Хочу выразить огромную благодарность всем выпускникам 3 батальона 1990 года ВВПОРКУ КГБ СССР им. К.Е. Ворошилова, принявшим участие в подготовке материалов для книги «Колхозники».

«Многие думают, что пограничников четыре года учат в Голицыно смотреть в бинокль и ходить рядом с собакой. Однако это не так, надо еще уметь разговаривать».

командир 2 взвода ст. лейтенант Бобер Ю.Н.

Вступление

Столько лет прошло, а помню все до мелких деталей, иногда мне даже снится, что я опять курсант Высшего пограничного военно-политического ордена Октябрьской Революции Краснознамённого училища КГБ СССР имени К. Е. Ворошилова. Помню наши утренние зарядки, заплывы в нарядах, стрельбу и строевые. Помню нудные занятия по партийно-политической работе, где мы изучали труды трех бородачей: Ленина, Маркса и Энгельса. Помню слова преподавателя партийно-политической работы: «Быстро бегать и хорошо стрелять можно научить и обезьяну. У нас партийный отряд. И в нем служат самые преданные идеалам партии». И мы должны были нести эти идеалы в Пограничные войска от Калининграда до Владивостока.

Нас перемалывала армейская жизнь своими беспощадными жерновами, мы грубели как кора деревьев, становились крепкими и выносливыми. Прошел первый год в военном училище, получены первые уроки жизни, приобретены первые друзья, познана радость побед и горечь поражений. Начинался второй курс.

Осень

После месячного летнего отпуска захожу в роту – пахнет сапогами и ружейной смазкой. Смотрю на это словно не с того конца телескопа: жизнь сузилась до размеров кружка, включавшего теперь только простые атрибуты военного быта.

В спальном помещении домашние запахи: от плова до апельсинов. Почти каждый привез из дома что-то вкусненькое про запас. Делимся впечатлениями: смешки, подколы, настроение приподнятое. «Долгоиграющие» продукты (шоколад, консервы, конфеты) несем в каптерку, где нам разрешают держать личные чемоданы и сумки. Курсант Олег Боев положил в свой большой дипломат копченую курицу и забыл о ее существовании. Через неделю в каптерке стояла вонь как на скотомогильнике, все пропиталось парами мертвой пернатой птицы. Мы требовали крови, а точнее, чтобы Боев съел вонючую курицу.

Следующий учебный день отрезвил ушатом холодной воды.

– Рота, подъем!!!

После месячного домашнего отдыха непонимающе хлопаем глазами и медленно понимаем, что нам надо надевать галифе, портянки и заскакивать в сапоги, а не в теплые тапочки. Дежурный орет так, что индейцы с Тарзаном нервно курят в сторонке! У них не вопли, а женский писк. По дороге на зарядку необходимо заскочить в сортир. Там стоит легкий мат – 150 человек пытаются слить взятую взаймы у природы жидкость. Вопли, толкотня, грохот тяжелых сапог.

– Подвинься! Смотри за струей!!!

– Не толкайся!

– Освободи место!

Сержанты орут, замкомвзвода орет, офицеры покрикивают. Такое впечатление, что им доплачивают за крик. Не утро, а зоопарк.

Снова бег, наряды, физо, скучный научный коммунизм и вечная борьба со сном. Мы опять стали однообразной зеленой массой. Одинаковая форма, стрижка, все ходим одинаково, в одни и те же места. Похоже спим, едим, даже надобности свои справляем похоже. От однообразия становится грустно.

Втягиваться в суровые армейские будни тяжело, некоторые думают о том, чтобы написать рапорт об отчислении из училища. Уж очень не хотелось вваливаться в училищную жизнь после вкусной маминой снеди и теплых домашних перин. Такие мысли были и у меня, это так называемый «послеотпускной синдром» или, как говорят сейчас, – легкая депрессия.

Лежу на панцирной кровати и долго не могу заснуть в первые ночи после отпуска. Думаю обо всем и сразу, в голове рой мыслей. Основная заключалась в том, чтобы дослужить на срочной и побыстрее домой. Впоследствии от шальных мыслей отговаривают родители и товарищи по службе.

Военное училище – это не ПТУ, а достаточно влиятельный институт общества, лифт, трамплин, позволявший парням из глубинки обустроить свою жизнь и, возможно, подняться к властным структурам и партийным должностям. Кроме того, зарплата у лейтенанта после выпуска составляла солидную сумму. Содержание по воинскому званию, оклад по должности, надбавки, пайковые образовывали сумму от 250 до 300 руб., когда средний показатель в стране находился в районе 140 руб. Закусив удила училищной жизни, идем дальше…

Первый наряд после отпуска. Суточный наряд назначается для поддержания внутреннего порядка, охраны вооружения, боевой и другой техники и боеприпасов, помещений и имущества части, а также для выполнения других обязанностей по внутренней службе. Нарядов существует великое множество, я банально заступаю дневальным по роте. Со мной еще три горемыки: Волков, Мелузов и сержант Пухтеев с 33 взвода.

Принимаю туалет, холодный кафель, запах хлорки, блестящие белые писсуары. Курсант, которого я менял, – Максимчук, из моего взвода, сосредоточенно давил прыщ на носу, стоя перед мутным сортирным зеркалом. Туалет вообще в жизни курсанта занимает важное место хотя бы потому, что это единственное место, где можно уединиться. В туалете около 10 кабинок, где курсанты, сидящие в позе орла над очком, пишут на его стенках важные накопившиеся мысли, например: «Сержант (Пупкин) – мудак», «Ротный – жопа». Или банальные присказки: «Остановите землю, я выйду!», «ПВ – щит Родины, остальные войска – шурупы в нем», «Если ты курсант – гордись, если нет – радуйся». Много фраз, связанных с отпуском: «До отпуска осталось 126 дней» или «Отпуск неизбежен, как крах империализма». Прямо стена плача, а не стены туалета.

– У ротного что-то случилось или перепил? – спрашивает Максимчук. И, не дождавшись моего ответа, продолжает: – Злой какой-то, меня два раза после обеда заставлял туалет драить. Вечно ему что-то не нравится. А что тут может нравиться, в сортире-то? Это не Париж! – философствует Максимчук.

– Он вроде не пьет. Болеет сахарным диабетом, поэтому марш-броски не бегает, а на переходах на УАЗике ездит, – говорю я и от нечего делать рассматриваю себя в зеркало, потом показываю язык.

– А как он Родину будет защищать? Вот нападут на нас китайцы или 6-й флот США, как он бегать будет? – не унимался Максимчук.

– Не ссы, не нападут! – говорю я иду докладывать сержанту Пухтееву о приеме стратегически важного объекта.

Стою. Муторно. Время как каучук. Не течет, а тянется. Даже не тянется, а застывает. Не сходя с тумбочки, перематываю портянку. Наступило самое спокойное время. Дежурный по роте после завтрака спит. В его отсутствие первый дневальный становится «дневальным за дежурного». Рота на занятиях, в помещении пусто, навел порядок и дальше имитируй бурную деятельность, когда проходит ротный или комбат, или ныкайся в спальном помещении или учебном классе.

Еле успеваю засунуть ногу в сапог, когда на пороге появляется плотный полковник. На рукаве кителя повязка: «Дежурный по училищу». Удивляюсь, как будто увидел Карлсона над Красной площадью, замираю и одновременно подаю команду:

– Дежурный по роте, на выход!

Полковник одобрительно кивает, как будто я ему стакан налил, и, заложив руки за спину, прохаживается вдоль висящих на стене стендов. Там формы одежды на зарядку, фотогазета, боевой листок. Судя по тому, как полковник внимательно изучает армейское творчество, ему это нравится не меньше Третьяковской галереи.

Дежурный дневальный кимарит, складывается неловкая пауза, полковник нервно поправил фуражку, я заорал как резаный еще раз: «Дежурный по роте, на выход!!!». Наконец-то появляется бегущий заспанный Волков, я облегченно выдыхаю, как будто вынырнул с большой глубины.

Сдав наряд вечером, хожу как зомби: глаза залипают, в голове туман. Ровно в девять вечера усаживаемся в учебном классе для просмотра программы «Время». То, что на самом деле ее никто не смотрел, никого не волновало. Главное, чтобы все сидели ровно и смотрели в телевизор. Сквозь щебетания диктора проваливаюсь в сон, положив голову на стол, получаю легкую затрещину от замкомвзвода. Идем строиться на вечернюю прогулку. Меня постоянно мучает вопрос целесообразности вечерней прогулки в армии. Зачем она? Для чего? Дождь – снег – ураган, а ты идешь и орешь:

«Стоим мы на посту, повзводно и поротно

Бессмертны, как огонь. Спокойны, как гранит.

Мы – армия страны. Мы – армия народа.

Великий подвиг наш история хранит».

По возвращению из отпуска многие заводят себе календарики с обратным отсчетом до очередного отпуска. Человеку всегда было свойственно вести какой-то метрический, лунный или солнечный отсчет протекающего времени. Мы ведем календарик, чтобы отвлечься от повседневной муштры и суеты. Каждый день ползет убийственно медленно, небольшой плотный листок бумаги согревает далекими лучами ожидаемого отпуска.

Второй курс, второй год, в армии ты был уже «черпаком», а у нас никакой послабухи. Сержанты рычат, взводные лютуют, комбат легко отправляет нас на многочисленные дополнительные кроссы. Принципы жизни такие же, как на первом курсе: будь как все, иди, куда сказано, делай, что приказано, терпи, молчи, слушайся и не возникай. Мы говорим на новом языке, у нас появляется свой сленг и лексикон. «Минус» – курсант первого курса; «ровно» – курсант второго курса; «увал» – увольнение; «шланг» – сачок, лентяй; «кусок» – прапорщик; «чипок» – курсантский буфет; «отбиться» – лечь спать; «давить на массу» – спать вне распорядка; «подшива» – кусок белой материи, который подшивают на внутреннюю часть воротника х/б; «самоход» – самовольная отлучка из части; «тумбочка» – место дневального; «взлётка» – линолеум в коридоре батальона.

Унитазы на втором курсе мы зубными щетками не чистим, да и на первом курсе не чистили. Брехня все это о чистке унитазов с помощью зубных щеток. Просто потому, что в армии унитазов нет. «Писсуары» на первом курсе после отбоя пару раз действительно натирал зубной щеткой. Посылал меня на эту процедуру командир отделения сержант Кургин. Кургин отпахал полтора года на границе и отрывался на нас, молокососах, которые, как он считал, должны восполнить «упущенное» на срочной службе. Позже ротный, узнав о таких «мерах воспитания», запретил Кургину после отбоя отправлять провинившихся чистить гигиеническими принадлежностями писсуары. Но командир отделения отрывался на нас в рамках устава: строились – расходились по десятку раз, носили бегом тапочки в сушилку и обратно, увлеченно тренировали отбой за 45 секунд.

Дедовщины как таковой в училище не было, а был устав ВС, в рамках которого можно из жизни сделать кошмарный винегрет. Вообще по сравнению с остальными родами войск, которые мы презрительно называли шурупами, в пограничных войсках было больше порядка, чем дедовщины. Объяснялось это тем, что пограничники заняты реальным делом – они на боевой охране Государственной границы, контингент набирался поприличней, в наряды с оружием ходили и деды, и салаги наравне. На прорывы границы все бегали без исключения, в общем, не было времени на дебильные «грудь к осмотру», «упал – отжался» – все пахали примерно одинаково. К тому же застава живет одной большой семьей, вместе с командирами, которые в большинстве своем заботятся о личном составе, стараются его хорошо накормить и дать отдохнуть, чтобы народ тащил службу, а не филонил. На многих заставах были свои «фермерские хозяйства», на столе часто было мясо и молоко. Втихаря добывали мясо путем отстрела дикого зверя, которого в закрытой пограничной зоне было более чем достаточно.

Все курсы-батальоны в училище имеют свои названия: 1 – татары, 2 – камикадзе, 3 – колхозники, 4 – драконы. Мы, третий батальон, – колхозники. Потому что нас чаще всего отправляют на картошку, помогать сельскому хозяйству.

Опять наступила пора сбора ненавистной картошки. Во времена позднего СССР плановая экономика начала хромать, как загнанная лошадь. Рабочих рук и исправной техники в колхозах не хватало, также не хватало денег на сбор урожая. Требовалось уменьшить оплату труда по сбору урожая или вовсе найти бесплатную рабочую силу. Был найден вариант помощи сельскому хозяйству военнослужащими, студентами институтов и техникумов, школьниками. На одной грядке можно было встретить восьмиклассника и доцента, инженера и сержанта. И самое главное – им можно было не платить! Под «картошкой» подразумевался далеко не только собственно картофель, но и другие корнеплоды: морковь, свекла, репа, а также капуста.

Отбой на полтора часа раньше, но привыкшие к распорядку организмы никак не хотят засыпать досрочно, поэтому подъем в 5.30 тяжелый и вязкий. Сержанты шипят как гремучие змеи, заставляя быстрее двигаться еще не вышедшие из сна тела; старшина, лязгающий железным голосом, подбадривает «быстрее, курсанты!», «быстрее одеваемся!», как будто мы не знаем, что нам нужно одеваться. Хочется вырвать ему язык. Завтрак, наряду по столовой вообще клево, они не ложились: пока прибрались после ужина, помыли посуду, два часа на утреннюю чистку той же картошки и тут же кормить батальон, который отъезжает на сборы корнеплодов.

Едем на оливкового цвета ЗИЛ – ах, трясемся, как трясогузки на деревянных лавочках, но пытаемся дремать. У кого это получается лучше, он засыпает и падает с лавки или заваливается на товарища. В каждой машине едет взвод поломанных манекенов. На ухабе сильно бьюсь головой об кунг, вскочила шишка величиной с голубиное яйцо, отчаянно матерюсь и тру ушибленное место.

Поступает команда: «К машинам!». Откидываем борт и вяло выползаем на свет Божий. Свинцовое небо, над бескрайними полями летают вороны и каркают, как будто надвигается конец света.

– Сейчас с нас все соки выжмут, включая желудочный, – тихо говорит Черников Юра, небольшого роста хрупкий блондин, пиная комок грязи.

– Потом выпьют кровь, убьют и съедят местные крестьяне, – отвечаю я и смотрю по сторонам. Вспоминаю песню из кинофильма «Приключения неуловимых»:

«Поле, русское поле…

Не сравнятся с тобой ни леса, ни моря.

Ты со мной, моё поле,

Студит ветер висок.

Здесь Отчизна моя, и скажу, не тая:

– Здравствуй, русское поле,

Я твой тонкий колосок».

Работников совхоза на поле не видно, одни серые шинели. Сержанты расставляют личный состав по длинным бороздам и раздают грязные ведра. Картошку убирать я умел или думал, что умею. Каждый год собирал ее у бабушки в деревне и у родителей на даче. Но после первых двух часов работы в поле я понял, чем отличается промышленная уборка от работы на собственном поле.

На горизонте неожиданно поднялась огромная волна белого тумана, заклубилась, забурлила и с невероятной скоростью двинулась к нам, как будто защищая картошку от незваных гостей. Клубы тумана вздымались, закручиваясь узлами, падали вниз, расплескиваясь по полю. Все замерли, наблюдая за необычной картиной. Туман ушел так же внезапно, как и появился, мы опять загремели ведрами.

Вы собирали картошку в шинели, сапогах и плащ-палатке? Это зрелище – помесь бульдога с черепахой, взрыв на макаронной фабрике. Куча грязных курсантов, подобрав полы шинели, ползают по жирной земле и собирают в ведра картошку, потом – в мешок. Картошка – ведро – мешок – картошка – ведро – мешок. Кажется, это нескончаемый замкнутый круг. Спина деревянная, ноги ватные, казалось, наступил колхозный ад. Я проклял себя, родное училище и местных жителей, но полз по грядке, выполняя ненавистную работу.

Стоящий на должности ротного фотографа время от времени фиксирует эту экзекуцию, что позволяет мне слегка отвлечься от однообразного выматывающего труда. Обед. Привезли полевую кухню, жуем невкусный харч, под дождем, 20 минут перерыв – и опять в позу черепахи.

– Блин, я ненавижу эту картошку! – шепчет стоящий на соседней грядке курсант Саша Бойков. Саша похож своими кудряшками и преисполненной оптимизма физиономией на молодого Пьера Ришара. – Клянусь, я ее есть больше не буду! – добавляет он.

– Тогда ты просто сдохнешь, – говорю я, бросая очередную порцию овоща в ведро. Сержанты наравне со всеми собирают злополучные плоды и параллельно наблюдают за подчиненными. Застыл на месте больше чем на минуту – тебя быстро взбодрят.

Едем обратно, слегка откидываю тент кунга. Смотрю на небо, бурое облако гналось за нами, хороня под собой наше недавнее юное прошлое, моросил дождь. На душе тяжело, тело ломит от переутомления.

Осенью демобилизация – великое событие в жизни каждого солдата срочной службы СССР. К этому событию готовятся с первого дня службы. Подготовка усиливается ближе к дембелю, ночи напролет разукрашиваются альбомы и готовится парадка. У нас в училище дислоцируется рота «обеспечения учебного процесса», т.е. в ней служат поварами, водителями, писарями срочники. Вот они наряжались на дембель, как Деды Морозы: фуражка солдатская, но с офицерской кокардой и генеральским козырьком; парадная форма ушита-перешита, негнущиеся погоны, аксельбанты, белый ремень, обточенные сапоги. Но самое главное – «ордена»: «Отличник ПВ» всех степей, ГТО, спортивная разрядность, обвешанный значками, как бульдоги-рекордсмены.

Мы смотрим на построенных дембелей слегка высокомерно, но одновременно с завистью – они едут домой, а у нас строевая подготовка. Неожиданно теплое осеннее солнце пробивалось сквозь облака, нагревая плац и деревья.

– По разделениям! Делаай раз!!! – командует взводный.

Мы замираем, как фигуры на шахматной доске. Левая рука прямая, отведена далеко назад, за спину. Правая вынесена согнутым локтем вперед на уровень третьей пуговицы. Правая нога стоит всей ступней на теплом асфальте. От напряжения лица у нас окаменели, портянки мокрые, между лопаток струится пот.

– Делай два!

Мы с грохотом опускаем левую ступню на асфальт, шлепая всей подошвой, делаем шаг вперед.

– Делай раз! Меняем позу и проделываем все с другими частями тела. Прямо кремлевский полк, укуси его суслик! Научиться ходить строевым шагом – это не стакан горелых семечек слузгать.

Вечером идем в баню. Хотя какая баня? Баней и не пахнет – моечный зал – каменные скамейки, цинковые тазики, латунные вентиля, обрубки хозяйственного мыла, мочалки, похожие на мокрые конские хвосты. Скручиваем полотенца в «морковку» и больно жалим друг друга. Потом становимся под горячий душ и трем друг другу спины до красноты, до боли.

Выдают свежее белье и портянки. Портянки имеют в армейской жизни особенное значение. Их наматывание – процесс с виду простой, как пачка спичек. Но на самом деле это целое искусство, от которого зависит твое здоровье, а на войне и вся жизнь. Это как известные стихи про елочку в лесу, запомнить которые ты долго не можешь. Матерчатый прямоугольник из фланели или байки имеет уставной размер 50 на 75 см. Этот клочок материи пришел в нашу современность из прошлых мохнатых веков, когда еще носили лапти. Поддерживая традицию, крутим портянки. Сначала надо закутать большой пальчик или все пальцы, кто как приноровился. Потом опа! Одним махом всю ступню. Обернуть вокруг голени оставшуюся часть портянки и уголочек заткнуть за обернутое. Удобно и легко. Вспотели ноги – снял, перевернул, намотал на ступню сухое, а мокрое – вокруг голени.

Свежие и румяные, строимся возле бани. Смотрю на дома вокруг училища: горящий свет в квартирах, в груди что-то сжалось, вспоминаю дембелей, которые сегодня поехали по домам. Жутко захотелось в родную квартиру на Ленинском проспекте, размышления прерывает команда «Запевай!», идем строем в расположение части.

Постоянная жизнь в военном коллективе, однообразные дни и вот эта бравая песня растворяют тебя как личность в общей массе одинаковых мужских тел. Ты становишься незначительным винтиком, который абсолютно лишен самостоятельности и свободы. От этих мыслей становится грустно, переключаюсь на повседневные заботы и думаю, как бы мне закосить завтрашнюю зарядку, на которой мы бежим шесть километров.

Мы «колхозники». Что можно взять с «колхоза»? Правильно, урожай. И не урожай в высоком смысле выращенных полковников и генералов, а что ни на есть обычный, в смысле пожрать… Одолев очередное бесконечное поле второго хлеба на Руси, то бишь, картошки, заныкали один мешочек. И не для того чтобы пожарить или запечь, а что ни на есть с благородной целью – оказать посильную помощь в обеспечении продуктами семье курсанта Сергея Никишина. Его молодая и красивая жена Оля снимала дом в поселке Летний Отдых, недалеко от училища. После ужина и до отбоя было достаточное количество времени, чтобы совершить «самоход» без особого риска быть замеченными в отсутствии со стороны бдительных сержантов или повязанными патрулем за пределами училища. Под покровом темноты группа из трех курсантов, унося на себе дневную добычу с колхозных полей, в полном понимании совершаемого воинского правонарушения, двинулась к «лазейке» на волю. Без особого труда, практически бесшумно, как учили нас первоклассные преподаватели кафедр «Общевойсковой тактики» и «Тактики пограничных войск», преодолели незамысловатое заграждение в виде бетонного забора с колючей проволокой. Чуткий курсантский слух и обостренное восприятие окружающего уловили чье-то присутствие рядом. Одеревеневшие, с широко раскрытыми глазами, пытающимися что-то разглядеть в темноте, готовые в любую секунду сорваться в жестком спринте по пересеченной местности, самоходчики напряженно вслушивались в тишину. Сквозь бешеный стук собственного сердца до ушей донеслись звуки струйки воды, бьющейся о бетонный забор, – кто-то беззаботно или с умыслом справлял малую нужду на цитадель подготовки политических кадров погранвойск СССР. Разбираться с наглецом не было ни времени, ни желания, да и здравый смысл подсказывал известную аксиому – «раз тебя тут никто не видел, значит, тебя тут и не было». Но ситуация взбодрила, гулял адреналин, голова гудела, мешок с картошкой несли, словно он не весил ничего и был пушинкой. В награду за содеянное молодая красивая девушка напоила группу самоходчиков вкусным чаем.

Развод комбат зачитывает обращение из Оренбургской области, в котором председатель одного из колхозов благодарит руководство курса и Вахнина Сашу за активное участие в уборке зерновых в период курсантского летнего отпуска. Вахнину вручается грамота. В строю 37-й группы «вольнодумцы» (Логинов, Махов, Шатских) обсуждают информацию: «…сколько-сколько намолотил?», «лучше бы девушек тискал» и т.п. Одним словом, «колхоз» и есть «колхоз», даже в отпуске.

Осенние ротные учения на полевом учебном центре (ПУЦ) в Ярославской области. Если быть честным, то главная цель любых учений – это сохранить личный состав, вооружение и технику, а также прочее имущество. Но главное – сохранить личный состав, который от физических нагрузок и отсутствия сна тупит и тормозит. Народ спит где попало, обжигается, обмораживается, роняет гранаты и стреляет не туда. Помню, как на 4-ом курсе на учениях по «выживанию» в 30-ти градусный мороз мы спали возле костра в бушлатах и валенках. Дымили и горели валенки, тлели бушлаты. Около трех человек получили легкие ожоги. Когда настала моя очередь идти в дозор, я, нагретый от костра, просто вышел на дорогу и лег спать в колею. Позже по этой дороге на УАЗике с проверкой ехал комбат… Как они меня разглядели в белом бушлате, засыпанном снегом, в три часа ночи, не представляю. Комбат дико матерился и пинал меня ногами. Было не больно, так как он был в валенках, а я в бушлате.

О том, что существуют «допуски по гибели» военнослужащих во время проведения крупномасштабных военных учений, впервые услышали еще на первом курсе. Процент «допустимых потерь» зависел от рассказчика. Цифры были различными. Кто-то заявлял о допустимости гибели 2 % от общего числа военнослужащих, принявших участие в учениях, кто-то называл цифру в 4 %. Есть даже официальная допустимая статика потерь при проведении боевых учений: 0,1 %. Т.е. из десяти тысяч один должен умереть. Но нам не была страшна армейская арифметика потерь на учениях, мы боялись холода, физических нагрузок и двоек.

Разумеется, официально цели учений были другие: практические знания, тренировка морально-волевых качеств и выносливости. На самом деле с командира никогда не спрашивают, если он в ходе учений кого-то там не доучил. А вот за потерянный каким-то раздолбаем штык ножа или магазина будут дрючить взводного со всей пролетарской ненавистью.

И это – самый безобидный вариант. Были случаи потери биноклей, ракетниц и даже автоматов, тут дела уже могли стать подсудными, хотя, конечно, командование прикрывало и потери, и задницы командиров взводов.

Привыкшие к холодам Ярославской области, начинаем хитрить: берем с собой носки, свитера, запасные портянки. Сержанты уже не особо дрюкают за вшивники, так как сами утепляются. Холод, как и голод, не тетка.

Серая раскисшая дорога с каждым шагом высасывала из нас последние, казалось, силы, а мы все шли и шли, и каждый был уверен, что дойдет только до вон того деревца, а потом рухнет в противную холодную грязь. Но деревце оставалось позади, а мы все шли дальше – до следующего куста, потом – еще до следующего поворота. Пеший переход к месту проведения ротных учений. Вороны кружили над колонной и, казалось, смеялись над нами своим харкающим карканьем. Привал – все разбрелись по кустам. Сержант Кургин пытается шутить:

– Если прибором трясешь больше двух раз – это уже считается игрой, не забывайте! Реакции на шутку не последовало. Кто закуривает, кто присаживается прямо на мокрую пожухлую траву вдоль обочины. В воздухе пахло сожженной соляркой и едким одеколоном «Консул», которым мы обильно поливались после бритья.

Солнце выкатилось из-за горизонта, привело себя в порядок и поплыло дальше. Тут же небо затянуло грязными тучами. Сил разговаривать не было. Сержант кричит: «Строиться!», как будто действительно началась война. Когда он орет, во рту видны его свинцовые пломбы в зубах.

Преподаватель по тактике обрисовывает ситуацию: где противник, его пулеметные гнезда и расчеты, замаскированная техника. Мы в строю записываем задачи карандашами в блокнот. Хотя как записываем – делаем имитацию, накрапывает противный мелкий дождик. Писать в трехпалых перчатках неудобно, а голыми ладонями холодно. Скорее бы все закончилось, а это только начало.

Мне и моему другу Вове Дехтяренко, качку из Белоруссии, повезло, нас назначают в группу «имитации огня». Т.е. мы должны были разбрасывать взрывпакеты, дымовые шашки и изображать огонь противника. Используем ИГН (имитатор газового нападения) с наполнением хлорпикрина. Рота отрабатывала наступление при химической атаке, т.е. атаковала злого врага в противогазах. Нам по раскисшему полю не бегать, а сидеть в окопе да метать имитацию.

Для реальности происходящего боя мы с Дехтяренко должны были при приближении атакующих надеть на взрывпакеты оболочку, которая, взрываясь, выделяла хлорпикрин, разъедающую оболочку глаз. Все хорошо, только вот взводный заставил нас надеть противогазы, которые тут же сдавили голову противной холодной резиной и ограничили видимость.

Сидим в окопах, постреливаем холостыми патронами и бросаем шашки. Рота наступает, приближается – пришло время метать ИГН. Противогазы запотели, и мы с Вовой толком ничего не видим. Дехтяренко поджег один взрывпакет и хотел «прикурить» от него фитиль следующего, чего категорически делать нельзя. Упустил время, засуетился, занервничал, еле успел отбросить от себя горящую опасную имитацию, и она бабахнула… в окопе. Я этого не видел, только от двух мощных взрывов, следующих один за другим, присел, в ушах зазвенело. Смотрю на Вову, он лежит на спине как больной слоник с вялым хоботком. Кинулся к нему, вроде живой. Вторая мысль – залет на учениях, надо что-то делать. Вова стягивает противогаз и смотрит на меня ничего не понимающими глазами – ему досталось ого-го. Рота через пару минут будет рядом, взводный кричит из соседнего окопа:

– Почему, пи-пи-пи, не стреляете? Где имитация химатаки? Его крик слышу, как будто мою голову обмотали большим полотенцем – легкая контузия. Автоматически выпускаю магазин в воздух и бросаю взрывпакет. Заикаясь, говорю Вове:

– Вставай, надевай противогаз, а то нас натянут как мышей. Вова начал понимать происходящее и его последствия. Покачиваясь, встал, натянул на голову противогаз и опять потянулся к взрывпакетам. Порядок. Дехтяренко молодец, в санчасть не попросился, чтобы наш залет не лег на всю роту, а продолжал вместе со всеми выполнять учебно-боевые задачи.

Целый день мы атаковали, оборонялись, окапывались. Сидим в ожидании машины посеревшие, грязные и мокрые. Переживаем, не сделают ли нам марш-бросок. Солнце вышло на минуту, сразу поблекло и съежилось, утонув в мутной дымке. Подул ветер, небо затянуло причудливыми облаками, меняющими форму. Казалось, что облака и все небо мнут гигантские невидимые руки.

Грузимся в БМП, которая везет нас на боевые стрельбы. Грохот ужасный, кажется, что ты в бетономешалке с кирпичами, касками, бьемся о броню, но мы спим. Курсант Кордюков ударился о пламегаситель и получил синяк под глазом, я прищемил палец при стрельбе на ходу с автоматной бойницы.

Потерь на этих учениях, слава воинским Богам, не было, но многим досталось. На обратном пути ехали от Ярославля до Александрова в обычной электричке, людей тьма. Народ вяло толкался между сидений. Из окон поддувало холодом, в вагонах безнадёжно пахло железнодорожными запахами и человеческой нечистоплотностью.

Спать охота до одури, но многие курсанты, изображая галантных кавалеров и воспитанных людей, уступают места девушкам и пожилым людям. Наш отсек, где мы ехали с Вовой Дехтяренко, пустой. Подсаживающиеся к нам люди начинали сморкаться, тереть глаз и быстро уходили. Вовина шинель насквозь была пропитана хлорпикрином…

Спортивный праздник. Многое отдал бы, чтобы взглянуть в глаза человеку, придумавшему такое название. Праздник – это событие для физического отдыха и расслабления души. У нас все наоборот: напряг и нервяк. Праздников в армии, конечно, нет и быть не может. Поэтому на праздник у нас марш-бросок – 10 километров. Как будто издеваясь перед стартом, играет военные марши оркестр.

Бежим в шинелях. Шинели в современной армии – для меня открытый вопрос. Сукно, хлястик и складки на спине. Конечно, можно было расстегнуть хлястик и укрыться в непогоду, как писал советский поэт Василий Ермаков:

В ночь сырую, длинную

Служишь ты периною,

Согреваешь ласково,

Серая шинель.

Но военная форма должна обеспечивать удобство выполнения боевых задач и несения службы или вызывать у врага своим видом уважение и мысли, что Российская армия самая мощная и обеспеченная. Наша шинель неудобная и серая – ни удобства, ни красоты. Ее носят больше века, начиная с казацких есаулов и пехотинцев Первой мировой войны. И ничего в ней не меняется: рудиментное пятно на теле могущественной и лязгающей железом армии.

Вот бежим мы в этих шинелях, пар пускаем и ищем кислород. Курсант Чеславлев выдохся, посерел, забираем у него автомат и несем, по очереди. Взаимовыручка стала не великим жестом, а повседневной обыденностью. Испытания сплачивают, убирают бытовую мишуру и конфликты. На финише мне самому плохо, отхожу в сторону и блюю, держась за березу.

34 группа выигрывала практически все соревнования. У них Гоша Полянский и Вася Селиверстов на марш-бросках забирали себе гранатометы, пулеметы у тех, кто уже не мог ноги передвигать. И позже под руки доносили некоторых до финиша. Ещё бы Полянский плохо бегал – он ведь был инструктором службы собак, а Селиверстов – биатлонист. Вот такой спасательный дуэт.

В полутюремном существовании мы только и думаем о «зазаборном мире» и гражданке. Разговоры одни: когда будет «увал» и что ты будешь в нем делать. В увольнение не попасть – то усиление, то карантин. Беспокоится государство, чтобы за забором курсант насморк не подхватил. Если повезло вырваться в увал, то одеваем «парадку»: китель, скрипящие ботинки из кожзама. Это одежда не только для парадов и праздников, в ней ты должен появляться за пределами училища. Смотрюсь комично: рост 1.90, худой, тонкие ноги облегают наглаженные брюки и 47-ой размер гигантских ботинок, которые похожи на крокодила. Такой нескладный клоун в больших башмаках.

Мне повезло, я в увале. Стою на станции Голицыно, жду девчонку из простой рабочей семьи по имени Наташа. Лицо у Наташи маленькое и симпатичное, брови тонкие, похожи на шерсть шмеля. С Наташей мы знакомимся на училищной дискотеке. Дискотека – это отдельная история. На ней можно встретить свою судьбу или зрелых женщин, которые, как говорят взводные, «еще нас выпускали». «Смотрите, мол, с пылу с жару в щи не угодите, а то быстро окольцуют!» Курсант для большинства девушек Голицыно – завидный жених, стабильный и относительно обеспеченный. На дискотеку ездят даже девушки из Москвы.

Наташа опаздывает, темнеет, сажусь на лавочку и закуриваю. Волчьего света дымок потянул в небо, на станции пусто. Вечерняя электричка разрезает прохладный вечерний воздух подмосковного городка. Вагоны мерно несут свои звуки все дальше и дальше… В них светло и почти никого нет. Люди сидят неподвижно, словно их отключили от жизни. Казалось, их не интересовало, куда их несет этот поезд.

С Наташей едем в Москву, там я переодеваюсь в гражданку, чего, естественно, по уставу делать нельзя, и дальше на дискотеку в Олимпийскую деревню. А дальше как выйдет…

Страшно опоздать с увала или приехать пьяным. Выпившими приезжают многие, главное дело – не попасться и дойти. Как говорил преподаватель по огневой подготовке подполковник Ершов: «Если курсант выпил и не может дойти до подразделения, то он должен падать головой в сторону училища, показывая тем самым, что стремился домой».

Утренняя зарядка. Для каждого дня, в зависимости от температуры, дежурный по училищу выбирает форму одежды. Здесь необходимо пояснить, что форма одежды в Советской армии предполагала четыре варианта: первый – спортивная обувь и трусы; второй – галифе-брюки и сапоги, так называемый «голый торс»; третий – то же самое, что форма одежды номер два, только еще надевается куртка, и четвёртый – полностью одетый боец с ремнем и головным убором. Существуют нормы температуры: от +5 до -5 – форма одежды номер три; и от +5 до +25 – форма одежды «голый торс». На улице плюс пять и ветер, дежурный объявляет форму одежды «голый торс», по норме проходит, по сути, очень холодно. Стоим на плацу как фиолетовые цыплята, материм дежурного. Тут самому хочется скорее побежать или повиснуть на турнике, чтобы согреться.

Зарядки тоже номерные, так называемые комплексы военных упражнений, это в том случае, если это не вторник и не четверг. В эти дни весь батальон бежит с утра 6 км – это два круга вокруг училища. Все пытаются записаться уборщиками спальных помещений или показать мозоли, которые от постоянного бега превращались в хронические. Можно было с утра пробежать 6 км, на занятиях днем физо, по расписанию – бег, будь добр еще 6 км по пересеченной местности. И как приз за залет послеобеденное физо, с благословения комбата или ротного – еще 6 км вокруг училища. Итого за день – 18 км, и таких дней было немало.

Мы с курсантом Дехтяренко хитрим и играем на грани фола: пробегая мимо столовой, забегаем в задний выход, где хранятся бачки с отходами, и нервно курим, ожидая батальон с пробежки.

– Пять нарядов дадут, если поймают, – стараясь изобразить спокойствие, говорю я.

– И в увольнение запретят, месяца так на три, – отвечает Вова Дехтяренко. Играем в крутых парней. Дождавшись батальона, изображая запыхавшихся, пристраиваемся к хвосту колонны батальона. Делали мы это не из-за лени, а скорее из-за поднятия авторитета друг перед другом, глупо и ненужно рискуя.

С чего начинается ПУЦ, естественно, с пешего перехода. Не все могут идти, есть освобожденные, которые садятся в ПАЗик для «инвалидов». Среди них Борис Махов, недавно выписанный из госпиталя. После построения основного состава и постановки задач – перекур. К автобусу бегут отдельные тени. Пихают в руки всякую приблуду: сумки, ОЗК и т.п. Исмаил Мехтиев робко просит Махова забрать на время сменный ствол от ПК. Махов взял, пересчитал вещи по количеству мест и присел на заднее сиденье. Пулеметный ствол, понимая его ценность, Боря положил на спинку сиденья, прижав спиной. Поехали. Старшим автобуса был командир 7 роты майор Литвинов, который переходы не ходил в связи со здоровьем. Трясло страшно, дорога как после бомбежки. «Но лучше плохо ехать, чем хорошо идти», – думали освобожденные от перехода.

В процессе тряски ствол упал под сиденье. Махов пошарил рукой – не достал, опять тряхнуло. Перестал искать. Вот и заветный шлагбаум въезда в ПУЦ. «Инвалиды» выползают из автобуса. Махов выгребает все вещи из-под сиденья. Ищет ствол – его нет. Рукой упирается в задний люк, он открыт… Боря побледнел и стал похож на привидение. «Делать нечего, – докладывает ротному Литвинову, – я, мол, ствол потерял». Ротный, видя, что он не его подчиненный, спрашивает:

– Кто ротный, мать твою, курсант?

– Ехвик, – отвечает Махов. Литвинов начинает откровенно радоваться, что залет не в его роте. Боря для ясности тихо добавляет:

– Ствол не мой, я гранатометчик, – а потом еще тише: – Товарищ майор, ствол от пулемета из Вашей роты…

Что стало с Литвиновым! Такого виртуозного мата мы не слышал никогда. Позже курсанта Арсентьева с 32 группы в сложной физиологической позе положили на капот двигателя УАЗика, закрепили, лицом к колее и попой кверху, и поставили задачу: «В движении искать пропавшую деталь пулемета». Ствол в итоге нашли.

Занятия по ЗОМПу в Полевом учебном центре. Противные костюмы ОЗК, в которых ты похож на использованный презерватив. ОЗК – это «общевойсковой защитный комплект», средство индивидуальной защиты от отравляющих веществ, биологического оружия и радиационной пыли. В него входит плащ, защитные чулки и перчатки. Вещь, используемая любителями зимней рыбалки или чего-то подобного, связанного с экстремальными видами отдыха, но вряд ли способная спасти жизнь в условиях химической войны.

– Плащ в рукава, перчатки, чулки надеть! Газы! – дает команду преподаватель.

Все это ты должен натянуть на себя, причем противогаз надевается первым, что совершенно мешает натягиванию этого резинового хлама на тело. Пыхтим как ежики в тумане. Кто-то падает в грязь, занятие в поле, кто-то путает последовательность одевания, в общем, такой небольшой цирк на фоне природы. О нормативах речи быть не может, главное, быть не последним. Преподаватель ходит с секундомером и делает замечания. Ну, это только начало, дальше по отделениям заводят в наскоро сколоченный из досок сарай. Майор с хлорпикрином в руке разливает таинственную жидкость с запахом ананаса на пол.

Панически задерживаю дыхание, боясь вдохнуть. Когда становится совсем уже невтерпеж, судорожно вдыхаю крохотными порциями пахнущий резиной воздух и с опаской жду результата. У курсанта Новикова противогаз неисправен, и он, как газель, рвется на воздух – двойка. Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не рвануть за Новиковым из этого полумрака. Нет, пронесло…

Дальше пробежка в ОЗК, ни фига не видно, задыхаешься, кажется, что еще немного и потеряешь сознание.

Прапорщик Маснов бодро месит стылую жижу и при этом еще умудряется смотреть сквозь запотевшие стекла, чтобы никто пальцем не «отжимал» противогаз от лица. Окончательно теряю чувство времени и пространства. Голова готова разорваться от стука, лёгкие, кажется, сейчас выпрыгнут из грудной клетки, в ушах стоит пчелиный гул.

Наконец-то перерыв, снимаем ОЗК, закуриваем. Стоящий рядом курсант Филимонов, отдышавшись, вялым голосом сообщает:

– Если ядреная бомба бабахнет, забудешь от страха, где это ОЗК висит, а уж влезть в него вряд ли смогу, – и выпускает струйку седого дыма в воздух.

Вокруг много поваленных лесных исполинов, дыбятся вырванные корни и распускают ребрами острые сучья. С неба накрапывает дождь вперемешку с морозной крошкой – погода просто аховая.

Взвод в наступлении. Как говорили преподы по тактике, «стоять и мёрзнуть – это зимой, а потеть и бегать – это летом». Вообще они были мастаками что-то такое сморозить, чтобы курсанты немного посмеялись: «Для чего солдату каска? Для того чтобы не собирать по полю боя его мозги». Стоим где-то в районе урочища Григорцево.

Подполковник Гуцев, пытаясь поставить свою речь доходчивее и громче звенящих на курсантских носах сосулек, проводил опрос по теории. Именно тогда мы выработали тактику: знаешь или нет – тяни руку. И тянули все. После не очень успешного устного опроса, из-за замерзших мозгов, Гуцев довел какую-то тактическую обстановку и назначал командиров отделений и взвода из числа курсантов.

От радости, что сейчас будем бегом разгонять кровь, мы нетерпеливо скрипим сапогами и яростно сжимаем цевье автоматов. Бежим, дурачимся, стреляем холостыми во все стороны, изображая бой.

Подведение итогов. Гуцев монотонно оценивает наше «наступление». Ходит перед строем с видом английского колонизатора. Только хлыста в руках не хватает:

– Товарищи курсанты! Хуже всех действовало 1-е отделение. Командир отделения команды отдавал нечётко, пулемётчик не туда побежал, гранатомётчик не в те танки стрелял, автоматчики стреляли куда попало. Еще хуже работало 2-е отделение. Командир отделения сопли жуёт, пулемётчик целеуказания не слушал, интервалы между стрелками не соблюдены. А 3-е отделение – там вообще ничего не понятно, как куча бездомных цыплят! Вот такая градация оценок была у полковника Гуцева.

Много связано с урочищем Жарки, где проходила общевойсковая тактика. Курсант Наумов, ранее танка не видевший, решил ощутить себя героическим Янеком из «4-х танкистов и собаки». Открыв люк башни и усевшись на броню, обнаружил, что сломан язычок фиксатора, удерживающий крышку люка вертикально, и в это время танк трогает и рвет вперед. По инерции толстенная крышка летит ему по зубам, и только находящиеся перед ним руки на крышке смягчают удар! От удара костяшками кулаков верхняя губа опухает, выступает кровь. Этот железный 40-тонный гроб не имеет каких-то там рессор и амортизаторов, как БМП, поэтому на каждой выбоине Наумову приходилось изо всех сил удерживать крышку, чтобы не остаться без зубов. Спрыгнуть вниз не получалось – высоко до сиденья. Так продержался 5 км до технического парка! Руки у Наумова потом гудели, как у штангиста, поставившего мировой рекорд в жиме лежа. В дальнейшем Наумов танки вежливо обходил стороной.

Приближался очередной отпуск. Сессия сложная, главный принцип: «Наплевать на средний балл – лишь бы отпуск не пропал!» Все дело в том, что не прошедшего экзаменационные испытания задерживали в отпуске до того времени, пока он не сдаст все долги. Задержаться или не поехать домой – самое страшное событие для курсанта.

Кто-то встает за час раньше подъема и грызет гранит науки. Я не иду на такие жертвы, но стараюсь на занятиях и САМПО изо всех сил. Хожу в библиотеку, которая огромная и напичкана трудами марксизма-ленинизма, литературой о пленумах и съездах ЦК КПСС. Обложившись толстыми книгами, механически переписываю тезисы бородатых и лысых вождей коммунизма.

Особенно переживаем за военно-техническую подготовку. Преподаватель полковник Шавлохов смешно говорит «БТР-60ПБ», делая кавказское ударение на «ПБ». Шавлохов спокойный, как фараон, двойки отвешивает равнодушно и регулярно. На его занятиях сидим, потупив лица в столы, и надеемся, что тебя не вызовут к стенду с поперечным разрезом двигателя БТР.

Я, абсолютно запутавшийся в циклах двигателя, дрожу на зачете осиновым листом, но получаю заветное «зачтено» и собираюсь в отпуск.

Зима

Наступила зима. Получили полушерстяную форму («пэша»): кальсоны с нательной рубахой, байковые портянки, шинели. Все подписываем хлоркой. «Солдат без бирки – как попа без дырки!» – как говорят сержанты. В армии все помеченное – с шапки до саперной лопатки. На одежду ставим так называемое клеймо – это прямоугольник шесть на два сантиметра, продольно разделённый на две части. В верхней пишется фамилия полностью, в нижней трети – номер военного билета.

– Зачем все метить? – спрашивает курсант Пристегин, парень небольшого роста, временами запинающийся в разговоре, но настырный и дотошный.

– А затем! – отвечает сержант Бондарь, высокий слегка сутулый уроженец Украины. – Вот если ты в бою наступишь на итальянскую мину, и тебя разорвет на части, по клейму тебя опознают и сообщат на Родину. Мол, героически погиб боец! – нехорошо шутит Бондарь.

Первый мокрый снег превратил асфальт училища в чавкающую слизь. Ротные выгоняют убирать территорию. Получаем лопаты, доходим – снег таял. Так и бегаем туда-обратно. Прямо круговорот с лопатами. За каждой ротой числится своя территория, из которой нашему взводу наделен участок возле столовой. Стоим, курим втихаря, ждем, когда снег растает. Курсант Филимонов спрашивает:

– Слышал про курсанта Мишу Федулова из 37 группы?

– Нет, а что? – отвечаю я и смотрю, как на ладонях у меня медленно тают снежинки. Филимонов, пряча бычок, рассказывает:

– Федулов очень влюбчивый и болезненно порядочный парень в отношениях с девушками. После пары-тройки встреч сразу хочет жениться. А как жениться без костюма? Вся 37-я группа всячески его поддерживала – как же не погулять на халяву. Миша после знакомства с очередной пассией посылает домой нежные письма с просьбой прислать денег. Потом приглашает 37 группу обмыть получение денег и уходящую холостяцкую жизнь походом в ресторан. В результате похода костюм покупать было не на что. Все его утешают: мол, с женитьбой торопиться не стоит, надо чувства проверить и все такое. Да и костюма нет. Опять же, другую можешь встретить. Так они уже пропили три костюма…

– Смешно, – говорю я, и мы идем сдавать лопаты.

5 декабря особенно грустно: второй день рождения встречаю в училище, увольнения запрещены – карантин. Меня назначают уборщиком помещения – такой подарочек от сержанта, чтобы на зарядке не бегать. Вяло тру влажной тряпкой под кроватями, протираю подоконники. На душе кисло и уныло. Прибежавшие с зарядки товарищи поздравляют с днем рождения и подбадривают, понимая, что в этот день мне особенно тяжело. После обеда на КПП приехала мама, привезла в подарок радиоприемник и всяких вкусняшек. В армии по-другому относишься к еде. Полюбил ириски, печенье, вафли и прочую ерунду, на которую на гражданке даже не смотрел.

Иду отметить день рождения к своему товарищу из 40 группы, москвичу – Игорю Бояршинову. Слышу возле учебного класса возле 39 группы песни про Афган. Понимаю, что музыкой наслаждается замковзвода, в недалеком прошлом старшина 1 статьи Иван Николаевич Качан, человек серьёзный во всех смыслах этого слова. Он проявлял отменную твёрдость и завидную выдержку в общении с нами, не нюхавшими армейских портянок и не знавшими не только премудростей морской службы, но и сухопутной тоже. Перемешавшиеся в его лексиконе слова, «баночка» вместо табуретки или «гольюн» вместо туалета, вызывали у нас неподдельный смех и желание стебаться, что давилось в зародыше строгими командирами отделений Лёней Гриньковым, Шурой Козловым и Артуром Королём. При этом Иван был человеком принципов, которые в его голове ворочались тяжёлыми жерновами, и изменить их ход могло только серьезное апокалиптическое событие. Кстати, Качан был одним из немногих выпускников, кто вышел из стен училища в ранге комсомольца. Почему, я не знаю. Может, он считал, что сам не готов, может, за него считали, что не достоин.

Но речь не об этом. Умение петь, лабать, плясать в армии неизбежно вело к преференциям такому умельцу как в среде командиров, так и между собой. В 36 группе учился Серёга Власко, который умел издавать более или менее приятные для слуха слова и музыку, играя на гитаре. В те времена необычайно популярны были песни про Афган. Власко был не исключением и тоже их пел. Ваня Качан тащился от этих песен, как тараканы на дусте, и постоянно просил Власко их сыграть. Но так как Серега все-таки курсант из другой группы, где свои командиры, и тем более из другой роты, где командовал суровый ротный командир капитан Ехвик, то, само собой, по первому свистку он не мог приходить и чего-то там петь в другую роту.

Учитывая, что мы все-таки учились в политическом училище и умение пользоваться всем объемом технического инструментария партийного работника входило в наши умения, то продвинутые пацаны 39 группы записали Власко на магнитофон, тем самым они решили для своего замкомвзвода проблему патриотического досуга, а для себя высвободили чуток свободного времени. Качан, сидя у себя за партой, медитировал, с упоением слушая афганские песни и представляя, как он пачками душит душманов ленточками своей бескозырки, а курсанты, получив передышку, валяли дурака.

Занятие по огневой подготовке в Полевом учебном центре. Его проводит всеми любимый пофигист и матерщинник подполковник Ершов Валентин Ефимович, с вечно красным, словно отсиженным, лицом человека, неравнодушного к алкоголю.

Ершов был подполковником, хотя давно должен ходить в полковниках, потому что мог в глаза сказать вышестоящему руководству все, что он думает по тому или иному вопросу, причем красноречиво и с матом. Мат для Ершова выступал в роли государственного языка. Он не ругался матом, а на самом деле – разговаривал на нем. Матерные слова ему нравились, и он не скрывал это. Говорил он их смачно, словно делал жирный плевок.

Изучаем 40-мм подствольных гранатометов ГП-25 и ГП-30, которые были созданы тульскими оружейниками из конструкторского бюро. «Подствольник», «подствольничек» весит, правда, немало – грамм пятьсот. Крепится снизу к автоматному стволу. Может вести огонь как по прямой, так и по навесной траектории. Представляет собой небольшую трубку со спусковым крючком и предохранительной скобой. Изучаем прицел. При знании дела ГП-25 можно закинуть гранату в любой проем или окно, запросто может перекинуть заряд через любое здание. По прямой подствольник швыряет на четыреста метров, разлет осколков – четырнадцать метров. Хорошая штука!

Руки стынут, но мы крепим подствольники и выполняем стрельбу учебными гранатами. Впечатлений – море, практические стрельбы нравятся всем, невзирая на мороз.

Зимние караулы – это нечто похожее на арктическую мини-командировку, особенно когда морозы за 20 градусов и выше. Никто не отменяет задачи по охране объектов, даже если на улице все 30 мороза. В караул мы собирались по схеме: теплое белье, п/ш, шинель, бушлат, тулуп, ватные штаны, валенки.

В результате такого наряда караульный приобретал нелепый шарообразный вид, этакая помесь баскетбольного мяча с бутербродом. Объективно в такой одежке выполнить боевую задачу невозможно. Если появится нарушитель, то ты просто не сможешь снять автомат с плеча, чтобы открыть предупредительный огонь. А если к такому часовому подкрасться сзади и толкнуть, то он радостно покатится до самого караульного помещения.

Отправление естественных надобностей при такой одежке становилось большой проблемой, и мы перед заступлением на пост старались выжать из себя всю жидкость в караульном помещении.

Хожу вокруг склада, хрущу снегом. Выбрал подветренную сторону и больше времени провожу там. Серая мгла и больше ничего. Ветер под большим фонарем кружил в чарующем танце миллиарды больших снежинок. Они кружились, медленно падая мне на лицо, молчаливо таяли на губах, оставляя холодные капельки, словно это остатки их сердец. Время остановилось, сейчас могло быть раннее утро, неясный день или вечер.

Через час меня приперло по-маленькому – опился чая. Ставлю автомат к стене и начинаю «рассупониваться». И смешно, и грустно одновременно. Как назло, появляется проверка: разводящий и начальник караула – взводный, старший лейтенант Бобер. Беру автомат и докладываю с приспущенными штанами. Бобер прерывает доклад и говорит:

– Штаны застегни, воин, пи-пи-пи, мать твою, а то птенца простудишь!

Бобер отнёсся к моему секс-шоу с пониманием и взыскания в дальнейшем не получаю.

Высокие стройные ребята по три года несли службу на посту номер один, возле знамени части. Вроде что еще надо – тепло, светло, стой, балдей. Главное, не смотреть на часы, которые висели напротив поста, а то выходила не служба, а мучение. Возле часов находилась камера, передавая изображение дежурному по училищу. Вроде не расслабишься, но голь на выдумки хитра. Ребята натягивали фуражку поглубже на глаза, приклад автомата подавали вперёд так, чтобы не выходил дальше своего тела, штык-нож слегка в стенку за спиной воткнуть, прогнуться немного в спине, вес тела на обе ноги и всё… можно спать.

Физическая подготовка по плану занятий – лыжи. Ветер пел тысячами тонких голосов свою песню. Снежинки кружили в зимнем вальсе над нашими головами. Иногда ветер вдруг срывался, издавая тоскующий стон, словно сочувствовал нашему предстоящему испытанию.

Я достаточно неплохо ходил на лыжах в школе, даже выступал на соревнованиях и занимал какие-то места. Но лыжи военного образца – это просто доски с детскими креплениями, типа шнурки. Бег на них – это мучение и страдания. Ты похож на слона, переевшего забродивших яблок.

Панченко Олег, выросший в Краснодарском крае, совершенно не умея ездить на лыжах, веселит народ на лыжных кроссах. Проходит пару шагов и заваливается, как больное дерево, на бок. Встает, обругивает себя вслух и упрямо прет дальше. Пока не доберется до финиша, отказывается сойти с лыжни. А мы его ждем.

39 группа тоже растянулась на лыжной трассе, но худо-бедно до финиша доцарапалась. Пришли все, кроме Женьки Лошкарева, который хоть и родом из Амурской области, где хватает снега, но с лыжами умел обращаться так же, как всем известная обезьяна с гранатой. Уже весь батальон пришёл, а его нет, уже и чай с сухариками попили, а его нет… А первый жар уже спал, взвод начинает мерзнуть, материм его последними словами. И тут такое зрелище… Из леса выбегает Женька с лыжами на плечах, штаны разорваны от сапог до мотни, видно синее зимнее бельё, а он, как лось, выбрасывая ноги, утопая по колено в снегу, где и идти-то трудно, финиширует, улыбаясь во все лицо под неодобрительные выкрики сослуживцев.

С этим Женей связано много прикольных ситуаций. Например, преподаватель по физподготовке учит практическому спуску с горки на лыжах и как при этом правильно падать, соблюдая меры безопасности. Выверенные четкие действия, закрепленные в наставлении по физической подготовке, предписывают при потере равновесия на лыжах падать на правый или левый бок либо на спину, раскинув руки в стороны и тем самым создавая компенсационную дугу, которая смягчит падение. Вроде все ясно и понятно, но, как показывает практика, не всегда и не всем… Пытливый ум Лошкарева заставляет его задать вопрос: «А что делать, если падать вперёд?» Здесь надо пояснить, что крепления солдатских лыж представляют собой обыкновенную брезентовую петлю на носок и такую же петлю на пятку, упирая сапог в металлическое крепление. При этой конструкции падение вперед практически невозможно. Именно такой ответ мы и получаем от преподавателя, что вперёд мы не упадём, так как крепления не позволят. В этот момент Женя падает лицом вперёд, практически чуть не наколов свои глаза на носки лыж. Посмотрев на это удивленным и одновременно печальным взглядом, препод со вздохом изрекает: «Вообще-то, с вами, дебилами, всё возможно».

Именно в условиях постоянного стресса и физических нагрузок, когда теряются социальные нормы, открывается твое истинное лицо. В состоянии хронического недосыпа и усталости ты показываешь, чем являешься на самом деле. Выплывают наружу твои слабости и эгоизм, потому что ты, как животное, борешься за выживание и лучшие условия. Но мы держимся, душим в себе все гадкое, желание орать и посылать всех, стараемся помогать друг другу в трудных ситуациях. Мы становимся мужчинами.

На ПУЦе отрабатываем тему «Отделение в наступлении». Прямо по снегу, в шинелях, проваливаемся по пояс, копошимся как мыши. Перед наступлением преподаватель, выдыхая облака пара в морозный воздух, отдает приказ:

– Перебежки, короткие очереди, маскировка…

– Ага, – шепчет курсант Мясников, – перебежки, может, еще сальто сделать? Снега по пояс, а может, и по шею.

Какое наступление? Какие перебежки? Как стрелять? Тут бы просто поле переползти и не сдохнуть от одышки и разрыва сердца. Снега действительно по колено и выше. Давлюсь от пота и опять думаю, как воевать в такой «одежде». Шинели длинные и неудобные, как у барышней – платья в пол. Портупея из кожзама слезает на бок, саперная лопатка настойчиво мешает и бьет по заднице.

Рядом бахнул взрывпакет, я подпрыгнул как испуганная кошка. Взводный веселится. Старший лейтенант Бобер разбрасывал имитационные средства, изображая противника. Взводного нам на втором курсе поменяли. Вместо длинного и нескладного вечно шипящего Литвиненко дали, как мы говорим, «бобра», крепкого слегка кривоногого офицера, любителя бега и наглядной агитации.

Перерыв. Все падаем в сугробы снега, чтобы хоть немного отдохнуть. Идет пар, снимаем шапки, волосы мокрые, моментально стынут на холоде. Преподаватели поднимают нас с земли, чтобы не заболели. Мне повезло, нахожу пустой ящик из-под патронов, сажусь на него и смотрю в небо. Пепельное декабрьское солнце висело по-зимнему низко, то скрываясь за тучами, то проглядывая сквозь разрывы бледным округлым бельмом. Плотный снегопад скрадывал очертания закованных в снежную броню сосен и лиственниц, издали похожих на сказочных великанов, заснувших до весенней поры. Команда «Строиться!» выводит из лирического настроения. Едем в расположение, хорошо, что не бежим.

Сапоги постоянно мокрые, портянки за ночь не успевают высохнуть, сушилка работает еле-еле. Сегодня стрельбы с БМП. Шинели и современная техника – плохо совместимый дуэт. С боевой машины можно стрелять, используя автоматический механизм или заряжание вручную. Курсант Куйдинов, высокий, худощавый, с длинными руками, использовал при стрельбе автоматический механизм и был «засосан» несговорчивой техникой по самые яйца в предствольное пространство. Его развернуло в башне на 180 градусов, тангента выскочила от лингафона, он кричал как пойманный совой заяц. Преподаватель отрезал ножом полы шинели, сопровождая все это словами: «Мать вашу, пи-пи-пи, вы рассупонились, как бабы». В дальнейшем мы стреляли в телогрейках, используя ручной механизм и небольшую деревянную палку, называемую «досыльник».

На обеде дают перловку, как мы ее называем, «дробь шестнадцать»: переворачиваешь тарелку – каша не вываливается. Вообще, питание на ПУЦе – это отдельная тема. Находили и крысиные хвосты в супе, и мышиное дерьмо в каше. Стараемся разбавлять откровенное г..но привезенной с собой тушенкой. Кинул банку на котелок – вроде уже и ничего. Все привезенное выставляем на общак, есть одному, крысятничать, не положено – зачмарят.

В Жарках проходят тактические занятия 37 группы. После нескольких часов наступлений в самых невообразимых направлениях их построили в две шеренги в открытом поле. Стужа, ветер. Разгоряченные от проведенных наступательных операций, они постепенно превращаются в сосульки. Препод, подведя неутешительные итоги, вызвал из строя несчастного курсанта Сергея Горшкова. У него слезятся глаза, отовсюду текут сопли, носовой платок (он им пользовался!) примерз к перчатке, каска съехала на ухо, плечи перекосило от тяжести ПК. Горшкова отправляют за боеприпасами к машине метрах в ста позади строя. Ну, ушел и ушел. Прошло полчаса, препод вспомнил о боеприпасах и Горшкове. Нет ни того, ни другого… Выяснилось: Горшков, взвалив ящик с патронами на плечо, следуя от машины к месту построения, должен был перепрыгнуть траншею. Не смог, упал вниз, пытался выбраться наверх. Опять не смог. Повозился немного и… заснул. Искали его минут двадцать. Никто не мог предположить такого финала. Когда его разбудили, он долго не мог понять, где он и как сюда попал. Он смотрел радужные сны о лете и о море…

Через пару дней у Горшкова опять залет. Очередные занятия по общевойсковой тактике в урочище Жарки. Зима, мороз, деревья трещат. Казалось, что воздух застыл от холода. Проводит занятия подполковник по кличке Дуремар, кличка соответствует его образу и действиям. Бедный Серега сопливит, из кармана шинели свисает платок, которым он то и дело устраняет течь из носа. Видно, что пальцы у него мерзнут и в «трехпалых» перчатках он греет их, сжав кулаки. На ремне висит войсковой прибор химической разведки. И вот Дуремар ставит ему задачу провести замеры воздуха этим ВПХР. Серега выходит перед строем и скрюченными пальцами пытается открыть коробку прибора. Вид жалкий, пальцы не разгибаются, и в этот момент суровый голос препода: «Что, курсант, замерз? Сейчас УДАЛЮ с занятий!». Куда удалит, за что? Мы и так стоим в снежном коряжнике, остывшие, как лед, в глухом, забытом Богом месте, где бродят одни лоси и волки.

После полевых учений занятия в классах были самые любимые – там можно было отдохнуть, а при желании даже выспаться. Надо заметить, что сон для курсантов, как, впрочем, и прием пищи, является важным элементом жизни. Существует такая поговорка: «Дай курсанту точку опоры, и он уснет!». И мы спали везде, нагло, на глазах у преподавателей и сержантов, прятались по сушилкам и под кроватями.

Курсант Новиченков на занятиях по партийно-политической работе попросился выйти и пропал. Через десять минут на его поиски пошел сержант. Через пару минут мы услышали крики командира отделения:

– Спит он на подоконнике, пи-пи-пи, как воробей на жердочке, ишь ты, хитро сделанный! – и вталкивает покрасневшего Новиченкова в класс.

Самата Женужбекова поднимает преподаватель и говорит, что он спит. Самат, небольшого роста с монголоидным лицом, бодро вставал и четко отвечал: «Никак нет, просто у меня глаза узкие». Причем у него во время дрёма шариковая ручка двигалась, создавалась полная иллюзия того, что он пишет.

Замечательные педагоги – женщины, преподаватели английского языка. Действительно красивые женщины. Одна из них – жена подполковника Ершова – всегда ухоженная, с красивой фигурой и правильными чертами лица. Входить в аудиторию, наполненную мужскими бушующими гормонами и юношеским сексуальным шовинизмом, – сродни подвигу. Святые женщины, почти как великомученицы!

Они много нам прощали: сон, невыполненные задания и прогулы. Никогда не ставили двоек. Они все понимали, они были матерями, возможно, я поэтому так и не выучил английский. Мне одному из немногих Ершова поставила тройку, так как нашла у меня шпаргалку, где английские слова были написаны по-русски.

– Написал бы в английской транскрипции – поставила бы четыре, – бархатным голосом сказала она, отдавая мне зачетку.

После обеда толпимся возле одного плохо работающего или поломанного телефонного аппарата, глотающего двухкопеечные монеты. Мы приспособились делать в монете дырку, привязывать ее к волоску и после звонка доставать дефицитный медяк обратно. Стою возле аппарата, жду своей очереди, когда прямо передо мной появляется третьекурсник и без очереди берет трубку, я начинаю возмущаться.

– Отвянь, салабон! – обозначается здоровый конкурент по телефонному аппарату. Разница у нас с ним в год, может, два, а он мне кажется взрослым мужиком – воротничок расстегнут, ремень приспущен.

– Следи за разговором, борзота! – лезу на рожон я. Третьекурсник отвлекается от набора номера и с интересом смотрит мне в глаза. Понимаю, что поступал он не со школы – на груди значок «Отличник ПВ».

– А в жбан не хочешь получить?

– А давай! – пру дальше я.

– Ну пошли, – говорит третьекурсник и вешает трубку. Семеню за старшекурсником по лестнице вниз. Идем в подвал, где хранятся лопаты, веники и прочие предметы для уборки территории. Заходим в пахнущий сыростью подвал, под слабо светящую лампочку, оппонент снимает ремень, бросает его в сторону и сразу же проводит серию ударов в корпус. По лицу не бьет, чтобы не оставить синяков. Уворачиваюсь как могу, скрываюсь с области освещения в темном углу, потом резко набрасываюсь на обидчика. От нечего делать больше года растягиваюсь в училище и тренирую бить маваши. Маваши в сапогах и без разминки не получаются, но противник получил сильный тычек в плечо, пошатнулся и потерял равновесие. Пытаясь закрепить успех, набрасываюсь на противника, но он выдерживает несколько ударов в корпус, потом резко бьет меня в живот. Забегали зайчики, перехватывает дыхание, я прыгаю на одной ноге, стараясь не застонать. Но выхожу под свет лампочки, показывая готовность продолжить поединок. Третьекурсник спокойно берет ремень, надевает его и идет на выход. За драку могут легко отчислить. Потом при встрече в чипке или на улице мы здороваемся с ним, как старые друзья. Оказался хороший парень, Мишка Семятин, боксер КМС, родом из Орла, после распределения поехал служить на Кавказ.

В училище есть радость: засыпать субботним вечером, ведь завтра – спать на целый час дольше! А вместо зарядки – ничего. Ближе к 8.00 начинаем просыпаться сами, привыкший к расписанию молодой здоровый организм работает как часы. У некоторых поллюции. У Дехтяренко Володи разводы на белье почти постоянно. Он не смущается:

– Я привык дома со своей каждую ночь, а тут даже не передернешь; куда не сунься – кто-то есть! – говорит Дехтяренко и идет в туалет мыться.

Если в воскресенье нет «спортивного праздника», вообще красота. Немосквичи пишут письма, перечитывают в десятый раз ответы. Пишу и я бабушке и тете. В армии начинаешь по-другому любить и ценить своих близких и родных, становишься более внимательным и сентиментальным. Перечитываю письмо от бабушки, которая пишет об отелившейся корове и погоде.

Вчера получили денежное довольствие – приятный момент в жизни курсанта. В Красной, а позднее в Советской Армии это называлось оплата воинского труда. Хотя СА нехотя платила солдату деньги. Считалось, что солдат находится на полном государственном обеспечении и наличка ему вроде как и ни к чему. Была распространена моральная форма поощрения: благодарности, грамоты, фотография на фоне развернутого боевого знамени части, занесение на Доску Почета и т.д.

В 1985 – 1990 годах солдат срочной службы получает в месяц 3 рубля, а сержанты – от 8 до 30 руб. в месяц. Курсанты военных училищ на первом курсе – 8-50, на втором – 10-80, на последующих – 15-80. Для понимания размеров этой суммы привожу пример цен: вареная колбаса – 2.20, пачка сигарет «Прима» – 14 коп., бутылка водки – 2р.87 коп., батон сдобного хлеба – 22 коп.

Планируем с курсантом Литвинчуком, что возьмем в чипке, местном училищном кафе. Аббревиатура «чипок» иногда переводится как «чрезвычайная индивидуальная помощь оголодавшему курсанту». Чипок для курсанта – это как Моисей для евреев, раздвинувший Красное море. Сладкая пилюля для всегда полуголодного курсанта. Пойти «легально», не боясь патруля, в чипок, словно побывать в гостях у родных. Правда, наглые четверокурсники лезут без очереди, иногда возникают стычки и даже потасовки.

Набираем молочной колбасы, пирожков и мороженого. Едим медленно, наслаждаясь каждым кусочком. Качаясь от перенасыщения, идем в спальное помещение. Желудок, разбухший и большой, дремал под ребрами. Говорить не хотелось, мы наслаждались сытостью. Команда: «Строиться на обед!» Есть не хочется, но идти обязан. На обеде презрительно смотрим на жидкий суп и кашу.

Целый день балдеем. Надеемся, что вечерней прогулки не будет, но дежурный по училищу выгоняет всех на улицу. Снег тяжелый, мокрый. Оттепель… Уж лучше мороз – снег тогда становится как мука, легкий и подвижный. Четвертый курс брел вразнобой и пел песню Крокодила Гены «Пусть бегут неуклюже». Завидую нехорошей завистью: им скоро выпускаться и на волю.

Весна

Хоть зима и не сахар для солдата, но есть штука похуже зимы – ранняя весна. Что с того, что отступили морозы? Наступили слякоть и сырость, чередуемые нередкими промозглыми холодами. Везде она, эта проклятая слякоть: и на улице, и в душе.

Ежедневные зарядки укрепляют наш организм, мы становимся привычными к холоду и ветрам. Форма одежды номер два, т.е. с голым торсом. В такой вот «форме» выстраиваемся на плацу, зевая и шустро потирая ладонями голые плечи и руки, быстро покрывающиеся гусиной кожей.

– Первый комплекс вольных упражнений! Начи-на-ай!

На 16-ть счетов, изгибаемся, прыгаем и приседаем. Выглядим как группа хмельных гимнастов. Сидящие на деревьях жирные, как кляксы, вороны следили за нами умными глазами.

И наряды, сплошные наряды. Дневальный по роте Багафтин с 37 группы ночью, стоя на тумбочке, прислонился спиной к стене, глазки прикрыл и маленько прикимаривает, насколько это возможно, стоя. Фишку, соответственно, не срубил, когда в двери роты заглянул дежурный по училищу. Дежурный возмущённо: «Курсант, пи-пи-пи-пи, спишь!!!» На что Багафин с характерным акцентом отвечает: «Кто спишь? Я спишь? Да я пи-пи-пи как спишь!»

Это случилось в конце марта – уже пахло солнцем, сугробы почернели и скукожились, как умирающие медузы, но ветер был еще ледяным, и люди были одеты по-зимнему. У меня постоянно насморк. Часто болею, попадаю в санчасть, сержанты смотрят исподлобья, за спиной слышится «косильщик», ибо распределенные на отделение наряды тянут за тебя другие.

Попадаю в госпиталь, оказывается, виной всему – искривлённая в драке носовая перегородка. Меня записывают на операцию в отделение ЛОР, пару дней наслаждаюсь отсутствием режима и местной столовой. Жизнь с молочными реками и кисельными берегами, думаю о том, как мне повезло… Однако сама операция была болезненная и сложная, лежу, смотрю, как долбят мои хрящи, которые через трубки и клапаны отсоса летят в помойку. Позже хожу с распухшим носом, под глазами синяки, прямо панда, попавшая под трактор.

Со мной в отделении лежал Паша Головачев – хохмач, умница и парень на все руки. Паша поступал со срочной службы, поэтому обладал более широким житейским опытом, чем мы, «гражданские». Начальник отделения, интеллигентнейший гражданский человек в звании п/п-ка, узнал о Пашиных способностях в изготовлении наглядной агитации, сразу попросил оказать помощь. Подполковник достал все необходимое, переселил его в офицерскую палату, где он после ужина допоздна сколачивал и оформлял стенды для санбюллетеней и прочей дребедени. Одних только стенгазет было изловлено на год вперед, начиная с Нового года и до Дня Конституции СССР.

Замечаю, что Паша вечером с товарищем по палате ходит счастливый, за ним несется запах легкого амбре.

– Откуда дровишки? – интересуюсь гундосым голосом, поправляя повязку на носу.

– Проявили военную смекалку. Выясняется, что, как и положено в армейских подразделениях, на телевизоре в отделении должна была стоять табличка с графиком работы телевизора, а также аналогичная на посту медсестры – с ФИО дежурной медсестры. Паша предложил подполковнику сделать их из оргстекла, пояснив при этом, что процесс изготовления происходит на открытом огне. Начальник отделения спросил: «Спиртовка подойдет?» Паша закивал головой, как собачка на панели автомобиля. Каждый день он подходил к заступившей медицинской сестре, получал спиртовку и аккуратно сливал почти весь спирт в бутылек, собрав таким образом необходимое количество огненной воды, разбавив которую, получили ровно 0.5 л пристойного напитка, который добросовестно употребили. Замечу, что таблички были изготовлены в первый же день! «Сначала думай о Родине, а потом – о себе!»

Понедельник – развод. Причем развод общеучилищный на плацу, под руководством самого начальника училища – Колоскова Ю.В. Он для нас небожитель, творец и повелитель. Тщательно подшиваемся, умываемся и набриваемся.

Кажется, что обороноспособность страны именно в понедельник напрямую зависит от нашего внешнего вида. На утренней проверке нас сначала дрюкают сержанты, потом взводный, в окончании ротный или комбат. Зато на построение выходим аккуратные и блестящие, как сойки в зимнем лесу.

Все училище замирает и ждет выхода начальника части. По части не спеша бродила веселая весна, шлепала по лужам босыми ногами. Она то заглядывала в окна в училища, то напевала какую-то мелодичную песенку своим мягким, как творог, голоском.

От нечего делать рассматриваю в десятый раз плакаты, установленные вокруг плаца: портреты вождей, героев, цитаты марксизма-ленинизма и В.И. Ленина. «Учиться, учиться и ещё раз учиться»; «Самое опасное в войне – это недооценить противника»; «Война есть испытание всех экономических и организационных сил каждой нации» и т.д. Все это немного напомнило коммунистическое язычество и идолопоклонство. Мы не все понимаем, плохо разбираемся, но верим и твердеем, как коммунистические орехи.

Наконец-то появляется наш царь и бог – Колосков. Докладывает ему заместитель по строевой подготовке полковник Прудько, фигура одиозная и страшная. Начальник училища, хоть в годах и в теле, но ногу тянет высоко, марширует четко и уверенно. Доклад, командир здоровается с курсантами, мы что есть мочи гавкаем в ответ: «Здравия желаем, товарищ генерал-майор!!!» Полковник Прудько прислушивается к нашим крикам, как сторожевой пес, определяя, какой из курсов издал меньше децибелов.

Идем строевым, отдаем честь стоящему на трибуне руководству части. Идущий рядом суворовец Смыслов, всегда подтянутый и опрятный, опускал ступню на асфальт с каким-то особым остервенением. Казалось, он шел по воде, не касаясь дна лужи, подобно ящерице-василиску или, как ее еще называют, Иисусом Христом. Но, в отличие от быстрой ящерицы, при каждом ударе ноги грязная вода лужи вздымалась и щедро окропляла рядом идущего. В это время я тихо ненавидел Смыслова, хотя наши койки стояли рядом и мы зачастую делились друг с другом самым сокровенным.

Наши преподаватели были разные: откровенные и злые, оригинальные и причудливые. Проводил необычные параллели и давал виртуозные сравнения полковник Ильичев с кафедры военно-инженерной подготовки. В один из дней полковник Ильичев опаздывал на плановое занятие минут на 20. Он, словно диверсант, пробирался по лестничным пролётам с целью незамеченным добраться до 3-го учебного батальона. Зайдя в учебный класс и прервав доклад замкомвзвода, приоткрыл дверь и убедился, нет ли за ним слежки, негромко промолвил:

– Товарищи курсанты, кто видел, как и когда полковник Ильичев зашёл в училище?

Полусонная группа, увидев препода в гражданском костюме, вяло, но в унисон промычала:

– Нет, нет, не видели, никто не видел!

Тогда повеселевший полковник, нежно улыбаясь, на глубоком выдохе с облегчением промолвил:

– Очень хорошо! Запишем тему нашего занятия: «Маскировка».

На следующем занятии полковник Ильичев, прищурив оба глаза, обернувшись к доске, увидел в её верхнем углу расход личного состава и неожиданно задал вопрос не по теме:

– А сколько Вам осталось дней до отпуска?

Сразу из класса чуть ли не хором понеслись громкие ответы:

– 28 дней!

Прервав вопли курсантов, Ильичев сказал:

– Товарищи курсанты, я убеждён, что все Вы успешно сдадите сессию и поедете в отпуск домой к мамам, сёстрам и подругам. Итак, тема нашего занятия: «Дороги и колонные пути…».

Очередной наряд дневальным. Вкупе с караулами и кухней, в нарядах ты проводишь около 5 дней в месяц. Это если без залетов и тех, которые вне очереди. Привыкаешь. Бывает, выйдешь из наряда дневальным, а на следующий день идешь в караул или на кухню тяжело, но человек – такое животное, что ко всему привыкает.

Все, как обычно: принимаю учебный блок, на линолеуме много черточек от сапог, лампочка в коридоре не горит, треснуло стекло. Жалко сдающего смену курсанта Терещука, но все докладываю дежурному, ибо завтра спросят с меня. Терещук устраняет недостатки, вызывает электрика и оттирает линолеум, ибо к сдаче не готовился, так как уснул в учебном классе, о чем честно сообщает мне.

Ночная смена. Стою на тумбочке. Не на тумбочке, конечно, а на месте, возвышающемся над полом на несколько сантиметров, рядом телефон, со спины прямоугольник из пластика, обозначающий местонахождение дневального. Стою, опершись спиной в пластик, рукой держусь за телефон, одна нога подогнулась, как у цапли. Фактически сплю, слюни пускаю.

– Бабай!.. Кил мында! (примерный перевод с татарского: «Иди сюда, я сейчас надругаюсь над тобой!»), – кричит мне сержант. Почему-то в армии, да и в училище, считалось модным говорить какие-то гадости на других языках.

С утра сержант за ночной сон, хотя как можно спать стоя, дважды отправляет меня мыть учебный корпус. Вода холодная, пальцы красные, их сводит судорога.

В наряд заступают два дежурных и шесть дневальных по батальону. Первая тумбочка с одной стороны коридора, вторая – с другой. Дневальный «со второй тумбочки» из 40 группы, курсант Курбанов рассказывает:

– Сегодня ночью подхожу к кубрику отбиваться, открыл дверь пердёжь выпустить и посветлее чтобы было. И вдруг слышу голос, причём ясный и чёткий: «Всем собраться у ворот!». Я в полных непонятках, у каких ворот, кому собраться? Кто такую команду давал, вроде мне никто ничего не говорил и не предупреждал. Заглядываю внутрь: вроде тихо, все лежат трупиками. Я ориентировочно пошёл в сторону, откуда раздавался голос. И когда проходил мимо кровати курсанта Зырянова, он, падла, вскидывает руку и как заорёт: «Повстанцы, вперёд!». Я чуть не какнул от неожиданности… «Все, – думаю, – дошёл человек до ручки, уже и во сне командует…»

Иду на тумбочку, после обеда разморило, хочется спать. Не стою, а стекаю по стене. Щиплю себя за ногу и пытаюсь напевать какую-то песенку.

Спать на лекциях тяжело, кафедра спускается сверху вниз, как склон горы, всех видно. Все устроено так, чтобы каждый сидящий в зале был на виду. Но мы, как можем, маскируемся, поддерживаем руками головы, закрываем ладошками глаза. Наиболее наглые спят под лавками. Видя это, препод по партийно-политической работе, рассказывая что-то из жизни вождей, поднимается вверх, чтобы поближе рассмотреть спящую аудиторию. Начинается шухер и шуршание, как будто поднимается стая испуганных фазанов.

На второй паре сидим на семинаре по русской и зарубежной литературе. С первой частью ознакомились в школе. Читали мы в Советском Союзе побольше, чем сейчас, когда на замену книгам пришли гаджеты и компьютеры. А вот современная зарубежная литература была непонятным сказочным персонажем.

Писатели стран социалистического содружества выплевывали однообразные скучные произведения, процеженные собственной цензурой. После перевода на русский язык и окончательной идеологической обработки они становились совершенно пресными и нечитаемыми. Пытаемся пересказать идейные мысли польских и чехословацких писак, делая долгие театральные паузы.

Был у нас еще один «ненужный», как мы считали, предмет и его принципиальный преподаватель – Ирина Александровна. Предмет этот был математика со сложно понимаемыми темы типа «экстремума функции». Курсант Баранов спросил, нафига нам на заставе эти познания, на что Ирина Александровна ответила, что, используя эти формулы, можно вычислить скорость движения нарушителя ГГ и возможность его перехвата ТГ. Баранов в свою очередь заявил, что это все муть, на каждой заставе давно уже все рассчитано ногами и спидометром. Она обиделась и выгнала Баранова с занятий. Ирина Александровна действительно свято верила, что математика – один из основных предметов пограничников. Вова Ходаков, афганец, вылетел именно за двойку по математике, которую поставила ИА, не пойдя ни на какие компромиссы с командирами.

Лето

Наступило лето. Оно пришло неожиданно, щедро раздавая тепло, и осталось в Голицыно надолго.

Бежим вокруг училища знакомым до боли маршрутом. Пробегаем старую котельную с характерными трубами, кособокие гаражи. Некоторые наивные люди думают, что утренний бег обогащает организм кислородом и добавляет массу положительных эмоций и в связи этим однозначно полезен для здоровья. Такого умника следует вытряхнуть из кроссовок и поставить в самую середину курсантского строя, когда перед тобой несется табун потных лошадей, поднимая тучи пыли и песка и избавляясь от накопившихся за ночь газов. При этом сержанты рявкают постоянно: «Не отставать!», «Держать строй!». Посмотрел бы я через 6 километров на его «положительные эмоции».

Утренний осмотр. Ты должен успеть подшиться, подстричься, побриться, постираться, погладить, начистить бляху и сапоги, иметь в пилотке (или шапке) две иголки (одну с черной, другую с белой ниткой), а в карманах – ничего, кроме блокнота, ручки, военного и комсомольского билетов и носового платка.

– Андрюха, – громко обращаюсь на разводе к курсанту Бондареву, который задумался и куда-то улетел на крыльях своих воспоминаний.

– А? – от неожиданности он дернулся, я смеюсь.

– Снимись с ручника!

– Сам снимись! – огрызается он и демонстрирует сержанту свежий воротничок.

Курсант Петр Денисов не пошел на лекцию по марксизму-ленинизму и, чтобы не болтаться по коридорам, не нашёл ничего умнее, как пойти в холл клуба – постучать шарами на бильярде. И, конечно же, спалился, и не кому-нибудь, а самому начальнику училища генерал-майору Колоскову. На вопрос генерала «Кто таков?», чётко и громко доложил:

– Курсант Денисов, опоздал на лекцию и вместо занятий решил улучшить навыки в данной игре.

Колосков, подняв тяжелую бровь, спросил:

– Вы умеете играть? Расставляйте шары!

Денисову эта игра показалась длиною в целую жизнь. Казалось, что время специально издевается над несчастным курсантом и остановилось, продлевая психологические мучения. Ему хотелось втереться в штукатурку, рассыпаться на атомы, но только бы не быть здесь и сейчас. Денисов, конечно же, проиграл, и не столько из-за ситуации, а потому что просто и банально не умел играть на бильярде. После разгрома Колосков так буднично, без металла в голосе сказал:

– Доложите своему руководству, что начальник училища объявил вам 5 нарядов вне очереди и объясните причину наложения взыскания.

У ротного Чайкина фуражка съехала набок после доклада Денисова, он лишь процедил:

– Ты бы ему еще в преферанс предложил перекинуться.

Спустя несколько лет Денисов, готовя материалы к диссертации, случайно встретился с Колосковым в Ленинской библиотеке. Подошёл к нему, поздоровался. Генерал поднял на него взгляд и попросил представиться. Однако секунду помолчал и добавил: «Впрочем, не надо, я Вас помню». Ну вот когда бы генерал узнал Денисова, если бы тот не прогуливал занятий…

Летний ПУЦ, почти две недели. На занятиях подставляем лица еще не злому утреннему солнцу. К обеду небо пустеет, целый день жара, на редком асфальте побелевшие островки выступившей соли, пыльные деревья застыли и не колышутся листвой. От них не было тени, словно деревья не желали делиться накопленной за ночь прохладой.

Идем по пыльной извилистой дороге. Воздух дрожит над раскаленной колеей, горячая земля жжет ноги сквозь подошвы сапог. Через некоторое время «потеряли ногу» и плетёмся в вразброд, нестройно втаптывая сапоги в серую пыль.

– На месте… – скомандовал взводный. И, оглядев нас, продолжил: – Бегом марш!

– С бодуна, наверное, – тихо говорит курсант Новиков. Взводные на ПУЦе, вдали от жен, попивали иногда и сильно.

Еда, отвратительная каша, прилипает к тарелке, вместо пюре темная жижа, на первое – жидкость с ошметками жил и костей. Каждый вечер берем банку тушенки и вываливаем в общую кастрюлю, появляется хоть какой-то вкус. Образовываются определенные законы, касающиеся приема пищи и ее хранения. Не принято есть в одиночку, спрятавшись, или, например, на выходе из столовой. Неприлично выказывать голод и жадность. Хотя есть охота постоянно, свое и чужое, ночью и днем.

Умывальники на ПУЦе – плохо покрашенные синей краской трубы, в которые ввернуты краны, т.н. «соски́». Вместо раковины длинное жестяное корыто, как у лошадей, по дну которого плывут отходы утреннего моциона: слюни, сопли, вперемешку с зубной пастой. Заткнув полотенце за пояс, чищу зубы и поласкаю под мышками. Фыркаю, как выдра, и вздрагиваю от холодной воды.

Тем временем солнце, висящее поверх крыш и густых старинных тополей, набирает силу. На ПУЦе носим пилотки. Правильно надеть пилотку – целое искусство. Этот головной убор нужно держать скошенным к правому надбровью, с уклоном книзу на два поперечных пальца от бровной дуги.

На завтрак идем возле пруда, в котором постоянно хочется искупаться. Вокруг воды ивы невысокие с неровными стволами. Они больше похожи на скромный куст мягких, округленных очертаний, держащихся на слабом позвоночнике. От дуновения ветра легкие ветки колышутся, отчего может показаться, что поросший ивой берег будто живой.

На входе в старую казарму красуется наглядная агитация. Боевые листки на ПУЦе – неотъемлемая часть процесса ковки молодых политических бойцов. Умение красиво писать и тем более рисовать приветствовалось обеими руками. Были на курсе и свои Рембрандты, такие как курсанты Вадим Пятница и Павел Головачев, но, в принципе, поручить могли любому, и этот любой обязан был изготовить боевой листок по всем канонам партийно-политической работы, независимо от того, умеешь ты рисовать или нет. В 39 группе во время выезда в ПУЦ изготовление БЛ производилось поочерёдно по отделениям и как-то раз было возложено на курсанта Валеру Жукова, бывшего суворовца, являющегося живым экспонатом человека без детства с деревянными игрушками. Валера добросовестно наваял продукт наглядной агитации, как положено заклеймив позором курсантов, не попавших по мишени, и иных «отрицательных» персонажей, провинившихся в других случаях курсантского быта, и, соответственно, похвалив успешных и особо ретивых. По правилам оформления в боевом листке должна присутствовать установленная надпись, определяющая принадлежность наглядной агитации «Подразделение офицера такого-то». В общем, по невнимательности редактора, в лице курсанта Жукова, вместо надписи «Подразделение офицера Бутылкина В.В.» в правом верхнем углу каллиграфически красовалось «Подразделение офицера Булкина В.В.». И этот досадный промах никто вначале даже и не заметил, по причине постоянной усталости, но потом глазастые сокурсники все-таки заприметили лажу, не преминув слегка позубоскалить по этому поводу. Конечно, реакция непосредственного командира не заставила себя долго ждать, и Валера был «натянут» замкомзводом Иваном Качаном, путем повторения сотни раз правильного произношения фамилии взводного.

Выхожу из казармы на улицу. Вдруг внезапно стало очень тихо. Время двигалось словно нехотя, потом совсем остановилось. Воздух сделался прозрачным и пустым, каждый звук будто застыл в нем. Длится это всего лишь краткий миг, потом застывший мир тронулся с места, снова послышался топот сапогов и команды сержантов.

Ночные стрельбы. Фыркнув, как рассерженная кошка, ракета рванулась вверх и пропала в низких облаках, призрачно подсветив их изнутри бледно-красным светом. В темноте учимся уничтожать врага и расстреливаем мишени с подсветкой.

Врагов у СССР было много: страны НАТО, Китай и Япония. Я почему-то в виде противника представлял Китай. Строчу в темноте с фосфорной насадкой на мушку, и мне кажется, что я стреляю по обнаглевшим китайцам. Еще свежи были в памяти события на Даманском. Тогда только-только почил в бозе Великий Кормчий, а мудрый старец Дэн Сяопин осторожно подступался к проведению своих реформ.

После стрельбы остаются патроны. Офицеры с огневой заказывают их с запасом, а неизрасходованные патроны надо было сдавать старому прапору на склад в этот же день или ночь. Когда после ночных стрельб оставались патроны, прапора надо было вызывать из дома, а это опасно во всех отношениях. Нашли выход – неизрасходованные остатки патронов в пруд. На дне столько цинков, что вода в пруду стала приобретать какой-то странный бирюзовый цвет.

Вождение БТР и БМП, военно-техническую подготовку, помимо знаменитого полковника Шавлохова, нам преподавал полковник Рахуба. Его отличала некоторая картавость в разговоре, что делало его похожим на скрипучее дерево. Сдавали вождение мы на ПУЦе на танкодроме. В третьем отделении 32 группы, помимо других славных ребят с просторов всей необъятной нашей Родины, учился отрок из славного города Житомира. И звали сего мужа Серега Максимчук. Садится Максимчук за штурвал боевой колесницы и начинает управлять всей ее мощью БТР, слегка безалаберно и авантюристически. Полковник Рахуба видит, что БТР сбился с пути и летит прямо на него. Рахуба кричит «свогачивай-свогачивай» и машет руками, показывая Макчимчуку направление следования. На что Максимчук делает картинный жест рукой и говорит: «Будь спок, сейчас все разрулим». На полном ходу мордой БТР въезжает в висящий черно-белый ограничитель, который отлетел от удара в сторону и чудом не ударил преподавателя. В конце занятий полковник Рахуба «поблагодарил» Максимчука за виртуозное вождение боевой машины.

В окончании всех наших мытарств на ПУЦе осуществляем пеший переход 30 км до д. Вощажниково, где нас должны были подобрать ЗИЛ-ы и довести до ж/д вокзала Ростова. Идем, слюни пускаем, удивляясь постоянно «горящим» хромачам комбата Подшивалова, который то отставал, то шел впереди колонны. Курсант Курибеков, сняв мокрую пилотку, спрашивает:

– Комбат постоянно чистит сапоги или у него их несколько пар?

Легкие, кажется, сейчас разорвутся, сердце ломает ребра, никто не отвечает Курибекову и не вступает в диалог по поводу блестящих сапог Подшивалова. Финиш на окраине д. Вощажниково, все завалились на траву, сняв сапоги, задрав ноги на стволы деревьев, в ожидании опаздывающей колонны. Ноги горят. Через полчаса комбат неоднократно нервно поглядывает на часы, дает команду:

– Батальон, строиться! Мы все осыпались, как новогодние елки, кишки скрутило ледяной пятерней. Все испуганно смотрят на дорогу: где машины? Неужели топать до Ростова? И вдруг оптимистически бодрая фраза курсанта Гордеева Сергея:

– Так, с машинами нае…и, посмотрим, что будет с поездом!

Народ заулыбался, вдалеке поднялась пыль от колонны ЗИЛов.

Мат для нас – это как второй язык общения. Ты можешь себе позволить в обществе незнакомых людей выражаться матом и вести себя, как гопота? Нет. Тогда почему уважаемые нами огневики и тактики крыли нас матом? Это особая степень доверия. Люди, доверяющие друг другу, не слышат ругани, они ловят суть общения. Так и здесь, они нам доверяли, как самим себе, а мы их за это в ответ уважали и не предавали. И особым индикатором у полковника Семёнова, например, было, что если он перешёл на Вы и нет матов, то точно где-то за собой надо искать серьёзный косяк.

День летом наступает рано и внезапно, согревая всех спящих потоками солнечного света. Вот оно наглядное преимущество огромных оконных рам. Прежние архитекторы думали о здоровье молодой нации, они поддерживали санитарные нормы освещенности в казармах.

Просыпаюсь за несколько минут до подъема – таких, как я, немало. Организм живет по часам и подстраивается под стрессовые условия. Проснуться до подъема – это немножко понежиться в кровати и быть готовым быстро заскочить в сапоги.

Занятие по строевой. Изнуряющая жара. Над училищем висело небо, голубое, как Элтон Джон. В июле, в середине дня, просто стоять на плацу противно, сапоги моментально нагреваются от обжигающего асфальта, кажется, что ногу сунул в печку.

– Левой!

– Левой! Раз, раз! Раз, два, три!

Ничто так не развивает чувства единения толпы, как строй с одинаковым ходом. Ротный Ехвик Ю. А. дает команды четко поставленным голосом, разносящимся над плацем.

Курсовые офицеры и командование батальона – люди разные, понимающие и черствые, добрые и злые, но в целом ответственные и порядочные. Комбат Подшивалов – высокий, твердый, спортивный, настоящий офицер, всегда принципиальный и правильный. Ротный Ехвик Ю.А. – строгий, подтянутый, с безупречным внешним видом, его металл в голосе был не звяканием чайных ложечек, а лязгом передергиваемого затвора. Капитан Балцану А.М., симпатичный мужчина с характерными черными усами, романтик и мечтатель, познакомил меня с творчеством Николая Доризо, которого я люблю до настоящего времени. Старший лейтенант Колесников Н.П. – спрашивающий и по-военному лаконичный, но думающий о личном составе и входящий в положение каждого. Саркисян П.А. – заместитель командира батальона по политической части; мы его называли «мамочка», настоящий продукт партсистемы. Выглядел он, в отличие от отцов командиров, не по-военному: слегка бесформенный, лысоватый, с небольшими усиками, хотя окончил суворовское училище, мастер спорта по штыковому бою, член союза журналистов СССР. Разное к нему было отношение. Не любили «мамочку» за то, что он регулярно отпускал курсанта Титова Максима, товарища с щучьим лицом и вечными прыщами, в увольнение (папа Титова был генералом службы охраны). А любили Саркисяна за почти родительские беседы и добрые наставления на правильную жизнь и терпение.

Легендарного полковника Прудько боялись даже местные воробьи. Настоящий строевой офицер со всеми вытекающими. Про такого говорят: «Ему бы шашку да коня – да на линию огня…»

Курсанты, видя грозного полковника, сразу меняли маршруты, разбегались или переходили на строевой шаг. Прудько мог остановить любого курсанта и за какую-то мелочь влупить пару нарядов вне очереди. Своим присутствием и речами он вносил яркое разнообразие в рутинную повседневную службу.

– Самое главное в жизни курсанта – Устав и Дисциплина. Кто у вас непосредственный прямой начальник? Правильно. Он для вас как мама. Скажет сержант: «Ложись!» – сразу падай. В грязь, снег, собачьи какашки, но падай. С этого начинается дисциплина.

Часто можно было видеть Прудько шатающимся по казармам в поисках недостатков. Крамолой для него было все: от расстегнутого крючка, до причесок и глаженых сапог. Гитары и художественная литература тоже не входили в перечень любимых предметов Прудько.

Сидим на спортплощадке и наблюдаем, как по плацу идет курсант Алексеенко. Увидев Прудько, он подпрыгнул, как заяц, но бежать было некуда, и полковник уже заприметил беспечного курсанта. Алексеенко напрягся и перешел на строевой, за три шага махнул рукой к фуражке.

– Замечание вам, товарищ курсант! Перешли на строевой шаг не за положенных шесть шагов, а за четыре, – взвился Прудько.

Запомнился гражданский преподаватель по философии с обычной русской фамилией – Сараф. Мужичок в больших очках, кучерявый и не злобный. Для курсантов он вообще за счастье, потому что на его лекциях спали все, даже самые ответственные. Мы тогда думали и считали, что философия и военный человек – понятия несовместимые. В армии обращение «Чего ты тут расфилософствовался?» было равнозначным «Что ты тут расп…ся?». А Сараф нарисует два кружочка, проведёт две стрелочки туда-сюда, подпишет «субъект» и «объект» и трындит два часа хер знает о чём… Храп стоит на кафедре такой, что в коридоре слышно.

Давим массу на истории ВКП(б). Зачем она мне нужна эта «история», где я эти знания применять буду? На границе, на войне? Тянет солдат службу в дозоре, а я ему: «Видишь, как на тебя положительно влияет Третий съезд ВКП(б)». Преподы по истории партии нудные, как сам предмет. Они стоят в своих кабинках на лекциях и редко выходят в лекторий. Как будто держатся за спасительный круг. Как им без своих записей, без конспектов? Они-то сами понимают, что преподают, и если забрать у них шпаргалки, они своими словами могут сказать, о чем речь. На таких занятиях мы чувствуем себя в безопасности и спим, кто как может. Иногда в борьбе с курсантским сном полковник Лейман пускается на хитрость. Произносят тихо:

– Все, кто спит…

А потом что есть силы:

– Встать!!! Под смех встает заспанный и ничего не понимающий курсант Петров, он похож на лохматого сонного воробья.

Гоша Гончаров, симпатичный парень, простой и бесшабашный, начал качаться еще на абитуре и к концу второго курса был похож на одного из Атлантов, державших небесный свод. Стою в очереди получения нового парадного обмундирования и слышу возмущения нашего героического штатного старшины батальона ст. прапорщика Капырина, который, измерив Гошу, громогласно кричит:

– Гончаров, твою за ногу! Ну сколько можно качаться? Что мне с тобой делать? И чуть не плача объясняет Гоше, что он, старшина, не может выдать брюки от парадки 48 размера, а китель 54 размера. Не знаю, как уж он крутился, но Гончаров был одет.

Женя Лошкарёв после получения парадки орудовал не очень умело ниткой с иголкой, исколов все пальцы. По окончании процедуры пришивания он подошел к зеркалу, не увидел петлицу, закричал от удивления и возмущения. Все в непонимании смотрели на Лошкарева, т.к. видели его усердную работу. Как выяснилось, Женя пришил их с обратной стороны лацкана кителя. Пришлось перешивать. Потом Женя отличился еще раз, решив нагладить себе стрелки аля Ехвик. Ехвик ходил всегда в идеально наглаженных брюках. С изнанки по стрелкам он натирал их сухим заостренным обмылком, а с внешней наглаживал паром через мокрую марлю. Стрелки были как лезвие. Женя Лошкарёв, применив метод ПВХ клея, нагладил стрелки размером как минимум 1 см высотой. Был жестоко вздрючен замкомвзвода Иваном Кочан.

На ПУЦе воровали взрывпакеты и имитационные средства. Вещь строго наказуемая, но мы хотели похвастаться перед друзьями и родными и показать свою крутость. 38 группа собиралась женить прапорщика Убоженко, и для устройства праздничного салюта на том же ПУЦе была похищена сигнальная мина. Приехав к жениху в легендарный г. Прохоровка Белгородской обл., где в частном доме готовился сабантуй, Макурин Александр из 31 группы установил эту мину – недалеко, прямо за забором, в прилегающей траве.

Когда вечером свадьба была в самом разгаре, пришла пора салютовать молодым, и Макурин, уже изрядно приняв на грудь, пошел на поле, при этом потеряв место установки растяжки от мины. Александр стал бродить по траве в ее поисках. Когда в метре от него неожиданно долбануло, Макурин был похож на удивленного Винни Пуха и не наложил себе в штаны исключительно потому, что был под градусом. Но гости были в восторге!

Получается вырваться в увольнение с ночевкой. Неместных отпускают до 23.00, они пишут место, где будут проводить увольнение, в основном указывают Главпочтамт. А в действительности все прем в легендарную «Метелицу», где немножко обжираемся. Я домой, ребята в Голицино и… просыпают. Наверное, каждый второй из нас с ужасом просыпался в электричке от объявления: «Осторожно, двери закрываются, следующая станция "Сушкинская"». Это значит, что проспал Голицыно. Потом проспавшие дружно бегут по рельсам марш-бросок 7 км и успевают к 22.55!

В 37 группе существовал клуб «Бухой попугай». Клуб представлял собой снятую у старой доброй бабушки хату, которая находилась в заброшенном саду напротив голицынских девятиэтажек. В клубе царила добрая и непринужденная обстановка. Пили чай, что покрепче, хранили гражданку, жарили картошечку с лучком. И вот однажды в час ночи к бабуле постучались. Курсант Игорь Яршин отреагировал:

– Пи-пи-пи… Попугай, кого там принесло в час ночи?

Бабуля спокойно ответила:

– Спокойно, внучек, это мои клиенты!

Скрипя костями, бабка встала, закурила «беломорину» и пошла в кладовку. По хате прошелся аромат смердячего самогона (бабка приторговывала зеленым змием). Яршина одолело любопытство, что за клиенты у пожилой хозяйки. Он встал, подошел к окну, раздвинул засаленную шторку… и вдруг резко задернул ее обратно, потому что увидел в профиль лик подполковника Шиповалова, бывшего комбата «Драконов». Игорь молниеносно выключил свет и продолжил наблюдение в темноте. Бабка передала в литровой банке свой продукт, Шиповалов протянул ей бумажную купюру и поблагодарил за сделку. Яршин стал метаться в темноте по хате, будить однокурсников, предупреждая о возможной засаде. Курсант Кузнецов, узнав, в чем дело, перевернулся на другой бок и сказал:

– Пьют все, и комбаты в том числе, ложись спать, Игорь! За добавкой он приходил.

Через несколько минут клуб «Бухой попугай» снова сладко заснул.

Семинар по истории партии. Наш основной предмет как будущих политработников. Скучный, как старый шкаф. Курсант Пристегин рассказывает о жизни Энгельса. Доходит до смерти и заканчивает:

– …после смерти его кремировали, пепел в урну, а урну утопили. По завещанию. Курсант Пристегин ответ закончил.

– Неправильно, – спокойно отвечает преподаватель полковник Лейман, небольшого роста, но амбициозный, порою строгий, а порою добродушный человек. Задумчиво глядя на портрет Энгельса, Лейман добавляет: – Не утопили, а погрузили в море.

Рядом за партой засыпает курсант Толстогузов, при этом его рука продолжает писать, в тетради выводя уже не слова, а вертикальные остроконечные линии. Я его толкаю ногой под столом и вывожу в тетради «Партия и армия едины», не совсем понимая смысл написанного.

Душевным мужиком был преподаватель по тактике пограничных войск подполковник Петряков. Петряков внешне провинциальный и строгий, но под его напыщенной суровостью просматривалась доброта и человечность. Как и каждый из старых офицеров, Петряков сознательно или подсознательно ожидал признания его долгой службы на разных заставах пограничных войск. Он любил рассказывать о своей службе в ожидании нашей похвалы и лести. Прочухав его уязвимое место, 37 группа этим пользовалась на каждом семинаре. После доведения темы и учебных вопросов Дима Дмитриев задавал вопрос:

– Товарищ подполковник, а как вы на заставе строили работу с сержантским составом?

И тут Петрякова прорывало. Его рассказ с нашими дополнительными вопросами затягивался почти на весь первый урок пары. А когда Петряков спохватывался, до конца перерыва оставалось 10-15 мин, далее следовала проверенная тактика: перед этим семинаром по 2-3 курсанта изучали 1-ый вопрос из плана семинара. Они же на семинаре тянули руки, и Петряков спрашивал их, догоняя упущенное время. Результат: не ниже 4 и 5 баллов.

Наши туалеты были образцом блеска и чистоты, будто туда ходят совсем не для того, что в нем обычно делают. Правила пользования туалетом имели не писанные уставом особенности. Например, если кабинка занята, то на дверце висел поясной ремень. Всё понятно, «избушка занята», и никто туда не ломится. А если она, к примеру, занята офицером или прапорщиком, которые портупею надевали только на строевые занятия и общеучилищные построения? Правильно, внешних признаков занятости нет, а звуковых сигналов может и не быть… Бывало, что некоторые особо не утруждающие себя дневальные проводили уборку, начиная ее с того, что сверху через дверцу выплескивали ведро воды. И вот представьте: сидит взводный офицер на толчке без всяких идентифицирующих признаков, его накрывает подобным душем, крик, мат – дневальный испаряется, как будто его здесь и не было. А ведь такие случаи были, и были не раз…

Наряд по столовой. Утренний подъем на чистку картошки часа в 3 утра. Вся группа ушла, последний заскочил в сушилку курсант Павленко. Его сапог нет, остались чужие, не его размера. Надел Павленко, что было, и поковылял в столовую искать вражину. Спустился в подвал: все сидят, чистят овощ. Спросил – посмотрел, вроде все при своих сапогах. Внимание курсанта Павленко упало на Аркадия Рудника, официанта офицерского стола, который крутится рядом. Павленко заставляет снять обувь и видит свои инициалы на голенище. Павленко спрашивает:

– Зачем надел чужие сапоги?

Сонный Аракша, зевая, задает встречный вопрос:

– А у тебя какой размер?

Наверное, он впал в ступор, когда понял, что за ним косяк. Павленко замахивается своим сапогом и орет:

– Нормальный! Главное – мой размер! А ты шары раскрывай шире, когда обуваешься!

Весь взвод ржет.

Про наряд на кухню можно слагать легенды. После общеучилищного развода нас распределяют по местам кухни. Можно попасть в посудомоечный цех, так называемую «дискотеку», где вода течет по тебе и по стенам, а можно в зал, где нескончаемые замечания по мытью полов и столов.

Но я старался попасть на объект, откуда осуществлялся вывоз отходов. Изначально это место указал всеми уважаемый товарищ Донгаш, который в наряде по кухне всегда занимает место на помойке. Я проанализировал объем работы: отходы тебе приносят, машина-мусорка подъезжает – на загрузку, людей присылают. И три раза за день затереть пятак два на три метра. Король параши был единственным, чьё рабочее место было уединённым и мало кому интересным с точки зрения инспектирования в силу вонючести.

Надел резиновый фартук, перчатки, как у сварщика, навел порядок за полчаса и свободен, как ветер в поле. Главное, на глаза не попадайся. В теплое время «короли» проводили время в курилке, которая находилась через дорогу и утопала в зелени. В ней редко бывали курсанты и офицеры. В этом месте летом можно прекрасно заныкаться и даже подремать.

Но был нюанс. «Королевство» свое надолго не покинешь. Надо было следить, чтобы парни с «дискотек», когда сносят отходы в камеру, не расплескали их, а тем более не перевернули баки. Аркаша Рудник поскользнулся и перевернул наполненную емкость. Сам в отходах, пол, стены. «Король параши», комментируя ситуацию, вспомнил всех предков Рудника до десятого колена.

Единственный минус после окончания наряда «короля параши» – сапоги приходилось в горячей воде мыть щеткой, да и запашок от х/б стоял специфический.

Лебедев Александр, вольнодумец, красавец с неуставным чубом, вечно был в залете у старшины Дорофеева. Но старшина ставил Лебедева на блатное место – официант офицерской столовой. Задача официанта: накормить офицеров, а самое главное, дежурного по училищу, чтобы тот меньше совал нос в наряд по столовой. Лебедев вроде не еврей, но картофана жареного и маслица лишнего у поваров всегда добывал, отбивнушками жареными потчевал дежурного и старших офицеров, хотя этим богатством заведовали несговорчивые срочники из роты обеспечения учебного процесса. И сколько бы офицеров ни пришло, всех Александр Лебедев кормил, и не по столовому меню. Умел крутиться, в общем, парень, хоть и рубил правду матку в глаза.

Готовимся к летней сессии, на кону отпуск, возможность задержки и пересдачи пугает, как весеннее солнце – сугробы. Мы списывали, пользовались шпаргалками, доставали заранее билеты, иногда действовали заодно с преподавателями, договаривались и хитрили. Главная задача была сдать сессию любыми путями и уехать в очередной отпуск.

Один из примеров изощренности курсантского ума при сдаче экзамена на водительские права – его теоретическая часть. С одной стороны, какая фигня, каких-то 40 билетов по 20 вопросов. Можно просто выучить и всё. Но куда же там, мы не ищем простых путей, мы ищем пути сложные, но сверхкороткие. Находим минимально затратный и эффективный вариант. Суть такова… Берёшь обыкновенную шариковую ручку и на полях между гранями этой ручки иголкой царапаешь последовательно ряд цифр, а именно: первая цифра – номер билета, точка, потом последовательно через запятую номера ответов по билету, в конце – точка с запятой и потом следующий билет. На ручке умещались все ответы на 40 билетов. Главное, нужно до экзамена не «мацать» эту ручку руками, чтобы цифры не проявились. Так как в период нашего обучения все материалы были в печатном бумажном варианте, то риск того, что последовательность вопросов по билетам изменится, был минимален, и наша акция была гарантирована на успех со 100 % вероятностью. И вот когда наступила волшебная минута триумфа, нам оставалось только потереть ручку в пальцах и найти ответы на свой билет, не забыв при этом поморщить лоб, чтобы экзаменатор видел умственные усилия сдающего.

Уставом ВС, билеты с 3-мя вопросами. Легендарный прапорщик 34 группы Василий Орищенко каким-то образом раздобыл у девушек в машбюро первый экземпляр билетов, и мы, выбрав подходящий билет, аккуратно выучили вопросы. Вытягиваешь любой билет, а называешь тот, который знаешь, и в ходе подготовки незаметно осуществляешь подмену. На какой-то группе преподы решили пересчитать билеты и обнаружили 2 билета номер 5, 2 билета номер 10 и т.д., поднялась паника, назначили пересдачу этой группе, но первые 3 сдавшие группы не тронули.

Ответы на билеты фотографировали, царапали внутри учебных башен БТР или просто отрабатывали на кафедрах.

Зачет с оценкой по огневой. Юра Убоженко из 38 группы проявил организаторскую хватку и умение договариваться. Зайдя к преподавателю подполковнику Басову, похожему на синьора Помидора, такому же круглому и с усами, спросил: «Товарищ подполковник, есть возможность "практической" сдачи зачета?», что означает сделать какую-нибудь халтуру вместо зачета. Басов показал Убоженко и его товарищу издырявленную мишенную обстановку, на которой был нарисован пейзаж типа ПУЦевского стрельбища: березки, облака, болото и камыши на переднем плане. Вот этот пейзаж и предстояло обновить на новых 10 здоровенных листах фанеры гуашью.

Когда он ушел, между Убоженко и его боевым товарищем произошел диалог, один в один походящий на известный сюжет из «12 стульев»: «Скажите, Юра, вы рисовать умеете?». Ответ Юры, конечно же, соответствовал ответу Кисы Воробьянинова. В итоге Юре было поручено на уложенных на полу в 2 ряда листах фанеры обычным малярным валиком верхнюю треть закрасить голубой гуашью (небо), а нижние 2/3 – зеленой (трава). В дальнейшем фанеру прибили на стену и начались творческие муки по изображению деталей пейзажа. При этом все это они делали впервые, и у них не было никакого опыта! Но Басову все понравилось. Результат: зачет с твердой «4»!

Приезжал однажды гипнотизер в училище. В одном из номеров загипнотизированные курсанты получили задание, что они скрытно уходят в самоход. Как полагается, парни это делали по-пластунски (причем один из них или даже двое, четвертый курс, были в парадках). Потом ведущий говорит, что их застукал дежурный по училищу и спросил, каковы их действия. Один начал глаза кулаками тереть, типа заплакал, второй честь воинскую отдал сразу двумя руками, а один начал кулаки сжимать и в боевую стойку. Было смешно…

Позже гипнотизер попросил всех скрестить пальцы рук и закрыть глаза. Досчитав до десяти, он попросил подняться на сцену тех, кто не смог раскрестить руки. Я очень хотел попасть на «первые роли» в представлении, но гипнозу не поддавался, о чем позже не пожалел. Поднявшихся на сцену телепат усадил на стулья, дал им по луковице и опять ввел в транс. Сказав, что у них в руках яблоки, он заставил есть несчастных лук. Те плакали, но ели. Не гипнотизер, а садист, но было смешно!

Эпилог

Вот с шутками и прибаутками мы шли сквозь испытания и нагрузки к третьему, без пяти минут, офицерскому курсу. Мы были мягкими и похожими на яичный желток на блюдечке, но постепенно крепли, загрубели душой и телом. Слабым в армии не место, здесь нужно умело воспринимать все злое и доброе, хорошее и плохое. Нас научили выживать, быть сильными и смелыми, готовыми в любой момент дать ответ. И, несмотря на все тяготы и лишения, это были лучшие годы в нашей жизни…

– В оформлении обложки использована фотография автора Петрушко Эдуард Павлович.