана и раскинут разношёрстный, матрасно-полевой лагерь в её квартире на полтора месяца. А дяди Коли к тому времени уже нет, квартира его продана и собираться нам, понятно, негде. И хотя Светке, вернее её отцу, от продажи дяди Колиной квартиры кое-что всё-таки перепало, и это кое-что, в довесок к собственным накоплениям, позволило купить ей, наконец, собственное микроскопическое жильё, радовались мы недолго. Как только поутихли все восторги и поздравления с новосельем, Светка объявила однажды внеочередное заседание в своей новенькой квартирке и вечером, оглядев нас, усевшихся за накрытым столом, долгим, нежным и каким-то благостным взглядом, сообщила, что беременна. На тот момент ей было сорок два года. Светка заявила, что очень счастлива, так как встретила достойного человека. Но что ей необходим наш совет и дружеская поддержка, в отношении её нынешнего положения. Разумеется, мы тут же загалдели, что это шанс, который ни в коем случае упускать нельзя. Что ребёнок, это счастье, что она, наконец, заслужила это. Я помню, что совершенно искренне сказала тогда, что если она испугается осуждения, нехватки денег, того, что, возможно, придётся растить малыша одной, да мало ли чего ещё, и откажется от возможности, скорей всего последней, родить, она будет жалеть об этом до конца жизни. Не знаю, имела ли я право так говорить, но тогда, во всяком случае, я сказала ровно то, что думала, что чувствовала в тот момент. У Светки в глазах блеснули слёзы. Она села ближе и взяла меня за руку. Подошли Ольга с Наташкой. Какое-то время мы сидели обнявшись, касаясь головами друг друга. Кто-то несколько раз протяжно вздохнул. Я прижала к лицу носовой платок. Светка беззвучно плакала.

А потом случился замечательный вечер. Как будто слёзные протоки открыли шлюзы для выхода и других светлых и радостных чувств. Как будто далеко и безвозвратно ушло то, что нас ограничивало, сдерживало и не находило выхода. Мы смеялись, строили планы, делились мечтами. Я чувствовала себя лёгкой, беззаботной и счастливой. Что-то подобное я ощущала только, наверное, в детстве. И ещё на заре моей юности, когда это состояние свободного полёта и беспричинной радости, явилось предтечей моей первой, огромной, поглотившей меня любви.

В этот вечер мы ни разу не вспомнили про наш женский клуб. Мы вообще больше никогда о нём не говорили. Эта тема каким-то образом закрылась сама собой. Мы не знали тогда, да, собственно, и не могли знать, что в полном составе мы уже не встретимся никогда. И что по сути – это наш последний, совместный вечер. Можно сказать проводы, ну или поминки нашей дружбы…

Сейчас мне кажется, что мы все, каким-то непостижимым образом, это чувствовали. Особенно в тот наш последний вечер. И то, как мы сидели тогда безмолвно обнявшись, с мокрыми глазами, словно прощаясь…Как были предупредительны друг к другу и нежны. И вся атмосфера того вечера была пронизана этим ощущением неосознаваемого, пугающего, но неизбежного расставания.

Сначала беда случилась с Олей. Она вдруг, в одночасье, совершенно неожиданно сошла с ума. Ложилась с вечера спать в обычном нормальном состоянии, а проснулась совсем в другом. Да так из него и не вышла. Когда мы пришли навестить Ольгу, её мать рассказала, что нечто похожее с дочерью уже происходило. Она могла уйти на несколько часов или несколько дней и совершенно не помнить, где была всё это время и с кем. На этот раз просветления так и не наступило. После психбольницы, Ольгу отвезли в село к родственникам. Оставлять её дома было опасно, мать с ней уже не справлялась. Ольга всё время куда-то собиралась бежать, кидалась из окна в воображаемых преследователей всем, что попадалось ей под руку, когда её оттаскивали, пыталась выпрыгнуть с девятого этажа. В последний раз перед её отъездом, мы пришли с Наташкой к ней домой. Оля сидела на своей кровати, едва заметно покачиваясь. Огромные, исполненные страданием, бездонные глаза, на молочно-белом лице, будто лишенном всех признаков жизни, казались и отталкивающими и невозможно прекрасными одновременно. Это особенно было заметно на фоне очень коротко подстриженной, практически обритой головы.

– Они всё так же стоят и ждут, так ведь, Алька?

– Кто? – помертвевшими губами прошептала я. Хотя это было совершенно излишне. Я сразу поняла, о чём она говорит.

– Мои родственники…под окном, – она со свистом дышала, и с видимым усилием подбирала слова, – Вы разве не заметили их, когда поднимались сюда?

– Там никого нет, Олечка, не волнуйся…– преувеличенно бодрым голосом прошелестела Наташка…

Оля недоверчиво усмехнулась, тяжело поднялась и направилась к наглухо закрытому окну.

У меня тогда отчётливо и остро мелькнула мысль, что вижу я её в последний раз. Эффект неприсутствия читался даже в её походке. На следующий день Олю увезли, и мы её больше не видели.

Примерно в то же время Светлана родила недошенного мальчика, с выраженной патологией развития. Отец ребёнка исчез в неизвестном направлении ещё в последний триместр Светкиной беременности. Никого из нас видеть она больше не хотела. Особенно меня. Никакими своими соображениями на этот счёт делиться не имеет смысла. Просто произошло то, что, видимо, должно было произойти. Отдельные мои жалкие попытки наладить общение, успеха не имели. Ни интереса к этому, ни инициативы, ни желания встретиться она не проявляла. И довольно скоро наше с ней взаимодействие сошло на нет. Угасло, растворилось и исчезло без следа. Как будто никогда и не было. Больше Светлану я не видела. Ни единого раза. Хотя и прожила в нашем маленьком городе после этого ещё несколько лет. Видимо определённый жизненный этап был полностью исчерпан и завершён.

Самой неизменной, верной себе и выбранному курсу, оставалась Наталья. Уверена, она и сегодня живёт всё в той же квартире, регулярно сообщая кому-нибудь, что собирается её продавать, как только наступит удачное для этого время. Какое-то время, видимо, по инерции, мы ещё встречались, рассказывали друг другу о текущих делах, делились новостями, вспоминали девчонок, а также наш женский клуб, который так никогда и не открылся. Хотя порой мне кажется, что он всё-таки существовал, но я в этом не очень уверена…