Криндер. Фамилия виолончелиста была Криндер.

Часам к четырём он приехал на теннисный корт, минут десять толкался промеж галдящей молодёжи – ждал окончания "репетиции", – затем проник в раздевалку, аккуратно (как птичка) уселся на табуретку, склонил голову набок и затих. "Воняет здесь чем-то… – повёл носом. – Должно полагать, потными телесами".

Аксаков Иван Иванович заметил виолончелиста не сразу (в просторной раздевалке). "Я же просил, до шестнадцати тридцати не являться", – упрекнул. "Разве? – Криндер виновато оглядел свои ногти. – Значит, я неправильно понял установку. Решил, что важно управиться до этого времени".

Одет был Аксаков до небрежности просто. Кеды за двенадцать копеек, футболка, растянутая на коленях, хэбэшные треники "Робин Гуд" и бейсболка "I love NY". Только часы "Роман Джером" (за четверть миллиона долларов) выдавали состоятельного человека.

"Какого ляда он не снимает их перед репетицией? Фетишист, что ли?"

Криндер лукавил, заявляя, что не понял слов Аксакова. Он явился раньше специально, чтобы проверить намерения заказчика: прервёт тренировку – важно. Заставит ждать – ерундистика. Можно плюнуть и растереть.

Прервал. Примчался… на крыльях любви.

– Одну минуту. Я должен принять душ.

– Зачем? – осведомился Криндер.

– Что значит, зачем?

– А ты не думал, что тело выделяет пот неспроста? Быть может, он необходим организму и нет смысла его смывать?

Криндер (в очередной раз) неприятно смутил Аксакова. "Пусть так", – согласился. Вытер лицо полотенцем, перекинул его на плечо.

– Выпьешь?

– Если предложишь.

Аксаков предложил… что ещё раз подтвердило важность встречи.

В бокалах "вечерним звоном" заблестел виски. Криндер приподнял, полюбовался, однако пить не стал. Аксаков пригубил.

Пригубив, выговорил:

– Я нашел Паренского.

– Чего ради?

…Опуская неинтересные подробности можно поведать следующую бизнес-предысторию. Россия. Девяностые годы прошлого века. Имеют место быть два компаньона-голодранца. Объединив ментальные усилия (а также скупленные у населения "за бутылку" ваучеры), компаньоны становятся владельцами кондитерской фабрики в глубоко уездном городе.

Паренский Фёдор Ильич (он учил в институте французский язык) объявил Саранскую губернию бесперспективной, предложил немедленно продать кондитерскую мануфактуру и вложить средства в… авиацию. "Почему нет? – спросил он и помахал руками, как крыльями. – Лётчик высоко летает, много денег получает, вот за что я лётчика люблю…"

Купили престарелый самолёт ТУ-154-2-Б. Пассажирских перевозок не осуществляли, возили из Восточной Европы в Казахстан товары народного потребления.

Аксаков (он имел экономическое образование) толково поставил дело с контрабандой. Возили крепёж: болты, гайки, шайбы, шурупы, саморезы. Оформляли транзитные контракты, пересекали границу… потом часть груза "сбрасывали" в Екатеринбурге безо всякого таможенного очищения и без малейших пошлин. Из Ёбурга товар везли в центральную Россию наземным транспортом – фурами и составами.

Схема идеальная.

Во всяком случае, так казалось.

Когда бизнесменов "прихватили"…

Естественно арестовали обоих. Естественно Следственный комитет располагал однозначными материалами. Кроме того, многое удалось обнаружить в результате обысков – за несколько лет компаньоны утратили бдительность.

…первым на допросе "запел" Паренский. Ему начислили меньше.

– Ты своё отсидел, – проговорил Криндер. – Он, вероятно, тоже рассчитался. К чему ворошить прошлое?

– Я и не собирался, – ответил Аксаков. Тоном проговорил невозмутимым, ровным.

Холод и равнодушие удивили Криндера, он кольнул собеседника кратким взглядом и возражать не решился: "Послушаем. Сам расскажет".

Так и получилось. Аксаков опустил в бокал с виски указательный палец, покрутил. Признался, что приглядывал за Паренским.

– Так… любопытства для. Он неплохо устроился. Новая фамилия, жена, дом… небольшой бизнес.

– Тебя это раздражает?

– Не разговаривай со мной, как психолог, – попросил Аксаков. – Плевать мне на него… и на мои десять потраченных лет.

…В узких кругах (всего полудюжина ближайших знакомых) ходила байка, как однажды Иван Аксаков просидел в одиночной камере четырнадцать суток. Проиграл их в карты. Проиграл специально, намерено, в самом начале срока, чтобы создать себе имидж урки фартового. Кроме того, выдержать столько дней в одиночке не каждому по плечу. Своеобразная демонстрация силы.

Впрочем, забраться в карцер невелико достоинство (для сидящего по строгому режиму), посему пришлось проигрывать не только часы, но и деньги. Сто долларов – астрономическая сумма для того времени.

Деньги принесла жена (первая) Наталья. Выждала положенные после суда шесть месяцев, подала прошение, добилась свидания. Деньги передала изо рта в рот – Иван поперхнулся (не сразу сообразил, что происходит), переместил языком купюру за свою щёку.

Потом деньги нашла охрана (на регулярном шмоне): "Где взял?" "Нашел". "Как нашел?" "Очень просто. На прогулке". "Кто же их обронил? Карлсон?" "Не могу знать".

Посмеялись. Надели наручники. Вытолкали в коридор. Перевернули вверх дном камеру. Составили акт.

На следующий день сокамерники обалдели: Аксакову переменили бельё. Невероятно! Немыслимо! Всей камерой они писали "петиции" на имя начальника тюрьмы (вши и клопы заедали), реакции – ноль! А тут – новенькому! через полгода! – сменили матрас и одеяло.

Так охрана "отработала" деньги. Плюс целую неделю "рыбкин супчик" варили гуще обычного. Он интимно поблёскивал комбижиром.

Впрочем, эту и следующую неделю Аксаков провёл в карцере.

– Тогда что? – спросил Криндер, искренно заинтересовавшись.

– Понимаешь… мои ребята раскопали, что у Паренского счёт в швейцарском банке. Недавно американцы подняли волну, решили поживиться за счёт украденных денег, акция под эгидой "грабь награбленное". Потребовали от швейцарцев выдать информацию по некоторым счетам… в результате стали доступны интересные мне данные.

– Разве у тебя разве не было подобных счетов?

– Были. У кого их не было?

Аксаков замолчал. По его шее стекала капелька пота, Криндер следил, как она огибает складки кожи, затем (добравшись до ворота майки) смачивает ткань.

– Я уверен, что Федька дал показания умышленно.

Криндер вскинул брови.

– Чтобы спасти эти деньги. Своё Эн-Зэ, – договорил Аксаков. – Он с самого начала знал, что так получится.

В тридцатых годах прошлого (двадцатого века), в Одессе сформировался обычай носить два бумажника. Логика проста, как апельсин: если настигнут гопники (что случалось нередко) – отдаёшь кошелёк номер один (в котором присутствует дежурная двадцатка). Отдаёшь и смотришь на грабителей честными оскорблёнными глазами. Основная мошна (номер два) таится глубоко под исподним.

Паренский поступил схожим образом: он "слил" компаньона и часть своих счетов. Основная доля осталась нетронутой.

– Хочешь, чтобы я его убил? – спросил Криндер.

Ответ последовал не сразу, но прозвучал чётко:

– Да. Я хочу, чтобы ты его убил. – Аксаков протянул конверт. – Здесь адрес и текущая фамилия. Аванс переведён на счёт…

Криндер спешно кивнул, давая понять, что деньги не главное.

Из спортивной сумки Аксакова выпал мячик (зелёный теннисный), пропрыгал по кафельному полу; Криндер посмотрел в окно, за окном волновался клён.

Сказал:

– Логика момента требует какой-то моей реплики…

– Неужели? – Аксаков поднял мячик. – Какой, например?

– Например, я должен спросить, желаешь ли ты, чтобы он мучился? Или умер быстро?

– Мне всё равно, – ответил заказчик. – На твоё усмотрение.

"Судя по скорости ответа, – понял Криндер, – Фёдор Паренский перебрался из категории "настоящее" в категорию "прошлое"… и хорошо, и правильно. Быть посему".

Возникли неприятные сложности с концертным графиком. Криндер функционировал в составе Губернаторского симфонического оркестра. Стоял октябрь – сезон выступлений. Проще всего было сказаться больным и потребовать неделю вакаций, однако такое оправдание унижало человеческое достоинство. Криндер соврал, что у него умер двоюродный брат. Нечто киношное ("Берегись автомобиля") присутствовало в примитивном вранье, однако сработало оно безукоризненно – пять дней дирижёр выделил без звука. Даже пожал руку, сочувственно заглядывая в глаза.

…На последней странице партитуры у дирижера лежала записка (быть может, это враньё?): "Скрипки – слева, виолончели – справа". Дирижер заведовал симфоническим оркестром без малого пятьдесят лет; за такой период времени не мудрено забыть несущественные нюансы.

Билеты и гостиницу Криндер забронировал на свою фамилию. Почему? Присутствовали два момента. Во-первых, риск был минимален. Криндер знал адрес, в бумажнике лежала фотография. Небольшой толчок, и (несчастный случай) Паренский попадает под машину. Или укол шилом в печень – смерть быстрая и лёгкая, а, главное, без малейших шансов обыскать убийцу.

Во-вторых, присутствовали обоснованные сомнения: "Да или нет?.. Аксаков сказал: Федька. Не Фёдор и не господин Паренский. Сказал, что Федька дал показания. Значит сомневается. Нет, не так, сомнений нет, но остались отношения. Паренский – часть его молодости. Убив его, я уничтожу кусок Аксакова. Позднее, через год или два, это ему не понравится".

Ночью (перед сном) наплыло предположение, что психология отношений "заказчик-заказанный" не касается киллера: "Как же не касается? Я и есть основной психолог… утрясающий конфликты".

От вокзала до гостиницы – рукой подать. Прогулочной яхтой Криндер фланировал мимо кряжистых ясеней, отстукивал кончиком зонта по мостовой в такт шагам и казался самому себе пожилым дворянином (к слову, кое-какие породистые корни у него имелись), вернувшимся в родное гнездо после затяжных и утомительных гастролей.

В голове вертелась мелодия… что-то старое, наполовину игривое: "Не слышны в саду даже шорохи… ах, Самара-городок неспокойная я…" – вроде этого.

"Сие практически невообразимо!"

Каменные колонны забора (с вазами на вершинах), витые кованые прутья, над кустами клубники, на т-образных подставках натянуты струны-верёвки, объёмная ситцевая баба в фартуке вешает бельё. К колышку привязана коза с осмысленным выражением в глазах. Поодаль синеет маковка церковки, звонарь взбирается на колокольню, трясёт клобуком.

"Поленов, – подумал. – И никак иначе. Московский дворик, рай… а вокруг этого оазиса грохочет двадцать первый век с его нелепым нагромождением стекла на бетон".

Гостиница контактировала с улицей посредством "шлюза" – глухой деревянной двери на чугунных петлях; запирался этот "барьер" металлической гнутой щеколдой и она тоже умилила своей провинциальностью.

Мадемуазель за стойкой регистрации подала анкету и проговорила: "Цените! В каждом номере у нас произведения искусства!" – женщина хвасталась, но Криндер не обратил внимания, и улыбнулся, только войдя в номер. На стене висела роскошная репродукция Айвазовского. К счастью, не "Девятый вал", а "Лунная ночь".

Криндер пересёк комнату, тронул штору, прочитал записку на столе. Записка предупреждала, что холодильником следует пользоваться бережно и осмотрительно; мужчина опять улыбнулся – он попал в заповедник. Тридцать пять лет тому назад, когда Криндер выполнял первый заказ, он жил (и волновался) в точно такой же гостинице: "Только рамы были деревянные… пластик появился позже".

Лёг на кровать поверх покрывала, ботинки не снял (так захотелось), взгромоздил их на спинку. Вынул из бумажника фотографию и вгляделся, пытаясь вообразить, как изменился господин Паренский за прошедшие годы. Паренский носил фамилию Плауман (ныне). Игорь Арамович Плауман.

"И.А. Плауман. Пиджаки, жилеты, брюки". Ниже, очевидно позднее было дописано: "Ателье". Ещё ниже: "Располагаем приличным материалом. Недорого".

Криндер пробежал глазами по табличке (без малейшего интереса) и вошел. Внутри было тихо и светло. В плетёном кресле сидела женщина, читала книгу. Рядом на круглом столике стояла фарфоровая чашка, она светилась – луч солнца попадал прямо на неё.

Ателье занимало нижнюю часть трёхэтажного жилого дома, и было как-бы… утоплено в землю. "Цокольный этаж" – так называются подобные помещения, но Криндер позабыл слово "цокольный".

Вдоль стены, к узким высоко расположенным окнам хозяйка устроила цветочную горку. Цвели "фиалки!" – мужчина узнал цветы и обрадовался своему узнаванию.

Хозяйка отложила книгу:

– Что вам угодно? – спросила.

– Я слышал, вы неплохо шьёте.

– Кто вам сказал?

Женщина смягчала букву "л", она звучала почти как "у", получилось: Кто вам сказау?

Криндер не удивился вопросу:

– Ходят такие слухи, – ответил. Спросил в свою очередь: – Это неправда?

– Нет, почему же… – она замолчала.

По комнате пролетел ангел.

Чем именно – непонятно, но Криндер определённо не понравился женщине, это чувствовалось однозначно. Хотя и тщательно скрывалось.

– Хотите костюм? – заботливо спросила она. – Или просто пиджак?

Разговор строился исключительно из вопросов, и это было забавно.

Криндер спросил, как она догадалась. Она уточнила:

– Догадалась о чём?

– Разве мой пиджак так плох?

– А чего в нём хорошего?

Из задней комнаты появился мужчина (Плауман-Паренский), Криндер узнал его без труда. Игорь Арамович что-то жевал, к подбородку прилипли крошки. В воздухе появилась луковая нотка.

– Будем шить пиджак? – сходу спросил он.

После такой реплики Криндер не выдержал и рассмеялся. Потребовал объяснений, что не так с его пиджаком.

– Шерсть на правом плече вытерлась, – проговорил портной Плауман. – Точно её побило воспитанной молью. На груди схожая плешивая область… Мне продолжать?

Подняв ладони, Криндер капитулировал, сказал, что отдаётся на волю портному.

– Делайте со мной, что хотите, но я не виноват! – Признался: – Я виолончелист. Правое плечо вытерла лямка чехла.

– Он тяжелый?

– В чехле я ношу ноты.

– А грудь?

– В эту точку, – Криндер непроизвольно поднял руку, коснулся, – упирается виолончель.

– Теперь понятно, откуда у вас мозолистые пальцы.

– От струн! – воскликнул Криндер. – Струны виолончели титановые!

– Ляля, ты приготовишь нам чай? – вопрос адресовался женщине. Та кивнула и вышла из комнаты.

Из кармана жилетки возник портновский метр, в микроскопическом блокнотике мастер оставлял пометки. Спросил, надолго ли Криндер приехал:

– Мне стоит поторопиться?

– Пожалуй, нет, – неопределённо ответил Криндер и задумался. Ему хотелось осмотреть городок. – Когда-то здесь жили мои пращуры. Прадед мял кожи, возил продавать в Москву.

– Ностальгия? – предположил Плауман.

– Наверное… хотя я не представляю, что означает это слово.

Ляля принесла чай (в тех же красивых фарфоровых "светящихся" чашах), Плауман рассказал, что его жену зовут Павла Андреевна, но…

– Я зову её Ляля или Лялечка. Так корче и не столь высокопарно. Когда я слышу "Павла Андреевна", душа моя невольно сотрясается, мне представляется императорский выезд: трубят рога, распахиваются ворота, император Павел появляется на белой лошади в зелёном охотничьем костюме. Свора собак окружает его со всех сторон.

Плауман ласково посмотрел на жену.

– Очень мило, – скупо одобрил Криндер.

Когда он ушел, Ляля сказала, что нужно купить пистолет. Немедленно.

– Зачем? – удивился Плауман. – Что-то случилось?

– Мне не понравился этот человек.

– Правда? А мене он показался милым. Общительный такой… виолончелист.

Ляля упрямо повторила:

– Мне не понравился этот человек.

– Чем?

– У него глаза уснувшего окуня. Стылые. Даже когда он улыбался, они оставались холодны.

– Неужели? – Плауман смущённо почесал переносицу, сказал, что катастрофически не умеет стрелять.

– Научишься, – ответила женщина. – Ты же мужчина.

Пистолет "нашелся" парадоксально быстро.

Ляля звонила знакомым, намёками и полуфразами обозначала, что именно ей необходимо.

Трофейный "Люгер" плюс две запасные обоймы принесла пожилая мадам. Её звали Цецилия Нисовна, и происходила она из польских евреев (что само по себе примечательно, ибо всех польских евреев уничтожили во время Второй мировой).

…Пару лет назад Плауман шил для пани брючную пару. Впрочем, портные говорят "шил на неё" или "шил на ней", подчёркивая приоритет фигуры перед личностью. "Сидит, как влитой! – Плауман взмахнул ладонью, словно художник кистью. – Десять ваших худших лет улетучились стараниями этого костюма, пани Цецилия!" "Вы думаете? – женщина повернулась перед зеркалом. Согласилась: – Вы правы, мосье Плауман. У вас золотые руки".

Толковый портной – большая ценность (для тех, кто понимает). Его берегут и передают по наследству.

Цецилия принесла пистолет, он был завернут в кусок мешковины. Ляля развернула, беспечно обежала глазами. Далее произошел странный разговор (смесь бреда и иносказания):

– Не уверена, что он работоспособен, – проговорила гостья.

– Это ничего, – ответил Ляля. – Даже хорошо. Игорёша участвует в театральной постановке. Его попросили школьники. Никто не пострадает.

– Зачем тогда обоймы?

– Обоймы? – переспросила Ляля, имитируя непонимание.

– Впрочем, мне всё равно.

Женщины поговорили о погоде. Ляля спросила, как скоро нужно вернуть оружие. Цецилия застегнула сумочку и ответила, что спешки нет:

– Он принадлежал отцу. Отец умер.

– Какое горе!

– Немец… первый владелец пистолета был убит ещё раньше, в сорок третьем. – И повторила: – Спешки нет. Пользуйтесь… на здоровье.

Плауман выбрался за город. Нашел укромное местечко. На поваленной полусгнившей осине расставил пустые бутылки. Отсчитал двадцать шагов (вышагивая прямыми ногами, как циркуль). "В обойме восемь патронов, буду приближаться, стреляя через каждые два шага".

Своеобразная дуэль. Восемь патронов, восемь бутылок".

"Целиться начну слева направо".

Первый выстрел поразил неприятно сильной отдачей. Кроме того, Плауман засуетился, схватил упавшую гильзу и обжег пальцы.

Естественно, промахнулся.

Последней пуле посчастливилось более остальных: она оцарапала бутылку, та пошатнулась и опрокинулась. Опрокинулась лениво, не разбившись.

После каждого выстрела из ствола выходил дымок. Отстреляв обойму, Плауман понюхал отверстие, нашел запах "специфическим, мужским".

Пистолет приятно волновал, как волнует, например, пачка денег или ключи от дорогой машины. Это был энергетический сгусток. Плауман почувствовал себя бодрее, расправил плечи. И дело было даже не в том, что появилась призрачная угроза, а пистолет защищал от неё – нет.

Просто раньше Игорь Арамович был один, а теперь их стало двое: Плауман и Люгер.

"Если Ляля права, стрелять придётся в комнате, – появилась здравая мысль. – В упор. Промахнуться трудно. Главное держать оружие под руками. И не бояться".

На следующую встречу Криндер опоздал. Извинился, улыбнулся, вручил Ляле розы, поцеловал руку. Плауман оскорбился, хотя и не проявил обиды (он не любил, когда посторонние мужчины дарят его жене цветы; тем более, когда целуют руку).

Портной показал каталог моделей и толстый сшитый на кольцо "блок" кусочков тканей. Высказался:

– У вас замечательная фигура, но, учитывая зрелый возраст, я бы посоветовал классический пиджак двубортного кроя. Вечерний приталенный бархатный или…

– Нет-нет! – возразил Криндер. Положил ладонь на каталог, давая понять, что эти варианты не годятся. – Я примерно представляю, чего мне хочется. Мне нужен пиджак коричневого цвета. С накладными карманами. Два накладных кармана внизу, два на груди…

Проговаривая, Криндер показывал жестами и знаками, где и как должны располагаться элементы.

– …три пуговицы вдоль нотного стана, ворот низкий и…

– Вы говорите о лацканах?

– Да-да, вот эти, отгибающиеся фрамуги, их не нужно делать большими.

– Петлица? – спросил портной.

Криндер задумался. Сказал, что петлица не нужна, она выпадает из тональности:

– Мне бы хотелось совместить глубокую практичность и некоторый…

– Лоск? – предложил портной.

– Скорее представительность, – поправил Криндер. – Из этих позиций выбирайте ткань. Я доверяю вашему вкусу. Цена не имеет значения.

Плауман принёс отрез ткани, показал. Оттенок вполне удовлетворил заказчика. Мужчины начали обсуждать детали (размер нагрудных карманов, шлицы). Ляля поливала цветы на горке.

Спросила:

– Как вам понравился наш город?

Криндер (в эту секунду он стоял с поднятой рукой) воскликнул:

– Великолепен! Он меня очаровал. Просто очаровал. Вообразите, я выбрался вечером из гостиницы, решил совершить моцион. Буквально через два квартала наткнулся на цветник. Прямо у забора цвели дивные хризантемы…

Ляля уколола мужа взглядом, тот развёл руками, мол, что я могу поделать?

В "домике с хризантемами" (так обозначил для себя Криндер) жила вдова Варвара Васильевна Негода. Женщина незначительно за сорок, рано вышедшая замуж, рано овдовевшая, не имевшая детей и не успевшая понять ни прелестей, ни горестей брака. Супружеская жизнь промелькнула перед женщиной, как падающая звезда. Муж Варвары Васильевны (высокий могучий мужчина) был на двадцать лет старше, он возглавлял городскую пожарную команду, норов имел крутой, нахрапистый, водку употреблял стаканами, презирая "грошовую тару"; однако погиб пожарный Негода не во имя борьбы с огнём, он отравился грибами, три дня лежал пластом, надеясь, что обойдётся, что могучий организм победит болячку, потом у него отказала печень. Мужчина пожелтел лицом, изо рта пошла пена – жуткое зрелище.

Варенька Негода имела средний рост, была выразительно сложена (не обделена женскими достоинствами) и характер имела живой и бойкий. Выражая крайнюю степень восторга, она сжимала кулачки, жмурилась и выдыхала с чувством: "Страсть, как хорошо!" Разочарование или обиду проговаривала так: "Слыхом не слыхано!"

Курносый носик вздёргивался и в первом и во втором случае.

На плетёном столе появился заварочный чайник, Ляля вынесла плошку с мёдом и чашки, сказала, что время пить чай.

– Такая хохотушка! – проговорил Криндер, описывая вчерашнее знакомство. – Совсем меня взговорила. У неё замечательный дом…

– Пятистенок, – вклинилась Ляля.

– …ухоженный сад, цветник, – продолжал Криндер. – Про хризантемы я уже говорил.

На листе миллиметровой бумаги Плауман делал набросок будущего пиджака, спросил о ширине брюк; Криндер отмахнулся, оставляя детали на умысел портного.

– Варя пересказала мне кучу городских глупостей, рассказала, как топит в дождливую погоду печь и как сажает чеснок и лук… как она сказала?.. хм… вылетело из головы.

– Под зиму, – помогла Ляля.

– Верно, – согласился Криндер. – Под зиму. Потом Варенька угощала меня сушеной вишней и вареньем из груш.

– А вечером вы смотрели телевизор, и пили пиво со жженым сахаром.

Криндер удивился:

– Из чего вы догадались? Вы тоже любите? Признаться, в первое время разница вкусов меня огорчала, но потом я разобрал в ней определённую пикантность.

– Нет, – ответила Ляля, – я не пью пива со жжёным сахаром. Но у нас маленький городок.

– А как она поёт! – восхитился Криндер. – Варя замечательно поёт народные песни. У меня даже возникла идея, аккомпанировать ей.

– На виолончели?

– Почему нет? – вопросом ответил Криндер.

Когда он ушел, и Ляля убирала чашки, она вполголоса проговорила:

– А ведь он влюбился. – Помолчала. – Сукин сын.

– Думаешь?

– Определённо. – Ляля спрятала печенье в коробочку, плотно закрыла крышку, чтобы не подсыхало. – Теперь останется. Купит домик… если умный, если простак – женится на Варьке.

Плауман приподнял над переносицей очки, посмотрел на жену, сказал, что она всегда с пристрастием относилась к Варваре.

– Варя хорошая добрая несчастная женщина… – слово ещё не было договорено, как перед носом мужчины сверкнул сжатый кулак.

– Понял? – холодно спросила Ляля.

– Молчу, – ответил супруг.

Должно признать, Криндер подумывал… что там "подумывал"? – мысль о переезде плотно засела в его голове. Ему понравился город, понравилась Варя. Понравился местный драматический театр (пафосный, белёный розовым, точно надувшийся от собственного достоинства со штукатуреными колоннами и арочным окошечком кассы), однако вполне приемлемый для благотворительных концертов.

"В этих местах водятся открытые, непосредственные люди… я сам, в сущности, такой. Сколько можно дырявить черепушки?"

За годы работы у киллера сформировался особый почерк: он стрелял жертве в глаз. Во-первых, это гарантировало безукоризненное выполнение работы. Во-вторых, брызги крови, фрагменты черепной коробки, "сопли" серого вещества относило в противоположную от стрелка сторону. Не возникало угрозы запачкать туфли.

У подобной методы присутствовал только один эстетический недостаток: приходилось видеть, как вытекает глазное яблоко; студенистое вещество выплывает из глазницы, и некогда живой человек превращается в пошлую зомби-куклу из третьесортных фильмов ужасов.

"Пятистенок Варвары можно переделать… пристроить к нему веранду, как она мечтает… или отстроить свой собственный, каменный дом… почему нет?"

Накопленных средств (Криндер уже прикинул) вполне хватило бы на тихую мирную продолжительную жизнь. Без покойников, но с цветочной клумбой.

На другой день позвонил Аксаков. Пространно осведомился, как дела. В первое мгновение Криндер даже затруднился с ответом, дело в том, что этот телефонный номер был… как бы сказать "домашним". Его знал дирижёр оркестра (скорее всего, потерял) и ещё полтора человека, включая квартирную работницу.

"Неплохо, – нейтрально ответил Криндер, понял, что домработницу придётся заменить. – Клиент ничего не подозревает, ведёт себя спокойно. – И опережая вопрос: – День-два и я закончу. Желаешь увидеть отрезанную голову?"

Не ответив, Аксаков дал отбой.

"Мерзавец, – с ленцой подумал Криндер. – Хорошего человека решил загубить".

В переулке около театра произошел забавный инцидент. Первые полчаса по его окончанию Криндер ощущал в себе яростное возбуждение, и даже прошел дополнительную версту, дабы успокоить сердцебиение. Опосля (очувствовавшись) пришел к выводу, что драка – всего лишь совпадение. Нелепая случайность и он зря явил миру жестокость.

Солнце закатилось за дальние сады, вполне созрели сумерки, однако фонарей ещё не зажигали, по незапамятной дореволюционной привычке экономить керосин. Криндер двигался по тротуару, отбивал зонтом ритм "ум-та-та-та-та": четыре удара по мостовой, один по дереву – вдоль дороги чернели липы. Могучие и гривастые.

Неожиданно от ствола отделилась фигура – выступил человек с маленькой головой, покрытой плоской кепочкой, загородил дорогу. Позади кто-то засопел, донёсся запах перегара и пищевых испарений.

– Что вам угодно? – строго спросил Криндер. Он опять чувствовал себя дворянином в присутствии крепостных. – Примите в сторону. Позвольте пройти!

В ответ кепочка проговорил (неожиданно извиняющимся тоном):

– Накинь рублишко, дядя… на винишко…

Получилось в рифму, и Криндер улыбнулся. Полез за бумажником: "Мужикам не хватило… что я аспид, что ли? Или партийная организация?"

В этот момент появился третий "страждущий" – он держался в тени. Вышел на лунный свет, блеснул железной фиксой.

– И на закусь отслюни, – добавил.

В мозгу Криндера вспыхнула белая звезда, руки и ноги перестали подчиняться голосу разума. Убийца стремительно шагнул в сторону, но, не убегая от кепочки, а напирая на него всем корпусом.

Два пальца Криндер вонзил мужчине в ноздри и поддал сильно вверху. Застонав, кепочка приподнялся на носочках, кукольно взмахнул руками, промычал:

– Мэ…мэ…

Задний мужик (с редкими белёсыми патлами), полез в атаку, не разбираясь в подробностях. Вякнул что-то про "наших бьют" и тут же нарвался на сталь: Криндер ткнул его в шею кончиком зонта – заточенным "шпилем" длинной в половину ладони.

Зонт метил в сонную артерию – такой удар грозил неминуемой смертью, – однако промахнулся. "Шпиль" пробил кожу и мышцы, хлынула кровь, чёрная и отвратительная в лунном свете.

В сторону третьего фиксатого Криндер прошипел:

– Стой сволочь, где стоишь! Запорю гниду!

Фиксатый, вероятно сообразив, с кем имеет дело, попятился и через три шага дал дёру.

Атака была отбита.

Криндер отпустил ноздри кепочки, приказал:

– Рви рубаху! Рви свою рубаху, перевяжи ему горло! Быстро! Сдохнет…

Кепочка стянул через голову рубаху, дрожащими руками начал рвать её на полосы, беспрестанно озираясь. Раненый приподнял голову, что-то проговорил…

Не дожидаясь финала оперы, Криндер ретировался. Нырнул в липовую тень, поправил манжеты и двинулся в обратном направлении, ощущая в душе злость и нехарактерный для него сумбур: что произошло? откуда несвойственная мягкотелость?

Во всяком другом случае он убил бы всех троих… быстро и кратко, позаботившись лишь только об отсутствии улик и свидетелей.

"Неужели старею? – подумал, отсчитывая ритм. – Или флюиды кротости проникают в моё сознание?"

…Существовал компромиссный вариант: Плауман должен был погибнуть – сгореть в автомобиле или упасть с моста в реку, так, чтобы трупа не нашли…

– Но поблизости нет глубокой реки! – возразил портной. – Как же я утону?

Криндер явился на первую серьёзную примерку, пришел заранее, за три минуты. На столе его ждал костюм, смётанный на белую нитку. Брюки висели на спинке стула.

В первую же секунду портной Плауман предупредил, что это будет "костюм фашистского вермахта":

– Крой замечательный, крой потрясающий, – проговорил он. – Я восхищаюсь немецкими портными, но такие костюмы носили они.

– Кто? – переспросил Криндер.

– Фашисты! – портной развернул ладони к небу. – Офицеры вермахта.

– И что? – спросил Криндер.

Плауман пожал плечами:

– Ничего…

– Он будет удобным?

Портной вскинулся:

– Весьма! Уникальный крой! Симбиоз практицизма и стиля. Я очарован этой моделью, пошью на себя нечто подобное.

– Тогда давайте шить, – призвал Криндер, имитируя еврейские интонации.

Час спустя, когда основные вопросы/замеры были решены/сделаны, он сказал:

– Аксаков знает о ваших швейцарских счетах. – Дав собеседнику проникнуться смыслом, спросил: – Какими финансовыми возможностями вы располагаете ныне?

Криндер смотрел портному в лицо, разглядел все эмоциональные трансформации: Плауман вспыхнул, через мгновение, угас, как сгоревшая спичка. Сказал, что денег нет. И не было.

– То есть были, но Ваня Аксаков ошибается. Я дал показания не потому, что хотел сберечь средства. Я был напуган, меня взяли в серьёзный оборот, угрожали родителям. Прокурор предложил сделку: я отдаю ему швейцарские счета на предъявителя и прохожу по делу, как свидетель. Он обеспечивает мне защиту свидетелей, смену паспорта и… и вот я здесь.

– Он оставил вам минимальную сумму?

– Почти ничего.

Поразмыслив, Криндер сказал, что это похоже на паритет:

– И даже на справедливость, в каком-то извращённом смысле. Прежде вы обманывали государство, затем государство обмануло вас.

– Разве прокурор это государство?

– Да, – твёрдо ответил Криндер. – Во всяком случае, он должен представлять интересы государства. Однако отставим воспоминания для вечера выпускников, займёмся материями насущными. Чтобы избежать гибели, вам необходимо инсценировать собственную смерть. Не думаю, что с этим будут проблемы…

– Я ему не верю.

Криндер ретировался четверть часа тому назад. Ляля сидела в кресле, без умысла вертела в руках пустую катушку. Света не зажигали. Было слышно, как по тротуару проехал велосипед, как упал на жестяной подоконник каштан.

Кое-что из разговора Ляля слышала, остальное ей пересказал муж.

– Не понимаю и не верю ему. Нам надо бежать.

– Куда? – вяло осведомился Плауман. – Сколько можно бегать? И потом…

– Что потом?

– Он кажется мне приличным человеком. У него развит вкус.

– Ты будешь шить ему костюм?

– А у меня есть выбор?

– Конечно, – уверенно ответила женщина.

Печально улыбнувшись, супруг сказал, что это первый случай в его жизни, когда выбор отсутствует абсолютно. Нет даже счетов, чтобы откупиться.

– Кроме того, я хочу сшить этот костюм. Он мне нравится. Я предусмотрел подмышники…

Варвара сварила борщ, Криндер ел, широко загребая ложкой, и думал: "Недурственно. Весьма недурственно". Ему нравились румяные щёки хозяйки, её бойкий характер, нравилась жесткая волокнистая говядина, обитающая в недрах варева, нравилась болтовня Вареньки, её "страсть, как хорошо!" и большая литровая банка сметаны, лазать в которую грязной ложкой категорически запрещалось, но было соблазнительно (и можно, ежели никто не видит).

Облизав лавровый лист, Криндер спросил, что Варенька собирается делать зимой. В том смысле, будет ли у неё отпуск?

– Дней двадцать у меня есть, – беспечно ответила женщина. – Я никогда до конца не отгуливаю. Выхожу на неделю раньше.

– Почему?

– А чего дома делать? Неинтересно. – Варвара работала в поликлинике (Криндер ещё не вникал в детали). – А у нас позавчера происшествие случилось! Такое… такое, что просто слыхом не слыхано!

Она рассказала, что Колька Соловьёв, натрескавшись водки, побоялся идти домой: "у его жены, Лизки, тяжелая рука, как наковальня тяжелая", полез через забор к тёще – "она в деревне живёт, неподалёку".

– Напоролся на штырь и пробил себе шею! Вообрази! – Варвара округлила глаза, щёки её пылали, словно фонари. – Много крови потерял, бедолага, пришлось переливание делать. Льва Давыдыча ночью поднимали.

– Из гроба? – пошутил Криндер.

– Ну тебя! – Варвара шлёпнула мужчину игриво. – Из постели. Знаешь он какой хирург? Таких даже в Австрии нет.

Криндер охотно согласился, что Лев Давыдыч хирург от бога; и даже не сразу сообразил, что речь идёт о напарнике кепочки и фиксатого.

"А ведь в руку получилось, – подумал сметливо. – Что если устроить автокатастрофу? Тут это запросто: купить машину дешёвенькую, сунуть за руль этого вот… Соловьёва… кто станет разбираться в деталях? Кто сообразит, что это не Плауман?"

Решение обосноваться в городе сформировалось практически полностью. Оставался вопрос, как поступить с оркестром? Не хотелось подводить дирижера – они давно и близко дружили. Оба одинокие, оба без будущего, но с раскидистым цветастым прошлым. На груди дирижёра красовалась наколка – профиль Сталина, в биографии Криндера тоже существовали тюремные лакуны.

С борщом было покончено. Варвара Васильевна поставила на стол миску с драниками и сняла со сметаны пограничный запрет. Криндер густо облепил драник сметаной и вообразил, как (узнав неприятную новость) дирижёр всплеснёт руками… как швырнёт в ноты баттуту и выкрикнет (брызгая слюной): "Я завершаю карьеру! Один человек в оркестре попадал в ноты и не опаздывал на репетиции, и тот уволился, ангелы небесные! Пора и мне бежать из этой цыганской оперетты! К чёрту! К чёрту всё! Упаду на дорогу, лягу на тракт лицом в пыль и не встану!"

Обналичить достаточную сумму денег оказалось проблемой. В городе функционировали пять банкоматов, но они ограничивали доступ к наличности. Хорошо Криндер (опираясь на чутьё) приступил к операции заранее – объехал все пять точек.

Плауман ждал, сиял изнутри, как фонарь. По этому свету Криндер догадался, что костюм готов: "Вот и отлично. Ваш товар, наши деньги".

Ради торжественного случая, портной приоделся и напоминал маститого художника: мягкие домашние туфли, беретка с хвостиком, свободная бархатная куртка. Плюс бант на шее.

– Я вам завидую! – проговорил Плауман. – Костюм получился роскошный. Выдающийся. Осталось нанести буквально пару штрихов. Позволю себе настаивать на петлице. Она может пригодиться и…

Пришлось перебить:

– Быть может, я померяю его? – предложил Криндер. – Прежде.

– О, да! Конечно!

Мужчины прошли за портьеру, Криндер стянул штаны, вздохнул, как человек собирающийся прыгнуть в холодную воду…

Костюм идеально облегал фигуру. Портной потребовал присесть, поднять руки, расстегнуть пуговицы, застегнуть пуговицы. Повторил (обращаясь к самому себе), что петлица не помешает… на всякий случай.

Криндер задал вопрос:

– Вы готовы умереть?

Плауман побледнел:

– В каком смысле?

– Естественно фигурально. Я подобрал кандидатуру, которая вполне вас заменит.

– Вот здесь не мешает? Не давит? Я не стал поднимать шлицы высоко.

– Нет. Всё замечательно.

– А кто он?

– Пустой, бестолковый человек. К тому же он опасно ранен… то есть травмировал себя.

– А карманы?

– Что с ними? Замечательные карманы. По-моему.

– Попробуйте расстегнуть и проникнуть рукой в самую глубину… да… вот так… вам удобно?

– Вполне.

– Мне как-то трудно сразу решиться… всё слишком неожиданно… кстати, вы обратили внимание на подклад?

– А что с ним? Он, кажется… есть?

Портной закатил глаза, давая понять, что клиент смертельно его обидел.

– Я поставил ваш пиджак на чесучовый подклад. Вы имеете представление, как трудно найти в нашем синтетическом мире добротную чесучу? Проще найти нефть в Ираке.

– В Ираке полно нефти, – проговорил Криндер и слегка улыбнулся неосведомлённости портного.

В этот момент в мозгу Криндера вспыхнула молния… сработал детонатор, литий соединился с водой – бах! Мысли замерли, голова отключилась и лишь только фиксировала происходящее, напоминая киноплёнку. Мышцы действовали стремительно и независимо, как рота бойцов, получивших задание и перешедших в режим тишины.

…Плауман проговорил о нефти, подался вперёд, собираясь поправить полу пиджака, борт его собственной курки-разлетайки задрался, и в секундной – полусекундной – прорехе Криндер рассмотрел рукоять пистолета.

"Люгер", – отпечаталось в сознании.

– В Ираке полно нефти, – проговорил Криндер, слегка улыбаясь. – А у вас непорядок с бантом.

Криндер потянул ленту за оба конца сразу, бант легко развязался, будто переспелая роза распалась на лепестки. Не мешкая (но и без суеты) Криндер накинул концы ленты на пальцы, потянул "гарроту" в противоположные стороны.

Портной не сразу сообразил, что случилось и чем закончится глупая "шутка" – настолько происходившее отстояло от его мастерской… от пошитого выдающегося (вне сомнений) костюма и от последней примерки… от спокойного бытия в последние годы, наконец.

В глазах вспыхнул ужас, Плауман, как кошка лапой, черпанул воздух правой рукой, ударил левой – попал по лицу убийцы – оставил четыре рваные полосы. Захрипел, словно подранок. Ухватился и попытался разжать руки противника (без малейшего шанса на успех) и только после этого (с колоссальным непростительным опозданием!) вспомнил об оружии.

Из-за пояса он вытянул "люгер", нелепо ткнул им в сторону Криндера. Тот, перехватив ленты одной рукой, ударил ребром ладони по пистолету. Пистолет упал и был отброшен за портьеру, в другой конец комнаты.

Жить оставалось считанные секунды. Портной ещё раз попытался разжать руки убийцы, святой огонёк жизни в его глазах стремительно угасал. Веки задрожали и устало опустились до половины, словно не имея сил закрыть глазницы полностью.

Криндер усадил труп на табуретку, пристроил его в углу, чтобы не упал.

"Во всяком случае, не сразу".

Откинул портьеру примерочной…

В центре комнаты, широко расставив ноги, стояла Ляля. В руках она держала пистолет.

"Пафосно до неприличия, – подумал Криндер, шагая вперёд. – Зачем так унижать и унижаться?"

Прогремел выстрел. Ещё один.

Стреляя, женщина закрывала глаза и, тем не менее, первая пуля (удачно… а возможно, нет) попала Криндеру в руку, прострелила трицепс, вышла наружу.

Вторая пуля ударила в ребро, сломала его и рикошетом вырвалась наружу.

Не останавливая движения, Криндер посмотрел вниз, увидел, что пиджак безоговорочно испорчен: "Какая жалость", кроме того, пришло проверенное опытом понимание, что через три-пять секунд станет больно. Нестерпимо больно: "Следует поторопиться!"

Убийца наложил на оружие ладонь, ломая пальцы, выдернул пистолет из рук женщины. Поднял его на уровень головы и выстрелил.

Разоблачившись и перетягивая раны, подумал: "Любовник избил мужа… муж застрелил изменницу… нелепость… во всяком случае, рабочая версия у полиции будет… будет, кого искать…"

Дорожные вещи оставались в гостинице, и это оказалось хуже всего. Как забрать их не вызывая подозрений – над этим следовало поразмыслить.

…ах, да – пуля попала Ляле в глаз.

С гостиницей всё разрешилось, как нельзя лучше. Выписка Криндера пришлась на пересменку. Дама, дежурившая с ночи, вперилась в жильца сонными мутными глазами, задала какой-то полагающийся вопрос… дабы не вдаваться в полемику и не выдать себя (порванные мышцы и ребро жгло огнём) Криндер заявил, что опаздывает на поезд, демонстративно сунул под бланк значительную купюру и подтолкнул бумажку регистраторше. "Ночная" дама стрельнула взглядом в заступающую сменщицу (не заметила ли?), кивнула и спрятала купюру в ящик.

"Вот и, слава Богу".

В поезде, приткнувшись на свою плацкарту, Криндер подумал, что: "всё прошло хорошо… вообще всё происходит правильно… город, конечно, замечательный, обаче я в нём чужой… бесконечно чужой. Инородный… и бегу я отсюда, яко воск от лица огня".

У соседки по вагону нашлись обезболивающие таблетки – банальный аспирин, – но и от него сделалось легче. Другой сосед поделился самогоном: "Плюнь ты на эти колёса! Дёрни первачу, полегчает!"

От смеси аспирина и первача сознание заволокло туманом (розовым, сладким и почти свободным от боли). Как поплавок опускался и поднимался один-единственный образ: Варвара Васильевна Негода.

"Уникальная женщина… редкого достоинства человек…"

Криндер задремал. Во сне улыбался и кряхтел, как младенец.