Основано на правде и лжи.

«Прагу надо сжечь, Прагу надо сжечь, сжечь, сжечь…» – бесконечно крутилось в моей затуманенной голове. Еле волоча ноги от усталости, мы второй час искали хоть какую-то возможность поесть в этом чёртовом городе. На дворе стоял отвратительнейший поздний вечер 27-го октября 2019-го года. Шёл третий день моего брака и первый день моего свадебного путешествия, которое я, к тому моменту, уже успела возненавидеть всеми фибрами своей, заточённой в голодном теле, души.

День первый

« – … говорят, путешествия – лучшая школа. Вы согласны, месье?

– Наверно, это переворачивает всю душу. Если бы мне довелось однажды куда-нибудь поехать, перед отъездом я описал бы на бумаге все мельчайшие чёрточки своего характера, чтобы, вернувшись, сравнить – каким я был и каким стал. Я читал, что некоторые путешественники и внешне и внутренне изменялись настолько, что по возвращении самые близкие родственники не могли их узнать»

Ж.-П. Сартр «Тошнота»

Дамы и господа, пристегните свои ремни, наш самолет готовится к посадке в аэропорту Вацлава Гавела, и всё такое, и далее по тексту. Ледяными вспотевшими ладонями я мёртвой хваткой сжимала подлокотники кресла и думала, конечно же, о приближающейся смерти. Каждый мой полёт на самолете имел одни и те же стадии принятия: вот я сажусь в самолет в Москве, думая о том, как это совсем безопасно и совсем не страшно. Вся свистопляска начинается буквально с первой минуты взлёта: вспоминаются все просмотренные «расследования авиакатастроф» и понимание того, что я, в общем-то, совершенно не представляю, как эта железная штуковина держится в небе и совсем не падает. Финальная часть постановки происходит во время объявления посадки – я уже готова принять любой поворот событий и начинаю параноидально прикидывать, вспомнит ли в случае чего, мамочка того орущего впереди ребенка о том, кому надо первым надевать кислородную маску?

Из самолета я выхожу на негнущихся, дрожащих ногах с клятвенными заверениями, что «больше никогда» и «обратно пешком». Да, тысячу с лишним километров. Затем, проходит пару месяцев и весь порочный круг повторяется снова.

Услужливый молодой человек с наружностью выходца из любой, ныне европейской, части постсоветского пространства вежливо поздоровался со мной и моим мужем на чистом русском языке, проводил нас в машину и включил дорогой сердцу вечно ностальгирующих мигрантов русский блатняк. Машина плавно катилась по идеально ровной глади автобана. Наступающие сумерки окрашивали проплывающие мимо гетто-райончики пригорода в приятные голубоватые полутона. Было забавно разглядывать эти мелькающие однотипные двух-трехэтажные дома, окруженными железными баками с мусором, извечным граффити на заборах и мысленно сравнивать это с традиционными картинками Праги, с её костёлами и мощёными улочками. Мы подъехали к концу огромной пробки и начали ползти с угнетающе маленькой скоростью. Почти задремав, я, внезапно, широко раскрыла глаза от удивления и придвинулась ближе к окну, когда машина выехала на широкий, красиво подсвеченный мост и перед нами открылась широкая гладь Влтавы, с раскинувшимися по обе стороны каменными строениями города.

Где-то через час, навернув бесконечное количество кругов по центру города, мы решили выйти на ближайшей к нашему предполагаемому месту проживания трамвайной остановке. Навигатор упорно не знал и знать не хотел, где находится дом по улице каких-то там ангелов, одиннадцать. На удивление, свернув в ближайший переулок и пройдя пару шагов мимо огромного каменного собора с тускло мерцающими зарешёченными окнами, мы оказались по нужному адресу. Получив от пожилого итальянца звенящую связку ключей, мы протащили наши огромные чемоданы по чудесному наборному паркету, явно прошлого века и захлопнули за собой дверь нашего уютного гнездышка. Пройдя сквозь маленькую прихожую – она же – кухню в большую комнату я сразу проголосовала за эти огромные окна под потолок, завешанные тяжелыми гобеленами штор, за эти высоченные четырёхметровые потолки с изящной лепниной и за антикварную бронзовую пятирожковую люстру с плафонами в стиле ар-деко. Эстетической пощёчиной этой, чудесно сохранённой в своём обаянии прошлого века, квартирке служил ярко-красной диван, не оставлявшей сомнений о своем шведском происхождении. Родом откуда-то из того же мебельного фастфуда были кровать на тоскливых железных ножках с торчащими шурупами, намекающими на открытую ночную охоту на ваши, встающие за стаканом воды, голые ноги. У стены стояла глянцевая мини-стенка, с модными в начале двухтысячных вставками «под ольху». Венцом этой роскошной обстановки был он – серого пластика телевизор, с выпуклым экраном и огромным кинескопом, торжественно водружённый на нижнюю полку стенки. Несколько оскорблённо, на него глядели изогнувшиеся в изящных позах девушки, изображённые на стеклянных витражах дверей комнаты. В них проглядывалось авторство то ли Альфонса Мухи, то ли неизвестного советского художника, рисовавшего длинноволосых нимф с лейкой для табличек на дверях ванных комнат нашего детства.

Настоящее потрясение простого русского человека у нас вызвала отдельная маленькая комнатка с рядом причудливых литых вешалок для одежды. Мы сразу же разместили в ней целый чемодан обуви, взятый с собой и развесили верхнюю одежду.

К тому времени, от крохотного аэрофлотовского перекуса не осталось и воспоминания, так что, умирая от голода, мы вышли на поиски еды. Дальше было то, с чего я, собственно, и начала свой рассказ. Печальная ирония нашего прибытия в Прагу была такова, что в этот день чехи традиционно отмечали один из своих любимейших праздников – День освобождения от советской оккупации. Опасливо поглядывая на развешанные вокруг плакаты, выражающие политические воззрения местных, я думала о том, что сегодня наши лица, с явными национальными признаками раскинувшейся на одиннадцать часовых поясов родины, здесь, мягко говоря, не в тему. В тёмных подворотнях центра города не было ни души, лишь на лавке у сквера, свернувшись, спал гражданин Европы, не отягощённый определённым местом жительства.

Спустя примерно час, мы узнали на собственном опыте о том, насколько привержены национальному единству все чехи. И владельцы, и работники чешских супермаркетов тоже. Закрыто было всё. Нет, вообще всё. Я уже было начала представлять, как разместят наши чудесные некрологи в какой-нибудь региональной газетёнке: «и в наше время они становятся жертвами былого режима» и там про смерть храбрых от голода, и «они не сдались», и всякое такое, но тут мы, к счастью, набрели на крохотный магазинчик со смешным названием «Жабка». Заспанный парень с длинными волосами, одетый в футболку какой-то металл-группы, пробил нам пару позавчерашних сэндвичей по цене, сравнимой со среднестатическим дневным заработком обычного россиянина. Один из сэндвичей я, выйдя из магазина, тут же в минуту проглотила, практически не жуя. И с тем мы благополучно, звеня парой бутылок настоящего чешского, побрели обратно, в нашу уютную квартирку в Прага Один¹.

День второй

«Так глубоко ненавидеть, как я, мы можем только то, что является частью нас самих»

Г. Майринк «Голем»

Кстати, я совсем не сноб (ну да, конечно), но мне совершенно непонятно, как путешествие в любую страну может быть испорчено использованием общественного транспорта. В путешествии нужно радоваться и получать удовольствие, а разве радость и трамвай – это не антонимы? К моему глубокому сожалению, Прага начиналась с трамвая и им же кончалась. Этому неуклюжему, грохочущему монстру здесь принадлежит каждая улочка и каждый переулок. Заявляя о своем главенстве на дороге, он развивает немыслимую для такого вида транспорта скорость и порой, проскальзывает так близко к стенам домов, что кажется, вот-вот высечет о них столп искр. Лично я трамвая совсем не хотела, но муж смог меня убедить, что передвигаться в крошечном городе на убере поистине преступно и не рационально. Мне пришлось согласиться и начать гуглить ближайшую трамвайную остановку.

Некоторое время спустя, я уже стояла, вцепившись в ярко-желтый поручень у широкого окна в конце трамвая и проклинала этот шедевр чешской промышленности, на каждом резком повороте ощущая себя не меньше, чем на каких-то американских горках. Болтанка окончательно уничтожала меня в это холодное утро, приправленное головной болью и моими отчаянными поисками горячего черного чая, единственного спасающего меня от послеперелётной мигрени средства.

Проехав по мосту через реку, трамвай начал петлять в каком-то подобии горного серпантина, все выше забираясь на покрытый хаотично раскинувшимся парком холм. Вынырнув из гущи деревьев, по обеим сторонам пронеслись старинные домики, краснокирпичные, с уютными маленькими садиками и квадратными дымоходами. Трамвай замер на светофоре у старого здания школы, увитого плющом. В школьном дворе шелестели раскинувшимися кронами огромные дубы, под которыми бегали детишки в разноцветных курточках и резиновых сапожках. Одного из них, ещё совсем малыша, мама качала на висевших там же качельках. Ветер развевал её выбивающиеся из-под воротника пальто волосы и она постоянно свободной рукой пыталась их поправить. Малыш, раскачиваясь всё сильнее, высоко запрокидывал ноги и смеялся.

Почему-то, я не могла оторвать глаз от этой мамы с её малышом и еще долго наблюдала, как она всё качает его, пока они оба не превратились в маленькие точки в окне трамвая.

Вскоре мы услышали название своей остановки и стали протискиваться к выходу. К великому сожалению, весь трамвай похоже намеревался проделать то же самое. Открылись двери и мы влились в огромную толпу галдящих на всех возможных языках туристов. Они махали своими дурацкими флажками, без конца щёлкали объективами камер и препирались с гвардейцами, стоящими у рамок металлоискателей, за право тащить и дальше свою тёплую, выдохшуюся кока-колу. Невозможно было ступить и шагу, чтобы не уткнуться в кого-то, позирующего на фоне чего-то. Всё это подразумевалось как должное, и никто не возмущался, что его толкнули и сам ни перед кем не извинялся. Перед нами был поистине великий котёл народов в самом его отвратительном буквальном смысле.

Тут важно заметить, что я никогда не испытывала какого-то особого восторга по поводу всей этой готики и средневековой архитектуры. Наверное, мне даже казалось в некотором роде пошлостью восхищение, адресованное настолько явной красоте. Словно, нельзя было что-то сильно любить просто потому что это очень красивое и большое. В моём представлении – это было что-то вроде поклонения простого народа перед грандиозным размахом Версаля – слишком очевидно, и потому, совсем неприемлемо для того, кто не хочет уронить собственное достоинство.

Перед огромным, уходящим двумя угольно-чёрными шпилями в серое пражское небо собором святого Вита, толпа роняла своё достоинство с исступлением и невиданным размахом. Очередь на вход внутрь извивалась по всей площади, уходя своим концом куда-то за сам собор, в глубину улочек.

Я покрепче вцепилась в руку мужа и заныла: «Пожалуйста, скажи, что мы туда не пойдем!» К моему великому счастью, он так же как и я не любил две вещи: ждать и большие столпотворения. Поэтому, взявшись за руки, мы стали медленно обходить величественные стены этой старинной постройки, разглядывая однотонно-серые в дневном свете витражи окон и украшенные барельефами боковые двери. Барельефы были смешные – с маленькими неуклюжими человечками: где-то они вспахивали поле тяжелым плугом, а где-то, крошечная бронзовая женщина в переднике била чем-то, похожим на скалку, своего нерадивого мужа. И там, и тут жизнь текла рекой, и даже, взирающие с высоких контрфорсов, горгульи не переставали корчить самые разнообразные рожицы и плеваться в туристов холодной дождевой водой.

Пройдя через мощёную площадь дальше, мы вышли к узким улочкам, а затем, к большим входным воротам. За ними находилось еще одно обязательное к посещению место – смотровая площадка. Продравшись сквозь тесную толпу, я, наконец, встала у ограждения и смогла рассмотреть что-то, кроме затылка впереди стоящего человека. Перед моими глазами простирался «захватывающий» вид на Прагу. Ладно. На самом деле, на переднем плане было несколько красивых красночерепичных крыш средневековых домов, пару высоких башен и немного зеркальной глади Влтавы. Ну, и на этом, в общем-то всё. На задний план можно было поставить вырезанную картинку любого мегаполиса и, я уверяю вас, разницы бы вы не заметили. Пожилая дамочка, стоящая за мной, стала еще более активно «ненавязчиво» толкать меня ручкой своего зонта-трости, чтобы я скорее освободила ей место для чудесного селфи на фоне «жемчужины Европы». И мы ушли с площадки. Я чувствовала себя страшно не выспавшейся, хотелось тишины и уткнуться носом в спину мужа, лежа в тёплой кроватке, а не эти все архитектурно-исторические изыски. Но, как все мы знаем, в путешествии принято использовать каждую минуту на дело, иначе замучает совесть и потом, непременно, нужно будет сидя дома на родине вздыхать, что «половину не успел увидеть».

Еле плетясь по Карловому мосту и разглядывая застывшие в экзальтированных молитвенных позах статуи святых, я думала о том, что вот именно «плестись», «пролезать», «протискиваться» – это очень про Прагу, под завязку набитую набитую толпами зевак, с абсолютно пустыми, не обременёнными интеллектом глазами, вечно жующими свои приторно-сладкие трубочки со взбитыми сливками.

Стоя вечером в большой чугунной ванне, под горячим душем, почему-то прикреплённым на высоте даже ниже моего и без того небольшого роста, я пыталась понять, что же моему мужу здесь так нравилось. Вспоминала всё, что видела за прошедший день и не находила ничего, чем можно было бы так сильно восхищаться. Я очень злилась. Мне казалось что мы абсолютно разные, совсем не понимаем друг друга и это путешествие тому подтверждение. Он твердил мне про Прагу долбаных четыре года. Под глазами растекались солёные дорожки слёз. Зачем мы вообще потащились сюда в наш медовый месяц? В это время года здесь холодно, сыро. Нет ни малейшей возможности созерцать местную архитектуру, не будучи зажатым со всех сторон кучей орущих людей. А ведь где-то есть море, всякие там белоснежные пляжи и сухой мартини подают в красивом плоском бокале, с бумажным зонтиком и непременной оливкой… Меня окатило ледяной водой и я одним прыжком выскочила из ванны на пушистый коврик. Кажется, теперь я поняла, почему в Европе не принято долго стоять под горячим душем, рассуждая о бренности бытия. Бойлер с горячей водой презрительно мигал на меня своим единственным красным глазом, оповещая о своей пустоте бака и моей пустоте жизни. Вздохнув, я кое-как замотала свои мыльные волосы в полотенце, вышла из ванной и обессиленно упала в объятия мягкой кровати.

День третий

«Когда люди подымаются с ложа сна, они воображают, что они развеяли сон, и не знают, что становятся жертвой своих чувств, что делаются добычей нового сна, более глубокого, чем тот, из которого они только что вышли»

Г. Майринк «Голем»

Маленький квадратный трамвайчик-фуникелёр завис на нижней точке своего маршрута в ожидании отправки точно по расписанию. К счастью, мы успели зайти самыми первыми и кое-как расположиться на холодных пластиковых лавочках, в окружении толпы маленьких детишек, которых, вероятно, везли на экскурсию. Со своими маленькими рюкзачками и крошечными перчатками, мне они казались невероятно забавными. В свою очередь, они не переставали меня разглядывать, смешно толкаясь и перешептываясь на чешском языке.

Задумавшись, я уставилась в свое расплывчатое отражение в оконном стекле трамвая. Из него на меня смотрела оценивающим взглядом молодая рыжеволосая девушка (или женщина?), в наглухо застегнутом черном классическом шерстяном пальто и с маленькой круглой сумочкой через плечо. Почему-то вспомнилось то самое пушкинское, отвратительное «она была немолода, ей шёл уж двадцать первый год…». Как треснула бы ему, ей-богу.

Интересно, а как бы про меня написали? Что-то вроде «Длинные, по пояс, ярко-рыжие волосы, карие глаза, веснушки. Знаете, такая обычная для тоскливой русской глубинки ирландская внешность. Рост среднестатистический. Статистика – для захудалого небольшого городка, при упоминании названия которого, обязательно переспрашивают «где-где?» Взгляд с печалью и глубиной потомков пророка Моисея, чьи пророческие гены сокрыты в каждом пятом жителе необъятной Руси. Порода – что-то среднее, между тихой, воспитанной Джейн Эйр и довлатовской нехорошей женщиной из ОВИРа, но больше Джейн Эйр, конечно. Закончила все ступени обучения с золотыми медалями и красными дипломами, работала на интересных и необычных работах. Наконец, заполучила себе невероятного красавчика – мужа, с глазами цвета чистого льда горного озера и манерами кронпринца, покорявшими всех дам в радиусе километра вокруг. Она все делала вполсилы и при этом всегда получала отличный результат. Искусно выполняла то готовку каких-то невероятно сложных блюд, то легко закручивалась в немыслимые позы йоги, словом, умела играть в любые сценарии жизни, дайте на две минуты методичку и всё, у неё всё готово. Была ли она при этом счастлива? Спросите и она рассмеётся вам в лицо, ничего при том не ответив, считая свои беды не менее скучными, чем чужие. Однако, ей постоянно казалось, что всего того, что она делает мало, что у неё ничего толком не выходит и её никто не замечает. В её представлении, вся её жизнь была словно трагедия в духе Островского, в которой она с любовью и прилежанием бесконечно расставляла на сцене главных и второстепенных героев, декорации, свет, музыку и раз за разом торжественно поднимала занавес, заранее зная об очередном провале пьесы…»

Мда-а, начала за здравие, закончила как обычно. Наконец, трамвайчик как-то неловко дёрнулся и мягко поплыл вверх по узкой колее рельс. Отражение в окне пропало и сменилось чудесными лесными пейзажами, с высокими соснами и узкими протоптанными тропинками между ними. Абсолютно не верилось, что буквально в двух шагах отсюда остался такой шумный город.

На самом верху холма располагались сад, какая-то обсерватория, детские лабиринты, всё это, разумеется, с огромными очередями. Я, было уже, начала классически расстраиваться, как вдруг увидела его – сверкающий, словно какая-то маленькая модель межпланетного корабля, металлический бочонок, с изящной струйкой пара из трубы и восхитительной, говорящей о невероятном удовольствии надписью «horka cokolada». Боже, я за эту, источающую на всю округу восхитительный аромат, хорку была готова отстоять все очереди мира, чем мы, конечно, тут же и занялись. Заполучив в свои замёрзшие руки горячий стаканчик с горкой молочной пены, я почувствовала, как иногда мало нужно для того, чтобы хоть на короткий миг быть счастливым. «Эй, хватит так смешно улыбаться, это ведь всего лишь горячий шоколад», – рассмеялся муж – «ого, смотри, кажется, снег пошёл!» С неба, медленно кружась, начали падать пушистые хлопья и тут же таяли, коснувшись дорожек старого парка.

Через какое-то время, избежав соблазна красочных вывесок пивоварни Страговского монастыря, оставшегося по правую сторону выхода из парка, мы вновь вышли в Градчаны, один из центральных районов Праги. Там мы решили зайти в одну из местных католических лавочек со всякой утварью, так как обычные пражские сувениры в виде магнитиков и пресловутых брелоков казались нам банальными и не очень интересными. Звякнул маленький колокольчик на двери, запахло чем-то сладким, вроде ладана, но не таким приторным. Приятно скрипели под ногами некрашеные доски пола. Я обошла пару стендов с открытками, карусель с кучей висящих разноцветных чёток и встала перед большой витриной со множеством разодетых кукол. Все они изображали одного и того же мальчика в папской тиаре с регалиями в руках. Мне показалось это ужасно странным. Рядом лежала маленькая брошюрка, бегло прочитав которую, можно было узнать, что это – так называемый «пражский малыш Иисус» – настоящая кукла, которая висит в каком-то соборе и кукла эта (не нужно завидовать) имеет приличный гардероб на несколько сотен костюмов. Одного взгляда на дешевые китайские реплики в синтетических кружевах было достаточно, чтобы понять, что идеология великого чешского реформатора Яна Гуса о несотворении себе кумира здесь явно не прижилась. Ослеплённая блеском жёлтого пластмассового золота, я, не приглядываясь, выбрала простую однотонную фарфоровую фигурку Девы Марии, удовлетворив тем самым все свои религиозные потребности. Расплатившись картой, мы – я, мой муж и фарфоровая Мария, покинули магазин. Мы – пешком по мощеным улочкам, Мария – бережно завернутая в тонкую хрустящую бумагу и уложенная в маленькую розовую коробочку.

В животе кто-то угрюмо и протяжно заворчал, намекая о том, что после таких походов неплохо было бы и поесть, а лучше даже, поесть и поспать. В поисках уютного и немноголюдного места для обеда, мы перешли через мост обратно, на сторону Староместской площади. Немного поплутав, мы приметили в одном из ближайших к набережной домов небольшой ресторанчик, по виду, вполне подходящий для нашей цели утолить свой голод чем-то горячим и традиционно-чешским. Над входом висела круглая вывеска с гарцующим козлом, под ней шла соответствующая надпись «Kozlovna Apropos». «Вот! Козловна – это точно про тебя, сюда пойдем» – засмеялся муж и потянул на себя тяжелую кованную дверь. «Еще хоть минута этого адского голода и ты точно узнаешь, какая я козловна» – буркнула я и шагнула следом за ним в уютный полумрак заведения с интерьером в стиле лофт. Внутри было действительно немноголюдно, так что, мы вполне вольготно разместились за большим квадратным столом на четверых, покидав свою верхнюю одежду на изящные венские стулья. Спустя минут двадцать, очаровательная и прекрасно говорящая по-русски официантка, принесла нам заказанные блюда, из которых мне предназначалась большая круглая буханка хлеба со срезанной верхушкой. Внутри буханки, вместо мякиша, был налит ароматный суп, приправленный свежий зеленью. Взяв в руки ложку, я гипнотизировала суп взглядом и думала, насколько тупо будет есть суп из хлеба с хлебом. Успокоив себя тем, что меня здесь ну точно никто не знает, я вооружилась приличным ломтём ржаного и вычерпала суп почти до дырок в стенках хлебной тарелки. Было мало, грустно и хотелось непременно раздербанить и съесть эту плошку. Но такое было явно уже слишком, даже для такой козловны, как я. С чувством незавершённости момента, мы устало поплелись в нашу квартирку, где в миг радостно съели все запасы чудесных польских сосисок, запивая их не менее чудесным нефильтрованным из ближайшего Теско. Казалось, жизнь потихоньку налаживалась.

***

Под огромными, сложенными из песчаника, сводами стариной синагоги висела непроглядная тьма. Притаившись за одной из колонн, я пыталась уловить хоть глоток свежего воздуха. Было невыносимо душно, по центру, вокруг высокого каменного постамента, стояли четыре больших кованых канделябра. Жар от их свечей, казалось, распространялся в каждый угол помещения, при этом, света они давали крайне мало. Внезапно, скрипнула скрывавшаяся прежде во мраке боковая дверь и из нее вышел пожилой мужчина. Приподняв широкополую черную шляпу, он поправил выбивающиеся из под неё вьющиеся седые волосы и тут же водрузил её обратно на свою голову. Под мышкой он держал какую-то увесистую и потрёпанную книгу. Пройдя к центру синагоги, старец раскрыл, держа на весу, свой фолиант, и, немного его полистав, положил на край постамента. На нём лежало что-то ещё, большое и вытянутое, но что именно, мне было издалека не очень понятно. Внезапно, тишину полумрака прорезал громкий шёпот, разносящийся эхом под осыпающиеся готические своды здания. Старик читал на каком-то языке, что-то вроде идиша, водя тонким пальцем с острым ногтем по старинной книге. Казалось, от этого звука тьма начала становиться гуще, еще немного, и её можно было не только видеть, но и трогать рукой. Вдыхаемый воздух становился раскалённым. И тут, нечто, лежащее на постаменте, вдруг, дёрнулось и протянуло свою странно изогнутую руку к одеянию раввина и, словно пытаясь ухватиться за складки грубой черной материи, провела по ней кончиками непропорциональных, грубых пальцев, оставляя на ткани грязно-бурые, словно от мокрой глины, следы. В ужасе, я отшатнулась назад и в этот момент, увидела как старец обернулся на производимый мною шум. Он смотрел прямо в мои глаза. Я начала задыхаться, в панике вцепившись в край потемневшей деревянной скамьи. Мгла начала опускаться ниже, поглощая меня.

Судорожно вздохнув, я открыла глаза. Часы, стоящие на полке, показывали три ноль одну. Завернувшись в одеяло, рядом мирно спал муж. Я повернулась, чтобы лечь на спину и ощутила, что наволочка, моя футболка, волосы – всё абсолютно мокрое. Меня бил самый настоящий озноб, в ушах стоял звон и кружилась голова. Снова становилось невыносимо душно. Собравшись с силами, я толкнула спящего мужа в бок. Он пробормотал что-то неразборчивое и еще больше завернулся в свой кокон. Кое-как встав, не включая свет, я начала вытряхивать на стол маленькую дорожную аптечку. Комната вращалась вокруг меня всё быстрее. Найдя спасительную таблетку парацетамола, я запила её чем-то из первого попавшегося под руку стакана и рухнула обратно в мокрые, ледяные простыни. Проснувшись через несколько часов, я увидела пробивающиеся сквозь плотные серые шторы лучи полуденного осеннего солнца и ощутила себя абсолютно обессиленной.

День четвёртый

«Пишу тебе из Праги (пригласили во французский лицей), где пробуду до воскресенья, то есть до завтра. Приезжать в этот город без возлюбленного я тебе категорически запрещаю. Если у тебя его пока нет, подожди пока он появится, и приезжай вместе с ним, иначе испортишь себе всю поездку»

Ж.-К. Мурлева, А.-Л. Бонду «А еще я танцую»

Ближе к ночи мне стало получше и мы решили сходить на Влтаву, покормить лебедей, а заодно и прогуляться. Надев свою самую тёплую кофту и зимний пуховик вместо пальто, я вышла в закрытый маленький двор внутри нашего дома и присела на лавку ждать, когда мой муж наконец решит, в чём он пойдёт очаровывать пернатых на реку. Ночной воздух был морозным, даже как будто немного хрустящим. Я откинулась на спинку лавочки и запрокинула голову: сквозь черные ветки деревьев виднелись горящие точечки звёзд. В голове было абсолютно пусто и от того, невообразимо хорошо.

«Тут так здорово…» – сказала я выходящему из двери мужу. Он улыбнулся, и протянул руку, помогая мне встать. Выходя из дворика, мы здорово хлопнули створкой кованных ворот, наверняка перебудив пол нашего дома и хихикая, удалились по каменной узкой улочке в направлении моста.

Дальше история становилась совершенно престранной: был мост и был остров прямо посередине реки. На острове был парк, с моста был лифт на остров. Настоящий металлический отисовский² лифт! Со створками дверей, открывающимися прямо на песчаную дорожку острова. По логике вещей, после такого необычного перемещения с каменного моста, внизу вас должен был встретить не меньше, чем белый кролик с часами и пригласить вас непременно следовать за ним. Но, к сожалению, парк встретил нас лишь шумом листвы и лёгким плеском воды у берегов. Мы были совершенно одни. Погода была практически безветренная и, пройдя несколько метров вперёд, мы сели на лавочку лицом к реке. Муж зашуршал чем-то съестным в своём рюкзаке и вскоре выудил из него пакет с хлебом, чипсы и небольшую бутылку лимонной Бехеровки. Презрительно фыркнув, я покачала головой – никогда в жизни не смогу понять как можно пить чистый крепкий алкоголь. Он отвратительно воняет спиртом и на вкус весь примерно одинаковый. «Просто попробуй!» – протянул мне обратно бутылку муж. – «Ну я же не буду тебе какую-то ерунду предлагать, ну!» Я открутила синюю металлическую крышечку и подозрительно принюхалась – пахло чем-то лимонным и сладким. Осторожно сделала маленький глоток. На удивление, вкус у этой ликёрной настойки был совершенно не спиртовой и не приторный, скорее даже, в нём ощущалось что-то свежее, тягучее и травяное. Держа замёрзшими пальцами неприятно холодную бутылку, вдруг, я заметила, что буквально в паре метров от нас, у кромки воды, на камне сидит какое-то маленькое лохматое существо и глядит на нас. Вытаращив глаза, я начала дёргать мужа за рукав. «Смотри, смотри-и-и!» – я громко зашептала – «там кто-то есть! Кто-то сидит!» И, разумеется, тут же залезла с ногами на лавку. Конечно же, мой любознательный и бесстрашный муж не придумал ничего лучше, чем оторвать кусочек хлеба и кинуть его в сторону непонятного речного чудовища, тем самым приманивая его поближе к нам. Чудовище, в свою очередь, было весьма неглупым и тут же вылезло из воды на берег, принимая наше приглашение. Размером с кошку, оно было странно растрёпанное, мокрое и весьма неуклюжее. Поначалу мы решили, что это бобёр, но хвост у него был маленький и длинный, совсем не как у бобра. В какой-то момент я успокоилась и поняла, что маленькое чудовище совсем не злое и скорее всего, не откусит мне ногу или например, руку и стала тоже кидать ему кусочки хлеба, которое оно поглощало с завидным аппетитом.

Но если бы всё было так просто! Спустя пару минут из воды начало вылезать, кажется, все огромное псевдобобриное семейство. Они угрожающе начали окружать лавочку, а один из них даже попытался угоститься краешком белоснежного кроссовка моего мужа. Увидев, как вслед за водяными чудиками на крошки хлеба подплыли еще и трое уток я поняла – пора тикать и выразила свое прощальное «адьос», запульнув в этот маленький зоопарк оставшуюся полбуханки хлеба. Тактический приём сработал безупречно и, спешно покидав остатки чипсов и Бехеровку в рюкзак, мы ретировались в направлении лифта. Всю дорогу я смеялась и называла мужа «новым дроздовым». Кстати, лебедей на реке не было вообще.

Возвращаться домой после такого весёлого начала прогулки казалось ужасно занудным и мы двинулись вглубь старинных улочек, по направлению к площади Малостранска. Порой, расстояние между двумя домами было таким узким, что проехать могла бы всего лишь одна машина, а две уже точно никак не разъехались. Мы медленно брели, куда глаза глядят, время от времени передавая друг другу постепенно пустеющую бутылку из матового жёлтого стекла и прорезая опустившийся на город лёгкий ночной туман своим безудержным смехом. Потом был маленький канал недалеко от начала Карлова моста и сооружённая на нем огромная водяная мельница. Встав на небольшом каменном мосту, в абсолютной тишине, мы смотрели на вращающиеся, подсвеченные жёлтым прожектором лопасти, черпающие глянцево – чёрную воду канала. Изредка слышались всплески воды. Окна близлежащих средневековых каменных домов не горели и почти все были закрыты деревянными ставнями.

Обогнув барочную церковь, с мальтийскими крестами на фасадах и тревожным полумраком внутреннего дворика, мы подошли к Карлову мосту, который, как и весь прочий центр Праги, был практически безлюден в столь поздний час и не спеша двинулись по нему «на свою» сторону города. Маленькие горящие лампадки у подножий скульптур бросали на них причудливые и таинственные тени. Остановившись у статуи мученика с большим медным крестом в руках, я втайне посмеялась над своим суеверием, но всё же, помолчав некоторое время, протянула руку и прикоснувшись к краю постамента, мысленно обратилась к нему: «Дорогой Ян! Если честно, я не вникала, почему Вацлав тебя казнил, но в любом случае, он явно поступил не очень хорошо. Я бы, конечно, так никогда не сделала. Я знаю, что у меня есть всего одна попытка что-то попросить у тебя…» – быстро взглянув на мужа, я снова отвернулась к барельефу, – «пожалуйста… если это всё не шутки и я правда могу о чём-то просить… в общем сделай, пожалуйста, чтобы это вот всё, про навсегда и пока смерть не разлучит нас… сделай, пожалуйста, чтобы это всё было не зря».

День седьмой

Спустя пару дней, я сидела за большим белым столом в нашей уютной пражской квартирке и листала заметки на телефоне. Я думаю, что Набоков, если бы ему посчастливилось быть мной, обязательно написал бы на этом месте что-то, вроде – «Заметки, свет моей жизни. Грех мой, душа моя. За-мет-ки: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. За. Мет. Ки.» В них я хранила величайшее множество дорогих моему сердцу фактов, отрывков из произведений, цитат и просто всяческие списки и напоминания. Периодически, я добавляла новые, пролистывала старые и беспощадно стирала то, что казалось мне надоевшим или попросту долго не пригождалось. Вряд ли я могла бы каким-то образом объяснить даже самой себе, зачем я это делаю и какова практическая ценность этой тонны информации на все возможные темы. Но факт оставался фактом.

«Прага не отпускает нас. Ни тебя, ни меня. У этой матушки, – говорит он, трансформируя чешское Maticka Praha, – есть когти. Надо покориться или же… Надо бы поджечь ее с двух концов, поджечь Вышеград и Градчаны – тогда, может быть, удалось бы вырваться. Представь себе этот карнавал!» Как же здорово сказано. Эту заметку, с отрывком из письма Кафки к Поллоку, я создала задолго до того, как собралась лететь в Прагу. Ещё пару лет назад меня заинтриговала его нетривиальность в отношении своего родного города. Писатели и художники всегда искренне восхищались поэтикой Праги. Так почему Франц её так искренне, даже с какой-то долей мистицизма ненавидел и боялся? В этом определённо было что-то, что мне очень хотелось понять.

«Кстати, как насчет Вышеграда? Мы ведь там не были?» – обратилась я к сидевшему на диване с телефоном в руках мужу. На секунду задумавшись, он поднял на меня взгляд: «ну собирайся, надо будет только билеты трамвайные купить. Кстати, там сегодня, вроде потеплело».

Честно говоря, к Вышеграду мы приблизились нескоро. На улице стояла чудесная безветренная погода, так что мы обошлись без трамвая (которым, к слову, уже научились пользоваться безо всяких карт и схем) и решили пройтись пешком. Естественно, мы заходили в каждую готическую или романскую церковь, попадавшуюся нам по пути, разглядывали расписанные статуи святых и заглядывали за оградки маленьких старинных кладбищ с покосившимися простенькими надгробиями. Обсуждая увиденное, мы подошли к небольшому ботаническому саду со стеклянной конструкцией крыши в духе модерна. Модерна в Праге не хотелось совсем, поэтому, пренебрегая вдумчивым созерцанием растительности, мы свернули в ближайшую кафешку, тем самым, провозгласив торжество материи над торжеством духа. В качестве материи, я выбрала пребольшую тарелку сырного супа с пармезаном, о чём, кстати, вовсе не пожалела, потому как настроение моё всегда было прямо пропорционально тому, насколько я была голодна.

Спустя час мы, еле пролезая в дверь, наконец смогли продолжить наш маршрут. По-осеннему быстро начало темнеть и то тут, то там в темноте зажигались черные столбики уличных фонарей. Мы свернули под метромост и в этот момент, как назло, сверху с оглушающим грохотом проехал состав поезда, заставив меня вздрогнуть и подпрыгнуть от неожиданности, а моего мужа посмеяться над этим. Затем мы вышли на мощёную узкую улочку между домов в причудливом стиле архитектуры начала двадцатого века. Пожилая вьетнамка в крошечном магазинчике на первом этаже одного из них, пробила нам два тёплых пива и на сдачу отсыпала металлическими щипцами немного тянучки в маленький прозрачный пакетик. Мигали бледным светом потолочные длинные лампы, внутри было душно и очень тихо. Мы вышли на воздух и, встав у одного из домов, открыли пиво, дёрнув металлические крышки о края цементного ограждения. Я безуспешно тянула зубами не тянущуюся безвкусную тянучку. Дорога к крепости шла под большим наклоном, глядя на неё, муж с тоской вздохнул и мы медленно потащились вверх. «Кстати, я вообще не уверен, что она открыта, поздно же уже» – сказал он. Я закатила глаза и сделала неопределённый жест руками, что-то в духе ужасающей тщетности бытия. Неожиданно, за очередным поворотом улицы показалась невероятной высоты каменная крепостная стена. Мощные прожекторы, искусно замаскированные колючим кустарником, ярко подсвечивали цитадель снизу, создавая резкий контраст между ней и окружающей темнотой ночи. Пройдя немного вперёд, мы подошли к огромным Южным воротам с радушно открытыми кованными створками дверей. В глубине прохода царил мрак и кругом были разбросаны сухие листья. Я безуспешно высматривала что-то, хотя бы отдалённо похожее на кассы. Не было ни души, всё выглядело то ли попросту закрытым, то ли вообще заброшенным.

«Ты точно уверен, что нам туда надо?» – с недоверием сморщив нос, спросила я, глядя в черноту парка, раскинувшегося за воротами крепости.

«Не уверен, но обратно я уже не попрусь. Мы и так долго сюда поднимались. Давай поднимемся по этой лесенке вверх и посмотрим что там наверху» – ответил муж. Ну, в общем, кто я такая, чтобы с ним спорить. Узкая, буквально в один человеческий шаг, лестница вела на вершину холма. Вокруг мрачно шелестели листвой старые деревья. На очередном повороте из темноты выплыл большой деревянный крест. Абсолютно гладкий, безо всяких надписей или табличек, он был просто вертикально вмурован в очередной бетонный пролет дорожки. Жутковатости прибавляли стоящие у его подножия зажжённые лампадки. Скажите мне, пожалуйста, кто зажигает лампадки ночью в пустом парке? Почему-то я вспомнила, как читала старинную чешскую легенду о сотнях рыцарей, обретших вечный покой в холмах Вышеграда и только ждущих великого знамения о том, что пришло их время покинуть свои сырые могилы и встать на защиту своего великого королевства.

Наконец преодолев последнюю ступеньку, я, вслед за своим мужем, оказалась на верху холма. На удивление, вокруг не было ни-че-го. Темно, хоть глаз выколи и деревья вокруг. Мы пошли вперёд по шуршащей гравием дорожке. Про себя я отметила ровно выстриженный газон и, то и дело попадающиеся, аккуратные урны для мусора – всё-таки место было довольно ухоженным и за ним явно следили. Правда, менее тревожным оно от этого не становилось.

Из гущи деревьев навстречу показалась ровная белая стена, отделяющая парковую часть от каких-то построек. Внезапно, на меня выскочил, чуть не сбив с ног, небольшой далматинец, с волочащимся вслед за ним кожаным коротким поводком. Пару секунд он пристально смотрел на меня оценивающим взглядом и затем, так же резко дёрнулся и убежал в обратную сторону, откуда в темноте приглушённо раздавались голоса людей. Я посмотрела вслед его удаляющейся в темноте белоснежной фигурке и подумала о том, что если я, вдруг, после этого начну заикаться и меня будут спрашивать о причине моего недуга, то это, в общем, будет не самая дурацкая история на свете. Да и присутствие людей, как-никак, немного успокаивало.

Мы свернули в небольшой проход в идущей справа от нас стене. И тут я действительно обомлела. Нет, правда. Обрамлённый угольно-чёрными ломаными линиями ветвей деревьев и выделявшийся на фоне тёмно-синего неба, ввысь простирался величественный готический собор. Мы зашли с его алтарной части, у подножия которой раскинулся обширный некрополь со множеством скульптур и надгробий разной величины. Здесь были и великолепные портреты, и покрытые мхом скорбящие ангелы, и выточенные из мрамора хрупкие Девы Марии, оплакивающие распростёртого у них в объятиях Христа, и традиционные «memento mori» – «помни о смерти» – потемневшие плиты с высеченным из камня человеческим черепом. Десятки маленьких зажжённых свечек горели в разных уголках этого прекрасного сада упокоения, отделённого глухими стенами от всего остального мира. Мы двинулись вперёд, к собору, по одному из узких проходов между могил. Не удержавшись, я провела рукой по одной из скульптур, изображающей убитую горем молодую девушку с покрытой длинной тканью головой. Кончики пальцев ощутили ледяной холод и шероховатость поверхности камня. Я резко отдёрнула руку. Не могу сказать, что в этом месте было что-то пугающее или зловещее, но мне было не по себе. Оно вызывало совершенно странное ощущение: какой-то глубокой сакральности или причастности к чему-то очень тайному, словно, этот проход в белоснежной оштукатуренной стене был чем-то вроде пресловутой машины времени, отбрасывающей тебя на пару сотен лет назад.

Обойдя, как гласила табличка на фронтальной части, собор апостолов Петра и Павла со всех сторон, мы вернулись в прилегающую к нему темноту парка и присели на одну из деревянных лавок с изящными изогнутыми спинками. Вокруг не было ни одного фонаря, лишь впереди выделялась освещённая множеством прожекторов громада храма за краснокирпичным забором. Во тьме, между высоченных столетних дубов проглядывались махины скульптурных групп, с их воздетыми к вершинам деревьев руками и летящими складками одеяний.

Я достала из кармана небольшую пачку чешских сигарилл, пахнущих горьким табаком и немного терпкой вишней, и чиркнула зажигалкой, на мгновение высветив из темноты наши задумчивые лица. Еле заметный в сумраке, сизый дым мягко заструился по лакированной поверхности лавочки. Тихонько стряхивая пепел куда-то себе на ноги, я задумалась и уставилась вперёд себя.

«Послушай…» – муж на мгновение прикоснулся к моей руке, затем как-то неловко передёрнул плечами, – «я всё думал, хотел тебе сказать… Знаешь, что мы там говорили, кольца эти надевали, это ведь всё так, полуправда. Формальность какая-то. Тысяча людей каждый день делают это, и разве все они действительно любят друг друга? Разве этим листком с подписями определяется искренность намерений?»

Я повернулась и удивлённо посмотрела на него. Честно говоря, я вообще не понимала, к чему он, но начало мне совсем не нравилось.

«Я смотрю сейчас вокруг себя и не верю, что мы правда здесь. И я думаю, сейчас, вот именно сейчас, всё в моей жизни идеально. И ты, и этот собор, и парк, и мне ужасно хотелось бы, чтобы это не заканчивалось. Если честно, я готов был что угодно сделать, лишь бы увидеть тебя на фоне этого всего, крутить сейчас это дурацкое кольцо на твоём безымянном пальце. Наверное, это то, что я больше всего хотел видеть и знать» – он договорил и аккуратно, вытащив двумя пальцами тлеющую сигариллу у меня из руки, затянулся и замолчал. Не придумав ответа, я глупо пялилась в темноту и думала, что как-бы странно это не звучало, вся моя жизнь оправдывалась существованием этого момента. Вдруг, нерушимая тишина ночи взорвалась оглушительно протяжным, гудящим звоном колоколов на башне собора. Это было настолько странно в такое позднее время, что на какой-то миг, у меня, кажется, даже перехватило дыхание. Ошеломлённые невероятностью происходящего, мы, как завороженные, вслушивались в этот становящийся всё громче перезвон, наконец, перешедший в настоящую мелодию, играющую в совершенно безлюдной крепости, словно только для нас двоих. Он закончился так же резко, как и начался, как будто оборвавшись на полуноте. Не в силах шелохнуться, я думала об абсолютной неправдоподобности момента. О том, что это было настолько впечатляюще красиво, что я, наверное, даже никогда не испытывала таких эмоций. Что расскажи об этом кому, никто не поверит, а еще и не сможешь это точно описать, словно невероятный, непостижимый катарсис, который невозможно передать словами, можно лишь самому увидеть и пережить. В этот момент небеса прорвало. Постучав легонько, для приличия, не больше минуты по листьям деревьев, проливной дождь стеной обрушился на старую крепость Вышеграда.

День восьмой

«Ты пишешь, что в следующем месяце, наверное, приедешь в Прагу. А мне чуть ли не хочется попросить: не приезжай. Оставь мне надежду, что, если когда-нибудь я в крайней нужде попрошу тебя приехать, ты приедешь тотчас, но сейчас лучше не приезжай. Ведь тебе придётся опять уехать»

Ф.Кафка «Письма к Милене»

Песчано-бежевый костёл святого пророка Илии, умытый ночным дождём, сверкал тёмно-красной, глянцевой от воды, черепицей крыши, приглашая своих прихожан, как и он, принять очистительные воды покаяния на утренней воскресной мессе. Очень деликатно, не громко, но призывно, на одной ноте гудел колокол. Споткнувшись о стёртую ступеньку у входа, я неизменно чертыхнулась и тут же, неловко хихикнув, зажала себе рот обеими руками. В принципе, вся моя религиозность была где-то в таком же стиле. Тихонечко зайдя внутрь, мы присели за небольшим ограждением на лавочку для некрещёных или тех, кто ещё не прошёл обряд конфирмации. Скажем так, «социальный лифт» католической церкви был непреклонен и работал жёстко, но справедливо. Через широкие прутья ограждения я могла спокойно разглядывать прекрасные атласные подушечки на сиденьях для прихожан, подставки для ног и красивые, в пурпурной обложке, молитвенные книги, сложенные аккуратными стопками на каждом ряду. Не говоря уж о близости к кафедре капеллана, с возможностью слушать и внимать каждое его святое слово. Нам же, полукрещённым захожанам, оставалось лишь смиренно довольствоваться голой деревянной лавочкой, да скромной брошюркой с текстом молитв, но, как говорится, и на том спасибо. Началась вступительная партия органа. Выпрямив спину и придав своему лицу торжественный вид, я приготовилась слушать мессу. Сидевший рядом муж, по нашей старой доброй семейной традиции, тут же принялся тихонечко петь, пародируя моё высокодуховное состояние, тем самым заставляя меня давиться от смеха и краснеть, сбивая меня со всяческого покаяния. Демонстрируя ему всю глубину своей богобоязненности, я уткнулась в молитвенник с презрением истовой католички. Моё спокойствие продлилось от силы минут десять. Муж тихонечко дёргал меня за рукав пальто и глазами показывал, чтобы я посмотрела на что-то за своей спиной. Я раздражённо обернулась и увидела трогательную картину: на холодном каменном полу церкви сидел мальчик, от силы лет четырёх. Широко распахнутыми, большими светлыми глазами он смотрел прямо на большую, украшенную свежими лилиями, статую Христа в каменной нише церкви. Что-то в этой противопоставлённости маленького человечка перед величием двухметровой скульптуры было такое, от чего невозможно было оторвать взгляд.

Я снова опустила глаза в молитвенник. Otče náš, jenž jsi na nebesích… Но увиденная картина всё не выходила у меня из головы, что-то было в этом такое…

Отсидев на мессе положенное для приличия время, мы пошли завтракать в ближайший трактир. Освещаемые лучами отвратительного утреннего солнца блестящие краники бочек так и манили поскорее принять ноль-пять или ноль-три пшеничного, и стать на весь день свободным. Справедливо говоря, не то, чтобы нас сильно смущало положение стрелок на висевших в углу круглых часах, но к нашему предпоследнему дню в прекрасной чешской столице мы реально на девяносто девять и девять процентов состояли из пива. Поэтому, для разнообразия, мы, не сговариваясь, заказали минеральную воду и чай, чем нисколько не удивили заспанного официанта, но зато, очень удивили друг друга. Приняв этот восхитительный утренний детокс и немного перекусив, мы двинулись в сторону знаменитого Гавельского (не буду здесь приводить как переиначивал это название мой муж) рынка. На рынке было абсолютно скучно и никакого экспириенса. Единственное, что мне понравилось – это как мы зашли в какую-то лавку со всяким бутафорским оружием и муж стал показывать мне всякие разные деревянные щиты, произнося при этом громко слово «щит!» Вряд ли он, конечно, в ту минуту задумывался о корреляции с английским shit (пер. с англ. «дерьмо»), но лицо продавца, услышавшего столь лестный отзыв о своей продукции, было бесценно. Еле сдерживая хохот, я распахнула дверь с вездесущим колокольчиком и вывалилась из лавки.

Собрав вещи и потупив некоторое время в телефонах, мы принялись думать о том, где нам провести наш последний вечер в Праге. В конце концов, мы решили пойти просто куда глаза глядят. К тому моменту, мы уже знали весь центр города как свои пять пальцев и потому, абсолютно не испытывали какого-то страха заблудиться или опоздать вернуться до закрытия общественного транспорта.

Мы неспешно брели в сторону Прага Два и обсуждали всякое разное. Почему-то, мне абсолютно не верилось, что мы уедем отсюда. Казалось даже глупым думать об этом, так всё было здорово. Словно в нашей общей, одной на двоих жизни, наконец, сошлись все паззлы и всё встало на свои места. Мы подошли к стенам Эммауского монастыря. Честно признаться, я никогда в жизни не видела такой странной храмовой архитектуры: крышу этого, довольно большого собора, венчали два перекрещивающихся изогнутых шпиля, уходящие в небо острыми пиками. Если честно, это до ужаса напоминало какие-то рога и от того, выглядело очень зловеще. Зачем-то, мы решили в такое позднее время зайти в открытые двери этой страшной церкви и встали в притворе. Сквозь стеклянные стены можно было рассмотреть очень странное зрелище: внутри церковь была абсолютно пустая, ни статуй, ни скамеек. В открытом алтаре, освещаемые лишь парою свечей, стояли друг напротив друга четверо седых, с длинными бородами, во всем чёрном, старцев с раскрытыми книгами. Прислушавшись, можно было услышать их приглушённые голоса, читающие что-то по своим древним книгам. Мы тихонечко, не привлекая внимания, развернулись и вышли из церкви.

Вы когда-нибудь замечали, как порою, ноги сами ведут вас к какому-то полюбившемуся месту? Так и мы, в свой последний вечер, сами того не замечая, вошли в крепость Вышеграда через Таборские ворота. В этот раз, её ночная тьма, будто старая знакомая, нас совсем не пугала, и даже наоборот, приветливо распахивая свои объятия безлюдных узких улочек, приглашала скорее пройтись внутрь, к тишине старого парка. Прямо напротив базилики Петра и Павла приветливо горело своими окошками кафе. Подумав было о том, что неплохо было бы и засесть за второй ужин, мы двинулись ко входу в заведение. За большой стеклянной дверью пожилой чех, в аккуратном костюме с белоснежной рубашкой, бережно протирал начисто вымытые стаканы для сока. Мой муж обернулся ко мне: «Что там надо спросить?»

«Просто спроси у него, kitchen is work? (пер. с англ. «кухня работает?») Потому что, если кухня у них уже закрыта, они максимум нам стопку Бехеровки могут предложить» – ответила я.

Что произошло дальше, я не знаю. Просто не знаю.

Мой муж, немного так приосанившись, поднялся по ступенькам ресторана и постучал в стеклянную дверь. Пожилой чех обернулся, подошёл к двери и открыв её, очень вежливо спросил «Can I help you?» (пер. с англ. «могу ли я вам помочь?»)

Глядя на него, прямо ему в глаза, абсолютно незамутнённым взглядом, мой муж ответил ему: «chicken is work?..» (пер. с англ. «курица работает?»)

Конечно же, ни одна курица в столь поздний час работать не хотела. Решив, что голодным долгие прогулки противопоказаны, мы пошли к боковому спуску с каменной лестницей, ведущему к набережной Влтавы. На одном из лестничных пролётов я наклонилась, чтобы поправить не вовремя сползший носок. Выпрямившись обратно я посмотрела вдаль и замерла: с этого маленького, незаметного кусочка узкой лестницы открывался потрясающий вид на бушующие тёмные воды Влтавы, на высокие шпили Градчан на том берегу, на светящуюся в гуще лесов на холме башню обсерватории, на крошечные огоньки дорожки фуникулёра, на башню телецентра… Отсюда вся Прага была как на ладони. Я смотрела на неё, вцепившись в ледяной металлический поручень с облезшей краской, и не могла оторвать взгляд. Никогда и нигде ничего прекраснее этого города я не видела.

***

"И когда я говорю, что ты для меня самое любимое, пожалуй, это тоже не подлинная любовь; любовь – то, что ты для меня нож, которым я копаюсь в себе"

Ф. Кафка «Письма к Милене»

Я рассеянно крутила вилкой внутри огромной порции макарон с сыром и ветчиной. В огромной столовой для персонала аэропорта, в которую мог так же попасть и простой смертный, это блюдо носило гордое название «карбонара». Глядя на это произведение постсоветского столовского искусства, где-то в мире явно ворочался в своей постели какой-то мишленовский повар, думая о том, что слово «карбонара» вряд ли можно было применить к этому творению рук человеческих. Нет, это макароны.

Бесконечно сновали вокруг столиков люди в неоновых жилетках с написанными на них наименованиями служб аэропорта.

Я подняла глаза на свое отражение в большом окне напротив нашего стола. В непроглядной темноте ночи то и дело вспыхивали сигнальные вспышки самолетов. Меня всегда потрясала мысль о том, какое невероятное количество людей прямо сейчас перемещаются в другие места. Это странно, но почему-то мне хотелось думать о том, кто эти люди? Куда они летят? Хотят ли они туда? Кто их там встретит? Хотелось думать, что непременно, в конечной точке их маршрута все обязательно будет лучше. В сто раз лучше. Словно, это оправдывало несколько часов болтанки в этой огромной железной штуковине.

Вверху, на большом табло мигал зеленым вынесенный мне приговор: Prague Ruzyne – Moscow SVO.

Дёрнула ниточку чайного пакетика, бросила в небольшой пластиковый стаканчик. Нужен сахар. Продолговатые, чуть подмоченные пакетики разбросаны рядом с салфетками на подносе. Боже, ну почему всего два? Либо приторно-сладкий, либо вообще без. Как у Высоцкого, в той его песне, где про «ни то, ни сё».

При попытке высыпать содержимое сломав пакетик пополам, крупицы сахара разлетелись по всему столу, оказавшись на одежде, на салфетках, даже чёртовы макароны были покрыты слоем сахара.

Оцепенев, я уставилась на свой поднос.

Почему все эти люди вокруг останутся здесь, в этом чудесном старинном городе, а я должна улететь? Почему всё настолько несправедливо? Прямо сейчас происходит чудовищная, немыслимая ошибка, по которой я должна сесть на самолет и навсегда покинуть место, где была счастлива, где впитала в себя каждый дом и каждую улицу, где всё было про меня. Была ли я вообще когда-то до этого счастлива? Хоть раз?

Я могла бы спокойно уместить свою жизнь в эти несколько дней. Я их действительно жила. По сравнению с этим, всё, что было «до» представлялось лишь одиноким и пустым залом ожидания, посреди грязных серых проспектов и безликих многоэтажек.

И таким же будет «после». В голове была звенящая, отчаянная пустота.

Подняв глаза, я увидела недоумевающий взгляд моего мужа. Ну конечно. Я чувствовала, как по моей шее побежали мокрые дорожки из слез. Господи, вот идиотка. Мне стало невыносимо стыдно перед ним, но я не могла ничего сказать. Все прозвучало бы донельзя пошло и глупо. Он точно догадывался о причине моих слез, но, к сожалению, не мог ничего сделать. От того, что я ставлю его в такое положение становилось еще хуже.

Если бы он мог, он обязательно бы все изменил. Я это точно знаю. А еще, я точно знаю, что не хочу его расстраивать.

Пробормотав что-то про потёкшую тушь, я выскочила из наполненной людьми столовой и зашагала по пустому коридору в сторону туалета. К счастью, он находился на довольно безлюдном втором этаже. Внутри было пусто и абсолютно тихо, лишь еле слышно трещали тусклые лампы на потолке. Подойдя к зеркалу, я увидела в нём заплаканную девушку с огромными, покрасневшими глазами, судорожно вцепившуюся в край потертой раковины. Я смотрела ей в глаза и думала, почему всё так происходит? Где-то в груди огромный комок сжимался всё сильнее и не давал сделать вдох. Я смотрела на неё и ни черта не понимала. В тот момент, почему-то, мне представилось, как всё в мире стало сплошной крутящейся панорамой, с неразличимыми картинками и бешено закружилось вокруг неё. А я лишь безучастно наблюдала со стороны.

Надо просто успокоиться. Сделать глубокий вдох. Умыться, открыть дверь, вернуться за своим чемоданом и выйти вместе с ним из аэропорта. Гори все синим пламенем, особенно проклятая, ненавистная, грязная Москва. Денег на карте хватило бы на первое время, визы хватит еще на несколько месяцев, всё остальное – потом. Всё решить потом. Самое главное – я решила! Я остаюсь. Абсолютно точно. Остаюсь.

Возможно, я даже вслух засмеялась от радости, идя обратно по коридору.

Через стеклянную перегородку было видно, как он наматывает мои остывшие макароны на свою вилку. Он никогда не мог есть моей вилкой и в этом было что-то поначалу обидное, а после, просто забавное. Макароны плюхались обратно в тарелку и брызгались соусом. Вероятно, он послал им три тысячи проклятий, прежде чем потянулся за салфеткой.

Я стояла и смотрела на него. В этой обыденности его движений было что-то такое, что приковывало взгляд и не позволяло мне сдвинуться с места.

Я должна была подойти, взяться за ручку своего большого чемодана и покатить его по этому коридору к выходу. И больше никаких «dear passengers», изнуряющих пробок, многоэтажек и прочего бреда.

И больше никогда не увидеть этого светловолосого парня с серо-голубыми глазами. Он знает все мои любимые песни, с ним легко молчать часами и он может хоть из-под земли достать мне горячий эрл-грей. У него в паспорте написано мое имя.

Наверное, я соврала бы тебе, читатель, и пусть меня судили бы все трибуналы мира, если бы я написала что-то вроде «мое сердце разбилось на миллион осколков» и всякие подобные пошлости. Но в самом деле, если бы я была одной из этих железных птиц за окном, то сидящий внутри седеющий пилот, сжимая ледяными, мокрыми от ужаса, руками рацию для связи с диспетчером, орал бы в нее «MAYDAY, я повторяю, MAYDAY³!»

Муж поднял голову и вопросительно посмотрел на меня, пялящуюся на него сквозь стекло перегородки.

На принятие решения у меня было одно открытие двери и примерно пятнадцать-двадцать шагов.

«Have a good flight» натянуто улыбнулась мне девушка в форме и грохнула печатью на открытой странице моего паспорта маленький квадратик, информирующий пограничную службу о том, что я покинула пределы Чешской Республики.

Октябрь, 2019 Прага – Май, 2020, Москва.

Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.

В оформлении обложки использована фотография с https://unsplash.com/ по лицензии CC0.

Примечания

1

Прага 1 – городская часть и административный округ или район в центральной части Праги

Вернуться

2

Otis Elevator Company – одна из старейших и крупнейших компаний-производителей подъемного оборудования (эскалаторы, лифты и движущиеся дорожки).

Вернуться

3

международный сигнал бедствия в радиотелефонной (голосовой) связи

Вернуться