Название книги:

По ту сторону снов. Сборник

Автор:
Дмитрий Петрович Семишев
По ту сторону снов. Сборник

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

– Так, парни. По поводу астронавтов пока выяснить ничего не удалось. У нас тут заварушка намечается, – прозвучал в динамике встревоженный и напряженный голос руководителя полетов, – политики опять воду мутят. Не ймется им. Украинские войска поперли на Донбасс, наши заступились, ну и закрутилось. Но, надеюсь, это ненадолго, утрясется, уляжется. Так что вы там особо не переживайте. Работаем в обычном режиме. Я вас просто проинформировал.

Далее последовали обычные рабочие моменты, касаемые функционирования оборудования станции и предстоящего выхода в открытый космос для отладки работы нового модуля «Причал». Но все же чувствовалось какое-то напряжение, царившее там, на Земле, в ЦУПе.

После окончания связи Антон с Петром переглянулись. В глазах обоих космонавтов читался один и тот же вопрос – что же там происходит на их родной матушке-Земле, что даже в ЦУПе народ напрягся. Это вам, друзья мои, не шутки! Это уже не заварушка. Точнее, не просто заварушка, развязанная политиканами, это уже что-то совсем серьезное.

Работа не спорилась. И хотя оба молчали, но думали об одном и том же. Какая уж тут работа? Ведь там их семьи. Их родные, любимые, их друзья. Как и куда эта «заварушка» вылезет, каким боком обернется? Да и что там с друзьями, основная часть которых – военные летчики?

Постепенно работа наладилась. Мысли мыслями, а руки свое дело знали – сказывались годы упорных тренировок на тренажерах. Космонавты старались не выдавать друг перед другом свое нарастающее волнение.

Через какое-то время снова прозвучал сигнал, означающий экстренную связь с землей. После включения связи в динамике раздался голос Николая – старшего оператора ЦУПа, давнего соседа и друга Антона.

– Ребята, я внештатно влез, втихаря, пока в ЦУПе нет никого, так что говорить буду коротко. Если войдет кто – сразу отключусь, имейте в виду.

– Как это нет никого в ЦУПе? Николай, ты в своем уме? Не намахнул, часом грамм двести? Что ты говоришь такое? – удивился Антон.

– Не перебивай. Нет времени. Короче, локальный, казалось бы, конфликт неожиданно начал приобретать непредсказуемые формы. В общем, заступились наши за Добасс, думали, так, пошумим, погремим оружием, да и разойдемся. Ан нет! Влезли тут натовцы, засранцы. Понагнали кораблей и подлодок в Черное море. Словом, час от часу не легче. Все развивается бурно и совершенно спонтанно. Пошла в ход «тяжелая артиллерия». Ну, а когда собаки эти, ну, америкосы с натовцами, надумали по Москве жахнуть, тут уж не до шуток стало совсем. Наши ПВО, конечно, большую часть ракет перехватили, но несколько ударов по Москве, Питеру и другим крупным городам проскочили.

Президент наш тут же напомнил им, сукам, что бить будем не только по их войскам поганым, но и по центрам принятия решений. Тем более, что они первыми начали. Короче, на данный момент ситуация такая: наши готовят ракетно-бомбовые удары по опорным точкам натовцев, а заодно, я думаю, и по европейским столицам, коль уж они Москву обстреливают. Дальше, скорее всего, и до Вашингтона с Нью-Йорком дело дойдет. И не факт, что только обычным тротилом все закончится. Зарубились крепко! Боюсь, и ядерное оружие скоро в ход пойдет. Тактические ядерные боеприпасы, кстати, уже применяют. Правда, пока только против войск. Но сами понимаете, это только пока! Говорю же – все как-то круто разворачивается, спонтанно, непредсказуемо, вихреобразно.

Так что, посидите пока там, на орбите. Снять вас сейчас нет никакой возможности. Как только хоть немного утихнет все, тогда сразу постараемся вернуть вас на Землю.       Все, отключаюсь. Держитесь, ребята!…

Что-то в динамике зашуршало, и голос пропал. Наступила мертвецкая тишина. Напряжение было такое, что казалось, щелкни легонько пальцами, и даже воздух зазвенит. Антон и Петр ошарашенно смотрели друг на друга.

– Не может быть… – после долгой паузы выдавил Петр.

– Не должно было быть, – подхватил Антон, – да вот и случилось…

– Как ты думаешь, как там наши?

– Думаю, их не бросят. Помогут, укроют, спасут, в конце концов.

– Где укроют? Насколько я знаю, ни одного толком действующего убежища у нас нет. Какие и были – давно заброшены или коммерсам под склады сданы.

– Ну, метро же есть. Опять же госрезерв. Стратегический запас. На сколько-то да хватит.

– Не знаю, – отстраненно произнес Антон, – Петь, а с нами как же?

– Повисите, говорят, пока. Снимем, как только сможем.

– И когда они, черт возьми, смогут? А если и вовсе не смогут? Сколько мы тут продержимся?

Петр нахмурился, потом заглянул в бортовые документы, сказал задумчиво:

– С учетом того, что последний «Прогресс» был пять месяцев назад, а следующий, тот, что должен был прибыть, теперь уже прибудет вряд ли… Думаю, на месяц – полтора у нас запасов хватит. Это по кислороду. По питанию… Если экономить, то месяца на два – два с половиной. По воде… тут сложнее.

– Воздуха точно хватит на месяц?

– Если система регенерации не подведет, да шашки кислородные не сгорят – должно хватить.

– А утечка?

– С утечкой сложнее. Мы с тобой даже не знаем, будет ли она прогрессировать. При нынешних потерях… Да нет, на месяц должно хватить в любом случае.

– А потом?

– Потом… Тяжелый вопрос. Думаешь, так надолго это все? Может, одумаются, успокоятся? Ну, не враги же они собственным народам. Политики я имею в виду. Да и военное руководство. Ну, должны же они понимать допустимые пределы! Не до полного же истребления!

– Знаешь, при уровне летальности современного оружия, могут и не заметить, как черту эту проскочат!

– Да нет, не думаю… – медленно произнес Петр.

– Стоп! Глянь-ка! Нет, ты только глянь!!! Что за четровщина?! – перебил его Антон, уставившись в иллюминатор. Петр тоже посмотрел на Землю. Обоих космонавтов охватил неподдельный ужас: планета уже не была голубой. По ней ползли мрачные серо-коричневые тучи, постепенно затягивая всю поверхность. То тут, то там сквозь этот мрак сверкали ярчайшие короткие вспышки, после которых начинались вихри, несущие еще больше черноты, мрака и скверны. Европу и значительную часть России уже совсем нельзя было разглядеть. Еще одним источником этого страшного мрака стала Северная Америка. Чернота и грязно-бурая серость расползалась по всей атмосфере, все больше и больше закрывая собой Землю.

Вот уже и Южная Америка начала покрываться этим кошмарным мраком, еще немного, и исчезнет в темноте Австралия. Космонавты не могли оторвать глаз от разворачивающегося на их глазах апокалипсиса. Это было страшно, невероятно страшно и завораживающе одновременно. Гибель планеты. Кто и когда еще увидит такое? Но лучше бы и не видеть, тем более что гибнет твоя, родная планета. Земля гибнет! А значит, и все живущие на ней! Как, какими словами можно передать этот ужас, это горе и это отчаяние двух людей, случайно, невольно оказавшихся свидетелями этой драмы, находясь при этом в стороне от гибнущего мира. Их мира.

Слов не было. Чувств не было. Ничего не было, кроме ужаса и отчаяния.

Прошли сутки. Потом вторые и третьи. Не было ни связи с ЦУПом, ни информации о происходящем там, на Земле, ни визуально воспринимаемой картины. Земля стала одноцветной, мрачной, грязно-серой с небольшими вкраплениями темно коричневых пятен. Как будто засохшие, заскорузлые капельки крови на мутно-грязном теле мертвой планеты.

      Все эти дни они молчали. Ни слова не было произнесено. Шок, ступор, какое-то окаменение напало на них. К исходу четвертых суток Антон мрачно произнес:

– Как думаешь, выжил кто-нибудь?

– Надеюсь, что да. Хоть кто-то да должен был выжить! Впрочем, если эта ядерная зима затянется, то им, выжившим, не долго осталось…

– А нам?

– Не знаю. Если в ближайшее время не будет связи, думаю, и нам…

И снова молчание. Долгое, тягостное, почти безысходное. Но все-таки где-то, глубоко-глубоко в душе каждого из них таилась крохотная надежда.

Спустя неделю Антон не выдержал:

– Черт, черт, черт! – заорал он вдруг во весь голос, – черт! Ты как хочешь, а я больше не могу! Предлагаю перейти в корабль и вернуться на Землю! Ты готов?

– Не дури, – мрачно отозвался Петр, – во-первых, без контроля посадки мы сядем неизвестно где. Во-вторых, после стольких месяцев на орбите, мы даже ходить на Земле сами не сможем, ты же знаешь, в третьих…

– Да и хрен с ним! – взорвался Антон, – мы и тут сдохнем! Так уж лучше на Земле. Зато хотя бы увидим – выжил кто-нибудь или нет! Хотя бы знать будем!

– В третьих, – все также тихо, но твердо, тщательно проговаривая каждое слово, продолжил Петр, – у нас приказ. Ты забыл? Нам приказано оставаться здесь. Точка.

– А как же там наши? Как Ленка моя, как дочурка??? Нет, ты как хочешь! Выполняй этот дурацкий приказ, а я отправляюсь на Землю!

– Прекрати истерику! – еще тверже и членораздельнее произнес Петр, – соберись! Возьми себя в руки! Если отстыкуешься, не увидишь ты ни Лены своей, ни дочурки. Ничего не увидишь. И никого. Погибнешь в первые же сутки. И, спрашивается, смысл?

– А здесь торчать? Есть смысл?

– Нам приказано ждать. Сейчас радиоактивность еще слишком высока. Период полураспада короткоживущих радиоизотопов несколько суток. Сто тридцать первый йод, к примеру, через восемь суток теряет половину активности. Надо выждать. Когда уровень радиации несколько снизится, оставшиеся в живых помогут нам вернуться. А там, на Земле, уже и будем думать, как жить дальше.

– Ага, если там вообще можно теперь жить…

– Ну, по крайней мере, есть шанс увидеться с родными перед смертью.

За этими разговорами истерика Антона понемногу улеглась, хотя обоим было неимоверно тяжело на душе.

Шли тридцать восьмые сутки после случившегося на Земле кошмара. Запасы воздуха иссякали, и это становилось все очевиднее с каждым днем. Связи по-прежнему не было. Ничего не было. Казалось, что уже и смысла в их нахождении на орбите, да и в самом их существовании, как таковом, теперь тоже не стало. Но они пытались держаться. Забросив запланированные научные эксперименты, занимались лишь поддержанием в рабочем состоянии систем жизнеобеспечения станции, да исправно вели дневник наблюдения за погибшей планетой. Зачем? Они и сами толком не знали. Скорее, это была привычка. Привычка исследователя – наблюдать, все скрупулёзно фиксировать, отмечать малейшие изменения и события.

 

На сорок вторые сутки стало понятно, что воздуха совсем не осталось. Они лежали, если можно так выразиться с учетом невесомости, впав в состояние отрешенности и какого-то странного сомнамбулизма. Через сутки умер во сне Антон. Еще через восемнадцать часов – Петр.

Мертвая станция с погибшим экипажем продолжала наматывать круги по орбите вокруг безжизненной планеты. И только звезды светили все также ярко, призывно и весело. Все, кроме одной. Казалось, что звезда по имени Солнце стала вдруг тусклой, грустной и безразличной ко всему. Да и с чего тут веселиться, когда эти глупые, безответственные, неосмотрительные, но такие любимые ею, взращенные и обогретые ее лучами люди погубили не только себя, но и самую лучшую, удобную и прекрасную планету во Вселенной.

23.02.2022 г.

Случай в N-ске

В городе N-ске произошел удивительный случай. Хотя, на мой взгляд, само по себе событие по нынешним временам довольно-таки рядовое. Однако сподобилось оно вызвать международный скандал. Натурально.

Одним словом, дело было так. Шел футбольный матч. Встречались команды собственно самого N-ска с командой из соседнего городка. Все шло хорошо. Как обычно все шло. Да так бы и пришло к окончанию, но тут не вынес такой обыденности один из болельщиков. А именно – самый крутой в том городе предприниматель. Олигарх местного значения. Приняв изрядную дозу горячительного, спустился он с трибуны и подошел к тренеру родной команды.

– Слышь, брателло, че-то сегодня наши слабенько гоняют. Дай-кось, я им пособлю малость.

– Это как же? – изумился тренер.

– Выдай-ка мне, брателло, форму. Пойду шарик покатаю. Покажу, как надо.

– Простите, но не положено. При всем уважении, так сказать, но только членам команды…

– Ты это, брателло, – перебил его олигарх, – не суетись. Пятьдесят косарей зелеными устроит тебя?

– Ну-у… Пятьдесят… Хорошо, прошу вас в раздевалочку, – надломился тренер.

«В команде хозяев замена, – трендел тем временем комментатор, – с поля уходит Серотонов, ему на смену… Бог ты мой! Ему на смену выходит… Что же это происходит-то? На смену одиннадцатого номера выходит… Да он же как баба беременная на сносях! Куда с таким-то пузом? Кто его выпустил? Да и кто это такой? Ах, да… Простите. Я узнал! Извиняюсь, извиняюсь. Итак, на поле выходит уважаемый человек, почетный член команды, играющий, можно сказать, тренер, наставник, так сказать…».

Тем временем и уважаемый, и наставник, потряхивая брюхом, попытался добежать до мяча, запыхался, отошел к бровке. Засунув два пальца в рот, свистнул в сторону трибун и замахал кому-то рукой, типа «ко мне!». Тут же к нему подбежали пять-шесть человек среднеазиатской наружности. Олигарх им что-то объяснил, тыкая рукой в сторону поля. Те закивали головами и бросились за мячом.

Судья остановил игру, указывая тренеру на нарушение численного состава и посторонних на поле. Тренер кивнул и сделал знак «щас поправим». Подошел к олигарху, пошептались. Олигарх среднеазиатских подручных своих с поля увел. Одного переодели в форму команды и снова выпустили на поле.

Не мудрствуя лукаво, азиат схватил мячик, добежал до ворот своей команды и зашвырнул мяч за спину вратаря. Стадион взорвался. Местные орали проклятия в адрес новобранца, приезжие визжали от восторга. Однако, гол не засчитали. Олигарх выскочил на поле, что-то долго и с жаром объяснял азиату, понуро стоявшему перед ним в мешковатой форме, явно на пару размеров ему великоватой.

Выслушав наставления, азиат снова схватил мяч, прибежал к воротам соперника, оглянулся на олигарха: «Так? Сюда?». Олигарх закивал головой, обеими руками показывая на ноги, типа «Ногами, ногами бить надо»! Азиат понял, бросил мяч перед собой, пнул в упор. Ошалевший от всего происходящего вратарь не сдвинулся с места. Азиат снова оглянулся на олигарха, добыл из ворот мяч и запнул его туда снова. Потом снова и снова. Он явно вошел в раж. Доставал мяч и тут же забивал его в ворота. И так раз десять подряд.

Наконец, прибежал судья, отобрал мяч у азиата, вынул из нагрудного кармана футболки красную карточку, свистнул в свисток и указал азиату рукой: «Вон с поля»!

Азиат не растерялся, выхватил у судьи карточку и стал совать ее судье прямо в нос, приговаривая: «Сам иди, сам иди»! Но тут на подмогу судье пришли уже игроки обеих команд, совместными усилиями выдворили азиата на скамейку запасных. Все это сопровождалось дикими криками целой толпы других азиатов, которые дружно скандировали: «Абдуллох, Абдуллох, Абдуллох»! Видимо, так звали несостоявшегося форварда. Когда крики не помогли, азиаты перешли в наступление. Откуда-то их набралась приличная толпа, они высыпали на поле, продолжая орать «Абдуллох!», окружили судью и на очень ломаном русском пытались с негодованием объяснить ему, что все забитые Абдуллохом голы надо незамедлительно засчитать.

Словом, матч был сорван, футболисты ушли в свои раздевалки. Но для азиатских болельщиков Абдуллоха все только начиналось. К вечеру стадион был полностью оккупирован азиатами. Причем, сюда же заявились их жены и многочисленные дети. Они разбили прямо на поле палатки, разожгли костры. Тут и там варили в казанах какую-то дурно пахнущую полбу.

На другой день на стадион пришли тренироваться легкоатлеты. Однако тренироваться было крайне затруднительно. Вслед за бегущими по танталовым дорожкам стайерами неслись толпы азиатских детишек с протянутыми руками, выпрашивающих милостыню. Подле каждого толкающего ядро или швыряющего копье спортсмена также собрались кучки маленьких оборванцев, не просящих, а просто-напросто нагло требующих подаяния. Какая-то сердобольная прыгунья в длину попыталась было поделиться с оборванцами припасенными на тренировку бананами, шоколадными батончиками и водой, но вся эта снедь полетела обратно, прямиком ей в голову. Никому не нужны были ее угощения. Оборванцы требовали денег. И только денег!

Словом, все тренировки были сорваны так же, как и вчерашний футбольный матч. После обеда на стадион прибыла местная полиция. Но еще раньше полиции сюда понаехали журналисты и корреспонденты, аккредитованные при иностранных изданиях и телеканалах. Откуда столько иностранной прессы взялось в маленьком, заштатном российском городишке понять было невозможно. Тем не менее, в тот же день во всех иностранных телевизорах красовалась одна и та же картинка: беспощадная русская полиция расправляется с невинными мигрантами, выгоняя их из палаток и обрекая несчастных оставаться под открытым небом вместе с нехитрым скарбом и многочисленными, изможденными голодом и страхом детьми.

Короче говоря, ни дать, ни взять – международный скандал! Разгон мигрантов, насилие, грубость и безжалостность силовиков.

К вечеру стадион был очищен от посторонних. Всех вернули в места их проживания. Некоторых, правда, отправили в областной центр для последующего выдворения из страны, ибо никаких разрешительных документов на проживание в РФ у них не оказалось. Зато оказались изрядные запасы запрещенных препаратов растительного происхождения. Наркоты, другими словами.

Вскоре все улеглось, а через несколько дней и вовсе забылось. Но осадочек, что называется, остался. В иностранной прессе преимущественно.

02.10.2021 г.

Лист Мёбиуса

Короткие каникулы в институте заканчивались, как и моя поездка в Москву. Я сел в фирменный скорый поезд «Урал», порадовался, что оказался в купе один и достал только что приобретенную книжку, приготовившись почитать. Буквально за минуту до отправления в купе ввалился какой-то дядька лет под шестьдесят:

– Здорова, сосед. Уф, чуть не опоздал! Здесь с нами кто-нибудь едет?

– Нет, только я и, судя по всему, еще вы.

– А, да. Прости, что я сразу на «ты». Ничего?

– Ничего, – ответил я, немного расстроившись, что ехать придется все-таки не одному. Так хотелось побыть в одиночестве после насыщенной программы в столице, отоспаться, почитать, – с учетом разницы в возрасте…

– Да, уж… Возраст есть возраст. Студент? Как зовут?

– Антон. А как вы догадались, что я студент?

– Так у тебя ж учебник в руках. Технарь?

– Да, политехнический, – я взглянул на обложку книги. «Ядерные источники энергии и движители космических аппаратов». С чего он взял, что это учебник? Просто интересная книга, давно искал что-то подобное. Атомные реакторы я и без того изучаю в ВУЗе, а вот ядерные установки для космоса – тема закрытая. А тут зашел в книжный, и на тебе! Такая удача! Сборник статей Курчатовского института. Не удержался, купил.

Поезд тем временем тронулся и начал набирать ход. За окном проплывали станционные постройки, локомотивное депо, а чуть позже – дома и кварталы на окраине города. Я смотрел, задумавшись: вот Москва, столица, мегаполис мирового уровня. А на окраины посмотришь, так вот, со стороны, так ничем они не отличаются от какого-нибудь затрапезного, заштатного, провинциального российского городишки. Та же серость, убогость, грязь на улицах, кривые, полусгнившие постройки во дворах многоэтажек, ряды железных, ржавых гаражей. Вскоре окраины сменились коттеджными поселками, после садами, а потом и вовсе полями и перелесками. День был хмурый, пасмурный, по-осеннему тоскливый.

Дядька неспешно и основательно расположился на своей полке, подсел к столу, начал доставать разную снедь из пакета.

– Как говорили древние: «Омниа мэа, мэкуум порте», что означает – все свое ношу с собой! Промотался, понимаешь, весь день по городу. Даже перекусить было некогда. Вот, хапнул в магазине, что под руку попало. Червячка заморить, как говорится. Угощайся.

– Спасибо, я сыт, – стал я отнекиваться, удивляясь при этом, в каком это таком магазине мужик набрал все эти вкусности? Икра лососевая, бутерброды с бужениной, огурчики малосольные, банка тушенки, язык лося копченый и вареные яйца «в мешочек», – извините, пожалуйста, а вареные яйца вы тоже в гастрономе брали?

– Смекаешь! Нет, брат, тут большинство припасов мне жена друга сунула, как ни сопротивлялся. Она у него хлебосольная, заботливая, без туеска с харчами из дома не выпустит. Тем более в дорогу. Вообще-то друг мне самолетом предлагал лететь, а я поездом люблю. Спешить мне, в общем-то, некуда, а поезда люблю с детства. Да, я не представился. Михаил Алексеевич, врач. К вашим услугам, – дядька протянул руку, – будем знакомы.

– Очень приятно, – ответил я, пожимая его крепкую, широкую пятерню.

– А что, Антоха, тяпнем по граммулечке за знакомство, а? – Алексеич открыл «дипломат», достал бутылку коньяка.

– Добрый коньяк, Дербент. Не тот, что в магазинах продают. Настоящий.

– Спасибо, но неудобно как-то на халяву.

– Не тушуйся, студент. Я угощаю. И вообще, не бери ты в голову. Это не халява, а от чистого сердца!

Мы выпили.

– Закусывай, чем Бог послал, да Люська снабдила. Не стесняйся. Так вот, о поездах. Родился я в небольшом, захолустном поселке. Сельский, можно сказать, был житель. Железной дороги у нас там отродясь не бывало. И когда я первый раз увидел поезда, я просто обалдел! Так, знаешь ли, они мне к душе прилегли! Я даже после школы в железнодорожный хотел поступать, да математика подкачала. В итоге отдал дань другой своей мечте детства – лечить. Вообще-то планировал ветеринаром стать, животинку разную излечать, но друг-одноклассник уговорил в медицинский. Ну, а у тебя какая специализация?

– Атомные электростанции и установки. Энергетика, в общем.

– Тема серьезная. Вот и друг мой, у которого я в Москве был, тоже в некотором роде технарь. В одном из технических институтов столицы высшую математику преподает. Башка!

Алексеич выхватил неведомо откуда нож, больше напоминающий небольшой клинок или финку, ловко орудуя им, вскрыл консервные банки, нарезал копчености и колбасу. Видно было сразу, что человек владеет холодным оружием. И владеет профессионально. «Хирург?», – подумал я.

– А вот скажи мне, Антон, ты, как технарь, вот как ты представляешь себе человеческую жизнь? Ну, то есть, если окинуть всю жизнь одним взглядом. Какой геометрической фигурой она тебе кажется?

– Странный вопрос, – я несколько растерялся, – как-то не задумывался над таким сравнением: жизнь и геометрическая фигура… Может быть, квадрат?

– Ага, черный. Как у Малевича, – рассмеялся Михаил Алексеевич, – сдается мне, что Казимир именно жизнь свою так и изобразил. А яйцеголовые искусствоведы теперь все трактовки ищут, расшифровывают, философию в этом квадрате найти пытаются. А Малевич-то не раздумывая и не философствуя просто взял, да и намазюкал свое настроение на холсте. Жизнь свою нарисовал. А поскольку являлся ярым последователем художественного течения под названием «кубизм», так ничего лучше не придумал, как намалевать обычный, но мрачно-черный квадрат. Даже до куба дело не дошло. Плоский он был человек! Хоть и художник. От слова «худо», видимо, – Михаил Алексеевич снова рассмеялся, – нет, я не смеюсь. Это, между прочим, серьезно. Вот какой фигурой ты мог бы наиболее точно описать человеческую жизнь? Плоской, объемной или, скажем, неким размытым пятном на белом, огромном листе судьбы?

 

Я на секунду задумался, вспомнив, как учил меня в свое время мой дядя: если не знаешь, что ответить на вопрос, нужно сказать «А?». То есть, как будто бы ты переспрашиваешь, и пока тебе вопрос повторяют снова, ты выигрываешь время для наиболее правильного и подходящего в данной ситуации ответа. И я, кстати, порой пользовался этим нехитрым приемом. Но на этот раз решил пойти чуть дальше:

– Простите, а вы, Михаил Алексеевич, как это себе представляете?

– Хм. Молоток! Вот у одного еврея спросили: «Исаак Абрамович, а почему вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?», и тот ответил: «А ви как думаете?», – изображая еврейский акцент, вставил анекдот Алексеич, – вовремя заданный встречный вопрос – хорошая уловка, когда не знаешь, что сказать. Хотя, эрраре хуманум эст! То есть – ошибаться свойственно человеку. Латынь. Так что, не надо бояться собственных ошибок! Ну, давай-ка еще по маленькой. Да ешь ты, ешь, не стесняйся. Наверное, думаешь: вот привязался старый хрыч!

– Нет, ну, что вы! Наоборот, мне даже интересно, – чистосердечно признался я, – знаете, не каждый день встретишь такого человека.

– Какого «такого»? Навязчивого?

– Нет, я бы сказал, нетривиально мыслящего. Человека с неожиданным взглядом на жизнь.

– Да уж. Ты меня извини, Антон, за брюзжание мое. Возрастное, наверное…

– Нет-нет, что вы! Мне очень интересно. Ехать нам долго, отчего бы не обсудить насущные проблемы современных обобщающих теорий? Ваш взгляд мне, по крайней мере, нравится.

– Да, взгляд, – вдруг очень медленно и задумчиво произнес Михаил Алексеевич, – вот со взгляда-то все и началось. Зашел я тут третьего дня к другу своему, математику, на работу. Сидим у него в кабинете, так, болтаем ни о чем, курим. И вдруг натыкаюсь я взглядом на картину у него на стене. «Что это?» – спрашиваю, а он смеется: «Ну, Мишка, – говорит, – не зря тебя в железнодорожный-то не пустили, ты б там натвори делов, на железных наших дорогах! Это же лист Мёбиуса! Мы же в школе на уроках математики проходили. Неужели забыл? Картину эту мне студенты подарили».

А намедни проснулся утром, лежу, в потолок уставился в одну точку, и вдруг подумал: а что есть жизнь человеческая? Вот у одного – это прямой и ровный путь. Ну, представь себе, друг ты мой Антон, лист бумаги в виде полосы. Скажем, сантиметров сорок длиной и сантиметра четыре шириной. Это жизнь. Есть начало, есть окончание. Берешь ты ручку, ну, или карандаш, и ведешь линию по этому листу. Линию жизни. И никак она прямой не получается, но и за пределы полосы этой тоже не выходит. Так многие живут, кстати сказать. Вильнуть немножко можно, но за грань – шалишь! Туда нельзя, там листа уже нет, там пропасть. Вот и вихляемся. Зато более-менее ровно. И плоско.

Но есть люди, которые бросают вызов судьбе! Не хотят, не могут они по ровному от начала и до самого конца! Скучно им такое житье. Тогда они начинают действовать. Кто как. Пытаются судьбу свою объегорить, изменить все в корне. И тогда их жизнь из плоской полосы превращается в объемную, трехмерную фигуру. И фигура эта – кольцо. То есть та полоса, она как бы скручивается, и зачастую концы ее смыкаются. Но если пройтись карандашом по такой поверхности, то вернешься в начало. Так ведь? Помнишь, в песне у Высоцкого: «Разрывы глушили биенье сердец, Мое же негромко стучало, Что все же конец мой – еще не конец, Конец – это чье-то начало!». Прав, ох, тысячу раз прав был Владимир Семенович! Вот, что значит настоящий поэт!

Но бывают еще более отчаянные головы! Те все норовят на другую, на внешнюю сторону кольца заглянуть. И упорству их нет предела! «Поем мы песню безумству храбрых!», – Максим Горький, кажется, писал. Так вот. У особо бесшабашных получается… как бы это сказать. Кольцо это у них разворачивается с одной стороны на сто восемьдесят градусов! Но природа его такова, что концы этой полосы, полосы жизни, снова соединяются, но уже в таком вот, перевернутом с одной стороны виде. И что получается?

– Лист Мёбиуса тогда и получается, – подхватил я, увлеченный рассуждениями Михаила Алексеевича и полностью погруженный мыслями и воображением своим в описанные им геометрические образы.

– Точно! Сразу видно грамотного человека! Да только вот ведь в чем беда: если ведешь карандашом или ручкой, то что? А то, что никакой второй стороны у этого листа теперь нет! И фигура объемная, трехмерная, а сторона одна! И рваться, и заглядывать-то уже просто некуда! И по большому счету, пусть так, да сяк, пусть в объеме, но ты в одной плоскости! Постоянно в одной плоскости!

А в один прекрасный день вдруг бац! – и рвется неожиданно ленточка эта в любом непредсказуемом месте. И все! Жизнь заканчивается.

Попутчик мой вздохнул и замолчал. Я уставился в окно. Серые тучи, казалось, гнались за нашим поездом, нависали, давили, словно пытались затормозить его движение. Редкие снежинки первого, осеннего, еще робкого и, как будто бы, неуверенного пока в своих силах снегопада прыгали за окном то вверх, то вниз в такт перестуку колес. Они то вдруг улетали прочь с невероятной скоростью, то возвращались обратно, ударяясь в стекло.

– Утомил я тебя философией своей? – улыбнулся Алексеич.

– Очень занимательная аналогия. Только все это, знаете ли, теория, красивая метафора, не более. Вот посмотрите в окно. Видите? Деревья, тучи, вон домишки какие-то у переезда, машины. Люди. И люди эти все разные. Разные жизни, разные устремления, беды, наконец, и те у всех разные. Разве все это уложишь на одну сторону листа? Как ни крути, а жизнь более разносторонняя, более многогранная вещь, – попытался я вернуться к действительности из нарисованной моим странным собеседником плоско-замкнутой картины мироздания.

– Да. Люди. Я, собственно, о людях и говорю, точнее, о их судьбах, о жизненных путях, – задумчиво произнес Михаил Алексеевич, – не стану говорить за других, чужая душа – потемки, как известно. Но если тебе еще не наскучила наша беседа, могу документально, на фактах своей жизни, своей биографии доказать тебе обоснованность моих рассуждений. Согласись, что уж кто-кто, а я-то свою жизнь знаю досконально.

– Любопытно было бы послушать.

– Так вот, – начал свое повествование Алексеич, плеснув по рюмкам коньяку и нарезая копченый язык лося, – родился я, как я уже тебе говорил, в сельской местности, в поселке. Поселок наш небольшой, тысяч двенадцать-тринадцать населения, но при этом – районный центр. Когда понял я, что железнодорожником мне не стать, нацелился в медицинский. А для верности, родичи мои выхлопотали в районной больнице направление. В советские времена такое часто практиковалось. Дают выпускнику сельской школы направление от предприятия, поступает он в ВУЗ, практически минуя всякие там конкурсы, но по получении диплома обязан три года на родном, направившем его на обучение предприятии, отработать. Вернуть должок, так сказать. Ну, отучился я в меде, вернулся в родные пенаты, а там меня вместо ЦРБ запихнули в глухую деревню на окраине района участковым терапевтом. Тогда это так называлось.

На самом же деле – мастер на все руки, поскольку доктор в единственном числе. Врач общей практики по-нынешнему. Фельдшера или медсестры и тех-то зачастую там не было. Ты и роды принимаешь, и оперируешь, и травмы твои, и старики со своими болячками, и дети с ангиной да скарлатиной. В общем, работы невпроворот. Ты и на приеме, ты и скорая, ты и по стационару дежурный. Вечный дежурный, круглосуточный. А надо сказать, что еще будучи интерном, я женился. Ну, любовь, сам понимаешь. Не хотел ее потерять. Красавица была первая на курсе, боялся – уведут. Вот и женился.

Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?

Издательство:
Автор
Поделиться: