Название книги:

Мститель Донбасса

Автор:
Александр Пересвет
Мститель Донбасса

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

© Пересвет А., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

От автора

Когда-то Александр Проханов написал роман «Последний солдат империи». Он говорил о событиях 1991 года и, в общем, как правильно отмечают критики, прощался с уходящей советской эпохой. Правильно пишут и о том, что Проханов оставлял открытым вопрос о дальнейшем пути развития России.

Кажется, что после 25 лет сначала безвременья, а потом постепенного обретения самой себя Россия подошла как раз к решению этого вопроса – о своём будущем. События в Крыму и на Донбассе представляются родовыми муками новой России. Точнее – новой империи. Ибо, по моему глубокому убеждению, такая многогранная и многоцветная, многонародная страна, как Россия, может существовать только в форме империи. Где нет ни у кого ни национальных, ни других изначальных прав и привилегий, а все привилегии зарабатываются любым человеком в ходе своего служения Отечеству. В образе главного героя книги – жителя Луганска и Брянска, донбасского мальчишки и российского офицера, который воюет ныне за ЛНР, мне хотелось показать уже появившийся в нашей жизни тип россиянина и имперского патриота. Именно такие люди и сражаются сейчас на Донбассе за новую Империю, которая возникнет на месте ушедшего в века СССР.

Глава 1

Убивать было тоскливо.

Не тошно, не муторно, тем более – не страшно.

Тоскливо.

Как всегда, когда делаешь это не в горячке боя. Когда вот так, глядя в прицел и выжидая, чтобы человек по ту сторону прицела поудобнее для тебя подставился. И никуда не деться – ты обязан пользоваться удобным моментом, чтобы навеки приковать к земле зелёную фигурку в ночном целике.

А ведь живая душа всё же. Жалко душу-то…

Потому и тоскливо.

Нет, Алексей Кравченко, позывной Буран, доброволец и в данный момент командир диверсионно-разведывательной группы, не был гуманистом. Это было бы смешно – на гражданской-то войне, да к тому же после всего, что он на ней успел повидать. После устроенной украинскими нацистами резни в Новосветловке, после Хрящеватого, после Славяносербска, с жуткой обстоятельностью убиваемого карателями из пушек… После разнесённых по камушку Сокольников. После трупов на улицах Луганска. После детей, разорванных прямым попаданием в дом, – и ты их вытаскиваешь… Отдельно маленькую ручку, отдельно – тельце, отдельно – кудрявую головку, раздавленную, словно яйцо…

После истории с отцом…

Но… Как там у Сент-Экзюпери? – быть может, в каждом из них убит Моцарт? Вон он, по ту сторону прицела. Одно движение пальцем – и нет Моцарта! Без шуток. Человеку, может, не дали реализоваться – загнали в армию и поставили на этот блок-пост. Ведь совсем недавно ещё, год назад, не думали эти ребята ни по ту сторону, ни по эту, что будут вынуждены стрелять. Стрелять, в общем, в своих же…

А может, то пэпээсник. Судя по данным разведки, – собственно, по данным, его же разведротой добытым, – тут сумские пэпээсники стоят. Менты. Что им на фронте делать? Совсем у Киева войск не осталось, что ли?

Короче, убивать одетых в военную форму мальчишек и мужичков было тягостно. Да, за все эти месяцы Алексей Кравченко уже научился видеть в них врагов. Но при всём том не мог избыть в себе мысли, что участвует в каком-то бесконечном бреду. Как хорошо, когда бы это были фашисты! Привычные, из кино, немецкие. Чужие. Говорят на чужом языке, грабят, насилуют, убивают. Совсем чужие. Не как эти вон, на блокпосту…

Но опять же… А чем нацисты из карательных украинских батальонов от тех, настоящих фашистов отличаются? Всё то же и творят. Убивают, грабят, насилуют. Причём не по приказу, а с желанием. Ради идеи. Чтобы все жили в их проклятом украинском рейхе, словно сочинённом обдолбанным автором альтернативной фантастики. Где выбрали из истории всё антирусское и объявили это своей историей. Где нашли всех неудачников, всех предателей и сделали их национальными героями. И пошли убивать всех, кто с этим не согласен.

А когда им дали отпор, завизжали в неправедном гневе и начали мстить всем вообще без разбора. «Детям ватников», «самкам колорадов»… Как же, как посмели «ватники» воспротивиться их сверхценным идеям! Не понравилось, вишь, людям на Донбассе любить Бандеру и прислуживать своре захвативших власть конченных предателей.

За это – из пушек по жилым домам? Расстреливать людей за то, что не хотят жить с тобой в твоём нацистском раю?

Поэтому жалости к укропам не было. Была чёткая, осознанная, холодная ненависть. Это каратели. Сродни фашистам. Нет, даже не сродни. Фашисты и есть. И не охотится на них капитан Кравченко. Приводит в исполнение приговор, вынесенный убийцам Высшим судом. Раз уж суд человеческий им не грозит.

И всё же…

Всё же было б куда легче, если твёрдо знать, что вот сейчас по ту сторону прицела раскинет руки и ноги настоящий фашист. Из карательного батальона. Из тех, кто жёг людей в Одессе. Кто расстреливал их в Мариуполе. Кто бил ветеранов на 9 мая во Львове. Кто зиговал в честь Гитлера и распевал речовки Бандере. А уж знать бы, что на блокпосту укропском сейчас ляжет тварь из того же поганого «Айдара», подонки из которого убили его отца! Таких не жалко.

Но сейчас от его, Алексея, руки должен отойти на ту сторону бытия, которое уже Небытие, обычный, скорее всего, парень. Призванный на войну хунтярным военкомом. «Кто послал их на смерть недрожавшей рукой…» – или как там?

И вот поэтому было муторно. Словно помогает он, Алексей Кравченко, отставной русский офицер и капитан армии Луганской республики, тому преступному, обслуживающему нацистов военкому. Помогает убивать обычных украинских ребят…

Но… надо. Для того чтобы группа прошла в тылы противника без обнаружения, нужно отвлечь всё внимание этого сборища укропов на блокпосту на себя. Чтобы они ловили атаку отсюда, обращая весь огонь – а главное, внимание приборов слежения – на группу Алексея.

Двоих бойцов – Шрека и Ведьмака – он послал по сторонам и вперёд. Чтобы стрелковкой имитировали картину атаки. Злого с «Печенегом»[1] оставил несколько позади. Через одну, много две минуты противник определит, откуда стреляют автоматчики. И придётся им отползать под ответным огнём. Вот тогда и вступит в дело пулемёт. Внимание на себя заберёт, да и автоматчиков прикроет.

Сам Алексей со своим «винторезом» был вторым резервом. Чтобы выцеливать и гасить особо рьяных стрелков противника.

Последним резервом должны стать миномёты, что сзади-слева ждут своей минуты. Вступят по сигналу. Под их «пакетами» украм станет не до выцеливания отползающих ребят. И тем более – не до разведгруппы, что будет в это время струиться по ямкам и канавкам в тыл врага.

Замысел наглый, конечно. Но практически безопасный. Командование, во всяком случае, одобрило.

За ним же, командиром разведывательно-диверсионной группы, и начало операции. Он должен был снять из винтовки часового. К которому по идее должны или броситься, или хоть подползти его товарищи. Вот тут и пойдут работать автоматчики. Чтобы навалять украм шухера по полной.

В ночной прицел видно было вполне прилично. Старикашка НПСУ-3 (мимоходом вспомнил, как хотел в Москве взять «Сентинел», да пожалел на это дело 37 тысяч) исправно давал мистическую зелёную картинку. Зима, поле. Бетон и мешки блок-поста. Тихо.

Вон и призрак человечка.

Алексей выбрал свободный ход курка и нежно, как вдолблено было бесконечными тренировками («Будто трогаете лепесток розы», – говаривал в училище незабвенный майор с ухохотной фамилией Передистый), придавил запятую гладкого металла.

Зелёный призрак в прицеле дёрнулся и отвалился назад.

Алексей повёл жалом винтовки влево и вправо. Никого. Спит доблестное воинство укропское. И то! Тяжеловато им пришлось в последние сутки. Стреляли по ним много и со вкусом. Добились, конечно, не так много, как хотелось бы. Но это – как обычно. Огонь миномётов – штука довольно-таки неточная. Для хорошо врывшейся в землю и прикрывшейся сверху бетоном пехоты эффект разве что беспокоящий. Даже и от РСЗО[2]. Которые были столь страшным оружием во времена Великой Отечественной войны, а ныне, в общем, бьют больше по психологии, нежели… нежели по делу. Если ты, правда, стоишь не в чистом поле…

Но психология – тоже штука важная. Вон он, утомившийся за день укроп. Почивает, пользуясь тишиной. И второй часовой, видно, тоже спит, собака. Иначе должен был бы поинтересоваться, что там грюкнуло у товарища. А грюкнуть должно было, хотя ничего из происходящего на блокпосту Алексею слышно, естественно, не было. Отлетел каратель чисто, автоматом и броником загреметь должен был. На чём и строился расчёт завалить и второго часового, который кинется глянуть, что там с первым. А там и автоматчики в дело пойдут…

На войне как на войне. Она давно перестала быть приключением для мальчишек что с этой, что с той стороны. Работа. Подчас даже скучная. Всегда тяжёлая. Всегда – грязная. Но – работа. Затягивающая. Как курение.

Тут Алексей поймал себя на мысли, что нарисовалось слишком много времени, чтобы порассуждать о том, о сём. Потому как на блок-посту сохранялось спокойствие. Не бросился второй часовой к первому. То ли действительно спит, то ли опытный оказался. Не ведётся на старые фокусы.

 

Нет, тогда бы он тревогу всё равно поднял. А у противника тихо. Да только от того не легче. Если бы лично там быть, да в ножи брать – тогда самое то! Часовых приголубил, в блиндаж гранату сунул – все довольны. Кому положено – на небесах, по нацикам черти лапки потирают, ты дальше по делам.

Но к этим так не подберёшься. Давно стоят, вросли. Оборудовались. Растяжки в нужных местах. Часовые с ПНВ[3]. И не факт, что нет у них более хитрых приборчиков. В последнее время появились у укров современные устройства для охоты на человека. Настроили автоматику, разведчик и не поймёт, что его уже засекли. А его проводят до удобного места и там или повяжут, или пристрелят.

Отсюда – план от противного. Надо их, наоборот, возбудить! Чтобы гляделками всякими поменьше по степи лазали. Должен быть такой ад, чтобы вся автоматика сбоила, чтобы всем не до неё стало! Слишком важная была на этот раз задача у разведчиков – не обычная ДРГ[4] в тыл просачивается.

Алексей вздохнул. Нет, пора что-то делать.

Он четырежды щёлкнул по рации – два через промежутки, два коротких. Начальные такты похоронного марша. Два щелчка в ответ – принято. Где-то слева должны сейчас завозиться приданные миномётчики, готовя сюрприз для спящих укров. Или не спящих, а хитрых. Впитавших гибель часового, но не желающих показывать тревогу, чтобы преподнести свой ответный сюрпризец атакующим. Пэпээсники[5] ведь хоть и не военные, но по-ментовски хитрые, с вывертами.

Хлопки выстрелов слышны не были – километра полтора до батареи, да и ветерок в её сторону. Зато характерный свист подлетающих мин звучал вполне отчётливо даже за триста метров от блокпоста. Укропы там сейчас просыпаются в холодном поту, судорожно ища, куда бы спрятаться.

В принципе если опытные и наружу выскакивать не будут, ничего им не грозит. Ну что мины укрытым в бетонном бункере солдатам сделают? Группе Бурана придали всего три «Подноса». И то хорошо, но для укрытых в блиндажах людей это ни о чём. Реального убойного толка не будет. Так, несколько минут неприятностей.

Поэтому с миномётчиками договорились попытаться подловить укров «на бзду». Положить обычную серию в 8 выстрелов из одного миномёта, сделать обычную же паузу. Ту, что уходит на передислоцирование. Как правило, противник это учитывает. И эти 5-10 минут использует для более полноценного укрытия или для отхода.

Но сейчас решили, что через три минуты после завершения первой серии, когда укры начнут оживать, ударит второй ствол. С той же серией. А потом, через ту же паузу, – третий. В третьей стороне. Поиграем с противником. Пусть он не понимает, чего ждать дальше. Полежит тихонько под укрытием. А миномётчики за это время будут передвигать огонь на новые позиции по очереди. Не бог весть, конечно, тактический приём. Ну, так нам и не минную дуэль устраивать.

Нам важно, чтобы наши за это время успели просочиться через самый опасный участок. Идти им потом далеко, аж до Лисичанска и Северодонецка – будут там дела в аэропорту. Главное – чтобы о них у противника и представления не было.

Это была просьба тех, кому лишний раз не отказывают. Коллеги – тоже разведка, только из МГБ. Что-то надо ребятам добыть, чего ни агентура, ни сочувствующие гражданские исполнить не в состоянии. Надо парням скрытно дойти и скрытно вернуться. Потому и поставлена задача сделать всё возможное, чтобы их выход не засекли. А пункт захода на этот маршрут здесь не слишком удобный. Ну да ничего не поделаешь. У 28-го блокпоста нейтралка слишком широкая. Пока преодолеешь – точно попалишься.

Вот из-за этой секретности и пришлось планировать чуть ли не целую войсковую операцию. План-то сам по себе разработали красивый. Но слишком сложный – правильно сказал майор Беспалов в штабе, когда обсуждали. Такие планы хорошо составлять, но плохо воплощать, – и с этими словами Алексей был согласен. Ради того, чтобы завести группу за ЛБС[6], столько городить?

Но коллеги из «тихого ведомства» разъяснили, что группа идёт особая, не спецназ ни разу и не диверсанты. Чтобы их на ту сторону просунуть так, чтоб укры не то что их не засекли, но даже и не подумали об этом, надо было устроить большой тарарам. Ну а уж хитряночки с выманиванием гарнизона блок-поста на убитого часового – это да, Алексей сам предложил. Просто накрыть блок минами показалось ему мало. То есть мало что давало. По опыту знал. Отсидятся вояки за блоками, а потом полезут – как раз на группу, ради скрытности которой всё и затевалось…

Взрывы легли достаточно разбросанно. Беда всех миномётов. Или ветерок свою лепту внёс. Тем не менее три или четыре заряда легли точно – на самом блокпосту или близко возле. Будем надеяться, обделаются укры. Под минами редко хватает хладнокровия оценивать, куда прилетело и куда летит. Тем более что опытные миномётчики работают с такой скоростью, что могут выпустить крайнюю мину, когда первая ещё в воздухе.

Алексей понаблюдал через прицел, что там делается у противника. Нет, шевеления особого не видно. Вжимаются «укропы» в пол и стены. А группа наша должна уже пойти!

Тишина. Но не в эфире. Из второй рации, настроенной на укровскую частоту, слышатся взволнованные голоса. Проблемами радиоскрытности укры в такие минуты редко заморачиваются. Лупят в эфир все свои страхи и догадки. А кто-то свыше их успокаивает: наблюдайте, дескать, может, это просто беспокоящий огонь.

Ага, беспокоящий! Почти над головою повис новый свист. Вторая труба ударила с другого азимута. Возле блок-поста опять заморгали разрывы. И снова пауза.

Наверняка укровские корректировщики сейчас голову ломают над тем, где находится истинная «сепарская» позиция. Куда бить в ответку?

Оживлённый обмен мнениями в эфире.

Третья серия. Буханье, тишина. На этот раз долгая. Сейчас укры должны вылезти, оглядеться. По неведомо как установившемуся обычаю считается, что длинная пауза означает прекращение обстрела – миномётная команда сейчас усиленно драпает, чтобы не накрыло ответным огнём.

Но тут будет сюрприз. С прежних позиций снялись, это правда. Но сдвинулись не назад, а вперёд-вбок, где вот-вот снова развернутся. Как раз к тому времени, когда противник решится размять косточки и оглядеться, что же происходит снаружи блокпоста. Вот у него глазки-то раскроются!

* * *

Алексей Кравченко был родом местный, из Алчевска. Именно по роду. По отцовскому роду. Отец родился здесь. И дед. И прадед.

А мать была из Брянска. А её мать – из Выгонич.

Сам же Алексей родился под Воронежем, где тогда служил молодой лейтенант-ракетчик войск ПВО Александр Кравченко. Правда, мест тех совсем не помнил, ибо в полуторалетнем возрасте был вывезен родителями в Луганск, куда перевели отца по службе. Так что Буран с полным правом считал себя местным, луганским. Но с таким же правом – и россиянином, брянским. И даже московским.

А ещё больше он считал себя – имперским. Уроженцем и воином Российской империи. Включающей земли, временно отторгнутые у неё в 1991 году.

Почему так? Так всё просто, отвечал Алексей в тех случаях, когда заходил об этом серьёзный разговор. Он родился в СССР. В семье офицера. СССР был наследником Российской империи. Собрал её земли, разбросанные после революции. И был, несмотря на все республиканские деления, единой страной с единым народом. То, что в 1991 году местные и местечковые элиты в союзе с националистами поделили этот народ на части, для него лично, Алексея Александровича Кравченко, офицера и сына офицера, ничего не значило. Он лично не приемлет деления по национальному признаку. Тем более, когда по этому же признаку распределяются права. Но поскольку СССР растерзали, когда он был ещё ребёнком, то лично он, русский офицер и сын русского офицера, считает себя на службе у первоосновы всего – Российской империи. И пусть эта служба проходила на одном из её осколков, но в идеале РФ и должна стать фундаментом для возрождения союза братских народов. А империя – просто форма этого союза. Потому как в ней все народы равны, а привилегии достаются не по признаку крови, а по заслугам перед нею, империей. То есть – перед её народом.

Откуда взялись такие убеждения? Оттуда же – из истории родной семьи. Отец из Луганска, мать из Брянска – что могло быть нормальнее в той, прежней стране? И с какой, блин, стати теперь между этими городами должна быть граница? Да не простая, а в идеале этих утырков из Киева – национальная. А в ещё большем идеале – враждебная.

А чего ради? Кто они такие, утырки из Киева, чтобы он, Алексей Кравченко, луганский мальчишка и русский офицер, проводил враждебную границу между собой и собственным детством? А по какому это вескому желанию его отец, останься он в своё время на «незалэжной», должен был бы готовиться сбивать собственного брата – лётчика с Сахалина, а теперь с Нижнего Новгорода? Только из-за того, что кому-то захотелось забрать себе их родину на основании объявления себя украинцами? Да ради бога – объявляйте себя хоть марсианами! Вот только на нашу землю пасть не открывайте и наш народ на части не рвите. Найдите себе остров в океане – и стройте там себе свой марсианский рейх, коверкайте язык под свою селюкско-польскую мову, учите свою историю с происхождением украинцев непосредственно из питекантропов и с украинско-персидскими войнами времён царя Дария. К нам только с этой дурью не лезьте…

А ведь в своё время отец сотворил, видать, что-то хитрое – насколько-то Алексей знал теперь армейские порядки, – чтобы перевестись из 108 зенитно-ракетного полка под Воронежем именно на Украину. Точнее – практически к родному дому, в знаменитый когда-то 317-й зенитно-ракетный полк 9-й дивизии ПВО «Гавань» из состава 8-й особой армии ПВО. Меньше сорока километров от Алчевска до Александровска, неподалёку от которого и стояла часть.

Впрочем, почему стояла? Стоит и посейчас. В июне 2014 года ополченцы её взяли без единого выстрела, солдат и офицеров распустили по домам. Понятное дело, что никаких прежних дивизионов с С-200 (и два – с С-75) там давно не было. И вообще остался лишь отдельный радиотехнический батальон, который в советские времена должен был выдавать информацию 317-му зрп.

Отец не рассказывал, как ему удался тот перевод, да Алексей и не спрашивал. Когда был маленький, его это не заботило. А когда подрос, воспринял место службы отца и своего жительства как данное, так сказать, от рождения. Как и всё прочее, что окружало его в детстве. Офицерская пятиэтажка, где их семья жила в служебной квартире. Дом бабушки с дедушкой в частном секторе Алчевска – с дивным совершенно садом. Украинского характера домик, с четырёхскатной крышей. Здесь они, в общем, все такие, хотя всего-то в полусотне километров ближе к русской границе, возле Краснодона-Молодогвардейска много сельских домов построено в русском стиле, с двускатной крышей. А по ту сторону «нуля», в российском Донецке, опять-таки немало домов украинского типа.

Отец вообще особо про службу не распространялся. Оттого, возможно, Алексей и не пошёл по его стопам, в ракетчики. Хотя тот и предлагал.

Нет, в офицерское училище мальчишка, выросший при воинской части, хотел всегда. Иное дело, что мечтал в лётное, а попал в пехотное. Так жизнь и медкомиссия распорядились. Хотя, честно признаться, небом особенно никогда не бредил. Зато специальность командира разведвзвода вон как пригодилась.

Особенно здесь и сейчас.

Алексей теперь уж и сам не мог с уверенностью вспомнить, что именно подвигло его пойти именно в Новосибирское командное, да ещё на факультет разведки. Романтика, видать, заела. Не удалось в лётчики, пойдём в разведчики.

 

А что ещё могло хотеться сыну офицера, всё детство проведшему в военном городке? Конечно, стать офицером. Просто офицером русской армии.

Возможно, детское увлечение 1812 годом сказалось – красивая форма, красивая война и красивейшая победа! Возможно – убеждения и воспитание со стороны отца, всегда гордившегося тем, что принадлежит к высшему званию: «русский солдат». Возможно – среда, окружение, военная романтика. Мальчишка же был! Угостили солдаты кашей своей, посадили с собою рядом – и уже готов мальчишка жизнь армии посвятить…

А может, повлияли на его жизненный выбор все те пертурбации, которые случились со страной. В одночасье рухнувшей с пьедестала одной из мировых империй – в ничтожество и смрад коммерциализации всего и вся. Включая саму себя и свой народ…

Ну и куда было из таких обстоятельств мальчишке податься? В гражданский вуз как-то не тянуло. Вот и подал документы в Краснодарское авиационное – на лётчика. Просто потому, что дядя Эдик был лётчиком, и Лёшка с детства помнил, как приезжал к ним ещё в Луганск молодой старший лейтенант, потом капитан – в погонах с голубыми просветами и в фуражке с голубым околышем, весёлый, успешный и слово исходящий неведомой тугой и мощной далью. Как угощал непременной «Алёнкой». Как рассказывал про полёты над проливом Лаперуза вдоль самой кромки государственной границы, про встречи в небе с американскими разведчиками. И про то, как воевал с некими «шуриками» – так он именовал солдат из аэродромного обслуживания, всё норовивших напиться, подраться и замёрзнуть под снежным бураном…

И Лёшка смотрел на карту в офицерском атласе, измеряя расстояние до Сахалина, и с восторженным удивлением осознавал, как же велика его страна! И вместе со страной – его семья, где два брата защищают небо в разных её концах и ни один враг не смеет даже покуситься на неё!

А братья ещё любили и подначить друг друга, один заявляя, что любого летуна «ссадит» с неба первой же ракетой, а второй – что видал он этих «ссаживальщиков» с кривыми ракетами, из которых две пройдут мимо, а третья подобьёт свою же четвёртую, приняв её за цель… И Лёшка взахлёб смеялся, слушая эти пикировки.

И это было очень здорово – жить в такой стране! Хотя годам к одиннадцати начал понимать Алексей и тревожные нотки, что всё чаще проскальзывали в семейных разговорах, – о неизвестно куда идущей перестройке, о странной внешней политике «пятнистого», об утомивших дефицитах и изменившемся отношении к армии.

А уже позже, когда Союз развалился и они переехали в Брянск, с неожиданным холодом страха и понимания в душе Лёшка услыхал признание отца дяде Эдику. О том, что одной из причин отказа принять украинскую присягу стала мысль, что когда-нибудь его могут заставить проверить точность наведения ракет на самолёте собственного брата.

И дядя Эдик солидарно кивал, когда отец убеждённо говорил ему: «Украина – уже враждебное государство, хотя живёт только первые месяцы. А через несколько лет станет врагом России лютым. И не потому, что так захочет народ, а потому, что настроения во власти к тому приведут. Они уже в перестройке начали громко противопоставлять себя России. А дальше достаточно того, чтобы кто-то науськал людей на своих же братьев и поставил в боксёрскую стойку…»

Потом не раз Алексей убеждался в правоте отца.

Когда летом ездили к деду с бабкой в Алчевск, самым мучительным было видеть поведение украинских пограничников и таможенников на переходе в Хуторе Михайловском…

Нет, весь Брянск тоже, конечно, видел, как быстро стали гладкими и довольными жизнью свои собственные российские таможенники. И сам Алексей, приехав домой после училища, услышал историю о смерти одноклассника: «Такой хороший парень был, в таможню устроился, через год квартиру купил – и надо же, спился, да по пьяной лавочке под поезд попал…» И мозг безденежного в конце девяностых лейтенанта сам собою выделил: на квартиру за год парень заработал! За год работы на таможне, да…

Так вот, когда проходили границу на Хуторе Михайловском, сразу можно было отметить, что при всём при том россияне вели себя пристойно, достаточно вежливо, по-человечески. Украинцы же казались сворой голодных злых псов, настроенных с каждого пассажира поиметь хоть какой-то доход. Плюс грубость и непонятное высокомерие. И стыд грыз за прежнюю родину…

И это было обидно. Ведь там тоже был дом. Хоть и в другом теперь государстве, да разве детские воспоминания куда денешь?

И Алексей, заглядывая себе в душу, точно знал, что она так и осталась в Луганске. А с Брянском до конца так и не сроднилась. Хотя была в брянской юности первая девочка и первая ночь, и первый странный и терпкий запах близкой женщины… Первая серьёзная драка на Литейной со шпаной – за собственное место под солнцем. Первый стакан сладкого портвешка с друзьями.

И всё же…

Воспоминания юности имеют свою прелесть. Но душа остаётся в детстве…

* * *

А детство так и осталось окрашенным распадом родины. Хоть и не до политики было мальчишке, в одночасье сменившему не только место жительства, но и, как оказалось, страну, но политика сама долго не выпускала из своих липких лап их семью.

Сначала отец, несмотря на все свои усилия, так и не смог найти места в российской армии. Из-за политики. В 1991-м он не признал развала Союза, не стал принимать украинской присяги. Таких, как он, Алексей слыхал, было немало – больше десяти тысяч. Многих на службе теперь уже Незалежной удержало жильё. Но отец за служебную площадь с туалетом в конце коридора особо не хватался. Да и конфликт у него был какой-то с командиром полка подполковником Олейником.

Уехали в Россию, на родину матери в Брянск. Отец вписался в какие-то там политические расклады, вошёл в Союз офицеров, выступал за сохранение общей армии СНГ и ещё за что-то. Алексей не вникал. Ему только исполнилось тринадцать лет, он оказался в другой школе, в другом мире, среди новых людей. Только и мир, и люди тут оказались в стадии полураспада. Так что всем было не до политики, не ему одному.

А вот отца именно она и подвела. Союз офицеров был тот, тереховский, прославившийся активным неприятием новой российской власти. Алексей помнил, как папка собрался резко в Москву в конце сентября 1993 года. Поучаствовал в событиях возле Белого дома. Вернулся темнее тучи.

Засветившегося таким образом отца кадровики стали мягко, но упорно «динамить» – чётких отказов не давая, но и ничего реального не предлагая. Из Брянска, где семья Кравченко устроилась в квартире бабушки, в Москву – за очередной неудачей – было не наездиться.

Отец всё больше мрачнел, пару раз напился. А потом как-то резко плюнул на все хлопоты да и подал в отставку.

Прозвучало, правда, как-то в одном из позднейших пересказов, что намекнул ему кто-то сердобольный на такой выход. Пока, дескать, не поздно, подавай рапорт. Не то и нормальная отставка под вопросом окажется.

В общем, махнул отец рукой теперь и на политику – и устроился военруком в школе. Хорошо, что в пятьдесят третьей, а не в той, куда определили Алексея. При отцовой-то требовательности ему пришлось бы особенно кисло…

Впрочем, и с бабушкой, которая преподавала в его тринадцатой, тоже был не сахар. Хоть она и вела уроки в начальных классах, но семейного-то контроля как избежишь…

Так и жили на улице Ново-Советской в городе Брянске, тихо и уже без бурь, политических и житейских.

Мать устроилась на автозавод. Там, однако, дела пошли вскоре весьма худо. Девяностые, что взять… Весь Брянск встал. Включая знаменитый БМЗ. Заводы сдавали помещения под офисы, телепались со спорадическими бизнесами, выполняли разовые заказы.

Зато отцу приходила завидная по брянским меркам военная пенсия, шла зарплата в школе – выживали неплохо. Даже квартирку однокомнатную приобрели – отец каким-то образом провернул. Туда бабушка переехала, сказав, как отрезав: «Я одна, что ли, в трёхкомнатной жить буду. Отдавайте мне эту!» Впрочем, оба дома были недалеко друг от друга, в Бежицах.

Отец в то время как-то воспрял. А через несколько лет признался Алексею: «Знаешь, всё время чувствовал себя как примак приблудный. Неуместно офицеру. А тут вроде своё жильё приобрёл, плечи развернулись».

Вот так, с развёрнутыми плечами, и встретил свою гибель…

1«Печенег» – 7,62-мм пулемёт.
2РСЗО – реактивная система залпового огня.
3ПНВ – прибор ночного видения.
4ДРГ – диверсионно-разведывательная группа.
5ППС – патрульно-постовая служба.
6ЛБС – линия боестолкновения.

Издательство:
ВЕЧЕ
Книги этой серии:
Поделится: