# Млечные муки

Антон Павлович Лосевский

Рассказы о вечном и млечном: сборник рассказов, написанных в период 2009-2012, отражающих субъективную реальность и некоторые приметы времени.

## Часть осенняя

### Бурная ночь

Но и это еще не все. Никита бродил по послерабочему городу, пятничному, бурлящему в преддверии выходных, которые каждый заполнит по-своему, кто во что горазд. Но он решил повременить с отъездом домой, в частокол спального района, лишенного всякой солидности и стройности. Да никто там особо и не ждет. А пробиваться в подземку, как и четыре предыдущих вечера к ряду, отчего-то совсем не хотелось. Хотелось прогуляться по старому вечернему городу, по главному из проспектов, тому самому… Заглянуть в прилегающие переулки и закоулки – что новенького? Хотелось быть в центре если не внимания и событий, то хотя бы и города. Слиться с ним воедино, став составной, а то и неотъемлемой частью, прощупать пульс, убедившись, что старый город еще дышит: живой. И если это удастся в какой-либо мере, остаться в нем до утра, дабы плутать, рыскать, шнырять. Может быть даже, если все получится, слегка ликовать. Застать восход солнца на одной из площадей, чтобы лично поприветствовать наступающую субботу – погожую и бездельную, лишь бы не констатировать ее уныло, как повелось, в постылой постели, как свершившийся факт.

Но чем серьезнее вечерело, тем больше на центральный проспект вываливало народов, разных: пестрых, шустрых, языкастых. Русский язык то и дело глох в накатывающих волнами потоках немецких и итальянских прогулочных групп. Становилось очевидным, что уединиться со старым городом сегодня будет весьма затруднительно, но и дома-то по-прежнему никто особо не ждет… Да и будни поддостали еще на буднях.

Шумно и гулко.

Запрудились в пробку машинки, готовые с минуты на минутку сорваться, томящиеся в ожидании зеленого. Зеленый настал, но какой-то маршруточный чудак перекрыл собой всю перспективу в невыразительной попытке свернуть справа налево сквозь все ряды, тем самым провоцируя остальных участников движения на звонкое бибиканье. Как знать, может быть тот чудак просто дал остальным отличную возможность остановиться: кому потупить, а кому и подумать, но так и не нашел понимания среди всех. Ведь если трактовать жизнь как движение, то изворотливый заезжий гастролер определенно мешал всем жить.

На пересечении проспектов сосредоточились раскованные девицы: блатные блондинки, шалавистые шатенки, бульварные брюнетки, кого тут только не стояло… Причиной тому послужил приезд продвинутых продюсеров, привезших модный столичный поп-дуэт, намеревавшийся дать вечерком грандиозное выступление. Эти артисты, впадая на своих представлениях в образ романтиков, обычно подолгу распевают о любви, сокровенной и созерцательной, за что в награду имеют изрядный гонорар и свежих цыпочек в закулисьях гримерных. Хотя в атмосфере и витало, что девахи, толпящиеся в ожидании открытия клуба, пришли сюда вовсе не в поисках сокровенного… По правде, едва ли они были наделены качеством испытывать что-то подобное.

Никита меж тем продолжал свой променад по проспекту, уже не слишком останавливаясь и попутно предаваясь размышлениям о спирали падения морали среди сограждан. Когда он сделал остановку, дабы полюбоваться изгибом реки, на мосту уже тусили юноши последней генерации. Если бы в сленг юношей время от времени не просачивались общепонятные русские слова, то их вполне можно было бы принять за американских тинейджеров-туристов, по какому-то недоразумению оставленных без попечения взрослых и столь безответственно предоставленных самим себе. Небрежно приспущенные штаны, баскетбольные футболки, рябые бейсболки набекрень – образы, под кальку снятые из молодежного журнала «Приспешник». Бедность доносящегося с их стороны слога заставили Никиту покинуть смотровую площадку досрочно. О любовании изгибом реки в обстановке нарастающего идиотизма не могло быть и речи.

Тогда он забрел под арку, желая насладиться умеренной тишиной: приглушенным шумом. Но и там кто-то шаркал. Вернее сказать, извлекал звуки, производя специальное расследование. Когда глаза поосвоились во тьме, Никита распознал в производителях шума полицейских, методично и по всем правилам своего ремесла, лупивших какого-то бродягу. Не без известной, справедливости ради, брезгливости. Насколько можно было установить из обрывков диалога, правоохранители наказывали бедолагу за то, что тот имел неосторожность объявиться на центральном проспекте, своим видом смущая достопочтенных туристов из варварских стран, враждебным поясом окружавших Отчизну. Тогда как у тех, должно быть, только-только начинали рушиться многолетние стереотипы и заблуждения по отношению к России-матушке. И вот в этот переломный момент выруливает, понимаешь, наш нищеброд, совершенно здесь ненужный в отражении витрин… Тем самым, к тому же, нарушая негласную договоренность между полицией и профессиональными нищими о территориальных сферах влияния и воняния.

Те запримолкли. Заприметили Никиту. Пока Хороший вроде бы склонялся к тому, чтобы не применять к Никите карательных санкций, Плохой, очевидно, был не столь хорош, уже оформляя движение к новому клиенту, но убедившись, что тот и сам почел за лучшее ретироваться, не желая угодить под раздачу слонов, лишь лениво махнул рукой во след.

Вечер заиграл новыми рекламными красками и огнями, предлагающими решительно все, что еще не успели купить или продать. Никита тем временем добрел до следующего знакового пересечения углов. Здесь и днем частенько царит балаган на грани бедлама. А уж той вечерней пятницей откровенно назревала драка. Две развеселые компании развязывали конфликт, размахивая травматическими пестиками и покрывая друг друга последними, судя по градусу дискуссии, словами. Выясняя, кто же из них более достоин чести занять единственную на перекрестке скамью. Победители, при благоприятном исходе, могли посидеть. В том смысле, что попить пива сидя. Японские туристы, пугливо прижимаясь к стенам, спешно забегали вглубь отеля, не забывая, однако, делать памятные кадры фирменным фотоаппаратом. Швейцар довольно равнодушно наблюдал за происходящим. Возможно потому, что уж ему-то посидеть в эту ночь, ясно, не светило. А вот поседеть – тут были все возможности.

Никита не стал дожидаться последних новостей из мира гоп-культуры. Отчасти из соображений личной безопасности, отчасти из-за уже принятого решения ехать домой. Домой, домой – в спальный район. Чтобы поспать, переспать, проспать – это уж как получится, детали. Но вариться в этом кипящем котле суеты-муеты становилось попросту неконцептуальным. Таинство восхода солнца наверняка будет порушено чьими-нибудь пьяными возгласами и дикими криками. Площадь вот-вот станет открытым баром и дискотекой, прерываемой сиренами полицейских, пожарных и прочих спасателей… Решение принято – домой. Смущало лишь то, что ближайшее метро находилось еще через квартал и уже тяготело к закрытию, а денег и времени на попытку поймать попутку больше не оставалось. Словом, не оставалось ничего, кроме как включить бег.

Но вот незадача – и бег не помог, не поспел. Дама в характерной оранжевой безрукавке уже стояла на страже в подземное царство и отгоняла страждущих тряпкой. Отшучивалась, щедро читая морали и приколы, но отгоняла твердо – поставленным движением кисти. Прежде чем захлопнулись заветные двери, она выдала примиряющий совет о том, что уже через пяток часов метро вновь будет в силе и вберет в себя всех желающих, а пока – погуляйте.

Стало прохладно. И понятно, что предстоит привидением скитаться всю ночь среди разных всяких живых: среди антикваров и антиподов, банкиров и банкротов, воров и воротил, грузчиков и грузин, дворников и дворян, европейцев и евразийцев, живописцев и живодеров, забулдыг и забияк, иноверцев и инопланетян, карьеристов и каратистов, лесников и лесбиянок, маркетологов и марксистов, налоговиков и налетчиков, охотников и охранников, политологов и полиглотов, ревизоров и резидентов, совладельцев и современников, таксистов и токсикоманов, утопистов и утопленников, футболистов и футуристов, халдеев и халявщиков, целителей и ценителей, чревоугодников и чревовещателей, шантажистов и шахматистов, щеголей и щеглов, экскаваторщиков и экспрессионистов, юристов и юмористов, язвенников и язычников; среди аморальных и аморфных, богатых и богоизбранных, внедренных и внебрачных, горемычных и гармоничных, демоничных и демократичных, единодушных и единоличных, желанных и жеманных, заботливых и заболевших, инфернальных и инфантильных, креативных и крепостных, лицемерных и лицензионных, местных и местечковых, неверующих и невероятных, отставных и отстойных, придирчивых и придуривающихся, раненых и ранимых, сильных и сильнозависимых, трезвых и тревожных, уморительных и умозрительных, фанатичных и фантастичных, хилых и хитрых, циничных и цикличных, чумовых и чумазых, шагающих и шатающихся, щекотливых и щетинистых, экзотичных и экзальтированных, юлящих и юрких, ядреных и ядовитых; среди авторитетных автолюбителей и безмозглых безумцев, великовозрастных валютчиков и гигантских гимнастов, двоюродных двойников и ерепенистых еретиков, жалких жуликов и знатных знахарей, импульсивных империалистов и кичливых карикатуристов, ленивых лодырей и мечтательных мучеников, наивных наперсточников и обманчивых обитателей, перспективных параноиков и редкостных реалистов, самобытных сапожников и трагичных театралов, угрюмых угнетателей и фундаментальных фармацевтов, хороших холопов и цепких цензоров, шутливых шаманов и щербатых щелкоперов; среди эксклюзивных эксплуататоров, юродивых ювелиров, да ясновидящих ямщиков…И среди тех, кто тоже не успел на метро.

На горизонте замаячила бурная ночь.

### Типовые трудодни

На работу Никита подтянулся с заметным опозданием. Без особых на то оснований, просто не спешил. Для пунктуального прихода через изнуряющую спешку причин как-то не находилось. За опоздание полагалось разве что легкое порицание, в худшем случае – неопасный нагоняй. Никто не желал лишаться ценных кадров, хотя в чем именно заключалась эта ценность, зачастую оставалось загадкой и для самих наемников. Времени и желания поразмышлять над этим отчего-то и не возникало.

Но такой уж оформилась структура рынка труда: офисы под завязку набивались менеджерами и пиарщиками, маркетологами и креативщиками, имиджмейкерами и продажниками, как некогда кишели рабочими БАМ или Магнитка. Те же, что и при новом строе устроились строителями и столярами – вместо почестей и песен в свой адрес подпадали под подозрение и почитались в обществе за маргиналов, хотя и производили реальную работу, да, кстати, и зарабатывали частенько существенно больше. Зато офисные пчелы имели дело, шутка ли сказать, с компьютерами и принтерами, факсами и флешками, сканерами и браузерами, без устали впаривая друг другу качественные продукты и популярные товары с сумасшедшими скидками. Удовольствия эти процессы доставляли мало, но ощущение некой причастности к мировому прогрессу, с претензией на превосходство над темными обывательскими массами, несколько скрашивали дискомфорт от щемящей бессмысленности происходящего день за днем, за исключением выходных. Впрочем, за исключением ли?

Сама работа осуществлялась где-то на стыке реальности и виртуальности: составление и подгонка всякого рода отчетов и графиков, диаграмм и таблиц, наглядно фиксировавших очевидное и невероятное улучшение успехов, знаменовавших собой продолжение классического движения от меньшего к большему, от худшего к лучшему. Жизнь в этих графиках становилась все беззаботней и веселей. И действительно становилась, но в основном, конечно, для тех, кто держал и грел руку на пульсе явлений. Справедливости ради, подмена подлинных показателей убаюкивающей статистикой давно стала общим местом в той поднебесной России. Статистика успешно одолевала и бедность, и пьянство, повышала качество жизни и смерти, не оставляла ни малейших шансов бюрократии и коррупции. Статистика умело сводила весь катастрофический комплекс проблем до масштабов временных трудностей и досадных пережитков прошлого. Рапортовали, что есть, дескать, еще кое-где некоторые проблемы и отдельные сложности, но в целом-то уже и сегодня все ого-го! А скоро настанет совсем.

Некогда фирма, где ныне трудяжничал Никита, болталась в середине турнирной таблицы и особых звезд с неба не хватала. Но после того как тесть одного из учредителей прикинулся депутатом, став им, дела приободрились и неожиданно пошли в гору. Компания начала регулярно получать государственные заказы на оказание услуг для слуг народа и их поклонников, а учредители зажили принципиально иначе – припеваючи. Воодушевленные победами боссы взяли в аренду целый этаж офисного эпицентра и существенно расширили под новый статус штат своих трудяг. Никита еще по весне явился к ним на собеседование в шуршащих шортах и с недельной небритостью на лицевой стороне головы, и был весьма удивлен тем обстоятельством, что приняли его на работу как-то сразу, без малейших колебаний и сотрясаний воздуха вопросами. С тех пор он числился менеджером по перепродажам, то есть изредка продавал что-нибудь особо настырным клиентам, спешившим отчитаться своим покровителям, что заказали целый пакет услуг у правильной фирмы, то есть свои контракты исполняют конкретно.

У ресепшна сонно сновал охранник Геннадий – крепкий малый с мягким рукопожатием, почти бессменно мелькающий у входа, служившего одновременно и выходом. Старожил Геннадий, кажется, был сполна доволен службой и судьбой, давно подыскав свое место в жизни. В свой выходной он смотрел футбол и пил пиво. А все свободное от хлопот отдыха время он бдительно старался не пропускать чужих, но запускать своих – тех, которые с пропусками – и пресекал коварные набеги торговых кочевников. Никита был из своих, а потому Геннадий, лишь завидев знакомого, считай, старинного друга, спешил поделиться с ним своими наблюдениями и впечатлениями по жизни – от последнего футбола до вкусовых особенностей новой марки пива. В этом весь Геннадий.

По офису легко порхали нарядные бабочки – девушки всех возрастов и возможностей. И зачастую складывалось ощущение, что большинство из них рассчитывает устроить жизнь не столько посредством трудовых свершений и достижений, сколько через потенциальный шанс приглянуться кому-либо из холостых учредителей, изредка посещавших офисное гнездо, чтобы решать вопросы и раздавать ответы. Мальчишек в офисе водилось все же поменьше. Однако в офисных джунглях находили приют самые разные формы жизни: встречались и кошки, и мухи, и пауки. И даже невидимые обыденному глазу жучки. Никита общался в основном с людьми. Преимущественно с теми из них, кто не относился всерьез к царящей кругом корпоративной кутерьме. И для кого занять когда-нибудь место начальника отдела не являлось высшей формой самореализации и мечтой детства. К счастью, процент адекватных ребят и девчат все же не опускался ниже допустимого, что внушало робкую надежду на то, что Россия еще воспрянет ото сна. Шутка.

Вменяемых людей, по-видимому, отличал несколько философический подход к похождениям на работу. Работа даже на работе не перерастала в заботу, оставаясь на задворках сознания. Ведь не атомную станцию строим, не людей живых лечим… Так чего и кого ради надрывать животы, когда пилеж государственных средств осуществлялся в высших кабинетах, куда простым бессмертным вход заказан. Конечно, кое-какие осадки в виде серых зарплат выпадали и менеджерам, и прочим участникам марафона, но прямой зависимости между вкладом в дело и оплатой труда отчего-то так и не сложилось. Больно уж многим врезался в память пример менеджера Севы Невинного, притащившего конторе контракт на миллион и запросившего свои 10 % от сделки, как в договоре написано, но в итоге лишь бесславно уволенного по разгромной статье, да так и не получившего законных процентов от сделки. То и другим была наука и намек. Мол, не надо брать на себя слишком уж много одеяла. У нас тут как бы демократия, конечно, а все же суверенная и управляемая, причем в ручном режиме.

Сбросив рюкзачок в менеджерской кабинке, Никита отправился в курилку. И вовсе не затем чтобы покурить, а для того только, чтобы узнать там последние новости из мира. А также слухи, сплетни, домыслы, догадки, теории и теоремы, анекдоты и афоризмы, байки и приколы… Деловитые переговоры в курилке всегда считались немного моветоном и вызовом. В клубах сизого дыма витала атмосфера веселья и инакомыслия. Здесь было попросту занятнее, чем в кабинете. И потому половина офиса половину времени проводила именно тут. Хотя и некурящие специалисты сбивались в коридоре в очереди за водой возле кулера, где вели схожие светские беседы. Работа ж не волк. И даже не вол.

Вернувшись в кабинет, Никита завел компьютер, нацепив на себя маску сосредоточенности и солидности, сделав вид, что готовится к планерке, намеченной на полдень. На самом деле он проверял почту, включал аську и открывал новостную ленту одновременно. Начальницы на месте еще не было, поэтому возникал и даже как-то напрашивался вариант провести время последовательно и конструктивно, без всяких зевотных заданий и занудств. Остальные менеджеры, судя по застывшим выражениям масок, аналогично презрев свой долг, всецело предавались развлечениям.

Тут в кабинет, неимоверно несвоевременно и неожиданно, нагрянула начальница, строго окинув взором непокорных подчиненных. Бывали славные деньки, когда она и вовсе не появлялась в офисе – заболев ли, прозаседавшись на совещаниях ли, отправившись ссылкой в командировку. И весть о том, что «сегодня ее не будет»… неизменно имела большой успех, вызывая неподдельный душевный подъем среди менеджеров. Ликование по размахам было вполне сопоставимо с радостью школьников, узнавших за считанные минуты до непредсказуемой контрольной, что училка заболела, что контрольной не будет, что можно на сегодня все забыть и стремглав мчать домой, игнорируя все правила приличия и хорошего тона, тщетно прививаемые родителями и школой…

Но сегодня она была. И сегодня – не в тему, как никогда… Именно в тот осенний день по интернету гуляла лукавая ссылка, при открытии которой на весь экран всплывала развязка из какого-то порнотриллера. И закрыть это дело было никак. Разве что перезагрузив компьютер ударом отчаяния по системному блоку… Можно живо вообразить сколь нелепо смотрелся Никита, лихорадочно набивающий спасительные комбинации на клавиатуре, параллельно пытаясь прикрыть монитор всем корпусом. Но все напрасно: начальница, удивленная увиденным, то ли на экране, то ли на смущенном и как бы извиняющемся Никитином лице, вытаращила глаза, наморщив лоб, и поспешила проследовать в свой личный кабинет, не уронив ни слова, как будто бы ничуть и не взволновавшись.

Временной отрезок до планерки был безнадежно подпорчен. Никите оставалось лишь предаваться размышлениям: будет ли против него принят карательный поход милицией нравов во главе со старейшинами корпоративной этики. Одно дело – опаздывать на скучную работенку и аккуратно бездельничать, и совсем другое – шастать по клубничным сайтам, да еще и прямо с утра, в чем его, безусловно, и заподозрила начальница отдела. Да, утратить эту рабочую рутину, если что, не великая беда, а скорее и избавление, но ведь на несколько месяцев вперед уже запланирован вполне конкретный комплекс мероприятий и телодвижений, а внезапное увольнение и денежная яма могли бы поставить под угрозу их осуществимость. Тут было о чем подумать.

Планерка протекала в привычном ключе – в режиме закручивания гаек. Начальница пламенно ораторствовала, прибегая к сравнениям, повышениям голоса и нейролингвистическому программированию в своем представлении. Пытаясь убедить нерадивых подчиненных, что тем необыкновенно повезло в нынешнем воплощении, ведь именно им привелось трудиться в такой динамично развивающейся и конкурентоспособной конторе. Менеджеры молча внимали ее речам, скучливо сдерживая подступающую зевоту и дожидаясь окончания процедуры. Кульминационный момент планерки случался обычно во второй половине заседания, когда началка переходила от пафосных лозунгов и тезисов к вопросам к собравшимся. Вопросы, по сложившейся традиции, были исключительно каверзные: что сделано за отчетную неделю, какие планы на текущую и будущую, когда переведет деньги тот или иной неторопливый клиент, и главное – почему точно такие же ответы менеджер выдавал еще на прошлой неделе. Вообще-то многие привыкли заниматься на планерке личными делами, отвлекаясь от них, когда уже стартовала вопросительная часть, а вопросы адресовались непосредственно им. Тот же Никита в такие минуты завел привычку впадать в сочинительство, давая волю фантазии и воображению.

Затаился зайцем в ложбине офисных лесов,
пытаясь бежать от волков,
но кто я таков?
Вырваться птицей бы из затхлой и офисной клети,
стать свободным, как дети,
но нет еще шести…

Такие мотивы сейчас занимали Никиту. С тревогой в сердце выжидал он разоблачения. Но его не последовало, да и вопросов к нему в тот день отчего-то не возникло, что было нелогично, учитывая запущенное состояние дел по ряду клиентов. Отсутствие вопросов несколько настораживало Никиту, но и печалиться было некогда, ведь сразу за планеркой планировался обед – в виде обеденного времени. Большая часть офиса стекалась в столовую, где баба Люба бойко сбывала свой съестной продукт как горячие пирожки. Собственно, это и были по большей части горячие пирожки. Никита со своими коллегами по офису и одновременно однорайонниками, Димасом и Денисом, каждый по своим причинам предпочитали не обедать у бабы Любы. Кто-то по завершении такого обеда потом весь вечер болел животом, обливаясь потом и упиваясь активированным углем, кто-то обнаруживал у себя во рту вместо тонкого послевкусия обломок застарелого ногтя, а кто-то просто был сноб.

Обед был откушан в другом месте, а когда Никита вернулся в прохладу кабинета, его коллеги, кто злорадно, а кто и сочувственно, наперебой сообщили ему, что начальница его ждет и уже давно. В своем таком отдельном от остальных кабинете. Никита понуро поплелся в направлении зловещей долины неприятностей и неизвестностей. Но ожидаемых разборок и полетов не последовало: начальница лишь сухо поведала, что доложила генеральному о возникшей ситуации, что участь Никиты теперь будет решать уже он, самолично, по итогам беседы с глазу на глаз. Беседа состоится тогда, когда тому заблагорассудится, когда ему будет угодно или удобно. А это уже, разумеется, не ее компетенции и ума дело. После чего они бегло обсудили ситуацию по Никитиным клиентам, что можно было счесть за признак примирения, и разошлись по разным углам ринга.

Никите уже доводилось бывать в кабинете у генерального, но не в качестве нашкодившего школяра, а скорее в качестве мальчика на побегушках, пришедшего заполучить автограф на накладную и счет-фактуру. Рассмотреть кабинет пристально никогда толком не удавалось, но особенно и не хотелось. То был рядовой просторный кабинет, где бросались в глаза известные атрибуты, присущие большинству такого сорта кабинетов. На стене за спиной шефа внимательно висели портреты вождей: действующего и на всякий случай – предыдущего. Неподалеку предсказуемо колыхался стяг правящей партии, подхватываемый ветром из властно полуоткрытого окна. Наличествовали также крепко сделанный стол и весомые стулья, шкаф с разноцветными папками и полкой для подарочных изданий, мини-бар и дорогая на вид ручка, грамоты и сертификаты, благодарности… и прочие приметы и предметы складной жизни…

Во второй серии трудодня Никита не раз натыкался на генерального – в коридоре, туалете, конференц-зале. Но тот не изрек ни единого слова… и бровью не повел, все время глядя куда-то сквозь или поверх Никиты, если тот вдруг случайно попадал в поле зрения или болтался под ногами. Очевидно, босс был поглощен решением куда более глобальных задач. И дела ему не было до маленького менеджера, винтика и фантика системы. К концу дня стало очевидно, что обойдется. И никакого тяжкого разговора с генеральным не случится. Ни сегодня, ни завтра, никогда. А это значит, что можно продолжать работать на.

Вероятно, именно в тот день в голове Никиты вызрел план провести пятничный вечер иначе, отлично от других дней, тянувшихся однообразно и по-офисному официозно, складывающихся кирпичиками в недели, картинками в месяца, перерастающими в года, становившиеся списанным в архив прошлым, к которому нехотя возвращаешься порой, вспоминая многочисленные препятствия и превратности, щедро дарованные жизнью, видимо, для появления воли и укрепления сознания, а день, что день – единица измерения и только, где вторник – лишь условное название одного из них, волею случая, закрепившееся в языке. И чего стоит этот вторник – обычный, будничный, типичный: постоянно повторяющийся вторник в ожидании пятницы.

### Бессонница

Уже неделю они не спали. Все, никто. Как-то раз разбрелись с вечеру по спальням и снятым углам, а сны совсем не шли – ко всем, ни к кому. Даже черный квадрат не снился. Светало. Но никто не сомкнул очей. Поутру пересекались, силились поразить чужое воображение, мол, уж больше суток не сплю, а все на ногах и бодрюсь. Вот я каков: не таков, как, скажем, ты. Из другого теста, знаешь ли, слеплен. Но ожидаемого эффекта на окружающих производить не удавалось, ведь со всеми такое стряслось. Везде и всюду.

И в дневных уже новостных сводках прошла констатация: зафиксирована очередная ненормальная аномалия, но никакого бога, слава богу, все равно нет. Все по-прежнему дозволено. Пускай науке пока и неизвестно… что же, черт возьми, происходит. Телевизионный лекарь доверительно делился с думающей аудиторией своими предположениями и соображениями, уверенно уверяя, что всему виной заурядные вспышки на солнце. И для того чтобы существовать дальше нужно всего-то придерживаться простого правила – никогда не нервничать. То есть избегать всех нервных ситуаций, старательно избегать попросту неприятных ситуаций, а в идеале – избегать любых ситуаций. Никакого алкоголя, интернета, любовных увлечений или развлечений – по умолчанию и определению. Строгое соблюдение рекомендаций – гарантия долгой и счастливой жизни. И вспышки на солнце в таком случае по боку, не заденут.

Стоит ли говорить, что многочисленные ведущие эксперты и всякие крепкие профессионалы возлагали нешуточные надежды на грядущую ночь, но к их глубокому сожалению и она не принесла спрогнозированного покоя, не одарила снами пастухов и президентов, равно как и всех остальных. Но эксперты и профессионалы не теряли убежденности в своей компетентности и научно-полупонятно обосновывали, что этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, так как так не бывает…

Утренние граждане вместо заводной зарядки и подтягиваний к опохмелочным ларькам стягивались к аптекам, воссоздавая подзабытую культуру очередей. Но снотворное досталось отнюдь не всем, уже к полудню запасы иссякли. Конечно, предприимчивые сетевые аптекари, чутко предчувствуя конъюнктуру рынка и всплеск спроса, пробовали договориться с западными партнерами о поспешных поставках, но те и сами были безутешны: все кончено, взять больше негде. Постыдно близоруки оказались дельцы снотворных, не просчитав всех сценариев. Вот и утратили возможность подзаработать на всех подряд, о чем теперь горько сокрушались.

Другое дело, что первая же попавшаяся ночь разбила все иллюзии относительно снотворных свойств снотворных. Толком никого не сморило. Не творили снов снотворные зелья, а только лишь отдавались заразительно холостой зевотой и икотой.

Как грибы после дождичка назрели шустрые шарлатаны и самопровозглашенные мессии, шумно голосящие, что их не коснулось и обошло стороной, будто бы и не растеряли они вовсе навыка спать по ночам. Особо дерзко звучали заявления иных из них, в порядке саморекламы твердивших, дескать, в охотку практикуют и дневной сон, послеобеденный – томный и упоительный. Правда, когда подобных шутников помещали в лабораторные условия, чем давали шанс наглядно засвидетельствовать свои сверхспособности, то там-то их быстренько и разоблачали. Приборы неумолимо показывали, что наши герои всего-навсего бесхитростно лежат с закрытыми глазами и делают вид. А отдельные уникумы достоверности ради еще и весьма безыскусно имитировали храп, чем вызывали лишь смех.

Всю неделю они не спали. Все, никто. Пока всевозможные международные организации под эгидой масонского мирового правительства устраивали бесконечные экстренные совещания и заседания, на которых решительно осуждали и обсуждали бессонницу, выставляя ей категорические ультиматумы и требования прекратить, обыкновенные люди, не отягощенные бременем власти, попросту не знали… куда себя девать, чем еще занять… На бедолаг обрушилась уйма свободного времени, которое нужно было как-то провести – малознакомая прежде проблема. Быстрый, безлимитный, почти бесплатный интернет, ставший настоящим проклятьем для работодателей, уже мало кого увлекал. Отныне сидеть в буквальном смысле круглые сутки в социальных сетях представлялось не более разумным, чем добровольно сидеть, скажем, в рыболовных сетях.

Телевидение окончательно сбрендило и перешло на круглосуточное продвижение брендов. Башня вещала отныне бесперебойно: развлекали, не зная устали, попутно, как умеют, попугивая. Всем голубым экраном навалили, зазывая к просмотру наипоследнейших шоу с привлечением сверхновых звезд, откровенно забросивших профильные занятия вроде художественной гимнастики или съемок в видеофильмах, и отныне без остатка отдававших все свое мастерство и многогранные таланты любимому народу, спасительно отуманивая умы и старательно отвлекая от неказистости отечественного бытия. Телезрителя щедро баловали душераздирающими подробностями кровавых расправ и душещипательными подборками лучших разбоев. Все для души! Высочайшим рейтингом и любовью телезрителей пользовались, конечно, прямые включения с мест преступлений, иногда, кстати, еще даже до совершения таковых. Что давало повод всякого рода скептикам и вольнодумцам допускать крамольную мысль, будто телевизионщики, в пылу борьбы за внимание благодарных зрителей, сами же и выступают заказчиками и исполнителями подавляющего большинства преступных деяний и драм. Словом, чего только не придумывалось еще, дабы удержать толпу у ящика и, как следствие, привлечь рекламодателей, богато отстегивающих за такие дела.

> «Засилье насилия на центральном и околоцентральном телевидении? Ну что вы… Просто парадигма культурного потребления тематически трансформировалась, а телезрители сами же желают телепортироваться непосредственно в места, где происходит все самое интересное и значимое в общественно-культурном смысле жизни. Мы всего лишь заложники их интересов. А люди чрезвычайно любопытны и сами вольны решать, что в их интересах. А мы – слуги народа и рабы божьи, всего лишь предельно оперативно и объективно обозреваем происходящее. Наша ли вина в том, что происходит в основном плохое? А если вдруг и случается что хорошее, такое пошло-доброе, знаете ли, то все равно оно никому уже неинтересно, как-то это не пользуется зрительской любовью и вниманием. Потребители культуры жаждут знать правду, саму правду жизни, без прикрас… даже если она несколько неаппетитна и неприглядна. И мы даем им настоящую правду, что есть наш журналистский и гражданский долг. А в ногах правды нет, вот потому и вынуждены мы, вопреки своим нравственным нормативам, транслировать бренды и жопы. Это и есть народная правда, не правда ли? Народ не одурачишь – «мудрость народная» – это слова из гимна какой страны?..».

В таком вот духе отметали телезаправилы критику немногочисленных оппонентов, всяких старорежимных поборников нормальности, которых телебоссы в неофициальной обстановке – в своей башне – полагали просто несостоявшимися бизнесменами, бесславными упырями, бездарно околачивающимися на обочине дороги жизни. Жизни как индустрии удовольствий и удобств.

Но вот что удивительно: распространенными вопреки чаяньям рекламодателей и их трибун становились такие древние развлечения, как ночные прогулки под луной, проведение задушевных бесед, изготовление вкусной, да еще и здоровой пищи по подзабытым рецептам из бабушкиного сундучка… Люди вдруг очнулись и раскусили матрицу газетных уток, телевизионных шуток, дошли до понимания трагичности гламура… Граждане мира, страшно сказать, увлеклись чтением книг! Обычных бумажных книг – вместо их книжных аудио и электронных аналогов и суррогатов. Широкие массы вспоминали и узнавали про категорический императив Канта и пьесы старины Уильяма Шекспира. Особо пытливые чтецы добрались аж до слепца Гомера… Хотя и само существование двух последних у тогдашней науки находилось под подозрением, ведь лично они, ученые люди, с ними знакомств не водили, да и их научные предшественники тоже таких никогда в глаза не видели и исследованию не подвергали. А существование всего неосязаемого, как известно, извечно ставится под сомнение. «Разумеется, – снисходительно отзывались ученые, – остались от тех писателей и кое-какие творения, так называемые шедевры, но мы-то с вами знаем, – уверяли ученые, – что все это народ присочинил, гораздый на выдумку и смачную прибаутку. А что? Земляне – достаточно талантливые организмы».

Короче, человечество фактически уже стояло на пороге масштабной переоценки ценностей. Оно зрело, словно яблоко, готовое обрушиться на голову новому Ньютону, способному написать следующую страницу в истории истории. Человечество, можно сказать, вступало в очередное Возрождение, практически желая уже признать досадным заблуждением путь индустриализации и тотальной модернизации, конечно, производящей компьютерных роботов, скрашивающих скуку быта, но, что тоже научно доказано, несущих в мир лишь тоскливую бездуховность с последующей трагической растерянностью от непонимания сути вещей и цели путей. Человечество, прямо уже скажем, вовсю собиралось свернуть со стези глобализации, обернувшейся пустынями потребительства, когда не всякий 70-летний мальчишка способен обуздать свои страстишки, чего уж там говорить про более юных сопланетников. А банкиры и политики со своими ручными телебоссами тем временем уже сложили оружие, расписываясь в полной капитуляции, ведь аудитория и электорат бесповоротно вышли из-под контроля и более не желали повиноваться экрану. Человечество стояло на пороге…

Уже месяц они не спали. Все, никто. Никита степенно брел по парку со своим другом Димасом. Или Денисом? С некоторых пор Никита перестал различать своих друзей. Хотя Димас был долговяз, а Денис коренаст. Им составляла компанию прикольная чувиха – воплощенное совершенство. Вскоре выяснилось, что здесь и Димас, и Денис – все в сборе. Просто один из них то и дело куда-то исчезал, выпадал, но неизменно обнаруживался вновь, так малоразличимы были друзья в свете худенькой Луны. Кстати, становилось ясно, что прикольная чувиха и воплощенное совершенство – тоже разные лица, хотя и сестры-близняшки. И если воплощенное совершенство – вся такая волоокая, пышногубая и милосердная, то высокопарная, златокудрая и мимолетная – это уже основные черты прикольной чувихи. Как-то так они и шли: то втроем, то впятером. В среднем – вчетвером. И если есть еще в нас ума, чтобы из четырех извлечь корень, и если таковой возможностью воспользоваться сполна, то останется что? Да, два. Вот и шествовал Никита по парку с кем-то еще. Необратимые изменения произошли с миром живых с тех пор, как отрубили функцию сна…

Где-то рядом, в заманчивой близи, мерно журчал ручеек. Никита все пробовал искать его, уж больно хотелось удалить жажду, утолив ее, замучившую и занудную. Но ручеек настойчиво не поддавался восприятию, упорно не желая выдавать себя или выдавая себя за нечто иное. Это было досадно, но нужно было все-таки жить дольше. Дальше друзья поднялись на верхотуру смотровой площадки, откуда можно было узреть поразительное. Особенно, если умело вертеть шеей, одновременно четко фокусируя глаза головы. В таком случае даже при блеклом лунном отблеске взору являлись величественные панорамы – для тех, кто еще кое-чего понимает в величественных панорамах. Компания только направлялась к беседке, но уже в полный рост вела беседы. Тогда Димас сказал Денису что-то излишнее, и тот, несильно думая, коварным движением сбросил его вниз, в обрыв. Все присутствующие при происшествии сошлись во мнении, что Димас уже вне всяких сомнений. В том смысле, что довольно-таки трагически погиб.

Что, впрочем, не омрачало приятный вечер и не помешало остальным завести беседу о чем-то менее великом и важном: о нарядах прошлогодних коллекций, бешеных скидках и небывалых распродажах на воскресных ярмарках, о недавно внезапно открытой планете, да обо всем на свете… Когда все темы исчерпались и друзья спускались со смотровой площадки, то к ним вновь как ни в чем не бывало присоединился Димас, неся какую-то небывалую нелепицу, выдаваемую за чистую монету: что китайскую стену впервые построили на Луне, но отсутствие там атмосферы отбросило ее на тысячи лет вперед, что и привело к падению берлинской стены, соответственно Пекин – это и есть столица искомой Атлантиды, а Архангельск – лишь обломок Гипербореи. Кажется, он совсем пренебрег тем обстоятельством, что по всем законам физики и логики ему следовало бы умереть, но уж если не умер, так хотя бы надлежало поделиться впечатлениями от головокружительного полета. Нелишним было бы и высказать Денису справедливые замечания и все-все-все, что он о нем думает, но Димас и не думал, а только очень много говорил, делясь с друзьями своими географическими признаниями и откровениями. Возможно, его речи о Китае как-то опосредованно влияли на окружающий мир, поскольку над их головами теперь лениво парил дракон. Причем точь-в-точь такой, каким Никита всегда и представлял себе драконов. Тут из-за крон деревьев возник воздушный шарик, а следом, разумеется, и большой брат – воздушный шар… В Никитиных ушах раздался тревожный стон и звон… Тогда прогремел большой взрыв сознания, и картины привычного мира распались мгновенно и бесследно.

Безобразный будильник жестоко дребезжал во всю комнату, чем разбудил Никиту, что, правда, и было запланировано накануне. Никита вспомнил себя и то, что на дворе как обычно вторник. Что нужно сбросить свои одеяла, скрутить перину, смять подушки и поместить все это внутрь тахты. Заметно поеживаясь отправиться на кухню, где заваривать свой утренний чай и затевать незамысловатый завтрак. Пока яичница превращается в блюдо, неплохо бы освоить водные процедуры, чтобы затем принять завтрак, после чего уже найти в шкафу комплект не слишком грязных одежд, и, пожалуй, можно уже начинать очередной день…

Но он все-таки успел, не обрывая потока сна, перевести будильник на 10 минут вперед. Или назад? И вернуться вспять, туда: в задумывающийся, возрождающийся и неспящий мир.

### Физик и Метафизик

Ночь, обещавшая быть бурной, на проверку восприятием выдалась ветреной и вязкой. Разномастная толпа, прячась прохлады и ища развлечений, осела по кабакам, кабаре и клубам с ночным меню, поскольку дневные клубы уже наделали денег и ушли в тень. Серьезно сырело и, конечно, смеркалось, но человек давно уже привык ко всему…

Никита не имел намерений искать приключений, тем более что они и сами приключаются исправно, без малейших к тому поисков. Хотя давно подмечено, что концентрация чудес и честного волшебства сильно зависима от района города. В элитных кварталах – бессмертная скука. В то время как иные районы и в дневное время штампуют чудеса, как хорошо поставленное производство. Памятен случай, когда одна сильная женщина ухитрилась родить молодого человека прямо на лужайке, что неподалеку от станции метро проспект Большевиков, да еще и в разгар рабочего дня. Что вполне отвечало духу времени: большевики в шоке, меньшинства – в шоколаде.

Зайдя в скверик неподалеку от вокзала, Никита расположился на старинной скамейке из чистого дерева, оправленного в чугун. Со всех четырех сторон света сквер окружали дома и дороги. И хотя едва ли кто дерзнул бы охарактеризовать это место как легкие города, но в последние годы и подобные остатки былой зелени попадали на карандаш ушлых строителей и таинственно исчезали с городских карт, перекочевывая в сметы. Однако именно до этого сквера строительная корпорация монстров пока не добралась, по-видимому, не успев еще согласовать некоторые нужные бумаги.

Пренеприятнейшая загогулина с этим парчком у строителей выходила: место лакомое и людимое, рядом вокзал и известный проспект, центр города – идеальная площадка для возведения торгового комплекса и отеля. Ситуация досадно осложнялась тем историческим обстоятельством, что именно здесь когда-то стоял храм, к удовольствию будущих строителей, снесенный прошлой властью. Новая власть, повально пустившаяся в показную веру, храм восстанавливать не стала, но памятную стелу все-таки водрузила. И пока всякие активисты ратовали за историческую память через восстановление храма для культурной преемственности, строители, напротив, нахраписто убеждали общественность, что препятствовать развитию города, цепляясь за великое прошлое и ностальгию, за мнимую ценность исторических памятников – это в высшей степени асоциально и аморально. И для них неприятный сюрприз весь этот каприз местных жильцов, самоорганизовавшихся в протестную массовку. Тогда как и ежу понятно, что всем ведь было бы лучше если все-таки построить здесь современный торговый комплекс и отель для гостей вашего города, что сразу сделало бы его еще более товарным и развлекательным… Негде выгуливать собак и детей? Глупости какие-то! Время такое, что детям на улице вообще делать нечего. Безопасность-то, понятно, на уровне, но есть ли смысл в такое вот время появляться на улице без денег в кармане или на карточке… ведь тогда решительно невозможно ничего купить! А платежеспособность детей, как известно, позорно низка, да и способностей брать в кредит они в себе еще не воспитали… Слишком уж маленький имидж. Да и мамка заругает, коли прознает, что дитя вложил свои небогатые деньги не в лучшее предложение на сумасшедшей распродаже, а так… в погремушку.

Такие примерно страсти кипели вокруг безымянного сквера. Однако пока нужные бумаги валялись на согласованиях у комиссий в кабинетах, внутри него еще можно было вполне сносно пережить эту ночь. На соседней скамье мирно отдыхали двое граждан: мужчин, пусть уже и явно тяготеющих к пенсии, но еще достаточно крепких и выносливых, чтобы всю ночь распивать напитки, а наутро подбирать правильные пароли к брюзжанию жен. Одеты мужчины были не по последней моде, к чему, впрочем, явно и не стремились: неприметные серые жилетки поверх неброских рубах, видавшие виды синие джинсы и спонтанные ботинки. Да и не в тех летах и статусе пребывали мужчины, чтобы забивать голову гардеробом, ведь провожают-то по уму, а годы уже берут свое. Довершали портреты дымные папиросы и коньяк – хорошо, если – однолетней выдержки. Пожалуй, Никита и не обратил бы внимания на подобных типов в повседневных обстоятельствах, если бы не одно «но»…

Будучи заложником эпохи очень высоких технологий и продвинутого прогресса, Никита уже не умел не черпать информацию отовсюду и всегда, не мог не заниматься ее лихорадочным сбором, анализом и синтезом… Что каким-то магическим образом стало присуще большинству обитателей информационных долин. И чем мегаполиснее раскидывался город, тем в большей степени. Поглощение инфы теперь осуществлялось одновременно с поглощением кислорода, но умом ценилось, конечно, значительно выше. Кислород-то осваивать… любой дурак умеет без всякого приложения сил, а тут дело посолидней: все сопоставить и соотнести надобно – шутка ли? Даже шагая мимо помойки ум умело засматривался на обертки, обложки, огрызки, считывая с них товарные знаки и марки, сводя все эти умозрительные данные в какую-то подсознательную таблицу. В том же метро, изнемогая от скуки или валясь с ног от усталости, люди продолжали непрестанно изучать окружающих, пытаясь раскусить их сущность и дать исчерпывающую оценку по видимым признакам. Вон тот, который в косухе и с проколотым ухом, наверняка анархист и наркоман, не исключено даже, что немножко опасен. А вон та, что читает журнал о моде, очевидно, безнравственная пустышка, которая только и думает о том, как придать себе товарный вид, дабы продать подороже. А когда любопытные на первый взгляд личности заканчивались, а до следующей остановки, где могут зайти новые кандидаты в любопытные личности, еще ехать и ехать, пассажиры принимались от скуки – с интересом изучать рекламные наклейки и плакаты. Пускай их креатив и адресовался явно не им. А вдруг пригодится?

В скверике же основными поставщиками информации для Никиты стали как раз соседствующие мужики, пожалуй, даже излишне голосисто делящиеся друг с другом ощущениями от жизни. Волей-неволей и время от времени Никите приходилось вникать в суть их беседы, кое-где задумываясь, погружаясь в свое и переосмысляя говоримое теми.

– Меня моя совсем запилила… Ремонт ей надо сделать, подвесные потолки всякие, полы с подогревом… Понасмотрятся сериалов, епт, а финансовое наше состояние сам знаешь, Михалыч… Как у всех. Раньше, помнишь, деньги всегда были, так ничего не купишь – дефицит. Теперь все есть, а все равно не купить – дефицит денег, ядрен батон. В молодости за идею хоть работали, а теперь и ее нет, – сокрушался один из мужчин.

Здесь Никита задумался над отсутствием в своей жизни не то что жены, но и хотя бы сколько-нибудь идейной подруги жизни. Хотя в массовой и традиционной культуре наличие таковой считалось желательным, а с некоторых пор и обязательно-статусным – наряду с квартирой, машиной и зарплатой. Однако реальные практики многих заставляли с осторожностью относится к такого рода обрядам как женитьба. Вот и жалоба соседствующего мужичка пришлась на ход мысли.

– Хотел тут в отпуск в Крым съездить, места молодости навестить, так одни билеты туда-обратно для меня и жены – почти вся моя зарплата, – продолжал негодовать мужчина.

– Да не убивайся ты так, Федя! Съездим ко мне на дачку, по лесу побродим, по грибы сходим, баньку затопим, мяска на костре справим – вполне прилично время проведем, – успокаивал того товарищ.

Хорошо, когда есть возможность проводить время, прикинул Никита. Хуже, когда его приходится откровенно убивать, а оно тянется еле-еле, словно топчется на месте. Вообще-то непонятно, почему время принято трактовать как нечто стабильное и математически безупречное, ведь очевидно, что оно определяется сознанием и восприятием. Минута в троллейбусе с постоянно меняющейся картинкой и в однообразном метро – разные величины. Минута в читальном зале библиотеки и на боксерском ринге – это уж совсем пропасть. Хм, еще не хватало… жаловаться на время. Хотя сейчас его полно и оно само не жалует. Никак не провести. А выходные пролетят моментом, мгновенно. Такой у них параметр времени задан. До открытия метро, впрочем, еще два часа, между прочим… Однообразного и долгого метро, без изменчивой картинки. Ждем-с.

Разговор скамеечных попутчиков уже перешел от бытовых и денежно-дефицитных драм к проблемам упадка культур.

– Не, Макар, ну и что случилось с твоей любимой литературой, – вопрошал Федор, – где сейчас в литературе титаны духа, властители дум, законодатели мод? Кто сейчас в литературе, кто? Писатели окопались где-то на окраине индустрии развлечений. Пытаются, конечно, развлекать, но до Голливуда им очень далеко. Вроде как самые успешные из них пробиваются в телевизор и быстренько завязывают с литературой.

– Литература мертва, Федя, причем уже не в первый раз. Сейчас ничего нового ждать не стоит. Бывает такое. Все новое сейчас – переосмысление и интерпретации старого. Но ты знаешь, столько всего за последние пару веков дельного было написано, что переживать насчет отсутствия нового я бы не стал. Никакой жизни не хватит, чтобы прочесть то, что есть. Приходится еще отбирать, понимаешь ли, лучших из достойных. Ну… а с твоим футболом чего? Получают сотни тыщ баксов, а сами лениво и неинтересно пинают мяч по выходным, делов-то. В то время как, прости господи, бюджетники… вроде, кстати, нас с тобой, с большим трудом зарабатывают, так сказать, деньги. Откладывают копейки на старость, на приличное место на кладбище. От государства нашего дождешься пенсии и помощи, как же! Помнишь сам, как с советскими сбережениями нас всех кинули… Вот и сейчас продолжают кидать, только не так топорно, а медленно и методично. Со знанием дела.

– Каждый народ заслуживает той власти, которая есть. Чего уж, мы сами обманываться рады. Одни проходимцы приходят на смену другим, а мы их вроде сами же и выбираем…

Извечный мотив – раньше все было лучше: дома выше, бабы моложе, пиво свежее – с ухмылкой подумал Никита, – хотя скоро и я, наверное, начну рассуждать схоже… Впрочем, уже рассуждаю. Музыка девяностых была много лучше музыки нулевых, не я ли на днях доказывал это зарвавшимся птушникам? Хотя и по части литературы и футбола с мужиками спорить нечего. Футболисты уже давненько не пишут гениальных романов и слезоточивых стихов. А нынешние писатели едва ли способны на искрометный финт и выверенный пас.

Пока Никита отлучался в ларек за квасом, разговор явно приобрел политический оттенок:

– Не, ты объясни-ка мне, Макар Михалыч, как можно в течение 20 лет проводить реформы и ни хрена не добиться? Вон разгромленные немцы и японцы после войны за 10 лет восстали из пепла… и страны свои странные обустроили на зависть, и живут теперь… как люди, а мы 60 лет приходим в себя после победы. Ну и о последствиях татаро-монгольского ига и правления Ивана Грозного не будем забывать, до сих пор оно у нас аукается. А сейчас вообще страну просрали: промышленность порушили, дороги строят сразу с ямами – только воруют кругом. Внуков вон в детский сад без взятки уже не пристроить…

– Все так, Феликсович. Верхушка жиреет, а остальные… уж как придется. Ну, дык и сейчас есть хорошее. Книги вон, например, можно читать любые, какие хош, никакой цензуры.

– Читать-то можно, а ты попробуй-ка купи! В Дом книги давно заглядывал? Цены читал?

– Так ведь можно читать и в самом Доме книги, никакая хмурая тетка со шваброй тебя не прогонит, а, напротив, милые девочки будут тебя улыбаться, в худшем случае – ехидно.

– А… ну так-то да, это уже можно! (Посмеялись, нолили).

Никита вновь загрузился о вещах личных и довольно бытовых: о предстоящем на следующей неделе форуме, о прохладной подушке, которая ждет с утра, о голодной кошке, которая обязательно встретит у порога… Здесь мысли вдруг скакнули к старой головоломке, не дающей покоя: чем живут люди, которые ни во что не верят? Неужели того только ради, чтобы пожрать, поспать, посовокупляться, сделать полезные для дома покупки? В чем тогда суть и соль их жизни? Сожрать еще больше и вкуснее, наделать покупок еще более выгодных или дорогих? Некоторые, правда, утверждают, что их цель есть оставить потомство, передать гены, тем самым как бы сохранив себя в веках. Вопрос в том, отплатит ли потомство благодарностью, вспомнит ли? Помним ли мы сами своих дедов и прадедов, знаем ли их биографии? Редко. Они ведь жили в такую седую старину, что вроде как и жизни их не представляли особенной ценности. Жили да померли. Отменный навоз для нас. Да и подобная бескорыстная жертвенность, направленная на передачу ген, прямо скажем, не слишком свойственна людям, работающим сутками навылет, чтобы своевременно внести плату по кредиту и изредка сходить в суши-бар. А как и чем жить инвалидам, прирожденным или ставшим таковыми? Сразу стреляться? Пускай самоубийство – одна из старейших философских категорий. Вроде как можно в секунду получить ответы на все вопросы бытия… или снять их с себя, но что если ответы последуют, вопреки надеждам неверующих ни во что…

Никита отвлекся от нахлынувших размышлений и вновь возвратился в густоту реальности. Собеседники, словно уловив его мысли, или наоборот, и сами погрязли в теологических диспутах, явив классический спор атеиста и теиста, физика и метафизика. Вообще-то давно замечено, что многие посиделки зачастую заканчиваются именно так, на высокой ноте: дискуссиями о природе жизни и смысле вещей.

– Да брось ты, Михалыч, какой бог? Опять начинаешь… Оставь эти библейские сказки для кого-нибудь другого! Я же взрослый человек: у меня дети, внук уже имеется… Да и если бог есть, то как он может допускать такие мракобесия: убийства, войны, теракты, насилие над детьми…

– Федор, ты не прав! Да сколько можно трактовать Бога как мудрого седовласого старца, пытающегося творить добро, но хронически не справляющегося со своими обязанностями? Бог не Дед Мороз, который обязался делать подарки. Нам совершенно ничего неизвестно о замыслах Творца, о причинах явлений, о жизни после…

– После чего?

– Смерти, разумеется.

– Да брось ты!

– Нет, ну а как ты логически объяснишь то, что с самой глубокой древности все народы мира, в том числе изолированные друг от друга, несли одно и то же знание, передавали его из поколения в поколение. И передали-таки его нам – через тысячелетия. Иначе чего бы мы тут спорили?

– Да не было у древних других объяснений просто, чего тут непонятного!? Их культура формировалась природой и страхом, отсюда и все эти суеверия и предрассудки!

– Дошедшие и до нас… не находишь странным? Во все времена люди верили, а некоторые и знали, пойми. Веры бы давно не было как понятия, если бы она не имела оснований, не была необходима. Да и нас бы с тобой, скорее всего, не было как разумных существ. И никогда твоя наука не сможет опровергнуть веру, разве что научно обосновать физические свойства природы.

– Ничего…мы, ученые, еще победим эти… эти рудименты первобытного сознания.

– Самое важное, что наука так и не смогла объяснить феномен жизни, ее зарождение, не говоря уже о смысле. Заметь: у верующих людей со смыслом жизни все в порядке, вопросов не возникает. А так называемые «мракобесия» творят как раз те, у кого ничего святого! Вот тогда можно и убивать, и кромсать, и насиловать – и никаких последствий, делай, что хош. Именно безверие – источник хаоса, произвола, Феликсыч…

– Ну, знаешь, наука давно обосновала человеческую природу, доказала многое, дала объяснения необъяснимым прежде вещам, доказала теорией эволюции, что…

– Ты всерьез считаешь себя потомком обезьяны?

– Не… ну некоторые-то… совершенно точно произошли от обезьян (смеются).

– Нет, а если серьезно, ты не думал над тем, что эволюция вполне может быть частью некого замысла, процесса? С чего вдруг это надуманное противопоставление? Вспомни, даже наши деды были и коренастее, и сильнее, а уже наши дети куда субтильнее нас, да и умнее не становятся… Так куда нас ведет священная эволюция? И что там доказала твоя наука?

– Перестань называть ее моей, она всеобщая и универсальная.

– Ладно, что всеобщая и универсальная наука доказала? Что есть атомы и молекулы, протоны и нейтроны… Но что с того? Как это все работает, для чего и где первопричины?

– Оставь эту демагогию!

– Ладно… Вот вы, ученые, научно обосновали жизнь, разложили все по полочкам, выстроили хитрожопую гипотезу, что сначала не было вообще ничего, – ты попробуй-ка представь себе это «ничего», – потом вдруг произошел какой-то взрыв, миллиарды лет все разлеталось и продолжает разлетаться по сей день, но между тем начала формироваться планета Земля, после чего на ней как-то сама по себе зародилась жизнь… И вот она развивалась долго и мучительно, покуда обезьяна не взяла в руки палку, и вот уже мы – венцы эволюции, сидим и распиваем с тобой коньячок… Высшая точка развития. Оптимальная форма жизни. Так вот, а каким образом появилась эта первая живая клетка? Каким? С чего вдруг неживая, мертвая материя заплодоносила и породила жизнь? И почему современные ученые не в состоянии создать живую клетку, а только лишь используют уже живые ткани в своих смехотворных попытках создать жизнь?

– Мутации, Макар, мутации… Прошло ооочень много времени… пока нужная комбинация случайностей стала возможной. И вот тогда зародилась жизнь.

– Ай, ладно, Федор, у тебя очень развитой атеизм головного мозга. Кого боги хотят покарать, того лишают разума. Старая греческая пословица. Да не, Федь, не пойми меня неправильно, ты отличный мужик, мы ж столько лет знакомы, что я могу тебе доверять во всем. Но вот тут ты еще не дошел до понимания, без обид. Да и сам скажи: вот когда ты хоронил свою матушку, царствие ей небесное, отчего ты ее вообще хоронил? А не распорядился этой совокупностью атомов и молекул как-нибудь бесхитростно, как с выкидываемым шкафом, скажем.

– Не трожь святое!!!

– То-то… Святое! Так зачем ездишь в Троицу на кладбище, ухаживаешь за могилой, привозишь цветы?

– Храню память. Традиция.

– Египетская сила! Традиция… А с чего возникла традиция? Где ее исток и причина?

– Эти традиции – пережитки устаревших заблуждений.

– Опять двадцать пять – пережитки, заблуждения, суеверия…

– Ладно, Макар, может где-то ты и прав, может что-то такое и есть… Но я человек своего ученого круга, где не принято затрагивать подобные темы, не поймут, а то и на смех поднимут. И в твоих словах есть здравое звено. Тьфу ты …зерно, во! Ладно, давай еще по одной, а потом пойдем уже… Пора бы уже понемножку двигать собой.

Такова классическая перебранка физиков и лириков. Но кто из них прав? Одни уверовали в торжество науки, которая смогла в течение каких-то двух-трех столетий дать разумные объяснения по всем важнейшим вопросам мироздания. Кроме, разве что… главных. Вторые придерживаются классических взглядов, пусть их позиции и изрядно пошатнулись в последние годы: лет как раз 200–300 – не больше. Кто из них верней в своем красноречии? Не представляется возможным дать ответ на самый сложный, но актуальный вопрос жизни. Хотя можно определенно утверждать одно: кто-то из них прав. Кто? Покажет время. Смерть – это тупик, или смерть – граница? А что если оба они правы наполовину и все гораздо сложней? Или, напротив, проще…

Ну а пока становилось утреннее, народу на улице прибывало. Видимо, ночные клубы принялись закрываться. Вот и в скверике стало шумновато. С одной стороны резвые и трезвые кавказцы отплясывали лезгинку, выкрикивая непонятные русскому уху слова. С другой – пьяные панки орали песни Егора Летова и энергично бренчали на гитарах. Весьма причудливый оркестр-какафония сложился…

Но незаметно подъехавшие полицейские, вкрадчивой походкой вошедшие в сквер, направились вовсе не к возмутителям спокойствия, а почему-то к более смирным клиентам, первыми из которых стали именно физик и лирик, распивавшие по последней. Представились, попросили паспорта. Но, увы и ах, паспортов у тех при себе не оказалось, а вот сильно початая бутылка коньяка, как и другая такая же, но уже испитая до дна, словно застыли на месте, свидетельствуя совсем не в пользу отдыхающих мужчин… Глядя на это, полицейские сделали мужчинам предложение, от которого нельзя отказаться – проследовать в отделение. Так физик Федор и метафизик Макар отправились в иную, довольно безрадостную плоскость мира, где приходится обычно вести куда более приземленные диалоги.

### Фабула Форума

Об участии в форуме под несколько чрезмерной формулировкой «Последние тенденции областей продаж в условиях долгожданного кризиса: перманентные трансформации рынка и риски при нарастающей сознательности потребителя; минимизация проблем через тонкий уход от налогообложения и лицензирование прожектов. Продажи и купли: поиски выхода из тупиков и последние ловушки для простаков» менеджеры трудового коллектива узнали еще за месяц до проведения. И хотя форум затевался впервые, но уже позиционировался как ежегодный. Местом проведения мероприятия был избран Новгород. Великий Новгород. По мысли фантазеров-организаторов выбор обуславливался могучими и кипучими торговыми традициями города. Да и сами они были оттуда.

Предполагалось, что посещение нового форума позволит менеджерам, изучившим актуальный материал и впитавшим правильные установки, получить ощутимое превосходство над другими менеджерами, менее удачливыми, которым не выпало чести и удовольствия быть приглашенными. Не говоря уже о тех легкомысленных юношах и барышнях, которые приглашения все же получили, но вероломно решили уклониться. Ведь участие в форуме – это фактически билет в сознательную жизнь, редкая возможность вырасти над собой, воспарить над тщетностью и курьезностью конкурентных ремесел, большой шанс почувствовать себя очень особенно, будучи на острие серьезных процессов и грандиозных проектов. Правда, многие менеджеры, включая Никиту, расценили поездку в Великий Новгород скорее в качестве возможности вырваться на пару трудодней из офисных трущоб, занять время отлично от предсказуемости повседневности, а в виде симпатичного бонуса – не упустить случай познакомиться с древней столицей Северо-Запада…

И вот долгожданный вторник – день отправления в неизвестность путешествия. Чтобы поспеть на форум, стартовавший, естественно, во вторник, в районе полудня, и заканчивающийся, в сущности, тоже во вторник – в среду, ближе к вечеру, нужно было всего-навсего собраться в семь утра на автовокзале, что на Обводном канале. Большинство именно так и поступило, но многие, как водится, поступили иначе и запоздали, что несущественно отложило старт триумфального выдвижения. Путь от Петербурга до Великого Новгорода по слухам занимает 2,5 часа езды на автобусе, но в целом данный вопрос не слишком разработан фундаментальной наукой, а оттого несколько непредсказуем и во многом философичен.

Блестящий автобус, напичканный телевизионными примочками и игровыми приставками, не подвел и подвез вовремя. Хотя иные менеджеры в дороге так увлеклись комиксами и приставками, что весть о приближении автобуса к Великому Новгороду восприняли с некоторым отторжением: как катастрофу скоропортящегося времени. Несчастная начальница отдела была вынуждена взять на себя повышенные обязательства, став на время воспитательницей инфантильного менеджерского звена. Что поделать: материал сыроват, конечно, и едва ли с кого тут толк будет, но новое поколение профессионалов еще даже не проклюнулось, а здесь и сейчас такая уж поросль выдалась, чем могла успокаивала себя руководительница отряда. Но главные тревоги ее поджидали впереди. Временные трудности как эталон постоянства не оставляли надежд на скуку.

По приезду на место начальнице пришлось буквально упрашивать молодые кадры добровольно покинуть автобус и оставить в покое уют видеоигр. Мольбы игроков о том, что недурно бы поиграть еще минут пять по причине необходимости низложить босса уровня, что в некотором роде есть вопрос жизни и смерти, нисколько не задевали струны прагматичной начальничьей души. Ей вменялась задача обеспечить присутствие конкретного количества любого качества массовки на тусовке форума, и она имела непоколебимое намерение выполнить поставленную задачу. Никита, все дорожное время изучавший труд Льва Гумилева, посвященный концепции пассионарности, также с некоторым недоумением взирал на своих коллег, таких серьезных и продуманных в офисное время, настолько и беспечных в быту, словно доказывающих собой, что эволюция сильно преувеличена… и далеко не всем еще удалось победить в себе обезьяну.

В результате переговоры завершились жиденьким компромиссом: начальница отдела пообещала выполнить единственное требование бунтовщиков и предоставила гарантии, что в гостинице, к которой они как раз уже подъезжают, их обеспечат всем необходимым, то есть пресловутыми игровыми приставками и любимыми видеоиграми. И уже по завершении первого форумного дня заядлые игроманы и попросту игроки смогут вновь вернуться в виртуальную обитель, в которой они по-настоящему непобедимы и незаурядны. Удовлетворение требований заставило забывшихся менеджеров пойти на попятную и вспомнить о своем торгово-трудовом договоре. Заминка закончилась, и дружный коллектив проследовал в гостиничные нумера, где можно было занять свое тело, чем вздумается: полежать, посидеть, постоять – лишь бы только умом предвосхищать грядущий форум, хотя бы формально. Через час сбор в вестибюле! И чтоб никаких вольностей и ошибок в дресс-кодах!

Просторная зала уже наполнялась различными личностями и существами. Бакенбарды, парики, смокинги, серьги, декольте, изысканные туалеты, легкая волнительная сутолока на входе, и вот – полна коробочка. Усаживались по местам, ахая и хихикая. Прикалывались, предвкушали. Сперва инициативу захватили организаторы действа, в условно-поэтической форме продекламировавшие цели и миссии форума, и сообщившие также, что в зале собралось свыше двух тысяч избранных менеджерских душ и карьер со всего Северо-Запада, и что они всячески уповают на то, что знания и навыки, приобретенные ими в период проведения форума, сослужат всем добрую службу и послужат толчком для внедрения передовых технологий влияния в подсознание масс.

В стартовые полчаса мероприятия Никита не раз подмечал, как из зала весьма бесцеремонно выводили каких-то людей. По рядам просочился сильный слух, что это были лазутчики из числа обычных людей, не имеющих ни малейшего отношения к торговле, но старавшихся скандально пронюхать технологии попадания в мозг потребителя покупательных желаний и хотелок. Тем самым они силились заполучить доступ к тайному знанию, позволяющему игнорировать и блокировать рекламные трюки и уловки. В зале отнеслись с пониманием к происходящим неудобствам, все разумели, что служба безопасности действует в рамках разумных и резонных полномочий. И уж, конечно, не пристало заурядным и неподкованным дилетантам на форуме иметь место. Вот вопрос, кто таких сюда вообще впустил, как это служба безопасности, несмотря на повышенные меры предосторожности, проворонила пришельцев – подобный вопрос слегка будоражил умы. А что если в зале притаился какой-нибудь неподкупный и объективный журналюга, норовящий спровоцировать общественность безжалостной правдоподобностью статьи? А что если он придумает придать огласке что-нибудь совершенно секретное? Эх, как бы чего не вышло…

Стоит заметить, что сама вялотекущая форумная вязь не слишком-то оправдывала суровость санкций по отношению к излишне любопытным гражданам. Принципиально новых тезисов в тот день озвучено не было: сплошь старые избитые штампы о том, что торговать надо умеючи, делиться надо и сливаться, поддерживать равновесие цепочки, дабы все игроки всеми жилами ощущали адекватность парадигмы рыночной постмодерновой экономики. Уже в который раз вещали, что покупателя следует воспитывать как класс, приручать доступностью и яркой оберткой, а уж когда у того в уме наступает ясность, что без полюбившейся группы товаров ему уже не жить, тогда-то и следует ценник взвинчивать внезапно, тем самым технично отбивая вложения в рекламную кампанию и прочие издержки на содержание аппарата. А уж способы приручения слишком известны, чтобы их называть и… Словом, новых ролей и моделей поведения в псевдо-кризисных реалиях на форуме предложено не было. А вот кризис идей становился все более зримым, а потому мысли о желательно скорейшем завершении беспонтового шоу (а у кого и навязчивая идея про игровую приставку) закрадывались во множество мозгов.

Несколько разнообразил потоковое вещание академичных докладов специальный гость – немало известный писатель. Тот должен был дать исчерпывающую характеристику книжного рынка России и порассуждать о взвешенной ценовой политике книжных сетей, которые, к величайшему удовольствию любителей чтения, должны вот-вот вытеснить мелкие книжные лавки с их позорно низкими ценами и нелепым уровнем обслуживания с индивидуальным подходом к каждому встречному-поперечному. Однако автор доклада, лишь бегло прогулявшись по заявленным темам и даже не пытаясь их сколько-нибудь прилично раскрыть, в оставшиеся из отпущенных ему пятнадцати минут вдруг принялся описывать свой творческий метод, чем изрядно удивил затаивших дыхание слушателей и особенно организаторов – ярых врагов сюрпризов. Откровением звучало трогательное признание, что на самом деле тот за всю свою жизнь самостоятельно не сочинил ни строчки, не говоря уже о всяких метафорах и аллегориях, а всего-навсего наловчился соединяться с сервером мироздания и скачивать оттуда уже готовые произведения. А кто их творит всамделе, кто есть подлинный сочинитель, писателю не только неведомо, но даже и неинтересно. Он лишь избранный посредник, в некотором роде литературный агент, умеющий обделывать дела и запускать литературные проекты в печать. Писатель окончил импровизированную речь и неспешно удалился за кулисы под сдержанные аплодисменты присутствующих, в то время как все предшествующие ораторы покидали трибуну под громогласные овации… Порой даже чересчур. Настолько, что складывалось временами полное 3D ощущение, будто в динамик ставили запись с концертов и творческих вечеров генсека Брежнева.

Дал джазу и представитель НИИ, физических наук мастер, руководитель эксперимента, в котором Никита не без удивления признал того самого физика, что в пятничную ночь был с поличным задержан стражниками правопорядка в скверике у вокзала. Физик, воодушевившись выступлением писателя, тоже довольно скоро свернул с анонсированной темы «Триумф нанотехнологий в современной России: модернизация и имплантация новинок в дряхлую ткань» и, бегло огласив сводку по вымученным и весьма неочевидным успехам, принялся беззастенчиво выклянчивать средства для своего НИИ, взволнованно апеллируя к общественности в том духе, что государство совсем уж оставило науку в трудные времена перемен… и они, НИИ, нараспашку открыты для предложений частных инвесторов, меценатов, спонсоров… НИИ, по уверениям физика, готовы сдавать в аренду подсобные помещения и все пустые углы. Да что там подсобные углы… и лабораторные площади в принципе уже готовы отдавать – ты только деньги неси… наличные, приличные…

Отцам-основателям пришлись не по вкусу откровения последних выступленцев, вступивших на зыбкую почву импровизации, и те, от греха подальше, поспешили закруглить день первый, свернув программу и перенеся выступления нескольких ораторов, оставшихся без права слова, на день второй. Лишенные слова, впрочем, расстроенными не выглядели, а один тип, хронически боявшийся публики, даже облегченно пританцовывал, радуясь дополнительному времени на подготовку к держанию речи. И завтра же, уже завтра – проговорились организаторы торжества, случится главное: речь будут держать лучшие из нас, хедлайнеры и гвозди программы – топ-менеджеры. То есть те самые люди, которые достигли полнейшего успеха по жизни сами. Без протекций и провокаций, минуя козни недругов и недоброжелателей, не раздавая и не принимая подарочных взяток. И те недоумки, которые сомневаются в масштабе и значимости этого триумфа – лишь жалкие завистливые подмастерья. А вот эти топ-менеджеры – славные парни, признанные корифеи продажного искусства, рожденные для того, чтобы стать надежным ориентиром для своих менее успешных сородичей и собратьев. И того ради, чтобы окончательно закрепить оглушительный успех вечера, организаторы, дав отмашку, запустили в зал нарядных мальчиков и девочек, дарующих гостям форума карманные электронные органайзеры, призванные в умелых руках стать серьезным подспорьем в деле рационального распределения дня. Ну и немного поспособствовать росту лояльности по отношению к отцам-основателям…

Можно вообразить священный ужас новгородцев, ставших свидетелями мистического видения, в котором из Дома Культуры вываливает успешная толпа прожженных продажников: холодных профессионалов и расчетливых втюхивателей, прирожденных торговцев и их приспешников. К счастью, продажники довольно быстро устремились в поисках вариантов вечера по различным адресам, не успев особо между делом никого продать или предать. Никита, поддавшись на уговоры своих корешей Димаса и Дениса, согласился провести вечер в здешнем пивном ресторане, где пиво было местным – вкусным. По мере потребления напитка настроение самым причинно-следственным образом улучшалось, а жизнь постепенно налаживалась. Там же ребята познакомились с другими ребятами, которые, как выяснилось, тоже прибыли на форум, но из Петрозаводска. Только о самом форуме за весь вечер разговора так никто и не завел, ведь у приличной публики завсегда найдется в запасе множество более занятных и внятных предметов для обсуждения. А с иногородними бывает вдвойне любопытно сверить впечатления от происходящего повсюду. Какой-то добряк из петрозаводских, несомненно, из лучших побуждений – вдруг заказал целый ряд 3-литровых банок, наполненных темным и томным пивом. Возможно, именно поэтому вечер постепенно утрачивал целостность и стал распадаться на отдельные эпизоды, громогласные пятиминутки и затишья, но чем дальше и дольше это продолжалось, тем беспощаднее смеркалось сознание. И констатировалось, что если у кого и были какие иные планы на вечер, то их можно смело сворачивать за невозможностью выполнения, ведь будучи опьяненным нет уже никакого резона заниматься другими делами, кроме как дурачиться или глупо расстелиться у телевизора, пытаясь примириться с низким уровнем показываемого – отвратительного даже притупленному восприятию.

Вернулись все в гостиницу довольно поздно, но, памятуя о том, что вставать довольно рано, решили и вовсе не ложиться, а лучше перекинуться в азартный покер на щелбаны. Стремления спать не возникало и потому, что и ежу понятно, что просмотр снов этой ночью будет заблокирован – нетрезвый мозг снов не наблюдает, прямо как и счастливые часов. Но природа взялась за свое и вступила в свои права: сморило.

Никита очнулся по будильнику, каким-то чудом верно заведенному на 09:12 утра. Однако пробудился он почему-то в номере Димаса и Дениса, уже облаченным в костюм и лежа на облезлом ковре. Друзья-товарищи, несмотря на наличие в номере двух одноместных кроватей, тоже отчего-то небрежно валялись на полу и очухивались. Отвратительная помойка во рту и головная боль в сочетании с творческим хаосом вокруг позволяли на секунду почувствовать себя капризной рок-звездой. Однако одна только мысль о том, что предстоит еще весь день просиживать на форуме, прикидываясь слушателем и обозначая аплодисменты, а после того держать продолжительный путь домой, в свой город, в центр города, после чего еще и минут сорок добираться до родного района, а на следующее утро возвращаться в офисные лабиринты… довольно болезненно возвращала к реальности. А, впрочем, в глотку ведь никто не заливал, а потому искать причины вялотекущего состояния в каких-то внешних недружественных факторах не представлялось возможным… Катастрофически исчезла и улетучилась куда-то вчерашняя обманчивая легкость и лихость, на смену им пришли последствия – сушняк и головняк.

В дверь номера настойчиво постучали, что заставило встать и открыть. Снаружи относительно номера, но внутри относительно коридора, нетерпеливо стояла извечно свежая и двужильная начальница отдела. Пусть и слегка удивившись тому, что дверь открыл Никита, а не ожидаемые Димас или Денис, та принесла последние известия:

– А… и ты уже здесь? Плохие новости: форум по непонятным причинам закрыли, сегодня уже ничего не будет. Собирайтесь, скоро едем домой.

Редко какое утро радует и начинается хорошей новостью… Но тогда неожиданно для многих случилось именно такое утро. Что, впрочем, ничуть не умаляло физических страданий. Други, поиронизировав над подобной трактовкой «плохой новости», включили телевизор, чтобы ознакомиться со свежей подборкой других плохих новостей, заботливо отобранных редакторами с центрального ТВ, однако тут же уставились в выпуск местных плохих новостей. Прямо скажем, сегодня там была одна только новость: с утречка отправлен в отставку главарь города. Внезапно, как молния, слепила такая новость новгородцев. Еще вчера вечером главный чувствовал себя вполне привольно и устойчиво, даже не подозревая, что в недрах заправляющей партии и глубинах высших кабинетов замка на холмах назревало окончательное решение отстранить его напрочь от хлебосольной должности.

Градоначальника в городе не любили, но уважали, в том смысле, что боялись. За бесконечные годы руководства тому удалось сделать многое: возглавить местный крупный бизнес и обезглавить малый, сдружиться со всеми живыми бандитами и всячески тем содействовать и потворствовать, имея с того известные выгоды… Словом, случилось ему прослыть как покровителем криминальных искусств, так и большим ценителем откатно-распилочных схем. И все бы ничего, да вот только обеспечивать достойные результаты заправляющей партии на выборах в местный парламент в последнее время получалось как-то не очень, и вот – бац, на отдых. Разумеется, почетный и престижный, но все окружение понимало, что правила игры меняются. Нужные люди приняли сигнал, что ниточки управления ускользают от бывшего безвозвратно, что нужно встраиваться в новую схему, а низложенному боссу уровня вскоре предстоит как распоследнему бедняку перебиваться с черной икры на красную… А люди из замка на холмах, разумеется, поставят на кормление другого лидера, призванного стать символом изменений к лучшему, способного вдохновить подведомственный город на новые свершения и невероятные подвиги, поднять гордый флаг города до самых вершин благосостояния и благополучия! И… заодно приучить наконец-то здешнюю публику правильно заполнять избирательную бюллетень.

В тот день Великий Новгород был уже иным, организованная преступность заметала следы и уходила на дно. Тогда же и выяснилось, что организаторы форума были организаторами не только форума, но и целого ряда афер и преступных деяний, а через форум они вознамерились отмыть средства и заодно завязать полезные для дальнейшего роста знакомства. Организаторы, одними из первых прослышав об отставке босса, изо всех сил постарались скрыться заграницу, но были задержаны на границе. И без особых судов и следствий брошены в темницу, где отныне и дожидались наказания за преступления. Вот так неожиданно и бесславно погиб ежегодный форум. И стало возможным возвращаться домой…

Однако своенравный корпоративный автобус наотрез отказался приезжать раньше, даже принимая в расчет форс-мажорные обстоятельства. Он так и сказал, что прибудет на автовокзал согласно графику – ровно ближе к вечеру. И ни минутой раньше. Таким образом, у Никиты и сотоварищей появлялась чудесная возможность вволю полюбоваться старым городом и достопримечательностями: Софийским собором, памятником «Тысячелетию России», рекой Волхов, да мало ли в городе заметных и занятных мест? Подобная возможность открывалась перед всеми без исключения участниками канувшего в Волхов форума, но вот что поразительно: основной массе освобожденных от форума специалистов и мысль в голову не снизошла, что можно не спешить, остаться еще, к чему-то приобщиться… Пресловутое большинство стремительно рассаживалось по личным авто, маршруткам, попуткам и поспешно разъезжалось восвояси. Они отчаянно спешили по своим адресам и офисам, оправдываясь немедленными делами и горящими договорами, будучи не в состоянии сделать остановку или перерыв. Оглядеться вокруг широкими глазами и признать бесспорную красоту, в которой хочется застыть и побыть. Провести денек в ладу с собой, погрузиться в незнакомую, а потому необычную атмосферу другого города; прогуляться по старым улочкам, сложить композицию из опавших осенних листьев; смастерить шутейную табуретку из спиленных, но еще неубранных стволов деревьев; вслушаться в птичье пение, расслышав в нем что-нибудь и для себя; забежать в случайное кафе, имея намерением пропустить стаканчик веселого глинтвейна, и, согревшись, осознанно продолжать свой путь земной…

Но разбегающемуся абсолютному большинству и мысль в голову не вдарила, что так тоже можно… Оно предпочло торопливо трястись по пыльным дорогам, дабы уже днем иметь шанс отправить важный факс, лелея надежду преобразовать его в выгоды, извлечь из него деньги, подлежащие обмену на брендовые товары и новомодные услуги, которые, возможно, на время принесут удовольствия и удовлетворения, сменяющиеся болезненной потребностью и острой необходимостью наделать новых денег, чтобы выменять их на еще более совершенные игрушки, способные по мысли их приобретателей произвести ошеломительный эффект на окружающих, старых знакомых и случайных прохожих, ведь единственный доступный метод самосовершенствования заключается в самовыражении через обладание деньгами, конвертируемые в престижные прибамбасы, а те, кто не в теме последних игрушек, тот и живет-то, в сущности, зазря… Мчали в офисную сеть окончательно погрязшие в заблуждении, что мир – это война, в которой нужно непременно кого-то побеждать и ущемлять, дабы иметь возможность припарковаться у исполинского супермаркета и покупать-покупать там потом оптом и в розницу, забивая холодильник на зависть тем и этим, чтобы закрывшись за всеми шторами завалиться в телемагазин на диване и закупать, покупать и докупать там еще не купленное. И так, если повезет, можно дотянуть до старости в сытости, а то и роскоши, самым невероятным образом даже не попытавшись вдуматься в жизнь, в ее очевидную данность и смысловую нагрузку…

Большинство катилось колесом к своим смехотворным мечтам. К идеалам из глянцевых журналов и телесериалов. И им ничем уже нельзя было помочь, разве что посочувствовать, пожалеть и подумать во след: «Скатертью дорога…».

### Вопросы на засыпку

Зачем снятся сны? Кому это выгодно? Сны о чем-то большем или ни о чем? Побочная продукция деятельности мозга, или выход в параллельные миры? Жуликоватая игра сознания, или тонкое предостережение? Тогда откуда, от кого? Осмысление новости, или отрыжка совести? Запоздалые послания из лучших миров, или отголоски задумчивых вечеров? Кто знает? Знает ли кто, поднимите руку?! Вы уже не чувствуете рук? Да что с вами?! С чего вдруг возникла целая индустрия толкования снов? Откуда взялись эти миллионы пользователей, сыплющих запросами в поисковиках о подоплеке снов, заинтригованных – что бы значило то или иное видение? С чьей подачи взяли моду ставить картины о снах в голливудских масштабах? Потому что пипл хавает? Не так ли? Тогда почему хавает? Неужели ни у кого в аудитории нет своих самобытных и состоятельных гипотез о природе снов? Да… и разбудите же кто-нибудь вооон того молодого человека с последнего ряда… у нас сегодня теоретическое занятие, а сон надлежит исповедовать дома, в отведенные тому часы. Никиту растолкали соседи сбоку. Лекция по «Фундаментальной экспресс-психологии» пребывала в стадии становления. Преподаватель задавался вопросами, ариторическими вопросами, ответами на которые не мог разразиться никто. Никто ничего не знал.

Никто ничего не знал наверняка. Не оттого ли, что все посетители аудитории были уже изрядно взрослы? Тогда как, возможно, только дети, что еще не сдадены в детские сады и школьные рассадники, могли бы сказать что-нибудь веское или важное по заданным вопросам. Дети, не подвергшиеся прокачке мозгов социальными институтами, знают многое. Возможно, много больше ученых мужей и их обученных жен. Поговаривают, что они как бы ближе к истокам, к корням. И лишь ветхие старики, вновь впавшие в детство, вполне могли бы составить им здесь конкуренцию.

Никита смутно припоминал как в ту пору, когда мир еще был незнакомцем, а деревья считались друзьями, как в ту древнюю пору он умело летал на кровати в собственной комнате, притом что собственной комнаты у него тогда не было и в помине. Нужно было всего-то уловить тонкую грань между так называемой объективной реальностью и погружением в сон, тогда и становилось доступным летать, по-настоящему летать. Вдруг замечая, что кровать здесь не причина: она материальна и приземиста, предмет обихода, а потому осталась стоять в углу словно бы в наказание, а дух захватывает от полета по комнате – презабавная игра, сильно головокружительнее американских горок, пряток, салок или жмурок.

С годами умение летать улетучивалось. Когда Никите в старших классах школы разъяснили, что сны – это химическая реакция в мозгу, которая и вызывает всякие абстрактные благоглупости вроде совести или, скажем, любви, а последняя, в свою очередь, есть лишь химическое взаимодействие между двумя организмами в целях установления контакта для последующего соития, продолжения рода и, как далекого следствия, пущего развития государственности, а Никита в эту постановку ответа поспешно взял да и поверил, тогда вот окончательно и утратил навыки полета. И более летать уже не доводилось, никуда и нигде, потому как это решительно невозможно в просвещенном и цивилизованном обществе. Так утраченное знание стало воспоминанием, к которому изредка, в минуту жизни трудную, обращаешься. И, отталкиваясь от него, рисуешь иную картину мира, даешь свои объяснения, пусть и не всегда понятные другим. Которыми, кстати, и не хочется делиться со всякого рода другими, поскольку, кто, кто еще может знать и понимать о чем речь? Такие картины в совершенности безупречны лишь для личного пользования.

И если вспомнить, что материальный мир – это тюрьма, а тело, как широко известно, тюрьма духа, то получаем, что дух заключен в тюрьму в квадрате, тогда как сам квадрат здесь – не просто фигура речи, но и фигура герметически геометрическая, замкнутая и угловатая. И тогда уже совсем не очевидно, что реальный мир так уж и реален, учитывая печальную ограниченность его природы и структуры. И неспроста есть мнение, что лучшие люди уходят раньше, в том смысле, что умирают до срока, так ведь может это и естественно, памятуя о том, что досрочное освобождение никто не отменял. Так, стало быть, допустимо, что сны – то самое место, куда они уходят, ведь где еще как не во снах случаются свидания с безвременно ушедшими родными, близкими, друзьями… И, быть может, настолько бросающаяся в глаза материя, затмевающая собой более тонкие слои и уровни – утрированная версия мира того, потусонного, а завзятые и предвзятые материалисты и карьеристы, которые не только не знают, но и не верят – титаники духа и фанатики фигни. А ограничение восприятия и понимания – есть заурядный потолок сознания, искусственная заслонка, повязка на глаза, сквозь которую при желании можно многое разглядеть, но много ли находится желающих? Ведь куда как проще и привычнее бездумно ходить строем и сразу соглашаться с теми ответами на вопросы, которые вроде бы общеприняты и общепоняты. Быть может, мир материи – это источник сюжетов и сценариев для подлинного мира, который в виде демо-версии представляется по ночам нам, пребывающим в спящем режиме. Из многочисленных утечек и сливов информации явствует, что там нет здешних систем сдержек и противовесов: пространственно-тупиковых парадоксов, временных дефицитов, наигранных веками причинно-следственных моделек поведения. Там одной только мыслью обыкновенно перенестись с одной окраины города на другую, в то время как в мире материи для решения той же задачи потребуется в лучшем случае час езды на общественно-популярном или личном транспорте. И добираешься в противоположный край уже несвежим, смятым, проклинающим всех трех китов, на которых крепится здешний мир, иногда уже вспоминая, а зачем, собственно, ехал. Так может все привычное окружающее есть коллективное бессознательное материальное сновидение, в котором можно себя достоверности ради ущипнуть, да даже и прищемить, но что это даст, принесет ли какой покой? Такой, что внесет хотя бы малейшую ясность в понимание происходящего. Так, быть может, мир – это когда Никита пригласил какую-то девушку в кафешку?

Никита пригласил такую-то девушку в кафешку, дабы совместно отужинать, сообща прогуляться до полуночи, а там – будь что будет. Но когда настал час расплаты, обнаружил в собственных же карманах форменное отсутствие денег – фигу. Видимо, кто-то их выкрал. Не мог же он взять и забыть их взять? Ерунда… Эпоха пищевых добавок и вдобавок технологий завсегда найдет предложение из затруднительного положения, ведь есть же замечательный банкомат, раскинувшийся прямо за углом, если верить перечню адресов, указанных на оборотной стороне пластиковой карточки. Ты тут посиди, а я через минутку вернусь, лады? Однако на банкомате висела записка, гласившая, что тот временами не работает. Степень загрязнения записки свидетельствовала о том, что временные трудности начались достаточно давно и давно стали нормой. О, времена! Другой банкомат в двух пунктах подземной езды отсюда – не вариант, ибо долговременно. Что ж, пришел час звать на помощь друзей, способных не подвести и подвезти деньжат, прийти на выручку, ведь взаимовыручка входит в стандартный пакет любой дружбы. Досадно выяснилось, что деньги на мобило иссякли, пересох ручеек былых вливаний, тогда Никита кинулся в поисках места, где те можно класть, ложить, закидывать или забрасывать в платежеспособный и деньгоприимный терминал. В заднем кармане джинс покоились два мятых червонца, но автомат наотрез отказывался понимать их как деньги. И, немного задумавшись, сплевывал обратно, категорически не приемля. Тогда он стрельнул телефон у доброго проходимца, прозвонил по друзьям, однако те, все как один, находились вне зоны действительности. Не оставалось ничего, кроме как с пустыми руками бесславно вернуться обратно с притянутой за уши ошибочной улыбкой, чтобы просить понять и простить за комедию положений. Но такая-то девушка уже освоилась в соседней компании, стихийно сложившейся из неких развязных мексикашек, и виду не показав, что знакома Никите. А обслуживающий персонал, завидев должника, практически преступника, вернувшегося на место преступления, выслуживающийся персонал вдруг дал виновнику в зуб, и тот злостно заболел, заныл, в результате чего Никита и потерял подсознание.

В следующем действии он понял себя идущим к районной поликлинике. Хотелось как-то закрыть вопрос с зубом. Думалось, что это даже знак, что в него вдарили. Прямо скажем, паршивый был зуб, дырявый. По мере приближения к поликлинике нарастало чувство тревоги от ощущения таящейся внутри опасности. Скучное серое здание поликлиники всегда заставляло серьезно задуматься и чем-то отталкивало. Так, так… а чего там делать по приходу в поликлинику-то надо? Там так извечно все путано, как-то болезненно осложнено. Ну, сперва-то понятно: купить у автомата бахилы, тем самым выказать стерильность намерений и доброкачественность помыслов, а дальше-то как быть? Так-так… собраться… там же есть характерная такая справочная, в которой сидят грамотные и обученные специалисты, имеющие ответы на все вопросы.

Никита добрался до справочной и с ходу начал задавать давно волновавшие вопросы: «Здрасьте, а Атлантида существовала, или все-таки миф? Тогда почему о ней упоминал легендарный Платон? Есть ли у вас свои самобытные и состоятельные гипотезы? И имеет ли какое отношение Атлантический океан к Атлантиде? А как быть с Гипербореей? Или опять же миф? Что же будет с Родиной и с нами? Тоже сделается мифом? Или нравоучительной страшной сказкой?..». Ничего они сами наверняка в том окне не знали, отвечая весьма и весьма уклончиво. Дескать, по имеющейся в базе информации, Атлантида была да сплыла, но так давно и туда, что где теперь, науке даже неинтересно. Следующий!

В поликлинике с самого детства царила атмосфера абсурдности и болезненности, застарелой болячкой казалось все. Никита вернулся к справочной, прикинувшись другой теперь личностью, и кротко вопросил: «У меня зуб болеет, как быть?». Мамзель из справочной, тоже уже совсем не та, что прежде, нисколько не отрываясь от утренних газет, отвечала зазубренный текст, что нужно обратиться в регистратуру, строго в порядке очереди, а уже там ответят на всякий вопрос более компетентно и комплексно. Ну, вот оно, вот, как всегда, во всей красе эта вошедшая в поговорку неповоротливость бюрократической машины, эти знаменитые дублирующие друг друга функции в каждом жесте, ничего ж не меняется… Уклад!

Тогда Никита занял свое место в очереди – последнее. Воинственные бабушки и тетушки из первых рядов, знающие толк в очередях, а потому имеющие ощутимое преимущество, затевали очередной раунд перепалки насчет того, кто и за кем занимал очередь, выясняя, кто раньше всех пришел, но отходил, а тут уж кто-то влез вперед батьки… Стояние в очереди – та самая редкая социальная ситуация, в которой русский народ проявляет прямо-таки былинную принципиальность и жаждет справедливости. Увы, не от разнузданного начальства, устроившего волокиту, принципиальность проявляется исключительно применительно друг к другу. Так жертвы очередей борются с последствиями, а не причинами, а потому обречены до конца дней своих на новые и наиновейшие очереди. Во многом именно поэтому дряблая цепочка двигалась крайне вяло. Спустя многовековую очередь Никита добрался до окна с надписью «Registratura» и вывалил туда все медицинские бумаги, бывшие в распоряжении. В регистратуре изучили спущенные сверху бумаги и вынесли вердикт: маловато, юноша, маловато будет. Недостает тут одной справки из последнего постановления о порядке приема простолюдинов на условно-бесплатное лечение. Надо бы вам проехать по адресу, указанному в полисе, чтобы оформить там недостающий документ, а иначе ничего у нас с вами не выйдет… Тогда и посмотрим, что тут можно поделать, как быть с вашим заклятым зубом, а покуда нет такой справки, никаких нет возможностей и рычагов для запуска государственно-медицинского ресурса по всяким пустяковым хлопотам маленького человека… Нет, вы не негодуйте, а извольте-ка сперва отправиться куда велено, засвидетельствуйте там свое почтение, объясните всю деликатность вашей просьбы и признайтесь во всеуслышание, что были не правы, ведь ситуация сложилась по вашей, исключительно вашей, понимаете ли, вине. И в случае положительного решения вопроса – оплатите выданную квитанцию… и тогда милости просим, голубчик. Тогда-то и посмотрим, что тут можно еще поделать… Залечить ваш зуб, или само пройдет.

Пришлось. Поплутав по лабиринтам коридоров для получения нужной бумаги, Никита вновь шагал в поликлинику. Скорее в нищете, чем на щите, ведь страховая компания под благовидным предлогом изъяла последние средства, в обмен, правда, выдав на руки любопытнейший экземпляр договора, предоставив тем самым некоторые мутные гарантии. А деньги, что такое деньги, когда их вечно, как пыль пылесосом сметает… И никогда не покидает ощущение, что кто-то их одной рукой дает – так, подержать, – зная, что скоро возьмет свое назад, забирая второй рукой еще и с прибытком. Хитро придуманы деньги – воистину предмет отдельного исследования… Или расследования?

В регистратуре, ознакомившись с дополненной кипой бумаг, дали добро на посещение поликлиники, хотя и не преминули попенять молодому гражданину за рассеянность, расхлябанность и непонимание текущего момента. В окне регистратуры, на окраине поля зрения, вполне можно было рассмотреть солидную подшивку журнала «Ритуальные услуги». Случайность? Преодолев целую хитроверть препятствий из металлоискателей, электронных охранников, лазерно-лучевых установок и сканеров, Никита в итоге выбрался из фойе клинического театра абсурда и дорвался до дешевого лифта, ведущего только наверх. В лифте было пустынно и прохладно, как в осеннем тамбуре. Кто-то из прежних посетителей нацарапал на двери: «Begi otsuda!». На третьем этаже, где и нужно было делать высадку, висело табло с мигающей стрелочкой и пояснительным «Tuda». Весь этаж занимал искомый кабинет 377 (Z) и какие-то подспудные помещения. Где-то здесь и вершил практику зубной гений. В рекреации на скамейке заседало всего лишь четыре с половиной персоны, ожидая своей очереди, словно участи. Девушка, ждавшая ребенка, была последней до того момента пока не явился-не запылился Никита, ставший очередным последним.

Над дверью, откуда то и дело доносился подозрительный скрежет и душераздирающие вопли, свисала особая лампа, повторяющая форму зуба с корнями. Когда та начинала беспокойно подмигивать, сигнализируя, что следующий может спокойно входить в пасть кабинета, тогда следующий, топчась на пороге неизвестности и отчаянно оглядываясь как бы на прощание, исчезал за дверью…

Несколько настораживал тот факт, что внутрь кабинета ушло уже три пациента, но никто так и не вернулся назад, хотя их крики и мольбы о пощаде раздавались по графику, синхронно работе аппаратуры, но вскорости заметно ослабевали, пока не гасли вовсе. В душе теплилась робкая надежда, что у кабинета есть черный ход, откуда процедурники по завершении лечения благополучно выдворяются из зубодробительного кабинета. Девушка, ждавшая ребенка, видимо, также уловив некую системность в странности событий, сообщила, что отлучится на пятиминутку, но не вернулась и через десять, что внесло дополнительную тревожность в затхлую атмосферу рекреации. Неудивительно, ведь стоявший у окна фикус при ближайшем рассмотрении оказался искусственным, хотя и искусно выполненным под настоящее растение. Некогда стало размышлять над этим бутафорским фикусом, когда отчаянно заморгала лампа-зуб почти в такт участившемуся сердцебиению, и Никита понял, что пропал, что пора…

Во внутренностях кабинета даже и не пахло медициной. Он представлял собой одновременно широкую, длинную и высокую комнату, ярко освещенную у входа, умеренно светлую посреди, и совсем уж темную, мрачную и зашторенную в концовке, словом, совершенно не гиппократовским предстал кабинет – ни по духу, ни по планировке. Вошедших вперед Никиты видно не было. Видать, куда-то уже ушли. Но как тут можно уйти незамеченным, когда кроме зашторенного окна, кушетки и боковой холодильной камеры ничего больше не предвидится? Никаких следов и намеков на зуболечебные аппаратуры, зато чемоданчик с инструментами на виду… Не очень порадовало и то, что дверь за спиной странно щелкнула и закупорилась. Должно быть, здесь какая-то ошибка…

Из темноты между тем явственно проступал и наступал крупногабаритный силуэт крепко сбитого мужичонки, натягивающего резиновые перчатки и засучивающего рукава. Постойте, врач – мужчина, да много ли зрелых мужчин в районных поликлиниках трудится? А этот еще такой видный жук, пышноусый. И с чего-то полностью в штатских одеждах, в черном балахоне и клетчатых шортах, со смутно знакомым лицом… Не мужчина, а демон, ей-богу. Что тут за дьяволиада, а!? Какие-то эксперименты над личностью? Варварские опыты над психикой? Поиски пределов болевого порога? Да здесь скорее лишают жизней, чем отработанных зубов… Что он несет? Какие-такие послания из лучших миров, какие отголоски задумчивых вечеров? Кабинет вдруг наполнился хихиканием и смешками. Мужик в черном балахоне, воспользовавшись заминкой, внезапно оказался подле Никиты и нанес чувствительный выпад под ребра…

Разув глаза, Никита распознал себя в аудитории универа. На него, улыбаясь, глазели и зырили одногруппники. Такая-то девушка, которую он в начале истории водил в кафешку, вновь сидела рядом и шепнула на ухо, что тот совсем обалдел и, засопев, почти давал храпака, а преподаватель, будучи крайне чуткой личностью, обратил на эдакую оказию пристальное внимание и, апеллируя к студенчеству, собственноручно разбудил тычком. Теперь, понятно, на экзамене пятерки не будет. Ну и ладно. Ну и не надо было. Зато прояснилось, что преподаватель курса оказался тем самым пресловутым мужиком в черном одеянии, хотя клетчатые шорты оказались штанинами, а физиономия в субъективной реальности сделалась существенно человечней и земнее.

Тот и дальше толкал слово о снах и втолковывал, что сны – это превосходно, когда незабываемо, а когда забываемо, то бестолково. Подумалось: так вот и дал бы спокойно практиковать сновидения сонливому от сложной судьбы студенту! Давно пора бы внести в учебную палату перспективную инициативу – оборудовать в универах спальные комнаты отдыха по образцу детсадовских проектов. Да и чего, право, бесплодно теоретизировать, облекать всякую аксиому в форму загадки, когда в любом деле практика потребна, практика приоритетна, практика прекрасна – да дайте же наконец-то поспать! Когда ночная бессонница, в которой очевидно гнездится слово «бес», аукалась устойчивой дневной сонливостью. Ей-богу, миром правят не масоны или деньги, а жаворонки, подмявшие весь жизненный ритм и темп под свои ранние потребности. Даже и не зевнуть в охотку, когда кругом бодрые ротозеи и свидетели жаворонка. А… ладно… Никита вновь стал клевать носом, все ниже склоняясь к парте, покуда не провалился в нее с головой.

Проснувшись уже в кофейне, с ощущением вяжущей тяжести в локтях и значительных неудобствах в шее. В кофейне было полно мужчин, распивающих пиво с димедролом, кричащих кричалки, потому что смотревших футбол, тем самым как бы подбадривающих своих обогащенных кумиров. Сложно сказать в чем заключался концепт заведения: то ли это была пивная с интерьером под кофейню, в которой кофе, в принципе, по осторожной просьбе заказчика тоже сварить умеют. Либо все-таки кофейня, где пиво всем изначальным замыслам назло все-таки победило и делает основную кассу. Причудливый коктейль запахов и культур застыл в воздухе. Различных, как пиво и кофе, как юго-север и западо-восток. Никита, как и все, наблюдал телевизор, где транслировали последние приготовления к серии пенальти.

Наши били как-то нарочито неуклюже: даже не наотмашь, а наугад, и в результате два раза попали в штангу, дважды угодили в перекладину, а решающий удар и вовсе пришелся в крестовину ворот, но… победили. В следующий раунд турнира неожиданно, вопреки прогнозам и логике, прошли именно отечественные мастера мяча, так как команда соперников, а то была сборная команда Ямайки и Исландии, била еще размашистей – просто ни в какие ворота не лезло. И в рамку ворот-то умудрились не попасть ни разу, какие там голы? А потому, невзирая на то обстоятельство, что мяч так и не пересек ленточку ворот, судьи, посовещавшись, присудили сенсационную победу отечественным спортсменам. Не помнящие себя от счастья посетители кофейни, спешно допивая пиво и требуя шампанского, наперебой просили счета. И, ликуя как победители, с шутками и прибаутками вываливались в уличные просторы.

В пивной кофейне сразу стало заметно просторнее и отчего-то даже светлее. На аккуратных стенах Никита приметил сразу несколько картин кисти Брюса Ли. Впрочем, Брюса ли Ли? Вспоминалось, что Брюс вроде бы и не был художником как таковым, а скорее был чем-то занят в кинематографе… в качестве художника по костюмам, что ли? За соседним столиком заговорили голоса. Никита боковым зрением засек несколько лиц, заподозрив в них что-то знакомое, но кто такие, так и не вспомнил. Во главе стола сидел зрелый мужчина в самом соку, неспешно потягивающий сквозь солонку прозрачный сок. По бокам сидели назревающие юноши, совсем еще безбородые, но уже допивавшие пиво. Какой-то нескладный диалог происходил у них там:

Один из юношей: Я тут позырил по ТВ «Войну и мир». Вроде классика, а не особо интересно, старье… Прошлый век: никаких спецэффектов и экшна, слишком перетянуто. Там еще этот, как его… Штирлиц снимался…

Зрелый мужчина в самом соку: Вячеслав Тихонов, а не Штирлиц. Ты говоришь о классической постановке признанного мастера Сергея Бондарчука. Фильм знаковый, однако, справедливости ради, не идет ни в какой сравнение с романом. Чтобы вкусить всю художественную глубину произведения, оценить тщательность разработки характеров, мотивы нравственных метаний и тончайшие дуновения помыслов, благородство и коварство натур, величие панорамных сцен и баталий – нужно все-таки книгу читать. Фильма маловато будет, юноша.

Один из юношей: А че… еще и книга бывает? Не знал. По мотивам фильма, что ль? Прикол… Подсуетились коммуняки!

Второй из юношей: Я вот точняк знаю, что «Война миров» с Томом Крузом тоже по какой-то книге снята. Смотрели? Ништяк-фильмец. Спецэффекты на уровне, да и смысл глубокий есть. Только концовка странная, могли бы и покруче завернуть. Так что «Война и мир», наверно, тоже по книге. Сидит, видать, какой-нибудь шабашник и выдумывает: «Война и мир», «Война миров», так что ждем третьей части…

Никита расплатился по счетам и вышел на улицу. Улица, еще недавно такая шумная и разговорчивая, сейчас предстала совершенно пустынной и безмолвной – ни души. Что за фокусы? Вдруг со стены дома забасил громкоговоритель. Речь шла о налете фашистских бомбардировщиков и необходимости срочно проследовать в убежище. Никита замешкался, будучи не в силах понять, что происходит, что за напасть, наваждение. В высоте воздуха уже раздался характерный свист и вой, слышанный в многочисленных фильмах о бесконечных войнах и коротких перемириях. Никита ринулся было обратно в кофейню, дабы прояснить какой нынче год и что за дела, но тут из-за невесть откуда взявшегося бутафорского фикуса выскочил редкостный режиссер и принялся причитать про «кто выпустил этого козла на съемочную площадку?». Охранные мордобивы уже бежали исправлять ошибку…

Выяснилось, понятно, что улицу перекрыли на некоторое количество часов в рамках съемок кинофильма про блокаду. Современные люди, тыкающие пальцами из закрытых окон домов и что-то оживленно обсуждающие, подтверждали эту догадку. Некоторые творческие личности, получив от государства добротный грант на культурные дела, полным ходом осваивали средства, снимая ничто – пустую улицу. Иначе говоря, как бы пытались воссоздать атмосферу тихого ужаса, передать художественными приемами и удачными ракурсами запустение и упадок. Оголив свой нерв до крайности – отправить послание потомкам. И тут в кадр, понимаешь, втесался какой-то идейно-чуждый элемент из 21-го столетия… Этого оказалось достаточно, чтобы разгневанный режиссер почувствовал себя вправе нанести Никите подленький удар точнехонько в больной зуб, который снова заныл.

Сон размяк, утратив всяческую претензию на гармонию, и Никита проснулся обратно. До окончания пары оставалось пару минут, а значит, вполне уже можно было собирать свои линейки и ластики в пенал. Преподаватель вещал о значении снов в срезе раскрытия образа Андрея Болконского из романа «Война и мир». Что послужило толчком к размышлению о только что пережитом во сне. И все-таки: почему сновидения извечно заканчиваются столь своевременно? Когда грозит опасность, хлоп – и проснулся. А если гуляешь по покатой крыше и вдруг соскальзываешь с нее, и нет никаких надежд на зацепку, то вместо того, чтобы умереть – вздрагиваешь, просыпаешься. Не распространяется ли это правило и на так называемую объективную реальность? Может то, что мы именуем смертью, есть всего лишь пробуждение? Затертая до дыр гипотеза, разумеется, но как тут не вспомнить тот мамин голос из детства: «Порааааа просыпааааааться, вставааааай», ведь он абсолютно искренен, исполнен самых добрых и нежных чувств, – «давааай, вставааааааай». А так не хочется выползать из своей темноты поначалу. Но там, где свет, уже ждет омлет и пробуждающий кофе с молоком.

А может сонливость, если посмотреть иначе, не такое уж бесполезное качество? А только всегдашняя готовность к погружению в другую реальность. Может лишь напоминалка о бренности бытия? Лишь пребывание на стыке двух состояний? Кто трактовал сонливость как готовность в любую минуту раствориться во снах? А может и тело – это только лишь устройство для восприятия снов? Эдакий скафандр, изнашивающийся со временем снов скафандр, делающий возможным нахождение в коллективном материальном сне… Проклятый зуб – лечить его надо, чего там… Вот уж вопрос, так вопрос!..

Своевременно окончил мыслить Никита, ведь раздался звонок, и все вокруг пришло в движение из аудитории.

### С.О.Н.М.

> Пословица неспроста молвится

«Ктооо такииие? Откуууда вылезли, поганцы?» – насупился в задумчивости мажор полиции Муслим Михайлович Майоров. – А ведь, поди, не бедствуют, не голодают… Ну что за молодежь такая паршивая пошла, а?.. Лишь бы государству насолить. Да еще как-нибудь подленько, исподтишка. Ну основная-то часть молодежи у нас, слава богу, дальновидно пристроена по тюрьмам, подсажена на алкоголь, завязана на наркотики и прочие приемчики государственной безопасности, но нет… все равно ведь время от времени какие-нибудь герои у нас объявятся… активисты всякие, патриоты, мать их… Эти-то кто? С.О.Н.М. какой-то… Откуда такие завелись в подведомственном районе? Уже и влетело нам за них крепко, а сколько еще успеют вреда причинить, пока не прищучим? Или не подыщем каких-нибудь подходящих… Ладно… будем искать, вычислять… дело возбуждивать, если придется. Ниче… и до вас доберемся, паршивцы!..» – окончил мыслить Майоров и заторопился к своему счастливому семейству в уют быта.

* * *

Веяние времени – все мнение имеют. Спешат его донести, не расплескав, выразить веско, стремясь заронить в рассудки собеседников. Всяк мнение имеет, как некогда честь имели. Совсем не факт, что это мнение по справедливому обустройству общества, или заморочным философским загвоздкам, но уж по принципам правильной парковки, или подавляющем превосходстве одного музыкального ансамбля над другим – мнение припасено наверняка. Возможно, так было всегда, кто знает… Но ныне особенно, ведь еще интернет. При предыдущих государственных настройках с подобным обилием мнений было построже: колебались вместе с линией партии – пока не заколебались. Но было и проще решаться: как Партия решит верным, так оно и будет. Точка. Но Партия крякнула, все вздрогнули. Толпа растерянно разбрелась по сторонам и странам. И принялась со страшной силой не понимать друг друга на разных языках. Это ничего, это Вавилон. Строили, строили башню Коммунизма, а построили все равно Пизанскую, даже лучше, ведь рухнуло то как – весь мир смотрел и стоял-боялся.

Зато сегодня сделалось возможным категорически все, особенно, если за это хорошенько приплатить. Гони твердую предоплату – и утром тебе будет носить в постель завтрак причудливый карлик в вельветовых шортиках и веселой панамке. Или же беспрецедентная красавица из модельного агентства в костюме Евы – вопрос вкуса. А о вкусах не спорят. То есть как, не спорят? Если напротив, если вдуматься, если что и делают, то спорят о вкусах и со вкусом спорят. И что?

Что с того, в эпоху, когда еще доминировал основной генератор информационно-развлекательного манипулирования сознанием: терминатор или, как еще говорят – телевизор. Тогда, когда былые монстры – печатные газеты, сарафанное радио, упорные слухи – вдруг заговорили с опаской и оглядкой на телевизор, черпая вдохновение оттуда. Телевизор же, став монополистом, абсолютным монархом, сам не заметил, как утратил чувство реальности и достоверности: сошел с ума, спятил. Принялся поднимать из общественной и личной жизни все самое низкое и мерзкое, какое только бывает в человеческой натуре. В натуре с самого утра выливая и вываливая на экраны ожесточенные женские бои без правил в грязи, калейдоскопы криминального гороскопа, беспочвенные прогнозы валют и погод. И так до полуночи, а там, до следующего утра – еще большая порнуха. Так уж дошло и до того, что самым честным и умным из показываемого в телевизоре стала профилактика.

Телевизор же настолько уверовал в свою незаменимость и независимость, так возгордился, что и сам не заметил, как стал притесняем молодой и дерзкой сущностью – интернетом, год от года ускорявшимся, чтобы победить. Потому что телевизор как принцип есть односторонняя модель передачи данных, внутри которой какой-то умник за всех решает, что интересно, важно, можно и модно, что есть, а чего нет, в итоге слабо озираясь на запросы и потребности общества. Так телевизор, словно кривое зеркало, сам формирует образы и интересы, непрестанно их искажая, понижая, без устали прибегая к гуттаперчевым ток-шоу с применением звезд и популярных лицедеев… Иногда пробуя создавать выпуклый эффект присутствия простого человека, клонируя театральные судебные разборки и мелодраматичные викторины за деньги. Вместо того чтобы исправно делать свое зеркальное дело – отражать. И только в интернете рядовой и порядочный гражданин обрел свободу выбора, слова, действия: настроек совести, закладок интересов, фильтров содержания. Привет, интернет-пакет!

* * *

Выдержки из электронной стенгазеты «Приметы интернета»:

> «Интернет-среда, или виртуал – есть проекция реальности, или реала на реальность, или снова реал. В некотором роде – электронное переосмысление и постосмысление реальности, но все же прямое следствие и последствие исходника».


> «Функции виртуала безграничны – это и добыча песчинок ценной информации с заброшенных пляжей познания, где приятно реализована коммуникативная функция кабинок общения и сообщения. Собирайся больше трех, общайся с себе подобными оригиналами, доказывай невежественным иностранцам глубины и степени ихнего заблуждения про нас, исповедуйся в блоге, красуйся в социальных сетях, участвуй в сетевой конференции ценителей толковых словарей. Ограничение только одно. Но сокрыто оно не во внутренностях интернета, а в самих головах, подключенных к компам, в которых зачастую возникает кризис фантазии и абстрактной памяти».


> «…еще не так давно доступ в интернет осуществлялся преимущественно по карточно-талонной схеме, а оттого аудитория была малочисленна и инертна. Карточка на сто рублей давала лишь пяток скоротечных часов виртуала, когда глаза разбегались от навалившихся возможностей и маршрутов, а все так медленно подгружалось. Время все время висло и кисло, а потому быстро развивалось до состояния окончания. Что было можно сделать в отпущенные пять часов пользования? Скачать небольшой видеоролик. Посмотреть картинки с кумирами. Найти сканы вырезок из старого, давно утерянного журнала… Теперь интернет почти бесплатен и быстр, как молния, освещающая пейзажи познания в темени телевизионного тупика…»


> «…Широкое распространение снискала практика комментирования всего на свете. Комментарии – прекрасная возможность и удобный случай к выражению своего драгоценного мнения по поводу содержания или качества явлений и процессов, имеющих хождение в реале, и что немаловажно – все это, в известных пределах, беспоследственно, учитывая условно-анонимную природу и структуру виртуала…».

> Пользователь Nick&та

* * *

Как знать, быть может, именно в ту бурную ночь и высеклась искра занимательной идеи в Никитином шалаше. Времени поразмышлять о все нарастающем взаимопроникновении и взаимодействии реала и виртуала как раз выдалось в избытке. Ведь виртуал как среда, по сути, есть оцифрованный реал, спрессованный по кубикам рубрик и интересов, но играющий в реальных судьбинах все более и более серьезную роль. Иные, придя домой, первым делом бегут включать интернет, а уже только потом выключать с себя ботинки и нательные ткани, пошитые заботливой бангладешской или китайской рукой специально для посещения уличных коридоров. Соседей по лестничной площадке уже не везде знают в лицо, а общаться с ними и вовсе случается редко. Когда вдруг пожар. Или какая другая напасть. Зато в интернете завсегда полно единомышленников и квази-идейных антиподов, с которыми можно безопасно переругиваться до скончания аргументов, или подступа глубокого утра. Предметом обсуждений становится все, но по преимуществу это всякие актуальные происшествия: вспыхнувший костер скандала с участием поп-звезды, раздуваемый ветром средств массовой дезинформации; очередной чиновник не только проворовался, но еще и попался; хоккеист проигрался в хоккей и выпустил сборник харизматичных хокку. И чем больше тем, тем больше мнений.

Однако же все это родом из реала. Именно реал – катализатор и место осуществления обсуждаемых и осуждаемых событий, а виртуал – только универсальная платформа с уютным интерфейсом, служащая потребностям общения, потому как в реале зачастую некогда и неуместно обсуждать очевидное и вполне вероятное. А там, в виртуалах, кто-то просто затрагивает тему, а вокруг нее вырастают гнезда комментариев, даже целые деревья, где всякий спешит ввернуть свое мнение, повергнув оппонента, обращая того в свою веру, или просто являя публике свой необыкновенно обширный ум… А что если… если оставлять комментарии и записи непосредственно в реале? То есть подорожал бензин всюду, а ты им тут же в отместку публикуешь – «я плачу налоги, где дороги?» Напрямую же не спросишь, у нас как-то непринято. И где отписываешь? А где придется, придумается, реальность, чего уж, ограничена как горизонтом, так и кругозором, но места, благо, много: всяких построек, пристроек, новостроек хватает. Дело, конечно, новое, неосвоенное, подразумевающее телодвижения, сопряженные с определенным риском, да и блюстители чистоты и правопорядка едва ли оценят. Зато аудитория в теории – реально неисчислима. В интернете миллионы форумов, чатов, сообществ – и в жизнь не доберешься даже до малой части из них… А вот реал представляется эдаким общежитием, территорией общего пользования, суетливой кухней, где обитают все те же пресловутые носители никнеймов, обладатели паролей и прочие тараканы…

* * *

Из подобных размышлений и возник Стеносоюз Обнародования Нормальной Морали, аббревиатурно – С.О.Н.М. Название – почти первое, что взбрело в голову, но сейчас важно лишь то, что взбрело именно это. В союз вступили три товарища – Никитос, Димас и Денис. Несколько позже к ним примкнула и девушка Лариса, прекрасно сыгравшая роль в становлении движа. А больше никого… Давно замечено, что чем меньше численность и проще структура, тем меньше возникает всякого рода недоразумений и нестыковок – согласованней как-то процессы идут. И никаких тебе вождей, теневых лидеров, связей с общественностью. Сама деятельность – прямая связь с общественностью. Итак, С.О.Н.М. решили заняться следующим промыслом – оставлять комментарии и записи в объективной реальности. Конечно, в городе уже существовало немало охотников до того, чтобы наследить, оставив наскальную живопись: это и ребята, занимающиеся граффити, но они, как известно, больше балдеют по визуальным эффектам и трюкам; это и лица, оставляющие политические лозунги вдоль железнодорожных путей из серии «Сталин – Гагарин политики»; это и обычные любители написать на заборе трехбуквенную грамоту, но последние совсем уж бессмысленны и беспощадны. Короче, в этом аспекте никто ни с кем не пересекается. У всех свои задачи, цели и идеалы.

Вскоре ребята закупились баллонами с красивой красной краской – по дешевке, через интернет-ларек, с бесплатной доставкой на дом дружелюбным и понимающим курьером. Квартира Димаса отныне стала не просто квартирой, но еще и штаб-квартирой. Жаль, характер деятельности не предполагал повешения солидной золотистой таблички на входе, а то бы смотрелось. В любом деле самое сложное – начать, с чего начать, как бы начать, ведь даже самое похвальное и всеми одобренное начинание порой глохнет на стадии первого же шага. А тут уж и вовсе – одобрения и похвалы ждать не приходилось. Ребята много спорили о том, в каком же ключе ваять посты и сообщения. В результате чего всю концепцию все равно придумала Лариса. Творить решили через день на третий, да как пойдет, но непременно под покровительством ночи, в часы, когда муза посещает наиболее настойчиво и вкрадчиво, то есть всегда подскажет, что написать, даже если забылись все домашние заготовки.

В один из темнеющих вечеров той осенней поры на стенах зданий и заборов стали появляться старинные надписи с подписью. Так на строительно-бетонном заборе, закрывающем давно застывший в своем построении дом возле метро, появилась надпись, ставшая впоследствии девизом: «ПОСЛОВИЦА НЕСПРОСТА МОЛВИТСЯ. С.О.Н.М.». И в том же квартале, на подходах и подъездах к метро, как бы невзначай заалело предостережение: «ВРЕМЕНА ШАТКИ – БЕРЕГИ ТАПКИ». И уже в глубинах квартала, специально для обитателей отдаленных переулков и закоулков, появилась исполненная оптимизма мораль: «НЕ БУДЕТ ЧУДА – НЕТ ХУДА, А БУДЕТ ЧУДО – НЕ ХУДО». В тот вечер надписей больше не возникло. Но они продолжили появляться в самых неожиданных местах уже вечером следующего календарного дня. На обветренном доме, напротив спортивной площадки с беговой дорожкой, загорелась запись о том, что «БЕЗ УМА ГОЛОВА – НОГАМ ПАГУБА». Напротив фирменного магазина «Золото» с утра кинулась прохожим в глаза напоминалка, что «НА ЗОЛОТЕ СТОИМ, А НАГНУТЬСЯ ЛЕНИМСЯ». На доске объявлений, затерявшейся в окрестностях заброшенного в полузабытости пруда, с каждым годом затягивающегося и мельчающего, выцвела запись «МИР, ЧТО ВОДА: ПОШУМИТ И РАЗОЙДЕТСЯ».

Читатель сего, подобно мажору полиции, может возмущаться до глубины нутра: да что же это такое, полно, как можно? Возможно ли прибегать к столь грязным технологиям в годину цифровой эры, когда наши города и без того уже так нечисты. Грязные улицы, грязные дома, грязные подъезды. Воздух – и тот грязный… Мы и без того словно погрязли в грязи. А чистые беспыльные города так и остались в грезах и утопиях. Так к чему еще и стены чернить? Обвинения частично справедливы и принимаются, действительно, нехорошо, но… У Стеносоюза завалялась на сей упрек своя позиция и правда. Ведь даже мажорам полиции известно, что молодости присуща энергия и пафос перемен, изменений, когда перекрасить хочется если не весь мир, то хотя бы и страну, край, микрорайон, словом, среду обитания. Какие возможности в этом смысле были у парочки простых и молодых ребят? Участвовать в политике в условиях отсутствия политики нет возможности. Вступить в молодежную организацию, чтобы пилить какие-то гранты и ходить по выходным с флагом – тошно. Просто пить, есть, спать – удел животных, неотягощенных переменным сознанием. Так какие легальные перспективы участия в общественной жизни имелись у пары-тройки простых и молодых ребят? Когда ни государство, ни общество, ни взрослые дяди и тети из комитетов не имеют ничего предложить, тогда инициатива берется в свои руки и прет снизу, как трава сквозь асфальт. Да и что тут совестью угрызаться, когда записи и сообщения, оставленные на стенах реала, имеют художественную ценность, проверенную временем и предками данную. А в наших быстроногих реалиях они заново обретали актуальность и свежесть смысла. И это уже не говоря о том, что молодежь обычно воспитанно не задает неудобных вопросов, например, куда деваются деньги, выделенные на благоустройство районов… Так почему бы иногда немного не помочь нерешительным дядям и тетям из комитетов и комиссий, дав подсказку с чего начинать благоустройство?

Выждав пару деньков, С.О.Н.М. вышли на улицы с новой программой. Стена местного отдела Комитета Бедноты, в здание которого вложили деньжат несравненно больше, чем, собственно, в бедноту, приукрасилось сообщалкой про то, что «БЕДНЫЙ ВЗДОХНЕТ, БОГАТЫЙ ВСХОХОЧЕТ». Во дворе, где жил популярный нарко-барин, о чем знала любая местная собака, не говоря уже об участниках полицейского проекта расположенного в торце дома, нарисовалась констатация: «БЫЛ БЫ ОМУТ, А ЧЕРТИ БУДУТ». Ну а утренние полицейские, спешащие на выслугу, получили возможность поразмышлять над тезисом: «СОБАКА ПОМНИТ, КТО ЕЕ КОРМИТ». Студенческая парковка модного универа, заставленная гордостями немецкого автопрома, покраснела русской пословицей: «СЫТОЕ БРЮХО К УЧЕНИЮ ГЛУХО».

Торговый комплекс «МегаКомплекс» являл собой весь комплекс комплексов отечественного быта и бытия. Сей желтовато-стеклянный исполин, смотревшийся среди покосившихся хрущевок, как приземленный инопланетный корабль, увешанный плакатами о суперакциях и необыкновенной выгодности в предложениях с едва заметными звездочками над слоганами и сносками, которые возможно прочесть только припав к биноклю, облагородился древней купеческой мудростью: «ТОРГУЙ ПРАВДОЙ, БОЛЬШЕ БАРЫША БУДЕТ». Тогда как через пару троп и дорог расположенный эпицентр одежд и мехов, куда полюбили наведываться местные чинуши, живущие явно не по средствам и страшно далекие от народов мира, тоже обогатился памяткой о том, что «К КАФТАНУ СОВЕСТИ НЕ ПРИШЬЕШЬ». Наутро Никита по дороге к работе с удовольствием отметил под надписью у торгового комплекса комментарий-приписку: «Вор ворует, а мир горюет». Впрочем, на вечер чистильщики уже закрасили все как было, как бы наведя порядок, этим только подтверждая, что Правда у нас по-прежнему довольно гонима и всячески не нужна.

Первый коммент воодушевил. Уличные публикации народной мудрости нашли своего читателя. А, впрочем, в этом сомнений и не было изначально. Теперь Лариса создавала в интернете представительства С. О.Н.М., где научно-популярно обосновывала политику фирмы, заключающуюся в том, что русский народ уже все сказал. Сделав это через пословицы и поговорки, прибаутки и присказки, сказки и приметы. И плох тот народ, который все это так бездарно подзабыл. И вся эта кладезь есть мудрость, которую могут временно стереть с лица стены дети мигрантских чернорабочих, но уже не стерли века. И пусть закроют свои варежки те, кто осуждают обнародование поговорок и пословиц. Они были! и будут быть! Делай с нами, делай, как мы, делай лучше нас! Такова официальная философия Стеносоюза.

Посовещавшись накануне вечером, С.О.Н.М. решили обратить свой взор на многочисленных гостей нашего города, которых становилось по ощущениям с каждой неделей все больше и больше. Ведь те, ничуть не желая принимать местных норм поведения и культуры, оставались лишенными возможности познакомиться с русскими пословицами и поговорками. Потому-то С.О.Н.М. и взяли на себя труд по просвещению приезжих. Так возле рынка, все больше смахивающего на восточный базар, ночной порой опубликовался пост: «ВОЗЛЕ ГОТОВОГО ГУМНА И СВИНЬЯ УМНА». Тем самым как бы намекая, что в гостях хорошо, а дома лучше. Центр Всесторонней Помощи и Безоговорочной Поддержки Внутренней и Внешней Миграции в Чужестане тоже не был обделен вниманием стеносоюзников. Для них в русском словаре тоже нашлись подходящие слова: «ГОСТИ ЕДЯТ, ПЬЮТ, А С ХОЗЯИНА ШКУРУ ДЕРУТ». Завершали вечернюю программу номером у пункта приема шавермы и прочего хавчика сомнительного происхождения. Так там появились дополнительная реклама: «ЗА ВКУС НЕ РУЧАЮСЬ, А ГОРЯЧО БУДЕТ». Через пару дней Никита приметил у восточного базара запись, подписанную группировкой С.М.Е.Р.Ч., но уже темно-черной краской – «БАРАН БАРАНОМ, А РОГА ДАРОМ».

После этой акции стеносоюзники выдержали недельную паузу, наблюдая, как движение ширится, расползается в соседние районы и далеко дальше, хотя и отмечая, что не всегда выдерживается заданный пословично-поговорочный стиль. Теперь уже запускатели процесса субботним вечерком, сидя на штаб-квартире, готовили план на неделю грядущую. Предметом изучения на сей раз выбрали пьянство, которое, по общему мнению, ничуть ничему не способствует. Эта маргинальная привычка пить с пятницы по понедельник, а если складывается, еще чаще, безусловно, была на руку всем, кто ждет и жаждет вырождения России. И хотя корни пьянства кроются в социальной безнадеге и тщете, а вовсе не в особой предрасположенности народа к пьянству, как утверждают иные идеологи, и в выкорчевывании корней этой безнадеги и тщеты С.О.Н.М. были совершенно бессильны, но посчитали все же, что не лишним будет обратиться к русской словесности.

Некоторые особо пьяные дворы и задворки украсились записями: «ПЬЯНОГО ДЕЛО – ТРЕЗВОГО ОТВЕТ». Алкогольный бутик запестрел заметкой: «ПЬЯНЫЙ СКАЧЕТ, А ПРОСПАЛСЯ – ПЛАЧЕТ». Алкогольный ларек, бутик для бедных, напомнил: «АХАЛ БЫ ДЯДЯ, НА СЕБЯ ГЛЯДЯ». Местный шалман, место сборища шатких и валких забулдыг, пудрящих себе мозги лишь бы избегнуть ответственности за все, был разукрашен наблюдением из прошлого: «ПЬЯНОМУ МОРЕ ПО КОЛЕНО, А ЛУЖА – ПО УШИ». Как-то идя мимо кассы, срезая пространство дворами, Никита отметил, что их стеносоюзная запись про «пьяному море по колено», закрашенная тем же вечером, обновилась чей-то записью, что «БЫЛ ИВАН, А СТАЛ БОЛВАН», просуществовавшая на несколько дней дольше.

Вскоре в районной газете «На районе», а затем и в общегородских изданиях, стали появляться заметки и статейки о хулиганах, которые омрачают жизнь рядовых горожан, тревожа их покой, и бередят общественные раны, провоцируя ненависть и беспорядки. И самое ужасное – нарушают конституционное право граждан на чистоту стен и пустоту мыслей. За поимку экстремистов предлагалось богатое вознаграждение. Хотя масштаб разрастающегося движения уже заставил полицию заявить об усиленных мерах полицирования улиц. Появилось даже карманное движение АнтиС.О.Н.М, в чьи задачи входило прочесывание дворов и стирание записей за щедрое вознаграждение от районных главарей. Основателям С.О.Н.М., конечно, льстило такое любопытное внимание к их детищу, ведь, очевидно, что процесс пошел, а улицы наполнялись народной мудростью, кто бы что ни говорил. Стала ли от этого жизнь лучше сказать сложно, но веселей – точно. И хотя дело в принципе было сделано, а Димас с Денисом уже склонялись к тому, чтобы доверить продолжение банкета последователям, Никита все же настоял на том, что в свете усиленного интереса к явлению разумно бы устроить последнюю акцию, направленную против тех, кто пробует подавить движение осуждением через подставные и зависимые СМИ, ставя под сомнение содержимое и смыслы русских поговорок-пословиц. Не желая вместо формы вглядеться в содержание. И тогда уж сменить риторику хотя бы на нейтральные тональности.

Гоняя с вечеру чаи на штаб-квартире, активисты С.О.Н.М. решили нанести визит и выпад по представителям той самой обслуги, которая вместо того чтобы бороться с причинами и первопричинами, как всегда осуждает следствия… и, как следствие, вызывает отторжение и раздражение. Лариса, разумея всю важность предстоящего вечера, загодя заготовила к рассмотрению ребят приличный перечень объектов и компрометирующих их комментариев. Парни, много думая и прикидывая перспективы в пространственных плоскостях, разрабатывали маршруты. Пока не приняли решение разбить акцию на два дня, нанеся завтрашним вечером решающий укол по районной администрации. Наметив планы, ребята прыгнули в машину и, набросив капюшоны, отправились в поход добра и света. Понимая, что на сей раз решили сыграть в опасную игру, выступая против Тех, Которые Любят Послушное и Пассивное Большинство и Ненавидят Всех Других, ребята условились быть особенно осторожными и внимательными.

Когда представился случай оставить запись на Бюро Правильных Предсказаний Погоды, С.О.Н.М. запостили им рядом с парадной дверью: «ЛИБО ДОЖДЬ, ЛИБО СНЕГ, ЛИБО БУДЕТ, ЛИБО НЕТ». Покружив по району и улучив момент, на длинном и широком проспекте, напротив Челобитной Депутата Единственной Партии, стеносоюзники оставили автограф: «ОДНИ НАРОД ДОЯТ, ДРУГИЕ ЗА РОГА ДЕРЖАТ». И дальше, напротив и против районного представительства Торговой Палаты Общака, опубликовали следующее: «МЕДВЕДЬ В ЛЕСУ, А ШКУРА ПРОДАНА». И на дорожку, завершая вечер, оставили приветствие Кандидату в Депутаты, известному местному воришке, который решил легализоваться баллотируясь. «РЕЧИСТ, А НА РУКУ НЕЧИСТ» – подправили ребята предвыборный лозунг: «Я сделаю вас счастливыми и богатыми». На том и закончили.

А с утра, как всегда неспешно опаздывая на работу, по ходу дня проходя сквозь курилки и столовки, Никита слышал там полярные мнения о деятельности С.О.Н.М. Одни твердили, что нужно поймать и забросить в каталажку как подрывников вертикальной стабильности и пачкателей стен, другие спорили, что, наоборот, нужно найти и наградить за неравнодушие и активное участие в общественной жизни. Но в целом сходились во мнении, что надо поймать или найти, не очень-то понимая, что масштабы движения уже вышли из-под контроля, а установить какую-то конкретную персону, руководящую процессом, не представляется возможным, потому как суть действия изначально заключалась в самом действии, а не в поисках публичного признания. Конечно, Никиту, Димаса и Дениса иногда подмывало взять и сообщить, что… это же я, это же мы все придумали и настроили. Честь и хвала нам, или позор и забвение – на ваше усмотрение. Но останавливало то, что все равно ведь никто не поверит и не воспримет всерьез. Теперь любой самозванец мог бы приписывать все заслуги себе, но штука в том, что никто бы никому не поверил, ведь анонимность сделалась фирменным почерком движа, но никто, в конечном счете, не захотел бы натянуть на себя все одеяло ответственности. В этом и фокус.

И вот час настал. В ту вечерину настроение и аппетит у Стеносоюза были отменными: предвкушали успех, нетерпеливо ожидая наступления темноты и обезлюживания улиц. Лариска приготовила по случаю замечательную запеканку. По окончании сегодняшней акции ребята задумали окончательно оставить дело и обратиться к новым вещам, тем более, что движение уже набрало ход, став самостоятельным и поступательным. Последователи есть – им и баллончик в руки.

Сработали часы с кукушкой, и С.О.Н.М., размяв кисти рук и пристегнув капюшоны, пошли погулять. Под покровом ночи, как назло лунной и оттого косвенно солнечной, пробирались украдкой к намеченным целям. Первым по пути следования попалось здание Прокураторской Макулатуры, на котором загорелись красным на сером буквы: «РУКА РУКУ МОЕТ, ВОР ВОРА КРОЕТ». И кварталом спустя, на бочине огромадной высотки Судебного Самоуправства и Правовых Технологий, появилось мнение за подписью С.О.Н.М.: «РЕШЕНИЙ МЕШОК, А ДЕЛ НА ВЕРШОК». Предпоследней целью вечера был печально известный Центр Приема Заявлений от Людей – отталкивающая и неповоротливая бюрократическая машина, где ребята через сервис реальных сообщений оставили запись: «ГДЕ БУМАЖНОЕ ЦАРСТВО, ТАМ ВОЛОКИТА – КОРОЛЬ». И вот впереди замаячил главный враг и тормоз всех благих начинаний – РАЙонная АДминистрация, которая возвела ничегонеделание в принцип, а заодно и отгрохала современное здание на престижном проспекте, после чего стала ничегонеделать еще успешней.

Ребята запарковались у здания, повторяя как мантру месседж, заготовленный для посыла к администраторам реала: «БОГ ШЕЛЬМУ МЕТИТ». Осмотрелись из темноты салона в хорошо освещенную темноту у здания. Вроде все чисто, пошли! Никита, вытаскивая из рюкзачка баллончик и поднося его к стене, лишь краем глаза уловил наметившееся движение из кустов и быстро смекнул, что админы не дремлют, заразы, оставив засаду…

* * *

Мажор полиции Майоров валялся в квартире, шевеля в мозгу захватывающие планы по поимке каких-нибудь незадачливых преступников, что могло бы поспособствовать повышению в звании, а то засиделся уже в майорах, пора уж и выше метить… Майоров был полицейским в третьем поколении, но вот странность: предел, которого достигали его дед и отец, было звание майора – настоящее проклятье. Тоже не пустяк, но ведь амбиции и аппетиты – искус известный… Но выше майора никто так и не прыгнул… В чем тут дело, Майоров никак не мог взять в толк… Тишину вечера взорвал телефонный звон: «Але, Михалыч? Задержали этих… которые по стенам пишут… ага, сейчас в отделении, в камере мурыжим…» – «Понял. Выезжаю…».

«Вот кто такие… Димас Добровольский, Никита Никольский и Денис Редисов… Не похожи что-то на зачинщиков, какие-то простачки… Говорят, что в первый раз пошли, дескать, это игра сейчас такая модная у молодежи… Никаких доказательств их вины нет… Растяпы курсанты, етить их, надо ж было задержать этих до того, как они успели что-нибудь написать… Всю доказательную базу профуняли. Намерение совершить – это еще не преступление… А жаль… Так можно было бы и этих прижать… Хотя на зачинщиков они как-то не тянут, слишком уж простецки попались… Видать, по правде какие-то простофили, решившие поиграть в крутых робин гудов… Да и на Гражданке уже ловили таких же стеномарак, но за недостаточностью пришлось отпустить… отпустить…».

Через пару часов выпустили стеносоюзников обратно, промурыжив в обезьяннике некоторое количество часов, однако предупредили, что по месту работы будет выслано официальное уведомление о задержании (с секретным предписанием), мол, пускай там работодатели самостоятельно наказывают провинившихся. Никита, памятуя о невыносимой занятости генерального, особенно в свете приближающегося корпоратива, предположил, что все как-нибудь образуется и на сей раз. Тем не менее, основатели С.О.Н.М. решили остаться на прежних позициях и деятельность приостановить, как договаривались. Тем более теперь, когда попались на волшебный крючок. Денис и Димас сделали заявления, что баста, полно, харе. Никита кивал и соглашался. Но следующей же ночью он вышел на ночь глядя прогуляться, оставив уже в одиночестве последнюю зарубку, своего удовольствия ради, ради которой во многом все и затевал, да все случая не представлялось. Так на элитарном доме Майорова, который без труда вычислился по социальной сети, Никита вечером штампанул: «НА ВСЯКОГО ЕГОРКУ ЕСТЬ ПОГОВОРКА». После чего уже и сам окончательно прекратил.

### Кутеж да кипеж

Многое претерпел в веках русский язык, потерпел иноземных влияний и вливаний. То татары тарабарщиной наследят, то старательно и добровольно-принудительно от германцев-голландцев различных схватывалось технических штучек. Девятнадцатый век весь – время изысканных французских заимствований. Современный русский язык основательно занят перевариванием и усвоением англицизмов. То есть и раньше оттуда выпадало на русскую лексическую почву немало корней, а теперь так и вовсе. Но подозревают ли мойщицы полов и уборщицы помещений, что в табели о рангах, вероятно, проходят как какие-нибудь клининг-дизайнеры? А дама из отдела персонала, та самая, что принимает на работу мойщиц и уборщиц, мнит себя ведущим селекционером по клининговому рекрутингу. Вахтер – рядовой страж проходного двора офисного захолустья и знать не знает, что занят помимо разгадывания сканвордов еще и попутным гвардингом с фейс-контролем. Много всяких казусов с освоением инглиша в русских реалиях рождается: так уж вышло, что английский язык как функция в русском языке есть сплошной эвфемизм, привносящий в речь характерную англосаксонскую вежливость на грани лицемерия. Вот и бродят по Руси загадочные коллекторы и рейдеры, в сути своей – заурядные вымогалы и вышибалы. А благозвучней вроде как-то выходит, престижней и солидней. Так ведь и традиционный русский кутеж а-ля пей и гуляй да гармонь играй все чаще теперь корпоративом зовется. И там же происходит.

Когда в России случился первый корпоратив? Летописи на сей счет помалкивают, статистика не знает. Возможно, когда стало можно, тогда и прошел. Пусть действо и носило, видимо, характер заурядного совкового банкета с некоторыми элементами программы. То ли дело теперь! Размах корпоратива стал делом чести и принципа, своеобразным даже социалистическим соревнованием. Иные конторы круглосуточно экономят буквально на всем: на скрепках и кнопках для бухгалтерии, на вилках и салфетках для столовой, на бумажках и авторучках для трудящихся. На ремонт ветхого лестничного пролета годами и копейки не выделят. Бывает, что зарплаты месяцами «не плотют», задерживают из последних сил, зато уж корпоратив размахнут – с модными тамадами на первое, со звездами эстрады на третье, с оглушительными салютами на десерт. Как только ни выворачиваются – лишь бы кореша из конкурирующих фирм не смели засмеять на предмет скромности корпоративного застолья. Скромности, фатально несовместимой с широтой русской души.

Вот и контора, где доводилось трудиться Никите, не стала исключением в ряду новых правил. Да и повод благо нашелся отменный: четыре года со дня основания фирмы – шутка ли? Такое дело как не отметить? Начальница отдела за месяц до подступающего торжества собрала воедино отряд своих солдатиков в менеджерских шинелях, дабы сообщить шикарную новость – корпоративу быть! Уже скоро, очень близко! Впрочем, хорошая новость, как водится, оказалась не без начинки с подвохом. Не такая красивая картинка вырисовывалась, как в рекламных буклетах и проспектах.

«Корпоратив, дорогие мои, – исподлобья поглядывая на подчиненных вещала она, – это вам тут вовсе не отдых, как вы, наверное, уже вздумали… это тяжелая организационная работа, к которой нам с вами предстоит отнестись ответственнейше. Необходимо в сжатые сроки подготовить свою часть праздничной программы: какое-нибудь особое приветствие, поздравление, выступление. Мы с вами просто обязаны продемонстрировать начальству и весь свой фирменный профессионализм, и сплоченность нашего дружного отдела, коллектива. Понятненько? Так что на следующей планерке жду ваших идей…».

Через недельку планерка посвятилась исключительно корпоративу. Вся прежняя острая нужда в срочном выполнении плана продаж в одночасье сделалась второсортной и третьестепенной, будто растворившись в новой повестке дня. Начальница отдела, совершенно позабыв про кривую продаж и грязные технологии выполнения плана, презентовала выработанные ее фантазией конкурсы и номера, наспех состряпанные из всякого рода популярных песен и затрапезных плясок. После чего вновь нудно и долго объясняла значимость приближающего события для всех собравшихся, но подразумевала, очевидно, для своей карьеры. «Есть, – говорит, – в русском языке слово такое – тимбилдинг… Ну, все знают, да?..». Так вот как раз корпоратив по мысли начальницы – одна из самых благоприятных площадок для демонстрации зрелости и мудрости командного духа. Но никто тогда так и не осмелился высказаться, что тимбилдинг ентот, в сущности, есть очередной набор коллективных глупостей, производимых с самыми серьезными лицами.

Недели за две до празднества приготовления шли уже полным ходом. Генеральный секретарь спуталась со специализированной конторой «Корпоратив. Производство впечатлений» и та, получив абсолютную предоплату, лично возглавила подготовительный процесс. Сразу заказали пафосную трапезную залу. Теперь завхоз до заката таскал склянки с напитками многолетней выдержки в подсобку. Девчата в коридорах перешептывались по поводу прикупленных верхних платьев и нижнего белья, головных уборов и прочих декораций плоти. Какой-то находчивый пиар-чудак в порыве лизоблюдства надул и развесил на входе в офис целую партию воздушных шариков, гласящих: «Все 4 года – Работаем для народа». Взят был внаем и тамада – сравнительно известный актер. То есть до недавнего времени он был известен лишь узкому кругу заядлых театралов, поскольку многие годы лицедействовал на подмостках некоторого количества городских театров из второй лиги, но в минувшем телесезоне вдруг вынырнул в сериале среднего поколения, имевшем ужасный успех. И рейтинг актера подрос, окреп. Так и коэффициент узнаваемости сделался повыше, что пришлось весьма и весьма кстати, позволив повысить подъемные за оказание тамадовских услуг населению.

Всего только три денька оставалось до долгожданного празднества, когда Никиту выловил в коридорах дружественный админ, всучив сложенную пополам бумажку. Советовал прочитать, но украдкой. Бумажку по прочтении следовало сжечь. Улика-с. Бумажка при развороте оказалась распечаткой письма генерального директора к начальнице отдела и содержала следующие мысли:

> «Аня, дурында, знаешь, кто в отделе у тебя работает? Мне тут малява пришла из полиции, так вот: Редисов, Никольский и Добровольский, как тут выяснилось, состоят в какой-то группировке. Нам неприятности с фараонами не нужны. Сама понимаешь, чтобы этих тут больше не было! Набирай новых. Но на корпоратив пускай приходят, мало ли их коллеги станут в позу и поднимут бучу. Чтобы никаких инцидентов и выходок на празднике! Учредители будут все, должны уйти довольными. А чтобы хлопцы не упрямились насчет прихода… скажи, что если не придут или сорвут вашу конкурсную программу – зарплату заплачу по-беленькому. Ну и объясни им как-нибудь по науке за что уволены, скажи, что плохо работали, хроническая профнепригодность… Ну, что-нибудь такое. Все. Вечером у нас собрание директоров, помнишь? Конечно, помнишь! Жду взвешенных отчетов по динамике развития и какой-нибудь хитрой аналитики! Ну, как ты умеешь. Твой босс:)».

Следующим вечерком начальница отдела вызвала обреченных менеджеров в свой отдельный от остальных кабинет, даже не подозревая, что те владеют ситуацией изнутри и застигнуты врасплох не будут. Начальница, собрав троих дружков в кружок, сообщила, что ей выпала нелегкая миссия донести до них пренеприятнейшее известие: вы отправлены в отставку, господа. Далее она, с сожалением в лице и болью в голосе, рассказывала о том, что накануне свершилось совещание директоров, что на нем были озвучены новейшие амбициозные сверхзадачи, что, увы, эффективность не всех сотрудников признана соответствующей будущим высоким стандартам. Так что принято очень непростое, дескать, для нее решение – отстранить от исполнения своих обязанностей троих менеджеров из отдела перепродаж в связи с низким процентом личных перепродаж. Ну и, конечно, компании нужны свежие менеджеры: более энергичные, креативные, позитивные, что ли… Но и вы не унывайте, друзья мои! Вся жизнь впереди, а она, сами знаете, воистину прекрасна и неповторима! Да и на корпоратив все-таки сходить можно. Даже нужно, дабы развеяться, перекусить, поплясать… Только обязательно нужно сходить, ведь вы уже задействованы в творческих мероприятиях… Ну а сообщать печальную новость покамест никому даже вовсе и не обязательно, не стоит расстраивать и обескураживать коллег в канун праздника. А ежели не явитесь и огорчите этим фактом генерального, то он вам белую лишь частицу зарплаты выдаст. Копейки, сами понимаете, ничего лишнего. Да и приходите вы обязательно, там уже и места на вас предназначены, еды предусмотрено – все по уму.

По завершении трудодня ребята отправились в близлежащий караоке-бар. Не того ради, чтобы утопить горе на дне стакана или исполнить хором песнь отчаяния, а просто пива по пинте попить чтобы. Ну и раз уж такая пьянка пошла, обсудить сложившуюся ситуацию за кружечкой темного. Выводы были достаточно однозначны, чтобы безоговорочно принять логическое умопостроение, что расстраиваться не стоит вообще. Работа эта всех достала? Разумеется, до крайности. Оставить ее давно хотели? Да чуть ли не после первого же трудодня! Но уходить сразу было как-то неловко, неудобно, а потом уж и оглянуться не успели – затянуло с головой в опасную трясину. Что мешало из нее выкарабкаться? О, вот тут нет единственной причины, тут есть целый клубок причин: лень, нежелание резких перемен и трепет перед лицом неопределенности будущего, да и чего уж греха таить – денежная нужда. Что делать дальше? Искать другую работенку, не без этого. На корпоратив пойдем? Сходим. Пусть и без малейших позывов к тому, против воли, но в наших теперешних обстоятельствах выбора не остается напрочь. Деньги на первое время нужны.

Казалось бы – корпоратив!!! А что корпоратив??? Принужденно веселиться, когда невесело? Невесело в данную минуту от навалившихся непредвиденных и непридуманных обстоятельств. Невесело по жизни, в которой прописан в угрюмой стране, где каждую секунду пространства может грянуть совершенная небывальщина, невозможная чертовщина, когда с самого юношества уже ходишь в должниках у Отечества, хотя по ощущениям и сам много чего недополучил. Невесело и на повседневной работе, потому что не несет она в себя радости, разве только ее искусственно себе придумать: вроде как набираешься житейского и профессионального опыта, растешь над собой, да и как специалист. Невесело и оттого, что зарплату всегда не увеличивают ни на грамм, что в условиях запрограммированной инфляции означает, что она попросту скукоживается и тает как первоклассный снег. Но от подобной оттепели не становится теплей. Весело на подобном празднике должны быть лишь им, управленцам явлений – уверенным учредителям и их подотчетным, закоренелым директорам и верным заместителям. Забавно должно быть видеть, как наемные халдеи пляшут под их дудку: одурманено отплясывают, упившись непривычным вином, да вкусив халявной закуси. Ну и эти конкурсы… кто их сочиняет, какой извращенный ум плодит? Соревнования из серии «раздави попой воздушный шарик под всеобщий хохот и одобрение» – это ли не диагноз? Всецело весело должно быть им, устроителям подобных балаганов, а участникам, по правде, должно быть весьма нелепо и глупо. Но нет – и подопытные почитают это за веселье, готовы ходить на головах за бутерброд с колбасой и бокал шампанского, не желая и слышать о том, что таким незатейливым образом и обеспечивается собачья преданность и чудовищная лояльность, которая на руку их хозяевам. Хозяин умышленно кидает палку, а натренированный Бобик уже на бегу чувствует себя обязанным, даже не подозревая, что с ним так играют. Не праздник, а вакцинация жизнерадостности – вот вам, мол, оборванцы, хватайте крохи с барского стола пока дают! Иногда можно! Да и много ли в этом всем, спрашивается, русского? Где блины, караваи, хороводы? Русские традиции словно и сами стали экстравагантной экзотикой, стилизацией под старину. На смену им пришли взятые напрокат галстуки и костюмы; хорошие манеры, почерпнутые из брошюры «Хорошие манеры»; ароматный одеколон, актуально пахнущий последней коллекцией… И заправляет всем маскарадом профессиональный заводила с бутоньеркой-микрофоном… по команде которого все начинают веселиться. Или, если того требует сценарий – немного грустить. Чтобы через несколько мгновений снова озорно выпивать и никогда не унывать.

Друзья оторвались от рассуждений и попросили счет на стол. Находиться в баре становилось элементарно опасно для здоровья по причине вероятности надорвать животик от хохота. Какой-то грузный и нескладный мужичок, смахивающий на заезжего дальнобойщика или коммивояжера, добравшись до сцены и дорвавшись до микрофона, уже в третий раз к ряду в песенном приступе умолял некую Натали утолить его печали. Но Натали если и присутствовала в зале, то хранила высокомерное молчание, не выдавая себя ни единым жестом. Седоватый детина тем не менее капризничал как маленький, продолжая выпрашивать пустоту утолить его печали. Ребята уже выходили прочь, а тот все знай ладил свое и продолжал сокрушаться на сцене: «Наааатааааалииии…». Где ты, Натали? Никому не говори.

Настал последний трудодень, безусловно, лучший день во всей менеджерской карьере. По окончании его больше не предстоит плутать по коридорам власти свободного рынка, видеть этих финансово озабоченных физиономий… Каких только не бывает физиономий на работах: иссиня-зеленых от пресыщенности рабочими моментами, багрово-алых от втыков, сияющих от наделения собственной деятельности качеством значимости. А в данной истории последний день венчался корпоративной заворушкой, бывает же и такое. Вот он охранник Геннадий – крепкий профессионал с мягким рукопожатием и большой болтун. Девочки-бабочки прямо с утра порхают в вечерних нарядах. Мальчики-зайчики обрядились в деловые костюмы и бабочки. Пропорхнул в тишину важного кабинета вальяжный босс уровня. Секретарша снова секретничает со стажеркой. Водитель руководителя и тот принарядился и уже трезв. У кулера изобретательно застоялся креативный директор, мурлыкая под нос песенку, занимающую в хит-параде позицию № 1. Уволенные де-факто менеджеры пришли в повседневных одеждах, лишенных особой праздничности и глубокой проработанности стиля, за что молниеносно подверглись нападкам со стороны начальницы отдела, но что с того? Плевать. Мы же работу работаем! Вы главное – не мешаете… Вот и грянул заключительный день офисного настоящего, которое назавтра будет всплывать в памяти, словно кошмар из прошлой жизни. Как часто бывает так, что событие, призванное огорчать, на деле несет в себе что-то освободительное. И хочется горячо жать руки тем, кто якобы огорчил.

Истошно долго тянулся последний день. Лениво было и сонливо. Хотя день и был официально объявлен коротким. Но день не подчинялся официальным распоряжениям и назло тянулся резиной. И хотя все уже давно бросили даже делать вид, что ковыряются в проектах и отлаживают механизм перераспределения денег в свою пользу, день все равно тянулся. Возможно, потому и тянулся, что никто и не пробовал работать, потому как это стало принципиально несовместимым с планированием наступающих выходных. Прошел слух, что приближается автобус, тот самый, который вместит в себе всех офисных заложников и увезет отсюда. Истина была где-то рядом, но слух оказался сложным – рановато все-таки еще. Можно, выходит, еще раз в столовку сгонзать! Так работяги праздно шатались по коридорам, задаваясь вопросами: «А кто-нибудь в курсе вообще, когда же автобус подадут к парадному? У меня, конечно, работы полно еще, но если надо, то я в принципе уже готов ехать…».

Случилось! Информацию о том, что автобус не только в пути, но уже и прибыл, подтвердили официально, на уровне верхов. Что тут началось! Барышни выстроились змейкой в туалет, желая посмотреть все ли в порядке с туалетом и лицом, ведь лицо – любимая часть тела многих мужчин, ищущих причин завязать знакомств. Мужчины, заметно повеселев, вываливали на улицу гурьбой, едва не позабыв, как детвора, повыключать компьютеры, и уже рассаживались по лучшим местам фирменной двухэтажной громадины автобуса: поближе к окну, ясное дело. Опять кто-то опаздывал, натягивая нервы, но все-таки тронулись. Заглохли и снова тронулись. Опять заглохли. И снова тронулись. Да кто там сегодня за баранкой такой? Или же это уже часть шоу, развлекательной программы? Поехали, но мигом встряли в пробку – пятница же. То и дело краснеющий светофор никак не способствовал поступательности движения. Но ехать, по счастью, недалеко, недолго, так вот и приехали. Стремительно выгрузились и полетели на свет фонарей и огней, ведь в предбаннике зала уже поджидали дорогих гостей. Тамада произнес речь, не лишенную востроумия: сравнил бутерброд и гардероб, найдя много общего. Человек, уносящий и подающий одежды – гардеробщик – уже вовсю шустрил, ловко орудуя руками и номерками. Когда организационный момент был исчерпан, и было достигнуто принципиальное соглашение войти, гости нетерпеливо вошли.

Корпоративщики заполнили собою зал, где их вновь встречал вездесущий тамада, уже молвивший зажигательную речь, в которой зазывал усаживаться половчее на свои места. Места были заранее распределены чьим-то замыслом таким образом, что многие желающие сидеть вместе, не смогли сидеть вместе, так как возле каждого набора столовых приборов стояла именная табличка. При ней-то и надлежало усаживаться поудобней. Вот и Никиту, Димаса и Дениса разбросало по всему залу, который, справедливости ради, был широкий и шикарный. Гости вечера расселись по предначертанным столам и застыли в ожидании интересненького. Никита не сразу заметил учредителей, так как те сидели достаточно отстраненно от прочих: на небольшой веранде-надстройке, возвышавшейся над залом, где о чем-то тихонько перешептывались, после чего пересмеивались. Возле них уже по полной сновал и старательно суетился генеральный директор, силясь всячески угождать. Внезапно погас свет.

Звякнул гонг, заиграло пианино. Луч света сперва выхватывал из тьмы лишь руки пианиста, а затем уже осветил и всю остальную его наружность. Все это дело мгновенно транслировалось на большой экран, приспособленный к стене. Не без удивления Никита признал в пианисте того самого гардеробщика, минутами ранее по-лакейски раздававшего номерки. По ходу вечера девочка из отдела сокрытия информации поведала ему историю, будто гардеробщик этот тоже не из простых будет… Что под личиной простачка скрывается оригинал, не брезгующий всем возвышенным и вневременным, страстный ценитель искусств и большой человек наук. В молодости он даже подавал серьезные надежды по классу фортепиано. Многие знатоки прочили ему блестящее будущее, но тот талантом распорядился безуспешно: поддавал, делая длинные паузы на загул, и блестящее будущее таким образом постоянно откладывалось на потом, каждый раз оказываясь средней паршивости настоящим. Вот и погнали поганой метлой юного гения из храма музыки, и мытарился тот еще долго по разным работкам и подработкам, но ни к одной толком так и не прикипел. Пока наконец не нашел себя в амплуа гардеробщика – видимо, судьба такая. Но и простым гардеробщиком стало быть невмоготу, тесновата одежка, тогда и сделался он совмещенным – слоняющимся по корпоративам. Организаторы торжеств знали, как радуют их гостей всевозможные превращения, иллюстрирующие поговорку «из грязи в князи» и, кажется, еще целый цикл других поговорок. Да и ссылка на советскую интеллигенцию, чудом уцелевшую в мордовороте лихих девяностых, а в застойные годы прекрасно совмещающую звания сторожей и кочегаров с насыщенной творческой деятельностью, также имела место. Гардеробщик между тем не на шутку размузицировался, войдя в образ так, что пришлось тамаде несколько прерывать полет своего компаньона по шоу-бизнесу.

Тамада, тонко уловив настроения масс, вежливо дал публике пожрать, сам выйдя покурить черт знает что. А насчет еды все было весьма и весьма затейливо и мило, хватало изысканных кушаний, лакомств и радостей живота: рябчиков в ананасах, жульенов, мороженых с кусочками земляники и черники, шампанских из французских провинций, да и отечественного разлива анисовая водочка пришлась вполне к столу. «Как на убой кормят», – поделился сосед своим впечатлением и гоготнул. «Эх, почаще, почаще бы такие вот корпоративы учреждали, а то от повседневных черствых хлебов и жиденьких каш быстрого приготовления уж спасу нет», – считывалось со многих быстрожующих лиц. Тамада, как призрак, неожиданно замаячивший на сцене, доложил, что слово предоставляется генеральному директору. Тот, взойдя на сцену, за одно только это обстоятельство снискал едва ли заслуженных аплодисментов. Терпеливо выждав пока все умолкнут и в зале воцарится внимательная тишина, генеральный произнес привычный стандартный текст, изобилующий штампами и банальностями: всех, мол, с праздничком, мы все большие здесь молодцы, компания развивается, но планы, поверьте, еще более грандиозные, вовсю к успеху идем, верной дорогой, так давайте же все будем работать еще больше, тогда все будет хорошо у нас. У кого это «у нас» директор дипломатично умолчал. Учредители во время неловкого спича довольно широко улыбались, а один из них, который самый пузатый, то и дело тыкал пальцем в сторону генерального, испуская, вероятно, по его адресу какую-то многоэтажную остроту. Несмотря на то, что речь директора совершенно не застряла в памяти, не заставила трепетать сердца слушателей, не воодушевила на жажду работы никого – того, держась условностей протокола, все-таки повторно наградили вполне шумными аплодисментами.

Сцена пустовала недолго. Спустя несколько минут, на ней объявилась некогда известная рокопопсовая группа и, недолго думая, даже не подав виду, будто настраивает инструмент, принялась фанерить. Пару лет назад эти музыканты были крайне популярны, имея ротацию на радиоволнах, они купались во вполне дружелюбной критике. Тогда о них отзывались как о новой волне русского рока, едва ли не как о спасителях последнего. В ту пору эти, с позволения сказать, музыканты – собирали внушительные залы и раздавали отточенные интервью. Их шлягеры крутились от телевидения до пунктов приема шавермы. Кто-то даже, помнится, ждал их «нового альбома». Но, видимо, когда пришло время расплачиваться за вложенные в проект деньги, таковых у них не нашлось – уже, выходит, поистратились. Тогда-то новых героев русского рока как корова языком слизнула с телевидения, радиостанций, обложек молодежных журналов, как оборвало… И те начали с горя бомбить по корпоративам, где их могли еще по старой памяти принять за звезд, заплатив пристойный гонорар. Песни их становились с каждым годом все проще и легче для среднестатистического сознания: никаких больше драм, страданий и поисков истины. Все свелось к удобно конвертируемой тематике взаимоотношений полов. «Добрый вечер киска, моя ириска…», – в эту минуту разувал на сцене рот фронтмен. Экс-звезды довольно уныло отработали свою получасовую программу и к очевидному облегчению многих сгинули прочь. Коммерческий директор, говорят, по ходу их выступления пытался даже перебить гонорар – лишь бы только они перестали. Хотя бы на сегодня.

За это время гости, разумеется, успели изрядно набраться впечатлениями и алкоголем. Тамада вновь прибрал эстафетную палочку-выручалочку к своим рукам, и по его сигналу происходили всякие происшествия: то он великодушно разрешал покушать, то после его слов гости пускались делать танцы, то участвовали еще в каких-то безумствах… Между залом и курилкой шныряла внушительная толпа, поэтому зал постоянно был наполовину пуст, но все-таки и наполовину полон. Девушки в вечерних платьях, томно поглядывающие на учредителей, ласково кружили в их поле зрения, но те ничуть не соблазнялись, давая понять, что видали они и получше и танцевать со всякими служанками им недосуг. А потому приходилось девушкам в вечерних платьях танцевать с обыкновенными сослуживцами, у которых и зарплата кот наплакал, да и перспектив по жизни, судя по всему, никаких. Никита с совсем иным интересом поглядывал на самодовольных учредителей и акционеров, отмечая в их настроении большие перемены. Если вначале вечера они много и со знанием дела хохотали, с аппетитом кушали, чувствуя себя в своей тарелке, и вновь покатывались со смеху, то теперь явно что-то надорвалось и дрогнуло в их поведении. Один из них, который самый толстопуз, непрерывно и нервно разговаривал по телефону, другие же осторожно и настороженно прислушивались к ходу беседы. По окончании разговора все они спешно засобирались и в сопровождении бодигардов покинули помещение, оставив какие-то экспресс-напутствия генеральному. Тот, очевидно, и сам теперь был не в духе – сдулся, хотя и силился создавать эффект присутствия духа.

Началась череда конкурсов. Каких только не было конкурсов и розыгрышей в тот вечер. Тамада отрабатывал вложенные в него средства по полному прайсу. То вызвал на сцену троих юношей и барышень, заставив их заниматься разными телодвижениями, заинтересовавших бы, пожалуй, и доктора Фрейда. То какие-то танцы по парам затеял, на выбывание. После чего начал жонглировать словами и проверять эрудицию и интуицию собравшихся. Не обошлось, разумеется, и без лопания попой воздушных шариков на скорость – под всеобщее умиление. Никита, Димас и Денис, понятно, старательно уклонялись от эдакой повинности, тем более что компания все равно уже переварила их и выплюнула за борт, а потому и необходимость проявлять себя с какой-либо стороны отпала насовсем. Но принять участие в поздравлении от отдела все-таки пришлось, а, впрочем, напрягаться особо не пришлось: посимулировали пение в какой-то поздравительной песне, вставили пару фраз в шутовском номере… свободны. Получилось, говорят, весьма нестройно, хотя изначально и предполагалось произвести сильное впечатление на генерального и учредителей, но последних уже и след простыл, а генеральный не слишком-то и вникал во всякие буффонады и думал, казалось, о чем-то далеко не корпоративном.

И хотя праздничный вечер клонился к закату, но у тамады еще осталось в рукаве несколько творческих выходок, о чем он громко предупредил своих клиентов и удалился в темень подсобки, оставив поиграть музыку. Гости разбрелись кто куда, разбились по интересам. Кто-то окончательно расположился в курилке, кто-то пританцовывал под резонный музон, кто-то совсем уж пустился в застолье и более уже не выпускал из рук бокала. Нисколько не взорвало рваный ритм вечера следующее действо: в зал центростремительно ворвались прокачанные джентльмены в масках, в количестве человек пяти, и уверенным шагом направились к генеральному директору, и… скрутив тому руки – вывели вон из зала. Не сказать чтобы это представление имело широкий успех среди собравшихся зрителей, мало кто и внимание-то обратил. «Ай да, тамада, ай да, сукин сын, большой выдумщик, молодец какой», – воскликнул громко пьяный водитель, трактуя эпизод. Только благодаря этой реплике кое-кто все-таки и обратил внимание на выводимого вон директора. К слову сказать, тот производил весьма приятное впечатление как актер: довольно натурально и естественно отбивался от группы захвата, что-то даже выкрикивал, но заигравшаяся музыка, увы, заглушала его реплики, что со стороны организаторов приключения было непродуманно. Могли бы и приглушить унылую попсу на период зрелища. А, впрочем, и так смотрелось вполне цельно и достоверно.

Тамада вновь самым таинственным методом очутился на сцене и принялся потешать публику скабрезными анекдотами про бизнес, шоу-бизнес и мелкооптовый бизнес, кстати, тоже. Затеял новых конкурсов. Наконец, в одном из них ему пригодилось бы участие генерального директора. «А где генеральный? – вопросил. – Как похитили, кто посмел?». Тамада хотя ничего и не знал о возможности похищения, тем не менее, включился в игру, полагая, что его дурачат и околпачивают. Публика в свою очередь пребывала в уверенности, что озорной ведущий умело интригует и эпатирует незнанием ничего о похищении генерального. Таким образом, жизнь сама подкинула основание для очередного конкурса. Стали, обратившись к свадебным наработкам, собирать денег на выкуп. Дело, однако, шло вяло – никто не желал расставаться со сколько-нибудь значительными суммами ради освобождения и без того уже небедного директора. Тамада пробежался с шапкой-ушанкой по залу и подвел итог: 3700 р. После чего предложил хором покричать: «Выходи! Выходи!». Нестройные крики не возымели последствий – никто никуда не выходил. Повторили процедуру по сбору денег, вновь поголосили, но и на сей раз ответа не вышло. Тамада, казалось, занервничал и, сделав музыку покрепче, отправился к столу, где в окружении своих преданных заместителей расселись коммерческий и креативный директора. Никита, как и остальные гости, обратил внимание, что тамада по окончании переговоров заметно побледнел, в то время как директора и их замы как-то покраснели, после чего заметно забеспокоились. По залу прокатился слушок, что директора-то взаправду похитили…

Музыка почти сникла, и по залу все гулче разносилась скандальная весть. Подтверждение не заставило себя долго ждать. В зале уже нарисовалась разгневанная жена генерального в сопровождении внимательных молодцев, и, застав соратников мужа распивающими виски, кажется, разгорячилась еще больше: «Сидите, падлы? Колю уже полчаса как похитили! Хоть бы позвонил кто!..». Тамада, видимо, совершенно растерялся под напором положения, был совершенно обескуражен недобрым словом и в ответ изрек лишь какую-то неуместную шутку: «Ну… мы тут… в некотором роде… выкуп собираем…» – «Да неужели!? И много насобирали?» – возопила жена шефа. «Признаться, получилось не слишком так чтобы много… то есть… в некотором роде… учитывая новизну ситуации… и нестандартность, так сказать… в общем… 6 тысяч почти… без сотни». Жена шефа, услышав подобный юмор, лишь нервно хохотнула, добавив к тому негромко: «Ты лучше помолчи, паяц. Пол ляма нужно. Не рублей. Одолжишь?». Внимательные молодцы между тем принялись опрашивать свидетелей и очевидцев – кто и чего видел, почему не принял мер по спасению и все в таком роде. Вечеринка окончательно испустила дух торжества, стремительно и бесславно окончившись разъездами по домам.

Придя в понедельник поутру на работу, дабы получить расчет, друзьям так и не удалось получить ничего. В секретариате разъяснили, что директор «уехал в служебную командировку на неопределенный срок», а без его автографа, сами понимаете, и речи быть не может о получении денег. «Звоните, интересуйтесь, как только он появится – приходите за расчетом». В курилке, впрочем, складывали более реалистичную версию происходящего, поднимая на смех официальную сказочку про командировку. Оказывается, что депутат, который прикрывал и обеспечивал успешность конторы, впал в чью-то большую немилость – попал в опалу, словом. И тому был предложен известный сценарий: либо в течение суток покидаешь страну, либо несешь ответственность за всю ботву. Депутат довольно предсказуемо избрал первый путь и, собрав свой хитрый скарб, ближайшим рейсом вылетел подальше: поближе к офшорам и своему персональному пенсионному фонду. Соответственно фирма оказалась лишенной всяческой опеки, тем самым окончательно утратив обороноспособность. В то время как друзья из конкурирующей фирмы уже давненько присматривались к ее активам… И тут прослышали о неожиданном бегстве депутата, который, кстати, должен был вернуть им изрядную сумму денег, но не имел привычки возвращать, будучи неприкосновенным. Так вот: друзья из конкурирующей фирмы решили действовать быстро и решительно, зная о корпоративе, который как раз разворачивался в тот день – приняли лежащее на поверхности решение употребить силовой прием. Вот отчего веселые учредители, получив сигнал об изгнании депутата, так резко и резво ретировались. Вот кто истинно похитил директора, рассчитывая тем самым получить свои деньжата обратно, хотя бы и в форме выкупа.

Но ничего из той затеи толком не вышло: депутат как-то не проникся положением директора и денег за него давать не хотел. Когда похитители осознали, что никто за этого генерального требуемой суммы дать не может, а только жена подсуетилась, предлагая лишь малую часть от нужного выкупа, директора отпустили и вовсе без выкупа. И принялись прессовать учредителей, которые вскорости вынуждены были продать большую часть активов, дабы расплатиться по долгам. Так генеральный директор, такой солидный и деловой в офисных коридорах, стал пешкой в большой коммерческой партии, окончательно утратив былую крутизну и белизну. А фирма, поагонизировав еще с месяцок, все равно пропала: ликвидировалась как самостоятельная единица и была поглощена друзьями из конкурирующей фирмы.

Все это Никита, Димас и Денис узнавали по мере осуществления событий, все-таки в фирме остались знакомцы и дружки, которых ситуация держала в напряжении. Не то чтобы Никита и сотоварищи сокрушались о падении этой дутой империи. И не такие империи в истории истории крошились и рушились. Конечно, в памяти останутся и кое-какие воспоминания о периоде времени проведенным в конторе. Бывало даже хорошее… А что в итоге вышло? Плохим парням выпало поделом. Другие плохие парни еще на коне, пока сами не станут жертвами других плохих парней. А хорошие парни остались без работы и денег, зато с чистой совестью. А запоминается все-таки последнее: чудной корпоративный кутеж да кипеж с моралью.

### Шумы ума

Лежишь порой под одеялом. Так тепло, темно, тихо. Вся обстановка совершенно способствует снам. Даже район и тот – спальный. Спальный мешок. Сонное царство. Ничто не рушит тишину. Подача тепла стабильна. Темень до утра обеспечена свыше. Кошка мурлычет в ногах о чем-то своем, глубоко египетском. Все, словом, подчинено сну. Но не спится, увы. Вздыхаешь, ворочаешься вокруг своей оси, подражая небесным телам. Но все тщетно, не идут сны. И наутро вставать в рань, и будильник уже заведенный. Но чем сильнее силишься уснуть, тем яснее шумит ум: вырабатывает многослойные мысли, поднимает из архива памяти воспоминания, строит планы на неделю и навсегда. Какие-то голоса – себе на уме – случается, толкуют о чем-то абсолютно потустороннем. Такая ночь бурна сама по себе: ни к чему даже из дому выходить. Головная коробочка и без того полна и шумна. Вот и Никите что-то не спалось. А думалось, думалось, думалось. Хотя отсчет до раннего подъема шел уже на считанные часы. Значительно меньше рекомендуемой нормы оставалось на сон.


… А будьте так любезны, остановите на остановке… простите за тавтологию. Тавтология… ну что за чудак, никак из головы не лезет. Интеллигент – вымирающая порода, больше таких не делают. Хм… Кто он, тот дядя? Профессор, едущий навестить матушку? Искусствовед, возвращающийся домой со смены, или еще кто?.. Скоро кончатся такие люди. Совсем. Город все больше заселяется пришлыми. И в лучшем случае из средней полосы России. А там, похоже, воспитанию и образованию уделяют куда меньше внимания, чем в советском Ленинграде, откуда родом последние питерские интеллигенты. Да… сложно приходится таким господам в наше время. Особенно во всяких Стамбулах вроде Москвы. А главное, главное… Кому адресовал он свою просьбу? Какому-то… то ли узбеку, то ли казбеку. Хм, тавтология… Тот и города-то толком не знает. По-русски едва умеет. Выучил, может быть, пару ключевых, самых нужных слов. И ездит. В пустыне работы нет, а здесь есть. Потому и ездит. Здесь. Хм… а когда-то по этой же самой дороге ехали императоры и престолонаследники, вельможи и просвещенные европейские гости… Ехали удивляться пригородам. На лошадях, каретах, экипажах. Могли ли они представить эту же дорогу лет через каких-нибудь 100–200? Эту многокилометровую пробку. Эти Жигули и Ламборджини в одном потоке. Узбеков, развозящих русских на китайских автобусах с английским названием Golden Dragon… Можно представить их священный ужас… попади они в подобную передрягу. В пробку. Хотя… и мы сейчас не можем знать, что будет лет даже… хотя бы и через 50, 30. Похоже, уже которое поколение пребывает в уверенности, что уж больше-то ничего особенно нового быть просто не может, куда уж больше? Так… будут развивать, что есть. Немного улучшать. Хотя еще не так давно и мобильная связь-то была роскошью, разрешение нужно было иметь. При себе. Ха… теперь же каждый дворник трещит без умолку и тарифы повыгодней знает. Освоил на старости… Старость… Что там будет в старости? Можно тут многое нагадать, кое-где опираясь на научную фантастику. Хотя…хотя… сам же думал об этом уже… как это дерзко думать о старости, живя в России. А ведь со многими уже говорили о старости, прикидывая, как это, должно быть, погано. Пенсия… ирония судьбы, подачка богатого прихожанина-государственника разбитому нищему старику на паперти. Примерно так. А сам благодетель пойдет потом в нагретый дом, весь такой довольный своим поступком. Старику немного помог, мол. А ведь сам его по миру и пустил… Старость. Болячки, накопленные за всю жизнь, вылезают повсюду. Возможности в отдыхе ограничены самими… возможностями… и в качестве утешительного такого подспорья – житейская мудрость. Да и то не факт, не факт. Да и стоит ли размышлять о старости, заранее чего-то ждать, когда в России до нее даже статистически дожить достаточно сложно. Вероятность досрочной погибели весьма высока. И это вовсе не ужастик, а реальные перспективы на уровне сухой статистики. Тьфу… думать о старости………… Интересен все-таки такой момент. В Индии вон даже Махатма Ганди выступал против строительства больниц. Чего, дескать, людей мучить. Пришла пора, так помирай… Нечего тут вилять, ха. Хм… а на Западе прямо противоположный взгляд: жить до глубокой старости, до хождения в штаны и потери памяти, считается великим делом и заслугой. Да… вот еще одна из серьезных причин нестыковки Запада и Востока – отношения со смертью. На Западе цепляются за жизнь, как за последнюю… На Востоке плывут по течению жизни в ожидании следующей, созерцают эту…То, что Запад считает кощунством, на Востоке считается мудростью. То, что на Западе называется высоким уровнем здравоохранения, на Востоке находят бессмысленной суетой… Тем не менее… Западный мир вымирает, заселяется пришельцами, население, несмотря на высокий уровень здравоохранения, идет на убыль… А нищая Индия по прогнозам скоро станет самой населенной страной… Парадокс вроде бы. А Россия по-прежнему мечется меж двух культур, огней. Западо-Восток какой-то. Жить люди хотят долго и счастливо, красиво и легко… Хм…А условий-то к тому все равно никаких, вот и мрут как мухи. А могли бы хотя бы плыть по течению жизни. Европейские амбиции, наложенные на азиатские реалии… В этом вся Россия. А старость… доживи-ка до нее еще, попробуй… а если дотянешь… тогда услышишь от этих…Вы, будьте любезны, помирайте уже или выживайте как хотите, ежели дожили. О чем вы думали, когда доживали до старости? На что рассчитывали? Столько шансов Родина предоставила умереть, ан нет, все равно ничего не поняли. Еще и денег теперь хотите получать…пенсия, мол… положена… всю жизнь, мол, работали…старались… а уже и привыкнуть бы пора ко всему, на старости-то лет, приспособиться как-нибудь… дедушка, самообеспечиваться надо было, бабушка… самоотрекаться во имя будущего… Родина в опасности… временные трудности… потерпите, бабуси………… Такой вот подход в России сложился к старости… живите как-нибудь, натуральным хозяйством, например, а мы уж поможем… чем сможем. Но особо не рассчитывайте… Да и к молодости разве другой подход? Живите как хотите… все. Россия, Россия… Как много о тебе думается, говорится. И не всегда из каких-то даже патриотических соображений, а уж больно серьезный фон создаешь ты в жизнях своих людей. Ха… Судьба и Родина – едины… Ландшафт, говорят, серьезно определяет умонастроение людей. Живешь в высокогорье – один склад ума, в степи – другой. Россия, в этом смысле, сама сплошь отдельный ландшафт. Не государство, а ландшафт, определяющий настроение. Хотя всяких хватает территорий и земель – на любой вкус. А захочешь расслабиться – хрена с два. Ни за каким забором не спрячешься от России. Такая, значит, среда обитания, что не отпускает, всегда держит в напряжении. Как хороший триллер. Вот и думаешь, получается, даже не о спасении России, а о спасении себя в условиях России. Но если России не станет, то многим не поздоровится. На том и держится Россия, инстинкт самосохранения-то еще никто не отменял… А самое странное, что и уезжать-то никуда желания нет… Уехать в условную Европу, чтобы самому стать очередным мигрантом, там своих уже девать-то некуда… Чувствовать себя второстепенным человеком из страны третьего мира. Нееет, сваливать из России, как мечтают многие, это несерьезно как-то. Это за редким исключением… поражение. Ну, будешь там ездить, допустим, на приличной машине, купленной по настоящей цене, без таможенного побора. В супермаркет с улыбчивыми людьми ходить. Деньжат, наверно, побольше будет… А с кем по грибы рвануть, с кем… кутнуть? Излить душу, высказаться в сердцах без всякой цензуры политкорректности… да пошли они все…! Россия – наша общая судьба и беда… таинственный остров, загадочная планета, параллельный мир…


Оборвав мысли ход, зажужжал комар. Для того, может быть, и зажужжал, напоминая, что спать-то все-таки пора, пора. Будет еще время и возможность подумать о России. Или о себе в контексте России. А сейчас спать надо, надо. А завтра, хоть весь день-деньской размышляй, казалось бы. О чем будет угодно. Но утром мысли тяжеловесны и расплывчаты, голова шумит предстоящим днем. Днем масса всяких отвлекающих вещей. Дорогу перейти – уже занятие для ума. Тогда как, вероятно, это одно из простейших упражнений, предложенных обществом. А утром, утром, когда думать? Когда едешь в переполненном автобусе, чтобы пересесть в забитое метро. Как селедки в бочке – какое меткое наблюдение, родившееся, наверняка, как взгляд изнутри, как репортаж. Какое там думать, когда ногу поставить негде, всюду топчут. Вот только ночью и настигнет порой мыслеворот в полный рост, расстраивая все планы организма на предмет снов. И думаешь вроде о чем-то приземленном, бытовом, но все равно мысль тянет в сторону широких обобщений.


Эх, спать бы пора… Утром собеседование. Спросят опять, кто я такой, хе-хе. И что тут ответить, когда сам толком не знаешь… Сколько денег мне давать нужно… будут прощупывать. Ничего, зато потом в деревню к Денисычу махнем, отдохнем. Будет… интересно. А Кидалова все-таки выпустили из похищения… понтов, говорят, поубавилось. И контора накрывается. Хорошо, что больше не надо ходить в этот офис… Теперь, видимо, предстоит ходить в другой. А съездим в деревню пока… вырвемся. Как там поется у БГ… уезжаю в деревню… чтобы… чтобы стать ближе к земле… изучать свойства растений и трав. Да, до этого у нас явно не дойдет. Природа уж пожухла. Но шашлыки, банька будут, все как у людей. И уже неплохо. В России деревня – особая статья. Это сейчас все лезут в два города, как черти. Прямо Содом и Гоморра… Эх, а столько земли пропадает между, а цены еще на нее лупят, как на лазурном берегу. А такую можно было бы гардарику развернуть. Да, Японии и Нидерландам такие приколы вряд ли понятны. Ни одним ресурсом распорядиться не можем… Эх, Россия… Да что такое… опять Россия… Сборная России, кстати, опять проиграла. Ладно… Что там у нас? Деревня, махнем в деревню. Девки там, говорят, видные, кстати. Не в пример городским, кстати, в плане игривости, легкости… Хм, вот слово привязалось… кстати. От слова «стать» оно, кстати? К стати. Так что ли? Да, богат русский язык. А народ беден. Странно это. С какой стати? Нет, пора прекращать. Спать пора………… Хм, не спится. Уже и овец посчитал и белых обезьян. Их все равно многовато. Нет, их просто нет. Деньги, ха-ха, считать интереснее. Но и их нет. Только и учат сейчас в институтах, деньги считать – одна наука. Только снов на деньги не купишь, этому не учат в институтах………… Девки там красные и прекрасные бродят… в деревнях. Классики много описывали таких вот девок. А теперь что… современную городскую девушку девкой еще назови. Обзовет шовинистом и по судам затаскает. Образно, конечно. И безобразно все это… А вообще интересно выходит, у тех же классиков частенько описывалось… как встречалась герою девушка невиданной красы: губы – кораллы, зубы – жемчуга. Ум присутствует, все дела. Вот только приданое подкачало… Не годится в невесты… и все тут. Теперь же все наоборот – это мужик, кажется, должен обладать, так сказать, приданым. Это его пробивают на адекватность финансовым запросам будущей – может быть – невесты. Да, изменилось что-то в обществе с тех пор. А времени прошло-то немного – чуть, по историческим меркам. Потому, видимо, и идем на убыль… А варвары кругом плодятся, как черти. А мы…не хризантемы, не…аквамарины, не… гардемарины, а так…простолюдины. Просто люди. Гиблое это дело. Жаль… Нехорошо как-то получается… Не так… как могло бы, как должно бы, как надо бы.


А бывает вдруг зацепиться ум-разум за какой-то кусок из жизни, начинает его наращивать в памяти. Во всех подробностях и обстоятельствах. Причем ладно бы еще момент триумфа или успеха. Так нет же – пакость какую-нибудь из глубин выудит. Пакость, которую для пользы дела следовало бы забыть, удалить из корзины памяти. Однако именно эта пакость всплывет в минуту раздумий. И переливается во всех красках, узорах, оттенках. Ах, какая тонкая игра света и мутотени. Отборно мерзкий момент застрянет в мозгах, как кусок мяса в зубах. И нет под рукой такой мозгочистки, которая спасла бы ситуацию. Можно было бы спрятаться во снах, забыться. Так не идет ведь как раз сон! Со снами-то в подобные ночи и случается загвоздка. Заела в голове пластинка – одну мелодию крутит. Но мозг устает и ищет выход, желая мыслить приятно. И, хитрец, находит лазейку: трактует неприятную ситуацию таким образом, что все переворачивает, оставляет шанс и надежду. Выходит, ум не только впитывает информацию, анализирует и сортирует ее, но еще и ловко выкручивается. Правда, кто именно играет струнами души – знать нет возможности. Мозг – скорее приемник, чем справочник.


Эх, да… тут лажанул я… Дал слабину. А так хорошо дискутировали… Вообще-то приятно спорить, когда уверен в собственной правоте. Бывают, конечно, и промашки, а все-таки… Тут я был прав, а, выходит, проиграл спор, получил удар по престижу. Такая вроде мелочь, пустяк, а не идет из головы, осадочек-то остался, ну что за… Выскользнул из головы решающий аргумент в нужный момент… Как не вовремя, а? Противно просто наблюдать их самодовольные морды, типа мы тебя переспорили, а, значит, умней, эрудированней. Вообще давно замечено, конечно, что мужики не умеют признать, что кто-то их умней, особенно, если оппонент ровесник, или еще чего – моложе. Такие же пунктики у женщин в голове насчет красоты, говорят. Кто кого краше, кхе-кхе. Так нелепо вышло… тема замялась… а я уступил в словесном поединке…но остался жив, ха. А ведь достаточно было сказать что-то вроде: ребята… а вы вообще-то знаете, что Месопотамия – это и есть Междуречье в буквальном переводе. Учите древнегреческий!. И все! Дело в шляпе. Ребята бы, конечно, на слово не поверили, потом бы проверяли в инете, но так хотя бы и заочно признали мою правду. Нееет, я им, конечно, при встрече открою глаза, но момент уже упущен. Свое удовольствие от надуманной победы они уже получили… А я вот валяюсь, маюсь… Хотя уже часа 2 как следовало бы спать вовсю… Нет…Ребята… а вы знаете, что Месопотамия – это и есть Междуречье в буквальном переводе. Учите древнегреческий! – это длинновато все-таки, теряется где-то эффект. Надо было сказать так: ребята, а вы в теме, что Месопотамия в переводе с древнегреческого – это и есть Междуречье! Учите древнегреческий… пока не поздно… Хм, неплохо. А все-таки снова затянуто… А знаете ли вы, что Месопотамия – это Междуречье по-древнегречески? Нет? Учите древнегреческий! Ну… все-таки… не совсем то. Но достаточно было небрежно бросить даже эту фразу, и все – свободны, отдыхайте… Хотя… лучше было и вовсе так: так ведь Месопотамия в переводе и есть Междуречье. Учите древнегреческий… И все! Даже не тааак… Так ведь… выдержать небольшую паузу, а потом бросить решающий аргумент – Месопотамия в переводе… небольшая пауза… и есть Междуречье. А затем так ехидно – учите древнегреческий… Дааа… как-то так и надо было сказать. Надо было. А так… голимо вышло, эх. Учите древнегреческий… Учите… пока не поздно… Уже поздно. Спать………… спать…………спать……………


На смену такого рода мыслям накатывает что-то качественное иное: попытки поисков себя в самых различных системах координат. Что есть маленькая пакость на душе в сравнении с ощущением бездонной усталости и потерянности от стихии жизни. Все себе припомнишь в такую минуту. Нет света в конце тоннеля в такую минуту. Как дальше жить, зачем, какую цель преследовать? В такую минуту сама жизнь как страшный сон, в котором не проснуться. Но самосуд стихает. Внутренний монолог переходит в диалог с каким-то неизвестным, но очень внимательным слушателем. Слушатель успокаивает, утешает спокойными ответами. Для чего живут деревья, пчелы или пингвины? Почему же они живут себе, как умеют, и не сбивают себя с пути сомнительными вопросами. Почему-то в такие минуты начинаешь обращаться к себе на «ты». Как бы со стороны. Хорошо еще, что не на «вы». Кто-то в голове берет функцию управления на себя. И, похоже, этот кто-то кое-чего понимает в жизни.


Что делать, как быть и кто виноват? Хм… какие популярные вопросы. Все совсем не то… или… не совсем то. Все планы, мечты… похоже, так и остались в проектах. Ничего не сбылось из задуманного. Притом что и они, мечты, ха… не блистали величием. Обычные жизненные планы. Но что-то не так… не так пошло. Где-то закралась ошибка. А, впрочем, и не сказать, чтобы совсем уж так плохо все. Не плохо, просто… не так. Как-то во всем немного не так… Жизнь проходит. Единственная или очередная? Тридцатник на горизонте маячит. Есть ли жизнь после тридцатника? Это важно, когда не сделано еще ничего, чем можно гордиться. Можно, конечно, гордиться и тем, что не сделано ничего такого, чего нужно стыдиться. Но как-то это мелко. Да и нужно ли вообще гордиться? Гордость – вроде как порок. Или только гордыня? Не помню сейчас, не важно… Ведь я такой же… как все. Хотя, как и все, считаю себя чуть более умным, глубоким, правильно понимающим жизнь человеком. И вот сколько нас таких… глубоких, понимающих… Мы пересекаемся каждый день, дабы доказать друг другу свое превосходство. Мобильным телефоном, автомобилем, еще какой-нибудь вещицей. Самоутверждаемся через вещи, купленные на деньги, взятые в кредит. Отсюда и эти… противоречия, что ли. Как глупо. Ведь всегда, всегда найдется кто-нибудь другой, такой… у кого их больше – денег и побрякушек. Причем очень рядом. Что-то тут не то. Не так. Какой закон заставляет нас жить так, что почти все несчастны? Хм… А ведь могли бы… Могло бы все по-другому совсем быть………… как… надо… как… следует… Бывает… Вот бывает… на горизонте намечается какое-то яркое событие. Долгожданное. И вот оно приходит, проходит, но никакой радости. Вроде бы все было и неплохо. Нормально. Но не так, как могло бы, как должно было быть. Какая-нибудь мелочь омрачит все и станет основным, затмит все остальное. Может, это во мне какая-то психическая болячка, может… болезнь роста. Хотя какого еще роста? Я же взрослый мужчина, от меня ждут взвешенных и оптимальных решений, ха. И все для того, чтобы быть, как все. Люди считают правильными и умными тех, кто живет… как они. Какая-то самозащита в этом, что ли. Да и ждет ли кто чего от меня? Человек это… хм… замкнутая на себя система, рассматривающая все через призму собственных выгод, удовольствий. Я такой же, такой же. Удовольствий… Какое особое удовольствие доставляет людям видеть неудачи других. Встречаешь какого-нибудь опустившегося человека из собственного прошлого. Как дела? Что так? А потом удовлетворенно думаешь… Ах, какой я молодец, я-то хотя бы… не спился… как вот он…а ведь бывало выпивали раньше вместе… Но он опустился, а я нет. И пускай биография моя не пестрит достижениями и завоеваниями, а все-таки… Мог бы вон вообще, как эти… безвольно катиться колесом под откос… а я все-таки молодец, не докатился. Не совсем я бестолковый человек, выходит. И я, наверно, не бестолочь, пусть и делать ничего толком не умею. Ничего. Ведь хочется делать что-нибудь важное, значительное, но вот что… Что именно? Те занятия, что предлагает общество, выглядят… пустыми и бессмысленными. Продай-купи. Продай, чтобы самому купить. Делай что говорят, чтобы тоже покупать. Как все и что все. А достойных занятий мало, если подумать, и они требуют таланта, которого у меня, увы, похоже, тоже нет. Вот и приходится добывать деньжат на подножный корм, чтобы просто иметь шанс… когда-нибудь, может быть… А так… Ничего толком не умею. Ничего. И чья вина? Надо было учиться лучше, наверное, стараться. Так ведь… учиться никогда не поздно. Учиться. Но у кого и чему?………… Хм… только все эти общественные понятия, эти негласные законы… не снимают рук с шеи, давят и душат. Социум говорит: ты уже… вон какой вымахал… и к твоим-то годам должен быть успешным и состоявшимся. Хорошо, если знаменитым. Плохо, если печально знаменитым… Но все же знаменитым. Вон сколько успешных парняг твоего возраста вокруг… на джипах ездят… на курорты… пускай и ни черта не смыслят в русской культуре эпохи любого расцвета. А ты… не смог. Ты не ездишь на курорт. Значит, ты хуже. Хуже их, всех. Пускай самых примитивных, но на джипах. Спился бы тогда уж, что ли. Хоть какое-то оправдание было бы. Дескать, я тоже мог бы, да вот… спился. Гены видать ни к черту. А там, глядишь, проект Жизнь быстро свернется… как-то сам по себе, без особых усилий. Природа быстро прибирает к рукам бесполезных, ни к чему не стремящихся животных. Ты видел, как это случалось с другими. И сам может умрешь бедным, беспомощным, одиноким стариком…………… и никто не подаст… стакан… воды… руки………… Не, нельзя так, нельзя. Мысли, говорят, все-таки, мать их, реализуются. Хм… и по себе замечал. Стоит начать чего-то бояться, как это тут же происходит. Хм… хорошо хоть, не всегда. Не хватало еще… чтобы всегда. Было бы слишком… Но часто. А что я могу? Работать менеджером. То есть… ничего. Это ничего. Да и то… поперли вот, изгнали. Ура! Еще пишу стихи. Хм… пишу стихи… звучит-то как… лихо, самонадеянно. Да так, балуюсь, конечно, чего там… Ладно, чего я оправдываюсь перед собой. Перед собой-то чего? Хотя… хе-хе, твердо знаю, что никто не прочтет этих стихов, кому это выгодно? Да и признаться, действительно, скверные стихи чаще выходят, в основном-то. И после прочтения классиков это понимается особенно ясно. Вот ведь умели ребята слагать. А сейчас, допустим, кто и пишет близкое по уровню, но кому это интересно? Пока какой-нибудь моднявый журнал не напишет, что вот такой-то и такой пишет по делу, никто и вниманья не обратит. Не может же, правда, какой-то сопляк взять и написать что-то дельное… Как там у Майка пелось: и я пишу стихи, всю ночь напролет, зная наперед, что их никто не прочтет… Но что-то… что-то же заставляет писать. Без надежд быть прочитанным. И, скорее, даже с риском быть осмеянным, непонятым. Если вдруг стать прочитанным… Вот парень херней страдает, подумают. Лавандос надо рубить, скажут, а на стишках много ли поднимешь? …………… Быть непонятым вероятность значительно выше… Да и чего тут понимать, скажут они за спиной… Первоклассная хрень………… Быть непрочитанным, или еще хуже – прочитанным без интереса, вскользь – это уж почти наверняка, вот самая верная перспектива. Теми же друзьями. Почитают. Без интереса. Хм… в глаза может ничего не скажут, а за глаза графоманом нарекут, обсудят и осудят. Чего дергается? Сидел бы, как… мы! Нет бы, пивка пойти дернуть!.. Но… куда пойти? Зачем? И так полжизни уже ушло на эти пустые посиделки. Хотя… хотя бывало, бывало, конечно, и душевно получалось весьма. И эти вечера… они иногда стоят дороже, чем целые месяца…………… Все неоднозначно. Все так сложно, все так просто. А все-таки друзей, таких вот настоящих друзей, способных чем-то пожертвовать, ущемить себя ради другого… в жизни нет. И, сдается, не только в моей. В других жизнях, похоже, тоже нет. Хотя, возможно, я просто так настроен. Может, просто так вижу. Духовная близорукость этакая. Но… все-таки дружбы, подлинной дружбы… ее полным-полно в фильмах, книгах. Оттуда, наверно, мы и черпаем представления о настоящей дружбе. Это еще спасибо фильмам и книгам, хорошо, что хоть там есть. Можно, читая или смотря, погрузиться в иную атмосферу, почувствовать себя хорошим парнем, делающим что-то значительное в окружении преданных друзей и единомышленников… и хоть так пережить ощущения настоящей дружбы, товарищества. Или даже любви. Любви, которой до фига даже в самом захудалом фильме. Такой вот прям… любви. А в жизни все это смотрится пошлой карикатурой на то, как оно бывает в фильмах, книгах. Сама жизнь… как суррогат, а не наоборот. Добро нечасто побеждает зло. Или на это уходит столько времени, что причинно-следственные связи уже неуловимы… Там – это так, как должно быть. А здесь… что есть, то есть. А в жизни такой не видать. Ни дружбы, ни любви. Может, конечно, просто время такое стремное? Время полезных знакомств и людей. Готовых порадеть в обмен на какую-нибудь ответную услугу. Хотя если почитать учебник истории… есть ощущение, что каждое время… такое. Нда… хоть войны нет. Нашим дедам не доводилось, конечно, мучительно размышлять о смысле жизни… Они сражались за нее с оружием в руках. Это мы… потерянное поколение, избалованное победами прошлого. А сами-то ничего не сделали, чтобы жить. Мы просто пользуемся данными нам благами, сами ничего не производя, везде выступая посредниками… Просто потребители. Ладно… ладно, дружок…не стоит быть слишком уж строгим к другим. О себе подумать надо. Просто вылезать из ямы… в которую проваливаешься время от времени. Да потому что… что-то не так. Голова – чердак, а там бардак, ха-ха. А потому что мы привыкли искать причину только извне… так нас надрессировали – дистанцированность, холодок, страх, кругом враги, опасность, инициатива наказуема, ты туда не ходи, как бы чего не вышло… Людей сбивают на пешеходных переходах, а окружающие отводят глаза. Меня это не касается, не мои проблемы, я спешу. Sorry, я very busy. Я в следующий раз помогу, а сейчас рад бы, да никак. А вдруг за рулем какой-то бандит… а вдруг это не я запишу номер его машины, а это он меня заметит… А вдруг у него полиция вся куплена, а они ему сольют информацию на жалобщика, считай стукача… Не, я лучше пойду поскорее отсюда, как бы не аукнулось… Не, да я рад бы помочь, но дела очень важные есть… сроки поджимают… договор надо передать… Вот в таком обществе я живу. Да и сам ли не малодушничаю? Потом, правда, стыжусь, конечно. Потом, всегда все потом… Нда… сейчас вот начнешь похвалять себя… что… все-таки… чуть-чуть… а человечнее всех……………ты………… Недооцененный презренными современниками. Нет… я такой же. Ну не послали мне небеса блатного папашку или дядюшку, который посадил бы меня работать в банк… или на строительство чего-нибудь хлебного. И, слава богу. И талантов великих не послал. Хотя стихи-то есть, бывают очень недурные… В инет их выкладываешь, думаешь, вот сейчас заценят. Хм…проникнутся. Хрен… Конечно, переоценивать значимость собственных… творений… это наивняк. А все-таки… почитаешь так называемых самых читаемых и популярных авторов сети, и только удивляешься, не веришь… Сиськи месяца, попки полугодия, ха-ха. Двести тысяч просмотров. Все на дебилов рассчитано, все. Тонкий расчет на дебилов. Обслуживай интересы дебилов… и ты на вершине. Ладно бы там новые Лермонтовы светились в топах. Было бы понятно. Было бы у кого и чему поучиться. А так… смехота. Что это…зависть, обида? Вряд ли. Конечно, и в моей душе есть место таким вещам, но… только не сейчас. Кхе-кхе… опять кашель. Надо бы, по-хорошему, к врачу сходить, но не охота-та-та-та. Едва ли у того хватит смелости зафиксировать безупречность моего здоровья, ведь крепкий специалист не сможет отпустить меня ни с чем, ха-ха… А со стихами после этих всяких сисек месяца хочется завязать совсем. Не нужны они в этом… полугодии. Или измерении. Хотя… тебе же они нужны, нужны. Что-то заставляет тебя продолжать. Нет, это не жажда денег или славы. Просто нужно продолжать. Просто так. Вопреки. Даже назло. Стихи приносят радость. Тебе. Ощущение какой-то… не напрасности, что ли. Ну… не столько их чтение даже, сколько сам процесс. Отдельные удачные фразы случаются, обороты, образы. Это… работа для ума. Он желает не только принимать, но и выдавать. Хотя… с другой стороны… как важно не впасть тут в другую крайность… столько кругом творческих всяких развелось. В кого не ткни… этот – ловкий фотограф, эта – начинающая звезда. Не особо понятно, чем занимается. Но… звезда. А я, наверно, законченный… или заканчивающий поэт эпохи фаст-фуда. Что ж, тоже доля, судьба, удел. Только это радость, возможно, и доставляет… по жизни. А все эти запланированные праздники, вечеринки… оборачиваются одним расстройством. Одним и тем же. От них еще чего-то ждешь, хочешь. А страдания ведь от желаний и ожиданий идут. Истина, аксиома. А от своих стихов ничего не ждешь. Лучшие еще не написаны видать… и где-то там вызревают… загадочно их возникновение. И радуют. Иногда. Это интересно. Это как… когда закосишь какую-нибудь бизнес-встречу, тусовку… и идешь бродить в парк. Листья в ногах шуршат. Утки плавают в пруду. Там лилии цветут… Ха… ну, лилии, конечно, это… не у нас, а вот зелени, зелени всякой любопытной хватает. Желтеющей зелени. И утки плавают. Иногда летают. Исполненные самых благородных намерений, ха-ха… И такая радость, покой. Вроде ничего и не ждал от вечера. Так… задумчиво бродил. Думал о нескладности жизни. Вообще и своей. И вдруг радость. Вспомнишь тогда о куполе неба. О бренности, а то и иллюзорности, всего сущего. Вспомнишь, что ты человек! Человек… Что молодой еще человек! И все еще можно построить, поправить. Жить в ладу с самим собой. Окончательно встать на тропу добра. Пусть концепция добра и есть только переменчивая смесь собственных убеждений и представлений. Но все-таки, все-таки она основана на какой-то общечеловеческой традиции, на многовековых представлениях. Чувствуешь вдруг связь времен………… Да и серьезно ли сетовать на жизнь, когда… Когда вспоминаешь о миллионах других людей. Больных, слепых, покалеченных – ограниченных в возможности гнуть свою линию, вершить свою волю. Вот кто вправе сетовать на судьбу, вот кто может отчаяться, растеряться… Но зачастую и эти люди находят в себе силы быть цельными, неравнодушными, получать свою радость в жизни. Так в праве ли я причитать, стенать? Зачем? О чем ты, господи? Все эти сложности, проблемы… Их нужно тупо преодолеть. Или лучше… умно решать. Это надуманные невозможности, выдуманные. Эх, жаль, что такие мысли посещают тебя чаще на исходе дня…на закате…когда все забудется… как сон… А наутро проснешься немного напуганным и помятым… Опять… дежавю…Утром все будет опять. Будет очень хотеться спать. И только. Придется выходить в холод, с кем-то там собеседовать, вроде как надо, чтобы устроиться на новую неинтересную работу… а потом в деревню сгонять… Да все хорошо, хорошо… Ты просто устал, парень. Отдыхай. Давай, отдыхай… Надо спать. Выспаться хорошенько. Не сегодня, сегодня уже ничего не выйдет, а скоро. В ближайшее время. И в парк сходишь. И дать себе еще один шанс, хотя он всегда с тобой. Ты просто устал. Спи, спи. Все будет хорошо, нормально. Пусть не завтра, но скоро… когда-нибудь… может быть…


Заснул Никита. И голове зашумели уже совсем другие сюжеты.

### Вокзал ожиданий

Авангардист, авантюрист, австриец – и все в одном лице. Он прибыл в Россию в стабильное время перемен, в поиске людей и идей. Присмотрелся, пообтерся, пообвык. Убедился в подлинности территориального ресурса. Обзавелся единомышленниками, сторонниками, после чего и принялся искать встреч с сильными местного мира, и вскоре таковых нашел. Вышел, так вышло, на самого Николая Павловича и сумел того вовлечь. Тот, посовещавшись со своими, дал добро на осуществление. И сам, были тому свидетельства, увлекся не на шутку: всем интересовался, во все вникал. Австриец – руководитель необычайного проекта, получив внушительный карт-бланш и одобрение самого, работал ревностно, рук не покладая и не опуская. Подыскивал место, тщательно его подбирая, и в результате решился – здесь, у канала. С тех пор здесь стало людно навсегда.

Так австриец Франц Антон пустил первую в России железнодорожную ветвь, у истока которой лежал скромный деревянный перрон – прообраз вокзала.

Случилось так, что Франц Антон только и успел запустить свое детище – наметить контуры, обозначить перспективы и векторы, после чего отбыл в командировку в Америку. Для того только, чтобы продолжить там службу России, прирастая знаниями и полезными сведениями. Но там вдруг умер, на том и завершив свой путь земной. Тело осталось в той земле, но дело его жило. Продолжателям хватило начала. Целое десятилетие его железная дорога была вне конкуренции по всей стране. В том числе и потому, что оставалась единственной.

Кто-то деловой тогда смекнул, что всего лишь деревянный перрон – это несколько не уровень, это не вокзал. И надстроил над перроном двухэтажное сооружение из камня и стекла – вокзал. Тот вышел собою не плох, но и не ах. Честно служил, но морально себя изжил. Так уже ближе к концу века строительные люди усмотрели в нем несоответствие величию изначального замысла. И в самом зачине следующего века, того самого, – умудрившегося стать одновременно самым гуманным и кровавым в истории, – неподалеку вырос новый вокзал. Своевременный и современный. Настолько, что поражающий своей оболочкой даже современников: и модных модернистов, и обычных обывателей.

Да, новенький произвел неизгладимое даже на самых рядовых. То есть на тех самых людей, удивить которых сложнее всего – в силу известной узости кругозора, не приученного вмещать что-либо, кроме самых понятных вещей. Словом, вокзал был приветливо встречен горожанами всех мастей. Заслугой тому и приятная наружность, и захватывающие внутренности: о, что за прелесть эта часовая башня, эти полуциркульные окна и витражные стекла, нарядная парадная лестница, диковинные металлические конструкции, богатые багажные лифты, картинная галерея… Рельсов вот только не видать, паровозов… Просим, просим же скорей на второй этаж, где аккурат рельсы постелены, там самая суть сокрыта. Не вокзал, а высокотехнологичный музей с функцией отправления поездов, – подумали благодарные современники. Кроме, конечно, тех, кто в любую эпоху воспринимает все новое враждебно.

Вокзал утверждался на новом месте, креп. Окружавшие его люди привыкали к новоявленной доминанте ландшафта и гегемону пространства. Местные и приезжие – по поводу и без – суетились в окрестностях. Люди мелькали, исчезали с поля зрения и загадочно появлялись вновь. Разных видал и провожал вокзал каждодневно. Сколько душ пропустил сквозь свои ворота вокзал… Входящих и исходящих, приходящих и преходящих. Отъезжающих и провожающих, важных и сложных, лживых и служивых. Нет статистики, способной учесть. Но заметно преобладали все же люди более постоянные, регулярные клиенты, стабильно пересекающие вокзал знакомым шагом. Или же извечно околачивающиеся неподалеку, так или иначе привязанные к нему по рукам и ногам. Вокзал посещали и великие, и безликие, и двуликие, и многоликие. Но доминировали-то среднего пошиба люди – пассажиры. Персонажи во времени старились, дряхлели, появляясь с годами все реже. Но неизменно приводили на смену своих детей, передавая им все это. Преемники, которые и сами не дураки, мигом схватывали обстановку, признавали вокзал и его возможности, воодушевлялись, видя нешуточный потенциал и гений места.

И сами ввязывались: становились персонажами, завсегдатаями, замещавшими своих родичей; обзаводились детьми, приводили тех на вокзал, повторяя то, что происходило и с ними, но уже теряя свою былую поступь, уступая дорогу юношеству – молодым побегам человечества. И все поколения пребывали в ошибочной уверенности, что имеют мало общего со своими предшественниками, полагая себя лучше во всем, перенося достижения технического прогресса своего времени на личный счет, посматривая свысока на стариков, имевших несчастье жить в менее продвинутую и быстро устаревшую эпоху…

И вот какой век выпал вокзалу на становление.

Век, стартовавший так солидно, серьезно, многообещающий своими технологиями, электричеством, мечтающий установить посредством новшеств мир во всем мире и небо на земле, на проверку временем выдался в духе перестрелки всемирного масштаба. Революции, перерастающие в гражданские войны, сливающиеся воедино в мировые войнушки… В такую вот лихую вечину выпало вступать в свои права вокзалу. Едва он укоренился, освоился в пространстве, как к власти в стране проникли эпатажные хулиганы, склоняющиеся к тому, чтобы разрушить вообще все, а уж затем, на месте руин и развалин, возвести нечто новое, на свой лад. Очевидцы тех событий мемуарили, что складывалось полное трехмерное ощущение, будто эта шпана пришла к власти на считанные недели, не дай бог, месяца. Что никак не может столь отъявленная шелупонь править страной – и какой! Но шпана, вкусив сласть власти, все никак никуда не девалась, закрепившись. Оказавшись весьма богатой на разрушительную выдумку. В недрах некоторых мозгов даже зрела идея снести вокзал ко всем чертям; вокзал, напоминавший одним о проклятом царизме, другими считавшийся пережитком мелкобуржуазного мировоззрения. Нашлись, по счастью, отдельно взятые персонажи, внутри которых возобладал разум: рассудившие, что строить свой вариант вокзала будет неуместно дорого и долго. И только таким вот образом разрушительная фантазия обошла вокзал стороной. А так… вполне мог бы стоять на том месте нынче – по многочисленным просьбам трудящихся – угрюмый барак, лишенный малейшей изящности и мощи. И без всяких затей справляющий функции вокзала… Но наш вокзал выстоял – всем смертям назло. И по сей день зиждется там, где и положено.

Натерпелся, однако, страху бедняга. На смену построившим его господам и дамам, а также обслуживающим их бородатым мужикам с телегами, пришли товарищи нового типа. Разграбили стоящую рядышком церковь, а после и вовсе сравняли с землей. Торговля, расцветавшая прежде вокруг вокзала всюду – теперь чахла, став вне закона. Для людей новой формации вокзал перестал быть любимым детищем, а стал, скорее, бездушной игрушкой для переправки солдат и орудий в места перестрелок…

Время все равно все время шло. На смену страхам тридцатых годов пришли ужасы сороковых. Вокзал, будучи верным сыном своих краев, также постиг блокадную участь родного города. Шестидесятые. Свежие лозунги и тезисы – обещания. Отлегло. Вздохнули люди облегченно, другой такой страны не зная, где так больно дышит человек. Но история, словно подтверждая свою зацикленность, опять все опрокинула, разметала, вновь спутав все карты, заменив приличия ради детали и обстоятельства. Девяностые – финальная бойня века. И опять разруха в головах: старуха, оставшаяся у разбитого корыта, да что там – непруха целых биографий. Обновление старых лозунгов и пересменка плакатов.

Вокзал вновь выстоял, чудом выжив в очередной стрелке, перестрелке и разборке. Обретя новых хозяев. Привыкать ли к сменам курсов вокзалу? Когда все в нем есть, все при нем. Зал ожидания. Справочно-кассовый зал. Камеры хранения. Багажное отделение. Пускай теперь то, что еще век назад восхищало, почиталось архитектурным рыцарством, зодческим пижонством, увы, уже не впечатляет нынешних туристов и пассажиров, проезжих и приезжих. Вокзал как вокзал. Видели они и то, что полагают получше – посовременнее, поновее и постеклянее.

На вокзале и окрестностях – перекрестках, проездах и подъездах – заново людно. Многолюдно. И сегодня, и прямо сейчас – там грохот поездов и шелест пригородных электричек, предсказуемо уменьшающихся по мере приближения к горизонту и совсем укативших за горизонт, что уже и не думается о возможности их существования… Нездоровый смех, издаваемый входящими и исходящими. Табачный дым и хронический кашель. Мини-рынки рыночной эпохи. «НЭПманы вернулись», – вздохнет убеленный благородной сединой старик, который и сам теперь извозчик за деньги – таксист, в котором не без труда угадывается тень танкиста. Словом, вокзал попал в коммерцию, занялся бизнесом, угодив в руки капиталистов и империалистических хищников. Его внутренняя плоскость, полость – усеялась ларьками и павильонами, заполненными излюбленными товарами народного потребления: абсолютным алкоголем, серьезными сигаретами и забавными закусонами. Подверглись утрате и старые растяжки. Вместо идеологических анекдотов вроде «Советский народ встал на рельсы коммунизма», появились актуальные посылы: «Только у нас! Купите! Втридешево! У нас! И только у нас!».

Зашевелились, всколыхнулись все слои разобщенного общества после падения архитектурного шедевра своего века – железного занавеса. Никто его толком не видел, но его реальность ощущали все – тонкая работа. Заметно активизировались граждане после падения невиданного и невидимого колпака. Повылезали из укрытий и несуществующая цыганская мафия, и карманные воришки, и валютные кидалы и менялы; держали свои места на постах и полицейские, и внимательные люди в штатском. Теперь всякий предприимчивый гражданин в рамках отпущенных ему полномочий и ролей стремился извлечь максимальную выгоду из неиссякаемого скопления и потокового движения людей, желающих всего-то – реализовать свое право на свободу перемещений и сообщений с другими населенными пунктами и поселениями, тоже являющимися частью Вселенной, всего лишь той ее даже частью, которую принято считать родной планетой: Надродиной.

Известно, что железнодорожным путешествиям присущ налет вполне определенной романтики. В стуке колес вдруг обнаружится приятная эмоция, мелодия. Колбасная нарезка в газетке как-то по-особенному вкусна, словно запретный заграничный продукт. Попутчик оказывается необыкновенно остроумным и компанейским юношей – лучше лучшего друга – готовым излить свою душу, сказать все самое важное. Такими видятся зачастую поездовые приключения. И электрички почти не исключение, но и не совсем правило, ведь и внутри них панорама меняется естественно, соответственно скорости движения, разве что сбиваемой то и дело назойливыми остановками. Это век электричества породил электричку – забитую ли, полупустую, с контролерами и без, всякую. Электричка – боковая ветвь эволюции поездов, романтика сжатых масштабов.

Словом, созерцательность перемещения всегда есть верный спутник любых сколько-нибудь продолжительных сухопутных путешествий. Пускай во времена наживы и чистогана предсказуемо нашлись люди, вызвавшиеся возглавить все это железнодорожное хозяйство, умело поставить перевозки на коммерческие рельсы… Новые боссы довольно скоро экспериментально-опытным путем установили, что пассажироперевозки, тем более местного сообщения – дело хлопотное и малоприбыльное, особенно в сравнении с перевозками грузовыми. «Куда рентабельнее пустить лишний товарняк, чем своевременный электрон», – компетентно рассуждают они сегодня. И по мере насаждения подобного мнения в головах, и после того как рассуждения, как по заказу, стали получать обоснования от наемных экономистов, пассажироперевозки предсказуемо подверглись гонениям, утрачивая былое величие и значение. Отменять электрички отныне принялись как попало, как удобно. Дырявое расписание сделалась нормой и общим местом. Но кривизна расписания абсолютно безопасна для сочинителей, ведь русский человек, известное дело, он ко всякому беспорядку привычен, приучен смолоду. Все стерпит, смолчит, войдет в положение. Поворчит недовольно минутку, но воспримет весть об отмене электрички с многовековым пониманием и соглашением. Или, если угодно, с евразийским достоинством. Не станет писать жалобу, искать правду, мутить воду. Вместо всего этого – он подождет. Зал ожидания для кого отстроили, спрашивается? Не для людей ли?

Друзья-товарищи Денис и Димас уже ждали Никиту. Тот, запыхавшись, явился допустимо вовремя, на флажке, но тут же узнал, что спешил понапрасну. Не было в том такой уж нужды, в спешке. Электричка в поселок Нововолково, на которую так хотелось успеть, чтобы в ней поехать навстречу неизвестности выходных – отменена. Совсем. Другой такой уже не будет. Ну а двухчасовой обеденный перерыв соответственно начался досрочно, уже наступил. Какое это странное состояние все-таки, когда еще только что спешил, как очумелый мчал, а по прибытии получаешь позорный сюрприз из дополнительного времени – двухчасового простоя. Когда и ехать назад нет никакой возможности, смысла, а до ожидаемого отправления еще нужно себя чем-то изрядно занять. Народ у касс, натыкаясь на напористых кассирш непреклонных годов и узнавая противную весть об изменениях в расписаниях, то есть, по сути, о срыве намеченных планов, матюкаясь и бранясь, куда-то, тем не менее, стремительно исчезал, растворяясь в толпе ожидающих.

Желая укротить время, друзья отправились в привокзальное кафе пить кофе, попутно вспоминая Кафку. Сходясь во мнении, что как было бы замечательно и справедливо, если бы подобное талантище можно было бы бросить на описание российских железных дорог… К тому же – земляк основателя проекта. И сколько сюжетов и эпизодов пропадает зазря – без адекватного письменного сохранения и переложения на литературные рельсы!

Из телефонной будки голосил выше уровня приличия худой человек: «У меня проблемы? Это у тебя проблемы!». Давая излишний повод каждому случайному слушателю лишний раз вспомнить о своих проблемах… И это тогда, когда сами проблемы, при всей их кажущейся временности, переменности, решаемости, быть может, есть самое постоянное и неотъемлемое, пусть и непрерывно видоизменяемое, что бывает в человеческой жизни.

А вокзал – он больше и железнее человека. Любая честная фотография это с легкостью зафиксирует.

Вокзал служит людям дольше любого правительства. Он отогреет в мороз, остудит в жару, продаст бутылку с любимым напитком и уже подписанную открытку, если вдруг надо.

Вокзал есть во многом то, что в нем уже перебродило и продолжает бродить до сих пор. Здесь плевок на полу и изысканная люстра под сводом – полярности человеческих возможностей и ценностей.

Вокзал выстоял в самую лютую вечину. Чем не доказательство того, что хороших людей еще довольно достаточно, что ум за разум еще не заходит? Хотя прагматик увидит в вокзале лишь совокупность строительных материалов, технично сложенных в приличный вид, призванных удовлетворять людские прихоти и потребности. Человек иного склада увидит завершенное произведение искусства, умело поставленное на службу человечеству, уже ставшее живым участником и очевидцем неугомонной истории и ее предыстории; практически одухотворенным типом, архетипом, связующим звеном и посланием от предков к потомкам.

Сам же вокзал, пожалуй, единственный, кто доподлинно знает цену своего молчания, долгую историю своей жизни – такого стойкого топтания на месте… И истории многих: великого множества людей, уже перебродивших свое, еще бродящих насквозь.

Вокзал, как и пассажиры, не большой охотник бередить прошлое – средоточие сомнительных воспоминаний, собственноручных глупостей и старательных ошибок.

Вокзал, подобно людям, не склонен к глубокому анализу настоящего, настолько постоянно непонятного, как будто только подготовительного этапа к чему-то большему, к завтрашнему.

Вокзал тоже не знает, что будет дальше, даже на днях, но тешится неслучайностью всего. И терпеливо ждет, избегая характерных человеческих гаданий и терзаний, страданий и метаний. На то он и вокзал ожиданий.

### вАбстракте

Отсканированная рукопись, обнаруженная при обыкновенных обстоятельствах на жестких дисках некоторого количества журнальных издательств, в папках под условно-объединяющим названием «Неиздаваемый отстой», вирусным путем все же проникшая в сеть, что не мешало ей оставаться никем не прочтенной.

> «На днях выиграл у одних чертей в карты возможность начать жизнь сначала. Недурно звучит – начать жизнь сначала. Хотя всегда есть в таких случаях волнительный выбор, что посчитать за начало. Отнестись к такой возможности легкомысленно, беспечно назвав началом – ноль лет и дней, я не мог, так как началом жизни справедливее считать тот момент, когда вдруг начинаешь отдавать отчет своим поступкам, когда появляются маломальские самооценка и ценности. Несколько подумав, я предложил чертям вернуть меня в мое пятнадцатилетие. Примерно тогда, по смутным воспоминаниям, я принялся жить, то есть говорить спорные вещи и совершать необъяснимые поступки, болеть нигилизмом и впадать в заблуждения, не лучшим образом влияющие на настройки судьбы, словом… жить. Я выиграл в карты еще. И мне удалось выторговать себе даже бонусные условия: не просто вернуть меня на годы назад, давая шанс все переиграть, но, чур, чтобы с сохранением заработанного интеллектуального багажа и поддерживанием общей линейности событий, дабы я мог избежать прошлых ошибок, теперь-то регулярно оказываясь на высоте положения.

> Припоминаю то потрясающее настроение, охватившее меня тогда. Казалось, что вот он долгожданный шанс изменить жизнь, которым я, конечно, воспользуюсь сполна. И он не дан мне какой-то судьбой или свыше, это я сам за него зацепился, обыграв в карты нелепых чертей. Вот теперь-то я развернусь: все исправлю, поправлю, выстрою по уму, избегну допущенных промахов… и к своим-то нынешним годам подойду подготовленным и всезнающим человечищем, буду купаться в любви и благах, в почете окружающих, уважающих меня. Большие дела мелькали в мыслях почти уже осязаемо. И увольте меня от глупых сомнений: как, мол, это возможно, чего-то ты здесь заливаешь, парень, ведь не бывает такого, чтобы пару дней назад выиграть в игру – и вдруг начать жизнь заново, ведь это противоречит всем базовым представлениям о мироустройстве и… этого просто не может быть. Увольте от глупых вопросов, этого не люблю. Если вы не видите воздуха, то это вовсе не означает, что его не бывает. Когда сидишь в теплом и сухом месте, то даже лютый холод за окном представляется нереальным. Мог бы с легкостью привести еще с десяток эквивалентных наблюдений в топку ваших сомнений, но опасаюсь, что может захромать повествование, а это совсем нежелательно, учитывая, что я планирую издать эту рукопись серьезными тиражами.

> Казалось бы, как это легко и приятно: пройти уже известный отрезок жизни, зная наперед, что произойдет. Живи себе в радость, штампуя счастливые дни, полные побед и успехов; избегай себе без проблем досадные неудачи и недоразумения… Но… я не берусь объяснить это научно…В общем, у меня снова ничего не получилось. Даже будучи помещенным в идеальные условия, я опять умудрился все завалить. Даже взяв у жизни выгодный кредит, я все равно не сумел ее переломить и переменить, удачно распределить средства. Само собой, я очень старался, но получалась из этого лишь подмена одних неприятностей другими.

> Например, однажды не пойдя на студенческую попойку, на которой я в свое время превзошел себя, не пойдя туда совершенно специально, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитый вечер, я все равно влип в историю, злоупотребив алкоголем в другом месте, недооценив коварность коктейля – натворил других дел. Нет, не спрашивайте, что именно. Поведав подобную историю, я рисковал бы окончательно утратить ваше доверие к своей персоне рассказчика. Однако именно после того вечера я осознал, что все усилия начать новую жизнь таким вот образом: просто уплыв по реке времени вниз по течению – это, братцы, пустая трата времени. Я растерял время попросту попусту. Даже несмотря на то, что уж теперь я был и умнее, и сильнее. Был молодым мужчиной. Или все-таки человеком? Здесь, как знать: в ту пору меня уже частенько обзывали «молодым человеком», но в тоже время еще никто не осмелился называть «моим молодым человеком». Вот сами и решайте, насколько я в те дни был взрослой и зрелой личностью. Хотя всегда можно вывернуться из ситуации, если просто изменить постановку вопроса, например, что лучше: быть молодым или человеком? Тем не менее, я настаиваю, что был в ту пору уже и молодым, и человеком, причем одновременно и взаимообусловлено. Словом, я не намерен усложнять ситуацию парадоксами на ровном месте, я ведь так и говорю, все как есть: был, значит, молодым человеком. А молодости, известно, присуща ветреность и легковерность. Эту мысль я почерпнул в одной из засаленных книг, найденных на задворках книжного шкафа, но почему-то именно она, невзирая даже на старорежимную ветхость, оказалась самой умной. Такое случается и в мире моих грез, когда назубок помнишь присвоенные системой паспортные данные, повторяешь их как мантру в официальных местах, но почему-то с каждым годом все менее походишь на того человека, которому некогда был выдан паспорт. Разве это не курьезно, когда взрослый мужик бродит по перекресткам мироздания с паспортом, в котором запечатлен совсем юный мальчишка – юниор жизни. Короче – дело к ночи, тут как не крути, но стоит уже признать, что ставка на новую жизнь провалилась.

> Здесь подозрительно вовремя подвернулись знакомые черти. Это теперь ясно, что подозрительно, а тогда казалось, что все-таки вовремя. Встретился я с ними снова в нейтральной полосе. Только не спрашивайте глупостей: что там и как, при каких обстоятельствах и дополнениях, благоволила ли нам в тот ясный погожий день погода-мать-природа. Все это лишнее, пустое. Отчего вообще принято уделять столько внимания всевозможным подробностям, описаниям, обстановке? Ведь дьявол кроется в деталях, а главное уже сказано выше: говорю же, встретился с ними вновь. Передал им записку, мол, построить новую и счастливую жизнь даже в благоприятствующих условиях, скажем так, получилось не слишком-то здорово, а потому перебрасывайте-ка меня в ту плоскость, откуда я прибыл с наилучшими, но несбыточными намерениями. К моему неудовольствию, черти отнюдь не выглядели озадаченными моими незадачами. Надо заметить, что эти черти, будучи типичными представителями низшего сословия, в котором понятиям чести и долга уделяется не слишком много внимания на уроках нравственного труда, так вот, те черти меня киданули, как говорится, по полной: бросили в мир иной, отличный от привычного, пускай и схожий по многим характеристикам – до чертиков, до коликов.

> Подлог обнаружился не сразу. Всюду блуждали, словно люди, тени, сделанные по тому же образу и подобию, на тот же лад скроенные. Болтая, шутили, болея, жили. Но большую часть времени – как свободного, так и занятного – проводили все-таки вАбстракте. Конечно, и в моих измерениях случались социальные сети, манящие универсальной функциональностью и дружелюбным интерфейсом, но на этих местах уже произошел существенный перегиб. вАбстракте не сказать чтобы дублировал реальную жизнь, и не то чтобы блестяще моделировал все комбинации жизненных ситуаций, а сделался в некотором роде – последним прибежищем человека. Обычная картина: сосредоточенные пользователи пользуют средоточие полезной и переменчивой информации друг о друге, сами же ее без конца обновляя, наращивая, то и дело тыркают по клавиатуре, ожидая одобрительных ответов и отзывов. Добровольно и с песнями переезжают, буквально закачиваются в электронный мир, загружают желанную информацию о себе в открытый доступ, предполагая преподнести себя таким образом в наивыгоднейшем свете, во всем субъективном блеске. Сбиваются в виртуальные группировки, тусовки, где сообща пребывают на седьмом небе от самих себя. Им не нужны примеры, ориентиры, они уже – фанаты себя. Такие вот игры доброй воли. Или неволи?

> Нет – это подумать только: люди, смотрящие в повседневной жизни на все с подозрением и презрением, судящие об окружающих с высокомерием и относящиеся ко всему с недоверием, вдруг в сети… преображаются в утонченных романтиков и стиляг, становятся концептуальными оптимистами и рубахами-парнями. Как бы делаясь теми, кем на самом деле являются… или хотели бы являться. Только в сети и могут открыться. Прикол, да? Потому что в заданном мире допустить сантимент, проронить хоть каплю себя настоящего – нельзя, а то ведь не поймут, сочтут за проявление недостойной слабости, чуждой опытным пользователям жизни. Вот как-то так оно там у них получилось, что люди переселились из данного по умолчанию мира в сетевой мирок. По первому свисту, по зову моды.

> Вот ты живешь – просто человек. Твое тело в объективном материальном столпотворении, где все может причинить боль. Возможно, уже прямо завтра ты… защемишь палец руки дверью, или подвергнешься атаке со стороны дикого зверя в собственном подъезде, и кто его знает, чем там обернется эта заворушка? Реальная жизнь чревата, начинена привкусом смерти, а здесь, в сети, все удобно и понятно, ты в полной безопасности. И если дикий зверь одержит верх в той потасовке, а тебя вдруг не станет, то твоя страница, такая упорядоченная, отличная от остальных набором индивидуальных сведений, останется на месте. И ты будешь по-прежнему числиться участником любимых сообществ, состоять в них для массовки, приумножая славу движения, даже будучи по уважительной причине не в состоянии прочесть последние новости и ответить на сообщения. Тебе уже проторена универсальная дорога в бессмертие. Пускай даже со временем, когда-нибудь, может быть, какие-нибудь злоумышленники сумеют взломать твою страницу, подобрав пароль, почитать твои мысли, соображения, изречения – без особого, впрочем, трепета, выхватив, может, самые неудачные из них, совсем не раскрывающие сущность твоей личности, ее уникальную индивидуальность, всю подлинность твоей натуры, потому что для них твоя личность – это лишь еще одна страница, с которой можно рассылать спам, или продать твою мертвую душу таким, которые рассылают спам. Но пока ты в живых, твоя страница – предмет гордости и визитная карточка, заполненная анкета, призванная удовлетворить любопытство, запрашивающих о тебе. А если никто не интересуется, так это ты, дружок, сам сплоховал, что не достиг должного рейтинга, не добрал баллов, не отправив вовремя смску, не зарекомендовав себя как искушенного и бесстрашного пользователя…

> Но есть и замечательные стороны. Вот в жизни живешь и не знаешь, сколько у тебя друзей. Начинаешь их квалифицировать по степени настоящести, приближенности, по каким-то еще критериям. вАбстракте все намного проще – оно умеет математически безукоризненно посчитать количество друзей, дать точные цифры. Пару щелчков – и одним другом больше. Кто-то уже не тянет – удалил и привел систему в равновесие. Но и не опасно, когда в друзьях оседает много самозванцев, пассажиров, случайных попутчиков, по недоразумению внесенных в реестры как друзья. Никогда не стоит делать поспешных выводов, пороть горячку – ведь в списках вполне может оказаться и полезный пользователь, нужный в дальнейшем человечек. А уж если расторг дружбу, удалил ее, то пиши пропало, уже не возродить ее былой. Абсурд, да? Но нечто подобное я припоминаю и в своем мире, в каком-то зачаточном состоянии.

> Один мой новоприобретенный приятель из здешних рассказывал, как долго и тщательно он ухаживал за одной девицей вАбстракте. Дескать, щеголял гусарскими словами, засыпал виртуальными цветами – утонченными лизиантусами и ранункулюсами, откупоривая приятно нарисованное шампанское. Словом, наш кавалер был влюблен по уши: втюрился, втрескался, запал. Уже даже созрел сделать предложение, в котором просить ее руки у виртуального папаши или большого братишки, но все испортил сам, попросив все-таки хоть разок встретиться в реале, чтобы, так сказать, вывести свои переживания на новые вершины, воспылать к предмету своего обожания совсем уж шекспировскими страстями. Избранница поначалу долго не понимала… зачем так делать? К чему, мол, еще и в реальности встречаться, когда и так уж все хорошо, а то в реальности там что – сплошные иллюзии, сложные заморочки, все там понарошку: всюду притворство и лукавство, приторно там и муторно, все так грубо и топорно сделано. После нескольких сеансов переговоров моему приятелю все же удалось назначить свидание воочию, лицом к лицу…

> Утверждает, что битых полтора часа тупил в дорогущей кофейне, но избранница так и не явилась на первое свидание, хотя он пришел точно в срок, со всеми предметами отличий – в вельветовой бабочке и с журналом «Агонь». Но та все равно так и не явилась. Вечером состоялась, бывшая традиционной, переписка. Как дела? Что новенького? Она ему поведала, что рассмотрела его сквозь стекла кофейни… и сочла, что не такой уж он красивый, умный и добрый, как на картинках, а потому, очевидно, проходимец и плут, и в этой связи она считает своим долгом сообщить о разрыве, что все кончено, что все предыдущие договоренности аннулируются и не имеют больше силы. Вскоре Джессика Сидорова и вовсе удалила моего приятеля из друзей, ввергнув того в неделю страданий. Но тот в принципе совладал с ударом судьбы и вскоре пошел на поправку. И через месяцок женился на другом человеке. Даже тоже женщине. Такие вот вАбстрактные амуры.

> Вы полагаете, что тамошние девушки еще ухаживают за собой, следят за румянцем, как встарь? Ну что вы… как же можно проявлять такую потрясающую наивность? Не проще ли там попросту извлекать свои старые фотографические карточки из закоулков жесткого диска и публиковать их на своей странице, выдавая себя прежних за нынешних? Или залезть в графический пакет, придумывая образ по мотивам себя, непременно что-то приукрашивая, добавляя красок и изымая изъян. Подготавливать лицо к новому дню по утрам стало моветоном, ведь чужие люди безразличны, а друзья все равно принимают тебя такой, какая ты есть на самом деле, то есть по модели образа, созданного на странице вАбстракте. Да и моложавые дядьки, тяготеющие к графическим пакетам, пристрастились улучшать себя и свою жизнь не через утомительную борьбу над своими слабостями – зачем? Не проще ли пару часиков всерьез покорпеть над своим имиджем на персональной страничке? И вот, за этими муками, уже просматривается новая личность. Прикрепить свою физиономию к какому-нибудь накачанному другим существом телу – и больше нет нужды навещать спортивный зал. Загрузил с пяток модных мелодий популярной группы из последнего макси-сингла, тем самым, выдав себя с потрохами как продвинутого и осведомленного в последних тенденциях юношу…

> Иные там, куда бы ни отправились, таскают с собой фотографический аппарат, чтобы преуспеть в запечатлении своего туловища напротив престижных и популярных достопримечательностей. И для имиджа архиважно без неловких промедлений вывалить все отснятое фотохозяйство на своей же страничке вАбстракте, давно уже, понятное дело, синхронизированной со всеми имеющимися электроприборами. Тем самым отчаянно пытаясь сорвать аплодисменты восхищенных или завидующих друзей, да и может ли, спрашивается, иметь ценность малейшая поездочка, если никто о ней даже и не узнает, никто и не оценит? Вы всерьез полагаете, что может? В таком случае я восхищаюсь вашей старомодной системой взглядов и ценностей, давно утраченной там, где я побывал – в тотальном абстракте.

> Некогда сильные и волевые люди годами искали друг друга. Заочно интересовались успехами и достижениями своих учителей и учеников. Там же все это стало много проще: зашел в вАбстракте, внес исчерпывающую информацию о себе, необходимую для плодотворных щелканий, получив тем самым присвоенный порядковый номер и незаурядные функциональные возможности в придачу. И рейтинг. Личности присваивается рейтинг, улавливаете? Чем больше раскрылся как личность, тем выше рейтинг. Раскрылся как личность, все ясно? Чем пуще рейтинг, тем интересней и весомее человек, в силу того, что о нем значительно больше открытой информации, исчерпывающей информации, выложенной добровольно. И с треками. Жалею лишь, что традиции прикреплять ключ от квартиры, где деньги лежат, так и не оформилось, хотя и не вор.

> У читателя может сложиться ложное представление, будто я там возгордился, возомнил себя чуть ли не Гулливером в стране лилипутов. Ничуть. Я тоже центростремительно угодил в западную западню, протирая часами штаны, довольно потирая руки после каждой удачной виртуальной вылазки. Все больше приходя к убеждению, что жить вАбстракте чертовски приятно, если не сказать – приватно. Ведь все как на ладони: все друзья в одной папке, излюбленная музыка в другой, видеозаписи – в третьей. Вся жизнь продуманно структурирована, разбившись по рубрикам. Порой даже удивляло, что находятся до сих пор чудаки, которые еще пишут музыку, что-то там старательно сочиняют. Ведь казалось, что усилия всего общества направлены на консервирование существующего расположения вещей, а все помыслы проживающих в реальном прототипе вАбстрактного мироздания заняты занесением этого контента в вАбстракте, пополнением того, что еще не проникло туда. Титанический труд, между нами говоря, не сговариваясь, проделали пользователи неистощимого ресурса. Отстроили такой уютный и безопасный мирок, что уже и вылезать из него не хотелось, точь-в-точь как из теплой ванны в сырую холодную погоду, когда центральное отопление занято Сизифовым трудом, то есть напрасным, или беспонтовым – специально для тех, кто закосил тот самый урок мифологии, когда об этом говорилось всерьез. Вот до такой степени не хотелось выходить из вАбстракте, где все так приятно предсказуемо и предумышленно. Да, я и сам увяз…

> Это я осознал однажды, когда мне было нужно, откровенно говоря, необходимо уже, провести немаловажные переговоры по делу, во многом определяющему дальнейшее состояние моего духа. Уверяю, это были весьма важные переговоры с одним нерадивым человечком, мешающим мне вершить мою волю, направленную, разумеется, на обеспечение собственных интересов, но и чужих интересов в данном случае не задевающих, а, скорее, способствующих всеобщему благу. Не суть. Главное, что, встречаясь с этим человечком воочию, я так и не смог перейти к обсуждению наболевших вопросов. Не то чтобы я его опасался, да и сам я вовсе не был безвольным тюфяком, не способным поднять глаз и подать глас, но… не мог. Отвык вести конфликтное общение в реальности. Не поддерживать поверхностный треп, а именно вести, руководить разговором. В итоге я все-таки заполучил, даже спровоцировал этот неприятный, но необходимый для всех нас разговор вАбстракте, тогда как в реальном месте так и не сумел, такой вот психоз уже развился. Я обратил внимание, что и моему оппоненту тоже заметно полегчало. Только здесь, в родной стихии, он сумел раскрепоститься и выложить все как на духу – без всяких лицемерий и предосторожностей. Мы пообщались и решили накопленные вопросы. Итогом беседы для меня стало понимание, что так больше продолжаться не можно. Как можно проживать в мире, спрессовывающем личность до уровня страницы в сети, где пользователь жизни за высокий рейтинг и сам выдаст всего себя с головой. Где вся свобода мысли, умственная открытость, духовная близость, кажется, свелась к сетевому самовыражению и совместному обсуждению приколов.

> Почему такая простая мысль не навещала мою голову раньше… я не знаю. Поискать чертей, подшутивших надо мной и забросивших сюда, непосредственно вАбстракте – я до поры не додумывался. Но когда это случилось, то без особого труда нашел одного из них, а вышло, как всегда – дернешь за ниточку… И весь клубок развязался, всех в одной связке сообщества и нашел. Мы встретились опять. Отнюдь не сразу мне удалось добиться высылки домой, точнее, в то место бытия, где мир отражается корректно – именно так, как я к этому привык с детства. Черти сперва никак не могли простить мне моего превосходства в картах, почему-то это задевало их за то немногое живое, что в них осталось. Тем не менее, я выиграл у них в карты вновь, за счет чего и вернулся. Понимая это как спасение, я вдохнул полной грудью, воздел руки к небесам, посылая благодарности ангелам-хранителям моего музея. Я был рад, что все вернулось ко мне… и стало, как было. Но опять же – впадать в подробности, каким образом я обернулся, считаю излишним.

> Однако спустя короткое время меня снова начала одолевать грусть. Да что же я за человек такой!? Столько спасательных жилеток мне было сброшено с парусника бытия, а я все, как дурак, тонул. И жизнь-игру с нужного мне уровня заново попробовал. Не сдюжил. И в оцифрованном мирке попытался прижиться. Но везде находил все те же противоречия, что не дают покоя и в привычном кругу.

> По возвращении я тут же устроился на работу, так как сильно нуждался. И в первую же неделю трудов умело продал целую партию колец для занавесок и прочих полезных для ванных комнат принадлежностей. За такие дела удостоился похвалы руководителя подразделения, командира и вожака, тот всячески поощрял меня, предлагая «так держать». Ему явно по душе пришлись мои успехи, способствующие его дальнейшему обогащению и преуспеванию. Но внезапно я, неожиданно даже для самого себя, уволился, лишь только получив на руки первую же зарплату и премию. Мой поступок внешне выглядел весьма нелогично, ведь, казалось бы – молодой специалист, только устроился, навел шороху, вся жизнь впереди, перспективы открываются широкие, как разливы Нила. А тот берет и увольняется в пустоту, словно странник, внезапно покидающий плодородные земли в пользу пустыни. И в одночасье из талантливого и эффективного менеджера превращается в неумного дуралея, недалекого кретина, обреченного на непрестижное бульканье в голодном животе. Мне было лень обижаться на людей, рассудивших все подобным поверхностным образом. Я надолго скрылся в глубине квартиры, где много думал.

> О том, как я побывал в разных местах мира, единого мира, принимающего различные формы и образы, но всегда остающегося единственно возможным для существ моего класса. Я пока не умею понять, не в силах постичь, что все это значит, несмотря на то, что уже знаю, что что-то да значит, не может быть иначе. И несущественно, что я обитаю в одном из самых грубо прорисованных миров, ведь даже здесь моему мутному сознанию доступны проблески подлинной красоты. Всем нам свойственно искать некое счастье, пускай под оным каждый воображает себе все что вздумается. Повезло тем, кто в состоянии искать счастье в материальных проявлениях, здесь все просто как ясный день – чем больше, тем лучше. У кого больше бумажек, безделушек, болванок, тот и радостнее, и как бы счастливее. Слава богу, что мне недоступна растерянность тех, кто достиг всего чего хотел, наворовав ли, заработав ли, непонимающим более – зачем жить дальше, к чему стремиться, чего хотеть. Я не хотел бы достичь подобного дна, дожив до этого дня.

> Я же просто пытался прощупать пульс пути, отделяя зерна от плевел, как суть от мути. Где я постоянно натыкался в ошибку? Думается, что я ее все-таки выявил, нашел, после чего даже пошел на новую работу, а один раз довелось, представьте себе, случайно попасть на дискотеку, хотя подобное рассеивание энергии и видится мне пустой тратой времени, но даже и там я нашел что-то для себя. Во мне просто устаканилось, что не стоит искать радости во внешней событийности, в благоприятном расположении случайностей, ждать стечения всего этого в свою пользу.

> Может пафос здесь и неуместен, но я просто рассказал историю одного своего путешествия, из которого извлек урок – все и всегда есть в себе. Вовсе не обязательно летать туристом по всему земному шару, или мыкаться по схожим мирам – все одно, заключенное в голове. Так как голова – самый близкий по отношению к нам предмет, то именно там-то и не принято искать, подобно тем ситуациям, когда долговременно разыскиваешь ключ от квартиры и уже отчаявшись от тщетности поиска… вдруг находишь его в собственной ладони. После чего остается лишь рассмеяться, посмотреть в зеркало и увидеть там лицо: почему-то смеющееся, даже свое, хотя ум немного не поспевает, еще не понимая, что сам же подал замечательный повод своему лицу развеселиться. Вот балда! Вот как запросто стало жить, когда вспомнилось забытое, что нужно всего лишь в любых ситуациях оставаться и быть собой – человеком. В хорошем смысле этого слова. Всегда и везде – в аврале, в антракте, в абсурде, в астрале, вАбстракте, где я и плутал в последнее время, записав сейчас этот опыт на бумажный носитель…».

Казалось бы, при чем тут Никита?

### Концы света

Электричка вздрогнула, тронулась. На север через юг вместе со всем своим содержимым: тележками, баулами, клетчатыми сумками и мешками с продовольствием. И их собственниками, возвращающимися с загородных просторов в привычную городскую шумиху и неразбериху. Среди людей было и трое друзей, пустившихся в обратный путь с экзотических по городским меркам выходных. Хотя, известное дело: что для городских считается в диковинку – все эти баньки, самогоны, туалеты на улице, то для местных давно уже переросло в образ жизни.

В окнах бросались в глаза леса, тянущиеся вдоль электрички. Или, вернее, сама электричка катилась по лесу, по широкой просеке с рельсами. Правда, лес время от времени внезапно прекращался полями, когда-то возделываемыми и окультуренными, а ныне запущенными и зарастающими чем придется. Потому что природа не прочь отдать в пользование человечеству часть своих владений, но как только видит, что очередное человечество опять оказалось неудачным, несостоятельным в смысле умелого природопользования, что оно вновь наигралось, отступило от изначальных помыслов и прожектов, тогда природа просто забирает свое назад. Так затягиваются осокой целые дороги, зеленеют заброшенные заводы и их пристройки, заземляются могучие каналы. Не сразу, конечно, но в историческом времени – сразу.

А вон уже замаячил очередной депрессивный городок, в котором под бетонными заборами с колючей проволокой разгуливают люди в черном. Повышенная склонность к ношению черных и темных всех оттенков одежд, словно напоминали, что жизнь в стране идет неинтересная и неблагодарная: батрачь на своем заводике за подножный корм, никуда не суйся, таскай траур, скорбя по своей неудачной и несостоявшейся жизни, преисполненной несбывшихся надежд и бескрайных разочарований. Но дети заводских депрессивных поселений под воздействием западных культур из телевизоров и журналов еще порой носят пестрые одеяния – оранжево-зеленые или там небесно-голубые. За что уже сейчас подвергаются нападкам со стороны угрюмых сверстников, не приемлющих жизнелюбия и самолюбия, считающих, что если самим им приходится худо, то всем вокруг должно быть как минимум еще хуже. Под подобным прессингом, те дети вскоре и сами перейдут на более темные варианты самовыражения – фиолетовые или коричневые. А когда совсем уж повзрослеют, когда взвалят на себя ношу заводских будней, тогда и переоблачатся в потертые отцовские кожанки и тяжелые поношенные сапоги. И тогда уж наверняка на смену ритмичным RnB и слезоточивым эмо-панкам в их головах упрочатся все те же легенды русского шансона – теперь уже классово-близкие и идейно-понятные.

* * *

Поселок Нововолково встретил Никиту и Димаса неприветливым ветром и остатками солнца, пробивающегося сквозь нахмуренные серые тучи. Глубокая осень – природа сбрасывает маски. Денису же все казалось обычным, поскольку он бывал здесь по несколько раз в году, навещая дядю и тетю, так и не перебравшихся в Ленинград. Пассажиры уверенным шагом спускались с платформы, направляясь по своим делам и участкам. Возле платформы красовался здешний торговый комплекс – пивной ларек с чипсами, уже переживающий предсказуемый кризис, ведь дачный сезон шел на убыль, а местные жители не слишком-то жаловали его количеством посещений в сутки. Женщина из недр ларька, недовольно отбросив свой женский литературный боевик из серии «Убойное убийство», нехотя отпустила молодежи несколько шоколадных батончиков, приобретенных ими скорее из возникшего желания увидеть ее в работе, нежели от голода.

Друзья сталкерами пробирались вглубь деревни по изрядно разбитой луже с грязью, переставшей быть дорогой с первыми же затяжными дождями. Однако по завершении лужи с грязью в поле их зрения неожиданно заблестела настоящая дорога, крытая асфальтом. Денис по этому случаю поведал отвечающую духу времени историю. Жители поселка долгие годы писали сочинения и мольбы во всевозможные инстанции на предмет прокладывания адекватной их чаяниям и нуждам дороги. Отправляли запросы по всяким ведомствам, строчили главарям администраций, способным войти в положение, сжалиться, да и просто сдержать свои программные обещания. Но ответов почти никогда не получалось, а если вдруг и следовали таковые, то они скорее обескураживали, чем оставляли надежды на радостное разрешение вопроса. Отвечали поселковым на самобытном чиновном диалекте, полном философских иносказаний и метафор, оставляющих изрядное пространство для фантазии и додумывания. Но вывод всегда сводился к следующему обобщению – денег нет. Бывали, справедливости ради, и более оптимистичные варианты, мол, пока денег нет. Так и длилось бы, вероятно, это безобразие еще десятилетиями, если не веками, но однажды поселку сильно свезло. В области искали место под строительство крупного азиатского автозавода, и одним из инвестиционно-интересных мест под застройку неожиданно выбрали поле, прилегающее к поселку. Таким образом, возникла высокая вероятность, что здешнее поле посетит в рабочем режиме один из крупнейших государственных дельцов. Тот мог нанести визит внезапно, даже уже и в ближайшие выходные… Мог, но не нанес. Однако убитую проселочную дорогу от греха подальше, как бы в рамках давно намеченных преобразований, накрыли асфальтом в три дня.

Зажиточных генеральских дач, устроенных усилиями защитников отечества, и домов, избранных кем-то господ, здесь почти не стояло, но они довольно сильно выделялись на фоне построек, в которых проживали, выживали и доживали селяне. Хотя несколько секций двухметрового забора с башенками вполне могли быть оценены знатоками рынка существенно дороже, чем соседствующий домик на шести сотках, со всей землей и прочей ботвой. Преобладали же обычные, брошенные на произвол судьбы заборы – мертвые изгороди… Покосившиеся, застывшие в постыдном падении, всерьез подумывающие о том, чтобы припасть к земле навсегда. Эти заборы давно уже и не помышляли о защите территории, даже и не пытались хотя бы как-то обозначить ее границы, словно крича и сигнализируя, что заходи, кто хош, брать-то здесь все равно нечего. Из-за двери, висящей на верхней петле, прорисовывается призрак – мужчина, лишь отдаленно напоминающий себя когдатошнего, окончательно спятивший от алкоголя, но всегда готовый поспешить на любую халтуру, сулящую спасительную дозу пойла. Прикуривает папиросу, но еще не успевает толком затянуться ею, как на облезлую сцену веранды выходит из себя глава семьи – его жена, и, прикрикивая, велит заняться делом: нарубить дров и протопить дом. Нет, она не злая, только уже с утра уставшая тащить на себе все хозяйство, всюду поспевать по дому, снаряжать детей в школу… Да, не такой она видела в молодости свою зрелость. Выходит, на смену женам декабристов пришли жены алкоголиков? Выходит, не оскудевает земля русская на самоотверженных, героических женщин? Декабристы некогда шли на погибель за введение в России конституции. И вот в России уже есть конституция – просто она не работает. А женщины по-прежнему работают.

В гаражах засели подростки, в который раз разбирающие и собирающие ветхий мотоцикл, уже забывший день, когда его выводили на прогулку, когда на нем последний раз пылили. Более старшие люди – отцы и деды – столпились в соседнем гараже. В них давно уже нет интереса чего-то там перебирать, смазывать, склеивать. Нет у них никаких желаний не оттого, что они снисходительные мудрецы-буддисты, просто они избрали совсем иной жизненный путь – пить. Стараясь тем самым затуманить ум, презрев свою земную стезю. Мужики еще не стары, но уже мертвы. Они разыскивают утешение на дне граненого стакана, ежедневно вливая в себя разные жидкости. Посмеиваясь над своими отпрысками, что познают богатый внутренний мир мотоцикла, которые вскоре и сами столкнутся с теми же неурядицами, что подкосили их самих. Например, с хроническим отсутствием работы, вернее, невозможностью найти ее ближе тех краев, куда ездить уже просто экономически невыгодно. И, как следствие, всегдашнее отсутствие средств к существованию – средств к самоуважению. «Настоящий мужик всегда заработает, чтобы обеспечить семейство, свозить жену на Канары…», – уверяют их эффектно расфуфыренные теледивы из башни. Мужики припоминают, что поначалу развала тоже пытались быть настоящими мужиками и заработать серьезные капиталы. Просто у них не получилось. А когда в обществе укоренилась идеология теледив, тогда мужики под гнетом порицания со всех сторон решили, что они ненастоящие мужики. И, значит, ничего не остается, кроме как криво катиться колесом под откос.

Другой обитатель дна показался из-за гаражей – озорной и бодрый дед Щукарь. В каждом селении еще есть такой дед Щукарь. Он никогда не был коммунистом, демагогом или демократом, умея обходиться без этого. Он лишь шугал воробьев, стрелял себе мелочь, поживая натуральным хозяйством. И дотянул до почтенных годов, хотя почета или звонких монет не нажил, даже став самым известным шоуменом на селе. Его обожают все, особенно бабушки, вспоминающие, как уморительно он пробовал ухаживать за ними по молодости. Те самые бабушки, которые сейчас закрывают огородный сезон, бывший не самым легким в их извилистой жизни. То дожди заливали, то жара засушила. «Худой год». Но фазенда – это дело их жизни. Не главное, нет, но последнее дело. Бабушки еще полны выдумки, энергии, и не их вина, что они не могут употребить ее на кругосветные путешествия, как это делают их немецкие и итальянские сверстницы, которых они некогда громили по всем фронтам. Их дочери, средних лет дамы, как и их мужья, зачастую пристрастившиеся к выпивке за компанию, осенью ездят на заработки в город, продавая плоды трудов бабушек. Довольно дешево, потому что в супермаркетах схожие товары выставлены еще дешевле, хотя и завезены из дальнего зарубежья – Латинской Америки, Австралии, даже Африки. Но дамы средних лет неизменно продают свой товар, делая упор на натуральность произведенного продукта, давая тем самым понять, что это качественный продукт – не Шанхай какой-нибудь.

Есть в поселке и прослойка людей, пребывающих в поиске, еще ищущих: рыщущих по лесам в ожидании грибов. Не городских – психотропных, а таких как подберезовики и подосиновики, хотя бы и опята. Кое-кто, правда, занят в этом ремесле не для того чтобы зажарить результаты собирательства с картошечкой или засолить до лучших времен, а ставя целью сбыть с рук на платформе поскорее да подороже. И на вымученные средства приобрести бутылку успокоительного горячительного, чтобы на время снять с себя все вопросы или забыть ответы.

Если осмотреть поселок взглядом извне, первым взглядом, непривычным, то можно, чего уж там, просто, скажем прямо… оторопеть. Взгляд изнутри же обычно прилизывает пространство, не склонен к самокритике, он свыкся с разрухой, уже принимая все за норматив. Подумаешь – грязно, дряхло, безнадежно, а так везде: за много верст по округе. То есть все нормально. Бывает еще хуже! И относительно того хуже, все не только нормально, но даже и хорошо! Хотя свежим взглядом видится, что здесь произошла чудовищная катастрофа. Ее хитрость в том, что она произошла не вдруг, не в одночасье, а тихой сапой поступательно расшатывая алкоголем и безработицей некогда приличный поселок. Поселок не сгорел за раз дотла, он все еще тлеет. И это не удивительный поселок – таких тысячи тысяч по стране. Конец света здесь уже настал. Настиг поселок под видом реформ и благодетельных перемен. Выжившие, уцелевшие после апокалипсиса, влачат какое-то существование, все дожидаясь окончания реформ. Им только забыли сообщить, что реформы уже успешно завершены. И теперь стоит рассчитывать только на себя. Быть сильным, смелым, счастливым – и тогда все получится. Не получилось? Ну, это вы зря…

Такие вот концы света пронеслись по селам, поселкам, деревням. Без использования коварных комет и циничных цунами…

Ребята добрели до дядиного дома, расположенного почти у самого леса. Дяди не было дома, но зато была тетя, накормившая отменными пельменями ручной сборки, навеявшими подзабытое послевкусие из далекого детства, в котором еще не было полуфабрикатных пельменей массового производства. Дядя, хитрец, подоспел аккурат к ужину – знает время. Родня Дениса принимала гостей радушно. Дядя почти не пил, зато сыграл на гитаре несколько достойных русских романсов. Никите подумалось, что на таких людях здесь еще что-то и держится… А в целом отдохнули славно: в первый вечер затеяли шашлык, устроив праздник животу – иногда можно. Второй вечер пребывания справили баньку, где попарились, пообщались. Что обсудить, что приятно, нашлось. Подверглись анализу и общемировая болезнь роста индустриализацией, и внутренняя и внешняя политика России на стыке веков, и вопросы гниения культур в мультикультурном сообществе. Не обошлось, конечно, и без воспоминаний о дядиной молодости. В том числе в контексте поселка…

По его словам в недалеком прошлом поселок считался перспективным и фигурировал во многих программах развития. Уже закладывались фундаменты больших жилых домов, поговаривали о строительстве второго совхоза, об учреждении лесоперерабатывающего предприятия. Не Нью-Васюки, конечно, но дух захватывало. Но вместе с развалом прошлой империи почему-то рухнули и все затеи… За поступательным ростом последовал мгновенный упадок. Второго совхоза так и не построили, а тот, что считался первым, стал последним – угас. Молодежь, не прощаясь, бежала в города. Многие из дядиных друзей, еще недавно застенчиво выпивающие по большим праздникам, не сумели освоиться в новых реалиях, спивались не по дням, а по часам. Запрыгивали в могилы, сами же подготавливая почву. Кое-кто подался в лесной криминал в надежде на легкую и быструю наживу, но для большинства это закончилось плачевно и печально. А для тех, для кого все закончилось якобы хорошо, так у тех теперь руки по локоть в крови. И их ждет, дай бог, суд почище Верховного.

Это обычная история России в миниатюре, о которой вновь постараются умолчать и забыть, ведь куда проще и приятнее делать вид, будто everything is OK. Поселок – один из великого множества подобных, или еще худших, исчезающих с карт страны ежеквартально. И неудивительно – ведь апокалипсис сейчас.

* * *

Злоупотреблять гостеприимством друзья не стали и на третий день отправились домой. Электричка подъехала к платформе с солидным опозданием, но все-таки подъехала – и на том спасибо.

Теперь три товарища по-прежнему возвращались домой. Под ногами электрички валялись многочисленные мусоры: осколки бутылок, огрызки овощефруктов, обертки разных лакомств и обрывки желтых от старости и содержания газет. Желтеющие леса сменялись пустынями полей. Время от времени зрелище обрывалось остановками в поселках и деревнях, подобных тем, откуда ехали отдыхающие. Хотя бывает так отдохнешь, что буквально не чувствуешь себя от усталости. Хочется лишь принять крепкий душ и завалиться сильно спать. Тогда нет уже сил вести беседы с друзьями, да и что тут говорить, когда все уже было произнесено за время совместного отдыха. Это потом будут новые беседы, когда поднакопятся свежие впечатления и ощущения от жизни, когда прогремят громкие информационные поводы.

Попутчиков в вагоне было немного, но кое-кто все же сопутствовал. Седоватый мужчина, смахивающий на отставного военного, мирно листал увесистый том. Простоватого вида мужичок без особых примет и знаков отличий. Чья-то бабушка, везущая в город огородные достижения в авоське. И компания из нескольких подростков, посасывающих пиво и, кажется, налегающих на что покрепче.

– Работу завтра начну искать, харе бездельничать, – сообщил Димас.

– Я тоже, пора уж, – устало выдавил Денис.

Никита промолчал о том, что уже неделю как вывесил свою анкету в сети, и резюме состряпал по всем канонам, даже скинув его по ряду почтовых адресов. И тишина. Хотя еще пару лет назад при аналогичных телодвижениях мобильный разрывался бы от предложений рабочего характера. Подобное представлялось плохой приметой. Что-то на рынке труда опять стряслось. «Новости что ли посмотреть…», – раздумывал он.

Уже довольно давно электричка застыла в полях, стояла себе и никуда не ехала. Никаких очевидных причин на то не виднелось. Машинист воздерживался от громких заявлений. И ничего не оставалось, кроме как смотреть в окошко на скучное поле, от которого не приходилось ждать чудес. Ну, ветер гоняет траву, мнет борщевик, что тут может быть любопытного для молодых людей, привыкших поглощать информацию гигабайтами. Но вариантов, кроме как выжидать не имелось, да и усталость. Подростки с противоположного конца вагона, очевидно и окончательно захмелев, то и дело развязно хохотали, травя похабные анекдоты. Наконец, бабушка, не выдержав уровня юмора, попросила их замолкнуть и горестно заплакала от таких внучат. Отставной военный, отложив книгу в сторону, громогласно рявкнул на молодую пьянь, за что был ответно послан в худшие миры. В вагоне явно назревал остросюжетный конфликт поколений. Три товарища уже готовились в случае чего вступиться за честь и достоинство оскорбленной старости, так как здесь и сейчас она им представлялись правее.

Тогда…

Дверь вагона ощутимо открылась, и внутрь вошел мужчина средних лет, с бородой и в белых одеждах – Иисус. В вагоне воцарилась волнительная тишина. Тот, ни слова не обронив, глядя только вперед, словно не идя, а плывя по воздуху, направлялся в кабину машиниста, поскольку попутчики ехали в головном вагоне.

– Ряженный, – как-то неуверенно высказался мужичок без особых примет, когда тот уже вышел из вагона – Видал я его уже где-то… на вокзале… вроде…

Электричка вздрогнула, тронулась.

## Часть весенняя

### Холодец и медовые пряники

Настал январь. Настигло новое счастье. Отгремели салюты, съелись салаты. Даже выпал снег. Хотя в последние годы уже и январь не являлся гарантией оного. А случалось и наоборот: выйдешь в октябре, глядишь – насыпало. С пониманием того, что природа так и не покорилась человеку, оставшись сферой наблюдений, сколько бы тот не пыхтел.

А тут снова январь, когда из всех щелей засквозило прохладой сессии. Подобные учебные обострения случались каждый раз, когда их не ждешь, да еще и дважды в год. В июне, когда окончательно теплело и зеленело, и хотелось гулять, чтобы все это распробовать. И в январе, когда обычно не хотелось ничего. И вот снова повеяло сессией. Светило изготовлением виртуальных шпаргалок и полезных закладок. Никита очень почувствовал, как на носу вскакивает досадный прыщ – последняя сессия. По окончании которой, впрочем, при успешном исходе дела можно выходить на финишную дипломную прямую. После чего уже все благополучно забыть.

Вообще-то Никита любил свой универ, да и ходить в него тоже. Пускай это откровенно отвлекало от дел более насущных и значимых, но все же… Как приятно порой прогуляться по историческим коридорам с неожиданными окончаниями, в которых всегда доступно спуститься в столовку, где повстречать старых знакомых, а иногда и изрядно подзабытых уже персонажей – чем не кайф? И всякий раз эта идиллия обрывалась безусловной закономерностью сессии.

Грядущая сессия, хотя и была последней, обещала быть легкой. Минувшей осенью у Никиты было много дел, а ходить в институт не было сил. Обычная для старших курсов история, но ни сами студенты и ни в каком таком деканате за все эти годы так и не смогли прийти к единому мнению об отношении к подобным вольностям. С другой стороны, ведь за обучение нужно еще и платить, а чтобы платить – нужно работать, воровать или брать у родителей. Никита предпочитал по старинке работать. Хотя, сказать по правде, вся эта учеба, вернее, ее правдоподобная имитация, еще курсе на втором ему уже изрядно наскучила. И дело тут не в капризах и конспектах, а в контекстах. Ведь показательно, что преподы и сами путались в показаниях, когда пытались объяснять, чему они учат. Учили как-то всему и сразу, но ничему конкретно. Одни из них утверждали, что готовят издателей, вторые писателей, третьи – читателей. И было ясно, что говорят одно, а думают сразу третье. Второе в меню даже не входило.

А уж после семинаров, на которых Никита по наивности силился отстаивать ту точку зрения, может быть даже и не совсем уж свою, но, казалось, такую верную и правильную, что в гуманитарных науках не бывает единственной трактовки и подхода, что случаются, сами понимаете, всякие там варианты и толкования, что многое определяется личной оценкой и понимается через персональное восприятие, которое, в свою очередь, формируется через разные факторы, комбинации которых различны и множественны, и, кстати, продолжают множиться до сих пор. Но преподы осаждали эдакую ересь, заявляя, что есть же, юноша, академические нормы, данные сверху, а уважаемые ученые из прошлого уже все за вас разложили по полочкам так, что вся литература и культура как на ладони давно, а наше дело маленькое – пересказывать вам их наблюдения и сложившиеся выводы, и проверять, чтобы вы все правильно поняли, как надлежит и подобает. И после нескольких к ряду таких вот расхождений во мнениях, Никита окончательно растерял интерес к учебному процессу, усвоив урок. И лишний раз убедился, что есть только одно блестящее образование – самообразование. Пускай за него и не дадут диплом, не спросят при приеме на работу. А оно все равно ведь пробьется, вылезет. И бывает, что в самый подходящий момент.

Так или иначе, Никита не любил неоконченных дел, считая не лишним получить какое-никакое, но образование. Потому-то сейчас и ехал в троллейбусе в направлении универа. Невзирая даже на то, что на него так внимательно взирал дед-старик. Конечно, не только на него, а сразу на всю молодежь, представленную в транспорте – поочередно. С лица деда считывалось, что не понимает он этой молодежи, которая только тем и занята, что неугомонно вытаскивает из карманов всевозможные тыркалки, пикалки, трещалки, гуделки, свистелки и прочие мерцалки, словом, беспрестанно юзает девайсы. Причем делает это сидя, нисколько не уступая мест старшему поколению, благодаря которому и имеет возможность что-либо тыркать или юзать.

Никита стоял на задней площадке, сложив локти на перила, и, по-видимому, раздражал дедка вальяжной стойкой. Хотя он вовсе и не хотел обидеть старика, да и сам девайсы без нужды не юзал, даже пропустив какой-то негромкий и, должно быть, не слишком важный звонок от старосты группы. Никита, напротив, как мог сопереживал деду, догадываясь, что тот, еще крепко помня прошлое, неожиданно для себя оказался в таком будущем, в котором молодежь уже не совсем не та, что в его годы. Все эти маскарады, непонятные наречия сленга и суетная крутизна – явно приходились деду не по вкусу. И, действительно, не для того он, конечно, возможно, вероятно, отбивал Ленинград, а затем вспахивал областные поля на тракторе, или, допустим, обустраивал новые кварталы, чтобы все это столь быстро, еще при его жизни, менялось в качестве, а подросшие внучата ничего не желали и знать об этом… И не считали своим долгом уступить место ветерану – как минимум – труда. Когда Никита подкатывал к нужной остановке, то обратил внимание, что дед тоже засобирался на выход. Но вот незадача: тот споткнулся о подложенную кем-то сумку и покосился к падению на мокрый от ног пол. Никита успел придержать дедка за локоток, сохранив того в положении равновесия, что позволило на несколько минут почувствовать себя творцом добродетели и рачительным благотворителем в одном лице. Как раз этих нескольких минут вполне и хватало, чтобы добрести до универа. Да и дедок, должно быть, немного растаял, хотя на дворе валялись все те же дрова – январь.

Уже на подходах к универу градус настроения понижался, поскольку там, за узорчатой дверью, поджидала неизменная неизвестность: что за экзамены впереди, перед кем на сей раз предстоит держать экзамен? На входе сидел старый вахтер, все тот же, что и семь лет назад, и, признав в Никите знакомые черты, не стал требовать пропусков и поклонов, а просто махнул рукой – иди, мол, бродяга, броди. Первым делом Никита отправился к деканату, где сложилась стихийная традиция вывешивания грязного белья: списков на отчисление. У доски было ожидаемо, как и положено в это время года, многозначно и многолюдно. Пришлось даже несколько выждать, прежде чем протиснуться к этому печальному прямоугольнику. Когда это удалось, он некоторое время всматривался в списки, попутно отмечая для себя забавные фамилии, но своей обычной там так и не нашел, что удивило и удовлетворило одновременно. «Все-таки седьмой курс, дембеля… уважают, понятное дело», – подумалось ему. Спустившись в столовку, он немедля приметил компанию своих однокурсниц, которые даже удивились визиту Никиты. Он им тоже был рад и, порасспросив про как дела, принялся собирать информацию о предстоящей кампании. Девчонки, как сговорившись, утверждали, что сессия будет сложной. Впрочем, то же самое они говорили про любую сессию из предыдущих. Но особенно стращали экзаменом последним, который будет принимать та самая Зинаида Захаровна, что так трепетно относится именно к посещению своих занятий, поскольку считает их крайне важными и необходимыми для молодых умов. У Никиты таких посещений не было. А потому девчонки заранее единогласно предрекали ему сложности. Кто бы спорил? Никита и не спорил. Лишь заметил, что каждый раз, когда он приходит на сессию, они говорят ему про эти сложности… Тем не менее, раз уж он продолжает приходить, стало быть, как-то умеет с ними справляться…

А в воспоминательном секторе головы уже замелькали хроники прошлых сессий. Чего только не случалось за эти годы, каких только приколов и проколов не бывало. И все же, все же всегда все заканчивалось благополучно и благоразумно, пускай никогда и не обходилось без минут волнений и сомнений. Сомнений не столько в себе, сколько в способностях преподов зафиксировать знания даже тогда, когда их нет. Ведь чем больше студентов, тем больше бюджет учебного заведения, из которого падает и оклад, и премия… Думать надо!

Никиту всегда удивляло несоответствие между ожиданием экзамена и, собственно, экзаменом. Каких только преподы ни делали внушений, как только ни нагнетали, всячески придавая своим предметам, а зачастую казалось, просто самим себе, как проводникам этих умных знаний, повышенное значение. Но приходил день страшного экзамена, и все протекало как-то буднично и спокойно: полчаса подготовки, затем в худшем случае пять минут неловкости, и оценка на месте, в зачетке. Гуляй, Вася! А, Никита? Ну, гуляй, Никита! Да, в сложных ситуациях случались и целые циклы пересдач, но хеппи-энд был всегда практически обеспечен. И все это прекрасно знали, таковы уж правила игры. И Никита сейчас был даже слегка рад, что вот… он снова в игре. Хотя и пропустил все тренировки. Тем интересней будет играть!

Экзамены расставили во времени по-шахматному аккуратно – 15, 20, 25-го числа. Это должно было придать графику приятную размеренность и обеспечить время на пересдачи, если что. Итак, 14 января вечером Никита засел за полновесную подготовку, планируя за ночь освоить все эти нехитрые науки. Ну, хотя бы к завтрашнему-то экзамену подготовиться – ночь вся полнолунная впереди. Но столько лет одно и то же: стоит засесть за учебу, как все кругом отвлекает… или, напротив, притягивает. То лопатка вдруг зачешется, то нога затечет. А тут еще паркет в коридоре вскрикнет, когда в дверь раздается звонок. А за дверью – необычайной красы соседка по лестничной площади, что зашла за закончившейся внезапно солью… Или сахаром. Ей, в сущности, все равно. И вокруг все буквально бунтует против планомерной и взвешенной подготовки к первому экзамену. В результате чего Никита приходит к напрашивающемуся выводу, что первый-то экзамен – это что? Легкий разогрев, судя даже по названию предмета, совсем не сложный экзамен, вполне проходной. Ну, «Экономика поэзии», где тут за сложность? В конце концов, не полезнее ли будет в ночь перед экзаменом посмотреть какой-либо старый добрый фильм, распрактиковать расслабон, чтобы привести в порядок распустившиеся бутоны нервов? И тут же, противореча своим рассуждениям, Никита почему-то скачивает к просмотру «Психо» старины Хича. И засыпает не так уж и скоро.

А под утро небесная канцелярия отпустила на грешную землю новую партию снега, пушистого и добродушного. Никита, подходя к универу, трактовал это как добрый и верный знак. И, как выяснилось, не напрасно. Экзамен выдался из категории тех, которые сдаются автоматически, самим фактом присутствия. Препод Антон Павлович был человеком с пониманием всей условно-сословной структуры теперешнего образования: заплатил – получил, забыл заплатить или не сумел – собирай сумму или выбывай из игры, забил – игра окончена, никто не держит. А хочешь получить престижное образование – дуй в Оксфорд, Стэнфорд… или как их там? Именно так и поступают со своими детьми чиновники и видные артисты, хоть на публике и корчат из себя огромных патриотов и любителей всего самого русского. Но ценные активы в виде детей, денег и прочих бумаг, почему-то все равно предпочитают держать за семью морями, а то и вовсе – за океаном. И препод Антон Павлович был не из тех, кому жаждалось переиначить систему образования. Ему хотелось только тихо-мирно быть частью системы, просто от понимания того, что он с рождения всегда был частью какой-нибудь системы. И, возможно, потому невозможного со студентов никогда не требовал, считая, что знания… они, как грязь, налипающая к ботинкам. Что-то непременно отвалится при ходьбе, а что-то и подсохнет, останется. А так, коли на экзамен пришли, значит уже студенты не совсем никакие, стало быть, уже достойны четверки с минусом – как минимум.

Никита, вытянув любой билет, дожидался своей очереди в череде сдающихся. Он посматривал, как препод внимательно прислушивается к говорящим головам, только и виднеющимся из-под кафедры, после чего снисходительно улыбается и, расставляя четверки-пятерки, отпускает с миром. И вот уже и Никита предстал перед ним говорящей головой, рассуждающей о том, что «Экономика поэзии» – дисциплина необычайной практичности. И далее о том, что если поэзия живет по законам рынка, то это хорошая поэзия. То есть к ней вполне применимы все те же принципы, что, скажем, к морепродуктам или джинсам: если продается – значит талантливо и толково, если нет, то поэзия слаба и невыразительна, а если болтается на грани рентабельности, то нужно либо увеличить поток сочиняемых творений и взять количеством, либо же все-таки провести грамотное исследование в целях тщательного изучения спроса, после чего уж выдавать аккурат то, что потребно и по нраву народу. Антон Павлович, конечно, сразу подметил, что Никита ни разу не посещал его лекций. И не только потому, что не видел этого юношу уже пару-тройку лет, курса с четвертого, а скорее потому, что «Экономику поэзии» тот трактовал больно вольно, отступая от академических норм, но все же достаточно верно, чтобы поставить пятерку с минусом. Антон Палыч не шибко любил, когда ему просто-напросто пересказывают его же конспект, абзац в абзац, без понимания предмета и изюминки, а потому большинству из тех, кто просто исправно ходил, прослушал курс, но не вник и не просек, он ставил выверенные четверки.

Не то чтобы Никита серьезно готовился и ко второму экзаменационному испытанию. Снова вся обстановка томила: то клонила ко сну, то выбивала из колеи. На кухне щелкал чайник, этажом выше шумел алкаш, вновь заходила, на сей раз за какими-то крупами, неземной красоты соседка, всякий раз малость смущающая своими рабоче-крестьянскими манерами и южнороссийским говором, но все же, что ни говори, волнующая кровь. И Никита снова и снова пробовал сосредотачиваться на взятом взаймы конспекте, но опять и опять что-то мешало и сворачивало разум до размеров одной только мысли о чем-то крайне ненаучном. Но только до тех пор, пока вновь не грянуло озарение, что экзамен по «Философии междустрочий», между прочим, тоже вполне поддается сдаче без особенных приготовлений, тут главное – вспомнить все в ответственный момент, а там уж как пойдет.

20-го января погода выдалась еще более снегопадкой и порывистой, чем в день первого экзамена. Это предвещало проблемы, но сулило итоговую завершенность. Прямо так и написали в гороскопной газете, распространяемой во всех парадных. По дороге к универу Никита вновь мучительно бился над старой задачкой: почему и по какому праву современные кандидаты философских наук и вообще вся подобная прифилософленная публика преподает студенчеству философию и ее производные? Ведь вся их заслуга состоит только в том, что они освоили историю философии, постигли своим утонченным духом как принципиальные, так и тончайшие различия между идеями Сократа и Платона, Декарта и Лейбница, но сами-то каковы! За всю жизнь, во всяком случае публично, не озвучили ни одной собственной оригинальной философской концепции, ни одной свежей мысли. А только лишь обучились доступно пересказывать детишкам мысли древних и средневековых. Потому Никита с плохо скрываемым подозрением относился к такого рода философически настроенным кандидатам. А те с подозрением относились уже к нему: уж больно физиономия малознакомая, редко появляющаяся на сеансах духовно-интеллектуального торжества. Из чего институтские философы заключали, что перед ними чуждое всяческому познанию сознание.

По счастью, сегодня экзамен принимала препод Селезнева. Она была замужем. Воспитывала некоторое количество детей. Эти важные детали знали все студенты, поскольку давно замечено, что замужние и одетворенные преподшы, куда как добрей и лояльней. И вот как раз Ольга Павловна Селезнева ко всему прочему почему-то с особой симпатией относилась к студентам мужского рода, даже к самым безутешным двоечникам. Зато девчонкам с ней приходилось потуже, но и не так, чтобы совсем уж. Никита вытянул билет как билет, хотя долго присматривался – не лежит ли где какой полегче. Но, приняв во внимание, что на пустую голову разницы нет, зацепил билет с универсальным для всех вопросом: «Что такое философия междустрочий». И – «Философия междустрочий в поэзии Ф. М. Достоевского» – на второе.

Когда пришел срок, Никита, как мог, поведал, что «философия междустрочий» – дело нужное и важное, и, памятуя о повышенной религиозности чувств Ольги Павловны, добавил, что еще и… богоугодное. Чем вызвал легкое оживление и гоготок на партах позади. И хотя сегодня Никита явно был не в лучшей умственной форме, но все-таки собрал на лбу складки и завернул, что в междустрочиях порой скрывается такая могучая истина, что и в самих строках-то днем с огнем не сыщешь! И междустрочия, между прочим, открываются зачастую только умам посвященным и подготовленным. А потому читать надлежит вдумчиво, не просто ухватываясь за соломинку сюжетной лилии эээ… линии, но еще и попутно ища многочисленные подтексты и внутренние протесты против канонических форм… Селезнева уже давно читала его самого как открытую книгу, понимая, что Никита может продолжать лить водичку на мельницу красноречия еще достаточно долго, а потому жестом велела приступать ко второму вопросу. Никита отвечал, что с поэзией Достоевского, признаться, не знаком. И, говоря по чести, и вовсе сомневается, что таковая имела место. Если не считать ту, что употребима в романах… если это имело место там… подзабыл. Но! несмотря на все это, следует заметить, что и междустрочий, и философии в текстах Достоевского… вообще-то очень даже хватает с избытком! Иначе едва ли он стал был героем экзаменационных билетов… даже в нашем этом… срезе… контексте… И хотя Ольга Павловна крайне сдержанно отнеслась к шутке про билеты, да и сам Никита ощущал, что ответ слабоват, но «хорошо» в зачетку она все же проставила, на дорожку пожурив Никиту за редкое посещение ее занятий. И тут уж Никита собрался вовсю, не став ее поправлять, что на этом курсе таких посещений не было вовсе.

В ночь перед экзаменом третьим все снова пришло в движение и ничуть не способствовало к приему знаний, не вдохновляло к учебам. Хотя на сей раз Никита готовился без дураков, всеми силами отгоняя прочь все соблазны и зевоты. Экзамен по «Теоретической практике» обещал быть настоящим боем, ведь принимать его будет Зинаида Захаровна Злобова, та самая, что так не жалует то студенчество, которое не посещает ее грандиозные лекции. К таким «которые не ходют» Зинаида Захаровна относилась обидчиво: как к студентикам, которые не ходят лично к ней, то есть, по большему счету, не считаются уже с ее личностью, ни во что ее не ставя… Ситуация усугублялась тем, что ЗЗЗ (Три Зэ), как прозвали ее студенты, никогда не ходила замуж, а потому была в высшей степени нерасположена к студентам мужской наружности. Была опасна как Лев Толстой в гневе крымской кампании. А уж студенты-мальчишки, к тому же игнорировавшие ее лекции, имели очень невеликие шансы сдать у Три Зэ с первой попытки. И знания тут уж становились вторичны, но если еще и не знать предмета, то шансов, считай, никаких. Хотя, напротив, могла вдруг и сжалиться – такая уж натура. Те же букмекеры наотрез отказывались принимать ставки на события, если в игре была Три Зэ. Никита припоминал, с каким отчаянным трудом сдавал ей экзамен пару-тройку годиков назад, и это тогда, когда он все-таки посетил примерно с треть лекций, а уж теперь… Словом, Никита доброкачественно готовился к предстоящему экзамену, хотя предмет «Теоретической практики» и представлял собой систему сложного и взаимоисключающего бреда, являющегося плодом фантазии очень нездорового организма.

Стоило Никите появиться у аудитории, как ему поспешили сообщить, что можно не спешить. К экзамену он, как и ряд других персон, все равно не подпущен. Ведь в течение всего семестра нужно было сдавать креативные работы теоретически-практического свойства, а без их сдачи Зинаида Захаровна к экзамену все равно никого не пущает. А где можно получить эти задания!? У самой Зинаиды Захаровны, после экзамена… где же еще… отвечали ему знающие люди… Никита огорчился, еще даже не подозревая, что впереди его ждут куда более вязкие и густые испытания. Теперь предстояло высиживать в коридоре, посматривая, как студенты младших курсов шныряют по тем же коридорам в поисках различных преподов, которые в сессионные деньки всегда умели превращаться в неуловимых мстителей. Когда экзамен, где Никита и другие такие были чужими на празднике жизни, подошел к концу, и девочки-отличницы выходили с практическими четверками, ставящими крест на надеждах о красном дипломе, Никита и прочие нерадивые студенты обступили Три Зэ с вопросительными и растерянными лицами – че делать то? Та, бросив на них неприязненный и брезгливый взгляд, доложила, что «деточки мои», рассаживайтесь-ка по партам, доставайте карандаши и записывайте домашнее задание. И пока не будет сдадено, никакого вам праздничного последнего экзамена не видать как своих ушей.

Последующие дни стали настоящим томлением уха и для Никиты, и для тех других плохих парней и дурных девочек, которые не ходили на лекции Три Зэ. Теперь Никита с остервенением вырезал и наклеивал на ватман какие-то коллажи, рисовал фломастером на альбомном листе первую газетную полосу, выискивал в классике через интернет иллюстрирующие цитаты, то есть занимался какими-то абсолютными безумствами и сумасбродствами, полезными, в представлениях Зинаиды Захаровны, для молодых и таких неокрепших умов. В этих терзаниях сознания и загнанностях рассудка прошли три дня и три ночи, а времени до 1 февраля, когда был намечен день последний для сдачи сессии и выхода на практику, оставалось чудо как мало. А тут еще просочился слух, что в этом году универ, оказывается, проходит переаттестацию, а потому могут вполне реально выгонять, так как выпускающихся по специальности получается даже больше, чем следовало бы по статистике…

В итоге Никита путем былинного самоотречения сготовил домашнее задание и направился плутать в поисках Три Зэ. В деканате ему выдали, что ее сегодня, может быть, и не будет тут совсем, даже вернее всего, но все же и не так чтобы наверняка. После полуторачасового ожидания Никита вдруг заметил издали контуры Три Зэ. И даже, кажется, впервые в жизни им обрадовался. Та же ему не обрадовалась нисколько, разве что где-то очень глубоко в душе, но если и так, то виду не подавала. И бегло просканировав работы, над которыми Никита изнемогал три дня и три ночи, сухо заметила, что, конечно, все сделано крайне лубочно, но принимая во внимание некий цейтнот, все-таки и так сойдет. И неожиданно попросила Никиту предоставить зачетку, где поставленным движением руки вывела «удовл.» и чирканула автограф. Так Никита сдал последнюю в своей жизни сессию! И все стало хорошо!..

* * *

Если бы! «Все стало хорошо» – этот сюжет отчаянно выбивался из ткани Никитиной жизни… Придя в деканат и сдавая зачетный лист, Никита поинтересовался, что делать дальше и куда ему теперь идти на практику… Ах, как он мог забыть, что нужно ведь еще сдавать преддипломный курсовик… И хотя он еще в сентябре успел утвердить тему, но совсем запамятовал, что для допуска к практике нужно еще получить добро дипломного руководителя, подтвердить свою адекватность и уровень, сдав курсовик-прообраз диплома… Эх, сколько же сложностей развели в этом образовании, подумалось ему! Неимоверными хитростями Никита разыскал свою дипломную руководительницу совсем в другом корпусе, а та обнадежила, что курсовик ей нужно притащить завтра с утра, до полудня и ни минутой позже. Правда, по всем нормативам его надлежало сдать на кафедру еще в конце декабря…

И ничего более не оставалось, кроме как мчать зайцем к дому, чтобы засесть за плотную работу по написанию курсовика. Времени оставалось мизер – часов 15–17, если верить разным данным часов. И Никита, ворвавшись в квартиру и приняв спешный, совмещенный с обедом ужин, принялся сочинять курсовик – быстро и качественно. С удивлением замечая за собой такой приток сил, что позволял даже наслаждаться процессом и строчить проникновенно и мощно, настолько, что даже оставаться довольным результатом. И за всем этим не прочуял Никита, как в глубинах системного блока уже назревало предательство… Жесткий диск компа и раньше потрескивал и покрякивал, жил во многом своей жизнью. А тут и вовсе сильно сдал и приказал долго жить, уйдя в лучшие миры, закончил свою карьеру, сдох!.. Да так внезапно, что Никите только и оставалось что констатировать безвременный уход и, приговаривая «На кого ж ты меня оставил?», лихорадочно искать решения… Одновременно сокрушаясь, что сам-то хорош, ведь будь хоть несколько бдительнее, внимательнее, чутче, то можно же было запросто успеть сохранить данные на внешний носитель, ведь флешок-то этих кому каждый год на день рождения понадарят?.. Да и как можно было забыть, что закон подлости – это по-прежнему один из тех немногих законов, который неукоснительно действует на территории Российской Федерации.

После неуверенных попыток поковыряться в пыли системника он понял, что это не выход из положения, а только сбивает весь творческий пыл. Но где найти компьютер уже… в час ночи? Вспоминал Никита и о ноутбуке, временно отданном в ломбард. Старуха-процентщица долго упрямилась, многие годы не желая брать в оборот всякий новомодный хай-тек, но в последние годы, проникшись конъюнктурой времени, все-таки сдалась. А Никите теперь ничего и не оставалось, кроме как, вызвав такси, отправиться в клуб. Компьютерный клуб, где попытаться в атмосфере всеобщего сетевого веселья сотворить хоть что-нибудь приличное, открывающее дверь на следующий уровень студенческой игры в получение диплома.

В клубе было предсказуемо загружено: молодая волна рубилась в игрушки нового поколения, то и дело, делясь друг с другом смачными возгласами, угрозами и советами. Но сейчас в их ряды вклинилось инородное тело – студент седьмого курса, пытающийся собраться с мыслями и восстановить сбитое дыхание вдохновения, отчаянно пробующий воссоздать по крупицам, по абзацам, тот дивный курсовик, уже почти написанный какой-то час назад, но покинувший этот мир вместе с тем жестким диском, прихватившим его с собой в лучшие миры…

И, конечно, результат этих клубных попыток получался несравненно хуже и грубее того оригинала, который светил даже похвалой, не говоря уже о пропуске на следующий уровень. Скверный выдался материал, прямо скажем, недостоверный и поспешный. И хотя Никита и сам признавал этот факт, но силы уже оставляли его, вдохновение покинуло, а до подъема оставалось не более четырех часов. Потому он и принял окончательное решение распечатывать и завязывать, а там – будь что будет. Оставалось лишь уповать на некое везение или равнодушие и невнимательность дипломного руководителя.

Тот день – самый последний день января, 31 января известного года, как-то сразу не задался. Никита, сунув распечатку в сумку, вышел из дома. На него тут же набросился яростный ветер. С неба валил обезумевший снег. У парадного уже стояла карета. Карета скорой помощи, рядом с которой стояли правоохранители и здравохранители и цинично о чем-то перекуривались. Сумасшедший автобус до метро не спешил показываться, а из маршруток тела уже буквально сыпались, ища опоры в дверях и не приемля никаких пополнений. Наконец-то Никита сел в неуклюжий, заиндевевший и обрюзглый автобус, который вывернув к остановке, быстро вернулся в пробку. Пробку, возникшую по причине приезда, то ли принца датского, то ли президента российского, то ли всех их вместе взятых. Как бы то ни было Никита изрядно опаздывал в универ, сдавая в результате курсовик в последние секунды допустимого. Дипломная руководительница нехотя приняла эту скромную – уже даже на глазок, по объемам – работу, и велела приезжать завтра снова к полудню, когда соберется специальная комиссия, которая и будет решать вопросы и вершить судьбы.

Назавтра же Никита сделал все возможное, чтобы приехать к 12:00, но все равно малька запоздал. Вскоре его вызвала на ковер комиссия, в которую входили самые авторитетные, следовательно, и беспощадные преподы, а также декан и ректор. Комиссия тут же уставилась в Никиту строгими взглядами, держа театральную паузу, и лишь дипломный руководитель слегка покачивала головой. Неловкая тишина оборвалась речью ректора, перед которой лежал несчастный курсовик, раскрытый к тому же на самой неудачной странице, и та говорила о том, что уровень курсовой преддипломной работы не оставляет надежд на дальнейшее обучение, после чего деликатно поинтересовалась у Никиты его отношением к службе в армии… Никита было заикнулся о возможности дать ему еще один шанс, наипоследнейший, и даже вкратце поведал им грустную историю про жесткий диск. Но и она не тронула сердец этих умудренных жизнью дам, ничего-то не понимающих в этих компьютерных загогулинах, а только и знавших, что оттуда нынче качают не то что курсовики, но и целые дипломы, а потому относившихся ко всему этому пространству крайне враждебно. Подытоживая, ректор сообщила, что через год можно вновь попробовать свои силы, можно даже, на некоторых условиях, уже сейчас достичь просветленного состояния академического отпуска… Но Никита уже все понял и не слушал. И, раскланиваясь, склонялся к выходу… до тех пор, пока не вышел вон.

Минут через пять он уже брел окрестностями Фонтанки в сторону вокзала. Случилось острое желание немедля, без отлагательств и промедлений, махнуть в пригород. В Царское Село! или может лучше в Павловск? Решение еще созревало, но и там и там открывались перспективы отменно подышать воздухом, потоптать снежок, зайти в придворную кафешку, где выпить обжигающего глинтвейна, закусывая медовыми пряниками… И бережно подумать о тех воистину огромных возможностях, которые открылись столь внезапно. «Вот ведь странно, – размышлял на ходу Никита, – странно все складывается, не по плану идет, не как принято… Работы нет, теперь вот универ… Да, да, отчасти в результате моих действий или… бездействий, отчасти от… всяких там факторов, аспектов. Надо же… как этот диск накрылся… символично… нашел время… Это уже не жесткий диск – это жестокий диск! Да уж… Никита Рязанский строил город и ему не хватило гвоздя… Но отчего… на душе так спокойно, легко? Как будто не утратил, а приобрел. А сколько теперь времени есть! Как никогда! И все можно начать с начала, все… с чистого листа! Прям завтра… В любом направлении, в любую плоскость пустить свои усилия… Тем более, что мне есть чем заняться. А так ведь… ну зачислили бы меня на практику сегодня, загрузили бы башню всяким мусором на полгода вперед… и было бы что? Чувствовал бы я себя так славно, если бы завтра на практику? Едва ли… То-то и оно…Да и практику чего? а так… хорошо, легко, свободно… и все впереди! И уже сейчас можно махнуть, куда вздумается… В Царское село! Или… все-таки в Павловск?».

### Не у дел

Абсолютная работа, идеальная. Именно на такую пристроился Никита. Без протекции высоких покровителей и рекомендательных писем. Сам по себе, взял и устроился. Просто предъявил свой внушительный послужной список, складки ума – и этого хватило.

Коллектив принял новобранца безоговорочно дружелюбно. Горячо жали руки, улыбались. Вводили в курс дел. Объясняли положение вещей как бы невзначай, но при этом достаточно подробно и доступно пониманию. И речи быть не могло о каких-либо недомолвках и недосказанностях. А все потому, что в коллективе все были равны настолько, что даже вливание нового работника ни в коей мере не сказывалось на устойчивости и гармоничности равновесия. В коллективе просто неоткуда было взяться всяким неофициальным лидерам и серым кардиналам, мракобесам-подстрекателям и продажным крысам, подковерным играм и компроматным войнам. Были, а как же, формальные руководители, но вели они себя настолько непосредственно и открыто, доброжелательно и корректно, настолько слились с ведомым коллективом, что подопечные и сами не замечали, как в ходе беседы начинали звать своего шефа Николая Петровича просто Коленькой. Да тот и сам на корню пресекал всевозможные лести. Кому какое дело? Ведь цель у всех едина – дальнейшее преуспевание и процветание родной фирмы. А субординации всякие, крики-окрики, втыки, потасовки в курилках – это, известно, приметы и признаки конкурирующих фирм, уже отдающих себе отчет, что деньки их сочтены, чувствующих уже некоторую историческую обреченность от своего поведения бизнеса. От осознания того, что не сдержать им натиска той фирмы, где работал теперь Никита. Нет, не в Никите дело, отнюдь. Это ему самому в кои-то веки улыбнулась удача, крепко свезло, что угодил в коллектив с таким уютненьким микроклиматом, с такой здоровенной атмосферой, проникнутой взаимным уважением и обожанием.

Работы было много. Иногда даже чересчур. Приходилось порой и задерживаться. Но в силу того, что работа эта была не только интересной и социально значимой, но и хорошо и своевременно оплачиваемой, то никого и ничуть не томила, не обременяла – напротив! Понедельник начинался в субботу, даже раньше: уже с пятничного вечера сотрудников охватывала нестерпимая жажда труда, стремление поскорее вернуться, чтобы приступить к новому рабочему дню. Выходные дни становились настоящей пыткой. А отпуск – к черту отпуск! А если уж и пришлось его взять, то, каким бы он ни был захватывающим, все возвращались из него с ощущением, что упустили нечто значительное и эпохальное. Но быстро втягивались в рабочие процессы… и чувство горечи и боли от бездарно проведенного отпускного времени довольно скоро сходило на нет, отступая, отпускало.

Нужно ли говорить, что зарплата в фирме поднималась весьма регулярно, с заметным опережением инфляции, что все-таки позволяло сотрудникам проводить нелюбимое свободное время разнопланово и содержательно, давая возможность оставлять серьезные сбережения на будущее, представлявшееся отныне безоблачным.

Хотя по окончании трудодня сотрудники все же не спешили разбегаться по своим особнякам, а собирались все вместе где-нибудь на выходе и что-нибудь затевали. Снежки, пирожки – так ли это существенно? Главное – быть вместе, держаться друг друга. Пребывать в кругу близких людей, волею судеб, являющимися сослуживцами. Бывало, конечно, возникали всякие любовные многоугольники или овалы самовлюбленности, но коллективу неизменно удавалось сглаживать подобные геометрические ситуации в пользу линейности дружбы и взаимоуважения. Никита, кстати, не заглядывался ни на кого особо, хотя одна особа однажды и задела тонкие струны душевной лиры нашего романтика, но сама же ему вскоре проговорилась, что немного жената и имеет двоих славных малых, о чем и отметка есть в паспортной главе «Дети». А на работу она ходит исключительно из непреодолимого душевного порыва к созидательной деятельности. Не может, понимаешь ли, без этого. А деньги – дребеденьги. Финансовый бонус к увлекательному времяпрепровождению. «Вот как обычно, – мысленно подвел черту Никита, – стоит кого заприметить на предмет амурных волнений, так сразу выясняется – занята, обременена, чуть ли не беременна…». А, впрочем, это единственное, что слегка омрачило праздник жизни. В остальном же все было как обычно – отлично.

Рабочее место полностью отвечало всем самым смелым ожиданиям и требованиям. Одно только кожаное кресло чего стоило – недешевое, просторное, представительное. Такое регулируемое, что создающее широкие возможности для спины, а ведь спина – это хребет личности, остов ладьи, плывущей по реке времени в сторону океана вечности. И совсем не принципиально, что покрытие кресла из китайского кожзаменителя – это очень современно и лучшее свидетельство заботы о братьях наших меньших. Зато сколько всяких разумных настроек, режимов, благоприятствующих удобствам спины! И это-то в эпоху, когда основное внимание принято уделять лицу, одежде… Ведь все эти бесконечные модные показы, рекламы шампуней, удаления бородавок – разве не звенья одной цепи, разве не характеристика эпохи? И вот в такое время фирма позаботилась о главном – о спине. Это ли не показатель ее серьезного и осмысленного отношения к подопечным? Не подчиненным, а именно подопечным – своим, стало быть, людям.

Кончились скрепки, что препятствует скреплению важного документа? Пустяки… дружественная рука из-за соседнего стола заботливо протянет скрепку со словами: «Ведь мы же заодно, брат! Ведь мы же… за одно дело стоим! И не думай даже возвращать!». А если вдруг нет скрепки ни у кого, но скрепка таки крайне нужна, то и это не станет препятствием на пути к скреплению важного документа. Обратился к Михал Иванычу, в смысле к Михе, который закупочных дел мастер и вообще мужик хозяйственный. Тот не станет серчать, корчить из себя важную птицу высокого полета, не заставит писать всяких утомительных заявлений на имя директора, а вместо всего этого – молча слетает в канцелярскую лавку и устранит причину возникших затруднений.

Удивительно ладно складывались дела у фирмы: счета пухли, престиж креп, благосостояние всех участников забега росло. Но весь предшествующий жизненный опыт Никиты тянул его в бездну опасных сомнений: ну, не бывает же так, чтобы все было столь своевременно и долговременно одновременно. Впрочем, счастливые и довольные лица сослуживцев на время успокаивали и отбивали всякую охоту сомневаться. Однако тягостные думы все чаще брали верх над безмятежностью бытия. Наконец, на одной из очередных послерабочих посиделок, Никита поставил вопрос прямо: «Друзья, а не сон ли все это? Отчего это все так бойко складывается? Прошу, просто ущипните меня кто-нибудь, дабы разбить вдребезги чашу моих вздорных сомнений. Я мог бы и сам так поступить, конечно, однако же запястья мои скованы цепями страхов и опасений. Да и согласитесь, было бы как-то глупо, если бы я стал щипать себя вот так – просто так, без причин, прилюдно…».

Кто-то ущипнул. И, разумеется, сразу прояснилось, что действительно – это был только лишь славный сон. Чудной сон. И, увы, так действительно не бывает. И кто за язык тянул, спрашивается? Ведь интересно, что там дальше? Правда, если хорошенько поискать утешение, то можно припомнить, что сны все равно никогда не заканчиваются каким-то логическим завершением.

Никита с усилием разлепил глаза, собирая осколки сна. «А жаль, хороший был сон, про работу что-то…, – подумалось ему, – может что-нибудь пророческое, вещее?». За окном белело от снега, неожиданно снова навалившего на днях. Зазимовалась зима этой весной. Никита, все еще просыпаясь, щурился в окно, в которое отчего-то совсем не хотелось заглядывать полным взглядом, равно как и вылезать из тепла постели. Наверное, именно поэтому, из какого-то отчаянного самоотречения, он резко встал и выглянул в окно. А за стеклами разворачивались привычные сюжетики: катающиеся машинки, шатающиеся людишки… инкассаторы, выводящие деньги в неизвестном направлении, возможно, за пределы разумного, а может быть даже и из страны. И все это явственно дополнялось витающей в прямом эфире тревогой. Беззаботица в стране сменилась безработицей. Никита с отвращением вспомнил, хотя, конечно, совсем и не забывал, что и сам безуспешно ищет работу на протяжении долгого времени. И все тщетно. Во многом потому, что ситуация в мире переменилась.

Вообще-то ситуация в мире меняется ежесекундно – даже чаще. Но редко какое событие столь влиятельно, что задевает интересы большинства и своими последствиями дает о себе знать повсеместно. А в ту пору как раз разворачивались весьма смутные события, именуемые обвалами, рецессиями, снижениями. В результате чего и рынок труда стыдливо съежился и сузился. Все знают, что происходит подобное с миром регулярно – перезагрузка ценностей. Но в последнее время как-то все чаще и чаще. И весь этот экономический парадокс здорово смахивает на дыхание. На вдох/выдох. Ведущие эксперты давно поговаривают, что у бога торговли дыхание сбило весьма неслучайно. Загнали старика. И тот уже буквально задыхается от безудержной потребительской жадности своих огнепоклонников.

Прогневили богов вчерашние еще моты, снобы и транжиры. Проницательные и предприимчивые, тонкие психологи и строители планов – все остались за кормой, вместе с простыми работягами отправились за борт кормить собой акул крупного бизнеса. Еще живы были в их умах веселые картинки, где они вели успешные переговоры, заключали договоры, назидательно поучали своих более низкопоставленных коллег, старательно производя впечатления. Теперь же бывшие карьеристы в большинстве своем растерянно слонялись по квартирам, ища работу и денег на выплату кредитов, сменив пафос строгих костюмов на правдивость трико. Но работы отчего-то никак не находилось, маловато ее сделалось – беда. К наиболее злостным должникам приставали судебные приставы, а тех сменяли коллекторы. Таким вот образом, богатые, как повелось в подобных финансовых передрягах, стали еще богаче, а бедные – приросли обеднением. И ничего теперь не оставалось, кроме как виснуть на телефоне или ползать по сети в поисках каких-нибудь зацепок. И пока никто в здешнем мире не додумал до всеобщего портала «Работа в реале. ру», приходилось использовать множество одинаковых сайтов-клонов.

Однако принципы в силу традиций везде неизменны: заготавливаешь на себя анкету, где указываешь свои трудовые истории и победы, и сидишь себе в ожидании – пока на тебя не выйдут заинтересованные работодатели, пока не заприметят. А если персона соискателя настолько энергична и непоседлива, что не желает ждать, то сама начинает рассылку выверенных резюме по работодателям. Штука в том, что теперь и эта старая добрая схема давала сбой. Сидеть и ждать стало совсем уж не вариантом, потому как никто, кроме совсем уж отъявленных мошенников, не позвонит. А звонить самому – так честные работодатели и без того изнывают, не зная, куда своих-то работничков спихнуть, куда уж тут новых-то бойцов набирать? Предполагалось, что если найти работу средствами сайта и не выйдет, то уж сам по себе опыт присутствия на ресурсе непременно пойдет на пользу. Потому что маясь от безработицы, будучи под гнетом долгов, вдруг начинаешь подмечать за собой такие качества, каких раньше в себе никогда бы и не заподозрил: здесь и «коммуникабельность» обязательно отыщется, и «исполнительность» некая, и даже, стыдно признаться, «стрессоустойчивость». Само собой, все эти открытия находят отражение в собственной анкете. И шансы получить хорошую работу все увеличиваются и увеличиваются… И все это вместе зовется не иначе как samosovershenstvovanie.

Словом, приостановилось время, когда социально озабоченные люди всю свою прыть пускали на накопление денег в виде числовых значений на счетах или непосредственно наличкой. Когда спешили их выменять на полезные в своем представлении товары и услуги. Говорят, кто-то даже коллекционировал деньги. А то и купался в них. Теперь же люди большей частью копили антиденьги – долги. Приходя к неожиданному выводу, что настало время… самосовершенствоваться. Как обычно не обошлось без разделения мнений на несколько потоков. Одни говорили, что кризис, вопреки привычной логике – это отличная возможность стать лучше. Отыскать в себе скрытые резервы, разобраться с самим собой, открыть нараспашку какую-нибудь умную книжку и почерпнуть оттуда множество правильных знаний. И прекратить наконец-то эту изнурительную погоню за деньгами. Другие твердили, что так-то оно так, но ведь, позвольте, и кушать хочется. А мы уже нарастили такие животы и аппетиты, уже в такой степени обросли пленительными и приятными привычками, что без них уже немыслима настоящая жизнь. Так что не разумнее ли балансировать между двумя этими состояниями: погоней за деньгами и самосовершенствованием, то есть когда есть возможность зарабатывать – зарабатывать, когда ее нет – самосовершенствоваться. Третьи не соглашались со всеми: постойте, вот вы рассуждаете о самосовершенствовании, чуть ли не о духовных исканиях и поисках истины. Но почему, почему всегда всего лишь в контексте кризиса? Сейчас вас поприжало, вы не в силах осуществлять свою потребительскую деятельность в полный рост, вас вынудили задуматься, остановиться, и вот вы хватаетесь за духоподъемные книги, растете над собой, но что потом? Рынок, настанет время, вновь стабилизируется, восстановится до прежнего уровня, и вы вновь кинетесь в погоню за деньгами, хотя сами же, когда не было возможности зарабатывать, называли ее бездуховной и тупиковой. И вот теперь – постараетесь торгануть плодами своего самосовершенствования? Ведь вы сделались еще более нравственными, сбалансированными и стойкими, то есть стали еще более взрослыми и зрелыми людьми, а косвенно и специалистами, чем были прежде. В вашем арсенале появилось больше многозначительных слов, цепляющих образов и сравнений, домашних заготовок, значит, почему бы теперь себя – такого тонко понимающего жизнь и ее законы мыслителя – не продать подороже? Вы уж разберитесь, господа! внушали третьи. Но такие разговоры получили хождение в узких кругах, в салонах. А в широких кругах белые воротнички сшивали прежние ярлычки, оставшись не у дел, лихорадочно выискивая какую-нибудь работенку.

Никита сейчас как раз собирался на очередное собеседование, на сей раз, в Торговый дом «Метаморфоза», где предлагали некоторую работу, сопряженную с продажами специального оборудования. Формулировка, конечно, размытая, но на безрыбье, как говорится в салонах, и рак рыба. Увы, по приходу быстро выявился подлог…

Спустя час. Переговорная пластиковая будка. За столом сидит юноша, Никитин ровесник. Он кадровых дел мастер, а потому прекрасно осведомлен о плачевном состоянии рынка труда. Кадровик и сам наемник, и, очевидно, своим местом дорожит не на шутку. Его фирма, гордо именующая себя Торговым домом «Метаморфоза», и в самом деле существует, и даже ведет некую торгово-коммерческую деятельность. И кризис здесь только на руку, ведь появилась возможность расширить свои направления и отладить новую схему мошенничества. В переговорной будке фирмачи прощупывают якобы соискателя на предмет степени отчаянности, после чего самым-самым сообщают радостную новость – мы вас берем! Правда, для начала следует пройти трехнедельное обучение, за которое, стоит ли говорить, нужно немножко приплатить. Ведь обучение – это тоже услуга. Договор составлен таким манером, что ТД «Метаморфоза» по итогам обучения может принять на работу, а может и не принять. Что на самом деле регулярно и делает. А юридически все чисто, не подкопаешься. Образовательная услуга оказана? А подпись, любезный, в договоре, не ваша ли красуется? Так, где же здесь, спрашивается, обман – увольте, господа, от ваших беспочвенных обвинений!

– Так, так, проходите Никита… Парамонович. Присаживайтесь, прошу. Вы, надеюсь, успешный человек? – с порога прощупывает пульс кадровик.

И хотя ничто не выдавало в Никите успешного человека, однако тот охотно принял правила игры и предложенную модель.

– Без всяких сомнений! Я с Успехом Иванычем давнюю дружбу вожу. И поэтому, кстати, я здесь.

– А вы знаете, что вакансия, на которую вы претендуете, интересует массу других успешных людей?

– Нууу… Я, прямо скажем, ничуть этому не удивлен. Однако же пораженческих настроений за собой не ощущаю. Впрочем, мою уверенность в себе не стоит трактовать как самоуверенность. Мне чужд этот моральный недуг.

– Похвально, похвально. Тогда… расскажите, пожалуйста, о себе…

– Боюсь, это может занять слишком много времени. И потребовать от вас концентрации всего вашего естества. Но догадываюсь, что вы рассчитываете на некую сжатую характеристику… В таком случае, должен отметить, что натура я… эээ…увлекающаяся… ищущая… Однако же у вас я оказался из соображений совсем другого толка…

– Тааак… Здесь мне необходимо уточнить… Вы просто ищете себе работу, или же хотите работать именно в нашей компании?

– Отвечу прямо, как на духу. Хотя… ваш вопрос мне ясен не в полной мере. Ведь само то обстоятельство, что здесь и сейчас я предстал перед вами, наглядно свидетельствует о моем стремлении работать в вашей компании. Однако последнее утверждение ничуть не вступает в противоречие с тем фактом, что я могу быть востребован во многих сферах реального сектора. И нереального, между прочим, тоже… Ведь мой талант простирается далеко за рамки обыденности, он… столь всеобъемлющ, что приложим буквально ко всему.

– Позвольте, Никита, но нам как раз нужен специалист узкого профиля и на конкретную позицию – эффективный sale-manager по реализации пылесосов нашей марки…

– Так ведь именно это меня сюда и привело! Уверяю вас, что я более чем компетентен… о чем… заявляю во всеуслышание. Столько лет я мечтал вступить на эту стезю! И вот… я здесь!

– Вы… глубоко убеждены в этом? Я смотрю в вашей анкете предыдущие места работы… администратор торгового зала… Охранник? Продавец-консультант в сотовой связи… вот это уже ближе… И все-таки следует четко понимать, что продажа пылесосов имеет свою уникальную специфику, требует особых умений. Люди институты кончают, чтобы пробиться на этот рынок, а у вас, судя по резюме, образование неоконченное, да еще и гуманитарное…

– Так ведь образование – это лишь… игра сознания. Каждый волен считать себя кем угодно. Всякий может возомнить себя архитектором. Или, скажем, адвокатом. И даже получить соответствующее образование, однако станет ли он от этого архитектором? Я же веду речь о… призвании. Ни для кого из нас, надеюсь, не секрет, что в текущий момент времени наши сознания заключены в материи, не побоюсь даже сказать, что скованы ею. И несмотря на это – это мы ей помыкаем. Но… довольно иносказаний. Скажу лишь, что лично я готов до поры примириться с таким положением вещей. Ну и пусть! Да, несчастную материю нельзя одушевить, но есть ли в том ее вина? Будем к ней снисходительны, как-никак и ее можно поставить на службу человеку. Из камня возвести дом, из глины выжечь кувшин. Но я клянусь, что не знаю более бестолковой материи, чем пыль. И я буквально одержим идеей борьбы с нею!

– То есть наши пылесосы интересны вам в качестве инструмента для борьбы с пылью?

– Вот именно! Ведь давайте рассуждать трезво: пыль вызывает неприязнь у всех людей, у всех! Безотносительно разреза глаз, расцветки кожи, даже вероисповедания… Вот сейчас многое говорится о глобальных угрозах… Наркотрафик, смена климата, тот же терроризм… Вот часто вы встречаетесь на улице с террористами? В то время как с пылью – каждодневно! Даже не отдавая себе отчета в этом! Так можем ли мы всерьез рассуждать о победе над террором, пока не в силах совладать даже с примитивной пылью?

– Никита, минутку, давайте-ка все-таки вернемся к пылесосам…

– Так ведь я к тому уже и подвожу! Я, например, человек довольно чистоплотный и порядочный. В том смысле, что порядок люблю. Квартиру убираю по всем канонам. И если выкинуть всякие ненужные бумажки, расставить все по местам – это чистое удовольствие, то вот что делать с пылью… я уже просто ума не приложу! Она буквально сводит меня с ума! Возникает каждый раз как птица Феникс, как… змей Горыныч! Перерубаешь без конца эти бошки, а они все лезут, лезут, лезут… Будто бы из небытия! Поэтому… кто, если не я… сумеет оценить по достоинству качественный пылесос?

– Ваш энтузиазм… впечатляет. Но, понимаете ли, Никита, наши пылесосы – довольно специфический продукт!.. В силу своей… стоимости, в том числе. Люди, как правило, не хотят их покупать. Вернее… не осознают необходимости иметь под рукой нашу первоклассную технику. И для того чтобы привести их мозги в состояние ясности, нашим специалистам приходится усердно работать с возражениями, использовать весь свой дар убеждения… включать все обаяние, харизму… Здесь постоянно нужно проводить наглядные демонстрации, разворачивать целые… подчас театральные представления. Вы уверены, что готовы? Вы уверены, что ваш энтузиазм… разделят наши потенциальные покупатели? К тому же вы намерены представлять интересы компании… Вы четко разделяете границу между своим желанием бороться с пылью и навыками продавать пылесосы неподготовленным людям?

– О, ваши сомнения, поверьте, напрасны. Разумеется, я мух от котлет в состоянии отделить. На самом деле, эта тонкая черта подобна разнице между самолюбием и самовлюбленностью. И если четко различать эти понятия, то грань переступить невозможно. Да, я не являюсь профессиональным продавцом пылесосов. Специальных институтов не кончал. Однако я абсолютно убежден, что без высококлассного пылесосного оборудования пыль нам не одолеть. И я намерен работать с людьми, открывать им глаза на то, что пыль – это уже не шутки. Все очень серьезно. И вопрос стоит остро как никогда: либо мы, либо они. Всеее… хватит с нас, сколько можно это терпеть? И вот под эту лавочку я готов втюхивать пылесосы, словно горячие пирожки. Ведь человек, вы поймите… человек он так устроен весь. Пока он живет бесцельно, без высоких идеалов, он то и дело впадает в ловушку заблуждений, ведом ложными ориентирами. Фрустрирует, хандрит, психует. Но стоит только поставить ему цель… стоит только открыть ему глаза, пролить в них свет, как они вмиг загораются, становятся осмысленными. И человек переживает возрождение, а это, знаете ли, весьма пикантные переживания. Иными словами, я пришел к вам не просто устраиваться на работу, не просто в надежде получить насиженное местечко. Я здесь для того, чтобы предложить вам сотрудничество! Да-да. Я буду, буду продавать эти прекрасные пылесосы, одновременно решая сложные просветительские задачи, давая выход своим амбициям, своим… идеалам нового мирового порядка! Но я не идеалист, не подумайте… я… серьезный человек. И больше того, кроме того – я готов умело выполнять и перевыполнять план продаж, тем самым, принося ощутимую пользу компании, давшей мне шанс реализовывать себя как личность, раскрыть в себе человека и помочь сделать это другим! А человек – это звучит гордо, не так ли? Хотя шутка про «человек – это звучит горько»… я нахожу эту шутку не лишенной доли шутки, а ведь в каждой шутке, известно, есть и доля правды. Занятная многовариантность лексических формаций, кстати, на мой взгляд, и есть причина величия языка, на котором мы, между прочим, прямо сейчас с вами общаемся. Жаль, не все в силах постичь, так сказать, даже самые основы…

– Стоп, стоп, Никита. Увы, наше время окончено. Мы с вами уже несколько вышли за рамки собеседования… А в коридоре ведь и другие соискатели заждались… Давайте… будем уважать и их интересы и права. Давайте… возьмем тайм-аут. Мы с вами сделаем вот как… Мы вам… перезвоним. Обязательно перезвоним!

– Что ж, признаться, я пребываю в некотором… смятении. Я только-только добрался до формулирования базовых тезисов, принципов нашего дальнейшего сотрудничества… Что ж, надеюсь, вы уловили ход моих мыслей… и по достоинству оценили революционную новизну предложенного мною подхода… С нетерпением буду ждать вашего звонка!.. Только, чур, чтобы не как в фильме «Звонок»…

– Да, да, конечно, мы вам непременно перезвоним. Обязательно! Спасибо, Никита, что зашли… Я не говорю вам «прощайте», а говорю – «до свидания»!

По уходу Никиты кадровик облегченно выдохнул и поставил жирный крестик напротив его фамилии. А Никита, посмеиваясь, что удалось все-таки неплохо провести время, отправился восвояси. Хотя до шуток ли тут было, когда вопрос трудоустройства в очередной раз так и не решился. Сколько уже таких собеседований позади, а что там впереди? Тем и интересна жизнь.

### Девять дней

Рукопись, найденная огнем…

День первый. Необычный

Вот и все. Все-таки я умер. Вот ведь. Скверно себя чувствовал. В последнее время. Вот итог. Вот так утро. Я долго ждал перемен. Выходит, дождался. Мне тут сказали, что так оно и бывает. Это ничего. Такое случается со всеми. Раз в жизни. Рано или поздно. Переживать поздно. Худшее уже позади. Или впереди. Это вопрос. Самое время перевести дух. Так мне тут объясняют. Пока я не очень понимаю, что и к чему. Вчера вечером посидел перед сном в сети. Лег спать. А когда проснулся, мне сразу все объяснили. Сказали, что на работу можно не идти. Теперь я буду здесь. Потом отправлюсь в суд. Судить, я так понял, будут меня. Это обычная практика. Мне тут сказали, что шансы на победу неплохи. Но и не очень уж хороши. Кое-что зависит от меня. Пойти в сад или отправиться в край. Такие перспективы. Первое плохо, второе хорошо. Мне почему-то пока все равно. Может быть, с непривычки. Еще вчера я думал, где бы раздобыть деньжат. Как бы исправить жизнь к лучшему. А уже сегодня нечего исправлять. Это ощущение ново и свежо. Теперь мне нужно ждать своей участи. За меня должны молиться, но пока так никто не делает. Никто еще и не знает, что я вышел. Это произошло примерно два часа назад по ленинградскому времени. Мне тут подсказывают, что никакого времени нет. Что Питер так же иллюзорен, как Псков, Пекин или Париж. Как все, что я знал. О чем это я. Пока никак не отойти от той жизни. Она была быстра и нелепа. Мне тут сказали, что в последнее время поступает много таких, как я. Которые и после смерти первым делом лезут в интернет. Чтобы обновить новости и удивить друзей. Тут обычно выясняется, что никаких друзей тоже никогда не было. Скорее, спутники. Некое подобие интернета тут ввели специально для пользователей жизни. Вернее, интернет – это некое подобие того, что уже есть здесь. Там, где я сейчас – старое место. Нечто среднее между тоннелем и залом ожидания. Я тут новенький. Приняли нормально. Пока не освоился. Да и когда тут. Пока разбирался с соединением к сети, больше часа ушло. По нашим понятиям. Интернет тут летает в буквальном смысле. Довольно сложно объяснить, как оно работает. Отложу на потом. Мне тут сказали, что туда, где я сейчас, берут не всех. Не в том смысле, что берут каких-то особенных, как раз наоборот. Только тех, кто недостаточно хорош, чтобы сразу отправиться в край. Но и не слишком плох, чтобы изгонять в сад. Мне тоже при жизни не показалось, чтобы я был подлецом или добряком. Я просто был. Как крона дуба или песочная насыпь. То есть явлением природным. Изначально незамутненным. Да что значит был. Я и сейчас есть. Просто в спящем режиме. Моя речь, вернее, мысль – путается. Но тому есть объективные объяснения, о которых потом. Пока сложно отвыкнуть от жизни, которая была. Оказывается, и я был не тем, за кого себя воспринимал. Иногда мне удавалось это подозревать. Но я отметал эти мысли. Представлялось, что смерть – не про меня. Ну и денек. Ладно, ко мне тут пришли за уточнениями к биографии. Везде свои нюансы.

День второй. Второй

Мне тут сказали, что я не могу. Не могу делать записи в прежний, земляной дневник. Какие-то проблемы с протоколированием и синхронизацией. Мне устроили новый дневник. Принцип работы ясен не очень. Когда в моей голове появляется мысль, она фиксируется на экране. Экранируется напротив лица. Хотя у меня больше и нет головы с лицом. Ни рук, ни ног. Ничего такого. Когда я думаю внимательно, то появляется текст. Когда просто думаю, текста нет. Это интересное решение. Хотя здесь это уже считается прошлым веком. Только для любителей старины. Сделали для приверженцев вести дневники. Народу тут толпа. Но просторно, как в музее на буднях. Мне по-прежнему не ясно для чего я умер. И для чего жил-то ясно не очень. Мне тут сказали, что я пойму позже. Время подумать у меня будет. И оно действительно есть. Почти все время. В интернете дают посидеть примерно час по земляному времени. Больше не разрешают. Вредно. Самого времени здесь тоже нет. Пространство умозрительно. И возможность записи в дневник ограничена. Одной страницей вроде ворда. По мне это непродуманно. Страница заполняется, как чаша. Которая не переполняется. Мне тут объясняют, что во всем нужна умеренность. Тогда будет уверенность. Мне не хватало этого качества в жизни. Потому и поник досрочно. Мне тут сказали, что здоровье мое было подорвано. Действительно, не следил. Но это ничего. Всему отмерен свой срок. Я отбыл свое на Земле. Хотя то, что мы считаем Землей – лишь забавная оптическая иллюзия. Отсюда видно. У меня нет слов объяснить. Сам пока понимаю слегка. Помрете – поймете. Кстати, если мой дневник нов, то никто не ведает, кто я таков. Меня зовут Владимир Вован. Забавное сочетание, знаю. Уродился в Пскове, где и встретил детство. Мои родители погибли в перебранке, когда я был семи лет. Остальная родня отказалась от меня, считая лишним ртом. Государство определило меня в детский дом. Питание и обстановка были скудными. Но я этого не знал. Думал, что просто весь мир такой. Пока я рос, немного менял мнение. Я не роптал на судьбу. Я даже не думал, что и у меня тоже есть судьба. Считал это привилегией богатых. Когда нас выпустили на волю, мы с Игоряном поехали в Питер. Работать в порту. Нам хорошо платили, но работа была на износ. Двое суток работали, двое суток спали в снятой комнате. В таком режиме прошел год, которого не было. Но этот год позволил сделать изменения в судьбе. И начать жить получше. Жаль, Игорян тогда погиб. Никто не понял как. Мне всегда его не хватало потом. Но в итоге меня взяли на кабинетную работу. Которой я и отдал последние семь лет своей жизни. Если бы я знал, что они последние, то провел бы их иначе. Мне тут сказали, что мое решение переехать в Питер и стало для меня роковым. Сырой климат, много курения и тяжелая портовая работа не пошли мне впрок. Но я не жалею. Я выбрал себе это сам. Только в последние годы я стал тем сознанием, которое думает сейчас. До этого я не думал. Пока я не думал, я был животным. Проблески мысли, признаю, случались. Но редко. В последние годы мне не удалось стать хорошим человеком. Но удалось не стать плохим. Мне тут сказали, что так и бывает. Когда я видел зло, я всегда его осуждал. Но и не препятствовал. Это мне и вменяют в вину. Сейчас немного стыдно. Понимаю, что жил хуже, чем мог бы. Но и не против сердца. Мой язык тут стал мне несвойственным. Так я там не говорил. За это не стыдно. Зовут на процедуры. Тупик экрана.

День третий. Наблюдательный

Сегодня меня нашли. Точнее то, что все эти годы считали мной. Обнаружили мое тело. Мое тело не было прекрасно. Но и ужасно оно не было. А они его нашли. Теперь считают, что меня нет. Забавно. Мне тут показали, как это было. Хозяйка подкралась к моей комнате, прислушалась. Услышала тишину. Это ее взволновало. Еще два вечера назад я обещал ей рассчитаться за комнату. А сам не рассчитался. Из комнаты не выходил. Это ее злило. Ведь я снимал эту комнату третий год. И прежде не подводил. Хозяйка постучала в дверь. Но я не отворил. Тогда она заподозрила неладное. Сходила за запасным ключом. Войдя в комнату, она огорчилась. Ей стало понятно, что теперь я не сумею с ней рассчитаться. Тогда она порылась в комоде и нашла денег побольше, чем полагается за месяц. В ее настроении случились перемены. Оно улучшилось. Ведь теперь можно вселить другого жильца, с меня взятки-гладки. Да и деньги, ставшие ничейными, теперь можно взять себе. Ведь меня уже не бывает. Затем в ее душе взяла верх досада. Ведь хлопот теперь со мной не оберешься. Планы хозяйки сходить на рынок оказались под угрозой. Всему виной я. Повременив, она вызвала бригаду скорой помощи. Чтобы зафиксировать факт моей якобы смерти. Бригада приехала. Заполнила нужные бумаги. И заодно украла мой мобильный телефон. Он все равно разрядился от пропущенных звонков с работы. На работе же решили, что я, в силу молодости, загулял. Хотя за все предыдущие семь лет службы за мной такого не замечалось. Никого мое полное отсутствие не взволновало. Я, по причине своего характера, так и не поднялся по служебной лестнице. Но все же и не опустился. Я всегда подозревал, что чем выше, тем хлопотнее и беспокойнее. А потому и не стремился. Такая позиция не находила понимания у других. Им казалось, что чем выше по служебной лестнице, тем веселее бывает жизнь. Иногда и я попадал в плен перспектив. Когда хотелось произвести благоприятное впечатление на ту или иную девушку. Но они меня все равно не любили. Говорили, что я герой не их романа. Не бандит, не олигарх, даже не поэт. На счет последнего они заблуждались. Я пробовал. Получалось довольно печально. Теперь кто-нибудь найдет тетрадку с моими стихами. И, пробежав по первой странице, выбросит в мусорное ведро. Откуда рано или поздно тетрадь попадет на кладбище вещей. Это ничего, что хозяйка взяла мои деньги. Мне их уже не надо. Да и тогда было надо не слишком. Я и сам взял у банка кредит. Теперь не отдам. Возможно, огорчения банкиров по поводу моего перехода в мир иной будут самыми искренними. Хотя ни в какой иной мир я пока не перешел. Застрял где-то между. Мне и в жизни было свойственно застревать. В лифтах, в противоречиях. Теперь это очень видно. С учебы пораньше пришел мой сосед Федот. Тоже принял вид огорчения, что меня не стало. Позже тайком проник в комнату в поисках денег, но не найдя таковых, стырил флешку и диски. Другому соседу отлично подошли мои мокасины и кроссовки. Так я послужил человечеству.

День четвертый. Исторический

Что ни говори, но место, где я сейчас, внушает. Сегодня показывали историю. Очень многое происходило не так, как нам рассказывали. Там история – это истории. Сейчас можно изучать именно те материалы, которые подлинны. Но я не буду об этом. Всем свое время. Допускаю, что читателя сего не интересует ничего, кроме своего самочувствия. Не исключаю, что и нет никакого читателя, как вроде как нет и писателя. Судя по отсутствию комментов, меня принимают за шарлатана. А ведь мои записи – наглядное подтверждение смерти после жизни. Жизни после жизни. Жизни после смерти. Нескончаемости и непрерывности всего. Похоже, и это не тянет на сенсацию. Мне тут сказали, что к вечеру соберут подборку лучших эпизодов из моей жизни. И худших тоже. Худших, по моим ощущениям, было всяко больше. Но мне тут объясняли, что все как раз наоборот. Просто я не умел этого понять. Когда шла череда неприятностей, то мне был сигнал. Я же понимал это враждебно. Как дикарь признаки цивилизации. Сигнал говорил, что нужно многое переменить, переосмыслить. Я же понимал неприятности буквально. Иногда их становилось слишком много. Все вокруг кричало, что нужно принимать срочные меры. Я игнорировал. Мне тут сказали, что это удивительное поведение. Но типичное. Люди постоянно бывают глухи. И глупы, и слепы. Я не представлял собой исключения. Теперь работа над ошибками. Многие слова знакомы мне из общей массы, я их не понимал. Здесь многое по-другому. Слова витают прямо в обстановке. Выбирай лучшие, точные. Знаю, у меня получается не всегда. При жизни моя речь была более скупа. Мне тут сказали, что речь – это мысль, выраженная механически. Если у человека нет интересных речей, то и мыслям достойным взяться не откуда. Да и наоборот. А мы – это мысли. При жизни меня сопровождал наставник – внутренний голос. Я редко прислушивался. Мне тут объяснили, что это я зря. Мог бы прожить получше. Но уж, что вышло, то вышло. Чего уж теперь. И плохого я не сделал. Но отступался. Видеоряд, который сейчас монтируют по моей персоне, должен это наглядно мне показать. Тревожно. Я часто раскаивался, но не знал кому. Меня учили в детском доме, а затем и в обществе, что Бога не бывает. Что жизнь – это что-то вроде Диснейленда. Чем больше денег, тем больше билетов на посещение аттракционов. Но для чего крутится вся эта карусель, гражданская философия не объясняла. Да я и не интересовался, а просто выживал. Ведь Бог, по той философии, он как Дед Мороз, которого не существует уже лет с пяти-шести. Ведь подарки подкладывает всего лишь рука человечья. Но что ей движет, никто не думает. Любовь. Но как только рука перестает подкидывать подарки, то и любовь к руке дающей тает. Деда Мороза сразу нет. Подарки покупайте в магазине. И этот принцип перенесен на все. Но и подарки мне были малознакомы. В детском доме нашим подарком было отсутствие затрещин. Много лет спустя я узнал, что бывают другие подарки. Меня это удивило. Но я и сам учился делать подарки. Получалось редко. Сегодня я больше обычного в интернете. Хотя интернетом это называю условно, поскольку здесь это трехмерно и мгновенно. На Земле, смотрю, без изменений. Много насилия и лжи. И до тех пор, пока это не задевает лично, они не волнуют людей. Земля сама, как обитель зла. Это мне теперь становиться ясным. Я не с обиды так пишу. Я теперь все простил и сам почти прощен. Но только почти. Многие хорошие люди уходили раньше, а их жалели. Как будто им не повезло. А дело, похоже, обстоит ровно наоборот. Не везет тем, кто остается жить во лжи. Ладно, меня уже зовут к просмотру. Видеоряд готов.

День пятый. Честный

Посмотрел нарезку про себя. В целом, не понравилось. Именно содержание. Не думал, что я так беспросветно глуп. Только теперь начинаю кое-что понимать. Но чего тут еще. Когда угораздило умереть прямо в День рождения. Уметь надо. Я особо не готовился к празднику рождения. Какой тут праздник, когда дел полно. На Земле бывало мнение про скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Мне же никогда не хотелось, чтобы обо мне судили по друзьям. Тем самым друзьям, которые сегодня даже не пришли на мои похороны. Они и не знают. Мобильный разрядился еще на первый день. Они решили, что я ушел в загул. Путая меня с собой. Не стали пробовать поздравить не по телефону. Никого не осуждаю. Я и в жизни не питал иллюзий на этот счет. Просто такой сложился круг. И я не мог выйти из круга. Из альтернатив оставалось только быть в полном одиночестве, изоляции. Теперь я понимаю, что одиночество куда честнее. Быть наедине со всей мировой культурой и небесами, куда полезнее, чем болтаться в обществе сообщников. Не так подумал. Ладно. А ведь они тоже угодят сюда. Я заранее им сочувствую и прощаю. Но ничем помочь не могу. Как не мог помочь и в жизни. Потому что уровень сознания задан не мной. Я и сам хорош. Но моя среда меня сковывала и снедала. Во мне не хватило сил, чтобы порвать с этим. Не нашлось в моей жизни места ни геройству, ни значительным поступкам. Мне всегда хотелось быть не хуже других. И я был не хуже других. Но и не лучше. Вот где драма. Равнение на посредственность – это популярная ошибка. Нужно было жить вообще по-другому. Ведь город мог дать мне все. Я взял у него худшее. Я был замкнут кругом, а не создал свой. Теперь я понимаю. Мне все понятней, почему я здесь. Во всем этом много печали. Я начинаю понимать, почему меня не пускают в край. Но все же и не изгоняют в сад. Я старался быть нормальным в то время, когда норм нет. Это причиняло страдания. Но все необходимые нормативы всегда были во мне. Когда я бывал на грани ошибки, внутренний голос давал мне нужные советы. Но часто я их презирал и поддавался перекошенным нормам. Утром раскаивался, но что теперь. Когда на мои похороны пришло семь человек. С работы. Хозяйка позвонила им туда, на работу. И человек семь пришло. Начальник сказал слова, что я был хороший работник. Коллеги сказали, что я был прикольный и им очень жалко. Сказали, но не подумали, ведь в общем-то всем все равно. Ведь смерть сейчас везде. Ее много и неправильно показывают там. Много мрут. Бывает, что неподалеку. Но то, что может скоро настанет свой черед, никто и не задумывается. Ужас, но я тоже так мыслил. Собирался что-то там делать, покупать. Сам всегда не зная, что и для чего. Просто жил, как люди вокруг. Искал счастья в вещах. Надеялся, что их станет больше. Больше, чем мне нужно. И больше, чем у других. И вот я здесь. На пороге. Больше нет слов.

День шестой. Рядовой

Я тут пробовал узнать. Куда меня дальше. Не говорят. По всему видно, что и сами толком не знают. Со мной уже занимаются меньше. Поступает много новых. Какая-то заворушка в Секторе Газа. А я тут уже старожил. Не до меня. Сам пребываю в ожидании следующего назначения. Еще недавно я досаждал местным забавными вопросами о смысле жизни и своем предназначении. Они отвечали сложно. Но я так понял, что суть жизни в самой жизни. Как проживешь, так и помрешь. Тут в основе именно качественная, а не количественная характеристика. У нас там любили выдавать за счастье всякую чушь. Вроде прожить бы до 107 лет. Как будто жизнь – это курорт или свадебный круиз. Жизнь – это, скорее, испытание и бой. С самим собой и предложенными обстоятельствами. Я так это понял. Комбинации обстоятельств бесконечно разнообразны. Но не бывает легких. Если родился богачом и живешь в избытке, то очень легко не познать свет. А там, где я сейчас, много света. Это греет. Мне говорят, что это и есть Бог. Но я пока не очень пойму, что они имеют в виду. Если родился в бедности и грязи, то высока вероятность застрять в невежестве и бессилии на всю жизнь. Середнячки силятся стать богачами. Бегают от бедности. Столько энергии уходит на эту возню, страшно сказать. Здесь это видно. Приборы не врут. Все же никому не бывает легко. Но бывают люди, которым удается увидеть свет в царстве полутьмы. Вот им полегче. Я не был таким человеком. Всегда смутно догадывался. Иногда даже подозревал, предчувствовал. Верил, но не всерьез. На всякий случай. И вот теперь я здесь. В тоннеле. Меня может бросить куда угодно. Это вопрос еще нерешенный. Я пробовал задавать местным каверзные на свой взгляд вопросы. Если Бог мудр и справедлив, то почему он обрекает на муки живущих людей. Не проще ли устроить все на Земле по совести и разуму. На что мне отвечали, что нет, не проще. Из соображений чистоты эксперимента. Не говоря уже о том, что я противоречу сам себе, ведь разум извечно вступает в конфликт с духом, совестью. Как жить без конфликта, без борьбы. И каждый решает для себя сам. Все сам. И нет, это не походит на чиновничий произвол. В этом нет корысти и выгоды. Каждый должен понять сам. Сложно объяснить. Сегодня меня вызывали. Даша Машина, практикующая вызывание духов, прознала про мой выход. И достучалась. Спросила, как у меня дела. Я ответил, что бестелесно. Из вежливости поинтересовался, как там у нее. Она сказала, что ничего. Не особо понял, что она имеет в виду, но промолчал. После чего она принялась выпытывать у меня имя своего будущего жениха. У нее имелись некоторые прозрения и надежды на сей счет. На что я ответил, что такой информацией не располагаю. Чистая правда. Что я Ванга, что ли. Да и стоит ли знать, я совсем не уверен. После этого интерес Даши к нашему диалогу заметно угас. Эх, бабы. Нет бы, подумать о будущем масштабно. Ведь оно грандиозно, несмотря ни на что. А они все за старое. Как маленькие. Сегодня к нам попал презабавный француз. Он наотрез отказывался признавать, что умер. Требовал неопровержимых доказательств. Грозился подать в европейский суд по правам человека по статье похищение. Улыбнуло. Урезонили его с трудом. Пришлось применить к нему наспех скроенный видеоряд худших эпизодов его жизни. Успокоило. Мне было разрешено поучаствовать в монтаже. Хорошая примета.

День седьмой. Счастливый

Сегодня мои друзья узнали о моем выходе. Знакомый с работы передал. Объяснил, куда я пропал из онлайна. Почему телефон не беру. Хотя никто и не звонил. Ну, удивились. Бывает же. Зато появился повод собраться и выпить. Мне тут передавали запись с застолья. Обо мне там не больше, чем обычно. Преимущественно о делах, долгах. Скучно. Я и сам бывал на похоронах и поминках. И всякий раз удивлялся тому, что это действо носит характер тематического застолья. День рождения наоборот. Ах, какой был человек. Теперь человека нет. А это значит, что нужно скорректировать свои записи в ежедневнике. С теперешних высот все это представляется бесконечно забавным. К чему там суету суетили. Говорили чужие мысли. Выдавали за свои. Теперь я пересек черту. Точку невозврата. Я всегда мечтал путешествовать. Легко и беспечно. Но за всю жизнь был лишь в двух городах. Пскове и Питере. В том измерении я не мог путешествовать. Я был привязан к городу цепями бедности и нужды. Путами обстоятельств и сложностей. Проблемы стали делом всей моей жизни. Я и сам не заметил, как стал мелкой рыбешкой в большей сети. Теперь меня подняли вверх. Я задохнулся. Но снова живой. Почему всех так удивляет смерть. Однажды я видел фотографии себя в детстве и фотографии себя в зрелости. Ничего общего. Это два разных организма. Два разных сознания. Два разных этапа. Смерть – переход к следующей сущности. Но я по-прежнему не знаю, кто я таков, куда иду. Это изумляет. И продлевает интерес к жизни. Жить интересно всегда. Хотя очень часто бывает плохо. Это нормально. Хорошее есть хорошее только относительно плохого. Не будь плохого, не было бы и хорошего. Тоже мне открытие. Но на него не хватило и жизни. А сколько еще таких простых истин впереди. Мудро спрятанных на самом видном месте. Я тут спрашивал одного, почему я был несчастен. Чтобы я ни делал, я все равно был несчастен. В редкие счастливые часы я во всем видел подвох. И облегченно скатывался в привычное состояние несчастья. Я ловил себя на мысли, что мне нравится быть несчастным. Когда мне показывали земные модели счастья, то я видел лишь дурман. И это был не самообман. Мне тут объяснили, что так оно и бывает. Просто люди бывают несчастны. Каждому свое. Но разные люди одинаково несчастны. И в Беверли-хиллз и в хижине на окраине Камбоджи. Обстановки различны, а несчастность одинакова. Абсолютно. Сегодня нас выпускали погулять. Тоннель отпустил нас, постояльцев, на Землю. Проведать родных и близких. Полетать над красотами. У меня нет родных и близких. Поэтому я попутешествовал. Я видел египетские пирамиды, пустыни, видел их плодородное прошлое. Я наблюдал диковинную природу. Индийские столпотворения и европейские города-карлики. Я пересек Атлантику, там меня встречала Статуя свободы. Затем воды Миссисипи переливались для меня. Я в мгновение мыслью устремился к молчаливым статуям острова Пасхи. Перекинулись парой слов. Больше загадки нет. Потом облетел всю Россию. Она дымила трубами и поражала пустотами, редко обрывающимися городскими огнями. Побывал в Москве на Красной площади и на Старом Арбате. Думал, они больше. Закончил путешествие на ставшем родным Загородном проспекте Петербурга, где я и жил последние годы. Здесь тоннель вобрал меня назад. Но я успел побывать счастлив.

День восьмой. Чемоданный

Уже вовсю готовят меня. К скачку на новый виток. Очередному прыжку в неизвестность. Готовят, как космонавта. Хотя космос, как выяснилось, только красивый и подробный макет пустоты. Им можно любоваться бесконечно. Но я не буду. Мне предстоят мытарства. Встреча со всеми своими страхами, сомнениями и слабостями. Их я придумал много. В этом преуспел. Мне тут говорят, что меня будут соблазнять и искушать. Мне не привыкать. При жизни я постоянно поддавался искушениям. Теперь же я не знаю искушений, которым я хотел бы поддаться. Эта учеба не похожа на ту, что там. Дается легко. Не как учение чуждым языкам и псевдоважным наукам. Когда сознание упорно отказывает таким знаниям в важности. Но общество твердит, что без этого никак. И нужно отвечать вызовам времени. А здесь нет времени. И все эти дни, а сегодня восьмой – дань условностям. Нет дней, есть эти записи. И чувство, что скоро. Здесь я сам себе самодостаточное общество. Все вокруг – друзья и семья. Мир мой друг. На Земле было не так. Хотя формально, по документам, я еще числюсь землянином. Но и это условность. Мое сознание уже тянет на свет. Хотя там неизвестность. Нестрашная неизвестность. Там, откуда я умер, неизвестность была совсем другого толка. Опасная и неприятная неизвестность. Я вдруг понял, что всегда интересовался вопросами смерти. Иногда в ущерб самой жизни. Мне тут сказали, что это все же излишне. Но и не совсем уж бестолково. Потому что вся загадка жизни кроется в смерти. В самой жизни загадки нет. Но жизнь со всех сторон окружена загадкой – от рождения до смерти. Загадка и ее ощущение – это и есть подлинный космос. Этого не увидишь в телескоп. Космос не извне, но изнутри. И когда это переполняет, то душа взлетает. Бывает, что это называют счастьем, иногда сексом, иногда смертью. Разницы нет. Нет, я не стал мудрец. Я лишь бегло пересказывал, что сумел понять. А это очень немногое. Когда пройду мытарства, узнаю больше. Если пройду. Но мысль уже сейчас формируется вяло. Я сам становлюсь мысль. Единственная, но правильная мысль. Я не могу ее озвучить. Ради нее стоит жить. И умереть. Но жизнь неизбежна. Как и смерть. Жизнь питает все новые смерти. Та открывает немыслимые прежде горизонты. Жизнь как школа. Смерть как экзамен. Я его сдаю. Это и есть суд. Самосуд. Самый гуманный в мире. Не какой-нибудь там верховный или конституционный. Где сплошь шарлатаны. Там на Земле почти все как китайская подделка. Даже эмоции. Наш мир – это театр. И театр заштатный. Сильно переоцененный актерами. А люди в нем актеры. Но актеры средних дарований. Грима много, а правды мало. Сплошные мысли о спасении тела. Бывают, конечно, исключения. Я не был. А тело. С таким же успехом можно всю жизнь посвятить костюму. Беречь, прятать, носить только по праздникам. А все равно сносится, сколько не штопай. Так и я жил только по праздникам. Пробовал их создавать. Получалось редко. Но я жил в ожидании праздника всю жизнь. Но праздника не было. Все откладывался на потом. Вот-вот. И тут праздник принял облик смерти. Праздником стало избавление от ожиданий. Шанс сыграть в более значительную игру. Куда более важную и нужную. В жизни таких игр не видел. Пускай и сама жизнь – игра. Но высокая ставка в ней одна – смерть. Этим словом пугают с детства. Сами ничего не зная. Смерть – это оборотная сторона монеты, где лицевая сторона – это жизнь. Но суть монеты, мне тут сказали, заключена все-таки в линии ребра. Есть ли логика в том, чтобы любить решку, но бояться орла? Раз уж падок до монеты, то есть жизни как таковой. Только так можно перестать жить и умирать, просыпаться и засыпать. Чую, скоро я ухожу. В путь. Сумку мыслей уже собрал. Всю свою жизнь я сумку собирал.

День девятый. Выходной

Это последний мой день на Земле. Сейчас уже лучше, чем там. Тут уже лучше, чем вчера. Это не худший день моей жизни. Просто последний. Волнений нет. Я в порядке. Моя жизнь – скучная история. Из нее не составишь рассказ. Я и не пытался. Только мои мысли путались, слегка транслируясь. Пускай все было не так, как я того хотел. И случалось много такого, чего я не хотел. Но я полностью принял то, что произошло. Все со мной ясно. Это уже не представляет интереса. Скоро в путь. По долинам добра и заповедникам зла. По разным полюсам. Вероятно, я буду скучать по привычным полям и краям, болотам и топям, берегам и каналам. Возможно, что назавтра я их и не вспомню. Я не понимаю, что будет дальше. Об этом здесь не принято. Что будет, то будет. Другому не бывать. Пограничники здесь не для того, чтобы все знать. Особенно сблизился с пограничником Виктором. Блестящий специалист. Целитель целых душ. Он обещал позаботиться о моих мыслезаписях. Он обязательно придаст их блокировке, а случайные распечатки огню, чтобы явное оставалось тайным. Некоторым новеньким, висящим на волоске, предлагали вернуться назад. Мало кто соглашается. Для этого нужны очень веские причины. Мне не предлагали. Но если бы предлагали, то я бы отказал. Это выше моих сил. Сегодня меня тут подбадривают. Я и еще несколько выдвигаемся. И мне нечего терять. Возможно, я не справлюсь с управлением собой. И буду вновь отправлен на млечные муки. Сложно объяснить. Но есть вероятность, что я не вернусь. Что будет так, как я захочу. Впервые в жизни. В ушедшей жизни я шестеренкой крутился в обстоятельствах. Каждый день пытался сгладить вину. Смягчить падение. Снять боль. Я даже думал иногда, что проклят. Примерял на себя роли, которые были мне недоступны. Отчаянно не хотел быть тем, кем являлся. Напрасно. Нужно было всего-то принять свою сущность, довольствоваться данностями. Тогда было бы проще. Но мне не было отпущено. И я, ослепленный огнями витрин, сгорел. Как мотылек. Мотыльки ищут смерть и находят. Они тянутся к свету. Даже крошечная жизнь ищет света. И всегда находит. Я тоже был крошечная жизнь. Даже сейчас. Жалко живых. Заблудших в лабиринтах пустынь. Занимающих время всем самым ненужным. Продрогших на сквозняках быта. А смерть – это смех. Тут я смеюсь, а улыбка не сходит. Там – сдерживал страх и себя от смеха. Невыносимая атмосфера бесцельности там скрашивалась только смехом. Смех всегда несет в себе нечто освободительное. Уже нет времени об этом. Мне тут уже говорят, что пора заканчивать эти интернеты. Что бесполезно что-то втолковывать живым. Они примут в штыки и читать не станут. Заблокируют, как антивирус. Хотя их антивирус есть главный из вирусов. Это очень тонкий зеркальный юмор. Итак, это мой последний день здесь. И последняя запись. Там, куда я иду, интернетов не будет. А там – поживем, увидим. Времени будет много. Именно потому, что времени нет. И никакого прошлого. С этим покончено. А будущее – будет еще. Есть чуйка, что я уже совсем не то. Чем был еще дней девять назад. Понемногу становлюсь собой. Прихожу в себя. Все, ушел готовиться к стартам. Я улетучиваюсь. Наконец-то я понял, что есть летальный исход. До скорой встречи.

### Однажды в автобусе

И все-таки благодаря вмешательству высших сил и покровителей Никите удалось сыскать работенку, хотя амплуа кочегара и не приносило особого удовольствия. Да и денежное довольствие и содержание по всем критериям было сдержанным, пусть и регулярным. И сейчас не важно, что престижа в копилку имиджа не падало ничуть. Ну и пусть! И плевать, что привычный круг общения распался на отдельные персоналии… никто как-то не желает иметь дел с кочегаром. Никому не интересен кочегар. Ведь всем известно, что полезно водить дружбу с человеком из кредитного отдела, способным зажмурить глаза на подлинную платежеспособность и за умеренный otkat продавить да и выдать credit. Хорошо дружить с компьютерными умельцами, готовыми прийти и молча поправить битые реестры. А с кочегара чего взять? Разве что углей для шашлыка. Так ведь весна еще молодая да ранняя, до шашлыков ли? Так уж сложилось исторически, что минимум могущества и влияния у кочегара.

Когда Никита только устроился в котельную, кочегарное ремесло представлялось ему куда более времязанимательным и энергозатратным. На практике все оказалось по-другому: включил себе ноутбук и сиди сторожем огня. Ворочать угли, а как же, приходилось тоже, но в основном по графику, без выдумки. Сменщик всякий раз оставлял за собой целую стопку болванок, напичканных различными программами и утилитами. Колян тоже попал в кочегары из офисных дебрей, но теперь, судя по подборке болванок, вынашивал победоносные планы по триумфальному возвращению назад. Никите в дебри не хотелось. Хотелось чего-то вообще иного, но современность была довольно скупа на альтернативы. Даже думалось, а так ли уж плох такой фрагмент в биографии? Никита как-то сразу рассматривал котельную как творческую мастерскую. Мастерить, собственно, предстояло в собственной голове. Окружающие декорации вполне могли поспособствовать рождению нового цикла стихотворных творений. Но уже по прошествии недели стало очевидным, что натворить ничего толкового здесь не удастся. Жаркая, душная, во многом липкая обстановка ничуть не способствовала стихотворческим прорывам. А вот для прозы здесь в самый раз – место-то прозаичное… Да и времени хорошенько обдумать свое житие и жизнепланы находилось в достатке, а если иметь в виду график сутки через трое, то даже в избытке.

Пришло утро. С минуты на минуту должен был заявиться второй сменщик, здешний старожил и старший кочегар, работающий в котельной сильно дольше коллег, так как живший в соседнем доме и совершенно несклонный к перемене обстановок и слагаемых. Редок случай, когда Никонорыч заступал на смену не навеселе. А уходил, понятно, всегда навеселе. Складывалось впечатление, что он настолько породнился с котельной, что в совершенстве перенял от нее правило поддерживания жизнедеятельности. И если жизнь огня он поддерживал углем, то свою – спиртом: во всех доступных флаконах и форматах. Никонорыч был кочегаром старой школы и на службу ходил без ноутбука. Высокие технологии он считал низменными и неинтересными. А потому и к новой волне кочегаров относился с недоверием, то и дело, норовя дать мудрый совет, или отвесить шутейного пендаля. Но никто никогда не обижался, понимая, что поведение деда обусловлено стремлением передать опыт и сохранить традиции. Однако в последнее время он что-то взял моду запаздывать, в результате чего Никита несколько раз уже не поспевал на первый автобус. На сей раз, правда, Никонорыч завалился неожиданно вовремя, даже раньше нужного, но и степень его оживления была выше обычного. Судя по всему, он и не ложился. «Ладно, Парамоныч, давай, до пятницы, забирай тут свои железяки… и Коляну передавай, чтоб не оставлял тут, а то поломаю ненароком», – отправлял старожил своего партнера по бизнесу в добрый путь.

На улице было неприлично прохладно, сыро и серо. Туман буквально бросался в глаза. Сквозь него смутно просматривались серые бетонные заборы, заботливо укрытые колючей проволокой. В невидимых домах через окна кое-где просачивался желтоватый свет кухонь. Казалось, все боги и полубоги безвозвратно оставили и покинули этот грустный мир. Или, возможно, окончательно обосновались в каких-то других краях. А, впрочем, не стоит забывать, что серые заборы, серые постройки, серые пристройки – это творение рук человеческих, устроенные под их эстетические запросы, а затянувший обзор туман – лишь воля случая. А, значит, и накатывающие в подобных ситуациях мысли о богооставленности наших мест, видимо, игра сознания и минутная слабость.

До остановки оставалось пройти немногим более полуквартала. С боковых улиц потянулись и другие прохожие. Уже на подходе к остановке Никита чуть не сшиб с ног двух курсанток полицейской школы, едва различимых в серой дымке. На остановке поджидала толпа. Подумалось еще, что есть все-таки своя безусловная прелесть в суточном графике, ведь для большинства еще только начинается затяжной и, вероятно, очень непростой день, тогда как для Никиты день уже шел на убыль. Пускай восход солнца и подменил собой закат. Оставалось только дотянуть до дома, где, к примеру, хлебнуть кваску, а затем уж завалиться на боковую, после чего можно еще полутора суток провести вполне вольготно, полезно и познавательно, занявшись чем-нибудь вроде самобичевания или самообразования. Хотя темень и туман сейчас как-то уравнивали всех, да и в котельной доводилось заниматься примерно тем же самообразованием, иногда попутно улаживая топливные вопросы.

Толпа народу по-прежнему поджидала первого на сегодня автобуса. Кто-то в толпе курил, кто-то прохаживался, кто-то просто не знал чем себя занять. Здесь Никита стал частью толпы, размышляющей о том, что автобусность остановки весьма условна и умозрительна, ведь стеклянную коробку вандалы разнесли уже достаточно давно, а каркас разобрали на части, да и дорожного знака тут отродясь не стояло… Вот и осталась одна железная скамья от остановки… Посторонний наблюдатель, случайно оказавшийся в этих местах, рисковал бы попросту не понять причину скопления уважаемой публики здесь и сейчас. Словно бы собрались тут люди спозаранку и чего-то стоят, затеяв предрассветный flashmob.

Толпа еще прирастала новым людом, хотя основной круг желающих попасть на первый автобус уже более-менее устоялся – знакомые все лица. Тишину несколько нарушал крик чаек, задумчиво парящих где-то в небесах, но невидимых глазу в тумане. На земле птичье присутствие обеспечивали обыкновенные голуби и воробьи. Автобус тем временем не спешил, тем самым интригуя и нагнетая, потому как случалось, что он вообще не приезжал, ссылаясь на поломки. Какие-то тайны автобусного кольца… И тогда ничего не оставалось, кроме как поджидать следующего, подъезжающего строго по расписанию – как получится.

Сегодня первый пришел сравнительно вовремя. Сперва в тумане показались желтые огни, шум нарастал до тех пор, пока перед рабочим классом окончательно не предстал сам автобус-призрак. Выдержав театральную паузу, двери зашипели и отворились. Толпа, еще секунду назад неподвижная и сонная, вдруг забурлила, ожила и бросилась внутрь салона. Те, кто похитрее, заранее встали у края дороги, а потому уже имели тактическое преимущество перед другими соискателями ограниченного числа сидячих мест. Второй эшелон компенсировал проигрышность стартовой позиции умелой работой локтей и нешуточным напором. Никита взирал на царящую сутолоку, стоя чуть поодаль, не принимая активного участия в распределении кресломест. Ему нужно-то было проехать всего пять остановок, а потому сражаться, словно кандидат в депутаты, за условное кресло и неприкосновенность не представлялось резонным. К тому же, в таком лютом тумане все равно ничего не виднелось. И потому даже те немногие счастливчики, что в результате бескомпромиссной конкурентной борьбы завоевали право на сидение у окна, были начисто лишены шанса увидеть в окне интересные картинки и события. А окна всегда слегка как бы заменяли телевизор. Но сегодня транслировали туманности – профилактика.

Когда тела равномерно распределились по салону, автобус нехотя крякнул и тронулся в предсказуемый путь по заведенному маршруту. Никита встал неподалеку от водительской кабины, отчего-то полностью зашторенной, так что рассмотреть личность рулящего реальностью и смотрящего в будущее было невозможно. Попался на глаза лист А4, где маркером предупреждали о том, что участились случаи краж частной собственности и ручной клади, словом, на рейсе промышляют карманники. Никита автоматически по привычке сосредоточился на окружении и принялся посматривать на случайно подобранных людей. Добрую половину из них в принципе вполне можно было заподозрить в чем-нибудь недобром. Но на первый взгляд откровенных криминалов в автобусе не ехало, а так все больше рабочие, студенты, бабушки с авоськами, да офисные клерки, спешащие на работу пораньше, дабы успеть подправить неудачные отчеты и просчеты. Успокаивало и то, что автобусе катились две полицейские курсантки, которые при случае наверняка готовы проявить весь свой профессионализм, применив полученные знания. Сейчас же Никита поймал себя на мысли, что и сам-то – с недельной лицевой небритостью, в заношенной кожанке и грязных полуботинках – едва ли внушал доверие остальным пассажирам.

Тем временем приближались к остановке № 2. По приближении мерещилось, что там сегодня почти никого. Но толпа, с яростной силой ворвавшаяся внутрь, наглядно опровергла туманное подозрение. Стало заметно теснее, но и оживленнее, так как в салоне вовсю орудовала кондукторша, собирая деньги в казну автобусного парка, то есть как бы на благо всей транспортной индустрии, с каждым годом становившейся, судя по докладам и рапортам, все современнее и мобильнее.

На остановке № 3 проживало особенно много народу, так как квартал был поновей и включал в себя супермаркет. Уже при подъезде к кварталу жители первых двух остановок готовились к встрече с жителями третьей. Считалось, что между первыми и последними существовал антагонизм. Иногда, но все-таки изредка, неприязнь перерастала в потасовку. Жители первых двух остановок недолюбливали жителей третьей за то, что их микрорайон был попрестижней и жили там в основном люди пообеспеченней. Обитатели третьей остановки, в свою очередь, относились к первым и вторым с предубеждением, считая тех маргиналами и карманниками. Никита, конечно, знал о противостоянии, но сам ощущал себя спокойно, поскольку был обитателем пятой остановки, которая, ясно дело, по всем критериям и понятиям на голову выше, чем первые четыре остановки, хотя пятая, увы, уступала шестой и седьмой, но только по близости к подземным железнодорожным пещерам. Жители же восьмой остановки и вовсе имели под боком лаз в метро, а потому были лишены навыка утренних автобусных переездов. Многие из них к тому же имели личный автотранспорт, а потому сразу после завтрака и утренней зарядки вставали в пробку. Жителей восьмой остановки, по правде, недолюбливали все, конечно, только потому, что те имели больше времени на практикование снов, выглядя зачастую самодовольными и выспавшимися. Хотя, если честно, всем было на всех давно наплевать.

Автобус сделал паузу в движении у третьей остановки… и в третий раз за утро в салон вломилась народная масса. Теперь уж становилось взаправду тесно. Коэффициент неуютности возрос. До дома Никите оставалось лишь две остановки, всего две, но еще достаточно длинных, чтобы помечтать. О том, как благополучно добраться до теплой кухни, создать солидный бутерброд с колбасой и щавелем, залить сырным соусом и запить фруктовым чаем, чтобы после всех трудов блаженно завалиться на плоскость тахты… Целая индустрия развлечений поджидала дома. Хотя голодная кошка, понятно, будет некоторое время мешать спать. Возможно, придется даже встать и подбросить ей немного новомодного корма со вкусом мышиной возни. А пока оставалось всего две остановки до грядущего великолепия, Никита принялся от скуки изучать рекламные наклейки. Там царила какая-то другая жизнь – в наклейках. Зазывали на курорты Испании, на худой конец, Болгарии. Предлагали подучить английский язык непосредственно в Лондоне, практикуясь на тамошних носителях языка. Ну а уж если душа к учебам не лежит, то рекомендовали купить квартиру. Или машину. Для самых бедных вывесили наклейки с плазменными телевизорами. Море квартир предлагали и море машин, океан техники и вселенную керамических плит. Все для народа!

Никита уже начал было клевать носом, слегка притесняя девушку средних лет, как вдруг на задней площадке, а затем и по всему салону, прокатилась волна негодования и возмущения. «Да что же это делается!?» – громко возмущалась бабушка-старушка. Ей вторили и иные голоса. Первой мыслью у Никиты предстал в воображении пресловутый карманник, который спросонья некачественно сделал свой бизнес и наконец-то был пойман за руку, а потому рисковал быть битым и разгромленным по всем фронтам. Народный samosud – он такой, пощады не ищи! Никита все никак не мог уловить оснований для народного гнева, ища причину внутри, где-то вглуби салона. Тогда как она являлась за окном.

Туман немного рассеялся, а в окне мерцал незнакомый пейзаж. Ну как, незнакомый… Знакомый, конечно, но все же район был уже немного чужой. Видимо, водитель еще где-то на кольцевом перекрестке сбился с курса и как ни в чем не бывало повез своих преданных пассажиров в другую степь, бездарно игноря интересы своей публики. Пейзаж, непредусмотренный маршрутом, ничуть его не смущал, ведь тот продолжал гнуть свою линию, поддавая газку. Кондукторша теперь уже вовсю пробивалась к водительской кабине, пытаясь спасти ситуацию, тем самым сохранив лицо фирмы и водителя. Подвинула Никиту, стоявшего подле кабины, и со словами: «Иваныч, рехнулся совсем, куда едем-то?» – просунула голову в оконце, через которое водитель обычно выдает сдачу, когда кондукторши нет на посту. Следующими ее репликами стали: «Эээ… а ты кто такой? А ну-ка давай останавливай!!!».

Автобус сбавлял обороты до тех пор, пока окончательно не встал у обочины. Кондукторша, не раскрывая деталей, отдала приказ покинуть салон транспортного средства, давая понять, что автобусу с пассажирами дальше не по пути. Ищите новый. Ничего по-прежнему толком было не ясно. Кроме того, что в кабину проник некий лже-водитель – самозванец. «Неужто карманник, – мелькнула догадка в голове Никиты. – Хотя нет, это вряд ли, вряд ли… стихия карманника быть вместе со своим народом, а этот… человек-загадка, да и только…».

Двери распахнулись. И пассажиры, негодуя и высококачественно бранясь, прикидывая риски не успеть, вываливали наружу. Значительная часть публики немедленно бросилась ловить попутки и маршрутки, кое-кто активным шагом устремился к следующей остановке, лелея мечту выбраться отсюда любой ценой, но многие все же остались возле автобуса, желая знать, что там за зверь такой затаился в личном кабинете водителя.

Кондукторша барабанила в дверь, подбадриваемая возгласами благодарных зрителей. Водитель, видимо, пригнулся, а потому личность его до сих пор оставалась инкогнито. Наконец-то дверь отворилась. На землю спрыгнул смущенный подросток, на вид лет пятнадцати от роду. Подняв глаза и поняв, что народ желает признаний и откровений, он лишь сбивчиво изрек: «Я это… батьку прикрываю… Запил он вчера, попросил до обеда подменить…». Разинтригованная публика принялась расходиться, попутно обсуждая происшествие. Кто весело хихикал, кто сокрушенно покачивал головой. Самые разные реакции вызвала ситуация, но нужно было как-то жить дальше и спешить по делам. Кондукторша отчитывала подростка, но тот, казалось, думал только о том, что батяня все равно не поймет и даст волю ремню.

Теперь Никита принял решение дойти уж до дому пешком. Тут если дворами срезать, то нормально получается – минут пятнадцать, если без приключений. Проходя мимо круглосуточного суперларька, он вдруг внезапно осознал, как остро хочется ему кефиру с лимонным рулетом. Стоя у прилавка, Никита по привычке похлопывал себя по карману. Одна проблема – кошелька в нем не было.

Как не было никакого кошелька и во всех остальных вместе взятых карманах. «Вот скотина», – не слишком, впрочем, огорченно, подумалось ему. А никаких денег все равно в кошельке ведь не было, а носил он его как-то инерционно, по привычке с тех времен, когда там еще водилась наличность. Нынешние же сбережения вполне просторно умещались в заднем кармане джинс. Остальные – на пластиковой карточке, запертой дома. В кошельке, правда, валялась кое-какая мелочь и парочка уже ненужных визиток, да невелика потеря, чего там. Никита живо представил физиономию дуралея-карманника, жадно раскрывающего его лопатник и находящего там форменную издевку – фигу, зеро. От подобной мысли отчего-то сделалось даже теплей. Сам кошель разве что жалко.

Прикупив желанный кефир и лимонный рулет, Никита побрел сонными тропами в свой район. В голове плутали разные мысли насчет того, что будет завтра. А пока что испытание жизнью – всем деньгам назло – продолжалось в бесплатном режиме. Вот и рассеянный туман уже сдавался на милость очередному вторнику.

### Лет семь

При слове «школа» в уме мигом всплывали многослойные картинки разного качества из лохматого прошлого. Именно школа собирала их в одно. Школа не в качестве типовой постройки-коробки как образовательного учреждения, а, скорее, как отрезок жизни или состояние ума, безвозвратно утерянное, словно смутное воспоминание из прошлой жизни. В первую очередь припоминались различные анекдоты и приколы из школьной жизни, которых с лихвой хватило бы на специальный выпуск журнала «Анекдоты, приколы, байки, сканворды, афоризмы, гороскопы всего за десяточку». Но как забыть и то щемящее чувство, когда начинают просить к доске? Хорошо еще если наугад, будто в морском бое, тогда есть шансы уцелеть, но вот когда волна идет по ряду и с каждой минутой все приближается, вот тогда-то становилось достоверно остро и стремно. И как спасителен в такую минуту бывал звонок. И если после перемены намечалось продолжение той же экзекуции, то всегда можно было сказаться больным, или просто беспричинно уйти домой, чтобы так и не сказать им ничего.

А в целом учебный процесс слабо увязывался с детством, перерастающим в юность, каким-то он всегда являлся навязанным и принужденным. Подлинная школа жизни начиналась на перемене, когда лучший друг исхитрялся подпалить муху, бьющуюся в окно, а та вдруг неожиданно пахла жареным на всю рекреацию. Когда же звучал звонок на большую перемену, тогда и в мозгах происходила соответствующая большая перемена, и все парни класса, кроме обязательных изгоев, не сумевших себя проявить и поставить, устремлялись играть в вампиров. Среди одноклассников само собой наметилось несколько постоянных вампиров, целью которых являлось укусить – вернее, обозначить укус – остальных, изначально незараженных товарищей. В общем, обратить всех в свою веру. Некоторые вампиры кусались по-настоящему, что привносило в игру дополнительного интересу и заставляло бежать от них подальше с неподдельным ужасом и желанием спастись. И, как знать, к чему привело бы в итоге ширящееся вампирское движение, если бы не участились случаи столкновений со всевозможными директрисами и училками, которые видя, что на них мчит обезумившая масса великовозрастных балбесов, терпели многочисленные неудобства, а иногда даже получали травмы. Именно это и побудило взрослых озаботиться вопросами вампиризма в подведомственном учреждении, и пойти осиновым колом на заразное увлечение. Так запретили Игру. На том и зачах пылкий юношеский вампиризм в отдельно взятой школе.

На смену вампиризму пришел детско-юношеский алкоголизм, неожиданный и исследовательский. Детям запретили играть в любимые игры, тем самым, косвенно втянув в совершенно иные: взрослые уже игры. Кое-кто, насмотревшись на этих запретных взрослых, начал пить вино и водку, закуривая с таким видом, словно это вкусно и полезно, пытаясь казаться искушенным и кое-чего понимающим в правде жизни. Остальные, подобно макакам, рано или поздно следовали пагубному примеру. И вот уже закладывалась почва для будущих неудачных и невзрачных судеб. Пошла в ход бутылка лимонада, в которой, разумеется, водка, искусно проносимая на школьный огонек. Первые пьяные глупости и незабываемое утреннее чувство стыда за вчерашнее, облегчаемое тошнотворчеством. Последующие поддельные справки о том, как болела голова или живот, дневники-оригиналы для учителей и улучшенные версии для родителей, чувство тревоги в дни родительских собраний: как бы там чего тайное не стало явным. И чем дальше, тем очевиднее учения превращались в тягостное дополнение к увлекательному дневному и вечернему досугу.

Хотя многое из даваемого материала, так или иначе, но зависло в голове. Заставили как-то в рамках школьной программы прочесть «Преступление и наказание», пугая двойкой в журнал за незнание классики, и вдруг эта история неожиданно затянула и приколола. После чего Никита взял и прочитал многое другое из Достоевского, кое-что даже усвоил для себя, где-то призадумался, пускай многое так и осталось непонятным, каким-то старомодно-неактуальным. Извилина, однако, все же напряглась. И как-то так и зафиксировалась в новом состоянии, не распрямляясь более назад, в исходное положение. Аналогично озадачили решением некоторой химической загадки – не понравилось, показалось чем-то надуманным и несущественным, не имеющим отношения к реальной жизни. Так дальше и не пошла химия, запустил эту науку Никита навсегда. И вопреки пророчествам учителей, так и не пожалел.

Схожая история случалась и с остальными сверстниками. Таким образом, незаметно назревали и физики, и лирики, и законченные гуманитарии, и фанаты точных наук. Кто-то не видел смысла в предмете русского языка, утверждая, что и так его знает. Кто-то отрицал географию, поскольку и без того уже жил в лучшей из стран, в России, а обращать внимание на прилегающие территории не считал нужным. Кто-то был слабоват в физкультуре, отрываясь потом на физике. Примечательно и то, что даже у самого последнего двоечника, в котором уже смолоду просматривалось криминальное будущее и несчастная судьбина, все-таки нет-нет, а проскальзывала и находилась какая-нибудь талантливость, склонность к чему-нибудь. И вовсе не обязательно, что к предметам труда и физкультуры. Другое дело, что эти типы редко умели в себе это дело понять и развить.

Что навеяло подобные воспоминания? На днях Никита, сидя в пышечной, приметил в девушке с соседнего стола знакомые черты. Та, обратив внимание на взгляд, тоже его узнала и, прежде чем успела прожевать пончик, выдала собой Милу Секретову, с которой не виделись уже лет семь, с самого выпускного вечера. После того как Никита пересел к ней за соседний стол, между ними состоялся стандартный диалог системы: «Привет! – Как дела? – Нормально…». В другой день диалог, вероятно, не получил бы глубокого развития, но сегодня был не другой день. Мила удивила Никиту признанием, что искала его. Удивила, поскольку в школе они если и общались, то на сугубо узкошкольные темы, в рамках какого-нибудь кружка. Помнил он больше за ней конкуренцию, возникшую между ними на уроках литературы, которую к своей досаде Никита все же не выдерживал и оставался № 2. А ведь Мила и без того успевала во всех науках, а Никите так хотелось побыть лидером хотя бы в одном предмете, но нет – и литературу она знала посильней, в особенности отечественно-допереворотную. Во многом потому, что летнее межсезонье пускала на чтение художественных произведений, а не на игру в футбол за ящик пива, как это делал Никита, тщетно пытаясь потом ликвидировать отставание в осенних чтениях под одеялом.

Не сказать чтобы Никита был зол на Милу, просто общаться с нею в те годы не находилось причин, не говоря уже о том, что такое общение могло быть еще и чревато для репутации, ведь общение с умной и неприметной отличницей могло скорее пойти во вред и привести к ненужным насмешкам. Тогда как насмешка, известно, в школьных коридорах – куда серьезнее, чем столбцы двоек в дневниках. Да и как было возможно тогда общаться с подобной идеалисткой, которая, казалось, во всем всегда видит исключительно добро и свет. А Никита и в ту уже пору не был адептом безудержного оптимизма, всячески пытаясь выдавать себя за некого реалиста, вечно считая свою точку зрения зрелой и разумной, к сожалению, и сам не замечая того, насколько часто она на самом деле колеблется и меняется. Нет, в ту школьную пору не было решительно никакой возможности и необходимости в общении с подобной девочкой. Нравилась Никите тогда совсем другая девочка, но только до тех пор, пока не спросила его на диктанте, а как правильно пишется: «апелляция» или «эпиляция».

И вот теперь Мила искала его. Правда, быстро выяснилось, что не совсем его и не так чтобы его одного. Сейчас она с ожиданием ответной реакции и с надкушенной в руке пышкой сообщала, что намерена вновь собрать класс. И что она так рада, так рада, что встретила Никиту вот так запросто, совершенно случайно, да еще и в столь чуждом для нее районе города, где оказалась по работе. Отличная примета! Никита вспоминал, что с выпуска минуло уже лет семь, и с тех пор собирались лишь однажды, да и то как-то скороспело, на первую же осень после завершения школьной партии. Да и там получилась плохо замаскированная под встречу пьянка, куда заявились все те же персонажи, которые и без того безвылазно тусуют во дворе.

Мила молвила о том, что назрел исторически обоснованный момент для воссоединения, что настала пора узнать кто, как и чем живет, чего успел и куда пропал. Вспомнить все самое лучшее былое, рассказать свежее из своей жизни, студенческой ли, взрослой, материнской, какой бы она теперь ни стала. «Ведь жизнь прекрасна, не правда ли, Никит?». Никита хотел было сострить, как в анекдоте «Да разве ж это жизнь?», но вспомнив, кто перед ним сейчас, обезоруженный внимательным и ждущим взглядом, все-таки задумался, что жизнь нынешняя, действительно, по временам не лишена различных радостей и приятностей. Но и о неприятностях и нестыковках забывать нам негоже, ведь они все равно играют в большинстве. И в большинстве своем доминируют и довлеют, и служат первопричиной для телодвижений. Да и распределение радостей сомнительно, но тому есть целый комплекс макропричин и объяснений, обусловленных разными социально-культурными аспектами – вроде скверной наследственности, особенностями микроклимата, не говоря уже о специфике субъективного восприятия всего этого компота. Да и стоит ли слепо стремиться к предлагаемым обществу злоупотребления радостям, зачастую навязанным извне, когда, очевидно, жизнь несравненно проще и умнее, чем в рекламных уловках, да и не стоит ли принять ее как несомненную данность, как бы она ни складывалась, а уж тонкую взаимосвязь причинно-следственных и беспричинных, казалось бы, вещей, так и вовсе уловить не всегда возможно. Когда случается, наделаешь какую-нибудь дерзость, когда сам во всей полноте понимаешь, что не прав, а потом дней семь к ряду творишь добро, помогаешь всем встречным дедушкам и девушкам, подаешь милостыню беднякам, – тогда, когда и сам по всем общемировым понятиям являешься бедняком, – и вроде как количество проделанного в сжатые сроки добра по всем категориям совести уже достигло того уровня, когда можно считать, что тот инцидент с дерзостью уже исчерпан, замят, как тут – бац… и наказание, словно пробиваясь через толщи световых лет, поспело и настигло. И вовсе не обязательно, что в качестве внешне-неприятного и поучительного события с непременно назидательным подтекстом, а бывает, что и просто в формате дурного, мучающего сна, после которого весь день насмарку: обесценен и напрасен бывает день после такого сна. Сейчас Никита понял, что все-таки не до конца уверен в том, что именно Мила имеет в виду под «жизнь прекрасна». Да и что там за правда в ее «не правда ли?», а потому на поставленный вопрос ответил просто: «Пожалуй, так».

По совместному пути к транспортной развязке Мила продолжала развивать мысль насчет своих больших ожиданий от предстоящей встречи выпускников: о том, как необходимо хотя бы на один-единственный вечер вернуть прежнюю атмосферу легкости бытия, всеобщей дружественности и взаиморасположенности. Как много будет рассказать друг другу, поделиться новостями и проблемами. С проблемами ведь можно даже и помогать друг другу. В смысле разрешения, а не подкидывания новых. Уже стоя на остановке, она доверительно рассказывала Никите, как оперативно разослала всем приглашения в социальных сетях и все приняли ее предложение благосклонно, обязуясь обязательно быть. И хотя организаторская функция тяжела, Миле, по ее собственному признанию, она доставляла даже удовольствие. Для нее это было легко. Лишь нескольких отщепенцев, не представленных в сетях, найти было сложнее. И вот каково же было ее счастье разыскать Никиту вот так вдруг: в случайной пышечной, где-то на окраине питерской вселенной. Несколько одноклассников, правда, по словам Милы, перебрались жить на западное побережье Европы, не выдержав слишком тесных объятий Родины-матушки, а остальные обещались быть! Вот.

Среди себя Никита не разделял ее энтузиазма и крепко сомневался в успехе предстоящего мероприятия. Оно, конечно, состоится, но вот будет ли соответствовать ее ожиданиям и представлениям – это уже вопрос из другой оперы. Но заострять сейчас данный вопрос желания не возникало ни малейшего, возражать ей было решительно невозможно. Да и вдруг она окажется права… и все пройдет славно, как когда-то… Но это, увы, вряд ли, памятуя о том, что лет семь уже и дела никому друг до друга не было – и мысли-то собраться ни у кого не появлялось. И, наверное, все это неспроста. Все как-то наспех разбежались, разъехались по разным районам, погрязли в обустройстве быта, сложных построениях личных жизней и карьер. Хотя помнится, что на выпускном вечере, возводя костер после завершения официозной части, распивая напитки и распевая песни, договаривались быть вместе всегда: поддерживать и помогать, не забывать и не забываться, встречаться и развлекаться сообща. Много говорилось громких слов в тот вечер, да и задолго до него, но проверку временем слова не прошли. Стоило только оторваться от пуповины школы, от ее объединяющих словно беда коридоров, как детишки разбрелись по квартирам и просторам. И уже другие кричали «Ура», когда отменяли урок.

Никита только сейчас смог взглянуть на Милу иначе. Долгих лет семь она пребывала где-то на задворках сознания. Теперь же выдвинулась на острие. Из скромной отличницы внезапно превратилась в зрелую и во многих отношениях интересную барышню. К тому же единственную, кто взял на себя труд что-то там возродить и устроить. У Никиты уже, прямо скажем, возникла лукавая мысль, а что если?.. Здесь только Мила некстати обмолвилась, что после встречи класса уезжает со своим другом на отпуск в Черногорию, но будет рада пообщаться с Никитой в сети, ведь так много чего есть обсудить! Мила почему-то не сомневалась, что Никита придет, но все же подкрепила свою уверенность вопросом «ты же придешь?». Вместо разъяснения целого комплекса мыслей и сомнений насчет необходимости своего присутствия, да и мероприятия в целом, он ответил просто: «Ну да». На том и распрощались.

Через пару деньков, когда Никита почти уже и подзабыл о предстоящем событии, понадеявшись, что может быть как-нибудь и обойдется, в его сервис обмена реальными сообщениями постучалась Мила. Первым делом, естественно, с хорошей новостью, что определились с местом проведения. Им стал некий трактир с манящей вывеской «Капризный компот», где-то на Лиговке. Мила по-прежнему и мысли не допускала, что Никита посмеет не явиться, хотя сам он для себя еще не решил окончательно. Но она была неумолима: будут все, все решено, все по плану. Быть единственным, кто не придет, отчего-то не хотелось… Диалог незаметно перешел в плоскость воспоминаний о том, как славно бывало в школьные годы, хотя частенько и бесславно. Договорились и до предмета школьной литературы и окололитературы, в которых так незаметно для остальных соревновались некогда.

MilaЯ: Ну что, читаешь как раньше много? Кого сейчас чтишь?

NIck&то: Знаешь, последний месяц вообще не читаю. После Кастанеды не хочется никого не то что читать, но и видеть. Но и это пройдет. То же было и после Борхеса. Не знаю, в чем тут дело…

MilaЯ: Да, я понимаю, о чем ты. На них литература, как будто заканчивается. А я вот сейчас читаю-перечитываю Довлатова. С него литература, можно сказать, начинается заново. Хотя вся эта алкогольная тематика мне не близка, но чувство юмора мне по душе. Тебе сейчас как раз для улучшения настроения подойдет, а то ты какой-то грустный сейчас.

NIck&то: Это я не сейчас грустный, это у меня просто лицо такое. Да, Довлатова я тоже ценю, радует. Пожалуй, последую твоему совету и почитаю вечерком, его книги есть, конечно.

MilaЯ: Слушай, я тут вспомнила, что ты же раньше больше к поэзии тяготел?

NIck&то: Poezija is dead похоже. Никто лучше классиков не срифмовал.

MilaЯ: Ты еще к «серебряному веку» склонялся, а я к «золотому»…

NIck&то: Наверное, поэтому я и был вечно вторым после тебя:) На самом деле, поэзию и сейчас предпочитаю. Да и сам пишу еще иногда. Не знаю, почему в этом всегда бывает как-то неловко признаться?

MilaЯ: Не удивил. Мы все через это прошли. Ну, многие. Я тоже писала, но не нашла в себе никакого таланта, кроме откровенного подражательства:) Ну и как твои стихи? Почитать-то можно?

NIck&то: Почитать можно, это без проблем. Они есть в открытом доступе, денег за это вроде не беру, с издательствами не сотрудничаю, хотя тут, скорее, наоборот. Другое дело, что открытый доступ не мешает никому их не читать. Может быть, стоит закрыть?:)) Если тебя интересует уровень, то, пожалуй, это и есть уровень…

MilaЯ: Не переживай, я почитаю. Мне интересно. Дай ссылку.

NIck&то: Потому и переживаю, что почитаешь ведь:) И наверняка оценишь всю искрометную многогранность моего таланта:)) Ладно, шутка. На самом деле, сейчас работаю над последним циклом своих стихов, после чего завершаю свою литературную карьеру и ухожу на покой. Надоело. Драматично звучит, не правда ли? Особенно учитывая, что никто и не подозревает о самом факте существования этой карьеры:)

MilaЯ: Послушай, а у меня родилась отличная идея, а давай ты на встрече класса зачитаешь свои лучшие стихи, наверняка многим будет интересно! Я-то со своей стороны гарантирую аплодисменты 100 %:)

NIck&то: Шутить изволишь? Да я от одной подобной мысли загнан в угол и вогнан в краску:) Только представил картину. Да зачитай я им даже Гумилева или Блока… и выдай это дело за свое, то едва ли встретил бы понимание среди наших пролетариев:) Нет уж, уволь от таких просьб!

MilaЯ: Да я же шучу, что ты, я все понимаю!:))


Уже накануне Никита сидел в котельной, как тут его застигла врасплох мысль, что мало просто сходить на встречу класса, там ведь придется непременно еще что-нибудь веское заявить, ответить на поступающие вопросы и задать свои обратные, как того требует социальный протокол. Пускай все не виделись многие годы, лет семь, и все это время ни у кого и вопросов не возникало, а тут… Придется, видимо, выдать некую емкую характеристику проживаемой жизни, какую-нибудь подборку наиболее важных моментов, ярких событий. Но почему-то именно сейчас, сидя в котельном дежурстве, Никите как-то по-особенному не хотелось подводить итогов, даже промежуточных. Вся окружающая обстановка вроде как говорила сама за себя, закопченные стены нашептывали, что жизнь сложилась не очень-то и удачливо. И едва ли стоит рассчитывать на что-нибудь хорошее в будущем. Да и что тут говорить, когда все эти годы казалось, что вот-вот все наладится, что временные трудности отступят, что начнется настоящая жизнь, пускай не безупречная, но все же разумная и правильная. Но время тикало, старые проблемы усугублялись, новые появлялись, как вдруг оказалось, что разумной и правильной жизни ждать не стоит, что весь этот клубок постоянных временных трудностей – это оказывается и есть, собственно, жизнь. И ее нельзя кардинально изменить: можно, если повезет, завалить баблом, откупившись от многих проблем, но вся, вся эта взрослая жизнь отдает вампиризмом похлеще того, которым увлекались в школе… Все те же уроки и перемены, формы и гардеробы…И люди, сдерживающие и присматривающие, уполномоченные запрещать и наказывать… Разве что предметы в расписании сменились и повзрослели.

Зашипел радиоприемник, антенна как-то сама слегка сменила положение в пространстве, уловив радиоволну. Взрослый мужской голос сквозь динамик сообщал, что со ставкой рефинансирования снова все в полном восторге, а инвестиционный климат в России заметно потеплел. А это значит, что и жизнь в стране семимильными шагами отлаживается, индекс счастья растет, несмотря даже на то, что остались еще кое-какие недовольные людишки и нерешенные проблемки. Но и им, очевидно, недолго осталось под натиском такого резвого роста.

Но Никита даже сейчас не исключал, что, возможно, впереди еще ждут и удачи, пускай как всегда обильно приправленные нюансами и оговорками. И все не так уж и ужасно, как в тягостные минуты таких вот… подытоживаний. В конце концов, в последние годы проделана огромная духовная работа, незримая другим, но позволяющая быть на плаву и оставаться человеком в различных комбинациях ситуаций, какие бы не происходили вокруг. Но кому, кому это может быть интересно, ведь эти чужие уже люди будут оценивать исключительно поверхностной меркой: по одежке, умению держаться в свете, по степени причастности к нефтегазовой трубе, посмотрят – удалось ли присосаться к какой-нибудь обильной денежной сиське? Да и почему, черт возьми, должно еще волновать мнение этих безнадежно чужих уже людей, с которыми тропы разминулись еще лет семь тому назад? А все же почему-то не совсем уж и все равно…

Придя со смены, Никита провалился в сон, который показался и оказался весьма занятным. Возможно, именно поэтому, когда он очнулся, то увидел в окне темноту, подсвечиваемую фонарями. Первой мыслью явилось, что проспал все на свете, но взглянув на электронное табло старинных часов родом из девяностых, успокоился – ничего еще не потеряно. Если поспешить, то можно и поспеть. Дорожный фактор дал о себе знать: Никита с получасовым опозданием подходил к трактиру «Капризный компот». Внутри уже ожидала беспощадная ваниль и кадриль, из динамиков орала популярная для многих музыка. Сразу подумалось, что место не соответствует: разве можно в здешней пьяной и шумной кутерьме предаваться ностальгии и возрождать утраченные традиции? Во втором зале Никита узнал своих одноклассников. Человек семь, включая Милу, сидели за круглым столом и на вид довольно принужденно о чем-то переговаривались. Мила, завидев Никиту, заметно обрадовалась, но для него так и осталось загадкой: ему лично, или тому, что еще один участник объявился. Чувствовалось, что ее серьезно смущало малое количество пришедшего народу, хотя все уже должны быть по срокам в сборе. Никита, поздоровавшись с остальными, присел рядом с Милой, и она рассказала ему, что дело-табак, что все пошло не так. Кое-кто еще, не теряем надежды, должен подтянуться, но многие уже отзвонились и под предлогами вроде «бабушке стало плохо» или «некому выгулять болонку» в последний момент отступили от своих железобетонных намерений всенепременно быть.

В течение часа позвонили остальные – у всех почти случились неприятности с бабушкой или болонкой, а потому стало очевидным, что праздник дружбы и возрождения традиций откладывается на светлое будущее, ну а сегодня… посидим как есть. В итоге человек тринадцать набралось. Зато отсутствие остальных и сделалось центральной темой встречи выпускников – стало что обсудить. Миха Лихов, будучи человеком онлайна, вынул из-под стола ноутбук и принялся организовывать встречу класса в интернете, наладив видео-конференцию. В результате одна половина класса пребывала в баре, а вторая треть в чате, но многие все равно не пришли. Выяснялось, к счастью, что бабушки все-таки пошли на поправку.

А вроде все устроилось и недурно. Манька Пирогова притащила с собой фотоальбом с архивными фотокарточками разных лет. За некоторые из них Никите стало откровенно неловко. Да и каждому нашлось тут информации для размышления. Бросалось в глаза, как все изменились. Нет, не разительно, не поразительно, а все же изменились. Глядя на себя в зеркало каждый день, как-то не подмечаешь за собой перемен, которые натворило время. В том мальчишке Никита не без удивления узнавал себя образца школьной старины. А ведь на будущей встрече, которая свершится, возможно, еще лет через семь, все уже окончательно загрубеют, заматереют, смужичатся… Путь из мальчишки в мужичье оказался неожиданно короток, короче.

Да и в целом все прошло, как и принято в Никитиной жизни – неплохо, но и не так чтобы хорошо. Прошло! Не так, как ожидалось, представлялось, но и не совсем уж так чтобы иначе. Если оценивать по школьной системе, то на троечку с плюсом… Ну ладно – на четверочку с минусом, уговорили. А так все по-прежнему: когда ничего не ждешь, то и расстраиваться вроде нечему. Никита пробовал растолковать эту кем-то избитую истину Миле, но та все равно смотрелась несколько огорченной тем, что ее задумка воплотилась кое-как, то есть совсем не так, как она того хотела, а едва ли наполовину. Одноклассники тем временем, ссылаясь на поздность и усталость, просили разрешения идти, откланивались и таки уходили. Ощущалось, что и они не в восторге от вечера, но и не так чтобы сожалеют о своем поступке в виде прихода… В итоге Мила с Никитой остались вдвоем. Никита доходчиво объяснял ей, что этого следовало ожидать и пора бы уже снимать розовые очки. И вообще снимать любые очки и улучшать зрение. Былого не вернешь, а все попытки склеить разбитый кувшин обречены на. И существенно, что разбитый не каким-то там негодяем, не по злому умыслу или неосторожности, а разбитый самой судьбой, изнутри – надтреснул от времени кувшин. И будет тебе, полно, полноте сокрушаться на сей счет.

Они собрались и вышли на улицу. Там, под горящими фонарями, во всю красу плясал очередной весенний снег, до крайности обворожительный и завораживающий на вид в подсветке, но ощутимо мокрый, до содрогания, при соприкосновении. Такой вот плотный снежок сыпал, наглядно иллюстрирующий всю многоаспектность бытия и путающий следы.

Но на следующее утро снег растаял без следа, не оставив и мокрого места от воспоминаний вчерашнего.

### Функциональная яма, или Сочинения эпохи заката всего

> Еве Адамовне Ребровой

Неспроста и непросто живется тому, чья фамилия Я. Но Я как-то как бы и жил…

Осуществлялся ожидаемый дождь, за которым Я с интересом следил. А вдруг!? Но тетки без возраста, трудяжничащие неподалеку, с таким апломбом и азартом обсуждали биографию Аллы «Барисны», что сдерживать подступающий хохот становилось все сложней. Хотя врачи и вовсе не велели ничего сдерживать, утверждая, что смех продлевает жизнь, тогда как последствия антисмеха изучены еще не вполне. Будь Я цветком, то сумел бы, пожалуй, изящно завять от этой душной, тошной, вздорной болтовни о грандиозных концертах-бенефисах, о творческих планах и готовящемся новом альбоме, исполненном дорожек о самом сокровенном и потаенном. Но в вялотекущем воплощении Я не был цветок. Выпала функция прозаичней – опробовать качество человечье, познавая свойства очередного умопомешательства. Эксперимент, надо сказать, протекал с переменным успехом. А, впрочем, все суть одно: сначала тянулся к солнцу, как колос, затем процесс приостановился и Я принялся подсыхать, а в итоге как всегда предстоит припасть к земле, чтобы, когда сойдет снег, грянул новый цикл правдоподобного наваждения. Тем же Я промышлял и в прошлых появлениях, перелистывая учебник истории безошибочно узнавая себя, то в скакуне Александра Македонского, то в бесследно исчезнувшей скульптуре работы Лео да Винчи.

Поэтический ход мысли обламывали заскорузлые тетки, которые все никак не могли угомониться и, собравшись с силами, приступали к новому раунду тяжелых переговоров. На повестке: последние известия из стана Звезды, которая своей яркостью и блеском словно бы оттеняла их невзрачные жизни, хотя сами тетки рассуждали в том духе, что потусторонний наблюдатель мог бы заблудиться, решив, что бытие Аллы «Барисны» определяется сознанием этих самых теток. Без них звезда, мол, пропадет. И, действительно, кто ж ее увидит – без зрителя?

Казалось бы, кто дал Я право столь зло и строго рассуждать о порядочных, вероятно, женщинах, к тому же беспорядочно называя их «тетками»? Ведь сам-то Я как бы кто? Чего успел? В чем преуспел? Подобные вопросы непринято задавать себе, поэтому ответов здесь ждать не стоит. Тогда как сам Я в основном был занят всякой ерундой вроде рассуждений о философии футбола и ассортиментности автомобилизма. А все-таки, Ева Адамовна, раздражение Я не было беспочвенным. Лепестки ух вяли не зря. Хриплый хохот шамана прорывался весьма не случайно. Думаете, раздражение было продиктовано некой заурядной двуличной обидой, которая теперь вот так запросто давала о себе знать? Или в Я просыпался, дремавший все эти годы в подкорке, женоненавистник? Хотя иные девушки зачастую ставили диагноз вопросительно-утвердительно: «стало быть, ты ненавидишь женщин?» Нередко, ясно, подразумевая самих себя.

Но Я, напротив, всегда думалось, что его отношение к женщинам подчеркнуто благосклонно и прогрессивно. То есть: Я Никогда Не подавал им пальто, давая яркую возможность сверкнуть самостоятельностью и Не ставя под сомнение умение одеваться. Не скакал наперерез, чтобы успеть первым отворить дверь на выходе из шумного кабаре, тем самым Не намекая на свое физическое превосходство, Не выказывая притворную учтивость, которая, как широко известно из уроков прикладного обществознания, все равно ведь куда-то неизбежно исчезает, когда в интимной полутьме опадают одежды, и, тем паче, стартуют будни быта. И уж тем более, никогда Не доводилось Я избивать прекрасную даму, томительно гадающую о сложившемся к ней отношении, а ведь побои – что даже вошло в поговорку – являются одним из вернейших признаков влюбленности в наших широтах, даже как бы показателем подлинности чувств и доказательством примет. Но Я, увы, был слишком застенчив, чтобы вот так с ходу раскрывать карты.

Таким образом, Я буквально кричал о том, что он не какой-нибудь там пещерный шовинист по признаку пола. Что не считает женщину породой более низкой, слабой, а, напротив, признавал, что в иных аспектах социальной жизни славный пол может даже нехило перещеголять, переплюнуть и даже дать прикурить. К тому же Я тщательно чтил права и свободы, кстати, даже специально кем-то заботливо записанные в Конституцию, которую Я так любил полистать перед дремой, ведь отличное снотворное, дарующее законные сны. Короче, Я фактически являлся теневым агентом феминизма, проводником этих все еще таких озорных в наших неуклюжих краях идей, где могут помыслить свысока не то что о женщинах – о секундах!

Вы же знаете, Ева Адамовна, как наши тоталитарные дни толерантно прославились не только громкими прорывами в области нанотехнологий и успехами в сфере необычайного гостеприимства вообще ко всем, но и фактически полной реабилитацией гомосексуализма, приобретшего черты модного молодежного движения. Да, да, я пишу эти строки, рискуя прослыть старорежимным старообрядцем, категоричным консерватором, безнадежно отсталым от сутулых норм. Все перемешалось в доме Вавилонских! Есть ли жизнь на Марсе, нет ли – всем давно плевать. Но мы-то с вами знаем, Ева Адамовна, что на самом деле и на Земле никакой жизни нет. А только достоверная кажимость, затягивающая своей правдоподобностью. Простите, кажется, я опять наговорил слишком много очевидного, так что… Возвращаюсь к своему Я.

Я только хотел этим сказать, что необычайная лояльность и приверженность, жертвенность и самоотверженность, жесткая бескомпромиссность в борьбе за утверждение равноправия женского сословия, так противоречиво не приводила Я к личному счастью. Шелушащаяся изнанка тупикового мышления, наверное, и приводила к так называемому одиночеству, которое то и дело приключалось в жизни. Да что там «наверное» – наверняка. Я иногда настораживался, попадал под изнурительный самоанализ, много думая. Возможно, именно в один из таких мысленных дней к нему и двинуло понимание: «Как же так? Я же убежденный и плазменный феминист, но сами женьшени полагают меня женоненавистником…». Во мне словно бы уживаются две прямо противоположные сущности. Конфликт внутреннего с виноватым, смешного с внешним. Вот так оно и бывает, Ева Адамовна.

Изучая труды отшумевших свое революционеров, анархистов, шевелителей ленивого народа, Я прочел как-то про «низы не могут» и учел это. «Так, так… (это заработала мысль). Хм. Ха!». И, действительно, бывало порой сложно понять мотивы тех, за чьи свободы Я был готов так постоять. Последовательницы Евы Той Самой вели себя крайне непоследовательно. То на всех углах твердили, что «ничем не хуже», что «сами все могут», т. е. и самобытны, и самостоятельны, и на дух не переносят «кухонного рабства». Но стоило им лишь предоставить нереальную свободу действий, движений, решений, как вдруг затягивались совсем другие песни. Мол, потребен «настоящий мужик», который «все сделает». И «гвоздь забьет», и «завтрак в постель» подтащит. Понравится маме, поможет папе. Стойко стерпит измены, перемены. Поощрит капризы, придумает сюрпризы. Ну и дела, Ева Адамовна… Ну и дела.

Вышесказанный ребус не тянет на приличную головоломку, если вспомнить все… и слегка масштабировать причину проблемы. Хотя проблемы, говоря быстро, никакой и нет: есть тенденция, восходящая к традиции, напоминающая нам о базовых умопостроениях и настройках народонаселения. Готового десятилетиями мечтать о некой свободе, терпя лишения, нося с собой обиды, проклиная всякие несвободы; приученного стенать под гнетом «кровавой гэбни», которая и книгу интересную из клешни выхватывает, бросая надолго в каталажку за любую шутку, и в зарубежные пространства не пускает. Лишь бы не увидел там народ-победитель чего лишнего: как там поживают разгромленные немцы-японцы с загнивающими французами-британцами. И вот железная занавесь, падла, пала. Вроде бы Свобода. Предсказуемо не абсолютная, блевотная, вялая. Но ведь и после длительного голода нельзя сразу обильно обжираться – чревато для чрева. Демократия. Свобода строить воздушные замки. Думать головой, или же пользоваться ею только для приема пищи. Вести беседы о бабочках редких окрасов, или задумчиво молчать в ответ. Читать какой-нибудь новомодный «fiction», или читать по слогам. Стремительно обогащаться, или внезапно беднеть в подвалы.

Но разве жалко нам, Ева Адамовна, тех стариков, которым наобещали к 80-му году настроить «светлое будущее» под романтичным, но несколько абстрактным кодом «коммунизм», а вместо этого провели вокруг пальца Олимпиаду. А может Олимпиада – это и есть коммунизм? Все изначально равны, сильны, быстры… А тех самых, кто были быстры и сильны тогда – через десяток лет киданули на помойку истории, как отработанный материал. Обвалили счета в банке, удерживая стадо на поводке смешных пенсий. Так ведь государство ж не брезгует еще и забирать эти подачки назад, почти в полном объеме (то есть одной рукой дает, а другой забирает), под предлогом неких «квартплат», читай, все тех же «коммунистических услуг». Неспортивно все это. Только у стариков нет свободы. У остальных – есть. Но что начал делать наш былинный народ, получив ее? Остервенело жать в кнопку Escape – верните, как было! И, конечно, крепко тосковать по «сильной руке», которая «наведет порядок» и даже изредка приласкает. Позабыв, что та же рука значительно лучше умеет душить и думать за всех. Но это ли не то, что нам надо? Не думать. Никогда и никак. Вывод: Народ и женщины едины – думать за себя, а не ходить строем под звуки трубы, вдруг оказалось и показалось уже слишком…

Одиночество – это когда Один Ночью. Страшно, скучно. Страшно скучно. Дикообразно все… Того и гляди, из-под кровати вырвется какой-нибудь кошмарный монстр с перекошенной мордой, искажающей самые недобрые намерения. Паровозик, бывший все эти годы игрушечным, вдруг сходит с заданного рельсами пути и начинает немыслимым маршрутом пыхтеть в направлении зрачков, попутно пренебрегая всеми знакомыми законами классической механики и, что совсем уж неслыханно, Российской Федерации. А вроде как презумпцию невиновности пока еще никто не отменял. Но паровозик продолжает нести в затхлую комнатную атмосферу ароматы и пары чего-то крайне тревожного, отрезвляюще мистического, хичкоковского. Выражаясь предельно – в такие минуты становится не так уж и скучно. Вечер перестает быть темным.

Бывает мнение, что многие не терпят в одиночестве другого: никто с утреца не привнесет кофейца к надувному матрацу, не встретит вечерком с придуманным ужином и откупоренной уже улыбкой пивка – мягкой и свежей, как полотенце. Не добавит в жизнь чутка какого-никакого, а смысла. Не снимет подозрений о ненормальности, не успокоит общественное сомнение. Не с кем в одиночной камере продолжить свой блестящий дворовый род. Но как дальновидно выражались в нашем детском адике: «Тебе смешно, а мне обидно. Тебе – говно, а мне повидло». К чему я клоню, Ева Адамовна?

Смею спросить: много ли стоит подобное говноодиночество в сравнении с одиночеством подлинным, извечным, космическим, которое питает ум с самого детства, которое нам прививали, может быть, вместе с прививкой «манту», в том самом детском аду, где нам давали курс «Введение в астрофизику». Вводили в курс дел. Но стоило лишь однажды всерьез задуматься о космосе, и все – считай, пропал. И мы пропадали, делаясь на всю жизнь душевнохромыми и озадаченными. Мы более уже не спали в тихие часы, только притворялись.

Как им не стыдно: жить повседневными и обычными делами в окружении бесконечности, которую чтобы представить – и целого мозга мало. Даже всех наших маленьких коллективных мозгов, скованных в сеть. Когда вдруг ночью, просыпаясь в прохладном бреду, вспоминаешь, что даже прославленный Гагарин, по большому счету, ничего и не открыл, а так. Ведь чтобы познать космос необязательно в него летать. Это знакомо всем, кто интересуется и кое-чего понимает. Вернувшись, Гагарин просто очнулся назад. Так и не поведав нам ничего дельного… Да нет там ни хрена! Кроме разве что могущественных инопланетян, бесчисленных звездочетов, небесных небожителей и канцелярий. Но где, где все они были, чем себя проявили, когда Я так нуждался в помощи? Искал ее в глазах якобы случайных прохожих, преданных кому-то друзей, подозрительных подруг. А как показательны в своем невежестве заядлые телескопщики, занятые каким-то постыдным межгалактическим подглядыванием, тогда как любой земляничный ребенок еще знает, что разумозг – это и есть, в сущности, космос, и даже больше того. Так стоит ли, Ева Адамовна, понапрасну ковыряться в небесах, когда не наведен еще порядок даже в чердаках?

Присущая нам планетарная отрешенность приходит преимущественно по утрам, сразу за пробуждением. В такую минуту мир особо опасен и огромен, а обременительно в нем решительно все. В особенности вылезти себя из-под одеяла, найти тапки, столь небрежно не оставленные вчера вечером рядом с койкой, которая и сама-то вмерзла в холодину пола. А ведь впереди еще весь день. Как говорится в таких случаях – «все еще впереди». Впереди что-то, традиционно заполненное типичными траблами и напастями, геморами и невзгодами. И предстоит еще проявить себя с самой выгодной стороны, дабы протянуть до вечера, не протянув ног. А сперва нужно заставить себя выйти во мрак улиц разбитых фонарей, где утренний ветер будет перерастать во внутренний, и отнюдь не прогулочным шагом устремиться навстречу к этим траблам и геморам. Видя в автобусе знакомые все лица, толкаться с их телами. Чем не абсурд? А возвращаясь ввечеру на электричке, в уютненький вагон свою долю абсурда притащат контролеры пассажиров, иногда вдруг возникающие из слепой зоны тамбура и требующие от нас, путешественников, неких билетов. В итоге мы понимаем, что говорим на разных языках, и взаимопонимание едва ли достижимо, тогда они воображают, что прогоняют нас. Это нас-то, в сущности, еще совсем детей. Тех самых, с самого детства озадаченных и застигнутых космосом врасплох. И мы как дети малые, поддерживая игру, уходим в дверь на нужную остановку. Но с контролерами мы расстаемся друзьями, условившись, что в следующий раз у нас обязательно будет с собой именно такой билет, какой им нужно проверить.

И вот снова вечер, в котором можно наконец-то предельно честно и искренне признаться: Я царь – я раб – я червь – я бог!.. А ближе к ночи можно и ехидно подумать об Америке, соединенной штатами, которой так завидовал с утра, борясь со снами в антиобщественном транспорте. Пока мы сновали по городским лабиринтам, она враждебно нежилась в джакузи, вальяжно посматривая в TV, заказывая пиццу в свои одноэтажные небоскребы. И совершенно не думала обо мне. Не думала о безработных, но отчего-то все равно беззаботных голодающих африканских голодранцах. Не думала о нас, посещающих работу и получающих зарплату, но все равно понурых и одержимых идеями космоса. Извечно экономящих, ущемленных в супермаркете соблазнов, делающих друг другу едкие комплименты, варящихся в собственном котле. И не желающих знать об этом ничего. Потому что якобы некогда, якобы есть дела, важность которых посильнее… Теперь ваш выход на сцену театра абсурда, янки. А мы, пока солнце отвернулось, отлежимся за шторами. Хотя, конечно, мы по-прежнему никогда не спим, а только выжидаем окрика демона утра – будильника.

Ева Адамовна, пишу вам это сочинение из крепости своего духа, в которой подрабатываю по ночам узником совести. Настроение сочинения во многом продиктовано жизнепередрягами Я, который вновь ходил сумрачным, сползая в обычную привычку к неудачам. И, знаете, было бы с чего: очередная придуманная Вера-Надежда-Любовь – Разуверила-Обнадеждила-Разлюбила.

Но в целом Я не приуныл. Выкарабкался из карибского кризиса с помощью сыворотки работы. Как теперь вспомнить, кто подал идею учредить русское отделение «Охотников за привидениями», но Я сгоношил под это дело ряд духовных отцов, а те дали денег, согласившись, что привидения – это достаточно призрачно, чтобы бороться с ними безжалостно, как с коррупцией. И как печально теперь признавать, что Я погубил себя сам, стоило только получить неожиданный успех у женских привидений, прежде таких невидимых и неуловимых. Но кончилось все как жизнь предсказуемо – подцепив какую-то незримую заразу от особенно полюбившей потусторонней женщины, Я и сам сделался привидением.

Каково же было удивление его соратников, когда они все вместе, как обычно приехав на выполнение заказа по излову всякой всячины на загородный корпоратив, вдруг увидели, что в ловушку, помимо прочих, затягивает и их духовного лидера… Тот и сам, казалось, только в эту минуту осознавал всю подлинную серьезность и курьезность происходящего.

Стоит ли говорить, что без Я бизнес быстро сконфузился до размеров первоначального номинала? Партнерам остались воспоминания и долги. Но Я крепким словом не поминали, понимая, что со всеми бывает. Зато какие бывали клевые уловы, какая классная борьба. Как полезно было убеждать и побеждать общественность в целесообразности всего начинания, когда самая слепоглухомань разобщенности упрямо тупила и противилась, совсем не желая себя спасать. Но тогда, как по волшебству, на выручку пришли сами призраки, которые заметно активизировались в ту пору. И общественность дрогнула: содрогнулась. И согласилась на все. Таким был триумф… И вот теперь Это Все осталось лишь вечной памятью… Я в ловушке, нет его больше. Засосало, как щепку в пылесос.

Слабым утешением послужило то, что ушлые голливудские синематографисты, изнывающие от дефицита интересных сюжетов-байопиков, всей деловой хваткой вцепились в биографию Я, даже сняв по ней целый ряд картин. В этом до сих пор легко убедиться, набрав в любом кинопоиске «Я».

Ловушка, сулившая покой и безмятежность, на опыте оказалась совсем не такой, а седьмым межрайонным отделением ада, который описывал еще старик Данте, нагнавший, впрочем, страху почем зря. Компания самоубийц тут подобралась самобытная. Я дружелюбно шлепали по плечу, высоко оценивая изобретенный им способ самоустранения. «Ржали все», что в местном наречии, безусловно, звучало похвалой. А в целом в ловушке был самый обыкновенный другой мир, разве что несколько параллельный. В частности, здесь его актуально прозвали Бараком Обмана. Кругом сновали свидетели Евовы, предлагая открыть все тайники бытия в обмен на квартирку после смерти. Насчет последней – обещали «все устроить». Но разве можно было околпачить Я, всегда прекрасно знавшего, что никакой смерти нет. Жизни, правда, тоже. Все больше какое-то сумеречное блуждание между.

В здешнем квартирном вопросе Я удивляло другое: маленькие помещения в бетонных прямоугольниках на печальном севере стоили в разы дороже, чем прекрасные виллы на юге. Местные тому не удивлялись и даже как-то гордились, считая естественным. Парадокс феномена объясняли тем, что в северных краях проплывали две великие реки, не какие-нибудь захудалые Хуанхэ и Янцзы, а Нефтяная и Газовая, потоки которых заботливо запакованы в трубы, а течение повернуто вспять – на Запад. Глупые белые люди с Запада, не щадя денег, скупали эти потоки, чем и грелись.

Не без труда Я осваивался в древнем мире, где бабло все еще побеждало зло. Где вместо привычного уху вопроса «Как жизнь молодая?», обычно задавался вопрос более простодушный – «Как жизнь половая?». Вопрос «Как дела?» и вовсе не считался уместным. Ну какие тут могут быть дела, когда батрачишь на неизвестную тетю из Оффшории пять дней в неделю, а оставшиеся два – причудливый коктейль из океана товаров и услуг и скудненького ручейка возможностей. Но все, словно сговорившись, отвечали «Нормально», при этом отводя глаза и как бы ухмыляясь своему востроумию.

Вскоре Я устал и от этого мира, ища выход из ситуации. Стало ясно, что нужно подыскивать что-нибудь другое. А, как известно, кто ищет, тот всегда. Лазейка неожиданно нашлась в загородной вылазке, представляя собой узкую, едва протоптанную тропу, изящно скрытую за бескрайними полями и царящими чудесами. Та вялая тропа вела прямиком к дремуче-волокнистому лесу, в котором абсолютно все деревья были выполнены из первосортного дерева – почти как в предыдущем круге. Заметно преобладал дуб зеленый, златая цепь на дубе том. И котопес ученый, в малиновом пиджаке, как заводной апельсин, все ходит по кругу кругом. Не иначе как в приступе поиска смысла жизни. Бред? Не совсем. Я уже упоминал, что жизнь – это наваждение, а когда все предстает, как оно есть, то выглядит просто и оттого непросто. Налево – сказку говорит. Со сказками там реально все было в полном порядке – дело поставлено на поток. Достаточно было нажать кнопку «Вкл.» на любом устройстве, как тут же включалась любящая всех и вся «Сказка за сказкой». Даже скучно пересказывать содержимое.

Но там, на опушке леса, на окраине технологического средневековья, Я повстречал Мечту. В смысле Вас, Ева Адамовна. Да, да, именно и только Вас! Сию минуту я чувствую, как кровь прилила к вашему лицу. Это прилив сил. Я тоже испытал такое тогда, поскольку Вы предстали в образе Евы Первой. Той самой. А я и не подозревал, что Вы такая разносторонняя личность, Ева Адамовна. Круто! Круто развернувшись и воспользовавшись тем, что я смотрю вовсе не на Яблоко, вы дали мне его на вкушение, утверждая, что это и есть пропуск на следующий уровень функциональной ямы. В тот миг я, весь в предвкушении, не придал никакого значения тому, что Вы называли меня Ньютоном. Хоть горшком. Однако теперь-то понимаю, что именно после того нашего грехопадения все в этом мире падает и продолжает лететь в ту самую черную дыру.

Когда Вы обошлись со мной круто, то все было кончено, и я побрел лесом – собирать очки, аптечки, значки, подсказки и отмазки, приобретая таким незамысловатым образом энергию. Но в основном, конечно, растрачивая ее пустяки, без затей. Словом, я жил дальше. Как и раньше, то и дело связываясь с кикиморами, горгонами, сиренами. А что оставалось, когда позади простирались пустыни, в которых Я и я встречали только оазисы, неизменно оказывающиеся миражами…Такое вот Яблоко, где Вы – Царь и Бог, я – червь и раб.

Pояснительное Sлово

Уважаемая мной, Ева Адамовна! Приношу свои ненужные Вам, конечно, извинения, что так не в срок сдаю сочинение, которое, как мне передавали, нужно было сдать еще в первых числах учебного года. Дело в том, что я специально подгадывал ко Дню Учителя, Вашему профессиональному празднику! Как Вы, наверное, заметили, я несколько вольно трактовал тему сочинения «Как я провел прошлую жизнь». Меня оправдывает то, что когда Вы задавали нам это сочинение, я как раз болел (у меня и справка есть), а потому не получил нужных инструкций и предписаний. Пришлось написать все, как оно есть, рассказав правду. Извиняюсь за некоторую бледность слога, хроническую безграмотность, хромающую пунктуацию. Не забывайте, что русский язык – это еще не мой конек. По-настоящему я раскрываюсь как личность только на уроках астрофизики… Приходите на меня посмотреть! Признаюсь, с сочинением мне немножко помогала мама! Конечно, сам я не мог знать многих слов и тем более их значений! Но я старался, чтобы Вам было не скучно, тем более, если вам действительно важно знать, как я провел прошлую жизнь. Не подумайте, что я клянчу пятерку! Напротив, прошу Вас лишь о тройке, потому что по жизни я троечник, чего уж ломать славные традиции!? Вы, разумеется, спросите: «Кто Я такой?». На что я отвечу Вам: Я не я. Ладно, что я говорю, конечно, Я – это и есть я. Отчасти я. Отчасти мои друзья и семья. Отчасти Гулливер, отчасти Одиссей, отчасти герой фильма «Таксист», который я как раз посмотрел на каникулах, хотя ничего подобного нам и не задавали. Я – это образ трагически собирательный, а оттого бессмертный. Не суть. Куда важнее, что скоро я Вас наконец-то увижу! Уже через 2 дня по расписанию – ваш литературный урок. Надеюсь, вы его мне преподадите. Жду не дождусь… Вам ли не знать, как поучительно тянется время в минуты ожидания…

И еще, Ева Адамовна, мне вдруг стало очень понятно сартровское изречение: «Ад – это мы». Ыыыыыыыыыыыыыыыыыыыы………

> Никита Никольский

> 11 «б» класс

### Цари горы

Дело в том, что Никита еще иногда интересовался политикой. Сама же политика и ее политики уже давно не интересовалась Никиткой. Равно как не интересовались они ни Антошкой, ни Анюткой, ни Яшкой, ни Янкой. Потому как чего с этой нищеты мещанской взять? Ни бизнеса у них отлаженного, ни имущества нажитого за душой нет. По-видимому, и самой души-то нет, а только плоть и кровь, занятые бессмысленной возней за существование где-то за околицей серьезных мировых процессов.

Лишь в предвыборное время со стороны властьприхвативших просыпался легкий налет интереса по отношению к ведомому народу. Пускай и скверный попался народишко в управление, не умеющий понять всей глубины и гения проводимых реформ, а все больше кряхтящий, ерзающий и досаждающий, как клоп. Не смекающий стихии большой политики, а потому склонный во всем и всегда винить власти. Простить его, дурака, можно: народец, хоть и дурацкий, а все же угодливый, внушаемый, легковерный. И ему помогать немного надо бы, подкидывать комбикорма и работенку, дабы совсем уж не запаршивел, не издох.

Скверный, в понимании политиков, народишко, в свою очередь относился к изворотливым дядькам от власти соразмерно неприязненно. Примерно как коренной житель дома, к которому изредка наведывается, когда немного прижмет, надоедливый алкоголик-сосед, который в минуту жизни трезвую возвращается из мира грез и обдумывает – как бы туда вернуться? И придумывает всегда одно: приходит и просит дать в долг, сердечно обещая, что уж на этот раз обойдется без обмана, не как в прошлый раз, теперь уж он отдаст все сполна, короче, все не так будет, как тогда было. Можно, можно и прогнать такого соседушку за порог сразу, только ведь он, ирод, все равно проходу не даст со своими уговорами поверить ему еще раз. А может, напротив, и под дверь нагадить в припадке мелкой мстительности, характерной таким персонажам. Такие они есть, наделенные свободой делать все что вздумается, вопреки законам и здравому смыслу. Тем и берут. Так что бывает проще держаться подальше от такого соседства. Или дать ему уже тридцатник на портвейн в вечный долг… лишь бы глаза его не видели на время. Пока он во власти дурмана и самоуважения.

И каких только искрометных обещаний не выдумывали придворные фантазеры, чтобы народ в основной своей массе снова купился на старую обманку. Или хотя бы откупился от навязчивого к нему внимания. Мол, сделаем все, как вы любите. Проголосуете что надо, и vodka, вопреки коварным замыслам наших идейных оппонентов, дорожать не станет. Ничто не станет дорожать, голосуй! Зарплаты взрастут и вскочат. Кабинетная сволочь перестанет мешать вашей каше и клянчить взятку. Всех злых и коррумпированных со службы уволим в негодность, хороших и гуманных – разыщем и назначим. Бюджетникам расширенный бюджет, молодежи – модный гаджет. Голосуй, кому говорят!

Дело в том, что Никита ехал в вагоне метро, приняв сидячее положение, и видел фантастический сон, в котором Россия воспряла ото сна. Долгожданные разительные и поразительные перемены начались в поднебесной России сразу, как только к власти путем честных и свободных выборов пришли приличные господа. И первым делом вспомнили, что вся их деятельность и природа должна быть подчинена служению интересам народа, того самого, который их к власти и привел, тем самым вручив широкие полномочия, включая священный ядерный чемоданчик. И даже те, которые голосовали против – это тоже ведь публика, ведь и ей нужно уметь угодить и убедить. В считанные месяцы новым правителям удалось немыслимое – найти и сформулировать национальную идею. Ее замысел оказался неожиданно прост и доступен для понимания: чтобы жителям страны жилось хорошо, а держава крепла. Пусть не всем и не сразу наступит хорошо, но все-таки большинству и в обозримом скоре, а не в абстрактном прекрасном далеке.

Страна между тем расцветала на глазах. Для этого оказалось нужно не так уж и много. Просто пресечь повальное и повсеместное воровство и кумовство. По принципу, уж ежели взялись строить дорогу, уважаемые, так стройте всерьез и надолго, без всяких выдумок с дешевыми примесями и чернорабочей силой, чтобы через год вновь выиграть тендер на ремонт той же дороги и вновь увести деньжат из бюджета, не забыв отстегнуть наверх. Не надо больше наверх. А если не справились с поставленной задачей, тогда ищите себя в другой профессии. Квалифицированная и многозадачная биржа труда к вашим услугам, господа. А прежде извольте-ка объясниться перед обманутыми гражданами со сметой в руках, как и куда израсходованы деньги, вашими корыстными деяниями, похоже, превратившиеся в антиденьги – в убыток и пшик. И если объяснения никого не устроят, если в них будет серьезный просчет и недочет, то тюрьма. Никакой фантастики, утопии или революции – просто закон и порядок.

Неведомо как, но приличным господам от власти удалось взять под контроль все эти бескрайние дороги и застойные стройки века. Чиновничья братва, уловив нюхом ветер перемен, прекратила ждать взятку и молчаливо приступила к выполнению прямых обязанностей. Взяток теперь боялись как огня. Полиция, вспомнив про преступность, начала ее активно изводить и выводить из себя, а не как прежде – конкурировать с ней или же состоять на службе. Деморализованная организованная преступность в панике паковала чемоданы, понимая, что перспектив у них тут по жизни теперь никаких. И самое время подыскивать себе новую родину. Как и в древних Афинах, когда всех опасных и вредных изгоняли за государственную черту – к чертям собачьим. Пришедшая в правильное движение Россия возвращалась к истокам и традициям исконной демократии как народовластия, к земским соборам. Так народ перестал грустить и пить, но взялся за руководство страной, начиная прямо с утра, прямо с родного подъезда. И всякая кухарка рулила государством умело и мудро.

Важно, что ростки гражданского общества давали всходы. Когда на улице на кого еще вдруг нападал распоясавшийся мужик или таджик, тогда случайные прохожие, презрев страх и робость, вместо того чтобы отводить глаза и ускорять шаг, дружно вписывались за жертву нападения, понимая, что в незавидном положении могли быть и они сами, и близкие люди. А если и дальше проходить мимо, то рано или поздно непременно и сам окажешься в роли потерпевшего, потому как криминальная сволочь чует слабость и начинает продолжать. Теперь же, выкрутив ноги-руки-крюки незадачливому бармалею, перевязав его невесть откуда взявшейся веревкой и заклеив пасть скотчем, сознательное общество дожидалось приезда честной и неподкупной полиции, которая дальше с ним по всей строгости обойдется, за долю от добычи не выпустит, над предлагаемой взяткой от сообщников расхохочется, потому как знает твердо, что опасным животным полагается сидеть в клетке, а не гастролировать по городам и весям.

Так победили. Исчезла атмосфера страха и предчувствия надвигающейся катастрофы, с коими жили так долго, что давно уже свыклись. Ушли в книжное прошлое застенки и вонючие проволоки одной эпохи, разрушительный разброд и ровное равнодушие другой. Казалось, все прежние ужастики истории не могут быть правдой – фольклорные бабушкины сказки-страшилки, ей-богу, не имеющие ни малейшего касательства к здешним землям. Люди, сбросив кандалы недоверия и остервенения, принялись дружить личностями, словно случайные попутчики в поезде, вот так запросто делясь своими соображениями и переживаниями, задорно повествуя интересные случаи из накопленного через жизнь опыта. Даже здесь, в вагонах метро, стало доступно весело и познавательно проводить досуг, сколотив компанию по интересам, и не стыдясь тут показаться неуместным, высказать свое самое важное. И как-то вдруг пронзительно и самоочевидно оказалось, что Россия держится и держалась все эти годы на крепком, но женском плече. Ведь не будь сдерживающего женского начала, так все мужичье России только и делало бы, что играло в войнушки за деньги, ресурсы и власть, а в моменты тягостных перемирий не знало бы куда себя девать от растерянности и непонимания… куда вдруг исчезли все чистые носки… И как, как же красиво и корректно обвязать вокруг шеи этот дрянной галстук, чтобы висело красиво, как на картинке, а не как в зеркале. Не проще ли отыскать бабочку? Но где и как тут найдешь в этих забитых под завязку всяким пыльным старьем шкафах. В такую минуту порывает открыть в знак протеста холодильник. Но и там пусто и холодно, как на душе. Лишь пара бутылок пива и давешняя сарделька, отбивающая всякий аппетит, если он и просыпался, просыпался, просыпался…

Здесь как раз сильное женское плечо встрепенулось, взбунтовалось и проснуло. И взлелеянная Никитиными грезами Россия… сделалась нереальной, став воспоминанием о несбыточном. Судя по веселым взглядам попутчиков, Никита смекнул, что прикорнул непосредственно на плече у женщины взрослых лет, а та вроде как и не возражала, но только до тех пор, пока не приблизилась к пригодной для выхода станции. Тяжелое втягивание и пробуждение давали понять, что это та самая Россия, в которой он засыпал минут, наверное, десять назад – несчастная и неприветливая, немытая и настороженная, в которой хочется уснуть при первом выпавшем случае. Уснуть как можно дальше, а иногда и навсегда.

Поднимаясь по эскалатору, Никита обратил внимание на три пропущенных вызова на мобилку. Это звякала давнишняя знакомая, записанная в телефонную книгу как «Палмер», так уж все ее звали и знали, хотя ее паспортным именем значилось Лариса Полумерова. Никита выбрался на землю и перезвонил.

– Алло, Палмер, привет, звонила? Я тут спал немного.

– Привет, Никит, звонила, звонила… Мне тут нужна твоя помощь. Можно даже сказать, участие…

– Ясно дело, просто так ты никогда не позвонишь!

– Да не обижайся уж, у меня тут такой завал, сам понимаешь, дела. Ты же помнишь, что я на ТВ работать ушла… С тех пор со временем засада…

– Ха-ха, в засаде как раз со временем все нормально должно быть… Так что там тебе за… участие нужно? Сразу предупреждаю, что интервью я не даю. Но если твои боссы срочно требуют репортаж обо мне, то можешь обратиться в мою пресс-службу. У них там есть много талантливых заготовок, одобренных лично мной.

– Все шутишь! Как сам-то? Где сейчас трудишься?

– Эээ… как бы тебе сказать… на днях перестал быть кочегаром… сейчас есть у меня тут… идеи – долго объяснять. При встрече.

– Ну ты даешь! Надеюсь, ты мечешься не между карьерами грузчика и охранника? Или твоя пресс-служба комментариев пока не дает?

– А вот не скажу! Не волнуйся, твоя карьера вне опасности, твое место не займу. Расскажу потом.

– Заинтриговал. Ладно, Никит, перехожу к своему делу. Тут такое дело… Скоро же выборы, слыхал? Ты, помню, политикой интересуешься же?

– Ну… как тебе сказать… На данный момент, это не совсем так. Сложно интересоваться тем, чего нет.

– Ладно, не суть. Это даже не обязательно. Короче, у нас завтра днем в студии запись программы будет… Ну, типа дебаты. Мне поручили собрать публику-массовку. Главный редактор требует собрать побольше молодежи. Вроде как нужно наглядно показать, что молодое поколение вовсю интересуется политикой и стремится влиять на судьбу страны. Сам понимаешь, показуха-заказуха, но я тут инициативу проявила на днях… Вот и припрягли. Теперь даже не знаю, где народ набрать. Приходи и захвати с собой кого-нибудь, а?

– Ну не знаю, Лара… у меня были немного другие планы на воскресенье, если честно. Да и светиться на таком мероприятии как-то не с руки… Ты меня прости, старика, но смотреть на эти рожи сил нет, и так они перед выборами оживились, я заметил.

– Никит, да не будут там тебя показывать, посидишь где-нибудь на галерке, ну может и мелькнешь слегка, ерунда… Да и кто эту туфту смотрит еще… сам подумай, все и все понимают. Чисто для галочки действо – вроде как политическая борьба, плюрализм мнений, все дела. Приедешь, посидишь пару часиков, а потом пойдем с тобой посидим куда-нибудь. Выручай. С меня чай.

– Так…сказал бедняк. Не поверишь, но я все еще помню, как ты тогда здорово мне помогла… Времени у меня сейчас, по правде, много… так что, чего уж, приду. Заодно расскажу тебе о своих перипетиях. А ты мне – о своих.

– Спасибо, Никит, выручил, а то что-то кому не позвоню, все наотрез. У всех дела, понимаешь!

– Да, я их вполне понимаю! Тратить свое время на болтовню этих проходимцев, действительно, весьма неразумно, но раз уж я у тебя в долгу и даже помню об этом, то придется сходить на эти ваши «типа дебаты»…

– Ладно, Никит, уже заболтались, завтра пообщаемся обо всем. Позвоню еще вечерком. Чао!

Пока Палмер убалтывала Никиту, тот, сжалившись над девчонкой, раздававшей у метро листовки, принял из ее рук сразу несколько таких, дабы она поскорее убиралась с холодрыги домой, и, не ознакамливаясь с содержимым листовок, сложил их в карман куртки. Придя домой и приняв крепкий кофе, он принял заодно и очень непростое решение постирать куртку, а то совсем уж запачкалась. Вынимая из карманов различные вещи и предметы, Никита наткнулся на взятые у метро листовки, и прежде чем по привычке выкинуть рекламный мусор из серии «как быстро разбогатеть, ничего не делая», бегло пробежался по заголовку. Тот заинтересовал новизной. На лицевой стороне черным по белому было лаконично выведено манящим шрифтом – «Царь горы».

На оборотной стороне объяснялось, что по всей стране стартует отборочный этап соревнований по древней русской забаве – игре в царя горы. Победители городских и региональных соревнований схлестнутся в финальной битве, которая пройдет в любую погоду в Карелии. Цель и регламент игры следующий: сколотить команду из пяти персон и начать восхождение на вершину. Но мало взойти на вершину, куда важнее там еще и задержаться. И отстаивать свое право на первенство всеми доступными методами. «Царь горы, – пояснялось в листовке, – это Ваш последний шанс почувствовать себя на высоте, то есть хоть в чем-то преуспеть в жизни. Когда Вы окажитесь пред вратами Божьими и апостол Петр спросит Вас чего Вы добились в прожитой жизни, то отныне Вам найдется, что ответить… Теперь Вы сможете гордо ответствовать, что были не хреном с горы, но Царем Горы. И в сем величавом одиночестве Вам удалось многое понять и постичь. И достичь таких духовных высот, с которых мыслим только один путь – путь добродетели и созидания. И если Вы в достаточной мере наделены даром толкаться, пихаться, бодаться, сталкивать вниз, опрокидывать через бедро и прочим полезным для игрищ телодвижениям, то просим Вас на Пулковские высоты и далее по указателям. Маломощных и слабосильных просим не беспокоиться и не беспокоить. Руководство проекта «Царь горы».

Нет, Никита не решил, что ему срочно стоит собирать команду и пробовать стать звездой «Царя горы». Преуспеть хоть в чем-то в жизни – звучало заманчиво и заразно, чего там говорить. Вот только как-то сразу подумалось, что все это сильно смахивает на очередное оружие массового отвлечения перед выборами. Пускай народ выпускает пар в развлечение. Пущай бегает в «Царя горы», забивает голову турнирными раскладами, азартом и интригой, лишь бы только не задумывался, – не находил на то ни времени, ни сил, – почему это в стране случается столько сомнительных и спорных вещей? Хотя, как знать, быть может, мозг просто привык уже во всем видеть подвох и двойное дно? Быть может, кто-то искренне пытается возродить русские традиции, таким вот скрещением игр в царя горы и стенка на стенку, хоть и избрав на то коммерческую форму развлечений и досуга. Имеет ли данный «Царь горы» отношение к выборам или не имеет… вот в чем вопрос.

Только одного товарища и удалось склонить к участию в так называемых дебатах. Остальные же весьма умело соскакивали, прикрываясь каким-то сногсшибательным концертом, которого все якобы ждали круглый год. А потому приглашение на концерт политический воспринимали ужасно, пожалуй, как оскорбление вкуса и достоинства. Когда ребята подъехали к студии, ажиотажа там не царило. После некоторого выжидания перед политически-озабоченной молодежью произошло явление мужика в бороде, объявившего, что именно он будет руководить такими процессами как усаживание по местам и выстраивание эффекта присутствия широких масс. Ростовский говор выдавал в мужике заезжего политтехнаря. Он просил по возможности хлопать после речей – во всяком случае, обозначать движения руками, смахивающие на хлопки. Необходимые шумы и выкрики из зала потом наложат на картинку его подмастерья – начинающие политтехнарята. Словом, вменялось изображать интерес к происходящим в студии политическим типа дебатам.

Когда гостей усаживали по местам, на сиденьях уже валялись листовки-программки со сценарием назревающей идеологической борьбы. Сперва лидеры партий должны были выступить с пятиминутной речью, в которой изложить основные принципы и программу представляемых партий. После чего презентовать свои предложения по еще большему обустройству России и инструкции по ее окончательному и бесповоротному возрождению. Кто-то из гостей удивился, а почему так мало? Возможно ли в пять минут выразить свои политические убеждения и установки, ведь шутка ли, речь идет о будущем страны!? Мужик в бороде с негодованием глянул на юношу и поинтересовался, не студент ли он СПбГУ? Тот кивнул утвердительно. На что мужик в бороде отвечал: «Молодой человек, пора уже понимать, что пять минут – это тот самый предел, в котором наши политики могут не то что говорить, но и думать о будущем России. Они же завзятые реалисты и живут настоящим, в котором у руля. Потому и берут от жизни все, что захотят. Да, печально, что зачастую путем ущемления прав обычных граждан. И даже, как правило. Но и вы должны войти в положение и отнестись с пониманием… Так уж у нас заведено, так уж повелось. А у ребят сейчас, поверьте, весьма и весьма непростые деньки. Они в стрессе и бешенстве оттого, что вынуждены проходить всю эту утомительную и формальную процедуру перерегистрации, в рамках которой им приходится распинаться перед не пойми кем, отвечать по бумажке на написанные кем-то вопросы, давать пустые обещания, зная наперед, что они неосуществимы, во всяком случае, ими. Многие из депутатов искренне не понимают к чему вся эта волокита и суета, заигрывание с простолюдинами и обывателями, которым все равно ведь плевать, кто ими правит и для чего. И смею вас заверить, что будущее Лазурного берега или Туманного альбиона, куда они планируют перебраться, когда все будет кончено, заботит их куда больше, чем будущее России. Так что расслабьтесь и получайте удовольствие…».

После тринадцатиминутного ожидания и подготовительной сутолоки на сцене, в зале подбавили света и объявили, что вот-вот с речью выступит председатель правящей группировки «Двуединство» – Михаил Потапов. И его надлежит встречать с особенным воодушевлением и обожанием. Вскоре в студию притопал Потапов собственной персоной и принялся глаголом жечь сердца. В том смысле, что довольно скучно и академично втирать собравшимся о том, что все текущие грандиозные успехи, случающиеся в стране последние лет …дцать – дело рук именно его соратников и двупартийцев. И если вдруг в такой тревожный исторический момент необдуманно сменить власть, то все в стране, понятное дело, рухнет и встанет. И тогда Россия-матушка обречена, поскольку никто, кроме партии «Двуединство», не способен держать ситуацию на контроле, удерживая страну на краю обрыва. И чтобы не допустить того, чтобы Россия вновь погрязла в болоте беспорядков и переделов-беспределов, нужно всего-навсего сходить на выборы и поставить любую разборчивую закорючку напротив партии № 1 – «Двуединство». Вообще слово «Двуединство» звучало в речи Потапова почти в каждом предложении, а потому откровенно напоминало навязчивую рекламу газированного напитка или глазированного сырка. Возможно потому, что речь писал один и тот же сочинитель. Не забыл Потопов поведать и о вдумчивой молодежной политике: об ипотеке за копеечные переплаты, об одурманивающей борьбе с наркотиками и прочих двуединых прорывах. «Ну а для самых маленьких россиян по всей стране за отчетный период возведено 13666 детских площадок», – неожиданно приврал Потопов. Чтобы закрепить свой успех он заявил в конце речи, что сейчас же на сцене появится молодой талантливый поэт, уговоривший его выступить в поддержку партии власти.

Молодым поэтом оказался популярный рэп-чтец, известный скорее своим отцом-банкиром и постоянным попаданием в гламурные ситуации, нежели качеством текстов и их смыслов. Видимо, в канун выборов и его поднапрягли и припахали, напугав перспективой, что если все пойдет не так, а к власти вдруг придут принципиально другие, то бунтующая толпа может сойти с ума и, скажем, угнать весь его автопарк. Да и многолетнее турне по маршруту Москва-Санкт-Петербург-Москва может накрыться. А в других городах и странах, кто знает… творчество могут принять и менее благосклонно, а возможно, что и вовсе никак. А потому надо бы, сынок, творчески помогать своим старшим сообщникам и товарищам. Потому сейчас поэт, взойдя на сцену и поправив прическу, в ленивой негритянской манере вдруг принялся с выражением читать стихи вслух:

Привет всем, кто здесь, я отчизны пророк/не падайте духом и в обморок/ вы все уже в теме/ голосовать пришел срок/ вы не в курсе куда?/ я подскажу вам куда/ вот только завяжу шнурок (музыка звучит/ поэт завязывает шнурок).

Ну что, чувак?/ ты не знаешь жить как?/ я подскажу тебе как/ не молчи, как червяк/ голосуй головой/ тебе плевать за кого?/ я подскажу за кого/ за того/ у кого/ есть много всего/ для тебя! (музыка крепчает/ поэт пританцовывает).

Есть много партий разных/ почти как марок пива/ вот только партий классных/ обчелся раз, два/ голосуй за прикольных/ за будущее мира/ коммуняк и либерастов/ не возьмем мы туда/ ни фига (музыка разливается/ поэт пьет прозрачный напиток).

Голосуйте за нас/ голосуйте много раз/ голосуйте еще много, много, много, много раз/ и все будет атас/ и тогда мы для вас/ отыщем в недрах земных/ отменный экспортный газ/ запустим только для вас/ реально только для вас/ новую линейку/ автомобилей ВАЗ/ где будут все педали / и в том числе газ/ все будет клево у нас/ ну и у вас/ тем, кто будет за нас/ в подарок новый адидас! (музыка достигает своего совершенства/ поэт бьется в экстазе).

«Двуединство» – это наше все/ «Двуединство» – это торжество/ «Двуединство» – самое оно (раз 7–9 в наигранном припадке призомбирывает поэт и удаляется за штору).


Следующим за слово взялся лидер петербургских «Православных коммунистов» Михайло Серпимолотов. Вождь с каменным лицом говорил достаточно интересные вещи. Дескать, у них есть четкий план по спасению и восстановлению прежней России. Мол, стране срочно нужна сильная рука. И как раз них, у «Православных коммунистов», есть такая рука. И если положить эту руку на Новый завет, и одновременно чтить заветы Ильича, то может сложиться вполне жизнеспособная конструкция России. И пускай сейчас во власти дерьмократы и олигархи, но если власть достанется по-коммунистически сильной руке, то все исправится назад! и станет как надо! И лет через двадцать у каждой семьи будет отдельная квартира. Мороженое будет вкусней, а бабы молодей. Недра природы достанутся народу. И «Православные коммунисты» как верные ленинцы и истинные христиане вернут страну в креативно-оружейное русло. Ну и, конечно, не обошлось без лозунга – «нас снова начнут бояться».

Речь Серпимолотова, хотя и отдавала легкой новизной подхода, но особого оживления у публики не вызвала. Может быть потому, что примерно то же самое коммунисты говорили и 10, и 15 лет, к тому же назад. Клялись и озвучивали с трибун на парадах, что при первом же случае выйдут на баррикады и лягут грудью на амбразуру. Но народ в обиду не дадут. Что не слишком мешало им все эти годы в едином порыве с «Двуединством» проводить через парламент сомнительные для народного блага и удовольствия законопроекты. «Православным коммунистам» удалось обойтись без привлечения шоуменов, а Серпимолотов ограничился грозным призывом вступать в их ряды – пока не поздно. Пока они не вернулись.

Лидер партии «Демократия» Майкл Златолюбов, известный как неисправимый носитель ярких костюмов, как у звезды эстрады, поведал собравшимся мальчикам, что демократия – дело тонкое и престижное. Но на данный момент она у нас тут под угрозой, в этой стране. И только его однопартийцы знают рецепт настоящей демократии, всю ее химию и алхимию. «В 90-е годы прошлого века у нас тут еще теплилась демократия. СМИ были независимы и интересны, суды беспристрастны, законотворчество было творчеством и сплошным удовольствием. А сейчас все уже не так, ребята…». На вопрос одного из зрителей, почему же тогда в 90-е годы прошлого века случился невиданный разгул преступности, ставшей организованной, массовое обнищание населения и незаконные проделки с госсобственностью, Златолюбов отвечал несколько уклончиво. Дескать, свободу тогда все ж еще трактовали наугад, каждый в силу своего мировоззрения и воспитания, отсюда и отдельные отклонения. Но довольно грязных инсинуаций и провокаций, демократия – это по-прежнему круто и свежо. Во многом потому, что демократией можно назвать все что угодно. «Если страна дружественна США, то она априори демократична, если же она идет против, то, скорее всего, авторитарна и деспотична», – вдруг проговорился Майкл. Сообразив, что высказал довольно спорный тезис для местных индейцев, который может пойти имиджу во вред, он быстро соскочил на тему массового обеднения, которое, увы, справедливо и логично. Ведь везет тому, кто везет. Кто успел, тот и съел. Разбогатели те, кто были самыми проворными, ловкими и шустрыми, такова уж природа капитализма, в этом смысле явно перекликающаяся с эволюционизмом и авантюризмом. На прощание Майкл Златолюбов пообещал, что как только «Демократия» придет к власти, всем, кто не успел еще подсуетиться и обогатиться, представится новый шанс, ведь «Демократия» планирует пустить с молотка остатки всякой устаревшей совковой барахлятины, а на ней тоже еще можно кое-чего ущипнуть с выгодой для себя.

Главарь Либеральных Демагогов Миша Сваровски, в присущей ему эмоционально-неуравновешенной манере, все пять минут сокрушался, что Родина гибнет на глазах. Что рождаемость падает, рубль падает, обороноспособность падает, патриотизм падает, культурка падает, самолеты – и те падают. Все кругом гнется к земле и падает, падает, падает. Правда, Сваровски совсем забыл рассказать о том, что с этим явлением нужно делать… и как бы устроить так, чтобы падать перестало. Так что у аудитории сложилось впечатление, что если к власти вдруг придут либеральные демагоги, то все так и продолжит падать, но уже под их чутким руководством. Закончилось выступление либерального демагога конфузом. Он выдернул из зала заготовленную маленькую девочку, предсказуемо планируя подать себя в выгодном свете, так как его имиджмейкеры просчитали, что помелькать на фоне маленькой девочки, а может даже и прослыть лучшим другом детворы и заботливым главарем семейства – беспроигрышная агитационная комбинация. Девочка по сценарию должна была всего-то, стоя рядом с дядей Мишой, выкрикнуть залу: «Молодым везде у нас дорога!». Но то ли какой-то злой шутник надоумил и обучил ее не той фразе, то ли в девочке смолоду жил талант правдоруба… но та взяла и не по-детски звучно и серьезно провозгласила: «Молодым везде у нас… дорого!». Взрослые дядьки из штаба переполошились и бросились переучивать несмышленую девчонку, показывая руками некую абстрактную дорогу и пытаясь иллюстрировать правильный вариант смысла. Видно было и с заднего ряда, что они уже перестали испытывать симпатию к девочке. Но девочка была упряма и еще раз повторила более актуальный по ее ощущениям вариант. За весь вечер в студии не прозвучало более искренних и неподдельных аплодисментов.

Выступили и представители меньшинств, которые хоть и не имели никаких шансов преодолеть избирательный барьер, но раз уж в стране случился такой разгул демократии, то и им дали немного поговорить. Удивительное дело, но лидеров партий вечнозеленых, серых кардиналов, космических коммунистов, древних демократов, ню-монархистов, ура-патриотов и анархо-коммерсантов… тоже так или иначе звали Михаилами.

По завершении пятиминутных речей стартовали те самые долгожданные дебаты. И хотя устроители телеэфира втайне надеялись, что на их глазах развернется острая полемика с обсуждением множества наболевших и волнующих общество вопросов – с апелляциями к публике, со ссылками на исторические параллели и прочей шизней – на деле получилось как обычно: чинно-благородно, то есть заурядная вялотекущая говорильня без особого энтузиазма и оптимизма насчет грядущего преобразования России и наращивания ее позиций в мире иллюзий. Партийные лидеры, словно слесари, которых выдернули на работу сверхурочно, да еще и суют нос не в свое дело, лезут тут с неудобными вопросами, какие только и можно услышать в предвыборный период, лениво и академично переводили тему в удобное для себя русло. Между собой перебрасываясь осторожными и умеренными обвинениями, на которые раздавались заученными ответами на много раз задаваемые вопросы. В студии же совершенно ощущалось, что на самом деле особых претензий ни у кого здесь друг к другу нет и в помине. Ведь все при своих и все на местах. Все сыты, обуты, обогреты, словом, при делах. Все исправно выполняют уготованные роли. Одни – крепких хозяйственников и державников, твердо знающих куда ведут страну, другие изображали, что упорно им оппозиционируют, а при случае якобы с легкостью готовы поменяться с ними ролями… И неплохие актерские навыки позволяли всем им быть там, где они есть – в тепле и достатке.

Немного больше остальных Никите запомнился пассаж главаря либеральных демагогов, который, словно пытаясь реабилитироваться за эпизод с девочкой, хотя бы попытался сделать шоу и взволновать мутную водичку: «Вы только вдумайтесь повнимательней, кто является символом правящей партии, этих надменных подонков – это ведь медведь! Стоит ли говорить, что медведь – животное для человека опасное. Очная встреча с медведем крайне нежелательна для представителей нашего народа, поскольку не сулит никому ничего доброго и вечного. Точно так и встреча с представителями «Двуединства» для народа чревата сплошными неприятностями. Ведь можно и ослепнуть от этих бесконечных мигалок, оглохнуть от их медвежьего рева, да и просто спятить от расхождений между говоримым и реально делаемым. И не будем забывать, что в глазах иностранцев, которым мы так стремимся понравиться, наш медведь – это символ бюрократической неповоротливости и неуклюжей грубой силы, с которой все у нас делается. И вся Россия для них – глухой и непролазный лес, полный неожиданностей и опасностей, к тому же с ужасным инвестиционным климатом. Так к чему уважаемая партия «Двуединство» тиражирует образ медведя? Не потому ли, что ведает, где мед, где самые сладкие кусочки, а? Не потому ли, что все тащит в свою берлогу? Так-то! Мы вам спуску не дадим, все раздадим народу, до последней пасеки! Любите медок, любите и холодок!».

Около двух часов в итоге длилось это утомление духа, пока режиссер не выкрикнул «Снято». Тут-то все как-то неожиданно и закончилось. Партийные вожди при выключенных камерах двинулись друг к другу обниматься и брататься, словно старые друзья, не видевшиеся уже дня два, как раз с последней пятничной парламентской сессии, которую, правда, все опять закосили, забив на нее. Хотя на ней и обсуждался законопроект, обязывающий студентов быть на всех лекциях… И вот теперь в них пришло понимание, что все эта неприятная условность и дань типа демократии, согласно которой они должны отчитываться перед нижестоящими, то есть вообще перед не пойми кем, слава богу, позади…То есть можно тряхнуть стариной и пойти в баню. Вдохнув воздух подлой грудью, партийцы потянулись на выход, в благоустроенность коридора, позабыв, кажется, даже толком попрощаться с публикой, чье расположение они якобы все это время пытались завоевать. Символично, что наспех приклеенный к студийной декорации плакат «Россия без мздоимства и лихоимства!» уже покосился и сползал вниз, готовясь к полному падению.

Спустя пятнадцать минут Никита уже сидел в кофейне вместе с Ларой и, удивленный увиденным, выуживал у нее: неужели эта профанация пойдет в эфир? Понятно, что народонаселение все реже смотрит ящик, но все-таки, все-таки еще поглядывает туда от тоски. Палмер успокоила его, сообщив, что в эфир пойдет не совсем то, что он только что наблюдал. Программа появится в эфире через неделю, на буднях, в рабочее время, чтоб никто ее особо не увидел. Волшебные редакторы смонтируют материал так, что возникнет стойкое ощущение многопартийной системы, внутри которой кипит борьба идей и людей. Маленькую девочку с ее хитом шансов увидеть нет – не формат, да и сам понимаешь… Никита поделился своим наблюдением, что вся эта политсуета до боли напоминает ему игру в царя горы… Кто пролез на гору, тот всем доволен и держит оборону. До тех же кто остался у подножья горы им и дела нет, а вот кто метит в новые цари, того в первую очередь и надлежит скидывать вниз, подальше от претензий на корону. Вот и вся политика – скучно и пошло. Прощаясь, Лара то ли в шутку, то ли всерьез рассказала, что по коридорам бродит слух, будто на следующие выборы вместо отмененной графы «Против всех» введут пункт «За всех», так как текущая ситуация ущемляет права тех граждан, которым нравятся сразу все…

Вечером в дневнике Лары Палмер появилась запись следующего содержания:

«Сегодня вновь убедилась, что власть в России сродни стихийному бедствию или досадному погодному явлению, которое нельзя изменить, задобрить ритуалом или предугадать, можно только попривыкнуть или отмахнуться. Кто бы ни оказался на вершине – знает только одно дело: обслуживание интересов своих приближенных и личное обогащение. Сегодня у власти одни, и они всеми средствами удерживают себя в этом положении, словно играя в «царя горы». Но рано или поздно на вершину горы, путем коварства и подлости, вскарабкаются другие, сбросив с трона старых. И, вероятно, точно так же примутся отстаивать свои завоевания, предсказуемо удерживая пониже всех других и остальных, которые метят на их место. И которых не метят тоже, на всякий случай, чтобы и соблазнов не возникало. Чтобы голова не слетела с плеч, ее в нашем королевстве надежнее вообще не поднимать и не высовывать. И чем подлее и циничнее цари себя поставят, тем дольше продержатся на достигнутой высоте. Другой вопрос: стоит ли считать это высотой? Ведь рано или поздно и их силы иссякнут, и на сцену придет очередная смена-подмена. Другая по атрибутике, но схожая по духу. И в подобных горах появление власти, чьи помыслы и действия направлены на повышение уровня жизни людей, или развитие гражданской инфраструктуры – представляется малореальным. Цари горы тратят всю свою прыть и хваткость на удерживание себя на вершине на максимально возможный срок, в идеале – до физической смерти. Причем некоторым из них удается и после смерти влиять своими прежними приказами и капризами на дальнейшее развитие общества, если можно говорить о развитии… А чем дольше удается проходить в царях, тем больше времени и возможностей на извлечение выгод и удобств. Но ведь никто из них не знает наверняка, насколько надолго он присосался к кормушке, а потому спешит извлечь выгоду быстро и жадно. Но даже насытившись, ничего не меняется: их аппетиты только растут. Может ли в таком построении найтись место мыслям о неком благе народном, о долге перед людьми, когда люди, то есть заведомые просители – есть дойные коровы, которые и приносят личное благосостояние? Сил хватает только на показуху и обещания, весь пар уходит в пиар. Что мы и видим, что мы и имеем. Почему личная жажда наживы оказалась выше желания жить в достойной и развивающейся стране, в которой смогут жить и собственные дети, судить не берусь, но есть мнение, что все это весьма неспроста. В России сложилась каста неприкасаемых, имеющая смысл прямо противоположный индийской иерархии. Знаю, многие им завидуют, тайно или явно мечтая занять их место, рисуя в уме картины беспечной и красивой жизни. Но стоит ли тут завидовать, когда распухшие банковские счета и яхты с собой в могилу не прихватишь. А отвечать все равно придется. Повезет, если не при жизни. Но история рассудит по высшей строгости. Да, историю у нас умеют и пересказать, и обелить. Переписать даже учебники истории, в соответствиями с новыми потребностями и нуждами… Но память народную и генетическую сложно подправить и провести, а каждый властитель как бы он не назывался по должности, остается именно тем, кем был в сущности – тираном, глупцом или предателем. И если задуматься, а был ли в отечественной истории, хотя бы и за прошлый век, хоть один политик, которого потом не проклинали бы и не высмеивали? Кого провожали бы в последний путь искренними цветами, благодарными словами и светлой памятью? И что нам со всем этим делать? Похоже, что и остается только быть вне политики или выше политики… Или все-таки… Нет, здесь пусть каждый для себя решает сам…».

А один пользователь, оставшийся анонимным, на дневниковую запись оставил свой отклик: «Ты права, как трава весной, когда в небо тянется. Сознавая, что эфир и кривой, и прямой, и цари, и горы – все есть блажь. Как желе и железо, словно мир и мираж».

### Ничего себе

Жил был на реке лепесток плыл сколько смог потому что знал лепесток что сам был когда-то цветок возомнивший что возносясь разовьется в листок падкий обратно с плачущей ивы в реку без названия в срок.

Что за бред имени сизой кобылы я натворил, отворяя объективы глаз, размышлял невыспанный, отовсюду выгнанный Никита. Хорошо ли, плохо ли, во саду ли, в огороде, долго ли, коротко ли, кто знает, поднимите мне веки. Решение задачки у доски почета окончилось раздвоением личности, что приятнее – расщеплением наличности: сдачей. Вас несет, сударь, вам стоит показаться врачам, прокатиться с ветерком перемен на карете скорой помощи, промыть овощи мозгов, жадно жуя жвачку, чтобы не пополнить собою тюрьму народов, поскольку жизнь ваша, если крепко свезет, пройдет под знаком тройки с минусом. Попомните мои слова, сударь. Государыня, мне ли, махровому троечнику, отбрехиваться, что бред мне к лицу, не я ли его проецирую на все, выдавая за субъективную реальность? Все, что вы скажите тоже, может быть использовано против вас на страшном суде родительского собрания сочинений. Я не в себе от всего, подумал он. Он вне себя от ничего, заявила Госпожа удача. Ничего себе… ухмылялся исподлобья Его величество случай.

В те дни Никита, более не отягощенный общественными обязательствами, обстоятельствами и отклонениями, завел привычку видеть много снов: пророческих и простеньких, вещих и вечных, кошмарных и кошачьих, хороших и худых, здоровых и забывчивых. Где становилось реальным все, где отменялись все правильные исключения: гнать, держать, бежать, обидеть, слышать, видеть и вертеть, и дышать, и ненавидеть, и зависеть и терпеть. И пока веселая кампания рекламной компании зазывала «Развлекайтесь с нами», Никита развлекался снами, провалившись с головой в трясину газетных уток а-ля «Уснул и не вернулся».

|Не в себе|

Засыпая, Никита становился никем. Затем тем и кем. Потом котом, маячившим на побережье Финского залива, в доме, который построил Д. Обретаясь на подоконнике, где извечно прохладно и престранно, словом, прекрасно. И полезно прослыть очевидцем событий, в которых белеет парус одинокий, в тумане море волнуется раз, море волнуется два, волны волнуются… три. Весна – на себя посмотри.

Никита-кот зырил в зеркало, в зеленые глаза причудливого зверя полосатого окраса, ничуть не подозревая в нем самое себя. И отражение так импонировало Никите-коту, что тот лишь безотчетно мурлыкал от удовольствия… просто так, как полный дурак, свернутый в клубок. Внезапно и вдруг вспоминая себя в перерыве ветра, в молчании молнии, в настигающем дожде, проливающемся на припозднившихся купальщиков и покупателей смешинки, что в рот попала. Смешинка. Смех сквозь грезы.

Мутный туман уступал свои права мятному майскому дню. В нижнем этаже дома закудахтала тресками полена печь, готовясь к визиту господ и гостей. Никита-кот ощущал, что в одном из своих заблуждений-пробуждений тоже топил печи – пока не затопило. Соблюдая все правила безопасности наблюдений за тем как парус одинокий, белея, прибивает к обочине побережья, и оттуда, задорно и весело, отчаянно боясь промочить ноги, вываливает шумная компания из трех существ в скафандрах и цилиндрах, в коих не без труда угадывались люди Земли. Везет же людям\ помыслил кот. Они вольны спускаться на воду, или взлетать на воздух в устройствах собственного сочинения, а я гуляю сам по себе… не в себе. Куда глаза глядят, а у страха они велики, только пятки сверкают. Но постой-ка, матроскин, леопольдыч, котофеич, не ты ли всегда идейно тяготел к величавому одиночеству пуха и изысканному линянию? Да все бы ничего себе, но когда вместо подлинной духоподъемной жратвы подтасовывают путаницу из трески и тоски, то это порождает слишком много утренних противоречий. Простительно, но ты так юн и бос, что запамятовал, насколько на голодный желудок ясности больше в пудренице мозгов, а в животном положении тела так гладко спится. Но неизменная и низменная мечта сожрать без церемоний и этикетов всех этих золоченых рыб аквариума – так довлеет мной, что не могу молчать. Тогда некто крайне умозрительный руководствуется тобой как образом той свечи на ветру, которая делает светлей, но надолго ли? Иногда навсегда.

С той поры как Никитокот впервые провалился в аквариум в порыве попытки осуществления мечты – утекло немало воды. И чья-то невыносимая рука принялась задвигать стеклянную крышку аквариума повесомее. Знать бы только, кто этот рукоплескатель! Хотя круг подозреваемых был узковат, поймать с поличным того самого, который крышевал рыб, им благоволя, покровительствовал, Никитокоту не удавалось еще всегда. Но преступник был здесь, в доме – растерялся в толпе, растворившись и став ее едкой единицей. Как славно бы уметь включать функцию Никиты-сущего пса, тот вмиг бы напал на бред, проследил всю пищевую цепочку, ведущую мокрыми следами вниз, к дворецкому. Но Никитокот был родом из другого склада ума. Тот вовсе не противоречил тому, что золотые рыбки не так уж и некрасивы, если трактовать красоту как нечто наносное и скоропортящееся. Но все это только разжигало желания и надежды съесть их раз и навсегда, бесследно, чтобы не было так мучительно вольно.

А чем еще жить, когда мышей гонять становится с каждым годом все медленнее и безвкуснее, а птицы счастья завтрашнего дня залетают в окна все реже и выше. Только и остается, что жить-не тужить великой миссией о спасении очередного человечества от культа золотого дельца, понимаемого кошачьим глазом как золотые рыбы воды. Человечества – такого сытого, но все равно ненасытного, желающего все пометить своим. Никитокот своими зелеными глазами видел документы на здешние земли и дома. В бумагах утверждали, что земля принадлежит, обзывалась владениями и имениями. Иное дело, говоря по секрету всему свету, он чуял посредством травы, сколько таких землянок и владельцев уже предано земле. Эти полузабытые, замкнутые на себя подземные города с тысячелетними традициями ухода от налога под землю уже всеми заживо похоронены. Есть только миг – и вжик, как мать-сыра-земля пожирает своих сынков как губка, размахивая стихийной тряпкой, извергая ласку. Ай да матушка – ай да сукин сын. Махеча – воскликнет издалека блудный сын. Мамка – бережно погладит мотыгой крестьянский сын. Неплохой кусок, дорогого стоит – оценит взглядом землепродавчий сын. И всякий сын свой земной срок мотает, наматывая на ус вкус того, что по усам текло, да в рот не попало… Смешинка. Великие тенденции и традиции смехохота\ гласил сомкнутый на подоконнике эволюционный листок.

Никитокот плыл… как умел, сколько смог, выкарабкиваясь из аквариума, боясь воды и самое себя, желая приоткрыть пролившуюся на него лунным светом истину уже вошедшим в комнату господам, велевшим слугам богопереизбранного народа распалять свечи, откупоривать бутылочку французского и подавать немедля карты игральные в крапинку. Но те, которые вошедшие господины, самонадеянно обзывавшие друг дружку избранными, кота в мешке не примечали, веселясь напропалую, прямиком через перевалы памяти, меряя время и пространство чем придется, черпая граммы стаканами. Тогда как дар речи был утрачен Никитокотом еще при выборе судьбинушки, став основным инстинктом, обетом молчания, когда из пасти-мордасти вырывалось только трехзначное мяу, то есть все, что вам будет угодно, откликнулся лакей.

Из стены выползло чучело, закуковав заполночь. За окном плавали облака-белокрылые лошадки, предрекая белые ночи. Господам людям мерещилось привидение, но в азарте карточной игры те не придавали значения призрачности всего сущего, да и есть ли иной смысл жизни, когда на кону столько мертвых душ… Никитокот же предвидел привидение, как и каждую зазеркальную пятницу полнолунья. Привидение дружелюбно присело на подоконник по боку, а само подумало, что незаметных у нас нет, разве что… я. Привидение всегда было вторым я. Забродившей сквозь все сущностью, очень близкой по духу Никитокоту, который не понимал сам себя, забывая в зеркалах, топчась на месте, или смеясь всем коврам в лицо. Но все же помня чудные мгновенья, когда не в шутку занемог, а за окном уже улетучивался белый парус, на котором подходили к дому хозяева жизни, плывя кисельными берегами выходного дня – стоило только природе провести озеленительные работы на Финиковом заливе. Смеркнуло.

Котоникита живо привел привидение в ужас сухим сообщением, что сегодня осуществил мечту. То, разумеется, знало о застарелой мечте своего дружка из семейства кошачьих-лапчатых. Значит… с золотистыми рыбами… того… все кончено, и они плещутся в океане его однокамерного желудка, не зная, что им делать, как плыть, томясь в бесконечных очередях на новое посещение. Возможно ли, что они теперь станут сторожами рыбных складов с перекошенной функцией сна, или тенями плачущих ив… Возможно. Все может быть, никто не застрахован от легковесности бытия, абсолютного счастья, но… Преступил Никитка, посягнул. Подумал ли ты, друг мой безбрежный, о неизбежных последствиях преступления и наказания? Ведь скоро хозяин-барин пронюхает о безвременном уходе священных в его представлении рыб, теперь он того и гляди начнет мелочно мстить: писать в тапки, портить твою дорогую обстановку, к тому ли ты стремился, сбывая мечту? Ведь тебя как пить дать без суда и шествия назначат в главные подозрительные. И будут приправы доставая, точить ножи в приступе противодействия действию, и тогда-то ты рискуешь очень измениться, став супом с котом. А помнишь, что эти солдаты удачи наделали с топором… кашу. Эти бледнорукие воротнички, аристократики, пустятся в любую авантюру, лишь бы выудить из тебя золотых рыб. Я бы на твоем месте, а я всегда на своем месте, уходил бы сегодня же по ночи, прихватив лейтмотив, пока тебя за хвост не хватятся, пока не переоценят от понимания, что все пошло коту под хвост. Беги. Куда? Туда, где не ждали. Ходят хорошие слухи, что с Дона выдачи нет, нет сдачи, разменяйте, говорят нам там. Или же, бормоча иначе, где сложнее всего найти лист – в лесу. Стань самим волной. И не волнуйся\ мягко подстелило, мямля, привидение, растворяясь, как кофе, прыгая с подоконника в пропасть зазеркалья окна, оставляя лишь вечную память.

Стоило добродушному привидению померкнуть, как поведение господ людей переменилось до узнаваемости. Они отбросили карты напрочь и принялись толковать каждый о своем, сбиваясь с русского на прусский и этрусский, не слушаясь землемамку, выводя друг друга из равновесия, словно депутаты первого созыва, ничуть не приемля, переча, иначе говоря, для. Интересные все-таки организмы эти люди\ наматывал на ус Котоникита, взирая на картины упадка порядка. Однако и сам хорош, морда в сметане, губа не дура, что упал морально, оступился, поступившись принципами такта о ненападении на золотых, спускаясь до их уровня, и ниже. И сам есть чуйка, что получу теперь по всей строгости – сомнительное удовольствие стать человек, заключенный в тюрьме народов мира. У меня будет чело. У меня будет век. На все про все век. Меньше – столько не живот. Но ныне я кот, вот. Но если меня не поймут, не простят, то сделаюсь супом с котом. А они… не поймут, как простить. Хозяин-барин еще не ведает, что натворит, узнавая из утренних газет, что позолота с рыб опала как осенняя листва, что естественно, то небезобразно. Но что я сделал-то? Каково это, а? Иллюзорность золотых рыбок в том, что они якобы исполняют желания. Море волнуется… для. Зря. Но что с того, если мной самим овладело желание: раз, хоть раз в жизнях пожрать золотых рыбок. И больше ни-ни, никаких желаний, я брошу. Желания делают мучительно больно за бесцельно прожданные годы. Я же, напротив, из жизни в жизнь совершаю нечто, что делает меня сильней, но все равно убывает. Умопомрачительная круговерть – смерть. В силах ли я изменить себе, изменив себя. Я…кот. Звучит гордо. Так скажет Горький. Сам с усам. Гость из будущего литературы внеклассного чтения.

Но разгоряченные голоса господ гостей говорили какую-то разницу. Россия – грозная стихия, где все бурлит, в ней всяк мессия\ декламировал свой свежий стих упавший поэт. Его друзья-товарищи, поднимая оратора с пола, обсуждали предмет перестановки бытия, что неплохо бы все взять и отменить, но не утратив ни капли в море благородных дворянских привилегий. Но народ-то… каков губошлеп, сам дурак, сколько его не тяни, а он все к земле склоняется, тяготится жизнью по закону всемирного, норовя в нее упасть, как перезрелое яблоко, то пьет беспробудно, а чуть очнется так режется в ножички, не бережет себя. И нас, придет время, не пощадит. Совсем.

Дурен народ, подловат, что мой кот Никитка\ вступал в соглашение хозяин-барин. Сожрал по щучьему велению все мои сбережения рыб, сукин кот, и сидит теперь, зверь, впотьмах, впопыхах, как бы понарошку с воображаемым привидением хороводы-беседы водит. Это вам не домыслы-помыслы, поскольку он сам мне спросонья внушал нечеловеческим голосом, когда не в шутку занемог, что сам не свой, что не в себе, и лучше выдумать не мог.

Какой же это тогда кот!\ воскликнул тот, всегда второй\. Его б ко мне, на огород, на круглый год, там дел всегда невпроворот. А то ишь… сотрясают устоявшийся уклад очевидным и невероятным, вредно! \ предсказуемо окончил мысль всегда второй.

Не судите животное строго, господа присяжные, да не судимы пребудете в веках\ выступил за Котоникиту опальный поэт. Привычка жить второй жизнью до ужаса пленительна, рассудите хотя бы по мне. Вот я по целым дням сижу в Сенате, появляясь короткими перебежками в Синоде, делаю вид, что мыслю, следовательно, существую, а сам, чуть вечер пригреет, погоняя кучера, мчу в салоны, ложи, где просыпаюсь для существования в совсем других брегах и пристанищах. И когда же я, как вам кажется, пророк в своем отечестве? Где, укажите нам, отечества купцы, которых мы должны принять за образцы? Где еще научат ремеслу – как жить-поживать да добра наживать? Ответ лежит на поверхности реки времен. Это и есть двойная игра, когда внезапно, забыв снять маску в одном блеф-параде, вдруг оказываешься совсем в другом, потому как пространство и время играют злые шутки – там, над нами.

Да… но, позвольте, ничуть не умаляя вечность ваших доводов, согласитесь, что терпеть перепады настроения этого котофея – это путь в неизвестность, от которой так и веет. Нетушки, видеть не желаю больше этого прохвоста – прихвостня вечности. Гнать его, обидеть, а не зависеть и терпеть, ненавидеть его надо, вовек не видеть – ни живым, ни смиренным\ возопил хозяин-барин. Гришка \воззвал он к лакею\ подать мне его к столу, живо: жареным, пареным, вареным, обмороженным, полуразмороженным, полукопченым, свежепосоленным, в яблоках, в желудях, в жаворонках – любо, братцы, любо! Лакей Гриша, на пару с истопником Дюшей, получив в кредит доверие и отмашку, бросились отлавливать Котоникиту по персидским коврам и хрустальным люстрам, но тот, волею Его величества случая, аккурат вышел на пик спортивной формы и отлову не поддавался. Но когда те, которые люди, закатав рукава косовороток, почти загнали зверя в безысходность угла, тот, подобно привидению, выпорхнув в окно вверх дном, улетел, обещая вернуться, всем смертям на смех. Господа хозяева и гости даже всплакнули, глядя в след улетающему прошлому, ускользающему навсегда, но воплощенному в коте, такому выстраданному за правду-землемамку. А господам только и оставалось, что принять весь груз проделанных ошибок над работами.

А Котоникита вовсю летел, по ощущениям основательно и обоснованно, как мешок с костями, держа курс в просвет – через годы, через расстояния, сквозь коды, роды и невзгоды, сквозь моды, воды, непогоды, минуя цикличности революций и эволюций, аннексий и контрибуций, кризисов и тезисов, всепобеждая и всепрощая даже золотых рыб, которые, кстати, на зубок оказались весьма щекотливы. Немного сожалея, что оставил прибрежных детей залива без питомца, любимца и баловня, но все же открывая им глаза, не ведая, что творя, оставив себя в зеркалах, окнах и водяных знаках, отражениях и бульканьях. Плывя, как дурак, против течения аквариумных вод и водок, давая гладить себя против шерсти и выкручивать усы – до поры, но возвращаясь совсем другим, обновленной сущностью, как перевертыш и приемыш равнодушной вселенной. Вопреки всем законам шизики, становясь правильным исключением.

|Вне себя|

Исключение, поправшее все золотое, очухивалось в человечьем обличье, в одном из облачений, застывшим в заданную секунду пространства в задумчивости, посматривающим в окно – как бы там чего не вышло. Но ничего не вышло. Глядя в окно, он не любовался там ничем: панорама приводила в тупик глухонемой стены, заставляя по преимуществу помышлять о пошлом прошлом, назойливом настоящем, бурном будущем, выражающим враждебность времени по отношению ко всему, что дорого, а само только дешево тикающим-истекающим – времени, которого все вечно равно нет. На то, чтобы подумать о вечном, а не как обычно – о маломальском, молекулярном и млечном…

Человек у окна опустил один глаз вниз, вторым и бровью не поведя. На внешней обертке пиджака болтался бейдж «Никита Лунный, директивный директор», что заставило человека усомниться в задумчивости и вернуться в так называемую реальность. Предвидеть затылком взгляды других, раскиданных за длинным столом, установленным в центре зала заседателей. Глаз, который и бровью не повел, наблюдал в окне отблеск неоновой вывески «Подсолнух и партнеры». В тот самый миг Никита особенно остро ощутил, что Подсолнух – это он самый, а люди, прозасидавшиеся позади – партнеры. И те, словно сговорившись, ждут от него спасения лица, каких-то нетривиальных ходов, выходок, продуманных и оптимальных разрешений, таких, чтобы не было мучительно бедно. Всем грезилась спасительная многоходовка. Но Никита лучше всех их вместе взятых ведал, чем кончился мед. Украдкой взглянув на пол, он видел в нем потолок прежнего этажа мироздания, где разыгрывались комичные сцены захватывающей погони озверевших лакеев, таких севших на хвост, но так и не умеющих догнать и перегнать кота. Что было, то прошлое. Так говорит Сладкий. Бытописатель современности и окрестностей. За окном стены звонко зацокала тройка, несущая на хвосте вести с той стороны зазеркалья залива.

Возможно, отчасти тревога партнеров была не лишена. В последнее время метода поведения бизнеса у Лунного становилась подчас через край прогрессивной и неистовой. Так, где-то с полгода тому назад, тот без лживой скромности нарек себя повелителем мух, чем обрек своих подчиненных и партнеров на аэробику непрестижных телодвижений. В коридоры просочился слух, что Подсолнух уже не тот, что прежде, что его более не вернуть в осознание серьезности всего происходящего. Клиенты, посещавшие офис и наблюдавшие тут и там липкие ленты, на которых нашли свою последнюю посадку незадачливые мухи, а также символичные разводы и побои на обоях от применения мухобоек, выносили сор из избы, запуская слух за пределы. Но Лунный был неумолим, заверяя, что мухоборчество – важнейшее из искусств. Кто-то усматривал в этом лишь оголтелый популизм, кое-кто снобизм, а некто – даже и воинственный расизм. Ну а уж когда Подсолнух выложил квадратную сумму на основание и ускорение течения «Мир без мух», цели и задачи которого стали предметом всеобщего непонимания – слишком, видите ли, благородны – его прямо-таки обвинили в попытках утечки мозгов через благодарность потомков. Течение несколько замедлилось на повороте, когда в странах нищеторгового блока начались затруднения с котлетами и это напрямую связали с дефицитом мух. Тогда антимонопольный комитет поставил клан «Мир без мух» вне закона, в чем явно прослеживалась рука империалистических хищников и пауков. Однако и это не убило мысль. Постановка вне закона лишь повеселила скептиков страны, где законы, что филькина грамота, едва ли не ксерокопия с последней.

Некоторая волнительная нелегальность лишь заставила активистов перейти в безупречное подполье. А Лунного заделаться эдаким масонствующим вожаком, разъясняющим глуповатой молодежи внутренние мотивы своего духовного мухоборчества, ведь мухи – это не духи… это не только грязь и слякоть, но и фактически фасетчатое восприятие мира, что, говоря между снами, феноменально фиктивно. И мухорганизмы – это не только печальное копошение в нечистотах, этим и мы, человеки, заняты по преимуществу, но те-то каковы – еще и подпитывают собой золотых рыб, которые при всей их внешней глянцевости, верите ли, не побрезгуют самой последней мухой. Рыбки золотые – вот подлинная мишень нашего течения, а все остальное мишура, да и мухи эти просто к слову пришлись, ширма для прикрытия настоящих целей, не больше. А я рыбак, поэтому и люблю рыбок. По-своему. Но наша миссия – не анархо-гламур, не вековечные настройки коммунизма, не дешевизна рыбных котлет по уверенным ценам… и даже не вялотекущее деньговоспроизводство у населения, а в чем? Правильно – минимизация пожеланий на секунду пространства. Так победим!.. Аудитория, все-таки аплодируя, изрядно терялась в загадках.

А как понять и простить тот принужденный летний корпоратив, затеянный им в семь утра на брегах холодной Ижоры-реки, где Лунный, мол, с детства любил омывать свой корпус от нечистот городского окраинного сквернословия и центрального златолюбия. Собрав коллектив в предрассветной дымке он, задержав паузу, вдруг заявил, что деньги – это не главное. Когда их становится довольно, то перестаешь считать, запинаясь в подсчетах. Поэтому не стоит томить свой дух бедностью. Нужно просто взять и заработать разок и навсегда, чтобы больше не возвращаться к подобным вопросам. Вопросы? В противной случайности нарастает риск всю жизнь провести во грехе заработка денег, спустив ее на неловкие метания в крутящейся двери минимализма. Но к тому ли мы рождены |отеческим тоном| чтобы растрачивать себя на подобные глупости? |вопрошал он|. Мы же сами, видите ли, лепестки, плывущие по волнениям реки с подзабытым названием. А главное, чтобы костюмчик сидел – это не про нас, это, простите, фарс. Ухоженность уха, несносность носа, гордыня горла – все это промыслы того самого дельца, вавилонского у-божества Ухогорлоноса, который и толкает нас к безднам золотой лихорадки| надевая масонскую маску, заклокотал Никита, открывая глаза подслеповатым.

Вам-то легко наводить тень на плетень, напитавшись пьянящими жидкостями, рассуждать о самом сокровенном |возражал один новенький молодой человек, хотевший быстро зашагать по карьерной лестнице вавилонской башни, а потому раздраженный риторикой о том, что 21 век на дворе, а вы все бедны, как маленькие, ей-ей. Вы-то |говорит| уже не одну старуху-процентщицу с жиру по нитке пустили по миру, а то и вовсе в лучшие миры. А нам, молодым да ранним, дороги не даете, а мы, между прочим, тоже мечтаем брать деньжат в государственных объемах и обвешивать легковерных. Хотим |так и сказал| чтобы нас побаивались и ублажали, ловя каждое выроненное слово, заглядывали в рот. Вы не таитесь, мы не расскажем им, как правильно украсть и бездельничать, осуществляя русскую мечту. Так дайте нам больше пятого-десятого, полномочий там всяких, инструментов, механизмов, уж тогда-то мы себя поднимем за шкирятник в полный рост | разоткровенничался вьюноша. Но Никита не стал смеяться или гневиться на вольнодумные вздоры юного золотодобытчика. И отвечать словами не счел, предпочтя тому бросок в беспокойное течение Ижоры. Прыгнул |так гласит летопись| и не вернулся. Всплыв только на следующий день, уже на рабочем месте, как ни в чем не пропало. Позже нехотя признавая, что решил тогда подарить всем надежду на свое таинственное исчезновение, но потом подумал и, передумав, решил продолжить работать по вере необходимости.

Почему-то именно в ту минуту задумчивости при подоконнике Никите вспомнилась та чудная тройка с минусом по математике. Когда-то вроде так удручавшая аттестат статистики средних познаний. А ведь и на тройку ничего не знал наверняка, а все равно приплюсовывали, не подозревая, что стану видным математиком денежных потоков. Где теперь она, та давняя и беспомощная тройка с минусом и с грехом пополам, когда жизнь на твердую четверку будто бы уже озарилась зрелостью здравого заседания. Сию же минуту Никита развернулся фасадом наружности к партнерам и сообщил, что знает, что нам делать, как нам плыть. Ответ бы неожиданно простой как три копейки – ничего. Ничего не |укрупняя масштаб, выговорился он. Можно, известно, пуститься в обратные крайности, снимать штаны и бегать, но к чему потрясать воздух, терять присутствие духа, тогда как все не так уж и жухло| сказал, как отрезал, игнорируя охи.

Своевременность, видневшаяся Никите за окном, за стеной, где расплескался взволнованный народными волнениями Финский залив, представлялась красивой картинкой, омрачаемой сушей и заселившими ее организмами о двух ногах. А настигающее понимание, что сам такой, вдруг придавало панораме четырехмерную завершенность. Кабы не было зимы, лишь бы не было войны… твердят. Пустое это, так заведено. Зато грачи налетели, не оставляя надежд на возвращение саблезубой зимы. Дело к лету. Опять закончатся котлеты. Но какая страшная сила тянет их, воздухоплавающих птиц, летучих без границ и таможен, туда, где не ждали, сюда – в страну рабов, страну господ? А там, за окном крайней стены, что-то менялось и творилось, но глухонепроницаемая стена, на которую установились пластмассовые окна, не выдавала секретов, не признавала авторитетов, не понимая современности, данной ей в ощущениях.

Но ведь теперь все не важно, когда нужно только дать им понять, высокоделикатно сообщить партнерам по безбизнесью все, без дураков, а то сидят себе щеголи и франты: расфуфыренные, распахнутые, шелушатся будто ошпаренные, уже руку бы кто поднял, имея выступить с неофициальным хотя бы заявлением. Ан нет: помышляют только о том, как бы плавно вписаться в поворот выходного дня или пособия, как бы отсидеться в штабе, в штатском, думают – чего думать, сейчас нам Никита Леопольдыч что-нибудь придумает, поправит, и все образуется, враг образумится. Нырнет, думают они, с головой в ту реку идей и выкарабкается через пару часов с авоськой оптимальных решений и целым пакетом предложений. Тогда как дело наше, братцы – в кабак, потому как отрасль уходит в тенек, и надолго. Дело наше, понятно, бравое – импорт наличности из затмевающегося Запада, закачка денег с последующей заначкой, перераспределение по населению, оно, увы и ах, опередило свое время, затмило солнце и ничего тут не попишешь. Неспроста я всегда выступал против счетов в банке, тамошних счетоводов, звездочетов, заступаясь за старую добрую наличку, которая шуршит себе, шебуршит, так живительно щемит благородные сердца опасностью хранения, ношения и передачи. И что опаснее, спрашивается, ежели наши собственные счета как бы невзначай теперь взяли и обнулили сверхотуры мировых правительств при поддержке правительства РФ, полной и безоговорочной, как капитуляция. Марионетки! Шарлатаны! Сами не умеют Россию спасать, так и другим не дают, вот где драма. И не остается ничего, кроме как. Свалиться. Чтобы снова вознестись ввысь. В некотором даже смысле, испаряясь.

Долгожданное решение, озвученное Лунным оседлым по столам партнерам, тех окончательно оболванило, обескуражило, ослепило. Пока те ждали чего-нибудь ароматного, безбедного, винтажного, тот взял и предложил категоричное, нечто исключительное из правил. Подсолнух, обернувшись в полглаза, вдруг всецело и уполномочено употребил, что не надо гнать, держать, бежать, обидеть, слышать, видеть и вертеть, и дышать, и ненавидеть, и зависеть, и терпеть. Вот те полезные умозаключения, которые надлежит гнать от себя как околесицу отсебятины. Назло тем злым языкам и мужикам, заблудшим сынам землематери. Тревожный звоночек был нами не услышан, это печально| выразил мнение Никита. И все уже слишком поздно. Ай да по домам. Свежесть утра расставит по местам дряхлость вечерних потуг. И пока есть еще пару часовых промежутков на движения вспять, вам нужно срочно почитать. Отца своего и мать свою, надо не убивать, не прелюбодействовать, не чревоугодничать, не украсть надо бы, не пожелать дома ближнего своего и жены его не возжелать. Но это вы все потом, когда-нибудь обязательно разберетесь, почитав узкоспециальную литературу, когда окончится соль для супа с котом и объявится голодовка, а сейчас есть идея к вам всем снять со стены, плача, мою любимую веселую картину собственного сочинения, которую смел я в прорыве вдохновения на выдохе окрестить «Золотые Рыбки В Сметане».

Чем продиктовано, каким духом вызвано? Общеизвестны мои тяжелые чувства к златым рыбкам, которые стали настоящим проклятьем всей моей безутешной успешности. Но здесь и сейчас я официально предлагаю эту картину взять и отменить. Пустить на черный квадрат. Штука в том, что бизнес наш сконфузился и скукожился до размеров моих личных накоплений. Его забрали, как забирает верзила конфетку у первоклашки. Кто забрал? Госпожа удача, Его величество случай. Эвакуаторы, экономисты. Мировое самоуправство или Управление внутренних тел. Велика ли важность? Ну-ну, не будем дурака ваять в присутствии духа. За картиной – секрет Полишинеля – явный тайник с забытым паролем. Его не раз пытались уломать, заболтать, вывести из себя. Чего только не делали, пытаясь овладеть секретом. Но… фирменная тщета. Пароль был так задуман некогда моим умозрением, что я и сам подзабыл навзничь. Еще в те дни капиталов быстрого приготовления, когда я самоопределился директором ларька и не кисло преуспел в коммерческих упражнениях. И так продолжалось до тех пор, пока передо мной не осталась только одна светская задачка – куда девать эту чертову наличность?

Тогда-то я как признанный негений, возомнив себя графином, начинающим натюрмортом, живописателем полотнищ, и, как принято, впав в приступ натворения, на радость своим недоброжелателям, спустя рукава написал небезызвестные «Золотые Рыбки В Сметане». Именно этих рыбок я обезображено изобразил, ненавидимых мною с детства, того самого, в котором я получал их в подарок всякое Рождество, Новый год, включая Старый Новый год, и прочие праздники жизни. После чего в тенденции года мне исправно подавали их на завтрак и полдник по любому подходящему случаю, а таковых хватало в продолжении детства-отрочества-юности. Теперь, когда ни один аукцион не пустит с молотка мою веселую картинку за истечением срока давности, которой я так искренне покрывал явный тайник, ее пора бы взять и изменить в качестве – снять насовсем, дерзайте. Ликуйте, беснуйтесь, знаю, как вы полюбили подтрунивать над моей тягой ко всему эдакому, к попыткам-не пыткам отобразить свой богатый внутренний пир духа на холстах именин сердца. Ведь именно моя художественная безударность одно время сделалась излюбленной темой перекуров, разве мне, скажите, как и всякому князьку не присуще любопытство переодевания в нищего клерка и узнавание анкетных мнений? Но судить строго не буду, а спрошу.

К чему я клоню? К тому, что я и сам на долгие годы разлюбил свой пароль, позабыв его. Хаживал украдкой под покровительством ночи по врачам-мозгоправам, дубам-колдунам и шаманкам, возвращающим участь памяти, но те были беспомощны и бессильны. И нагло не справляясь с поставленными вопросами, возвращали мои стопроцентные предоплаты… И тут я на днях, знаете ли, предопределив по звездам, что дело наше швах, возомнил пароль… Здесь я попрошу сохранять всех чудовищное спокойствие. Когда я озвучу пароль, вы содрогнетесь от его естественности, чтобы не сказать тривиальности.

Давеча, гуляя возле работы и после нее, весь осатанелый, расхристанный, сутулясь от усталости, мысля о жизнесмысле, сводя себя с ума от суммарности благоглупостей, но от сумы и судьбы не зарекаясь, я набрел на церковь, куда я, человек ученый, с тремя подкупленными дипломами наивысшего образования – не заглядывал с прыщавого юношества. Когда меня затянуло в пучины бизнеса и процесс пошел, то я перестал навещать церкви, считая, что и сам с усам. Что в лоб, что по лбу мне все как бы, что ничего не страшно мне, ведь смешинка всегда со мной. А тут, дабы передохнуть от особенностей ветра, свежевыпадающего дождя, сбивающего с ног, ища покоя и перемирия, я забрел внутрь, осторожно перекрестившись, даже не помня наверняка, а правильно ли обозначил движения. Бродя в тени и тиши, я всматривался в лики святых и чудотворцев, отмечая про себя, как не сильно я на них похож. Совсем другими мотивами я жил-поживал да добра наживал. Когда я уловил на себе взгляд Иисуса нашего Христа, который строго и непонимающе смирял меня взором, я сразу как-то призадумался – добра ли? И тут же, осененный, вспомнил, что забыл не столько пароль, сколько кое-что еще – миссию мессии. А пароль всплыл между строк, он даже как-то беспечно простоват: 0000НЭотРХ, а вы – бошки ломали. Чего уж теперь таиться, жеманиться, когда моя человечность подходит к концу – началу начал.

Тут как-то как по заказу, тяжело стуча и ступая, в переговорный зал проник меняла ковровых покрытий, и, прихватив истоптанный, сменил его на новый – спонтанный. Тот, кого прежде и замечать было как-то непринято, да и неприятно, как трагедию маленького человека, вдруг осмотрев собравшихся заседателей удивился: вы что, еще не в курсе правительственного часа? Я же сегодня пришел к вам в последний раз! Ведь час тому назад, по моим оценкам, свершился эволюционный переворот. Теперь все будет, как при бабушке. Старая власть спала, еле отползла от своих завоеваний, новая уже к корыту припала, свершилась. Врачи-вредители теперь будут нами заправлять и править нас. Все станет быстрее, выше, сильнее, словом, еще хуже. Мне доводилось на их кружках бывать. Они там прямо заявляли, что вся власть – зевакам. И что наша цель – конформизм. Теперь будет по-ихнему. Ничего, стерпится-слюбится. Человек привыкает ко всему. Режимы падают как снег; меняются как перчатки, подружки, потом дряхлеют и падают… как листья. Мордоворот вещей в природе называется, где-то я читывал. Но не стоит горевать: мы будем наблюдать, а они умирать. Каждому е-мое. Такое случается даже с лучшими иногда…

Не унывай, дружище, живы будем-не помрем |обрывал его Подсолнух| и никогда не говори «иногда». Ведь именно сегодня я, употребив вспомненный пароль, раздам его открытия вам – беднякам духа и заложникам пуза. Там денежных единиц – каждой твари по паре лямов. Это высшая математика. Хватит на первое время. Да и на третье, при правильном решении уравнения. Но есть мнение и опасение, что распорядитесь вы ими… безобразно. Пуститесь во все тяжкие: начнете перепрятывать по банкам, склянкам, заграницам, рыть себе ямы с бассейнами, нет-нет, а станете заказывать самые громадные пиццы сквозь интернет, в общем, известное дело. Да и хватит бегать глазками, да нет, конечно, я раздаю свои сокровища капиталов безвозмездно, их вы попилите поровну или сообразно воображаемым заслугам – не мой головняк. Вы вольны распоряжаться заполученной наличностью исключительно, правильно, долго ли, коротко ли, кто во что горазд. Лично я же всей личностью выхожу туда, где нужды в капиталах и драгметаллах нет, поскольку биография моя вилами по воде писана, как мне бабушка надвое и сказала. Когда на ухо села однажды в автобусе. Еле отмазался, откупился. Сам я ее тогда не слишком-то и понял. Но почел за лучшее не обращать, сколько смог, внимания. Так уж воспитан, стараясь к гадалке не ходить. Но теперь что… когда я утрачиваю чело-вечность, сдаю дела, возвращаюсь, говоря прямиком, к корням, первоисточникам. Устал я ухожу.

И, действительно, над дверью в стене, где долгие годы без смысла пылилась табличка «Порошок уходи», под неизвестно откуда разразившуюся классику музыки и застучавшую победную барабанную дробь, возгорелась невиданная прежде таблица «Выход», дополнившаяся манящей мелькающей стрелочкой, куда и впрямь взял и вышел Подсолнух – не прощаясь, не обольщаясь, не обещая вернуться. Взял и вышел. Не оставляя ничего себе.

|Ничего себе|

Выспавшись не в себе, восхрапев вне себя, осознавая себя сейчас на безответственном посту, проветриваемом механическими сквозняками, навеянными компьютерными облаками, он терпеливо ждал восхождения солнца, чтобы поднять голову, и, напитавшись биологически активненькой водичкой, пролитой в электронно-лучевую вазу, понять себя как подсолнечник масляный, в давно ставшем нормой просторечии – подсолнухом. Как когда-то тогда, в междуречии Тигра и Ефрата, в просторечии Леты и Стикса, на заре цивильности, между небесами и небоскребами. Доскреблись тогда. До сих пор разгребают.

Ныне Никита воплотил мечту и, прямо говоря, перестал говорить, как великий слепоглухонемой. И никогда больше так не делал, даже иногда, заделавшись подсолнухом, утратившим дар речи, но нашедшим место под солнцем, застыв в вазе на базе безналичных спецопераций, куда каждое утро вторгались люди новейшего поколения с актуальными настроениями вшитых микрочипов, обслуживающих махину всемирной экономики, за что получая зарплату и расплату в размере твердой бессмыслицы. Времени поразмышлять о главном у подсолнечника масляного Никиты было не так уж и много: жизнь коротка, зато всю ее можно плыть, распуская на размышления и наблюдения – все время. Только небо+только ветер = только радость впереди. И никаких себе сложносочиненных пространственных лабиринтов и временных петель, подумать только.

Так, проводя жизнь в мечтаниях и мышлениях, и не заметишь, как заоткрывались окна и двери, столы и шкафчики. Комната, стоило только веселому солнцу запасть в поле зрения, заполнялась физическими телами, занятыми химическими делами. Никитаподсолнух, весь оболганный, обозванный нынешними Семеном, но удачно подставленный на подоконник, свернул голову к солнцу, чтобы дольше оставаться цел. Пусть всегда будет солнце/ мыслил он. Пусть всегда буду я/ вторило оно. Диалог ладился, внутренний волос волокнисто вился. А в отсвете мелькали тени – люди. Как люди, еще только борющиеся за место под солнцем, превосходно разбирающиеся во все увеличивающихся сортах дерьма, грузящие обновленные сводки морали себе на панели с прибором, сменяя социальные статусы по зову природы моды. Никитаподсолнух и думать про них всех почти позабыл, когда осознал, что все тут и там уже не так, все не так, ребята. Нал окончательно пал.

Экономика совсем сэкономилась: никакой бумаги, бумагомараний, бумагомаканий и чернил. Пока деревенские деревья вздохнули спокойно, экономика эпохи восхода виртуализаций вдарилась в цифры на экране, ничем не подкрепленные: арабские, долгие, скучные цифры, где первая была главной, но чем дольше это продолжалось, тем интереснее экономика мерила жизнь в абстрактных величинах. Старые знакомые, одно к одному: опять пространство и время как принцип запоздалости/ улавливал подвох Никитаподсолнух. Чтобы подкопить изрядный числительный ряд нужно время, а чтобы расположить к себе возможность – пространство, но когда эти параллельные прямые все-таки пересекаются, то распоряжаться накопленными богатствами электронных кошельков уже как-то безрадостно. В вишневом саду ли, в огороде, кто-то наступил на старые грабли и впал в припадок, где-то это уже много раз было видано… А здесь и сейчас… спасибо хоть Лилии, вычитавшей в экспресс-энциклопедии, что меня уместно поместить на подоконник, на усмотрение солнцу, хоть я и без ножа зарезан и продан, а все же мыслю, следовательно, существую, упомянуто в энциклопедии энтузиазма. Браво! Есть еще люди.

Сквозь наотмашь распахнутую дверь в зал проник начальник третьего отделения пятого абзаца Златорыбкин, и подсолнух немного поник. Следственно-причинная связь должна бы быть обратной/ подметил сидящий на подоконнике кот Перманент XIV. Ведь экономика – это я, когда сыт по горло. Златорыбкин сходу выдал приказ открывать базовое окно и проверить помещение на предмет обмана веществ. Все ли показатели электронных пауков исправны? А то мухи у нас тут налетели на сладенькое спелой статистики. Никитаподсолнух хотел им напомнить, что мухи не дуры – летят как раз из открываемого окна, ища дерьма и ласки, но удержавшись, воздержался, смолчал. Не стал, памятуя о том, что его вручили именно гражданину Златорыбкину, но тот, будучи цветочным дилетантом, выставил подсолнухи вон из своего двуличного кабинета, подставив на всеобщее пользование в офис массового скопления, приговаривая, что где это видано, чтобы мужику цветы поручать, что за мрачная метафора, черная, читай, метка, и совсем очумели фанаты меня, ведь я же фигура – ферзь, персона нон-стопа, деньзнаковая личность, последовательный враг всякой наличности, я за безопасный кокс, я… рослый человек. И неожиданно обмякнув и поняв, что не прав в чрезмерной обвинительности, отправился в свой раздел, заниматься переписыванием истории и обогащением биографии, применяя смешинку третьего поколения, тогда как Перманент XIV, в который раз обнюхивая подсолнух, укреплялся во мнении, что тот, должно быть, совершенно невкусный, а, стало быть, опасный для приемки однокамерным желудком. К тому же, с недавних пор – лучший друг.

– Презабавно, но этот бедный духом богатей полагает, что у меня совсем нет биографии/ судьбоносно ухмыльнулся коту подсолнух./ Слушай сюда, mon ami, как не поленился бы выразиться граф Толстой, поднимая целину отечественной словесности до уровня сноски. Моя обогащенная слухами биография когда-нибудь выйдет в мираж тиражом тысяча и одна ночь. Надейся и жди.

– Подожди/ замурлыкал Перманент XIV/ ты же с твоих прежних снов – привидение подсолнуха, чья воля незавидна, а доля несгибаема, так кто же за всем этим стоит, кто автор твоего романа?

– Сам ищу, кому это выгодно, но все дороги ведут в третий мир, а четвертому не бывать/ отвечало привидение.

– Ты, скажу я без утечки, блестяще бредишь… Или бредешь… / изумлялся кот.

– Напротив, я здоров, как бычий цепень. Притомился в пути земноводном разве что, вот и совершил остановку на пристальное ознакомление с солнцем, чтобы лучше соответствовать идее себя, а то прежде слепило, когда я был раб – слаб человек. А ведь подсолнечник масляный – это звучит просторно: не как рак с горы, когда та не идет к Магомеду. Кстати, ты сам-то каков, здоров? Кот, а задаешь слишком много вопросов, хотя всему свое бремя/ ответствовал Никитаподсолнух.

Златорыбкин между тем уже затеял сборище посреди своих подчинившихся, уверяя, что все как иногда хорошо, показатели цветут и пахнут, все растет ввысь, но чтобы достичь великого – самого крупного значения на экране в истории его величества человечества, следует все-таки еще поднажать и нажимать на клавиши с большей страстью.

– Ну что это за цель – разгонять цифры на экране? Увеличивай себе экран до размеров комнаты – назад в будущее, и дерзай. Раньше хоть бумажки составляли-переставляли, подшивали в папки, выбрасывали за ненадобностью, а теперь все совсем не как некогда, во времена моей экзистенциальной зрелости. Все… ворчу, ворчу/ подуспокоился Никитаподсолнух.

– Не ты ли сам признавал, что они не умеют распознать нашу речь, нам же их речи не слишком любопытны. Выискивать редкие правды в грудах вранья – дело отчаянных энциклопедистов. Но что это – последствия какого-то безбашенного катаклизма, в результате коего все перестали понимать друг друга?/ вопрошал Перманент.

– В некотором роде. В некотором царстве-некотором государстве однажды снесло башню. Но ты только подумай: они полагают, что мы едва живы, почти лишены биографии, а все почему, потому что якобы бездействуем, отсиживаемся в тылу, не производим продукт, не потребляем, не ждем новинок, чтобы отдать им денег. А мы всего-навсего не говорим. Но мыслим, обмениваясь короткими сообщениями, следовательно, очень даже существенны/ поучал масляный.

– Но ведь они строят дома, обделывают дела, меняют костюмы, а я, признаюсь, не боюсь одежды, только когда она пуста и безлюдна. Мне казалось, мы только лишь сторонние и потусторонние наблюдатели, дающие сдержанные оценки происходящему/ цеплялся за мировоззрение Перманент.

– Так ведь пойми, усы, что мы уже живем в мире мыслеформ, мыслеформул, а не как они, которые люди, застрявшие в мыслеформатах, в границах своих представлений, ясненько? Мы – это ты, коты, подсолнечники масляные, взлетающие гусеницы, птицы счастья завтрашнего дня, волнения залива, порывы и перерывы ветра, то есть все, что принято считать фоном/ вразумлял молодого да раннего кота подсолнух.

– Так ведь… среда ж формирует сознание, заполняет его содержимым!/ кое-что понял кот.

– Именно: все просто и проницательно. Точно так, как человечество использует нас, подсолнечников масляных, на производство масла, на лузганье семечек, на лобызания при дарении нас, так и мы охотно задействуем их для воплощения наших мыслей, впитанных с молоком землематери. Нам не нужно двигать собой, сотрясая конечностями. К чему суета, когда достаточно внушить верную мысль щупальцам землематери – человечеству, которое само все порушит, все отстроит, как велено, как мамка изволит/ развивал мысль Никитоподсолнух.

– Постой-ка, но ты ведь сам третьего дня приговаривал, будто землематерь наша порой встает горой, прихорашиваясь для встречи с отцом всего. И увлекаясь, отвлекаясь на пару веков, потом с ужасом разгребает последствия средневековий/ вынюхивал котофей.

– Тут все не так-то просто. В этот вечер Землемамка отдает своих детей своему же внучатому племяннику, чтобы тот, так сказать, посидел с ними. И тогда вся власть переходит к зевакам, попадающим в сферу интересов Ухогорлоноса, нетленного автора золотых рыбок и производных персонажей, будоражащих желания, назначающих ложные цели, делающих главное несущественным, а второстепенное – главным/ гнул свою линию Подсолнухоникита.

– То есть мамка даже не в курсе? Так ведь как раз в такую годину вступили, когда Ухогорлонос водрузился в цари горы/ печально констатировал кот.

– А как иначе: любишь медок, люби и холодок, как говаривал соловей-разбойник. Но я так и вовсе предпочитаю не связываться с такими временами, когда динамичный застой. Но не забывай, что Ухогорлонос – бедный родственник Землематери, и та не прочь немного проучить сынков в назидательных целях, не корысти ради. И человеку понятно, что управлять безликой толпой проще, нежели высокоразвитыми обществами вроде подсолнечных полей или муравейников. И Землематерь строго контролирует популяцию человеческих умников, ведущих стадо во внеочередную войну. Вспомни, сколько они не замечали маменькиных посылок и предпосылок в виде стихий и финансовых кризисов, дескать, остановитесь, сынки, куда ж вы прете? Столько городов смыто с лица земли – слезами ее, молитвами. Так нет, они еще, видите ли, и разобиделись – мол, людей много погибло, зачем же так, опять несправедливость. Если бы бог бы был, то он бы не допустил бы такое, пресек бы. Бы-бы-бы, короче. А если уж его все равно нет, то значит, что все в порядке, все дозволено. И можно игнорить все дальше, не замечая сигналов утреннего космоса, дожидаясь второго пришествия потопа всемирной мысли/ подытоживал Подсолнухоникита.

– Складно рассуждаешь – доступно созерцанию. Я, кстати, слухом собственных ух слыхал, как Золоторыбкин клеветал про тебя небывальщину за спиной. За глаза утверждая, что нет у тебя ни стыда, ни совести, что ты просто цветок – суть есть совокупность живых, но неодухотворенных тканей, у которых ничего святого, ни детства, ни отрочества, ни юности, а сплошь беспечная старость, выпадающая в детство/ поделился инсайдом кот.

– Да, степень его дремучей темноты показательна. Но глупость – это залог существования ихнего общества. Кто из них стал бы строить дома и обделывать дела, знай они, что все это игра чужого сознания. Они и сами любят поиграть в богов, играясь в компьютерные игрушки, создавая там цивилизации и объявляя войны. А мое детство… было, но не прошло незамеченным. Оно озарялось радостью, словно лучезарный восход. Помню, мы с одногодками вытягивались каждым днем, тем самым пересекая время пространством, читая солнечные известия, считая, что рождены чтобы! То есть, чай, не просто так, увеличения ради. Мы, будучи идеалистами, мнили себя независимой мудрой расой, терзая себя загадкой: одни ли мы во млечных муках, есть ли кто еще? И когда мы пришли к солидному представлению, что одни-одинешеньки, как бы самые-самые, тогда пришла осень и пришли они… крестьяне. Пошел слух, что мы, где родились, там и пригодились на изготовление подсолнечного масла, и скоро нас пустят на декор. Что все это означало, мы – ни сном, ни духом. Как в матрице, знаешь ли, подсолнечного самосознания все перезагрузилось, я умолчу в тряпочку. И когда беспощадная коса неминуемой смерти от крестьянина Миколы приближалась к нам, а мы, как дураки, готовились к лучшему и, падая как подкошенные, припадали к Землематери, ища спасения от спасателей, лелея мечту передохнуть от солнцеворота жизни в черном сне забвения, вдруг оказалось, что после смерти действительно ничего нет. Нас просто беспорядочно покидали в грузовик и повезли жить дальше, в мир параллельный нашему. Поначалу мы, притворяясь убитыми наповал, решили, что нас предали. Но оказалось все проще – продали. Причем по цене, выгодной всем звеньям цепи цветоторговой сети. После разгрузки в порту нас расфасовали по пластиковым упаковкам, перевязав красной нитью, наклеили ценник и подставили на аукцион, что аукнулось всем участникам торга. Следующие дни, пока нас держали в холодильнике, чтоб не слишком-то подыхали, помню мутно. Когда нас, как в фильмах прошлого про будущее, разморозили и повезли к Финскому заливу, – а куда же еще, это судьба, – и перекупили в пользу вашего Златорыбкина, дабы усладить его очи, а он, собака бешенная, передарил нас девушкам на склад кустарной экономики, мы преобразились, радуясь и радуя. Вот так я и стал привидением, бледной тенью себя прежнего/ автобиографировал подсолнечник Никита.

Не к обеду упомянутый Златорыбкин в эту минуту окончил молоть чушь о последних событиях волейбольного уик-энда, когда сделали ставки господа, рассчитывая приумножить небедность, но погорели, обукмекерились, чем были обескуражены, а теперь изволили делиться переживаниями с подчиненными, не узнающим былого Золоторыбкина – деньголюбивого и беспринципного, а тут вдруг, впадающего в сантименты от банальных спортивных баталий.

Менять его надо/ думали заместители/ например, на меня. Госпожа Удачева уже давно метила в его кресло. А дублирующий ее функции зам. Случаев из всех жил изображал конкурентную борьбу, но оставаясь наедине, они подолгу играли в аппаратные и подковерные игры, теребя желание сместить Златорыбкина на дно бюрократической проволочки. Именно они взяли моду анонимно выписывать на Златорыбкина цветы, зная наверняка, что это его ахиллесова, говоря попутно, пята: полная неразбериха в цветах, неумение найти с ними компромисс, как-нибудь договориться – заставляли его бояться тех, как детей малых, выбивающих из колеи.

Точь-в-точь в ту лихую минуту, когда собрание расходилось по углам, в зал застучал курьер, и с места в карьер приступил к исполнению, выкрикнув, что уполномочен сделать официальное заявление о том, что сей букет из отборных розовых роз, предначертан Златорыбкину Захару Зигмундовичу. Тот, розовощекий, рассеяно принимая букет, уже закипал, понимая, что это провокация. Ну ладно еще те несчастные подсолнухи, они хотя бы отсылают к доброкачественной плодовитости, к весне-лету-осени, к золотым монетам, если верить желтой прессе, но розовые розы – это уже перегиб на местах, и теперь ясно, что предстоит развязывать маленькую победоносную войну, в которой недурно бы еще победить.

Розовые розы, разумеется, быстро смекнув что к чему, осознавая, что стали инструментом в большой аппаратной игре, и без того измотанные гримерами и долгой дорогой, тут же принялись роптать на судьбу, вешая головы. Но уловив сигнал от подсолнуха, что хмуриться не надо, что есть тут еще люди, способные достать воды в пустыне рассудка, не зачахли.

Так что вешаться пока рановато, ребята, и кроме того – неплохо бы прежде послужить сменой мне, подсолнуху масляному, бывшему букету подсолнухов, державших оборону в непростом окружении, но сейчас, когда все братушки полегли и их увезли в неизвестном направлении, собрав в пластиковый пакет поверх израсходованных офисных переизбытков, вы найдете здесь свое место. Ну а я, что… выстоял, из последних сил цепляясь за уходящее солнце, последнее солнце, в котором увядаю на глазах у кота и вас, набивших оскомину роз/ молвил Подсолнухоникита, посматривая на то, как люди уже принимали его распоряжения и рекомендации в работу, и теперь вовсю суетят в поиске воды и вазы… Никита отдавал последние указания.

– Ты, котофей, не отвлекайся на помыслы о духовной пище, это потом, а сейчас, лучше выслушай-ка установку на игру. Скоро ты потускнеешь морально и станешь человек. У тебя все для этого есть – непомерные аппетиты и беспросветная глупость. Есть даже чуйка, что нарекут тебя Котовым Тимофеем Феликсовичем. Но на тебя вся надежда, милок. Посмотри-ка, во что превратил индустрию деньгооборота этот ваш Златорыбкин. Безумие, профанация, поп-культура! А ведь деньги – это кровеносная система общественной, с позволения сказать, жизни, они как реки Землематери для природы. Где стоят большие города – на реке, у воды. Не то чтобы мне все это еще сколько-нибудь интересно, но тебе – с твоим масштабом мышления – должно быть. Ну а я, хотя ты, конечно, не подметил – уходя, ухожу. Мои жизни удались в меру отпущенного, но продолжения кончились. Я так влюблен без памяти, что даже и не помню в кого. Так ли это важно теперь, на пороге большой дороги, когда чувствую, что перестаю казаться и начинаю быть, становясь самим собой. Я возвращаюсь к первопричинам. Чего и тебе желаю. Но всему свое бремя. Мир!

– Понял шеф, мы сыграем в эту игру, мы вернем нам наш нал… и все будет, как при бабушке / ответствовал котофей/ Ты лучший друг мне, так и знай, я всегда говорил! Тогда, когда я структурно сделаюсь Котовым Тимофеем Феликсовичем, то поправлюсь умом и направлю реки вспять, сделаюсь самым последовательным врагом безбожной безналички!

– Так это ж подсолнух!/ поосвоившись в вазе, воскликнули розовые розы.

– И круглому идиоту видать, что подсолнух/ зевнул кот, посматривая на новых лучших друзей.

– Неее, ты не проникся, поняв буквально… это тот самый подсолнух, более известный нам по прошлому, когда сами мы были партнерами/ отрезали розы-партнеры.

– Ааа, так он про вас сказывал, упоминая в контексте раздачи налички и неоставляния ничего себе/ поддерживал разговор кот.

– Да, значительный выдался эпизод, но с двойным дном. Всю жизнь он рассуждал как… дескать, деньги – это зло. Отдайте их мне, и я возьму на себя этот тяжкий крест. Самоотверженность и гуманизм – вот какими лозунгами, возведенными в принцип, он якобы руководствовался. Но потом, когда сильно изменился, перевернулся вверх дном, наконец-то осознал, что взял на себя слишком много зла. И не оставив ничего себе, ушел в себя, смолк/ достоверно подтверждали розы.

– Хитро. Выходит, это правда-матка? А я-то грешным делом думал – заливает. Сидит тут мыслитель в вазе, то не в себе, то вне себя, и складно выдает номера уже который день, а я, знай, эдаким васькой, слушаю да ем, на ус накручивая, подыгрываю… Так деньгами вы распорядились предсказуемо бездарно?/ поразился кот.

– Безусловно. Сложили все яйца в одну корзину. Вложились в центр развития безналичных технологий, а то – возьми, да и прогори пропадом. Потом, правда, вылез этот Златорыбкин-старший, папаша сегодняшнего, действующего, и уже как бы на свои кровные довел дело до ума и своего кармана. Мы тогда разобиделись крепко, но сгинули по углам, тоже не оставив ничего себе, как учитель. И вот теперь, в качестве реквизита мести, обернулись / говорили розы.

– Ну и ну, подсолнух-то непрост оказался/ участливо поддакнул кот, посматривая, впрочем, не принесли ли чего пожрать, понимая, что розы прекрасны, но тоже несъедобны.

– Постой-ка, а как же тут Никита поживал?/ обращались розы-партнеры к коту, ничуть, впрочем, не обращая внимания на подсолнух, увлекаясь котом.

– Как-как… да агонизирует уж какой день… бредит или бредет – все не пойму. Бередит прошлое, выкладывая, как был лепестком цветка, листом плачущей ивы, падучим в реку, котом, потом почти супом с котом, человеком, отнимающим деньги у богатых и раздающих их русским… Дивно вещает. И вот теперь, вон оно как все вышло… вышел.

– Постойте, как вышел… а поговорить? Вечно он уходит на полуслове, толком не заканчиваясь, что-то недоговаривая, словно всегда на шаг впереди…/ неподдельно огорчились розы.

– Так вот и вышел/ свернул шею кот, наблюдая за тем, как подсолнух естественно и величаво склонил голову: поник, пожух, зачах, угас, уснув крепким и здоровым сном.

И отметив очевидный факт, кот примирительно констатировал:

– Что ж, удачного сна. Я смотрю, ты окончательно стал другом вечности, просыпаясь, само собой, сейчас совсем другим – самим собой.

КОНЕТссссссссссссс

### Первое и последнее

Вещий сон жизни шел своим чередом, но тут вдруг раздался телефонный вызов. Некто, представившийся журналистом популярной газеты, сообщил, что ему поставили задание взять у Никиты интервью. Тот, подумав, согласился, поскольку уже давненько не давал интервью. Во всяком случае, не в этой жизни. И вот дебют:

– Здравствуй, Никита! Очень рад тебя наконец-то видеть. Для меня огромная честь… До сих пор только во снах я и смел мечтать о таком… И вот: мое первое редакционное задание, и сразу… интервью с Никитой. Вот те раз! Для простоты общения предлагаю сразу перейти на Вы. Не стану скрывать, что очень волнуюсь. После окончания нашей беседы обязательно возьму Ваш автограф, для себя и всей семьи…

– Вы мне мстите… С тобой… на Вы? Ну, давайте. Тем более, что я тоже крайне взволнован, буквально не нахожу себе места (мечется меж двух табуреток), памятуя о том, что сегодня как раз даю свое последнее интервью…

– Что так? Все дело в вашей знаменитой неуверенности в себе? А ведь я как раз и пришел для того, чтобы разобраться в чем тут дело… И у меня к вам очень много вопросов, уважаемый.

– Не знал, что она уже стала знаменитой, но очень приятно, спасибо. Спрашивайте свои вопросы…

– Что ж, начнем. Вы, наверное, уже читали в газетах, что мировая общественность вздохнула с облегчением, узнав, что в России прекратились разработки Никиты. И наши дипломаты наконец-то могут перестать краснеть на ассамблеях ООН, отрицая ваше существование. Так можем ли мы действительно надеяться, что Никиты больше не будет? Можем ли мы… быть уверены, что с этим позором покончено?

– Ну да.

– Что за «ну да»? Это и есть ваш ответ?

– Почти. Пользуясь случаем, хочу передать привет всему Мировому правительству и этой вашей дипломатии. Я рад, что они рады, но Никита совсем не уверен, что его поняли правильно…

– Никита, прошу вас отнестись более серьезно к нашему интервью, ведь наши подонки спустя века будут судить о вас по вашим же ответам…

– О… я осознаю всю историчность момента. Но мне пока совершенно не нравится ваш тон. Ладно, давайте попробуем еще… (без всякого энтузиазма).

– Судя по вашему настрою, вы, конечно, станете отрицать свои связи с внеземными цивилизациями, забросившими вас на грешную Землю сеять разумное, доброе, вечное, чтобы заронить сомнения в рассудки землян?

– Без комментариев. Мне ничего неизвестно об этом.

– Так мы и думали… Тогда у меня есть к вам вопрос, который не могу не задать… Что вы за человек такой? Чем занимаете досуг? Каков вы в быту? Ваше любимое блюдо?

– Что? Мне нужно что-то ответить? А какой вопрос, я прослушал… Ладно-ладно. Просто я насчитал четыре вопроса вместо одного… Попробую по порядку… Нет, вы меня, определенно, с кем-то путаете. Вы знаете меня не хуже, чем я сам. В конце концов, все необходимое обо мне сказано в рассказах.

– В том-то и загвоздка, что ничего-то мы не знаем, ничего-то мы не поняли. Мировое правительство до сих пор гадает, кто же сочиняет эти гнусные пасквили на действительность, облекая их в форму так называемых «рассказов про Никиту». Так вот… у нашей редакции есть неопровержимые доказательства, что этим занимаетесь… вы… да, да, Никита, вы сами!

– Так в чем проблема? Я никогда этого и не скрывал. Просто… меня забыли спросить. В смысле… в хорошем смысле.

– А вот – уже начинаете хамить… Своим этим печально известным употреблением словесных конструкций в неправильных значениях и контекстах…

– Не слышу здесь вопроса. Давайте уже вернемся в конструктивное русло, обратимся к жанру интервью. Мне нечего скрывать, у меня есть ответ на любой ваш вопрос.

– Тогда защищайтесь, сударь. Но сразу предупреждаю, что приятных и удобных вопросов у меня нет. Скандалы, интриги, расследования – это фишка нашего издания, а потому держитесь крепче, без обид.

– Не вопрос.

– Тогда вот вам вопрос! Вот нам всем непонятно… Вот вы потратили столько времени на написание этих своих… рассказиков, прости Господи. Не лучше ли было провести это время как-то более интересно… содержательно, что ли? Например, почитать настоящих писателей, которые, в отличие от вас, владеют мастерством обращения со словом, умеют заинтересовать читателей, имеют почитателей… Вот вы хоть теперь-то, когда всем очевидно, что вы просто дилетант, графоман, признаете, что заблуждались, примеряя на себя писательские мундиры?

– Какие мундиры? О чем это вы? Большинство своих вещей я написал в одних трусах, лежа под одеялом с ноутбуком под боком. А сюжеты приходили в голову вообще везде. В основном, в сумасшедших автобусах и метрополитенах, коими я регулярно пользуюсь, поскольку не имею машины, так как тупо нет денег на обслуживание аппарата. Что касается некого качества, то кому как, а мне нравится результат. Нет, я не говорю, что полностью доволен. Конечно, можно и нужно было написать лучше. Всегда, знаете ли, есть место неокончательной довольности написанным, ничего тут не попишешь… Но в общем и целом вышло примерно то, чего я и хотел.

– Да… вот так признание. Неужели вы полагаете, что думающая Россия станет читать человека, пишущего в трусах… да еще и без машины… И не рассчитываете ли вы, молодой человек, зарабатывать на жизнь этой своей лубочной писаниной? Тогда у меня для вас скверные новости: ничего-то у вас не выйдет. Народу безразличны ваши рассказы, людям это неинтересно. Интеллигенты и интеллектуалы их тоже не читают. Даже самые последние издатели не желают ничего и слышать о вас… Это провал Никита… полный и безоговорочный, признайте уже наконец очевидное…

– Не, не согласен. Провал – это имея желание что-либо написать, даже не попытаться. Опустить руки сразу, на стадии задумки. Пускай это все иррационально, наверное, даже безнадежно, почти наверняка – безденежно, но все-таки… Я не могу упрекнуть себя в том, что даже не попытался. И, говоря между нами, не мне судить об интересности и литературности рассказов. Если они недостойны какого-либо признания, внимания, прочтения, то это не моя вина. Моя беда? Может быть. Но, повторюсь, я написал то, что смог и как смог. Лучше не дано. А пока, констатирую: сбылась мечта ид… идеалиста, идеолога, возможно, идиота – что называется, книгу написать. И точка.

– А… вот оно что. Точку ставите. То есть больше вы писать уже не хотите? Осознаете, стало быть, слабость своего пера? Тем самым только подтверждая мою беспощадную правоту… У вас даже творческих планов, как я понял, нет!?

– Вы немного правы. Я и сам считаю, что книга мертва без того, кто ее воспринимает, то есть без читателя. Но я-то ее, пока писал, прочел – от и до. Она оставила некоторый след в моей биографии. И свое удовольствие от чтения я лично получил. И я еще обязательно вернусь к ней в качестве читателя. Когда-нибудь потом, позже. Здесь много закладок моих детства, отрочества, юности. Мне всегда будет интересно оглянуться назад. Хотя, разумеется, и немного неловко. Да и людям будущего, что ни говорите, эта книга может пригодиться. Например, в качестве топлива для разжигания костров – уже польза.

– То есть первая книга – это ваша последняя книга? Уверен, те немногие, кто дочитал до этих строк – выдохнут с облегчением…

– Ну почему же… у меня уже есть сюжеты книги второй, которая, разумеется, будет несравненно лучше первой. Правда… учитывая оглушительный провал в прокате книги первой, этой, скорее всего та книга и станет первой, так как эту правильнее считать нулевой, соответственно вторая станет первой, а может быть и сразу седьмой. Я еще не решил.

– А я могу вам объяснить, в чем проблема вашего романа… или сборника рассказов, хрен даже знает, как охарактеризовать это.

– Валяйте. Я весь – внимание.

– А драйва никакого нет: мата, секса, погонь там всяких…

– И это весьма не случайно. Я как раз не за то, чтобы мат становился литературной нормой. А секса этого и так везде сейчас перебор: даже в рекламе какого-нибудь заштатного шиномонтажа уже обязательно полуголую тетку ввернут… (смеется). Давить на эту кнопку желаний и приятных ассоциаций мне вообще-то неинтересно. И без меня хватает умельцев. Что касается погонь, перестрелок, то вашему вниманию есть целый Голливуд, я-то здесь причем? (опять смеется).

– Кстати, чуть не забыл обязательный вопрос, мы его всем задаем, и вас спрошу: как вы относитесь к творчеству восходящей звезды Натали Голобедровой?

– Голобедровой? Хм, не имел удовольствия соприкоснуться с ее творчеством, но не сомневаюсь, что это чистое волшебство, всем советую (смеется).

– Вы, я смотрю, развеселились. Рановато. К сожалению, проблема ваших рассказов заключается не только в отсутствии экшна, все куда печальнее: смысла нет. Вам, может быть, самому с собой и интересно, но зачем обманывать читателя? Ведь роман ничем не начинается и ничем не заканчивается. Бред какой-то: сны сменяются явью и не всегда очевидно, где и что. Иногда даже складывается ощущение, что Никита – это какое-то привидение, которое бесцельно бродит по Питеру, какой-то лузер, вечно ищущий работу и всем недовольный… Это что у нас – такой герой нашего времени?

– Ха-ха, не удивлен, что у вас сложилось подобное впечатление. Но в том-то и штука, что героем романа рассказов в кои-то веки стал обычный гражданин, а не какой-нибудь там сумасшедший социопат или, напротив, супермен. А если вы ничего не поняли, то могу посоветовать разве что еще раз перечитать книгу…

– Еще раз? Да вы издеваетесь! Я один-то раз с трудом осилил, искренне ждал какой-нибудь любопытной развязки, которая все прояснит, даст ответы, а вместо этого опять какие-то загадки и многоточия… Сплошное разочарование!

– Ничего не могу сказать в свое оправдание. Но обратили ли вы внимание, в частности, что одна часть называется «Осенняя», а другая «Весенняя». Если помнить о том, что обычно весна идет перед осенью, хотя может быть и наоборот, когда речь идет о разных годах, то могут появиться и иные… трактовки, так сказать. Ну, это так, это вообще ничего не значит. Это к слову пришлось.

– Так… Теперь вы хотите сказать, что окончание осенней части – это и есть развязка… Хм, так ведь и там ничего непонятно и неочевидно. В общем, яснее мне не становится… Муть какая-то!

– Что тут сказать, мне представляется, что вы просто не любите думать. У вас потребительское сознание, заточенное на предсказуемые развязки и разгадки, с подробным разжевыванием – что, как и почему именно так, а не иначе. Могу вам только посочувствовать…

– Ну… я не удивлен вашему хамству. Меня предупреждали, что вы не в адеквате… Всю книгу вы кого-то оскорбляли: то телевидение вам не то, то Россия показана черти как, то девушки вас не любят… И правильно делают!

– И опять вы не правы, про Россию и девушек в смысле. А телевидение я и вправду терпеть ненавижу, ничего не могу с собой поделать… Осуждаю зло во всех его форматах и флаконах – это мое дело. Я за интернет. Уверен, он со временем поглотит телевидение, сделает его одним из сервисов, вот увидите.

– Допустим… ну, а как же вы объясните тот факт, что во всей книге так нигде и не встречается хотя бы малейшее упоминании о внешности Никиты, его характере, приметах. Где приблизительный рост, описания одежды, другие особенности? Где положительные и отрицательные персонажи? Почему нигде так и не появляется никаких сильных характеров, их противостояний, противоречий… А ведь это основная часть и суть любой художественной книги, а у вас этого, простите, совсем нет… Это просто химера, халтура какая-то, а не литература!

– А потому что… потому. Так я, выходит, вижу. А кто-то склонен видеть везде сильные и слабые характеры, конфликты, заговоры. Тогда как, может быть, мы все заодно. Я имею в виду человечество. И все равно каждый сам по себе. Здесь нет противоречия. Просто все так просто, что сложно понять. Что касается внешности, то у меня ее попросту нет. Потому что и никакого Никиты нет.

– ???

– Якобы удивлены? Мы с вами тоже заодно, не забывайте. Надо понимать, что Никита – это никто. Ноунейм, Немо. Это не человек. Не привидение. Не сновидение… Это ситуация и позиция. Героя могут звать как угодно, например, Платон или, скажем, Антон там какой-нибудь. Ситуация и позиция от этого не изменятся. Улавливаете?

– Что за бред? Если вы не Никита, то с кем же я тогда вообще разговариваю? И что я здесь делаю? И кто же я… сам, черт возьми, по-вашему?

– Кто я? Я тоже искал ответ на данный вопрос в этой книге. И, кажись, немного нашел. А вот, кто вы, мне стало очевидно сразу, как только мы завели беседу. Вы – самозванец. Вы отчасти и есть Млечные Муки… Вы есть то, что делает Молоко Мукой. Вы – мои сомнения, да-да.

– Нет, это уже грязная ложь, это решительно невозможно, вы… да ты просто мерзавец и подлец! Я не могу работать в такой обстановке!

– Постойте-ка, мне кажется, мы еще не договорили. Давайте поговорим об этом… о сложившейся ситуации. Уверен, нам по-прежнему есть, что обсудить…

– Что еще? О чем нам еще разговаривать? После такого потока клеветы обо мне?

– Ну как же… о том, например, что я даже благодарен вам. Ведь без сомнений ни одно дело не двигается. Только клинический кретин всегда и во всем уверен… Без сомнений, я бы никогда не написал ни строчки без сомнений. Так что я…предлагаю дружбу и даже сотрудничество. Я обязательно помещу «Млечные муки» на обложке… Даже крупными буквами. Это уже тянет на соавторство! Ведь можно же еще что-нибудь придумать, присочинить, ведь Никита еще официально не объявлял о распаде…

– Не желаю ничего и слышать об этом! Я здесь не при делах… Я… я… ухожу! Твоя взяла…

Убегает, цокая копытами.


– Постойте, куда же вы, а как же… автограф? (вдогонку).