# Эх, хорошо в Стране Советской жить. От Сталина до Путина, от социализма до капитализма

Анатолий Панков

Эта книга о советском прошлом, которое, как известно, непредсказуемо. Каждый оценивает его в зависимости от своего опыта и мировоззрения. Я позволил себе высказаться по разным сторонам жизни в СССР, потому что многое видел, многое узнал. Родился в Москве, но жил также и в Якутии, Аджарии, Латвии, а в трудное послевоенное детство – на родине предков, в тамбовском селе Сергиевка. Я – журналист с полувековым опытом (работал в разных редакциях: от «МК» до «Курантов»), писатель («По скользкой дороге перемен. От стабильности Брежнева до наследства Ельцина»), путешественник («Оймяконский меридиан», «Жемчужина БАМа»). Эта книга не о героях, она состоит из зарисовок о выживании простых людей, попавших в историческую круговерть; о том, как и чему нас обучали; как мы играли; как выбирали профессию; как, служа в армии, крепили оборону в «окружении врагов»; как я своим скромным трудом «ковал базис коммунизма»: на заводе, в комсомоле, на стройке, в школе.

## Предисловие. В 21-м веке о советском лете

> «Можно всё заветное покинуть,

> Можно всё навеки разлюбить.

> Но нельзя к минувшему остынуть,

> Но нельзя о прошлом позабыть!»

> Константин Бальмонт

Я разменял девятый десяток своих лет. Это много. Это – долго. Особенно, если вспомнить, через какие эпохи я прошёл и какие эпохи прошли через меня.

Марк Туллий Цицерон, рассуждая «О старости», предупреждал:

> «…Не надо жаловаться на то, что после приятного весеннего времени пришли лето и осень; ведь весна как бы означает осень и показывает, каков будет урожай, а остальные времена года предназначены для жатвы и сбора плодов. И этот сбор плодов состоит в старости… в полноте воспоминаний и в благах, приобретённых ранее».

Для меня созревшие плоды и приобретённые блага – прежде всего накопленные наблюдения, зачастую зафиксированные не только в голове (очень ненадёжное место для безупречного хранения), но и на бумаге. И благодаря этому я могу говорить о прошлом достаточно компетентно. Пусть и субъективно, но со знанием реальностей. Я его знаю лучше, чем настоящее. И не могу (и не хочу) прогнозировать будущее, даже ближайшее. Но, может, мой опыт, мои знания, моя информация, мои ошибки и поиски помогут кому-то в грядущей жизни, в выборе гражданской позиции.

Россия, как известно, страна с непредсказуемым прошлым. У каждого из нас свои личные оценки ушедшего советского времени, а именно об этом периоде моя книга. Зачастую абсолютно противоположные, даже если мы учились в одной школе, бывали на лекциях в одном вузе, живём в одном городе, на одной улице, в одном доме и на одной лестничной площадке. Почему бы и мне не внести в эту разноголосицу свою лепту? Я тоже свидетель этого непредсказуемого нашего прошлого.

Итак, я родился в СССР. За год до начала Второй мировой войны. Во время сталинских репрессий. Правда, страна тогда выскользнула из «ежовых рукавиц», поскольку вместо Николая Ежова, «верного сталинца», внутренними делами по воле вождя стал заправлять другой сталинский подручный – Лаврентий Берия. Но репрессии, хоть и поутихли, продолжали терзать население. Спасибо судьбе, они не коснулись меня персонально, поскольку не коснулись моих родителей.

Я рос за железным занавесом, в стране, которую со всех сторон окружали враги, да и внутри они кишели под разными марками – шпионы, диверсанты, дворяне и их потомки, священники и их дети, крестьяне-кулаки, сторонники лозунга «Обогащайтесь!», «рабочая оппозиция», «безродные космополиты» и прочие «отщепенцы»… Это не важно, что некоторые из этих названных сгинули до моего рождения. Воздух страны была пропитан запахом смерти невинных «врагов народа», запахом костров советской инквизиции, уничтожавших всех подряд, невзирая на заслуги перед страной и властью… И флюидами страха. Этот ядовитый воздух впитался в бумагу книг, которые мы «проходили» по воле преподавателей или читали добровольно – то, что было разрешено читать.

Я рос, не зная поэзии Есенина, Мандельштама, Цветаевой, не читал запрещённых Булгакова, Замятина, Платонова, не смотрел фильмов, упрятанных в архивы киностудий, не слушал «буржуазной» музыки. Я рос без генетики и социологии, подрывавших марксистско-ленинскую идеологию. Рос с фальшивой историей государства и с выдуманными героическими поступками. Рос, долго не ведая, например, что есть на свете бананы (про ананасы Маяковский нам загодя сообщил, спасибо). Рос без телефона, телевизора, холодильника, автомашины, даже без велосипеда, зубной пасты и туалетной бумаги…

Но я рос. Крепчал физически, что само по себе даёт радость жизни, вопреки всем невзгодам, политическим катаклизмам. Я влюблялся, в меня влюблялись. Рос я и духовно: под влиянием и вопреки существовавшим в моё время режимам – Сталина, Хрущёва, Брежнева, Андропова, Горбачёва, Ельцина, а также Путина, чья власть ещё висит над моей головой. Я рос, потому что истинную культуру, как бы её ни приспосабливали к текущим политическим задачам, «не задушишь, не убьёшь». Она, как и вековая человеческая мудрость, пробивалась сквозь толщу запретов в сказках – русских, Андерсена и братьев Гримм, в книгах (даже в адаптированных, отобранных для «правильного» воспитания) – Пушкина и Лермонтова, Гоголя и Салтыкова-Щедрина, Льва Толстого и Чехова…

Что кроме простого проживания этих долгих лет, в том числе полвека в советский период, даёт мне право поделиться своими биографическими фактами, мыслями? Моя активная позиция при любом пережитом режиме: я защищал, очищал, боролся, сопротивлялся. Делал это искренне, невзирая на возможные печальные последствия. Не без ошибок, так как до поры до времени «колебался вместе с партией». Но я не прятался от судьбы, не прозябал, не был премудрым карасём. В общем, жизнь била ключом, и порой по моей голове, как любого активного человека и в любые времена.

Это не совсем хронологические мемуары в общепринятом смысле. Не перечисление событий по годам, а тематические эскизы разных сторон моей жизни – довольно продолжительной частицы жизни страны, пережившей за годы моего осмысленного существования гигантские перемены. Это семейные корни и образование, развлечения и выбор профессии, служба в армии и работа в самых разных сферах – от технолога и крановщика до учителя и журналиста, объездившего многие регионы Союза…

Я сожалею, что не расспросил старших родственников об их прошлом, о наших предках. То не задумывался об этом, то они во времена «социалистической демократии» боялись рассказать правду, то я опасался или стеснялся спросить о самом сокровенном, то мне было некогда из-за повседневной суеты, то им было не до меня. Они ушли. Ушли навсегда, унеся свои факты, свои эмоции и оценки, свою родословную, нашу родословную. Подумаешь, кто-то усмехнётся, – «царская династия»: да, я не сын учёного с мировым именем или знаменитого писателя, героя-полярника и просто героя… Не в этом дело: они ушли из мира, и пропал кусочек невыдуманной лично-семейной истории, которая в некотором роде и есть История страны… Как сказал поэт Павел Антокольский: «Каждая человеческая жизнь – фрагмент, оборванный на полуслове» (телеканал «Культура», 12.10.2017 г.).

Я долго, неторопливо, стараясь быть точным, писал эту хронику одной жизни, прошедшей в разных, по сути, странах, в разных городах, в разных обстоятельствах и в разной роли. Мучительно выгрызал из памяти факты, лица, события… Мне помогали сохранившиеся документы, старые газеты, письма, записные книжки, которыми я начал пользоваться с 1950-х годов. Писал с надеждой, которую так образно высказал земляк моих предков, поэт Евгений Боратынский:

«Мой дар убог, и голос мой не громок,
Но я живу, и на земле моё
Кому-нибудь любезно бытиё:
Его найдёт далёкий мой потомок…»

## Семейное древо в государственной роще

> «Времена не выбирают,

> В них живут и умирают».

> Александр Кушнер

Довольно долго я считал, и очень убеждённо, что меня воспитала школа, советская школа. Только по здравому размышлению, набравшись жизненного опыта, понял: накачивание идеологией и создание характера – это разные сферы, хоть и соприкасаемые, даже переплетающиеся. Конечно, учителя говорили, что не надо ругаться матом, курить, драться, обижать маленьких, делать зарядку, чистить зубы и тому подобные прописные истины. Но всё же школа главным образом лепила меня в соответствии с идейной линией системы и нанизывала понятия коммунистической морали на нравственные устои, которые я впитывал, как говорится, с молоком матери, в семье, даже если семья и не очень-то заботилась о моём воспитании. Идеология – это одно, а характер, повседневное поведение, привычки – это совсем другое. И материться или нет, курить или не курить – это в большей степени определялось средой вне школы, прежде всего в семейном кругу.

Но разве любая семья – не часть и суть государственной системы, не система в миниатюре? Разве семья – не отражение сложившегося миропорядка? Материальное положение, здоровье, карьера – на всём этом сказывается влияние государства, оно или поднимает человека, или, как трактор, прокатывается по его судьбе.

Так-то оно так, только в каждой семье сохраняются какие-то глубинные, генетические, заложенные поколениями предков, течения, которые, хочешь ты того или не хочешь, сказываются на твоём поведении, на взглядах, на моральных критериях, на судьбе, наконец. И мне до сих пор непонятно, почему я мальчишка с рабочей окраины, из семьи, где книжек практически не читали, и вообще их было в доме несколько штук, вдруг решил стать литератором. Но откуда-то это желание взялось?

И разве почти любая семья, какой бы она ни казалась самой обыкновенной, приземлённой, без особых заслуг, не отражает историю страны?! Покопайтесь в прошлом вашей династии, и вы такое откроете, сами не поверите…

Столыпинская реформа, разрушение монархических устоев, восстание тамбовских крестьян – антоновщина, коллективизация, индустриализация, ГУЛАГ, Вторая мировая война, гибель коммунистической системы – всего этого так или иначе коснулись мои ближайшие родственники. Или такие детали: моя бабушка была служанкой у Чичериных, а мой дед должен был после большевистского переворота сохранять для потомков их усадьбу, построенную Баратынскими! И это только те грани Истории, о которых я точно знаю, не вдаваясь в глубину веков и в потаённые тонкости личной жизни…

Моё семейное древо напрямую не связано с властителями, не влияло на их интриги и распоряжения – на то, что вписывается в учебники истории страны. И не ворочали капиталами – собственными или государственными. Мои предки – это низшее сословие. Это та масса, которая или движется вслед за полководцами Истории или существует сама по себе. Но именно в этой «серой» среде рождается та главная человеческая составляющая страны, которая и определяет ход истории – своим малозаметным на первый взгляд трудом, или бунтом, или «безмолвствием»… Без понимания того, что происходило в этом социальном слое трудно понять советское время, ориентируясь только на жизнь лидеров и решения правящей партии – КПСС.

### Почему – Анатолий? Что в моей судьбе стало «восточным»?

> «Как корабль назовёшь, так он и поплывёт».

> Древняя мудрость

Насколько я осведомлён, я был у родителей не первым ребёнком. Это можно судить и по документам. Их брак был зарегистрирован ещё в 1934 году. Кстати, зарегистрирован в Воронежской губернии. Это позже родина родителей – село Сергиевка (ныне Умётского района) – отошла к самостоятельной Тамбовской области. Так вот, а я появился на свет только в 1938-м.

Это было для России обыденно: рожали много, выживали лишь некоторые. До меня один ребёнок погиб в утробе. Хотя мама была на восьмом месяце, но ещё работала в колхозе. Вообще тогда в декретный отпуск отпускали чуть ли не перед родами. Тем более в деревне этот срок не слишком-то соблюдали.

Шла уборка колхозного урожая. И что-то там произошло: то ли мама упала со стога, то ли сделала чрезмерное усилие, то ли не во время расшалилась молодёжь (а маме, когда вышла замуж, и было-то лишь девятнадцать лет – ещё в девках могла бы побегать). Получился выкидыш.

Второе дитя появилось-таки на свет. Нарекли его Александром, но вскоре он умер.

Я родился уже на московской земле. Формально – в посёлке Владимировка Ухтомского района Московской области. Но, тем не менее, я – коренной москвич. Потому что, во-первых, этот посёлок давно уже, ещё в 1930-е годы, преобразовался в столичные Владимирские улицы. А, во-вторых, на свет я появился в роддоме, что был в Немецкой слободе (это район Госпитальной площади).

Хотели и меня назвать Александром, да, видимо, побоялись повторения трагедии.

Почему-то в те годы имя «Анатолий» стало очень популярным. Дядю моего, маминого брата, тоже так звали. И среди сверстников было много тёзок. Чем этот всплеск тогда был спровоцирован, непонятно. Нередко на выбор имени оказывает влияние какая-либо очень популярная в данный момент личность: лётчик, учёный, артист, космонавт, литературный герой… Но я не знаю, какой знаменитый тёзка был в чести у моих родителей. Ну, не Анатоль Франс, вряд ли о нём были осведомлены выходцы из сельской глубинки.

А может, революционно-пропагандистская популярность «матроса-партизана Железняка» сыграла свою роль? Того самого, что командовал вооружённой группой солдат и матросов, которая должна была следить за порядком во время заседания в январе 1918 года первого в истории нашей страны всенародно избранного демократического парламента – Учредительного собрания. Того самого Железняка, что по своей идеологии был анархистом, но примкнул к большевикам. И как анархист, он вообще неодобрительно относился к любой власти. А как новоявленный большевик, был недоволен волеизъявлением россиян, отдавших на выборах предпочтение эсерам и другим социалистам. Потому он легко прихлопнул зарождавшийся российский парламентаризм одной фразой: «Караул устал!» За это Анатолий Железняков (вопреки популярной песне он не партизанил и с махновцами не воевал) был прославлен большевистской пропагандой в названиях улиц и пароходов, в фильмах и книгах… Хотя вряд ли – в честь «Железяка»: мои родители не очень-то славили революционные деяния большевиков.

А может, героическое спасение челюскинцев в 1934 году повлияло: один из прославившихся тогда лётчиков – Ляпидевский Анатолий.

Но, мне кажется, ближе к истине – церковный вариант, связанный с именинами. Что обычно и влияло на выбор имени. Близко к дате моего рождения были именины в честь православного святого Анатолия – патриарха Константинопольского, который в пятом веке первым в Византийской империи короновал правителя.

Впрочем, случается, что в погоне за оригинальностью, многие семьи начинают склоняться к одному и тому же «редкому» имени. И получается, что мода ходит по кругу. Правда, мода на «Анатолий» больше не возвращалась. Никакого всплеска позже я не заметил.

Своим именем я вполне доволен. Оно хорошо согласуется с фамилией. И не давало моим сверстникам повода для обидных кличек. Кто-то фамильярно обращался: «Толян». Но это – редкость. И это не обидно. Другого бытового искажения придумать не смогли.

Доволен и тем, что родители не поддались на моду первых лет советской власти называть детей в честь политиков и горячих событий того времени. Такие имена, как Сталина (была в юности у меня такая знакомая), Ленина, Лениан, Виленин (В. И. Ленин), Велор (Великая октябрьская революция»), Вилор (В. И. Ленин и Октябрьская революция), Мэлор (Маркс, Энгельс, Ленин, Октябрьская революция), Каленин (Калинин и Ленин), Октябрь, Октябрина, Ремир (революционный мир), Ким (коммунистический интернационал молодёжи), Варшавянка (в честь революционной песни), Зарница, – это ещё цветики. А вот Лагшмивар («лагерь Шмидта в Арктике», который вынуждены были создать в Северном Ледовитом океане из-за катастрофы ледокола «Челюскин»; правда, это имя зафиксировано лишь в пьесе Эдварда Радзинского «104 страницы про любовь») – это покруче!

Есть такой московский актёр – Авангард Леонтьев. Встречал я и более редкие имена – Воля, Энерг, Неон, Комбайн, Трактор, Тракторина, Урожай и т. п. Не было предела для творчества людей, одухотворённых идеей преобразований в нашей стране.

Специалисты говорят, что чисто русских имён только три – Вера, Надежда и Любовь. Все остальные взяты из православных источников, которые, как известно, пришли к нам с Запада. И все они что-то означают на родном языке той страны, откуда к нам перекочевали. Вот и моё имя в переводе с греческого – «Восточный». И оно действительно как-то сказалось на моём жизненном пути. Я немало прекрасных лет прожил на Востоке нашей страны, точнее в Якутии. Часть детства, в военное и послевоенное время жил к востоку от столицы – в тамбовском селе. И в Москве большая часть моей жизни здесь связана с восточной стороной.

Недаром же говорят, что от выбора имени зависит судьба человека. Или: как корабль назовёшь, так он и поплывёт. Возможно.

Хотя имя «Александр» лично мне очень нравится. Я несколько раз использовал его как журналистский псевдоним. Но кто знает, что бы было со мной-Александром. Да и выжил бы я в наше сумасшедшее время с этим именем? Дожил бы до моего нынешнего солидного возраста?

### Колхозного активиста убили?

Каждый ребёнок – «произведение» двух семейных родов, в котором смешаны гены, характеры, наследие прежних разных жизненных пластов в предках – добропорядочных и криминальных, заботливых и равнодушных… Недаром психологи ищут первопричину отклонения от нормы в прошлом человека, какое влияние на него могла оказать окружающая среда, переплетение внутрисемейных отношений…

По внешнему облику и по характеру я не панковский, а бросалинский. Панковские – все брюнеты, кареглазые, голосистые, напористые. Бросалинские – по большей части русоволосые, более мягкие в отношениях и в голосе, более терпимые. И всё своё детство я провёл под сенью бросалинской семьи. Бросалина – это девичья фамилия мамы.

Её отец, мой дед Пётр Романович, умер рано, когда я ещё не родился. Несколько месяцев он не дожил до моего появления на свет. Бабушка рассказывала, что деда привезли домой на санях уже в тяжёлом состоянии, начал синеть. Судя по описаниям, у него, вероятно, случился инфаркт или инсульт. В те годы, да ещё в отдалённом от цивилизации селе тяжело заболеть означало умереть. Одиннадцать километров до ближайшей железнодорожной станции, и двадцать пять до ближайшего города – Кирсанова; райцентр Градский Умёт ближе, но это был не город, а просто небольшой посёлок с амбициозным названием. Кстати, по словарю Владимира Даля, название Умёт можно определить или как хутор в степи, или как сторожевой приют, что ближе к истине, поскольку слово «Градский» намекает на какую-то «ограду», которую в старину возводили вокруг поста и жилья для защиты от непрошеных гостей. В последние годы Градский Умёт совсем захирел, потеряв свою административную значимость. Нынешний райцентр под названием Умёт расположился в непосредственной близости от одноимённой железнодорожной станции. Да и к магистрали Москва – Саратов тут ближе.

Бабушка была уверена, что деда нарочно подпоили. Он был колхозным казначеем, а значит одним из активных организаторов колхоза. Насколько «добровольно» создавались коллективные хозяйства, куда забирали скотину, мы хорошо знаем. Недаром многие селяне отчаянно сопротивлялись обобществлению имущества. И не только кулаки, то есть те, кто имел наёмных работников, а просто более успешные крестьяне – чтобы защитить нажитое тяжким трудом, обеспечить благосостояние своих семей. На Тамбовщине, совсем рядом с той местностью, откуда родом мои родители, вспыхнуло самое крупное крестьянское восстание – Антоновщина (одним из руководителей повстанцев стал бывший начальник кирсановской милиции Александр Антонов). И не исключено что, у моего деда были враги. И версия бабушки, что они отомстили (подпоили, сердце и не выдержало), вполне допустима.

В книге тамбовского краеведа Марины Климковой «”Край отеческий…” История усадьбы Боратынских» (спасибо интернету – с его помощью я разыскал этого автора и её очень познавательную книгу) есть фотография группы антоновцев. Кто-то (местный чекист?) на оригинале снимка обозначил их по фамилии. Одна из них – «Бросалин». В двадцатые годы минувшего века дед восстал против советской власти, а в тридцатые создавал колхоз? Что-то не вяжется. Видимо, это какой-то тамбовский родственник или вовсе однофамилец. Даже в самой Сергиевке было немало Бросалиных.

К сожалению, у меня нет фотографии Петра Романовича. Да и была ли она? В прежние времена в российских семьях обычно на стене обязательно висел «иконостас» – подборка снимков всех родственников, кто сподобился запечатлеть себя на фотобумаге. На бабушкином «иконостасе» снимков хранилось мало. И была ли там фотография деда, не помню. Во всяком случае, никакой зацепки в памяти о внешнем образе Петра Романовича не сохранилось. А кому по наследству достался этот «иконостас», не знаю, да и пытались ли его сохранить? Кому нужны пожелтевшие, выцветшие снимки с позабытыми или вовсе незнакомыми застывшими лицами?

### Служанка у «добрых барынь»

Дед Пётр Романович – местный, сергиевский. А бабушка, мамина мать, Мария Петровна, – из степной захудалой, по её рассказам, деревни Свечиновки (Свичиновка?). По епархиальным сведениям 1911 года, там насчитывалось 48 дворов и 320 жителей, причём представителей мужского пола было больше, чем женского. В 1932 году – 432 жителя. Однако потом деревня захирела и с 1975 года исчезла из официального списка населённых пунктов.

В интернете нашёл такой любопытный факт: в Свечиновке в 1905 году родился будущий участник ВОВ Герой Советского Союза Андрей Илларионович Ефимов. Не знаю, имел ли этот бабушкин земляк какое-либо родственное отношение к её роду, но сам по себе факт интересный: малая деревня дала стране героя, командира гвардейской мотострелковой бригады, участника боёв при форсировании реки Одер. После войны он жил в Москве (если бы я раньше заинтересовался историей моей семьи!), но похоронен в Киеве. Эти сведения я почерпнул из интернет-презентации ученика кирсановской школы № 1 Ильи Ульянова. Хорошо, что есть люди, которых интересует история своего края, судьбы земляков и родственников.

Как получилось, что свою красивую девичью фамилию – Варфоломеева бабушка поменяла на неказистую, с негативным социальным оттенком – Бросалина, она никогда не рассказывала. И не знаю, каким-то образом судьба направила юную Машу в Сергиевку, которая в отличие от затерявшейся в степи Свечиновки была более развитым поселением: с церковью, с помещичьей усадьбой, и вообще народу больше.

До появления в Сергиевке в судьбе Маши да и всей её семьи произошло неординарное событие, связанное с государственными переменами. Её родители откликнулись на реформаторский призыв Петра Столыпина осваивать просторные восточные земли. На тамбовской жирной чернозёмной земле у семьи не было достаточного клочка степи, который мог бы их прокормить. И подались малоземельные всей семьёй из бедной Свечиновки в Сибирь. За казённый, между прочим, счёт.

Довезли их поездом по только что построенному Транссибу до Новониколаевска (теперь это Новосибирск). Где-то в его окрестностях им дали участок. Не обработанный, дикий. Бабушка рассказывала мне, как ходили они по нетронутой земле, давя землянику.

Но что-то не сложилось у моих предков-переселенцев, и они уехали из перспективного края. Кто-то из родни отправился искать счастье в Питер – я пытался разыскать их следы, там вроде бы жила моя прабабушка, но никаких следов не нашёл: то ли адрес был неправильный, то ли блокада все следы замела. А бабушка вернулась в неуютное, но родное Черноземье. Возможно, как раз тогда она и прибилась к Сергиевке.

Там произошло ещё одно исключительное событие в её ранней жизни. Оно связано с семьёй Чичериных. Да, тех самых знаменитых Чичериных.

На Тамбовщине, на реке Вороне, была усадьба Караул знаменитого российского философа, правоведа, историка, публициста Бориса Николаевича Чичерина, человека либеральных взглядов.

Его племянник Георгий родился здесь же и провёл часть детства. Наверно, под влиянием дяди он критически относился к самодержавию. Стал революционером, вступил в социал-демократическую партию, тогда ещё объединённую. Придерживался более мягких, чем Ленин, взглядов и примыкал к меньшевикам. В восемнадцатом году связал свою жизнь с большевиками. Однако либеральное влияние сказалось и тогда. Он, в частности, высказывался за многопартийную систему, получив соответствующую порцию критики со стороны «диктатора» Ленина. Тем не менее, вождь октябрьского переворота оценил его знания, и Георгий Васильевич стал наркомом иностранных дел. Сохранял этот пост до 1930 года. От сталинских репрессий тех безумных лет, думаю, его спасло то, что он не дожил до того трагического периода.

Усадьба сохранялась до наших дней. Путешествуя на байдарке по Вороне в августе 1985 года, мы (трое в лодке, считая и собаку Чару) побывали в Карауле. Тогда усадьбу занимал детский дом. А незадолго до нашего путешествия там проходили съёмки художественного фильма про наркома, роль которого сыграл актёр театра на Таганке Леонид Филатов. И усадьба выглядела вполне прилично для советского периода. Но потом детдомовцев перевели в другое место. В опустевшем Карауле стали «хозяйничать» случайные люди. Усадьба хирела, а затем и вовсе сгорела. Хотя как памятник истории «охранялась государством»…

Но благодаря тамбовским энтузиастам, истинным патриотам, любителям и ценителям старины удалось начать реставрацию церкви и помещичьего дома.

А в нашей Сергиевке у Чичериных была ещё одна усадьба, которая вначале принадлежала семейству Боратынских.

Представители польского рода братья Аврам (или Абрам) и Богдан Боратынские (или Баратынские) за верную службу получили от императора Павла I село Вяжля. Как можно понять из описания, оно было большим, протяжённым и включало в себя несколько соседних поселений по берегам одноимённой реки. Потом его разделили между наследниками, и каждая часть получила своё название: Евгеньевка (теперь – Ядровка), Сергиевка, Ильиновка (или Ильинка), Натальинка (Натальевка), Марьинка.

Самый известный в наше время из этого рода – поэт пушкинской эпохи Евгений Абрамович Боратынский. Он родился и вырос здесь, на берегах Вяжли, в усадьбе Мары (село Софьинка). От его родового гнезда до Сергиевки, моего «родового гнезда», километров шесть. В одном из стихотворений он нарисовал такую знакомую мне картину:

Светлея нивами меж рощ своих волнистых;
За ним встает гора, пред ним в кустах шумит
И брызжет мельница. Деревня, луг широкой…

Село Сергиевка названо по имени брата поэта – Сергея. Ему оно и принадлежало. Впоследствии село отдано в качестве приданого его дочери Софье, вышедшей замуж за Владимира Николаевича Чичерина, брата либерала, дяди будущего наркома.

Эти сведения я сначала почерпнул из блога в «Живом журнале» Марины Климковой. О ней, о её исследованиях, о её замечательной книге «”Край отеческий…” История усадьбы Боратынских» я узнал, к сожалению, только недавно.

В её блоге, как и в книге, есть уникальные снимки конца девятнадцатого – начала двадцатого веков: усадьбы в Сергиевке и Воскресенской церкви, построенной Боратынскими. Это тем более ценно, что усадьба и храм погибли после «революционных преобразований» большевиков.

Для меня было потрясением увидеть семейство Чичериных, запечатлённое фотографом за столом на террасе сергиевской усадьбы. Вот они те самые Чичерины, о которых я слышал с детства! И не из политбесед и пропагандистских радиопередач. Эту фамилию часто вспоминали родственники отца. Причём, как правило, с загадочной ухмылкой. С чем была связана такая реакция на знаменитую в советское время фамилию, я так тогда и не понял, никто ничего не объяснял, и вообще вспоминать подробности о помещиках не рисковали. Лишь прочитав книгу Марины Климковой, я могу строить догадки. Но об этом позже.

А бабушка рассказала мне, что в шестнадцатилетнем возрасте она у них была служанкой (как точно называлась её «должность», не берусь утверждать). Я, ученик ещё только начальной школы, но уже напичканный изрядной порцией классовой ненависти ко всем богатеям-эксплуататорам, спросил бабушку: «Они были кровопийцами?» Бабушка ответила мягко, совсем не в духе того времени: «Нет, они были хорошие, добрые. Барыни меня учили грамоте…»

И вот я вижу этих «добрых барынь» на старинном снимке (1890-е годы) за длинным столом. Во главе стола – бородатый штабс-капитан Владимир Николаевич Чичерин. Сидит хмурый – вероятно, сказывалась одолевшая его в то время болезнь. А может, это – маска сурового характера.

И хотя бабушка служанкой была позже, чем эта семья запечатлена на снимке, – примерно в 1911 году, нет сомнения, что именно эти «добрые барыни» учили её грамоте. Других-то барынь до революции и экспроприации в этой усадьбе не было.

Марина Климкова навела меня на чтение ещё одного уникального исторического документа – книги митрополита Вениамина «На рубеже двух эпох». Иван Федченков (так на самом деле звали этого священнослужителя) родом из семьи, которая на протяжении десятилетий была связана с Боратынскими. Ещё с тех времён, когда те жили на Смоленщине. Потом Федченковы тоже перебрались на берега Вяжли.

Одно время жили в соседней с Сергиевкой деревне – Ильиновке, которая, напомню, также принадлежала Боратынским (в моё детство Ильиновку почему-то называли Ольховкой).

«Помещики дали нам для бесплатного пользования клочок земли возле мельницы, откуда брали каждой весной землю для постройки плотины в селе Сергиевка», – вспоминает Федченков.

Отсюда Ваня ходил в сергиевскую школу, построенную, кстати, Боратынскими. Полвека спустя в этой школе и я учился. Есть ли у меня уверенность, что это то же самое бревенчатое здание? Есть. В такое смутное время, когда произошли тектонические события: крах самодержавия, гражданская война, антоновщина, коллективизация, индустриализация, битва с нацистской Германией, было не до постройки школы в нашем селе из добротных брёвен, где и леса-то поблизости уже не было. Так что какой-то флюидный сигнал от Боратынских, видимо, дошёл и до меня…

Федченков, по семейной традиции, избрал путь священнослужителя. Духовная семинария в Кирсанове, академия в Санкт-Петербурге. В конце концов, отец Вениамин (церковное имя) стал митрополитом. Так и продолжал бы тихо-мирно служить богу, да вмешалась революция. Он не принял большевистскую диктаторскую и агрессивно антирелигиозную идеологию. Примкнул к белым и оказался в армии Врангеля. Из Крыма, последнего оплота белых, эмигрировал, и начались скитания по Европе. И там он служил православию, поддерживая беглых россиян словом божьим, и даже пытался организовать материальную помощь, как-то объединить их, распылённых по чужим странам.

Там он и написал книгу «На рубеже двух эпох». В ней меня прежде всего интересовали сведения о Сергиевке, о жизни здешних крестьян: ведь это сказано и о моих предках. Эта биографическая книга – великолепный документ периода великого перелома в судьбе России, её народа, да и в судьбе Европы тоже. Конечно, нельзя не учитывать, что написана не просто верующим, а церковным деятелем. Но написана без религиозного фанатизма. Автор предстаёт философом, мыслителем-гуманистом, внимательным бытописателем и сравнительно объективным историком.

Так, меня заинтересовали описания состояния крестьянства накануне краха самодержавия. Во-первых, вопреки советской пропаганде он утверждает, что в среде крестьян не было алкоголизма. Это – наблюдение не постороннего лица: их семья, лишившись других доходов, вынуждена была обеспечивать себе на жизнь, организовав в деревне кабак. Во-вторых, при всех непростых отношениях с помещиками и неурожаях, тамбовские крестьяне тогда не помышляли о революции, убеждён автор. Для него удивительно, как это в той патриархальной среде вдруг, разом вспыхнула кровавая вражда.

Но что тут удивительного? Всеобщий революционный порыв, стремление к справедливости, к обновлению, прорвал наружу веками копившееся у мирных крестьян недовольство своим положением. Ведь, хотя крепостное право и было отменено, появилось земство и сельскохозяйственные кредитные учреждения, однако зависимость от богатых, от власти чиновничества ещё была существенной. Вот они и влились в поток восставших против надоевшего строя. Сыграл роль и популизм, обещания справедливой жизни. Знать бы им наперёд, какое крепостное право, социалистическое, готовят им большевики!..

Из Ильиновки Федченковы ходили в гости в сергиевскую усадьбу, и у будущего митрополита остались самые тёплые воспоминания об этом:

> «Как сейчас особенно ярко вспоминаю чудный летний день. Суббота. В этот день у нас спевка для службы. Место сбора – барский дом Чичериных, в двух верстах от нас. Мать надевает на меня все чистенькое – к господам иду! Мне лет восемь-девять. Вбегаю на взгорье: вправо – конюшня, пробегаю имение, миную развалившуюся «кирпичную»… И перед моим взором чудная картина – впереди чичеринская роща. Направо от нее наш кирпично-красный храм с отдельной колокольней, на ней главный колокол в 98 пудов, а кругом меня и без конца поля, поля – поля с колосящейся рожью «нашего» имения. Небо ясно. Солнце греет. Ветерок обдувает. И я бегу, бегу весело. Счастлив, как жаворонок в небе… Чист, как ангел, ни о чем не думается… Радостно наслаждаешься Божиим миром… По «верхней» дорожке добегаешь до сказочного замка – дома. Входишь с черного лакейского входа, пахнет особенно, не как у нас, – кофе и еще чем-то специальным. В окнах прекрасные висящие цветы фуксии. Главный лакей – милый безмятежный Тихон Егорыч, со светло-коричневыми баками на полных щеках, всегда в опрятном сюртуке и мягких туфельках (барин болен туберкулезом и раздражителен), с улыбкой встречает и тихо (показывает знак пальцем: "Шш!") ведет по ковру узкого коридора в комнату парадного подъезда. Учитель – регент, о нем после особая речь, Илья Иванович – ждет с нами, тоже молча, выхода самой барыни, небольшой, но плотной старушки Софьи Сергеевны… Сам учитель поет басом. Тихон Егорыч прекрасной бархатной октавой, Семен Иванович, садовник, блондин с льняною же красивою широкою бородою, чистенький, – отличный тенор: у барыни – хороший женский альт, как и у одной дочери учителя, Анюты; мы, мальчики, больше дисканты, бредем за старшей дочкой его, милой, нежной и умной Катенькой, способной певицей.

> …Через две-три минуты растворяется зал. Мелькает сзади какое-то райское убранство, которое я не успеваю уловить, и важно, спокойно входит барыня. Мы все почтительно кланяемся… Спевка начинается… А потом опять через рощу, поля, под солнышком домой… Где ты, милое блаженное детство?!»

Эту благостную картину видела моя бабушка. А почему же я в детстве не увидел всей этой описанной красоты тихого, мирного уголка? Ведь я помню чичеринскую рощу в пятилетнем возрасте! Но не было никакого дома.

### Кто разорил гнездо Чичериных-Боратынских

> Судьбой наложенные цепи

> Упали с рук моих, и вновь

> Я вижу вас, родные степи,

> Моя начальная любовь.

> Евгений Боратынский

Какова судьба этих Чичериных, запечатлённых на снимке 1890-х годов, не знаю. Как расправились с «добрыми барынями» во время большевистского шабаша? Не известно. Удалось ли эмигрировать? Хотя вряд ли – не богаты. Скорее всего сгинули в «красном котле».

Сейчас иногда мелькает фамилия Чичериных, но имеют ли эти люди какое-то отношение к потомкам тамбовского либерала, не знаю.

На политические темы бабушка со мной никогда не разговаривала. Даже в самые тяжёлые минуты, даже вскользь, даже когда фининспектор выгребал из подпола налоговую подать, она никогда не показывала озлобленности к жизни, к строю, к колхозу… Хотя всё-то она видела, всё-то знала. Терпела.

На её глазах в «благодарность» за доброту Чичериных, барскую усадьбу после большевистского переворота селяне разорили до основания: кто железо с крыши взял, кто – брёвна, кто сад выкорчевал… От усадьбы, некогда эффектно расположенной на склоне высоченного коренного берега Вяжли, ничего не осталось. Даже родство бывших хозяев с ленинским наркомом не спасло. И национализация, то есть перевод усадьбы в государственную собственность, тоже не спасла.

Уничтожение чичеринского гнезда продолжалось и в стабильные в политическом смысле советские годы. От усадьбы не осталось даже кустика.

До 1940-х годов на всём длинном склоне – коренном берегу Вяжли – ещё сохранялась чичеринская роща. С гигантскими толстыми деревьями, с множеством птиц и зверьков, с ягодами и грибами. Весной – летом 1944 года я ходил туда с мальчишками постарше. Увязавшаяся с нами собака резво раскапывала землю, в поисках мышей. Пацаны лазили к птичьим гнёздам, выпивая яички. Там впервые в жизни увидел настоящую лису, и, видимо, потому так цепко застряла в памяти та прогулка в рощу. Помню также, что каждый раз на Троицу мы там набирали букеты из веток разных растений, чтобы украсить скромные интерьеры наших изб.

Тем же летом мама увезла меня в Москву, но ранней весной 1945 года меня в очередной раз отправили к бабушке. От станции Умёт нас везли на санях. Когда мы от конюшни скатывались в долину Вяжли, к селу, я увидел израненный, как после бомбёжки, склон. Во время войны только о бомбёжке и можно было в первую очередь подумать. Весь склон, ещё покрытый снегом, был обезображен чёрными оспинами дыр от выпотрошенных деревьев. Кое-где, похожие на огромных многоногих чудищ, стояли не разделанные комли с разлапистыми корнями. От рощи не осталось ни одного деревца, ни одного кустика. Но не вражеский авиаудар был тому причиной. В конце войны, когда наши люди были на грани вымирания от голода и отсутствия топлива, советская власть уничтожила рощу на дрова. Кому достались эти дрова, не знаю, но не сергиевским селянам – им лишь разрешили выкорчёвывать, то, что не удалось спилить и вывезти.

Понимаю, что жизнь людей была важнее жизни старинной рощи, но можно было сделать порубки поумнее: оставить подрост, кустарник. Я же помню, что лес, до его уничтожения, был густой. Наверняка там подрастали молодые дубки, клёны, берёзы… Ничего живого не осталось!!! Это даже не «Мамай прошёл», а будто напалмом выжгли…

Лишь на территории стёртой с лица земли чичеринской усадьбы тогда ещё сохранялись некоторые садовые растения. Наиболее стойкие к отсутствию влаги. Помню, я любил там жевать колючие листочки барбариса – всё-таки витамины. Ещё оставались кусты сирени, пытавшиеся выжить на солнцепёке… Отсюда, с осквернённого, засыхающего склона я пересадил к бабушкиной избе подснежники, и они радовали нас своими синими каплями-цветками. Возможно, бабушка при этом вспоминала про добрых барынь.

А в осушённых оврагах, изрезавших чичеринский склон я, вдруг увлёкшись альпинизмом (это в степи-то!) и изготовив несколько металлических штырей, тренировался в покорении известняковых обрывов. Вся чичеринская гора зияла этими омертвевшими оврагами: пустынно-горный пейзаж в степи!

Став взрослым, я трижды побывал в Сергиевке: в 1965, 1985 и 1995 годах. И каждый раз видел жуткую картину: гора, которую когда-то укрывала прекрасная чичеринская роща, была голой, порыжевшей от палящего солнца. Никаких деревьев. В соответствии со «сталинским планом озеленения степей» в окрестностях Сергиевки появились лесозащитные полосы. Но это в открытой степи, а на горе, на историческом месте – ничегошеньки! И это к тому же происходило несмотря на болтовню об экологической защите страны: ведь склон без зелёной защиты подвержен эрозии, овраги всё сильнее разоряли гору.

Ну, ладно, у нашей «великой страны» не было и до сих пор нет денег на восстановление конкретной рощи. Да и в грандиозные планы по строительству коммунизма это никак не вписывалось: зачем восстанавливать память о барской усадьбе? Но жители-то Сергиевки, за столько десятилетий, неужели не могли для начала насадить не какие-то привозные, дорогие растения, а хотя бы обычные для этих мест деревья и кустарники?! Ведь возле каждой избы был если не сад, то хотя бы палисадник, а там всегда найдётся какой-нибудь подрост, который безболезненно можно пересадить. Возле изб росли не только ветла, сирень, черёмуха, акация, но и клён, вяз… Для начала хоть что-нибудь посадили бы у подножия горы, рядом со старицей. Даже не для памяти о былой красоте исторического места, а просто для себя, чтобы было, где погулять, набрать ягод и грибов, послушать певчих птиц… Мёртвая, лунная пустота…

Кто-то скажет: не до того было, люди долгие годы жили в нищете и голоде, едва справлялись с колхозными и дворовыми обязанностями, чтобы хоть как-то свести концы с концами, вырастить детей… И это правда. Но есть и другая правда. Чтобы посадить несколько кустиков, достаточно одного дня в году. Тем более не в страду, а когда распутица – весной или осенью. И не обязательно всем взрослым этим заниматься. Ведь выводили же детишек на сбор колосков, так почему бы не организовать их на посадку новых деревьев и кустарников? Один день в году! За несколько десятков лет после войны уже выросла бы роща…

Долгие годы под горой, поблизости от бывшей усадьбы сохранялся сруб, поставленный над родником, который питал деревню и пойменное озеро. Там жили ласточки. А в родниковом ручье водилась рыба. Но сруб подгнил, а охраняемый под ним родниковый бассейн, когда я его в последний раз видел, был замусорен, как свалка… Больно было на это смотреть.

Но вот в том же блоге Марины Климковой я увидел свежие снимки (2014 г.), на которых, к моей радости, запечатлена не только современная Сергиевка, где дома блестят жестяными крышами, но и гора, на которой куртинами поднялись молодые берёзки. Наконец-то природа взяла своё, не дождавшись милостей от человека. Природа сама занялась восстановлением зелёного покрова на выжженном склоне! Лиха беда начало: на берёзки прилетают птицы, они принесут сюда семена других растений, да и ветер постарается. Главное, что теперь закрепилась зелень, которая создала своеобразный оазис для продолжения жизни. Авось на этом склоне снова появится чья-то усадьба – как продолжение истории рода Боратынских и Чичериных.

А может быть, местный фермер, занявшийся здесь свиноводством, возродит традицию украшения здешней земли красивыми усадьбами? Его ферма построена там, где стояла чичеринская конюшня – это недалеко от того места, где располагалась усадьба.

Во времена моего детства над Сергиевкой царила большая краснокирпичная Воскресенская церковь. По сведениям Марины Климковой, то здание церкви, что я ещё ребёнком успел увидеть (правда, уже без окон и дверей), было возведено в конце XIX века на месте старой.

В блоге Марины я нашёл фотографию церкви 1906 года. Снимок сделан не от реки – тогда бы было видно, на какой высоте царил этот храм. Фотограф запечатлел его со стороны тучной, не побоюсь этого слова, нивы. Когда мы с мальчишками гоняли галок в гулкой церковной пустоте, засеянное поле располагалось дальше от храма. И тогда уже не было отдельно стоящей колокольни, её снесли до основания раньше.

Рядом с остовом церкви было кладбище. Очень скромное. Помню, мы с бабушкой ходили туда ранней весной, вероятно, на пасху. Не было ни одного дерева. А мелкий кустарник и цветы ещё не распустились. И эта серая пустыня создавала очень унылый вид, усиливая печальный ритуал.

Рядом с церковью валялись полуразбитые надгробия. Чьи имена там были запечатлены, я тогда не интересовался.

Я не спрашивал, но, скорее всего, бабушка венчалась со своим суженным именно в этой церкви…

В период «развитого социализма» (а может быть, даже пораньше – при недоразвитом социализма) церковь разобрали до кирпичика…

### У тамбовских особый говор

Возможно, именно тогда, когда бабушка прислуживала в барской усадьбе Чичериных, дед и заприметил юную Машу (или Марусю, Маньку – не знаю, как он её называл). Поженились они, если судить по дате рождения их первенца, моей мамы (1915), вероятно, в год начала Первой мировой войны. Может, и раньше, так как не исключено, что и до моей мамы у них были дети, да умерли.

Вскоре молодая семья построила себе дом на восточной окраине Сергиевки, за пределами общесельской территории, которую охраняла от вешних вод глубокая канава. Безудержно, как это водилось в те годы, рожали детей: то ли мода была такая, то ли семья нуждалась в рабочих руках, то ли просто потому, что не было презервативов, а иные, доморощенные способы предохранения не срабатывали. Всего бабушка родила тринадцать детей! Но в те годы дети, без всякого медицинского досмотра, умирали массово: то корь, то простуда, то ещё что-то… Выжило только пятеро: две дочки и три сына.

Множество детей – это не только «семейное богатство», но и огромные хлопоты: ухаживать, одеть-обуть, накормить. Поскольку моя мама была старшей, на неё свалились непосильные заботы, особенно после смерти её отца. Бабушка просто не справлялась с большим семейством и хозяйством. Как-то мама призналась мне, что обиделась на бабушку за то, что та не позволила ей учиться. После первой же четверти первого класса, с наступлением холодов, бабушка сказала ей: хватит стаптывать валенки, сиди дома, помогай. И мама, как и бабушка, осталась безграмотной. Всё, чему она научилась за два месяца, это читать, произнося слова по складам. Впрочем, справедливо ли было маме винить в своей неграмотности только бабушку? У неё же были потом многие годы для пополнения знаний. Однако она не нашла в себе силы этим заняться. Да и бабушка тоже.

В начале 1920-х годов большевики объявили в стране ликбез – ликвидацию безграмотности. И правильно сделали, поскольку в безграмотной стране не только социализм, а вообще ничего не построишь. Вскоре на весь мир отрапортовали: безграмотность в стране ликвидирована! Вот только двух безграмотных женщин – бабушку и маму они своей «честной статистикой» почему-то не учли. И это лишь в одном конкретном селе, даже в одной избе. Тотальный ликбез не охватил и многих других неграмотных. Во всяком случае, мне и в середине двадцатого века доводилось видеть людей, которые расписывались в документах крестиком.

Увы, показуха не только тогда была, она и по сию пору остаётся основой идеологии нашего «самого передового в мире государства» – как демонстрация наших впечатляющих достижений. Хотя, разумеется, достижения тоже были. Жизнь ведь развивается не только по велению самодержца или партии. Муравьи вон тоже безграмотные и крохотные, а какие горы строят. Инстинкт устроить свою жизнь у всех живых существ имеется…

Каждый раз, когда я после сравнительно долгого жития на селе возвращался в Москву, столичные дружки надо мной потешались: я говорил по-деревенски. И интонация какая-то странная, и ударения бывали не те, а главное – их смешил мой не московский лексикон. Считали, что говорю безграмотно. Конечно, «чаво» звучало дико. Искажённым казалось москвичам, например, и слово «щикатурка». Произнесёшь его – издевательский гогот. Но так говорили все сергиевские. И так говорила бабушка! Я поначалу обижался.

В памяти всплывают и другие бабушкины выражения. Например, спрашивает: «И куда ты забельшил?» О чём это она? О том, что я что-то так запрятал, «незнамо куда», что и не найти «таперча».

Вспоминается: «Не надо его булгачить». Это она просит не будить, не беспокоить спящего.

Спрашивала: «Гребуешь?». То есть – брезгуешь?

Соглашается: «Таскато!». Это значит – «пускай, ладно, хватит». Слово – удивительное, никаких намёков на его существование я не нашёл в словарях.

«Ты что ж, анчутка, творишь-то?!» – кричит расшалившемуся соседскому мальчугану. Меня анчуткой («чертёнком») бабушка никогда не называла.

«Колготной он», – это про беспокойного, хлопотливого мужичка.

«Не пей холодную воду – опять дохать будешь», – предупреждает меня, чтобы я не застудил горло и не начал кашлять. Слово «дохлый» у Даля есть, а «дохать» – нет.

Или просит: «Принеси беремя соломы». В шестом или седьмом классе, когда мы проходили слова-исключения, оканчивающиеся на «мя», и когда класс исчерпал все свои знания этих слов, я гордо заявил: «А ещё есть слово “беремя”». «Нет такого слова», – отрезала учительница. «Есть!», – попытался я оспорить. Учительница ещё жёстче произнесла «Нет!», и я, побоявшись получить двойку за подрыв авторитета педагога, спорить перестал. Но ведь выражение «беременная женщина» не могло произойти от слова «бремя».

И ещё много других деревенских слов вбивалось в мой лексикон, пока жил в Сергиевке. Всех сейчас уже и не вспомню. А когда вышел «тамбовский» фильм Андрея Смирнова «Жила-была одна баба», я вдруг окунулся в моё детство: эта «неграмотная» провинциальная речь, эти тамбовские словечки, эта интонация! Вот именно интонация, произношение даже обычных русских слов, вызвала всплеск фонетических воспоминаний! Этот фильм про горькую крестьянскую долю, про антоновщину и её разгром, снимался на Тамбовщине, не так уж и далеко от Сергиевки. В массовых сценах были задействованы местные жители, да и исполнители главных ролей, профессиональные актёры старались говорить по-тамбовски. Не только за художественные достоинства этой ленты, но и чтобы снова окунуться в звуки степного детства, я готов её пересматривать снова и снова.

Позже, листая словарь Владимира Даля, я понял, что не только «щикатурка», «беремя», но и многие другие деревенские вообще и бабушкины в частности слова – это региональная и устаревшая общеславянская лексика, законсервированная в деревенской глубинке. Так что дело вовсе не в безграмотности.

И интонационно у сергиевских селян ощущался особый говорок. Как есть окающий нижегородский, окающе-цокающий вологодский и т. д. Даже сейчас, в век сплошной коммуникации и стирания географических, лингвистических и прочих иных рамок благодаря телевидению и кино, я, например, улавливаю сибирский или южный говорок. А меня, во время поездок в отдалённые российские города и веси, вычисляли как акающего москвича.

Как и все сельские жители, бабушка считала себя верующей. Над столом в углу висела икона Божьей матери с лампадкой. Садясь за еду и поев, она непременно крестилась. Делала это молча. И я повторял вслед за ней. В Москве у нас иконы не было и креститься, благодарить бога за пищу – такого правила не было. Заставила бабушка меня это делать, или я просто перенял процедуру, не помню. Никаким молитвам меня не учила. А религиозных книжек в избе не было. Знала церковные праздники, но соблюдала не все причитающиеся обряды. Пасху отмечала, готовила сладкое угощение. Не кулич, он был под запретом. К тому же негде было его освятить. На «родительский день» мы ходили на кладбище. На Троицу отправляла меня нарвать веток, чтобы украсить избу. Как мы отмечали Рождество, не помню. Да и отмечали ли: за окном стужа, в избе, когда печь остынет, холодновато. На Крещение рассказала про иордань. Слово запомнилось своим нерусским звучанием. Это – прорубь для крещения. Вырубали её во льду речки, недалеко от горы, где стояла церковь. Но не простой прямоугольник для купания, а в виде креста.

Бабушка не заставляла меня носить крестик. И вообще никак не принуждала к религиозности. И, когда после первых же дней моей учёбы в школе я твёрдо заявил, что бога нет, она не стала спорить со мной, переубеждать. Время было такое – большевистско-безбожное. А идти против большевистской власти было опасно.

Не будучи сильно обременённой религиозными догмами, бабушка была по-деревенски суеверна. Религия и суеверие – это две стороны одной медали. Они проистекают из страха людей перед всесильной природой и перед слепым случаем. В самом деле, почему на всём огромном пространстве молния ударит именно в твой дом, в твою корову, в тебя самого, наконец? Почему именно твой урожай погиб, пала корова, потерялись овцы?.. Почему именно тебя ограбили разбойники, именно у тебя увели корову? Грешен перед богом? Боишься его суда – помолись. Веришь в суеверия – соблюдай устоявшиеся правила.

А правил было много. В общем-то, они общеизвестны, потому что практически все мы, россияне, вышли из деревни. При этом какие-то суеверия строже соблюдаются, какие-то – не очень. Зависит то семейных традиций.

Крошки со стола нельзя смахивать в ладонь – будешь побираться, милостыню просить, учила бабушка.

Отправляясь в путь, нельзя возвращаться. А если всё же вынужден вернуться – посмотрись в зеркало и скажи про себя плохие слова. Или плюнь три раза через левое плечо.

Не ешь перед зеркалом – красоту проглотишь.

На вопрос «Куда пошёл?» резко отрежут: «На кудыкину гору!» Это чтобы не сглазили.

Встретилась баба с пустым ведром или кошка пересекла тебе дорогу – удачи не будет. Того же ожидай, если надел рубаху, носки или портки наизнанку.

При этом, как и в религиозных делах, бабушка не была уж очень категоричной в суеверии. Это было вроде как дань традиции. Я так и воспринимал – как данность сельской жизни, как солнце днём и дождь летом.

Но один бабушкин суеверный поступок меня озадачил. В начале лета на песчаном берегу реки нашёл жёлудь, уже пустивший корень. Он непременно там засох бы, так как уровень воды в межень неизменно падал. Я пересадил его в наш сад. Но бабушка вдруг резко возразила: если посадим дуб – кто-то из близких умрёт. При всём моём уважении к мнению старших, тем более к бабушкиному, я не мог поверить в эту взаимосвязь: молодой дубок и смерть. Но пришлось от давшего росток жёлудя избавиться. Даже не посмел предложить его кому-либо из соседей. Хотя в Сергиевке, после уничтожения Чичеринской рощи, дуб был редкостью.

В моём нынешнем представлении дуб – это, напротив, олицетворение прочности жизни, дома, семьи. Занимаясь историей садово-парковых комплексов Подмосковья, я видел, что дуб, как и кедр, – непременный элемент усадьбы. Он живёт сотни лет. В Москве и Подмосковье есть экземпляры, которые росли ещё в эпоху Петра Первого. Их мог видеть Александр Пушкин, а они – его. Так почему же возле своего жилья не сажать этот символ прочности?

### За что любят бабушек

Я любил бабушку. А за что – сам не знаю. Ни за что конкретно. За многое. За то, что она была такой: заботливой, но ненавязчивой; строгой, но доброй, неграмотной, но культурной в быту – никогда не употребляла крепких выражений, никогда не кричала; была чистоплотной – насколько это возможно в деревенской избе безо всяких удобств, с земляным полом, без бани, порой и без мыла, да при таком обширном хозяйстве; никогда не видел с растрёпанными волосами – всегда причёсана и всегда в платке… Я никогда не слышал от неё упрёка, как это бывает в семьях, за то, что сижу на её шее, что ей приходится слишком много внимания уделять малолетке.

Она, в отличие от многих нынешних бабушек, не пыталась меня подкупить какими-то подарками. Да и что она могла тогда подарить? Очень редко, в соответствии с сельскими традициями, готовила что-то праздничное. Не знаю, к какому, – пекла фигурки птиц и зверушек. И в одну из них вкладывала монетку. На счастье. Разумеется, «счастье» всегда доставалась мне. К тому же бабушке было опасно нечаянно куснуть монетку – лишилась бы одного из немногих оставшихся зубов.

О её трудолюбии и говорить излишне: без этого она не выходила бы свору малых ребят, не держала бы такое разностороннее хозяйство. Просто не выжила бы.

И что особенно было ценным у неё – это отсутствие каких-либо встречных требований и жалоб при потрясающей, захватившей всю её жизнь заботе о внуках и правнуках. Я ни разу не слышал от неё жалобы, даже намёка на усталость, на чрезмерную занятость. До последнего вздоха она возилась с детишками, не щадя себя и не ожидая благодарности.

Возможно, в этом и сказалось её воспитание, точнее влияние на меня, что не «воспитывала» криком и кнутом, что не унижала будущего мужчину мелочной ежеминутной опекой и понуканием, что, несмотря на свою занятость, заботилась обо мне, что трудилась с утра до ночи не жалуясь, и своим примером меня к этому приучала…

Так сложилось в её и моей жизни: я несколько лет и зим прожил с ней в Сергиевке. Сначала – втроём, а после отъезда её младшего сына Миши в Москву, и вовсе вдвоём.

Стар и млад поддерживали друг друга в военное и послевоенное лихолетье. Трудностей было много. То не хватало топлива, то – корма для скотины, то – пропитания для нас. Иногда, чтобы продержаться до урожая, переходили на «подножный корм» – лебеду, крапиву. Ели жмых… Хотя, конечно, наше деревенское житьё не сравнить было с городским: всё-таки огород и животные спасали от голодухи.

Были и сезонные сложности. Мы вместе выживали в зимнюю стужу, когда неистовые степные ветры пронзали стены и окна своими холодными струями, пытались сорвать нашу избу с насиженного места, засыпали нас снегом так, что порой еле открывали наружную дверь. Село становилось безлюдным, собаки, налаявшись ночью, замирали, на дороге – ни следа, ни санного, ни человечьего, ни звериного, и, казалось, наша изба на окраине – одна в этом белом безмолвии.

Мы настолько привыкли к пустоте сельского пространства, что однажды я чуть не попал… под колёса грузовика.

Зимой, когда лёд на Вяжле крепчал, я часто ходил в школу прямо по реке. Так короче. И в тот изумительный зимний день – с крепким морозом и очень ярким солнцем – я отправился на занятия по этому более короткому пути. Правда, накануне выпал густой снег, и валенки вязли в пушистом ковре. Но настроение было приподнятое: вокруг всё искрилось, сверкало.

Увлечённый борьбой со снежным месивом и слепящим солнцем, я не услышал накатившего на меня сзади грузовика. Да откуда он мог взяться в нашей глуши в такую пору?

В те годы даже летом автомобиль – редкость. Скорее самолёт можно было увидеть: до Кирсанова недалеко, там была лётная часть. И, кстати, первый в жизни реактивный самолёт я увидел именно в Сергиевке. А однажды небольшой самолёт сел прямо возле деревни, на лугу. Он прилетал за больным парнем. Тогда до нас было легче добраться по воздуху, чем по земле. Так что, когда в Сергиевку впервые заехал сверкающий «Москвич», мальчишки со всего села бегали за ним, стараясь рассмотреть, а то и пощупать. Трактора видели, а легковушку – нет. Но то явление произошло сухим летом, а тут – зимой! Грузовик!

Бабушка сказала потом, что, выйдя из избы, смотрела, как я плетусь по заснеженной реке. Видела, как неожиданно мне вдогонку из-за крутого поворота выскочила тёмная громадина. По пушистой гладкой дороге автомобиль двигался почти бесшумно, к тому же мои уши были плотно закрыты шапкой, завязанной под подбородком. Я действительно не слышал грузовика, я «услышал» бабушкин сигнал об опасности. Она не кричала. Да я бы и не услышал с такого расстояния. Это был её неслышимый зов отчаяния, была мольба к небу. Я до сих пор уверен, что этот беззвучный позыв дошёл до моего сознания и заставил меня оглянуться. Вот и не верь во флюиды…

Я тут же нырнул в сторону, в снег. Машина промчалась, даже не притормозив. То ли шофёр, ослеплённый встречным солнцем, не заметил единственное тёмное пятнышко в белом речном коридоре, то ли было уже поздно, а резкое торможение могло развернуть грузовик, и он бы точно меня задел. Что пережил водитель, конечно, не знаю, он так и не остановился. Машину-призрак я больше не видел, промчалась мимо нашего села куда-то дальше. У бабушки, полагаю, прибавилось седых волос. Я же отряхнулся, вытер лицо от растаявшего на нём снега и поплёлся в школу…

К зиме бабушка готовилась тщательно. Наглухо закрывала дверь в горницу. В оставшейся жилой части дома – на три четверти закладывала два и без того маленьких окошка досками, а между досок и стёклами насыпала мякину. Не менее трети площади занимала русская печь с лежанкой. Рядом – кочерга, ухваты… Пола в этой части не было. То есть он, конечно, был, но земляной. На этой утрамбованной за десятилетия жизни земле (возможно, это был специально подобранный грунт: чёрного цвета, как тамбовский чернозём, но плотный – возможно, добавили глину, песок, что-то ещё) стояли дощатый стол на восемь едоков, две лавки возле него, ещё одна лавка возле печки. На стене напротив печки висела примитивная полка для посуды. Керосиновая лампа на столе. В углу над столом – икона богоматери, бабушкиной тёзки. Лампадки. По углам под потолком – ладанки, вырезанные из бумаги крестики; так бабушка защищала дом от нечистой силы. Вот и весь интерьер.

Пространство небольшое, но для двоих-троих достаточно. К тому же чем меньше кубатура, тем легче поддерживать тепло. А это была очень серьёзная проблема для безлесного степного села – дефицит топлива. Угля у нас не было, дров – тоже. Использовали кизяки – коровий помёт, а в основном – солому. Надо было очень расчётливо её тратить, чтобы на весь сезон хватило – и дом отапливать, и еду готовить, и даже в корм скоту добавлять, на одном сене до лета не проживёшь.

Экономно надо было тратить и керосин. Об электричестве тогда и не мечтали. Правда, в начале 1950-х годов:

Вдоль деревни от избы и до избы
Зашагали торопливые столбы,
Загудели, заиграли провода, —
Мы такого не видали никогда.

Эти слова Михаила Исаковского, ставшие песней, вспомнились мне как нельзя кстати. Действительно, «мы такого не видали никогда».

Помню, восстановили разрушенную половодьем плотину. Народу собрали много. Наверно, и из соседних деревень привлекли мужиков. Кормили всех здесь же: варили, насколько я помню, кулеш. В огромном котле. И кипятили воду – на чай. Вбивали сваи с помощью бабы. Это – старинное копровое сооружение. Один конец каната привязывается к бабе (металлической болванке), а другой перехлёстывается через колесо и за него тянут мужички, поднимая бабу над сваей. «Эй, ухнем! Сама пойдёт…» Баба в свободном падении ударяла по свае, и та послушно поддавалась, помаленьку углубляясь в дно. Мы останавливались, наблюдали. Сваю заколотят – перекур. Нас кулешом угощали…

Для монтажа и наладки энергооборудования прибыл инженер. Его поселили в какой-то временно пустующей избе. Мы были рады, что появились городские дети, почти наши ровесники, – сын Рудик и дочь Светка. Культурные, чистенькие, по-городскому одетые (я этим никогда не отличался, я был свой, такой же «деревенский»). Наступили каникулы, делать было нечего, и мы крутились возле их избы. Однако инженеровы отпрыски нас не баловали своим вниманием. То ли отец дал такой наказ, боясь, что мы их вовлечём во что-то нехорошее, то ли сами детки видели, что мы им не ровня и относились к нам свысока…

Поставили столбы, в каждый дом протянули провода, и в избах загорелись «лампочки Ильича». Это так большевики, в пропагандистских целях, поименовали лампочку накаливания, изобретённую, как известно всем школьникам, русским инженером Александром Лодыгиным ещё тогда, когда Ильич только на дневном свете появился.

Возле мини-ГЭС повесили репродуктор, который было слышен даже в бабушкином дворе, на противоположном конце села. Особенно хорошо звук распространялся по руслу реки.

Радость была недолгой. Воды не хватало. Её забирали для орошения колхозных полей во время засухи. Жара на Тамбовщине была постоянной спутницей лета. Зимой тем более попуски не делали. Так что вся надежда оставалась на керосин.

Но и его не хватало. Да и дорог он был для безденежных сельских обитателей. Керогазом или керосинкой практически не пользовались. Но я уже начал учиться, домашние уроки делал, книжки читал – требовался свет. А зимой темнеет рано. К такой трате керосина бабушка относилась терпимо. Не корила, не говорила, что зря его сжигаю. Иногда зажигали лучины, но их приходилось часто менять, а сухих дров для хороших лучин не хватало.

Была проблема и со спичками. Фабричных спичек обычного, ныне традиционного размера, не хватало. В деревне это было дефицитом. Бабушка делала спички из лучин, обволакивая головки серой. Зажигались они с трудом. И коробок городских спичек всегда был желанным подарком. Когда мои родители присылали из столицы посылку, в ящичке вместе с сахаром, сушками, нитками и прочим дефицитом всегда лежал коробок спичек.

Зимой, хотя печь и протоплена, но на земляном полу холодновато. Забираюсь на печь, к бабушке под бочок. Прошу: «Бабушка, расскажи сказку». Начинает, сбивается: «Нет, я не умею, вот жаль, дедушка твой не дожил, он много сказок знал». Беру на печь книжку и лампу. Читаю вслух. Замечаю, бабушка закрыла глаза. «Бабушка, – толкаю её в бок, – да ты не спи, слушай…» «Да, я не сплю, я слушаю». Но через минуту раздаётся осторожный храп: она же, бедная, за день так намается с хозяйством – накорми и напои скотину, убери за ними, растопи печь, что-то свари в чугуне… А уже с первыми петухами, этот часа в четыре ночи, надо вставать, доить корову…

Ещё заботы о внуке: связать носки и варежки, или заштопать их – опять сорванец продырявил…

Овец держали не только для мяса, но и для шерсти. Хотя мороки с ней было много. Надо было избавить от репейника, череды и прочих вредных растений, в изобилии цепляющихся за овечек. Из очищенной шерсти бабушка выделяла небольшой комок – кудель. Привязывала её к вертикальной доске прялки, садилась на горизонтальную – донце, защипывала начало нити, наматывала её на веретено, и пошла работа. Одной рукой скручивает нить, другой – вращает веретено. Случится обрыв, бабушка соединяет концы и снова прядёт. А обрывалось часто…

Пыталась учить прясть меня. Но руки не слушались. Веретено «убегало», нить постоянно рвалась. Бабушка в принципе терпеливая, но было жалко терять время. И занимала меня более лёгким – распутывать нить. С веретена, по мере его заполнения, надо было пряжу снимать. Я растопыривал руки, бабушка сматывала на них нить, а уже с рук снимала на клубок.

Крупные вещи бабушка не вязала. Некогда было этим заниматься. Тратила время только на то, без чего не прожить: вязала носки, варежки… И для меня, и для своих детей, что разъехались по стране в поисках счастья.

А как помыть ребёнка в зимнее время? Это летом раздолье – купайся в речке хоть по десять раз в день. Зимой сельских детей практически не купали. Ну, может, один-два раза. Не знаю почему, но в нашем селе никто не имел отдельно стоящей бани, как это обычно водится в русских селениях. Из-за нехватки строительного леса? Дров?

### На тихой Вяжле

После долгой зимы весне радовались, как большому подарку. Разве не подарок? Теплеет в доме, в школе, на улице, меньше тратится топлива и керосина, ближе огородный урожай. Бывало, сидишь на подсохшей завалинке, подставляешь лицо ласковым лучам весеннего солнца, и ни о чём не хочется думать, не хочется даже шевелиться – так истосковался за зиму в замкнутом пространстве тесной избы по естественному теплу и свету.

Однако весна приносила не только тепло, но и опасность.

Наша изба, крайняя в селе, стояла на крутой излучине реки, и когда тихая, ленивая летом Вяжля вдруг быстро вспучивалась от весенних вод, то заливала не только наш огород, но и всю долину. А лавина льдин прямёхонько устремлялась на нашу ветхую постройку, неистово била по её бревенчатым бокам. Какой-то весной напор был столь велик, что изба задрожала, готовая развалиться по брёвнышку. Мы проснулись среди ночи, и я увидел, что бабушка не на шутку испугалась, крестилась, призывая Бога и Пресвятую Деву Марию пережить эту напасть. Но, проверив наш дом на прочность, Вяжля успокоилась и устроила нам своими льдинами круговую осаду.

Ночью было страшно, а солнечным днём я шаловливо прыгал с одной икры (так на Тамбовщине называют льдины) на другую, путешествуя как по Северному Ледовитому океану. Ещё было интересно рассматривать льдины – они не такие уж однообразные, как кажутся издалека. Некоторые – как бы слеплены из вертикальных полупрозрачных прутьев, другие – из крупных кусков с замысловатым внутренним рисунком. Или в разных условиях они рождались, на разной глубине, или по соседству с разными подлёдными струями воды?

А ещё был соблазн пососать кусочек этого природного мороженого. Но бабушка запрещала: и опасность застудить горло, и во льду могла быть грязь, зараза, утверждала она.

Подобный весенний бунт смирной Вяжли бывал и раньше. Вот как описывает восьмого апреля 1889 года в своём дневнике схожую ситуацию Михаил Андреевич Заверячев, управляющий имением Боратынских Ильиновкой. Цитирую по той же книге Марины Климковой «История усадьбы Боратынских» (стр. 75):

> «…В 4 ч. вечера я заметил, что вода стала значительно прибывать, поспешил на мельницу и глазам моим представилась следующая небывалая картина: сажен 100 выше места, что из Ильиновки, остановились 2 громадные льдины, загородили всю реку, и к ним стал собираться лед, он стоял сплошной массой вплоть до середины Сергиевки и так туго и плотно наставлен, что вода рекой не шла, а пошла улицей в Сергиевке… шедшим по мельничному двору льдом сбило… мост, сшибло со столбов маленький амбарчик, в котор[ом] было 10 чет[вертей] пшена и 100 п[удов] муки; лед громил и мукомольный амбар, но он хотя и ветх, но устоял. Плотину размыло не шибко…

> …Сергиевские крестьяне приготовлялись к воде и убирали хлеб и пожитки на подмостья по примеру прошлых лет, но вода обманула их, она поднялась выше прежних и встала 1/2 аршина и затопила».

Своим разливом Вяжля приносила не только опасность, но и незапланированную радость. Однажды она в осеннее половодье затопила всю долину, все луга и огороды в низинке. И сразу ударил мороз. Образовался гигантский каток. Я ездил по нему на снегурках «под парусом»: распахивал пальто и сотни метров катил по ветру!

При всей моей дисциплинированности, я был ребёнком подвижным, шаловливым. И трудно сказать, кто за кем присматривал: то ли я за больной бабушкой, как поручала мне мама, то ли она за внуком-непоседой. А вариантов, когда я мог пострадать и тем принести боль бабушке, было немало.

Даже малая речка Вяжля таила опасность во все времена года.

Я дважды проваливался в речную ледяную воду. Оба эти неприятные события, косвенно связаны со школой.

Зимой, как и летом, нас в перемену выпускали на улицу. В беготне по заснеженному льду реки я не заметил прорубь и провалился одной ногой. Хорошо, что одной. Прорубь была широкой, воду из неё черпали бадьёй. Я, «тощий скелет», мог запросто проскользнуть полностью. А так повезло – только один валенок наполнился водой. Мальчишки помогли её вылить, но с мокрой ногой просидел ещё два урока…

Второй случай был опаснее, и чуть не закончился трагедией.

Поздней осенью (или, может, в начале зимы), когда речка Вяжля уже покрылась довольно толстым льдом, пошли такие дожди, что плотина не выдержала напора, её размыло, и вода упала до уровня летней межени. Русло превратилось в ледяное корыто. И так сохранялось всю зиму. По льду, что лежал на берегу, мы скатывались в сторону обмелевшей реки. Пока идёшь домой – накатаешься вволю. Однажды, в очередной раз скользя по склону, я провалился в ледяную щель – там, где лёд переломился над руслом. Щель замело снегом, и я не заметил её. Чудом успел зацепиться руками за край льда. И до пояса оказался в воде. С большим трудом выкарабкался.

Пока плёлся домой, пальто превратилось в ледяной панцирь. Когда вошёл в избу, бабушка обомлела, с трудом сняла пальто и этим ещё не оттаявшим панцирем жестоко огрела меня. Так она выпустила пар своего гнева и испуга.

И хорошо, что она не видела, как я чуть не утонул летом.

Поскольку на Вяжле смыло плотину, летом речка превратилась в переплюйку. На перекатах – по щиколотку. Но там, на быстрине хорошо ловилась плотва. Крючок у меня был своеобразный – просто загнутая струна гитары (или балалайки). Фабричные крючки в сельской местности тогда были редкостью. А с такого рыба срывается мгновенно, если не успеешь подсечь. К тому же из-за быстрого течения и постоянной ряби трудно по поплавку уследить, когда плотва заглатывает наживку. Тем не менее, рыба ловилась отменно, я увлёкся и неосмотрительно приблизился к краю переката. За ним – омут. Вроде бы до тёмной воды ещё немалое расстояние, но здесь песок оказался не таким плотным, осел и потянул меня за собой. Я оказался на большой глубине. Плавать ещё не умел, испугался, стал судорожно барахтаться, вразнобой двигая всеми конечностями. Погружался с головой, выныривал, чтобы глотнуть воздух, снова опускался в темень омута и… И научился плавать.

И хорошо, что научился. Иначе не знаю, чем бы закончилось следующее приключение, которое случилось через два-три месяца, уже осенью. Пошёл на речку с бидоном. Положил его на воду, отвлёкся, а пустой бидон, подгоняемый ветерком, уплыл. Потеря десятилитрового бидона – это большая потеря. Такой вместительный купить можно было только в далёком от нас городе. Что делать? Размышлял не долго. Хоть и было не выше десяти градусов тепла, но снял всю одежду и бросился в ледяную воду за удалявшейся посудиной… Ведь я уже за лето научился плавать…

Конечно, об этих случаях я бабушке не рассказывал. Опять-таки, не из-за боязни наказания – ну как она меня накажет, ведь не каждый раз ты возвращаешься в мёрзлом пальто? – а чтобы лишний раз не причинить ей боль.

### Малолетний труженик

Отрабатывать колхозную повинность бабушке было уже не под силу, да и некогда. Когда вместе с нами ещё жил Миша, он с одиннадцати лет ходил за плугом. С его отъездом кроме меня некому было бабушке подсобить. Я хоть как-то выручал её. Колхоз требовал участия, грозился отрезать часть огорода. Я вместо неё ходил на бескрайные колхозные поля полоть. Трудодни не начисляли, но зато к бабушке особо не приставали.

Вроде, это и не трудная работа – выдёргивать сорняки, но поползай хотя бы полдня под палящим солнцем, в полусогнутом состоянии. А повитель, самый главный сорняк, выдёргивается плохо. Это он в палисаднике может доставить радость своими бело-розовыми цветочками, а в поле – злой враг. Норма была такой: набрал мешок повители – иди с ним домой. А надо было с ним тащиться до дома несколько километров. При суховее это было тяжело. Воздушное марево над степью с миражами – это красиво на картинке. А мне, при моём малом росте, дышать было нечем. Зато получал некое моральное удовлетворение: и трудовую повинность исполнил, и корм для коровки принёс.

Как-то привлекли меня к работе на колхозном току, управлять лошадью.

Конечно, в деревне меня с малолетства сажали на какую-нибудь смирную лошадёнку, но повода в руки не давали. И вот впервые доверили работу на лошади (работу!), когда был уже школьником.

На колхозный ток с полей свозили снопы, молотили. Или с помощью механической молотилки, которую в движение приводили длинными ремнями от дизельного двигателя. А если механизация выходила из строя, бабы брались за цепы, чтобы не терять драгоценное сухое время. Зерно веяли на ветерке, вверх подбрасывая деревянными лопатами. А солому скирдовали.

Пока стог был невысоким, солому подавали наверх вилами, но когда уже было не достать, впрягали лошадку. К ней цепляли длинный канат, перебрасывали его через стог, привязывали к свободному концу кучу соломы, и – нннооо, милая! – я стучал босыми ногами по потным бокам лошадёнки, и она лениво тянула канат с привязанной соломой. Когда пучок оказывался на макушке стога, я останавливал влажное скорее от духоты, чем от физических усилий животное, солому отвязывали, и – в очередной круг.

К полудню моя смиренная четвероногая работница вдруг (устала, что ли, или надоело без хорошего корма работать на колхоз?) заартачилась, взбрыкнула и… понеслась. И понесла меня. На мои крики «тпрру!» она не реагировала, сил как следует натянуть повод у меня не хватило, я сдался, предоставив хулиганке порезвиться. Ни седла, ни стремян не было, мои короткие ноженьки не могли крепко обхватить крутые бока лошадёнки, да и опыта езды не было – я не удержался и плюхнулся прямо под копыта. На току ахнули. Но проказница тут же остановилась надо мной, как вкопанная, и с высоты насмешливо посмотрела на меня: мол, и кто кем управляет?

От травмоопасной работы меня отстранили. Колхоз отказался от такого моего впечатляющего труда на благо общего благополучия.

Да, на общественное благо работал я эпизодически. Был слишком мал. Зато хватало работы дома. Несмотря на возраст.

Как-то весной я даже поработал подпаском… Для кормления частной скотины колхозники обычно на каждое лето нанимали пастуха. Вспоминаю эти резкие «выстрелы» его кнута, когда он спозаранку возле каждой избы напоминал хозяевам, что пора выпускать сонных коров и овец в формирующееся стадо. Потом пастух, пройдя село и собрав всё, до единой головы (он же в ответе за них) своё мычащее войско, гнал его на кормёжку. Или на луга, пока не выжгла их тамбовская жара, или с разрешения колхоза после покоса ржи и пшеницы – на жнивьё, где тоже можно было найти прокорм, хотя и весьма скудный. Когда уже совсем наступала бескормица, единственное что выживало в сушь – это полынь. И тогда мы пили горькое молоко.

Так вот однажды, когда селяне ещё не успели нанять пастуха, они сговорились отправлять скотину на прокорм и охранять его там своими силами. Единственной «силой» от нашего домохозяйства был тогда я. Судя по всему, это делалось каждой ранней весной, добровольно, но до того я был слишком мал, и бабушка ждала, когда появится профессиональный пастух. Теперь мне было уже шесть лет, и бабушка решилась отпустить скотину под моим руководством в общее стадо. Остальные мальчишки постарше, уже «опытные» пастухи», знали, куда гнать бурёнок и овечек, где они могли утолить голод.

Это было весёлое времяпрепровождение. Скотина кормится, мы разжигаем костёр (ещё холодновато), байки, шутки. И непременно – курево. Так в шесть лет я научился курить, накручивая цигарки – из газетной бумаги и листового табака из собственных запасов. Бабушка, естественно, не догадывалась о моём новом увлечении – к вечеру запах даже самого крепкого табака выветривался. Зато была рада, что вся скотина вернулась в целости и сохранности, а у коровы вымя наполнено молоком.

Это важно, что «в целости и сохранности». Мало того, что в стаде нередко возникали драки – попадались строптивые особы (особо агрессивным даже отпиливали рога!). Ежедневно вокруг нас крутились волки. Выгнанные войной из более южных и западных областей, они сгруппировались в большие, агрессивные стаи на Тамбовщине, куда немцы не дошли. Завидев серых разбойников, мы улюлюкали, стучали металлическими предметами. А они, не обращая на нас внимания, кружили по степи, выжидали, когда какая-нибудь заблудившаяся овечка или коровка отобьётся от стада. Не знаю, как пацанам, мне было страшно. Да и поведение наших домашних собак не придавало храбрости: они прижимались к нам, ища у нас защиты, хотя должно было быть наоборот. Но – не той породы…

За неделю пастушества все наши подопечные животные оказались целы и невредимы. Но позже я видел, как стая волков напало на стадо. Это случилось напротив нашего дома на другом берегу Вяжли. Там пасли на жнивье, неподалёку от крайних домов. Несмотря на близость села, на профессионального пастуха и собак-охранников, волки клином врезались в стадо и на хожу хватали жертв. Сколько они успели унести не знаю, но на «поле битвы», как рассказывают, осталось шесть покалеченных овец. Унести их серые разбойники не смогли, а только подрезали…

Нападали оголодавшие волки и на людей. И те гибли. Но один мужичок потом рассказал, как ему удалось спастись. Ехал он по степи в санях. Откуда ни возьмись, появилась волчья стая. Как он ни орал, не махал руками, зверюги всё плотнее сжимали кольцо вокруг них. Лошадь испуганно храпела, но остановилась. Ружья, чтобы отпугнуть, у него не было. Зато была гармошка. Он нечаянно растянул её меха, извлечённый звук насторожил волков. Тогда мужичок давай наяривать, вспоминая весь свой репертуар. И волки отступили. А он, в предынфарктном состоянии добрался до своей деревни.

Во время посиделок у костра на охране домашнего скота я получил первый сексуальный урок. Не наглядный, конечно, – «пастушек» с нами не было. Зато на свободе от взрослого контроля развязываются языки. И мальчишки со смаком рассказывали, как они «заваливали» девчонок. А было-то им, «донжуанам», лет по десять – одиннадцать. И не верилось, что вот этот доходяга «завалил» недоступную Светку.

Но разговоры на запрещённые при взрослых темы взбудоражили моё воображение. У меня вдруг проснулся особый интерес к соседке Зинке – рыжей, конопатой девчушке, которую за её крикливость никто из мальчишек не привечал. А я вдруг стал приставать к ней, пытаясь догнать и обнять, при этом во всеуслышание обещал, что буду её любить и что у нас появятся детки (хотя, честно признаться, как они на самом деле появлялись, я тогда толком ещё и не знал). Мальчишки хохотали. Зинка пряталась в избе и никакого встречного интереса ко мне не проявляла. Даже озлобилась, обзывалась.

Всеобщим объектом мальчишеского интереса была полоумная Нюрка, лет пятнадцати от роду. Как-то мы собрались у соседа Мишки, и вдруг приходит эта девица, просит чего-нибудь дать поесть. Мальчишки пообещали дать ржаные лепёшки, но взамен она должна показать свою «пышку». «Не обманете?» – недоверчиво спросила Норка. Получив заверение, она подняла подол платья и показала свою пышку – скромный пучок тёмных волос внизу живота (трусики в деревне, как правило, не носили). Мальчишки одобрительно похохотали, дали лепёшек, а довольная Нюрка скрылась за дверью…

Во мне что-то задрожало от увиденного. И в то же время появилась горькое ощущение от этой унизительной «покупки» взгляда на девичье достоинство. И стыдно стало, что я стал свидетелем этой сцены…

Но именно так мы проходили сексуальные университеты. Никто из взрослых с нами «эти темы» не обсуждал… А растущий организм требовал острых ощущений, близости с другим полом. И сколько отклонений от нормы рождалось: и насилие, и бессилие, и самоудовлетворение. От незнания, от отсутствия полового воспитания…

Зимой я был слабым помощником бабушке: и учёба не оставляла времени, и со скотиной не мог справляться. А летом мы трудились вместе. Это только из города кажется, что летом в деревне живёшь, как на даче. Ты – дачник, если приехал погостить, стряхнуть городскую пыль и воспоминания о надоевшей работе. Вот сейчас у нас дачный участок – шесть соток, и то за день так накувыркаешься, что ноги-руки дрожат, а у бабушки было пятьдесят соток!

Только перечислю, что она выращивала на огороде. Озимую рожь, яровую пшеницу, просо, коноплю (никто в те годы не помышлял объявить конопле войну, так же как и маку, который красовался практически возле каждой избы – как декоративное и полезное растение!), свёклу, подсолнухи, чечевицу, ячмень, овёс, картошку (больше всего!), капусту, огурцы, помидоры, лук, чеснок, горох, редьку, укроп, табак, тыкву и понемножку даже дыню и арбуз. Может, и ещё что, о чём позабыл. А ведь к каждой культуре свой подход, свои сроки и методы выращивания. Попробуй-ка чуть ли не с конца зимы подготовь рассаду в избе без центрального отопления!

И ещё сад. Правда, небольшой: всего четыре яблони – антоновка, анис, королёк, пресная, а также несколько кустов вишни и смородины. Ягод было немного, а вот яблочные урожаи случались отменные. Особенно антоновки, которую ссыпали под кровать в горнице, и от её ароматного запаха спать было ещё комфортнее. Неописуемый, незабываемый аромат от антоновки! Кисловатая на вкус, но – запах: в памяти на всю жизнь.

Большую часть огорода – участки, где засевали рожь, пшеницу, просо и сажали картошку, – вспахивали на колхозных лошадях (а не колхозных и не было!). Специально выпрашивали у председателя. Но рыхлили, культивировали землю вручную. Зерновые сеяли, разбрасывая семена. Картошку сажали вдвоём: бабушка рыла ямку, я клал туда картофелину (или наоборот). Для огурцов и помидоров использовали собственную рассаду.

Мало посадить – надо регулярно уничтожать сорняки и вредителей, окучивать, а овощи – ежедневно поливать. Хотя река рядом, в нескольких метрах от огорода, но каждый день таскать восьми-десятилитровые ёмкости было, признаюсь, очень неудобно и тяжело. Я еле поднимал их, чуть не сдирая кожу с оголённых ног.

Ещё надо было ходить с этими же тяжелеными посудинами за питьевой водой, а до чичеринского родника, что под горой, – около километра. На эту водную процедуру с многочисленными остановками и расплёскиванием драгоценной влаги тратил не меньше часа.

Урожай с пятидесяти соток (и даже с двадцати пяти, когда колхоз всё-таки уполовинил наш огород) – немаленький. И его надо грамотно сохранить. Амбара у нас не было. Чердак дома забивали соломой, коноплёй, табаком и другими сухими продуктами. Это – просто. Но где хранить скоропортящиеся? Что-то пряталось в подполье. Там, рядом с молочными продуктами и яйцами, мы держали квашеные огурцы, помидоры, капусту – в бочках и в сосудах поменьше. Там же зимовали свежая капуста, морковь, свёкла и тому подобное. Если урожай яблок отменный – сваливали, как я уже сказал, их под кровать в горнице. А куда спрячешь довольно большой объём главной сельской пищи – картофеля? Часть – тоже в подполе. Но больше всего – в специальной яме, которую выкапывали возле дома глубиной метра два, не меньше. На дно ссыпали картошку, сверху – всё, что могло защитить от осенних дождей и промерзания. И всё-таки случалось, что в наиболее суровые зимы верхний слой картошки подмерзал, но и она использовалась – для получения крахмала.

Немало мороки и с зерновыми культурами. Никакой подсобной техники, разумеется, не было. Всё делалось вручную: и косьба, и молотьба…

Я рано научился вместе с взрослыми молотить снопы на домашнем току. Обычно к урожаю в родной дом приезжал кто-то из бабушкиных детей. Ток устраивали рядом с домом, сдирая слой дёрна. Это не сложно. А вот молотить – целое искусство. Тяжело управлять, особенно при моих тогдашних габаритах (малом росте и недовесе), самим цепом – это длинный шест, к которому кожаным ремнём прикреплена короткая палка, ударная часть. Ещё сложнее попадать в такт движения нескольких молотильщиков – так, чтобы ни ты по чужому цепу не бил и чтобы по твоему не ударяли. Зато было приятно слушать эту музыку в лад: так-так-так-так, так-так-так-так, и слышать в свой адрес похвалу за удачную молотьбу: мал да удал.

Полученное зерно надо было обязательно провеять. Для этого использовалась специальная выдолбленная из дерева лопата. А если, не дай бог, к этому времени подоспеет дождь, надо срочно укрыть зерно. Если всё же внезапный, как водится в степи, дождик намочит зерно – потом суши его, а то сопреет, пропадёт.

За сотни (если не тысячи) лет крестьяне придумали немало способов, как сохранить зерно, рационально использовать, приспособить для пищи. Так, просо мы шелушили в крупорушке. Её сейчас можно купить даже электрическую, а у бабушки было примитивнейшее доморощенное устройство из двух листов жести. В них с помощью гвоздя пробивались дырки, но так, чтобы гвоздь не полностью проникал, а лишь самим кончиком. Получались тёрки. Их скручивали в цилиндры разного диаметра. Один входит в другой на таком расстоянии, чтобы в него проникали зёрна, а при вращении внутреннего цилиндра, сдиралась шелуха. Муторная работа, медленная. Приходилось часто подправлять зубчики, заново пробивать их гвоздём.

Была у нас и ручная мельница. Для размалывания ржи или пшеницы. Зёрна засыпали между двумя жерновами. Верхний двигают по нижнему, и получается мука грубого помола. Но зато своя и быстро.

Муку хорошего качества и в больших количествах получали на общественной мельнице, что стояла на другом конце села, возле плотины. Но там надо было платить за помол. Не деньгами – некоторым количеством полученной муки.

Хлопот много, но зато какими невероятно вкусными, ароматными были приготовленные из свежей муки блины, лепёшки, лапша…

Помимо гигантского огорода, бабушка содержала немалое число живности: корову (в удачный год – с телёнком), пять-шесть овец, не менее десятка кур и семейство цыплят. А они все прожорливые, кушать и пить хотят ежедневно. Да ещё надо было без задержки доить корову. Убирать за всеми отходы жизнедеятельности. Овец – вовремя стричь… Следить за невоспитанными курами, которые разбрасывали яйца по всей территории…

Так что и на животноводческом фронте бабушке была нужна моя помощь.

Однажды утром бабушка обнаружила, что в корзине, куда она на ночь собирала цыплят с наседкой и которую ставила в сенцы, – пух и перо. От всего выводка осталось только семь цыплят. Так ночью «поработал» пронырливый хорёк. Бабушка посчитала, что отвлекать курицу на такой малочисленный выводок нерационально, лучше пусть несёт яйца. С большим трудом удалось отлучить наседку от пушистых комочков. И наседкой стал… я. По утрам выносил корзину с ними на двор, кормил их, поил. Прогуливал, то есть следил за тем, чтобы коршун не утащил цыплёнка. Вскоре цыплята признали меня своей наседкой и ходили за мной по двору дружным пищащим семейством.

А когда они подросли, бабушка сказал: «Пора». И дала в руки нож: «Ты же единственный в доме мужик». Я обомлел: убить этих доверчивых дружков? Но я же – мужик! Зажал одного из своих питомцев между ног, как наставляла бабушка, и дрожащей рукой давай пилить ему горло – сил, физических и душевных, просто перерезать одним рывком не хватило. Петушок вырвался и с окровавленной шеей, с протестующим истошным криком давай носиться по двору. Бабушка пожалела «мужика» и петушка: поймала подранка и одним ударом топора прекратила всеобщие мучения. Правда, мои страдания ещё продолжались: я долго после этого убийства был в трансе. Но такова сельская жизнь: выращиваешь, заботишься, привыкаешь, чтобы потом… съесть.

А суп-то был вкусным. И я своим добросовестным исполнением обязанностей наседки вполне заслужил нечастое угощение…

Весной наша корова благополучно разродилась. Оказывается, эта процедура не менее ответственная и сложная, чем человеческие роды! Телёнка Борьку мы не стали отдавать в общее стадо. Во-первых, за него надо было дополнительно платить, а во-вторых, малятка мог отбиться от стада, которое пасли далеко от дома, а в округе шныряли волки. И мы пасли его на соседнем лугу. Там был вбит кол, к нему на длинной верёвке я каждое утро привязывал бычка. Он охотно шёл на зелёную кормёжку. Ещё охотнее вечером возвращался домой – там его ждало молочное пойло. Когда я приближался к нему, он пытался меня радостно лизнуть и нежно… боднуть в бок.

От луга до избы – метров четыреста, мы преодолевали их, как мне кажется, с мировым рекордом бега. Стоило только отвязать от кола верёвку, как Борька чувствовал освобождение и, задрав хвост, тащил меня со скоростью курьерского поезда. Я, пушинка-худышка, не мог осадить его и лишь изо всех сил цеплялся за верёвку, и едва успевал, нет не бежать, а буквально планировать, лишь отталкиваясь вверх от земли, чтобы не упасть и чтобы он на радостях не протащил меня по земле. Однажды бычок был особенно радостно-взвинченным, рванул из моих рук верёвку раньше, чем я успел её как следует накрутить на руку, и с нагловато-довольной мордой встречал меня уже во дворе, попивая ужин из ведра.

И два пацана резвились так всё лето.

Но наступила осень. И Борьку «забили». Как это происходило, я не видел. Убиение, за кусок туши, сотворил местный спец по таким делам. Эту процедуру, так же как и случку животных и роды коровы, детям не показывают, прогоняют. Я увидел уже висящую в сенцах тушу, из которой нацедили целый таз крови. Нарезали куски мякоти. Бабушка тут же угостила меня и тем, и другим. Кровь мне не понравилась, а вот парная телятина была отменной…

Видимо, я уже как-то внутренне подготовился к такой кончине своего рогатого дружка, и не так остро среагировал, как после убиения петушка. К тому же не я это сделал. Не причастен…

Подобное прагматично-потребительское отношение сельчан к домашним животным, объяснимо и понятно. Объяснимо так же и то, что в городе бывают случаи, когда, скажем, выращивая поросёнка, люди уже не могут пойти на его убийство ради обогащения своего стола. Но мне непонятна людская жестокость по отношению к диким животным. Не понимаю охоту ради охоты. Если убийство вольных животных не связано с вынужденным отстрелом по экологическим причинам или для обеспечения безопасности, то это антигуманно. Так же как и эксплуатация диких животных для увеселения публики – в дельфинариях, цирках…

Пора осознать ответственность самого развитого и мыслящего животного – Человека перед природой, перед будущими поколениями за сохранение Жизни на Земле. Зоопарки, приюты и им подобные заведения нужны, но в первую очередь для сохранения животных, попавших в трудные условия – раненых, оставшихся без родителей в детском возрасте, а также для сохранения исчезающих видов…

Корова исправно давала молоко, если не случалось бескормицы из-за засухи. В засуху – не только меньше, но и с горьким привкусом полыни. Поскольку только это растение выдерживала напор жаркого лета. Молоко – скоропортящийся продут. В естественном холодильнике – погребе долго не простоит. Потребляли два едока (не считая кошки) мало. Излишки надо было сохранять. Я носил молоко к соседям, у которых был сепаратор, на нём получали отдельно сливки, отдельно обезжиренную жидкость – обрат, которым поили телёнка.

Из сливок я взбивал масло. Был у нас для этого специальный бочонок-пенал небольшого размера (не помню сельское название). С одной стороны можно было снять крышку. В ней – отверстие, куда входила ручка поршня. В этот цилиндр заливали сливки. Закрывали крышку. И от резких движений поршня образовывались комочки масла. Мягкого. С ныне исчезнувшим, но не забытым вкусом естественного продукта…

Бабушка пыталась меня приучить доить корову. Но не вышло. Что-то я делал своими короткими пальчиками не так. Мои неумелые действия раздражали бурёнку, она вздрагивала от каждого моего прикосновения к вымени, дёргалась, поворачивала ко мне свою голову, угрожающе наставляя на меня рога, отмахивалась хвостом и едва не опрокидывала ведро с молоком.

Конечно, не все работы мы с бабушкой могли самолично выполнять. Не только с пахотой нам помогали. Постричь овец, случить корову и принять у неё роды, забить телёнка или овцу, подправить избу – да мало ли каких ещё дел находится в крестьянском хозяйстве.

Расплатиться деньгами бабушка не могла. У крестьян практически не было денег. На трудодни давали, если давали, только то, что сами же и выращивали на колхозных полях: зерно, свёклу, картошку. То, что оставалось у колхоза после расплаты с государством. Но у бабушки уже и трудодней-то не было. Изредка помогали дети, присылая небольшие суммы из своих городов. Но хорошенько помочь не могли – сами жили не богато, а у каждого – семья, дети. Да бабушка и не просила.

«Деньгами» она сама себя обеспечивала.

Многие граждане всех стран простодушно думают, что деньги – это бумажки, на которых напечатано: «10», «50», «100» и так далее – рублей, долларов, евро… Это – лишь бумажные знаки. А деньги – это тот продукт, который имеет абсолютную обменную ценность. Как известно из истории, деньгами были не только драгоценные металлы, но и овцы, верблюды… Да что угодно – что у конкретного народа в определённую эпоху ценилось больше всего и было общепризнанным эквивалентом обменного продукта.

Для бабушки, как и для всех односельчан, таким «объективным обменным продуктом» тогда был прежде всего самогон. Из тамбовской белой сахарной свёклы или из пшеницы он получался высшей пробы. Бабушка проверяла его качество, обмакнув лучину и поджигая её, – мгновенно вспыхивало синеватое пламя!

Расплачивалась также картошкой, мукой, мясом от забитого домашнего животного, яйцами и ядрёным табаком. Тогда все сельские курили махорку, закручивая её в цигарку, козью ножку. И был у нас фирменный домашний шик – бабушке кто-то привёз папиросную бумагу и устройство для набивания размельчённой махоркой. Для нужных ей сельских персон она делала домашние папиросы.

Не скрою, как и все мальчишки, я иногда пытался увильнуть от домашних работ, особенно от внеплановых, Но не из-за лени, а просто тянуло поиграть в лапту, прятки или вдоволь, до посинения, накупаться. Однако в целом я был добросовестным работником, и бабушка, думаю, меня ценила. Поэтому, несмотря на мои отдельные мальчишеские выходки, жили очень дружно.

Часто вспоминаю её молча сидящей надо мной, когда с высокой температурой лежал в постели. В Сергиевке, в отличие от Москвы, я практически не болел. Но однажды, в июльскую жару то ли перекупался, то ли напился родниковой воды, и у меня – под сорок. В высокотемпературном забытьи мне снились какие-то тяжёлые сны, но каждый раз, возвратившись к действительности, я видел склонившуюся надо мной бабушку. Похоронившая большинство своих детей, она знала, что ничем не может помочь, ведь лечить практически было нечем, а никаких особых народных средств, кроме обильного питья и приложенной ко лбу мокрой тряпочки, она не знала. Но на лице её не было и следа паники. Она ничего не говорила, лишь гладила мою руку или голову, и от её шершавой руки и спокойного взгляда дурные предчувствия улетучивались. Сельский экстрасенс…

Как-то я очень сильно порезал ногу. Купался в реке, в обычном месте напротив нашей тропы. Когда поплыл к берегу, почувствовал, как что-то резануло по ступне. Вылез – кровища из глубокой раны. Пришла бабушка, предложила… пописать на рану, для дезинфекции. Потом у кого-то попросила мазь Вишневского. И я недели три скакал на одной ноге, на всю деревню воняя этой мазью. Чувствовал себя виноватым: в разгар поливочного сезона не могу ходить! Но бабушка меня не ругала. Скорее, наверно, ругала себя, поскольку это она выкинула в речку разбитую старинную стеклянную керосиновую лампу. Дурная российская привычка – использовать реку как сточную яму… Возможно, после этого она зареклась выбрасывать в добрую Вяжлю опасные не плавающие предметы.

Иногда за шалости бабушка обещала отлупить меня ремнём, даже иногда помахивала им перед моими чуть испуганными глазами, но ни разу так и не пустила в ход этот проверенный инструмент воспитания. Правда, по сравнению с другими сельскими мальчишками я был почти паинькой. Но – стращала, поскольку, вероятно, боялась упустить момент, когда я, без родительского контроля, пойду не той дорожкой, и грозилась скорее для профилактики, чем со зла.

К тому же в то время ей и не на кого было больше рассчитывать кроме как на меня. Так что во мне она видела работника. Хоть и крохотный, но мужичок. Мужичок с ноготок…

### Она пережила ленинградскую блокаду, но блокада её «догнала»…

> …Был готов согласиться с ненавистным мне краснобаем Заратустрой: если ты смотришь в пропасть, то и она смотрит тебе в душу!.. А нам открылась пропасть – массовый голод во всей его блокадной беспощадной реальности, правде.

> Алесь Адамович, «Блокадная книга» А. Адамовича и Д. Гранина

Судьба разбросала Бросалиных по всей стране. Таково было время – подвижек, социальных, криминальных. Время поиска своего места в стране, где всё менялось, ломалось по решению большевистской партии, ускоренно проводившей индустриализацию, милитаризацию, коллективизацию… И судьба не всегда была благосклонна.

Старшая среди бабушкиных детей – Наталья. Это моя мама. Выйдя замуж, она в середине 1930-х покинула деревню, уехала вслед за отцом в Москву. О ней расскажу отдельно.

Вторая дочь – Клава каким-то способом ещё до войны выбралась из колхозного «ГУЛАГа» в Ленинград (не замужеством и не по спецнабору; может, отправилась к родственникам, что уехали туда из Сибири, куда не совсем удачно съездили в ходе столыпинской реформы). Вырвалась из бесперспективной колхозной действительности. И на свою беду. Попала в блокаду. Хорошо, что выжила. Но блокадный след остался на всю жизнь.

Помню, какой я её впервые увидел после блокады. Было это летом сорок пятого, в Сергиевке. Я копошился в бабушкином огороде. Вижу: идёт к нашей избе женщина непонятного возраста, идёт тихо, осторожно, будто боясь оступиться и упасть. Мы все тогда, после войны, были не толстыми, а она – бледная тень. Видимо, ей едва хватило сил добраться пешком до села от железнодорожной станции. А ей было только около тридцати лет…

Приехала она на свою родину прямо из Ленинграда или уже устроилась в Москве, сказать не могу. Но последствия блокады была достаточно очевидны.

Она не любила рассказывать про то, что там произошло: про массовый голод, про смерть, косившую всех подряд… Наверно, так всего насмотрелась, столько хлебнула горя, что даже вспоминать ей было больно. Не знаю, за счёт чего она выжила. Никогда не детализировала. Ела ли она, чтобы выжить, человечину, собак, кошек, крыс? Об этом не говорила. Как-то вскользь упомянула столярный клей, ремни. И даже этого достаточно, чтобы понять меру трагедии…

Два замечательных писателя – Алесь Адамович и Даниил Гранин опросили многих ленинградских блокадников и издали «Блокадную книгу», поражающую бесхитростными рассказами о страшных событиях. Прочитайте, убедитесь сами. Приведу слова Даниила Гранина из его вступления к первой части книги:

> «За время блокады я в городе был раза два или три всего. Один раз нес пакет куда-то, проходил село Рыбацкое и видел, как лошадь, которая тащила сани с патронными ящиками, молоденький красноармеец погонял ее, упала на подъеме и встать не смогла. Как он ее ни лупил, ни бил – она дрыгала ногами и подняться не могла. А тут вдруг откуда ни возьмись налетели люди, закутанные во что попало, с топорами, ножами, принялись кромсать лошадь, вырезать куски из нее. Буквально через минут двадцать остались одни кости. Все обглодали».

А теперь маленький кусочек из воспоминания блокадницы, одной из десятков, которых опросили Адамович и Гранин:

> «– Ниночка, а где Галя?

> – А Галю мы съели.

> – Как съели?

> Вошли в мерзлую комнату, а там полубезумная мать, а у стены мерзлый труп старшей ее дочери. И она действительно… Спасала младшую. И спасла. А сама вскорости умерла».

В начале 1960 года я неожиданно получил возможность съездить в Ленинград. Бабушка разыскала в своём скудном архиве письмо родственников, с которыми не виделась после возвращения из «столыпинской командировки» в Сибирь, но каким-то образом до войны поддерживала связь по переписке. По её словам, там ещё была жива моя прабабушка. То ли это была сестра её мамы, то ли жена её дяди? Возможно, адрес был ещё довоенный. Указанного дома я не нашёл, скорее всего его давно сломали. Очень жаль – наверняка прабабушка рассказала бы мне много УЖАСНО интересного про блокаду. Но и без того Северная Пальмира произвела на меня угнетающее впечатление. Меня напугали последствия войны. Не разрушениями, их уже поправили. Город – тёмный, по сравнению с Москвой малолюдный, тоскливо-тихий, много людей с потухшими глазами…

Разумеется, блокада не прошла для тёти Клавы бесследно. Она и умерла-то потом ещё не старой, от рака желудка…

Когда писал эти строки, в нашей стране, семьдесят лет спустя после окончания почти 900-дневной блокады Ленинграда, вдруг разгорелась дискуссия: а не лучше было бы для спасения умерших от голода ленинградцев сдать город? Этот вопрос был задан в эфире и на сайте независимого телеканала «Дождь». Что тут началось! Да это, мол, оскорбляет память защитников города-героя! Это кощунственно в отношении переживших такие муки блокадников! Дело дошло до требования закрыть этот строптивый телеканал!

Но сейчас я хочу говорить не об этой попытке политической расправы с неугодным СМИ и не об очередном ужесточении в отношении малейшего отступления от генеральной линии «партии власти», и не о борьбе с медийной вольницей, со свободой слова, завоёванной в конце 1980-х – начале 1990-х годов. И не о позорном участии в давлении на эту радиостанцию других СМИ, то ли прикормленных властью, то ли искренне сочувствующих ей, а также бизнеса, начавшего отключать телеканал от эфира подхалимски, до обвинения правоохранительными органами «Дождя» в «экстремизме». «Веление» нынешнего времени: не задавайтесь неприятными вопросами, не ворошите тяжёлое, неправедное прошлое!

Прошлое у нас действительно тяжёлое. И вызывает множество непростых вопросов. Вот и этот тоже: а на самом деле была ли необходимость жертвовать сотнями тысяч мирных жителей? Как ответить на такой лобовой вопрос? Кто возьмёт на себя или переложит на кого-то моральную ответственность за блокадную трагедию города-красавца?

Кстати, до сих пор нет единства в оценке реальной гибели мирных жителей Ленинграда. Официальная статистика даёт заниженное число, утверждают профессиональные историки. И предлагают свою оценку потерям – свыше восьмисот тысяч. При этом едва ли здесь учтены потери среди тех ленинградцев, что выбрались из блокады по «Дороге жизни», а потом неделями, месяцами тряслись в поездах до места эвакуации и массово умирали ещё в пути. И уж, безусловно, не учтены такие «естественные» потери, как ранняя смерть бывших блокадников от накопившихся в осаждённом городе проблем со здоровьем. Как случилось с тётей Клавой.

У меня нет однозначного ответа на этот вопрос Истории о судьбе ленинградцев и Ленинграда. Самые либеральные либералы утверждают, что жизнь даже одного человека важнее всего остального: и политики, и идеологии, и богатств, и т. д. Можно ещё вспомнить крылатое выражение из романа «Братья Карамазовы» Достоевского про то, что мир не стоит даже одной слезинки замученного ребёнка. И что же, тогда не защищать свой родной город в ситуации, когда гибнут люди, много людей, в том числе и дети? Ценой собственной жизни и жизни ребёнка не спасать памятники истории и культуры – национальное достояние?

И кто дал бы гарантию, что, уступи северную столицу гитлеровцам, можно было бы сохранить больше жизней? И можно ли было бы тогда вообще сохранить Северную Пальмиру – жемчужину страны? Не сравнял бы её нацистский вождь с болотистой приневской землёй? И он совершил бы этот варварский акт, как утверждают некоторые историки, ссылаясь на обвинение советского представителя на Нюрнбергском процессе, существовал приказ Гитлера, в котором говорилось, что этот город после его капитуляции Германии не нужен. Авиация и артиллерия действительно могли в буквальном смысле сровнять город с землёй.

Хотя, возможно, такое утверждение пропагандистское – и с вражеской, и с нашей стороны. К тому же, как свидетельствуют сохранившиеся документы, предоставленные Нюрнбергскому суду, письменного приказа Гитлера или какого-то иного высокопоставленного германского лидера об уничтожении Петербурга (так они называли его по-своему, на немецкий лад) не было. Сохранились мемуарные сведения об устном разговоре с Гитлером на эту тему. Хотя это лишь историческое уточнение, а как бы развивались события на самом деле, никто точно не скажет.

Другое дело, что советские правители, и прежде всего «мудрый вождь, учитель и отец» товарищ Сталин, должны были предотвратить развязывание Второй мировой войны. Но это оказалось невозможно из-за идеологических разногласий советского тоталитарного режима с демократиями Запада, что вынудило Сталина кинуться в объятия другого кровавого тирана – Гитлера…

Но, даже потерпев сокрушительное поражение в первые месяцы войны, Сталин мог бы избрать иной путь защиты Ленинграда и спасения его жителей. Были такие варианты, утверждают специалисты. Остаётся вопрос для будущих исследований: почему не воспользовался?

Возникают и другие вопросы. И в первую очередь к региональному партийному руководителю Андрею Жданову, после войны, кстати, породнившемуся со Сталиным. Судя по недавно открытым архивным данным, руководство «колыбелью революции» не гнушалось даже во время блокадного голода потчевать себя зернистой икрой и прочими дефицитными деликатесами. Конечно, этих «партийных» запасов не хватило бы даже для детей осаждённого города. Но сам факт пира во время чумы поражает двуличием. Впрочем, это – мелочь… Аморальный, но не решающий момент.

Возникает и такой вопрос: насколько грамотно и тщательно подготовили город к обороне? Почему из него вывезли часть стратегических запасов? Не надеялись, что удержат, и вывезли, чтобы не досталось врагу? Ссылка на то, что нацисты разбомбили Бабаевский продовольственный склад и это стало главной причиной голода, не выдерживает критики: там не было такого количества запасов, считают некоторые историки, гибель которого сыграла роковую роль в смерти людей от истощения. Напомню: самые большие жертвы населения случились именно в первые месяцы блокады, зимой 1941–1942 годов, когда, казалось бы, ещё должно было хватить продуктов.

Вызывает вопросы и организация снабжения блокадников. Похоже, или Сталин не спешил туда отправлять подмогу, не верил, что город выстоит, и потому, мол, не стоит зря тратить ресурсы, или система не в состоянии была спешно развернуть эту помощь.

В любом случае гибель сотен тысяч ленинградцев – на совести не только Гитлера, но и Сталина. Если можно говорить о совести у этих идеологических параноиков (а может, и физиологических)…

Оправившись от блокадного шока и устроившись в Москве, тётя Клава стала весёлым, оптимистичным человеком. Молодость и желание жить по-человечески взяли своё. Она была красивой женщиной и тщательно следила за собой. Одевалась по моде. Носила стильные причёски. Да и профессия – женского парикмахера – способствовала этому. Красила губы, делала маникюр, подщипывала брови… В общем, она тщательно следила за собой.

Может, сейчас покажется странным, что я говорю об этом элементарном внимании к себе, но тогда далеко не все женщины, даже молодые, особенно выходцы из деревни, так старательно и умело заботились о своём внешнем облике.

Дело даже не в пролетарском пренебрежении к «буржуазным штучкам», хотя и это ещё долго культивировалось в классовом сознании советских людей. Просто не у всех женщин были средства на частые посещения парикмахерских. И времени не хватало. И сил. И желания. Многие женщины тогда работали на тяжёлых и грязных работах. Напомню советскую частушку: «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик». И это было не только во время войны с нацистами. Это было и до, и очень долго после войны. А дома – еду семье приготовь, постирай, помой посуду, вымой детей… При этом многие жили без элементарных удобств или при коллективных удобствах – в коммуналках, где выстраивалась очередь и в туалет, и к умывальнику, и к газовой плите… И уставшим женщинам некогда был даже подумать о маникюре или новой причёске.

Судя по клиентуре, тётя Клава была высококлассным специалистом. Она часто обслуживала у себя дома. Я сам не раз оказывался случайным свидетелем. Так что доход, в том числе негласный, у неё был приличный.

Однажды тётя Клава весьма осторожно и туманно рассказала про одну особую клиентку. Мол, приехала девушка на машине в сопровождении мужчины. Рыжая. Одета очень скромно. Зовут Светлана Аллилуева. Я тогда не понял, что говорит она про дочь Сталина. И фамилия не та, и рыжая… Не знаю, сколько раз Аллилуева стриглась у тёти Клавы. Может быть, всего лишь единожды – в целях конспирации спецслужбы могли возить дочь вождя в разные места. Но, скорее всего, если судить по тому, что она узнала имя своей клиентки, не один раз профессиональные руки тёти Клавы касались головы дочки Самого! Да и рассказала о своей именитой клиентке лишь после смерти вождя, когда стало безопасно в этом признаться.

У нас с тётей Клавой были очень тёплые отношения. Она относилась ко мне, как к сыну, дарила мне подарки. Особенно запомнились рубашка-матроска (мода была такая) и игрушечный револьвер с взрывающимися патронами. Навещала меня в Москве, когда мама уезжала в деревню. При этом она никогда не приставала с традиционными вопросами взрослых: а как ты учишься и т. п. Она просто по мере своих сил и возможностей заботилась.

Каким-то послевоенным летом она привезла в Сергиевку патефон и груду пластинок: Клавдия Шульженко, Леонид Утёсов, популярнейшие в те годы танцевальные мелодии… Тогда, после войны, это ещё было редкостью. С этих пластинок началось моё приобщение к музыкальной культуре.

Красивая, контактная женщина пользовалась неизменным успехом у мужчин. Но ей почему-то не везло с ними. Послевоенный выбор был невелик. Хорошие мужики не попадались, а если и попадались, то – женатые.

Помню, как летом 1946 года мы ехали с ней из деревни в Москву. С нами был ещё её младший брат Миша. Она каким-то способом сумела пристроить его в военно-музыкальное училище как… сына погибшего на фронте. В поезде к ней привязался офицер. Статный, красивый мужик. Тётя Клава попросила меня называть её мамой, но я не удержался в роли сынка, оговорился, выдал её незамужество.

На одной из станций парочка вышла прогуляться при вечерней прохладе. Поезд тронулся, а тёти Клавы нет. Поезд уже набрал ходу, уже миновал станцию, уже долго-долго едет, а её всё нет и нет. Миша по-деревенски безмятежно посапывал, не чуя беды, а я загрустил, глядя в кромешную тьму за окном и прикидывая, что же мы будем делать в Москве. Ведь нас вряд ли кто мог встречать, а своего домашнего адреса я не помнил. Прошла вечность, когда смеющаяся парочка наконец добралась до нас горемык. Оказывается, они успели вскочить на подножку последнего вагона!

Вспоминается и наше совместное дефилирование по одной из улиц подмосковного города Перово. Тётя Клава тогда работала парикмахером в здешней бане. До конца 1950-х годов Перово было пригородом столицы, и в нём, несмотря на массивную индустриализацию, ещё оставалось много одноэтажных домиков с садами. В одной из таких усадеб, в квартале между нынешними улицами Плеханова и Лазо, обитал её возлюбленный. Но он был женат и давно «не выходил на связь». Не знаю, тот ли это офицер из поезда, но что он был тоже военным – точно. Из зелени участка в нашу сторону раздался визгливый женский голос с отборным матом – кричала разобиженная жена спрятавшегося мужа (или его не было дома?). И мы ретировались.

В конце концов, интеллигентная красивая женщина вышла замуж за простого слесаря. Пётр Кузнецов тоже был на войне, но на короткой, восточной, с японцами. Помню снимок: он стоит в группе бойцов рядом с грузовиком. Где-то в Манчжурии. Понюхал ли порох на передовой, не знаю. Он не хвастал. Чем обаял тётю Клаву неказистый на вид рязанский мужичок, слесарь по сборке и ремонту эскалаторов метро? Трудно объяснить. Низкорослый, с неправильными чертами лица. Правда, выглядел он добряком и заботливым человеком. На первый взгляд.

Не знаю до тонкостей, как выстраивались его отношения с детьми. Что происходит в семье, обычно всегда стараются скрыть от посторонних. При мне ничего такого предосудительного в поведении главы семейства я долго не замечал: детишек не бил, не матерился при них… Но, судя по нервическим всплескам сына Володи, проблема отцов и детей была хронической. Возможно, несоответствие методов воспитания двумя родителями была даже острой. Как это нередко бывает в семьях, мама говорит ребёнку, что это делать нельзя, а папа: да пусть занимается, не мешай ему, и пошло и поехало…

Со мной дядя Петя был всегда приветлив. И даже оказывал некие знаки внимания. Именно он зародил во мне любовь к «тихой охоте». Как-то пригласил меня съездить за грибами. Мы встретились ранним прохладным утром на станции Чухлинка и первой электричкой уехали на станцию Железнодорожная за грибами. Сейчас это кажется удивительным: город Железнодорожный и грибы?! Но тогда электрички дальше не ходили. А на противоположной стороне от города, прямо за железной дорогой начинался густой хвойный лес. И там мы действительно нашли грибы. Немного, в основном сыроежки и молочайки, но это были мои первые настоящие живые съедобные грибы. Мама пожарила мою лесную добычу. Мы с опаской съели эти горьковатые грибы. Но не отравились. С тех пор я считаю себя грибником…

А накануне очередного моего дня рождения дядя Петя взял меня с собой на Птичий рынок, который тогда располагался на Нижегородской улице. Он купил мне щегла, клетку для него и корм. Если учесть, что мой отец специально к моему дню рождения ничего мне не дарил, и вообще третье августа никогда дома не был отмечен каким-либо торжеством, то это был знаковый пример внимания!

И всё же дядя Петя не стал моим любимцем. И виной тому он сам. Он был добряком лишь тогда, когда не пил и не скандалил с женой. То ли ревновал её, такую красивую и общительную, то ли не ощущал с её стороны достаточно тёплого отношения к себе. Он часто ругался с тётей Клавой, причём и при посторонних. И даже, случалось по пьяни, рукоприкладствовал. А поскольку я тётю Клаву любил, то и моё отношение к такому несдержанному супругу оставалось прохладным. Одних подарков мало для любви и уважения.

Тётя Клава уговорила бабушку, оставшуюся в деревне одной, продать избу и переселиться к ней в Москву. И жить старому человеку в городе полегче, и сможет помочь по уходу за малолетними детьми. Тем более что невозмутимая, терпеливая, никогда не повышающая голос бабушка умела ладить с детишками, и вечно орущий сыночек Володенька при ней без видимых усилий становился шёлковым ребёночком, милейшим созданием.

Бабушка не сразу согласилась на переезд в город. Да, она очень устала в одиночку возиться с хлопотным хозяйством. И годы брали своё. Но чтобы вот так сразу всё бросить? Бросить бурёнку и овечек? Бросить дом, где началась её семейная жизнь, где рожала и хоронила детей? Дом, где она, сельская рабыня, тем не менее, была Хозяйкой. А кем она будет в Москве? Служанкой?

Получилась потеря не только статусная, но и «идеологическая». Дядя Петя, как человек партийный, не разрешил бабушке взять в московскую квартиру икону Божьей матери, с которой она много лет втихомолку делилась своими радостями и горестями.

Переезд бабушки в Москву спокойствия в семье Кузнецовых не добавил. Семейные скандалы возникали и при ней. Причём порой и бабушке доставалось, когда она пыталась защитить свою дочь, увещевать зятя.

В моём дневнике за 1955 год неожиданно нашёл такую неприятную запись:

> «22 марта. Днём пришла бабушка с моим шестилетним двоюродным братом Вовкой. Бабушка вскоре ушла, а Вовка остался у нас до вечера… С улицы пришёл Вовка, и я пошёл его провожать. “Вовка, ты почему остался у тёти Наташи?” – встретил нас вопросом отец Вовки дядя Петя. Вовка ответил, что спросился у бабушки. “А ты у меня спросился?” – крикнул дядя Петя. Вовка надулся, но ничего не сказал. Я стал играть с Надькой, сестрой Вовки, а дядя Петя, тётя Клава, бабушка и Вовка сели ужинать. Бабушка упрекнула дядю Петю (и справедливо), что ей пришлось разогревать ужин пять раз. Дядя Петя был пьяным и начал кричать на бабушку, что мол “ты развращаешь семью, из ума старая выжила, покушать как следует не дашь”. Я не думал, что партийный мог так кричать на старого человека да притом на тёщу. И вдруг со стола полетела посуда, вернее осколки, остатки пищи. Половинка тарелки чуть не заехала мне по лбу, я еле увернулся. Весь мой костюм был облеплен картошкой и капустой. Вовка заплакал, он был таким испуганным и жалким. Надя ничего не понимала, но глядя на Вовку тоже заплакала. Я сам сильно испугался и вышел на кухню. Только бабушка была спокойной, хотя дядя Петя стоял около неё и размахивал руками. Он хотел ударить её, но вдруг бабушка сорвалась с места и ударила дядю Петю в грудь. Он не ожидал такого удара, свалился на кровать, схватил подушки, но не удержался и хлопнулся на пол. Тут вмешался сосед Кузнецовых Лёнька, который не дал разгореться драке, которая могла произойти. Я решил уйти, ведь драка произошла в конечном итоге из-за моего прихода, которого не пожелал дядя Петя. Уходя, я сказал бабушке, что при случае, если дядя Петя будет продолжать буянить, то пусть приходит к нам в любое время».

Поскольку мы жили от Кузнецовых недалеко, то бабушка иногда навещала нас. Безо всякого повода – лишь бы увидеть нас. Она никогда не жаловалась нам на своего зятя. И мы никогда не вмешивались во внутрисемейные разборки. Я – по малолетству, мама из-за больных ног не могла к ним ходить пешком, отец принципиально не влезал в чужие дела. Зато дядю Петю неоднократно круто, по-мужски предупреждали, «воспитывали» братья его жены. На какое-то время тот утихомиривался, поджимал хвост, но только до очередной бутылки, и снова всё поехало… В то время он был единственным мне знакомым членом компартии, и вот такой личный пример «настоящего коммуниста»!

…Модную женскую причёску без обильной воды не сделаешь. А с горячей были проблемы. В огромном многоэтажном доме (такие ещё называют «сталинскими») на Рязанском проспекте, построенном ещё до войны, была только холодная. Лишь после переселения в невысокий, построенный пленными немцами дом они стали жить «со всеми удобствами». Сомневаюсь, что во всех парикмахерских, где работала тётя Клава, была горячая вода. И постоянные контакты с холодом привели к болезни рук – ревматизму. Высококлассный парикмахер вынуждена была сменить профессию, с которой была связана вся её жизнь.

Кем ещё она могла работать, не имея никакого специального образования? Устроилась на соседнем предприятии. Кладовщицей. Работала старательно. Не жаловалась…

Не исключаю, что потеря любимой профессии и частые скандалы с мужем, наложенные на блокадные последствия, «помогли» укоротить жизнь тёти Клавы…

Да и дядя Петя не стал долгожителем…

«Ах, война, что ж ты подлая сделала?»

### В Филях когда-то делали «Юнкерсы»…

Их дети пошли не в маму – хотя и милые ребята, но не такие предприимчивые. Высшего образования тоже не получили, не захотели. Им хватило среднего специального.

Дочь Надя стала бухгалтером. Вышла замуж за приличного парня Михаила. Родила сына. Муж работал водителем в геологической экспедиции. Любитель отдыха на российской природе, он построил дачу в глухом месте на берегу «Московского моря» (Иваньковского водохранилища).

Денег, понятное дело, семья зарабатывала не много. Дополнительный доход приносила… собака. Не знаю, как сейчас, а тогда была мода на сенбернаров. Она у них была с хорошей родословной. Каждый год рожала им щенят, которых раскупали чуть ли ни в утробе самки. За приличные деньги. Этот бизнес в те годы стал востребованным.

Небольшой приработок семье и я несколько раз обеспечил. В конце 1980-х годов я создал кооператив. У нас был формальный бухгалтер – без специального образования и соответствующего опыта. Надя делала нам бухгалтерские отчёты. За оплату, конечно…

Разросшуюся Володину семью отселили из родительской квартиры, где оставалась сестра. Дали комнату в коммуналке на Шарикоподшипниковской улице. Туда же переехала и бабушка – заботиться о двух правнуках.

Со своим техникумовским образованием Володя получал на заводе мало. И он соблазнился предложением зарабатывать больше. В магазине на Симоновском валу ему предложили должность зама директора. Как это предложение возникло, осталось для меня загадкой. Подозреваю, что сначала Володя там по вечерам или ночам подрабатывал грузчиком. Его прилежность и порядочность оценили.

«Торгашей» в советское время не любили: в магазинах – крепчающий дефицит, обвес, пересортица, низкое качество товаров, грубое обслуживание. Но, тем не менее, работа в магазинах считалась престижной. При небольших официальных заработках это давало иные выгоды: дополнительные, левые доходы, а главное – доступ к дефициту.

Торговля – всегда и везде очень опасная, криминальная сфера, поскольку имеет дело с живыми деньгами, легальными и нелегальными. И Володя вскоре погорел. Случилась крупная недостача. Её повесили на неопытного новобранца. Это была явная подстава. Может, для того и пригласили доверчивого парня, чтобы провернуть операцию с недостачей. Перед ним выбор был прост: или возврат потерянной суммы, или тюрьма.

Володя позвонил мне в Якутск, куда я уехал работать журналистом, и попросил взаймы. Не так уж и много – чуть больше трёх среднеарифметических советских заработков. Я поставил условие: он никогда не будет работать в торговле – рано или поздно посадят, не его стихия. Он согласился, рассчитался, уволился.

Через несколько лет каким-то образом оказался на знаменитом заводе имени Хруничева. Правда, не в том производстве, где делают наши самые мощные ракеты – «Протоны», а в транспортном цехе. Получил от завода новую квартиру в одной из башен в Филёвской пойме.

Приезжая к нему в гости и с семнадцатого этажа разглядывая долину Москвы-реки, я с недоумением вспоминал: как же такое могло случиться в истории СССР, что здесь, в Филях, Сталин разрешил немцам на концессионной основе выпускать «Юнкерсы»? А ещё можно напомнить, что немецкие лётчики перед войной (втайне от мирового сообщества) практиковались на советской территории. Пути вождей неисповедимы…

Один из Володиных сыновей – Алёша, несмотря на свою широкоплечистость, добытую тренировками в бассейне, стал… кондитером. После училища, где он был единственным парнем на курсе, какое-то время работал в цехе кондитерской фабрики «Большевик», известной на всю страну печеньем «Юбилейное». Это сладкое производство, созданное французом Адольфом Сиу ещё в середине девятнадцатого века, в советское время выполняло заказы на торты даже для Кремля. Потом Алёша бросил сладкую жизнь и ушёл на «мужскую» работу, где платили больше. Стал персональным водителем какого-то бизнесмена…

Но жизнь в Филях сложилась у этого семейства уже после бабушки. Всех правнуков она, вечная служанка всех времён и разных семей, дорастить не успела. Пережив одиннадцать своих детей из тринадцати, она внезапно умерла. Именно внезапно. Не лёжа с болячками в постели, не жалуясь, а, можно сказать, на трудовом посту. Пошла в магазин (это было ещё на Шарикоподшипниковской), но перед лифтом упала. Инсульт… С пороком сердца, она сумела прожить восемьдесят лет! Сумела, несмотря на все невзгоды и колоссальные нагрузки, потому что всю жизнь была в движении, в заботах о близких. Но вот износившиеся сосуды головного мозга не выдержали…

Получив в Якутске телеграмму, я было ринулся в аэропорт, но в пятидесятиградусные февральские морозы и при постоянном повышенном атмосферном давлении я и так чувствовал себя плохо, а тут ещё и переживание за потерю близкого мне человека – и понял, что с приступом стенокардии могу не долететь до Москвы… Так и осталась бабушка в моей памяти вечно живой, улыбчивой, милой, с участливым голосом и ласковыми, несмотря на шершавость, руками… Осталась в памяти труженицей, не жаловавшаяся на непосильную ношу, на боли, на свою судьбу… Это ли не пример для подражания…

### Выжил в ГУЛАГе, но погиб в Кузбассе

Старшим бабушкиным сыном, выжившим до взрослости, был Женя. Крепыш с ёжиком на голове и в характере. Чем он занимался в колхозе до войны, точно не помню. Кажется, был механизатором. Сначала ему повезло – он не дорос до призыва на фронт в начале войны, иначе в этой мясорубке или погиб, или попал в плен, или просто бесследно «пропал без вести». Но жизнь надругалась над «счастливчиком». Когда, война уже близилась к победному концу, в 1944 году его призвали в армию.

Эшелон с новобранцами шёл на запад, немцы его разбомбили. Деревенский парень, вероятно, никогда не выезжавший дальше окрестностей Сергиевки или по крайней мере за пределы своего района, растерялся во всеобщей панике. Вместо того чтобы на месте искать каких-нибудь ответственных военачальников (не исключаю, что эшелонные командиры были убиты или тяжело ранены), отправился домой. Пока добрался, там его уже поджидали доблестные чекисты.

Как «дезертира» его отправили в Воркуту, на одну из «строек коммунизма» – на строительство железной дороги до Салехарда.

Эта стройка – одна из величайших афер Сталина, пытавшегося покорить природу с большевистским наскоком. Хотел вдоль южного берега Северного Ледовитого океана проложить железку аж до самых дальних восточных окраин.

Идея в принципе правильная: это – кратчайший путь на Восток, удалённый от враждующих тогда с нами стран, и новая дорога позволила бы быстрее освоить гигантские, богатые полезными ископаемыми северные и восточные территории. Но шапка оказалась не по Сеньке, то есть не по Йоське. Несмотря на дармовую рабсилу – гулаговских заключённых, дорога оказалась слишком расточительной. И в первую очередь из-за природных препятствий – широченных рек, болот, и особенно вечной мерзлоты, на которой рушились скороспелые и неграмотные постройки.

Дорогу довели до Оби. Эту колоссальную водную преграду преодолеть постройкой моста не решились. Летом переправу поездов осуществляли паромом, зимой – по рокаде, временному железнодорожному пути, уложенному прямо на лёд. А за Енисеем рельсы протянули ещё на десятки километров.

Несколько лет дорога работала. Но потом её законсервировали.

В Якутске я видел снимки, сделанные учёными-мерзлотоведами, на которых запечатлены оставшиеся в тайге и лесотундре участки амбициозной стройки. Запечатлены в назидание будущим строителям на мерзлоте: с ней шутки плохи. Природа превратила рельсы в зигзагообразный памятник сталинскому ГУЛАГу. Сейчас на этом месте энтузиасты решили сделать что-то вроде музея под открытым небом.

Впрочем, некоторые специалисты утверждают, что зря отказались от этого пути: он был бы очень полезным при нынешнем освоении гигантских нефтегазовых кладовых этого края. Но кто же мог тогда предвидеть, что эти энергоресурсы, которые нынче дают огромные доходы, геологи откроют всего через несколько месяцев после консервации железки?

О том, что дядя Женя попал на эту «стройку коммунизма», мы узнали лишь года через два после того, как он исчез. Почтальон принёс бабушке толстый конверт. Я уже освоил грамоту, но прочитать письмо не смог: написанный фиолетовыми чернилами текст был размыт. Возможно, НКВДэшники сделали это преднамеренно: иначе чем объяснить, что написанные теми же чернилами адреса на конверте остались не тронутыми. По адресу мы и узнали, что наш горемыка «строит коммунизм» в районе Салехарда. Погоревали мы, погоревали, но хоть узнали место пребывания (не такое уж и далёкое, не страшная Колыма!), и появилась надежда: Женя жив, а это главное.

Срок ему дали сравнительно небольшой. Но после освобождения он обосновался в Кузбассе. То ли в европейской части страны ему не разрешили жить (такое пролонгированное наказание тогда часто практиковалось, дабы не терять рабочую силу в отдалённых районах страны), то ли он сам решил остаться в Сибири, где и судимость у людей не редкость, и большие индустриальные перспективы. Он стал экскаваторщиком. Женился на приличной женщине – фармацевте из Златоуста. Где пересеклись их жизненные дорожки, не знаю. У них родилась дочь.

Да вот только вырастить её дядя Женя не успел. Однажды напарник зацепил ковшом электрический кабель, и его тряхануло током. Дядя Женя кинулся спасать, и… погиб. Ток, как известно, всегда убивает крайнего. Не знали экскаваторщики об этом или просто в экстремальной ситуации забыли про технику безопасности?

Дядина смерть заставила запомнить это правило на всю жизнь: прежде чем ринуться спасать человека под током, надо обеспечить себе защиту, иначе и человеку не поможешь, и себя погубишь. Много лет спустя я это объяснял своим ученикам на уроках труда и физики…

Вдова прислала бабушке фотографию дяди Жени в гробу… Ещё одна потеря в семье…

### Тамбовский тракторист «пахал» на уральской шахте

> «У страны Халыбалы

> Не весёлые делы,

> Ни прописки, ни угла,

> Ни рекламного села».

> Юрий Визбор

Следующий по возрасту бабушкин сын – дядя Толя. Ещё один «строитель коммунизма» в местах не столь отдалённых…

Милейший, честнейший человек. Добряк. Хотя однажды кому-то в деревне он чуть не навалял за уничижительное, как ему показалось, обращение «Толян». Но это был просто всплеск эмоций взрослеющего парня.

Работал он трактористом машинно-тракторной станции (МТС) в соседней Ольховке (она ж – Ильинка). Тогда колхозы были маленькими, каждая деревня – колхоз. Денег на технику у таких маломощных хозяйств не было. К тому же не выгодно каждой деревне иметь свои трактора – они больше простаивали бы, чем работали, да и строить отдельные мастерские и содержать своих квалифицированных ремонтников – накладно. Поэтому государство и организовало МТС, чтобы они централизованно обслуживали ближайшие колхозы.

Работа была грязной. Дядя Толя каждый вечер приходил домой в промасленной робе, с полным набором запахов горюче-смазочных материалов. В летнюю страду сильно уставал. Но трактористы больше зарабатывали. К тому же им давали даже деньги, а не эфемерные «трудодни».

В соответствии с этой мирной профессией его призвали в армию танкистом. Война уже закончилась, и всё бы хорошо, да произошёл нелепый случай. Как один случай, один поступок может круто повернуть всю оставшуюся жизнь! Стоял молодой солдат на посту, охранял так сказать матчасть – танки. Подошёл дружок, протянул свёрток: «Спрячь до утра». Он что-то украл и решил воспользоваться дружбой. Добряк Толян помог другу. И загремел на длительный срок за укрывательство вора социалистической собственности, да ещё во время дежурства.

Его ГУЛАГ – это угольные шахты Урала. Работал в Кизеле, основанном возле рудного и угольного месторождений ещё в восемнадцатом столетии. В январе 1953 года, по сведениям, почерпнутым мною в интернете, в Кизеловском исправительно-трудовом лагере содержалось около 23 тысяч заключённых. На том и держалась топливная экономика страны…

Анатолий трудился старательно и сделал карьеру: стал десятником, очень хорошо зарабатывал – какие-то сумасшедшие по московским понятиям суммы. Женился на симпатичной женщине, с редким именем – Ава. Возможно, это какой-то редкий сокращённый вариант известного имени (может, Алевтина?), но я её так и звал – тётя Ава. У них тоже родилась дочь.

Срок у Анатолия закончился (когда точно – не знаю), но они продолжали жить там же: куда и к кому уедет бывший зек? А тут товарищ Сталин возьми да умри, и появились в стране кое-какие послабления. В частности, вроде бы можно было к родственникам прописаться даже в Москве. Потолкался дядя Толя по домоуправлениям, где можно было бы устроиться, скажем, кочегаром в котельную или дворником и получить служебное жильё, а главное – прописку.

Нынешнему поколению уже и невдомёк, что Москва была закрытым городом для всех остальных советских граждан кроме самих москвичей. Столица – не резиновая территория, туда со всей страны стремились попасть, вот и решила верховная власть ограничить доступ к окрестностям Кремля.

Жизнь в Москве, разумеется, была более налаженной, чем во всех других частях необъятной Родины, и здесь больше карьерных возможностей. Как и сейчас. Но просто приехать и постоянно жить тогда, в отличие от нынешнего времени, было невозможно. Без прописки на работу не брали. Конечно, номенклатура пробиралась по советской «вертикали»: в столицу переводили партийных, административных и комсомольских функционеров, прокуроров, военных, милицейских и прочих службистов. Им тут же беспрепятственно, безо всяких очередей давали жильё.

А чтобы «простым гражданам» обосноваться в Москве, люди использовали всякие ухищрения.

Или заключали фиктивные и не фиктивные браки с москвичами (москвичками). Я лично знал нескольких парней, которые «выходили замуж» за москвичек с жильём. И был знаком с девушкой, приехавшей с Северного Кавказа и готовившейся выйти замуж фиктивно, ради прописки. Я сам после свиданки отводил её к будущему «мужу».

Или протискивались в Москву «ползком»: находили работу в самых отдалённых районах Подмосковья, прописывались там, а потом шаг за шагом, путём обмена или перехода с одного места работы на другое, приближались к окрестностям Кремля. Один мой друг-журналист, не москвич, таким способом постепенно добрался до Ясенева. Причём на последнем этапе я через начальника Московской железной дороги Ивана Паристого (его имя посмертно, в 2006 году, присвоено фирменному поезду на брянском маршруте) помогал ему обменять полученную в Подмосковье новую квартиру на столичную. Тут сошлись интересы наших организаций. У железнодорожников было много сотрудников в области, но очень мало строилось там жилья. У нашей областной газеты, где я был председателем профсоюзного комитета, наоборот: легче было получить квартиру за пределами МКАД, чем внутри.

Или сразу находили работу на московских предприятиях, которые имели лимит на иногороднюю рабочую силу: это прежде всего строительные организации, некоторые транспортные и оборонные предприятия, а также коммунальные хозяйства. Так, сокурсника по журфаку Валеру Симоняна я устроил в СМУ, которое вело секретные строительные работы в метро. А один из наших сотрудников в газете «Куранты» начинал в Москве дворником. Этот путь – через работу дворником и получения служебной конуры, кстати, прошли некоторые известные артисты.

Но сколько дядя Толя ни поил домоуправленческого начальника, тот то ли запросил слишком много, то ли сам был тогда, в середине пятидесятых, бессилен помочь, и кизеловский шахтёр прорвать блокаду столицы не сумел. И ближе сотого километра от Москвы – тоже. Он устроился в Рязани, на станкостроительном заводе. В этом древнем русском городе его семья и осела. Там дядя Толя и похоронен. Не долго он пользовался советской «свободой».

Дочь его со своим мужем какое-то время проработала в некой африканской стране. В те годы это был предел мечтаний советских людей – уехать на работу за границу. Это сегодня каждый россиянин может в любой момент сорваться с насиженного места и устроиться на работу практически в любой стране мира. Лишь бы были деньги на проезд и уверенность, что за кордоном ты устроишься. Едут, даже не имея такой уверенности, на авось. А тогда выезд по личной инициативе, просто так, был невозможен, только с официального дозволения: на отдых, на гастроли или на работу в советских зарубежных учреждениях – посольствах, торгпредствах, корпунктах и прочих подкрышных организациях.

Чтобы получить за границей работу не обязательно было быть дипломатом. Даже высшее образование не обязательно: главное, чтобы Родина, то бишь КГБ, тебе доверяла. Ведь требовались не только специалисты для строительства, скажем, Асуанской ГЭС в Египте или для сооружения других производственных объектов. Мы за границу везли своих шофёров, слесарей-сантехников, электромонтёров, уборщиц, нянь, медсестёр… Зарубежным не доверяли – они же агенты спецслужб. Советские трудящиеся фактически тоже были агентами спецслужб, но – отечественных. К тому же им платили меньше, чем местным, зарубежным.

Наши ехали с большим удовольствием за любую зарплату. Прежде всего потому, что за свой «тяжёлый» закордонный труд получали в валюте или в так называемых бонах. И даже на свои сравнительно небольшие по западным меркам заработки могли накупить шмоток, которые потом перепродавали в СССР, где с ширпотребом всегда был огромный (при централизованном-то планировании всего и вся!) дефицит. Джинсы, капроновые и мохеровые изделия, радиоприёмники, магнитофоны… А также сигареты, кофе, коньяк, виски, лекарства, презервативы… За кордоном покупали даже книги на русском языке, издаваемые советскими издательствами и продаваемые там. Особенно ценными были очень дефицитные в нашей стране, пользовавшихся большим спросом поэты новой волны – Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, а также классика, отечественная и зарубежная.

Пожалуй, на перепродаже шмоток имели доход больше, чем непосредственно за работу.

На боны можно было прилично отовариваться в советских валютных магазинах сети «Берёзка», где продавалось то, что не увидишь в обычных отечественных торговых точках.

Да плюс привлекала сама заграница – недоступный простым советским смертным мир за «железным занавесом». Особенно, если попадёшь в цивилизованную европейскую страну или в Северную Америку – это же совсем другая жизнь, другой сервис, другие продукты и пр. и пр. Даже три года работы за границей (по стандартному договору) обеспечивали семье благосостояние на продолжительное время.

Конечно, были и неудобства. Ты всё время под колпаком – своих и чужих службистов. Да и климат не в любой стране подходил россиянам. И плюс недостаточный иммунитет наших граждан к местным болезням. Одна моя знакомая подхватила в африканской стране такое сложное заболевание, что никак не могла вылечиться, и очень обиделась на Родину, которая не захотела компенсировать потерю здоровья…

### Сергиевский мальчишка участвовал в парадах на Красной площади

Третий, самый младший брат – Миша. Как я уже отмечал, поскольку разница между нами была всего пять лет, я никогда не звал его дядей: ну, какой дядя – если я учился в первом классе, а он в той же сельской школе – в четвёртом!? Какая перспектива была у него в сельском пространстве? Он, как старший мужчина в семье, когда уже все братья разлетелись по стране, с одиннадцати (!) лет пахал колхозную землю. Как он справлялся с плугом, можно только догадываться. И, как я уже рассказал, с помощью тёти Клавы выбрался из Сергиевки, избавился от беспросветной колхозной жизни, Он окончил военно-музыкальное училище в подмосковном посёлке Томилино. Играл на трубе. Служил в столичных Чернышёвских казармах, что возле Даниловского рынка.

Кстати, о названии казарм. Есть такая официальная версия. Красноармеец Прокопий Чернышёв стоял в казарме на посту. Случился пожар. По уставу часовой не имеет право покинуть пост без разрешения тех, кто его поставил. Он и не покинул. Его то ли забыли снять с поста, то ли опоздали, и солдатик сгорел. Его посмертно сделали героем – с 1925 года старинным казармам, построенным за шесть десятков лет до этого смертного подвига, присвоили имя стойкого красноармейца.

А стоила ли жизнь человека ради слепого исполнения правила, которое он-то строго соблюл, а вот его командиры не соблюли? Кстати, официальная пропаганда, естественно, умолчала, наказали ли кого-то из военного начальства за бессмысленно загубленную жизнь рядового Чернышёва. Впрочем, повторюсь: в советской стране жизнь человека ничего не стоила. Это потом мы узнали, что военные одной жутко капиталистической страны отдавали свою жизнь, чтобы «спасти рядового Брайана» вдали от родины. А спасти рядового Чернышёва в столичном квартале не смогли…

Со своими сослуживцами Миша, как музыкант, участвовал во всех парадах на Красной площади. Это не столько почётная обязанность, сколько адский труд. И не только подготовительный. На первомайские и ноябрьские праздники бывало холодно, даже морозно, и губы, по его рассказам, от долгого соприкосновения с металлом на холоде ломило.

Видимо, служба у него шла хорошо, коли он довольно часто бывал в увольнении, заезжал к нам в гости. Потом мы вместе пешком шли к бабушке, то есть к его маме, которая жила неподалёку от нас, у тёти Клавы на Рязанском шоссе.

Если с нашей Первой Карачаровской улицы идти без остановки, то можно было и за полчаса туда дойти. Но мы не торопились. Точнее, Миша не торопился. Он явно наслаждался не казарменной обстановкой. По дороге тогда было много ларьков, палаток. Особенно возле станции Чухлинка. И мы чуть ли не к каждой торговой точке прилипали. Пили газированную воду с сиропом, или квас, или даже пиво. Ел Миша мало. Не из-за экономии денег. Даже домашней пищи много не потреблял. Не мог потреблять. Как он шутил, желудок от военной нормы сжался.

И спиртным он не злоупотреблял: пил – лишь бы слегка расслабиться после строго регламентированной казарменной жизни. Думаю, не только из-за запрета на алкоголь (военный патруль в нашей рабочей окраине никогда не бывал, а до возвращения в часть наказуемый запах вполне мог продышаться), просто это был его принцип.

Демобилизовался Миша, как только стало возможно. Отдал долг Родине, приютившей его в тяжёлое послевоенное время на военных харчах, и вышел на гражданку. В моём дневнике за 14 декабря 1955 года есть такая запись:

> «К нам приходил Миша, который демобилизовался и при помощи моей мамы у каких-то незнакомых людей прописался. Хотел устроиться на работу на ЗИС, но поступил в оркестр при каком-то заводе».

Ему тогда было всего двадцать два года! Но он уже десять лет носил воинскую форму. Почему так рано демобилизовался, я не знаю. То ли выслужил достаточный срок для демобилизации, то ли здоровье подкачало. Прописаться у «незнакомых» можно было только по особой договорённости. Как я уже отмечал, рассказывая про дядю Толю, – или за взятку, или по фиктивному (а может, и не фиктивному) браку. Впрочем, возможно, эти «незнакомые» были какими-то нашими дальними родственниками. К тому же, и такой вариант не исключаю, что прописался он не в Москве, а в ближайшем Подмосковье. А в столице снимал угол.

ЗИС – это знаменитый автозавод имени Сталина, который вскоре, после разоблачения «культа личности», получил имя Лихачёва. У этого крупнейшего в Москве предприятия была квота на иногородних работников, им предоставляли жильё, хотя бы в общежитии. Конвейерное производство – чрезвычайно тяжёлое, москвичи туда не рвались, и на конвейер набирали людей с миру по нитке. Но и это не спасло «передовое предприятие», «флагмана социалистической индустрии». Дошло до того, что туда стали направлять солдат срочной службы!

Почему Мишу не взяли, не знаю. Возможно, тогда у завода закончился лимит на приём иногородних или уже не оказалось свободных мест в общежитиях.

Но всё-таки, можно сказать, что Мише с трудовой биографией повезло. Он устроился по своей профессии – в оркестр какого-то завода. Тогда многие предприятия имели свои музыкальные коллективы, дабы они поднимали дух трудовых масс во время праздничных демонстраций. Использовали их и во время танцев на вечерах отдыха трудового коллектива, в парках. А также на проводах сотрудников в последний путь.

Довольно скоро Миша из заводского перешёл в оркестр Московского цирка. Но на основной сцене выступал не долго. Стал гастролёром. Эта гастрольная труппа была то ли при цирке, то ли при филармонии. Жить стал на чемоданах. И освоил ещё одну профессию – циркового гимнаста. Не воздушного, а обычного приземлённого – стал «поддержкой» для тонкой гимнастки Сонечки. Видимо, это оказалось вынужденной мерой: они поженились и стали вместе ездить на гастроли. Гимнастке трубач был не нужен, и кто-то должен был, изменив профессию, подстроиться к новой, семейной ситуации. Сделал это добропорядочный муж.

У них родилась Таня. Тоже дочь! Это что же за напасть такая: у всех братьев Бросалиных родились дочки?! А вот у их сестёр – сыновья! Это как же понимать генетику?

Потом Мише и Соне надоела гастролёрская «свобода», и он снова устроился в какой-то «неподвижный» оркестр. Жили они в Подмосковье, в коммунальной квартире.

Умер он молодым – от рака горла. Болезнь возникла от профессии? Скорее всего. Ведь вдыхать воздух в трубу приходилось в разных, в том числе некомфортных условиях, нередко – подолгу.

Он единственный из семейства Бросалиных хотя бы после смерти оказался рядом со своей страдалицей мамой – похоронен в одной с ней могиле на Никольском кладбище.

### Заработала инвалидность, но не пенсию

Моя мама – это моя боль. Я даже не столько из-за её полунищенского существования – в послевоенное время так жили большинство советских людей, перебиваясь от зарплаты до зарплаты (в нашей семье – до моего совершеннолетия работал только отец), тратя время на поиски продуктов и на стояние в очередях. И не из-за её домостроевского положения в семье – это традиция российских масс. И не из-за её тусклой жизни неграмотного человека – многие в те годы жили вдали от высокой культуры. Я о самом важном в жизни – о здоровье, точнее о болезни, которая скрутила её, по сути, ещё молодой и позволила ей прожить лишь пятьдесят один год.

Болезнь её приключилась из-за бесчеловечной системы труда, жестокой эксплуатации, бесправия, когда сопротивляться приказам бесполезно, а любое твоё слово в защиту личных интересов могли расценить как антисоветское выступление. Это сейчас некоторые сторонники советского социализма (или коммунизма) пытаются убедить нынешнее поколение в том, что, «самое гуманное в мире государство рабочих» очень заботилось о каждом советском человеке. На самом деле всё было далеко от таких ностальгически-идеалистических представлений.

Да, если смотреть старую официальную кинохронику, то под бодрый дикторский текст показывают, как открывались дома отдыха для трудового народа (как правило, в прежних поместьях) и строились новые предприятия. Это демонстрировали всему миру и всему советскому народу: «жить стало лучше, жить стало веселее»! Но доля современного производства была мала, да и на новых предприятиях сохранялось немало примитивных и очень опасных для здоровья рабочих мест. СССР не государство Запада: у нас профсоюзы стояли на страже интересов «строительства коммунизма», ведь сам Ленин заявил, что «профсоюзы – школа коммунизма». И в одиночку с тоталитарной властью не поспоришь. А в домах отдыха, которыми пользовались далеко не все, кардинально пошатнувшееся здоровье уже не поправишь.

Особенно тяжело и бесчеловечно жилось как раз при Сталине. Дело не только в последствиях после Гражданской и Мировой войн, а в подходе к цене человеческой жизни. Точнее к отсутствию такой цены. После смерти «вождя» ситуация немного изменилась к лучшему, но сталинский принцип, что человек лишь винтик в гигантской государственной машине и самое главное – общие интересы страны, культивировался до конца коммунистической системы. Да и сейчас некоторые влиятельные круги, особо озабоченные «патриотизмом», пытаются вернуть страну к этой идеологии, попирая права человека…

Сохранилась мамина трудовая книжка. Этот документ социалистического крепостного права введён постановлением Совета народных комиссаров СССР (так тогда называлось правительство) от 20 декабря 1938 года, подписан главой совнаркома Вячеславом Молотовым. Так что мы с трудовой книжкой одногодки. А уже меньше чем через месяц, 15 января 1939 года такие книжки должны были появиться у всех «трудящихся». Вот так работала командно-централизованная система: надо правителям – и вмиг напечатают миллионы и миллионы таких книжек! И любых иных очень нужных государству, чиновничеству, руководящей партии книжек!

Печатали тогда трудовые книжки не за счёт казны, а за деньги сознательных советских граждан. За это произведение социалистической системы взималось пятьдесят копеек. А вот если человек теряет сей документ, то на него возлагался штраф двадцать пять рублей! Когда не знаю, но потом эту мзду отменили. И выдавали бесплатно, то есть за счёт работодателя.

Без такой трудовой книжки советский человек не мог устроиться на работу. Если только-только начинаешь трудовую жизнь – принеси из домоуправления или из сельсовета официальную справку о последних занятиях. Потерял – восстанавливай дубликат.

Трудовая книжка нужна была, даже если ты работаешь временно – более пяти дней. Любопытно, записи вносились на любом национальном языке СССР, используемом в данной местности, но надо было их дублировать на русском.

Трудовая книжка нужна для оформления пенсии по возрасту.

Записывались поощрения и премии. Взыскания вносить запрещалось, но ведь при увольнении указывалась причина, а там можно указать такую причину, что это было равносильно «волчьему билету».

Мамина трудовая книжка заведена двадцать первого января 1941 года. В графе «образование» ничего из предложенных вариантов не подчёркнуто, а от руки дописано: «нет». Профессия – «чернорабочая».

Всего за всю свою трудовую биографию мама удостоилась лишь двух записей, и обеих – в столице. На «военном складе № 133» она проработала чернорабочей с тринадцатого августа 1940 года четыре с половиной месяца. Значит в это время я был устроен в ясли. В мае сорок первого принята фасовщицей на пакетную фабрику Сталинского райпищеторга. Уволена двадцать второго июля – «из-за отъезда из Москвы». То есть когда уже месяц шла война, и отца забрали на фронт. Немцы неудержимо и весьма стремительно рвались к столице, и мама со мной уехала в тамбовское село.

Других записей в трудкнижке нет. Но это неправда о работе мамы. Я же помню, как она в конце войны, в 1944 году, работала официанткой в столовой, что стояла тогда на берегу Владимирского пруда (это на Электродной улице, возле нынешнего входа на станцию метро «Шоссе Энтузиастов»).

А ещё она работала в колхозе. И на строительстве газопровода Саратов – Москва. Это одна из тех строек, на которую мобилизовали рабсилу без учёта желания «строителей коммунизма». Просто давали разнарядку на село: выделить людей.

Трасса газопровода, на мамину беду, пролегла километрах в десяти от родного села. Её, тогда молодую и ещё здоровую, выделили туда, поскольку она в это время приехала в Сергиевку из прифронтовой Москвы. Необустроенность во время войны была всеобщей. Поселили их в каком-то захудалом бараке, вероятно, специально построенном на время работ. Спали, рассказывала мама, прямо на бетонном полу. Может, и не на голом, но не на кроватях это точно. И хотя работала там мама недолго, однако успела застудиться, и появилась болячка на всю оставшуюся жизнь – ревматизм. Скрюченные пальцы рук, еле вращающиеся суставы ног, отсутствие надёжного лечения – благодарность гуманного народного строя за обеспечение Москвы природным газом.

Вот так и бывает, как в русской поговорке: от медведя попятилась, а на волка наткнулась. От германских войск сбежала, а беда настигла вдали от линии фронта.

Да и со мной было приключение в тихой Сергиевке, которая чуть не оборвала мою жизнь. Как ни странно, это событие, случившиеся, когда мне было лишь три года, врезалось на всю жизнь.

Тихий солнечный день. Я играл на дороге рядом с бабушкиным домом. Из-за крутого поворота от соседней деревни Ядровки выскочила лошадь, запряжённая в лёгкие дрожки. Возница то ли задремал, то ли отвлёкся, смотрел по сторонам и не заметил на дороге карапуза… Раздался истошный женский вопль. Это в один голос закричали бабушка и мама, когда до меня оставались считанные метры. Я увидел над собой лошадь, её оскаленную от натянутого повода морду, и запомнившийся на всю жизнь взгляд огромных глаз – недоумённых, укоризненных, словно она и сама испугалась почти неминуемой трагедии. А может, хотела этим мудрым взглядом предупредить меня на всю оставшуюся жизнь: бе-ре-гись!!!

Женщины набросились на зазевавшегося возницу. Тот в ответ тоже что-то не очень ласковое крикнул. Только я не испугался. То ли не успел, всё так быстро произошло, то ли ещё был слишком мал, чтобы понять меру опасности, то ли настолько был заворожён взглядом бездонных глаз огромного, сильного животного, что про угрозу тут же забыл…

Лечению своего недуга мама, как мне помнится, до поры до времени не уделяла должного внимания и запустила болезнь. Да и отец отнёсся к этой напасти равнодушно. Мама слишком долго терпела, спохватилась поздно: никакие таблетки и примочки уже не помогали. Врачи порекомендовали подлечиться в южном санатории грязями, ваннами. Но за свой счёт. Мама попросила у отца денег на поездку. Он не дал. Или она слишком неуверенно просила, сама не надеясь на успех лечения? Стала принимать грязевые ванны в московских клиниках. Не помогало. Это даже усугубляло болезнь, поскольку после процедур, принимаемых в центре Москвы, надо было долго добираться в наш окраинный район, зачастую в холодной электричке. Автобусы до нашего дома тогда ещё не ходили. А кто в те годы мог себе позволить ездить на такси?! Даже мысль такая нам не приходила.

«Виновата» мама и в том, что не хватило у неё силы воли бороться с этой болячкой упражнениями. Усиливается боль в суставах – она закутывается, прикладывает грелку или прижимается к протопленной печке и подолгу лежит. А надо было всё время «разрабатывать» конечности, невзирая на боль. И массаж, массаж… С массажем я помогал, но не так регулярно, как следовало бы…

В общем, она сдалась, уповая лишь на волю всевышнего…

### Бизнес домохозяйки

Человек добрый и заботливый, мама, даже теряя подвижность, пыталась по-прежнему исполнять роль домашней хозяйки. Однако как с больными ногами добираться до ближайшего продуктового магазина, до которого сотни метров и где ещё надо отстоять очередь? Да и, чтобы достать (именно «достать»!) нужное и подешевле, приходилось не один раз ходить. А экономить старались любую копейку.

На всю жизнь запомнился мне крик на всю улицу: «Натанька! Треску по тридцать пять копеек выбросили!» Торговля «выбрасывала» продукты, а покупатели всё «доставали». И «бабы» бежали в магазин, потому что не всегда бывает треска по тридцать пять, а треска по пятьдесят шесть вроде бы дороговата. Хотя по пятьдесят шесть лучше качеством, без головы, и она есть сегодня, не надо ждать, когда «выбросят» ту, что дешевле. Но думали не столько о качестве продуктов, сколько об экономии денег, которых никому не хватало.

Готовила мама очень скромно. Никаких изысков. Более всего мне запомнились гречневая каша и компот. Каша – тем, что сначала надо было из крупы выбрать «глазки», разные непотребные включения. Чаще приходилось этим заниматься мне: «У тебя зрение лучше и пальцы ловчее». Я не любил это нудное занятие. А кашу любил. Мама так ловко отваривала, а потом разогревала на сковородке со сливочным маслом, что крупинки не слипались. А все вместе они издавали такой аромат, что я мог съесть полсковородки.

Компот любил за изобилие. Мама варила трёхлитровую кастрюлю. Свежесваренный мне не нравился, а вот настоится, да холодненький – не оторвёшься. Иногда приложусь прямо к кастрюле и глотаю, глотаю… Чуть не полкастрюли за раз. И гущину любил – яблоки, чернослив, урюк и особенно сабзу. Живые-то фрукты у нас появлялись лишь с новым урожаем.

Естественно, каждый день было первое – как правило, щи со свежей, а зимой – с квашеной капустой. Реже суп – с лапшой или рыбный, а также молочный вермишелевый, который мне очень нравился. На второе – любая доступная крупа или картошка. К ним иногда прибавлялась мясная котлета (просто кусок мяса был большой редкостью), жареная рыба или селёдка, а нередко открывалась консервная банка – с дешёвой рыбой типа частика или кильки в томатном соусе, или какая-то иная с маслом. К котлетам мама готовила подливу. Очень похожую на ту, что непременно добавляли в советских столовках. Так что этой подливы я наелся на всю жизнь. И, когда в некоторых дешёвых столовых льют её на гарнир, это не столько напоминает о детстве, сколько вызывает неприязнь.

Овощной гарнир был редкостью. Живая зелень, купленная в магазине, – это загубленные деньги, на рынке – дорого. Да и далековато от нас был рынок – в Перове. Зимой зелени вообще не было, как и свежих помидоров и огурцов в магазинах не найти. Поэтому чаще обходились квашеной капустой, солёными помидорами и огурцами, предпочитая покупать их на рынке – столь неприглядным выглядели они на прилавках госторговли.

На третье, кроме компота, был, конечно, чай с кусковым сахаром (иногда – колотым, но чаще – рафинадом), кофе – желудёвый или с цикорием. Нормальный кофе я стал потреблять, лишь став взрослым. Растворимый кофе был дефицитом до самой кончины советской власти. В сезон на столе появлялись арбуз, яблоки, ягоды – и тоже чаще всего с рынка.

В общем, еда очень простая, приготовленная по-деревенски, без особой выдумки. Мама не отличалась кулинарными способностями, к тому же больные руки и ноги не способствовали долгому стоянию у газовой плиты, а тем более у керосинки, когда газа в нашем доме ещё не было (он появился только в 1948 году). Лишь к какому-нибудь празднику мама могла испечь пирожки – с капустой, рисом или картошкой, побаловать блинчиками. И то – радость.

Я не помню, чтобы у нас на столе когда-нибудь был торт. В лучшем случае кто-то из гостей приносил пирожные. Мы сами их практически не покупали. Лишний расход. Лучше я выпрошу у мамы деньги на мороженое или на кино.

Перовский рынок привлекал возможностью купить продукты качественнее, а если поторговаться, то и не так уж и дорого получалось. Но до рынка – далеко. Да к тому же надо подниматься на высоченный пешеходный мост через железнодорожные пути возле платформы Перово. Для мамы с её больными ногами это было труднопреодолимое препятствие.

А хождение по промтоварным магазинам? Это же – стихийное бедствие. Во-первых, такие магазины были наперечёт. Во-вторых, практически невозможно было пойти и сразу же купить нужную вещь. Выбор был крайне ограниченным. Здесь тоже, как и в продуктовых магазинах, надо был «доставать». Себе мама почти ничего не покупала. Отцу – тем более, он сам себя обслуживал. Да и очень редко он обновлял свой гардероб. Но у подрастающего мальчишки постоянно возникали потребности. И кто же, как не мать решит эту перманентную проблему?!

Из-за дефицита детских товаров и денег ей приходилось идти на хитрость. Кто-то подарит (родственники) или продаст (соседи) старую вещь, её перешивали, перелицовывали, и получалась сыну рубашка или курточка. Как-то мы с мамой поехали, казалось тогда, далеко-далеко – на станцию Сортировочная, где жила портниха, которая за приемлемую плату согласилась сшить мне пальто. Был куплен отрез зелёной ткани, и после ряда примерок, я оделся и несколько лет носил это нелюбимое мною, кургузое, с припуском на вырост пальто. Терпел, не канючил. А что делать, когда жизнь скудна.

Однажды летом я попросил маму купить мне трусы – на улице жарко, в штанах в футбол гонять неудобно. «Есть трусы… Вот возьми…» Вышел я в трусах, и вся улица захохотала, а ко мне чуть не приклеилась кличка «Женские трусики». Это мама поделилась своим трико. Но во второй раз я их уже не надел.

Из-за дефицита и для экономии денег родители старались приобретать носильные вещи своим чадам на вырост. Когда в семье много детей – то, что не совсем изнашивается, переходит от старших детей к младшим. А когда ребёнок один в семье, единственное спасение – покупать на вырост. Так, помню, помимо этого злополучного зелёного пальто, у меня появились прекрасные ботинки, которые были размера на три – четыре больше нужного, сначала они болтались даже на двух толстых парах носков. Но оказались крепкие, никак не хотели изнашиваться: и сверху кожа держалась, и подошва не истиралась. Наконец, у одного ботинка подошва просто переломилась пополам: сломалась внутри железка (!), и кожа, не выдержав, тоже лопнула.

Отец обеспечил семью всякой мебелью, но он не любил никаких украшательств, ничего не покупал для придания жилью семейного уюта. Я не представляю, чтобы у нас появились тогда весьма популярные пресловутые слоники или картинки с лебедями. Но были в моде не только слоники, но и вязаные вещи. И своим вязанием мама украшала подзоры, занавески, накидки на диван и комод, скатерти… Пока пальцы ещё могли держать спицы и пяльцы.

Мама не получала пенсию: до пенсионного возраста было ещё далеко, а инвалидность ей почему-то не давали. Может, просто не обращалась для оформления? Полное иждивенчество её явно тяготило. И она не только пыталась сэкономить, но и старалась заработать.

Несмотря на свои ограниченные физические возможности, она взялась нянчить ребёнка. С детскими яслями-садами в советское время всегда были проблемы. Очереди ждали порой годами, из ясельного возраста детишки вырастали, а в детсад – новая очередь, и снова ожидание… При этом далеко не во всех семьях мамаша могла позволить себе не работать и заниматься воспитанием, точнее выращиванием своего чада. Одного мужнина заработка, как правило, не хватало прокормить всю семью.

Двухлетнюю девочку по фамилии Орёл (такую не забудешь) мама нянчила несколько месяцев. Были ещё малолетние «клиенты», но на короткое время. Тогда мама решилась на более постоянный доход: сдавала койку. Отец к тому времени уже перестал с нами жить. Отдельной комнаты у нас не было, если не считать кухни и крохотного тёмного уголка возле печки, где маме было комфортно, тепло в любое время года. Остальная часть нашего жилья вмещала шкаф, круглый стол, комод, этажерку, диван, несколько венских стульев старинной фирмы «Братья Тонетъ» и полутораспальную кровать. Вот эту кровать мама и сдавала. Я предпочитал спать на диване.

Появилась юная девушка, почти моего возраста, – на соседней кровати!!! Но мы по-дружески уживались. Тем более что с первой квартиранткой, Таней мы были знакомы, она жила на нашей улице. Почему покинула прежнее жильё, не знаю. Девушка строгая, аккуратная, училась в техникуме.

Про мамин «отель», видимо, разнёсся слух, и стали приходить потенциальные клиентки. А почему не заработать больше? И мама, не посоветовавшись, приняла под крыло ещё одну жительницу. Это была разбитная девчонка, не москвичка. Она работала в кусковском тамбурном цехе. К транспорту это производство не имело никакого отношения. Там шили официальные советские знамёна. То ли условия труда были тяжёлыми, то ли платили мало – работали в основном лимитчицы или жительницы Подмосковья. Так что в московском жилье они нуждались.

Тане категорически не понравилось делить одну кровать на двоих. И она сразу же покинула нас. Тут мама, конечно, была не права.

После весёлой, компанейской швеи-тамбурщицы появились сразу две постоялицы – серьёзные и строгие, будущие медицинские и родные сёстры Байбара. Они учились в соседнем с нами медучилище. Домой ездить далеко, вот и устроились в наш «отель».

Когда-то их семья переехала с Украины в Подмосковье. Возможно, выгнала оттуда война – Гражданская или, скорее всего, Вторая мировая. В Луховицком районе, возле станции Фруктовая у них был свой дом.

В августе 1955 года они пригласили меня к себе погостить. Вышел я из поезда и подумал: какой скучный пейзаж. Избы шеренгой выстроились вдоль железной дороги, тогда ещё не электрифицированной. Пыль и копоть от паровозов и бесчисленных составов, гремящих днём и ночью.

Но во время первой же прогулки открылись есенинские места!

Буквально в двух-трёх сотнях метров за станцией – высоченный берег Оки. Неоглядные зелёно-голубые дали! Такие же, как в родном селе Есенина, до которого от Фруктовой всего с десяток километров!

А в другую сторону, за домами и огородами, – тоже неоглядные дали, только степные. И тоже – есенинские! Сколько строк он посвятил этим бескрайним просторам!

Вот только наслаждаться этими видами и вообще прелестью сельской жизни я смог не сразу. Ехал сюда в поезде. В обычном поезде с паровозом. Ехал долго и нудно. В вагоне было душно. Я выбрался на переходную площадку, под свежие струи летнего воздуха. И меня, вспотевшего, так просквозило, что я сразу же слёг. Очередная простудная болячка! Причём я очень долго никак не мог освободиться от болезненного состояния. И температура уже нормальная, но всё как-то ломает. А лето идёт. Скоро мне уезжать. И я рискнул.

Вместе с младшим братом сестёр пошли на Оку купаться. Спустились к прохладной воде. Махнул я на свою непреходящую хворь и кинулся бороться с быстрым течением Оки. Манил противоположный берег. Там виднелся Белоомут. Как потом узнал, это – старинное русское поселение, связанное в том числе и со становлением российского флота. А в 2010 году это место стало одним из центров грандиозного пожара, в котором погибли десятки, если не сотни крестьянских изб соседних деревень.

Но тогда я ни о чём таком серьёзном не думал. Просто наслаждался купанием. И, как сказочный герой, вышел из окского «котла» посвежевшим и здоровым. Вся хворь сразу отступила.

Стал осваивать просторы на братишкином велосипеде. Степной путь до Рязанского шоссе не преодолел, да и скучен он. Не знал я тогда, что где-то в этой «скучной» плоскотине в Луховицком районе построят завод, где начнут собирать военные самолёты. Как потом рассказывал один свидетель: вдруг из-под земли вырывается реактивный самолёт и взмывает ввысь…

Чаще ездил к берегу Оки. Показали мне исторические места – древние курганы. Аборигены здешних мест облюбовали высокий берег чистой, рыбной и судоходной реки ещё несколько тысяч лет назад.

Довелось и с нынешними аборигенами познакомиться. И оставили они у меня не очень приятное впечатление.

Марусю, старшую, фигуристую (кровь с молоком!) сестру, плотно опекал здешний её давний ухажёр по кличке Тарзан. Проходу не давал. То ли он не работал, то ли по случаю приезда «невесты» отлынивал от неё. От работы, разумеется. Маруся его побаивалась. Повод его бояться был: крепкий, самоуверенный мордоворот. Киношный Тарзан тот даже в джунглях был в отношениях с женским полом джентльменом и весьма подвижным. Этот «фрукт» не обладал ни тем, ни другим достоинством современного человека. Громогласный шкаф! К тому же, как я понял, он тут считался главным уличным управителем, повелевал молодёжью. Считай – всем хулиганьём.

Вот только Марусю ему не удавалось подчинить. Она на рожон не лезла, на свиданки ходила (не отвертишься), но лишнего не допускала. Она просто пережидала, когда кончатся каникулы.

Ко мне Тарзан отнёсся деликатно. Во-первых, он очень хотел пронюхать, не появился ли у Маруси московский дружок. Во-вторых, вероятно, хотел меня перетянуть на свою сторону, дабы повысить свои жениховые шансы. Он не раз заводил со мной разные отвлекающие разговоры. Помню, например, мы с ним обсуждали громкий успех нашей сборной по футболу, которая как раз тогда в Москве со счётом 3:2 выиграла у команды ФРГ. В товарищеском матче, но западные немцы были тогда чемпионами мира!

Тем не менее, при встрече с ним, а они происходили почти каждый день, у меня по спине пробегал холодок. Но с ним всё обошлось миролюбиво. Не обошлось с другими аборигенами.

В предпоследний день моего фруктового отпуска братишка сестёр увлёк меня в местный клуб на танцы. И это чуть не закончилось печально для меня. Зачем приходят на танцы? Чтобы танцевать. И я танцевал. При скудном выборе сверстниц я несколько раз приглашал одну и ту же девицу. Вскоре пригласили меня. На улицу. Поговорить. Один из них намекал, угрожал, махал ножичком перед моим пронырливым носом. Будто я, потанцевав несколько фокстротов и танго, мог увести с собой «его» девчонку. Выручил братишка. Он отвёл задиру в сторонку, пошептался с ним. Видимо, объяснил, откуда взялся этот москвич (а это они сразу вычислили по моему раскованному поведению и одежде) и что скоро я исчезну с окского горизонта. Не исключаю, что намекнул на мои дружеские контакты с Тарзаном. Так что я ретировался без потерь внешнего вида и собственного достоинства. На следующий день уехал в родную Москву. Хотя и не менее хулиганистую, но более понятную.

Ещё одна страничка жизни тех лет приоткрылась мне в связи с этим семейством. Прибыл на побывку старший брат – морской офицер. Заехал и в Москву повидать сестёр, заночевал у нас. В шикарной, дотоле не видимой мною форме! Дал померить фуражку. А главное – потрогать кортик. Я вынул его из ножен и обомлел: блестящее стальное лезвие завораживало. «Не обрежься», – предупредил офицер.

Служил он в далёком от нас китайском Порт-Артуре, тогда ещё принадлежавшем Советскому Союзу. А может, как раз тогда эту военно-морскую базу вернули китайцам, с которыми сначала была «дружба навек», а потом вдрызг разругались. И, возможно, брат наших жиличек получил назначение в другое место. Это осталось для меня тайной.

Моряк попросил меня показать Москву. В числе других объектов для осмотра он выбрал ВДНХ. Нагулявшись по просторам выставки, мы зашли в ресторан «Золотой колос». Я впервые в жизни оказался в ресторане. Да ещё в таком представительном – большом и с видом на озеро. В обеденное время посетителей было мало. И это подчёркивало значимость моего появления в таком прежде недоступном (по возрасту и по деньгам) месте. Да ещё в сопровождении боевого офицера! Угощал портартурский гость. Предложил мне «пригубить» коньячок. Сей горячительный напиток также был прежде мне недоступен. Отец не любил коньяк. И мы в своей подростковой среде его не жаловали: «Пахнет клопами». Но, преодолев первое неприятное восприятие, я распробовал и «пригубил», хорошо «пригубил». Градус моего настроения заметно повысился. А подвижность уменьшилась. Ноги стали ватными. Я еле поднялся после трапезы и с трудом поковылял вслед за офицером…

Жил я с сёстрами-байбарятами в мамином «отеле» мирно, несмотря на волевой, настырный характер Маруси. А с младшей – Ниной, моей ровесницей, вообще отлично ладили. Я даже пытался её вовлечь в нашу техникумовскую компанию. Тем более что мой сокурсник Олег стал приударять за ней.

Но, окончив медучилище, девушки разъехались по рабочим местам. Мамин гостиничный доход прекратился.

То ли кто накапал в финорганы, оттуда зачастили с проверками, и мама испугалась, то ли просто я повзрослел, и взаимоотношения полов могли озадачить заботливую маму. Но даже когда я служил в армии, квартиранток больше не было. Хотя маме без меня стало одиноко и очень тяжело саму себя обеспечивать.

Все эти факты маминых доходов доказывают, что дополнительный, не зарегистрированный и не обложенный налогом доход был повседневностью даже в жёсткое советское время.

### Рождённый в жару был обречён умереть в раннем возрасте

> «Благодарю, что не умер вчера…»

> Андрей Вознесенский

Хлопоты у мамы со мной маленьким были не только такие – одень, обуй, накорми. Ещё – лечи от частых болезней. И это не случайно.

Михаил Булгаков в письме от второго августа 1938 года к жене Елене сообщил: «Жара совершенно убивает». Было свыше тридцати градусов по Цельсию. На следующий день, в такую же жуткую жару, родился я. Лишь пятого августа Булгаков с облегчением сообщает: «Жара упала!!»

К моей семье великий писатель лично никакого отношения не имел, просто и он, и мои родители, а потом и я, жили в ту жаркую пору в одном городе – Москве. И письма Булгакова – документальное доказательство, что донашивать и рожать меня моей матушке, при отсутствии тогда кондиционеров, было нелегко. Да и Гидрометцентр как-то официально подтвердил (сам слышал по радио), что в один из первых августовских дней 1938 года был зафиксирован суточный рекорд жары за всё время метеонаблюдений.

Попутно замечу: тогдашняя тяжёлая погода, видимо, ускорила смерть Константина Станиславского. Великий режиссёр скончался седьмого августа 1938 года.

Я потому заговорил о той давней температурной аномалии, что рождающиеся в жару дети обречены постоянно страдать от простудных заболеваний. Я так думаю. Возможно, это подтвердят специалисты. Это подтверждает моё детство.

Сохранилась фотография: лежу я голенький, полугодовалый крепыш, ручки-ножки – как туго перевязанные сардельки. Ну, прямо прообраз для «голышка» – знаменитой советской целлулоидной игрушки. И ничто не предвещает, что через три месяца моя мама навсегда распрощается с этим здоровячком.

Меня сдавали в ясли, там я тяжело заболел: то ли пневмония, то ли ангина с очень высокой температурой. Я посинел. Чтобы не видеть, как я умираю, мама накрыла меня подушкой. А что она могла поделать? Детская смертность в те годы была ужасающей. Напомню, я у моих родителей уже был третьим ребёнком, а мама родилась в семье, где на свет появилось тринадцать детей, но до взрослости дожили лишь пятеро. Распространённое на тогдашней Руси явление. Количеством перекрывали низкое качество медицины и тяжёлых бытовых условий.

Когда я под подушкой утихомирился, мама сняла её, подумала, что дитё отмучилось. А я, уже слегка подрумяненный, мирно посапывал, не ведая, что, вернувшись практически с того света, проживу ещё более восьми десятков лет… Тогда я, по сути, родился во второй раз.

Говорят, кто пережил смерть – проживёт долго. Но моё детство этого не предвещало. Рос я очень болезненным ребёнком. Простуды случались два раза в год, при переходе от тепла к холоду и наоборот. Меня мучила ангина. Я был слишком бледен и худ, нередко кружилась голова, особенно в начале лета, с наступлением жары. При всём при этом я не переболел ни одной детской болезнью! Конечно, мне делали все необходимые прививки (в этом надо отдать должное советской власти). Но, возможно, всякие заразы не успевали повлиять на мой организм, который так часто болел ангиной, а значит я постоянно принимал антибиотик – тетрациклин. Правда, компетентные люди пугали меня нехорошими последствиями.

Когда поменьше был, мама купала в тазу, прямо дома, где не было никаких удобств. «С гуся – вода, с Толюшки – худоба…», – приговаривала она, повторяя бабушкины слова. Но худоба и бледность не смывались. В сельской среде легче переносил все температурные перепады, переохлаждения. Хотя и там однажды тяжело заболел. Но там лишь однажды.

В четвёртом классе, видимо, я совсем стал плохо выглядеть. Повезла меня мама к невропатологу аж на станцию Новая – в нашей поликлинике нужного специалиста не оказалось. Там меня дотошно опросили. Я рисовал квадратики, показывал, как у меня в глазах двоятся предметы. Двоились ли на самом деле, я не был уверен, но под напором настырного врача, и чтобы не огорчать маму, которая так старалась меня вылечить, я что-то чертил на докторском листе. И мне назначили уколы с глюкозой. Десять раз ездил в клинику на электричке. Один – маме было не под силу так часто толкаться в переполненных трудовым людом поездах.

В шестнадцать лет устроила она меня в железнодорожную больницу, что располагалась прямо возле платформы Перово. Там и сейчас что-то медицинское находится. Кто-то из врачей посоветовал ей обратиться туда, поскольку меня замучила ангина, а там была новая техника. Назначили мне десять сеансов облучения «кобальтовой пушкой» – по пять с каждой стороны горла. Врач решил, что лучше мне не выдирать гланды, а уничтожить их облучением. Я ложился на бок. Меня накрывали толстым, похожим на резину, тяжёлым покрывалом. Надо мной в темноте склонялся какой-то сложный аппарат и в оставленную над моим горлом для его луча маленькую дырочку направлял поток частиц.

Это ли помогло или моё дальнейшее самолечение – обтирание снегом, ходьба голыми ногами по снегу, но потом я стал купаться в ледяной воде, ангиной больше не болел. Да и грипповал редко.

### «Мам, это же Шопен!» – «Уж слишком он шипен…»

В интеллектуальном развитии заботливая, но безграмотная мама ничем помочь мне не могла. Запомнился такой анекдотический случай. По радио передавали классическую музыку. Мама кивнула на чёрную бумажную «тарелку», висевшую на стене (таким было самое распространённое в советских квартирах радио): «Да выключи ты, голова разболелась!» – «Мама, да это же Шопен!» – «Уж слишком он шипен…» Конечно, звуковое качество радиопередач было весьма сомнительным, но до покупки отцом шикарного по тем временам рижского лампового приёмника, связь с миром была только благодаря этой «тарелке».

Житейской философией мама также не смогла меня напичкать. И не пыталась. Но мне запомнился один разговор на щекотливую тему – о взаимоотношении с женским полом. «Слабохарактерный ты. Ой, будет из тебя жена верёвки вить», – горестно заключила она. Я отшутился. Понимал, что это она так отреагировала на мою «дружбу» с умной, волевой однокурсницей.

Каждая мать думает о том, как бы её птенца, выпорхнувшего из семейного гнезда в самостоятельную жизнь, не обидели, не подмяли, не закабалили. То ли из-за моей домохозяйской старательности такой вывод мама сделала, то ли из-за детской стеснительности и деликатности в обхождении с девчонками… На самом деле мой характер сложился совсем не мягкий. В борьбе с окружающей средой: и дома, и в криминализированном послевоенном быту. Да и отцовские гены тому способствовали.

Поскольку отец мало обращал внимания на моё воспитание и никак меня не контролировал, то эти семейные задачи легли на маму. Однако это меня не обременяло. У нас не было больших бытовых конфликтов. В моей памяти сохранились лишь два неприятных эпизода из наших взаимоотношений с мамой.

Первый случился ещё во время войны. Война тут не причём. Впрочем, как сказать. Отца нет, «пропал без вести». Мать с утра до вечера работает в столовой. Я, пятилетний, предоставлен сам себе. Чаще всего я оставался запертым в нашей комнатёнке. Но целый день сидеть в крохотном пространстве, без дела было тоскливо.

Даже война с крысами не убавляла тоску. Жуткие рассказы о том, как эти голодные обнаглевшие зверюги нападали на людей, особенно на детей, меня пугали лишь отчасти. Я заранее готовился к схватке. Залезал на подоконник, запасался всеми возможными предметами, пригодными для метания. И как только крысы начинали свой нахальный пробег сквозь щели по всем комнатам вдоль общего коридора, я пулял в них заготовленными «гранатами». Убить – не убил, но это придавало мне храбрости, особенно с наступлением темноты. Страшновато становилось, когда я уже потратил все свои боевые заготовки, а они продолжали шастать туда-сюда, и темнота сгущалась…

Но в тот жаркий летний день я гулял на свободе. Возможно, у мамы был выходной.

Сначала, едва выйдя на крыльцо барака, я подрался с каким-то противным мальчишкой. Не помню ни имени его, ни внешнего вида, но осталось только то, что он очень противный. И, хотя он был старше, выше и сильнее меня, я с ним отчаянно дрался. Видимо, он третировал меня раньше, а тут ещё чем-то разозлил. И я, а не он, полез в драку. Он отбивался. А всё равно лез. Он отталкивал меня своими длинными «граблями» и разбил мне нос. Сильно пошла кровь. Я отступил.

Вытираясь руками и рукавом, я испачкал всю одежду. Домой в таком виде идти не захотелось. И я отправился в «турпоход». В первый в моей жизни. Вдоль окружной железной дороги, а мы жили в сотне метров от неё, я ушёл далеко-далеко. Туда, где разгружались вагоны с углём. Видимо, это было уже ближе к станции Фрезер. Туда, где теперь в небо упираются конструкции Северо-Восточной автомобильной хорды. Пробираясь по терриконам, я несколько раз соскользнул по склону. Можно представить, каким «углекопом» я стал.

Заметив свой новый, чёрно-красный экстерьер, я пришёл в ужас. К нашему бараку вернулся в страхе за содеянное. Войти внутрь не решался. Возле крыльца росло дерево, я забрался и сидел на сучке почти до захода солнца. Вдруг из подъезда вышла мама, заметила: «Слезай!» Я отказался. Сходила за ремнём: «Слезай!» – «Ты меня будешь бить». – «Не буду». Я слез. Она, как говорится, не отходя от кассы, стала хлестать меня, извивавшегося на земле. По заднице, по рукам, которыми я пытался защитить свою мальчишескую честь. Она вымещала свой страх за моё исчезновение на целый день. Я кричал и плакал. Но не столько от боли, сколько от обиды: обманула! Мама обманула!

Она и раньше, не имея других аргументов для воспитания и боясь без отца уступить меня хулиганствующей улице, бралась за ремень. Как правило, за дело. Но до того она никогда меня не обманывала, поскольку не обещала не бить.

А за другой случай, также запомнившийся на всю жизнь, потом стало стыдно мне.

Двенадцать лет – критический возраст для пацана. Начинается период полового созревания. В организме происходит что-то непонятное. Помню, как на меня нападал внезапный психоз. Без всякой причины я мог, например, несколько минут колотить кулаками по сиденью стула. К тому же – это переходный период в самооценке, когда ты считаешь себя уже не ребёнком и пытаешься самоутвердиться во взрослом мире.

В такой-то вот нервозный, неподходящий момент мама сделала мне колкое замечание. Возможно, справедливое, но оно мне не понравилось тоном. Я схватил брюки, которые собирался надеть, и запустил их в спину уже выходящей из моего закутка мамы. И онемел от ужаса. Она оглянулась, укоризненно посмотрела, и молча ушла, оставив меня в столбняке…

И был случай, который повлиял на всю мою жизнь. Я же рассказывал, что начал курить с шести лет. У меня не было сильной тяги к никотину. Да и возможностей для удовлетворения потребности у меня не было. Курил я тайно. Лишних денег на курево не было. Это в Сергиевке я мог закрутить цигарку из бабушкиного табака, а где возьмёшь (и спрячешь от родителей) табак? И я приспособился воровать папиросы у отца. Он курил «Беломор». Запасные пачки всегда лежали в гардеробе. Я осторожненько извлекал клинышек бумаги, закрывающий доступ внутрь пачки, и аккуратненько вынимал две папиросины. Отец пропажи не замечал. И курил, когда дома никого не было.

Но однажды мама, ушедшая в магазин, внезапно вернулась с полдороги – деньги забыла. А в комнате дымок от недокуренной папиросы и устойчивый запах. Я задрожал от страха: ну, сейчас мама начнёт меня лупить! «Ты курил?» – довольно спокойно спросила она. Я ответил: «Да». Сказал, где брал папиросы. И довольно твёрдо пообещал, что больше никогда курить не буду. Мама поступила педагогически правильно: не ругала, не бралась за ремень и даже ничего не сказала отцу.

Это случилось во втором классе, и с тех пор я не курю. Пытались меня вовлечь во время богемных вечеринок в редакциях, чтобы табак усиливал действие алкоголя. Угощали «огоньком» во время перекуров в армии. Ничего кроме отвратительного послевкусия я не ощущал, даже аппетит терял. Не могу терпеть табачный дым. Это сильно мешало играть в шахматных турнирах. А противник, видя перед собой некурящего, специально дымил мне в лицо. Пару раз чуть не избили в электричке, когда я, стоя в тамбуре в ожидании своей станции, сделал замечание курящим, поскольку это официально запрещено, а мне в духоте дышать было нечем. Оба раза это было воспринято чрезвычайно агрессивно.

Может, это отвращение к курению тоже помогло мне дожить до солидного возраста?

Итак, всего три конфликта за всю жизнь! Это не много. Мама гордилась мной. Радовалась, что я не пью, не курю, не играю в карты на деньги, не участвую в драках и не ворую… Но это не давало ей абсолютного покоя относительно меня, активного мальчишки.

### Случай – причина «естественного отбора»

Есть статистика, которая подскажет, сколько детишек доживёт лишь до определённого возраста. Это так называемый естественный отбор. Многих уносят болезни в раннем возрасте. К этому на Руси издавна относились, по сути, философски, чтобы уменьшить боль потери: бог дал, бог взял. Особенно, когда рожали помногу. Но когда погибает здоровый ребёнок от несчастного случая – это трагедия на всю жизнь.

А таких случаев за долгие годы взросления, приобретения опыта, возникает неисчислимое число, и никто не знает, откуда может прийти угроза. И особенно подвержены таким случаям, разумеется, мальчишки.

Когда во время войны мама работала в столовой официанткой, она, чтобы не оставлять меня один на один с крысами и не отпускать в неподконтрольные прогулки, пыталась держать меня возле себя. Целые дни я проводил в общепитовской обстановке. Это создавало определённые неудобства и работникам столовой, и мне. Чем заняться с утра до ночи? Перед открытием на обед мне разрешалось помогать в расстановке стульев. А вечером, после закрытия, – поднимать их на столы. Больше ничего доверить мне не могли. И пока обслуживали посетителей, я не знал, куда себя деть, чем заняться. И к вечеру был уставшим не меньше, чем мама.

Перед уходом домой была заключительная операция – чистка картофеля. Помню скандал, устроенный какой-то начальницей за то, что слишком толстыми получились очистки: «Люди голодают, а вы тут транжирите продукт…» Помню и приятное. Однажды так устал, что, сидя в кругу женщин, чистивших картошку, уронил непослушную головку на бедро молодухи, мерно покачивающейся в такт работы с ножом. Пригрелся, задремал. Вдруг слышу: «А что, Толик, нравится она тебе?» Как сказать «нет», когда пригрелся на мягкой ноге. «Женишься на ней, когда вырастешь?» – не унималась мамина коллега под хохот товарок. «Женюсь», – неуверенно пролепетал я сквозь сон…

Но столовская идиллия внезапно оборвалась. После случая, который чуть не стал трагедией. Засидевшись под каким-то свободным от посетителей столом во время обеденного обслуживания, я, пятилетний карапуз, вылез и оказался на ходу официантки, которая со скоростью экспресса неслась с подносом, где в два яруса стояли тарелки с горячими щами. Она споткнулась, с трудом удержалась сама и удержала поднос, а то бы обварила меня и рабочий класс, нетерпеливо дожидавшегося своего обеда. Шум, гам, скандал. И маме запретили держать меня при себе в столовой.

Что со мной делать, куда меня деть? В детсад меня мама не смогла пристроить. Запирала в комнате. Это было ещё как-то терпимо, когда мы жили в общежитии, в комнате с другими женщинами. Но потом маме дали отельную конуру, где нечем было заняться, и я, как уже рассказал, целый день сидел на подоконнике, наблюдая за улицей и кидаясь в крыс.

С наступлением тепла я мама меня оставляла на улице. С мальчишками жёг костры на пустыре. Безобидное, на первый взгляд, занятие обернулось неприятностью. Время-то военное, изобразить из себя стрелка всем хотелось. Вот и подкидывали в костёр что-нибудь, что производило шумовой эффект. Нет, до патронов дело у нас не дошло. Но случилось не менее опасное. Кто-то из мальчишек, что постарше, догадался подкладывать в огонь шифер. При нагреве он взрывался. Мы заблаговременно прятались, как бойцы на фронте от вражеского обстрела, и радовались эффекту. Но однажды шифер съехал с костра, мальчишка подошёл поправить, раздался хлопок, один кусок попал ему в голову, кровь залила лицо… Мы испугались и перестали играть в войну у костра. Да и взрослые стали запрещать нам разводить костры.

Но нет предела детской фантазии и находчивости. Тогда широко применялась автогенная сварка с использованием ацетилена. Газ этот привозили не в баллонах, а «добывали» на месте – из карбида кальция. Нередко рабочие слишком небрежно относились к его хранению. Мы тырили у них куски карбида, упаковывали в банки, заливали водой, карбид бурно шипел, выделяя ацетилен, только успевай поджечь…

Но и более тихое времяпрепровождение бывало опасным. Запомнилось моё путешествие по первому льду на Владимирском пруду. До пруда от маминой столовой метров двадцать, так что он всегда был первым объектом для осмотра окрестностей. Ближе к столовой находилась только яма от взрыва бомбы на месте аптеки. Яма глубокая, в мой тогдашний рост, можно было спрятаться от глаз посторонних. От строения не осталось ничего. Зато вся поверхность была усыпана осколками от аптекарского стекла и мелкими металлическими кусочками от аппаратуры. Но изучать их надоело, и моим вниманием овладел пруд. А он всегда был разным, в зависимости от времени года.

С сельского детства меня привлекал первый лёд: когда бросаешь камешки – раздаётся чистый, неповторимый звук. Но в тот день я решился прогуляться по свежему льду. Да не один, а с девочкой, которая была ещё моложе меня. Лёд трещал, прогибался под нами, но чем дальше мы шли, тем было интереснее: под тонким прозрачным панцирем виднелись водоросли. Сколько продлилось бы наша ледовая Одиссея и до чего мы бы дошли, если бы не истошный крик. Это мама девочки вдруг обнаружила пропажу своего дитяти, а увидев нас на прогибающемся льду, чуть в обморок не упала. На крик прибежал какой-то мужик, грозно приказал нам не двигаться, сбегал за деревянной лестницей, положил её на лёд и велел медленно двигаться к ней. Сам он приблизиться к нам не мог, лёд его не выдерживал, даже на лестнице.

Девочкина мама грубо отругала меня, а мне было весело от приключения, я, в отличие от взрослых, даже не успел испугаться…

О своих приключениях в первые школьные годы, которые я в основном провёл в Сергиевке, с бабушкой, я рассказал. Но и попозже, в подростковом возрасте маме было чего опасаться.

На рабочей окраине столицы, где мы жили, после войны властвовали банды. Безотцовщина, безденежье, алкоголь, бескультурье… Примерно каждый третий пацан из тех, с кем я играл, имел приводы. Некоторые прошли колонию, и не один раз.

В соседнем подъезде жила семейка – «достойная» ячейка передового советского общества». Молодая пара – на мой детский взгляд им было лет по тридцать с хвостиком. Оба регулярно оказывались в заключении. Жена в промежутках отсидки ещё как-то успевала поработать. Видел я её на заводе «Фрезер», она лихо гоняла по цехам на электрокаре, перевозя заготовки.

У мужа труд на благо социализма не складывался. Только выйдет – вскоре снова загребут.

Однажды он постучал к нам в квартиру. Я был один. Открыв дверь, я увидел его высокую фигуру, мрачную физиономию, и мои ноженьки подкосились. В такой ситуации растерялся бы кто угодно из наших соседей. Все боялись его, зная «заслуги перед отечеством».

– Я смотрю – у тебя книжки есть. Дай почитать… – довольно мягко и вежливо для его пугающей внешности попросил незваный гость.

Мы жили на первом этаже. Окно не всегда закрывали шторами. И с улицы, с высокого дощатого тротуара, когда вечером мы зажигали свет, хорошо видна этажерка с книгами. Так что не удивительно, что зоркий взгляд рецидивиста узрел «моё богатство». Хотя всего-то книг тогда у меня было десятка три. Вместе с учебниками. Выбор не велик. Что же ему предложить?

– Про природу есть? – неожиданно для меня спросил он. Я достал «Кащееву цепь» Михаила Пришвина. Другой книги «про природу» у меня не было. Он взял.

Я уж было распрощался с книгой, ведь мирская жизнь этого соседа была всегда кратковременной. Однако вскоре он вернул книгу.

– Занятная вещь, – прокомментировал он и ничего иного просить не стал. И даже не осмотрел содержимое этажерки. Вскоре он исчез. Видимо, вернулся в привычную тюремную среду. И исчез навсегда. По крайней мере, я его больше никогда не видел.

У этой криминальной пары родился сын. В тюрьме. Рос он, естественно, без родительского внимания, с бабушкой. Отличался… отборным матом. До школы он вообще не употреблял иных слов, не мог пользоваться нормальным лесиконом. Кроме того был нервозен и агрессивен, мог из-за пустяка полезть в драку, запустить чем-нибудь тяжёлым, что попадётся под руку. Я старался с ним никак не общаться.

Предполагаю, что из него вырос достойный преемник своих родителей на криминальном поприще. Но я это не смог наблюдать. После слома нашего дома пути-дорожки с ним, с его криминальным семейством и со всеми соседскими хулиганами разошлись. В этом, кстати, была социальная польза от хрущёвской программы по ускоренному возведению панельных домов в новых микрорайонах столицы: на какое-то время, на мой взгляд, некоторые банды, обильно расплодившиеся в трудное военное и послевоенное время, распались.

Но попозже довелось пообщаться с другим членом этого семейства. Опять-таки свою роль сыграло моё незанавешенное окно.

В соседнем доме как-то незаметно, неожиданно для меня из маленькой девчушки выросла невеста. На неё, как она призналась, произвела сильное впечатление моя поза «мыслителя». Видимо, она увидела меня, когда я зачитался книгой, позабыв и про незанавешенное окно и про весь остальной мир. Девушка сделала так, что мы вроде бы нечаянно столкнулись у дома. Познакомились. И хотя я был не на много старше её, но всё же раньше я видел в ней лишь кроху, копошащуюся в песочнице, и никогда не помышлял о знакомстве. Но теперь ей уже стукнуло шестнадцать. И она была весьма привлекательна. К тому же, как выяснилось, умна и начитанна. Она занималась в студии театра драмы и комедии на Таганке, который впоследствии стал базой для труппы Юрия Любимова. Мы стали встречаться, бродили по окрестностям, разговаривали на интеллектуальные темы. Она читала стихи. Никаких попыток к более тесному сближению с ней я не предпринимал. Просто она была редким, экзотическим экземпляром для нашего рабочего посёлка.

И вдруг приходит возбуждённый сосед из того уже мною упоминавшегося криминального семейства – младший брат рецидивиста-природолюба – и ставит передо мной вопрос ребром: насколько у меня серьёзные намерения относительно этой девушки? Мол, она слишком молода и ещё глупа, ты можешь её обидеть, а мы своих в обиду не дадим. Так что «отзинь», отстань то есть, у тебя своя компания, и живи в стороне, а то поговорим с тобой иначе… Угроза была недвусмысленной.

Причём тут девочка-цветочек и этот хулиган? Оказалось, они какие-то дальние родственники. А этот младший брат немногим уступал старшему по контактам с милицией, и лишь чуть-чуть не созрел для более серьёзных, тюремных дел. И у них на их «поляне» всё было под контролем. И любовь тоже. Я «отстал». У меня действительно не было никаких «серьёзных намерений» относительно шестнадцатилетней особы с творческим воображением. И ничего серьёзного у меня ещё не успело зародиться по отношению к этой милой девушке. И ей, видимо, «объяснили» родственнички, что негоже якшаться с более старшим парнем. Она больше ни разу не попыталась встретиться со мной, даже случайно. А если бы у нас была любовь?..

Угроза соседа-хулигана была вполне реальной. Пырнуть финкой в то время – это было запросто. Даже ни за что. Захотелось – пырнул: мене твоя рожа не ндравится…

Однажды мы с дружком еле-еле мирно разошлись с бандюганом зверской внешности. Он пристал к нам беспричинно. Просто ситуация удобная. Встретились с ним в узком проходе между сараев, по которому обычно мы возвращались с железнодорожной станции. Вечер, темно и никого, кроме нас двоих и этого третьего. А мы – мелкие, хилые подростки, нам было тогда лет по четырнадцать. Бежать было бессмысленно: его ноги в полтора раза длиннее. Изгилялся, детализируя, как он нас будет «чикать ножичком»… Покрутив перед нашими загрустившими носами стальным лезвием, понаслаждавшись нашим испугом и своей властью над нами, верзила миролюбиво завершил «беседу»: «Ладно, идите. Сегодня я добрый…» Чего ему было надо от нас, бедных пацанов? Не нашёл в тот вечер других «собеседников»?

При аресте главаря банды, жившего в соседнем бараке, погиб милиционер. Милиция озверела и замела человек двадцать. Об этом громком деле даже городская газета написала. Стало поспокойнее. Но лишь на какое-то время.

Сам не знаю, как я, ежедневно общаясь со шпаной, не угодил в переплёт. Не участвовал в воровских набегах на индивидуальную и социалистическую собственность, в массовых драках «улица на улицу» (или одна группировка на другую), в коллективных попойках… Что меня оберегало? Увлечение шахматами и соответственно общение с более интеллектуальными парнями? Дружба с умными девочками? Чтение книг и влияние на меня положительных героев (сказочных, мифических, идеологических)? Длительные, на время летних каникул, отъезды в сельскую среду, где общение с природой и каждодневные хозяйские заботы положительно влияли на психику и даже мировоззрение растущего человечка? Наверно, всё понемногу. Но главное, мне кажется, я всегда был индивидуален. В любой группе, в любой ситуации непонятным для меня образом складывалось своё особое мнение и независимое поведение…

В мою детскую карачаровскую пору бывали такие случаи, которые могли оказаться для меня трагическими непреднамеренно с чьей-либо стороны.

Шёл на станцию, остановился у дороги, пропуская грузовик. Он вёз из деревообрабатывающего комбината большие оконные блоки. Когда круто поворачивал, один блок вывалился. Рухнул на землю в сантиметрах от меня. Сделай я ещё шаг, не сочинял бы сейчас эти строки…

Однажды летом я готовился к экзаменам и сидел с учебником под нашим окном, в палисадничке на табурете. Читал книгу и одновременно загорал, подставив оголённую спину солнечным лучам. Гулял ветер, и так он рванул форточку на втором этаже, что оттуда выскочило стекло, оно спикировало на табурет в вертикальном положении, рассекло дерматиновое покрытие табурета. А я буквально за минуту до этого встал с табурета, иначе это стекло рассекло бы мне хребет. С тех пор всегда смотрю вверх, прежде чем сесть или встать… Это особенно важно в городе, поскольку на крышах вырастают большие сосульки, разрушаются карнизы и балконы, из лоджий выбрасывают опорожненные бутылки…

И после того случая, и много раз потом я ловил себя на мысли, что, возможно, это моё собственное предчувствие опасности меня подняло с табурета. И во многих других ситуациях, когда я бывал на волоске от гибели, что-то толкало меня на действия, которые спасали. Так у меня развита интуиция? Или кто-то из космоса мне подаёт сигнал? Или просто везение?

Я не мистик, но одно правило я вынес из жизни: сам не давай судьбе шанс для твоей погибели, постарайся хоть что-то предусмотреть, поосторожничать… Хотя понимаю, что мой совет останется без последствий для юных, поскольку каждый начинает жизнь, потрогав раскалённый утюг или лизнув языком мёрзлую железку… Кстати, я действительно делал и то, и другое. Особенно неприятным оказалось моя попытка лизнуть замочную петлю у бабушкиного дома – часть кожи так и осталась на железяке, видимо, для отпугивания потенциальных воров.

Главным врагом московской детворы у нас тогда была железная дорога. Она гремела составами всего в сотне метров от окон, угрожая и притягивая…

Есть такая забава на Руси (по-моему, она, к сожалению, сохранилась в некоторых местах до сих пор): подкладывать на рельсы под колёса приближающегося поезда петарды или гвозди. Мой сосед по 1-й Карачаровской улице захотел сделать себе ножичек из расплющенного гвоздя. Но заготовка от стука колёс слетела с рельса, он полез её подкладывать… Удар в висок – и мальчишки нет…

На железнодорожных переездах тогда ещё не было автоматических шлагбаумов, не стояли предупреждающие звуковые и световые сигналы. А потому в этих местах случались трагедии. Об одной из них записано у меня в дневнике за 1955 год:

> «Во время экзаменов я потерял одного своего друга. Это случилось так. Шурка Балалаев поехал на каток в Плющево. Когда он шёл домой, то на переезде его сшибло паровозом: отрезало обе ноги и одну руку. Я никак не смог себе представить его мёртвым, до тех пор пока не увидел (я на каток не ездил)».

Представить Шурку Балалаева без ног и без руки было невозможно! Погиб самый интеллигентный в нашей компании парень: воспитанный, учился играть, вопреки фамилии, на скрипке. До сих пор помню, как на непонятно кем сделанном, даже не покрытом лаком инструменте он в тесной девятиметровой комнатушке устраивал нам домашний концерт – играл то, что успел заучить. Извлекал неожиданные звуки, которые нас, шаловливых и далёких от музыки мальчишек завораживали. Особо врезалась в память исполненная им в жалостливо-минорном варианте мелодия «Спят курганы тёмные»…Отец его погиб на войне, а он – в мирное время на рельсах. Мать осталась одна… Одна со своими мыслями и болями в келье-девятиметровке… И ради чего теперь ей жить?..

Возле станции Перово, где я провёл большую часть детства и отрочества, через все железнодорожные пути (а их там десятка полтора!) был перекинут длиннющий пешеходный мост. Очень высокий, поскольку под ним ещё ходят и пассажирские поезда по насыпи. Ну, зачем же залезать на мост? Умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт… И это притом, что на этих стальных нитках постоянно курсируют поезда. Причём в таком порядке, что и не знаешь, откуда он может появиться. В том числе и задом – так, как им и положено идти на сортировочную горку. Вот народ и повадился ходить не на мост, а через сортировочную горку. Поезд задом пятится, все вагоны у него уже заранее расцеплены, и с горки каждый вагон с ускорением скатывается самостоятельно по заранее выбранному диспетчером пути. Пока не подогнали следующий вагон, можно успеть перейти, а дальше пути посвободнее, или, по крайней мере, поезда проскакивают быстрее. Но на горке постоянно переключаются стрелки. И одной женщине на стрелке зажало ногу. Несчастная кричала: «Спасите меня, отрубите ногу!» Поезд остановить не успели. А кто же решится рубить ногу, да и чем? Женщину задавило.

Я об этом случае знал, и никогда нигде не наступал на стрелки: автоматика сработает, и не успеешь среагировать.

Более того, я перестал ходить на горку, а, экономя метров сто, просто на ходу медленно ползущего расформировывающегося поезда запрыгивал на переходную площадку с одной стороны и спрыгивал с другой. Но однажды мне преградил путь еще один поезд. Он тоже шёл не быстро. Когда я уже спрыгивал с переходной площадки, я почувствовал, что мои ноги уезжают… с поездом. Мои ботинки прилипли к ступеньке, замазанной смолой, а я уже наклонился, чтобы спрыгнуть. Я падаю вниз головой, быстро-быстро перебираю руками по земле. По шпалам. По разбегающимся во все стороны рельсам. И смотрю, чтобы не удариться головой о низкие синие светофоры. Обошлось. Ботинки отлипли, я свалился на рельсы благополучно. Но с тех пор перестал ходить и под мостом. Только тогда до меня дошла серьёзность предупреждения железнодорожников: сэкономишь минуту – потеряешь жизнь.

Но теряли жизнь, и не пересекая «железку». В те времена у электричек входные двери были не автоматическими. В часы пик столько набивалось народу (как ныне в метро), что люди хватались за поручни и почти навесу ехали до ближайшей станции. Однажды и я рискнул поехать так же. То есть я посчитал, что вот сейчас народ в тамбуре умнётся, и я протиснусь, уверенно встану обеими ногами. Но народ не умялся. Я держался за поручень лишь одной рукой и стоял лишь на одной ноге, всё остальное висело над быстро замелькавшей землёй. Спрыгнуть было поздно, и я держался из последних сил, молил бога, чтобы не поднажали изнутри, истошно вопил, и пять минут езды до следующей станции мне показались вечностью.

Но, несмотря ни на что, страха перед железной дорогой у меня не было – я вырос рядом с ней. И когда однажды я очень спешил домой, а электричка вместо того, чтобы остановиться на станции Перово, сначала сбавив ход, затем стала ускоряться, я прыгнул. Платформу уже миновали. Дело было ранней весной, ещё лежал снег, сильно набухший, рыхлый. Я несколько метров проскользил на четвереньках по грязно-снежной каше. В одной руке я держал свёрнутый кусок ватмана с моим очередным курсовым проектом. Чертёж разломился вокруг моей руки. Вся работа пропала.

Почему я рассказал об этих опасностях юной жизни? Обо всех этих трагических случаях мама, конечно, узнавала. Если не от меня, то по «сарафанному радио». А если и не узнавала, то всё равно переживала, боялась за меня, страшилась неизвестности, когда я, не предупредив, задерживался.

Повзрослев, я стал давать ей повод для новых переживаний. Я мог до трёх часов ночи гулять с девчонкой (а она жила как раз по ту сторону железнодорожных путей!), не предупредив о позднем возвращении – телефона-то не было. Мог по месяцу не писать писем из армии, занятый своими армейскими проблемами… Она переживала, плохо спала, и без того мучаясь по ночам от боли в суставах. При этом она никогда меня не укоряла, лишь просила быть осторожным…

Но только, сам став отцом, я понял, как тяжело переживать отсутствие информации о ребёнке. Когда в этой жизни столько опасностей. А, видя сейчас муки людей от артроза, только теперь понял, как мужественно вела себя мама, которая терпела практически непрерывную боль на протяжении долгих лет, при этом не жалуясь. И лишь, когда совсем было невмоготу, просила помассировать её суставы. И я массировал…

### Какие грехи она замаливала в кругу баптистов?

Безграмотная, мама не могла проконтролировать мои домашние задания, посоветовать что-то почитать. Сама она стала регулярно читать лишь тогда, когда болезнь уже совсем одолела её, и мама всё больше сидела на диване или лежала в постели. Читала она очень толстую и мудрёную книгу – «Библию»!

Одна из наших соседок оказалась баптисткой, стала к ней часто захаживать, беседовать… Мама, когда покрепче была, особенно и не интересовалась церковными делами, праздниками, не очень-то знала православные каноны, никогда не соблюдала их и в церковь ездила только раз в год, если силы позволяли, чтобы освятить куличи. Правда, меня, ещё голопузика, родители окрестили. Но это – скорее дань русской традиции, чем верование (тем более что отец был далёк от религиозных убеждений). А тут ежедневно – «Библия»! И не только. Отдельно было «Евангелие». А ещё – изумительно иллюстрированная старинная книга «Потерянный рай» Миллера. Наверно, за картинки с богом и ангелами эта книга тоже воспринималась как священное писание.

Мама читала по слогам, вслух произнося их и складывая в слова и фразы. Пользовалась лупой. Иногда просила меня, безбожника, почитать ей. Читал.

Библейские мудрости меня не заинтересовали, а вот «Потерянным раем» зачитывался. Ну, и история сотворения мира богом была мне любопытна, хотя, конечно, я не верил в эту чушь: «В первый день Бог создал…» Смешно читать это в двадцатом веке, тем более в двадцать первом, когда про Небо, то есть про Космос и про Вселенную, цивилизованному человечеству стало многое известно (хотя, конечно, ещё далеко не всё). Про всякие дела Христовы, особенно про его волшебство (шёл, аки посуху, накормил одним хлебцем, вылечил…) любопытно, но не более: не реалистично это. Хотя и допускаю, что две тысячи лет назад жил человек, обладавший какими особыми физиологическими способностями.

Даже подростком я ощущал, что в действиях бога и его сына немало противоречий. Ну, хотя бы такой пример. Чтобы спасти человечество от неразумного поведения, бог потопил почти всех людей, выбрав для спасения лишь «экипаж» Ноева ковчега. Да ещё разместив на этом судне представителей всего живого мира: каждой твари по паре. Пытаясь быть документальной «Библия» даёт точные размеры в локтях. Приняв «локоть» за полметра, вычислим размер Ноева ковчега: это примерно с современный четырёх-пятиподъездный девятиэтажный дом. Как разместить в таком пространстве «всякой твари по паре»? Как смогли оставшиеся после божественного геноцида два человека собрать в одном корабле слонов (пара) и носорогов (пара), китов (пара) и осьминогов (пара), крокодилов (пара) и антилоп (пара), львов и овец и т. д. и т. п. И откуда они взяли на борт столько еды (разнообразной и не скоропортящейся)? Ну, ведь несусветная чушь!

А христианская мораль? Она меня не то, что не увлекла – раздражала. Она никак не согласовывалась с реальной жизнью. Даже самих попов: «с первого щелчка поп прыгнул до потолка…» И тем более я противился этому уничижительному обращению – «раб божий»… Нас учили с первого класса: «мы не рабы, рабы не мы». Конечно, по факту советские люди стали рабами наземно-партийного «бога». Однако это понимание у меня пришло позже. А с детства верил: «мы не рабы»! И не хотелось быть рабом… Правда, только много лет спустя я понял: рабство бывает разным, в том числе и добровольным, по идейным соображениям.

Религиозность мамы усилилась не только из-за болезни и одиночества, не только потому, что муж открыто загулял на стороне, – она хотела замолить свои грехи. «Да какие, мам, у тебя могут быть грехи?» – удивлялся я. «Нагрешила я, Толь, ой, нагрешила…», – упорствовала она. Чем? Когда?

Помню, в Москве, во время войны, к нам приходил какой-то мужичок, электромонтёр. Сначала он поколдовал с электроплиткой. Газа, конечно, не было. На дровяной печке готовить некогда. Поэтому пользовались электроплиткой. Это примитивное устройство состояло из металлического корпуса с ножками, термостойкого керамического «блина», в ложбинке которого лежала спираль. Однажды я, стоя на полу, протянул руку на стол, где стояла эта плитка. Хотел что-то взять, дотронулся до мокрой клеёнки, и меня тряхануло током. Как это могло случиться, что и где законтачило? Вот электромонтёр и разбирался.

А потом он подарил нам «жулика». Вряд ли современный потребитель электроэнергии догадается, что это такое. Дело в том, что тогда за электричество платили не по счётчикам, а по числу потребительских точек: лампочек, розеток. И, чтобы скрыть лишнюю точку, обычный патрон светильника меняли на специальный, у которого были отверстия для вилки. Жульничали. Чтобы снизить коммунальные расходы.

Потом электромонтёр стал захаживать и без вызова и нашей бытовой надобности. Мама, виновато улыбаясь мне, уходила с ним. Можно ли её осуждать за эту связь? Муж ведь уже несколько лет как «пропал без вести» на фронте. Ей было-то лишь чуть больше тридцати лет. А «жизнь проходит стороной»… Тогда она согрешила?

Помню также, что на селе, ещё до возвращения отца, стали поговаривать, будто за ней ухлёстывает один мужик. Глава огромного семейства! И якобы моя мама потворствовала той порочной степной связи. Может, где-то в поле и согрешили они. По крайней мере, дети этого мужика, с которыми я всегда играл, вдруг стали злобно ко мне относиться. Однако я не верил в эту порочную связь, уж слишком неправдоподобной она мне казалась. В отличие от той, городской, с электромонтёром. Хотя чужая душа – потёмки…

Но, думаю, не это мама считала своим грехом – в конце концов, мужа она практически похоронила. Подозреваю, что она делала аборты. Более того однажды она почти проговорилась об этом.

При большевиках аборты сначала были легализованы. И наша страна стала чуть ли не первой в мире в этом отношении. Но затем, пытаясь волевым способом повлиять на повышение рождаемости, в 1936 году наложили запрет. Допускалось лишь в редких случаях – по медицинским показаниям. Поэтому миллионы советских женщин избавлялись от ненужной, неплановой беременности подпольным путём. Часто даже без врача, которому надо было немало платить. Решались провести операцию самостоятельно, скажем, используя подручные средства, например… вилку. Ужас! Отсюда и гибель от кровотечения или заражения, и бесплодие…

Аборт – не просто насильственное прерывание плода, это – убийство, грех, считают многие. Вероятно, этот грех мама и замаливала всю оставшуюся жизнь.

По-прежнему в мире идут жаркие споры: разрешать или не разрешать аборты. Церковники практически во всех странах – за запрет. Врачи, социологи, либеральные политики – против запрета. И дело не только в «грехе». И не в споре: это – новый человек в материнской утробе или всего лишь эмбрион, часть женского организма? Конечно, аборт, как любое хирургическое вмешательство опасен. Он может привести к тяжёлым последствиям для здоровья женщины, к бесплодию (особенно если аборт совершён до первых родов). Но аборт зачастую вынужденная мера: из-за физического состояния женщины, её тяжёлой наследственности, из-за беспросветного материального положения, из-за насилия, из-за внебрачной связи (а как иначе скрыть, если «залетела»!)… По-моему, главное в решении этой проблемы – права человека, который сам делает осознанный выбор (если не считать эмбрион полноправным человеком). И в этом смысле запрет абортов, так же, кстати, как и их обязательность в перенаселённых странах, на мой взгляд, недопустимы…

Грехи молодости, замкнутость в домашних стенах из-за болезни, разлад семейной жизни – что из этого или всё вместе повлияло на вовлечение мамы в религию? Не знаю…

В отличие от ортодоксов баптистам-евангелистам церковь как здание для молебен не так обязательна, да и священник менее нужен. Человек напрямую обращается к богу, без живых посредников и без намалёванных изображений никем не виденного всевышнего и не запечатлённых на фотографиях или фресках Христа и его матери. В этом смысле протестантские вероисповедания, на мой атеистический взгляд, разумнее, демократичнее. И просто человечнее. Но к тому времени я уже стал комсомольцем, и решительно спорил с мамой по воду её религиозности. В моей памяти эти споры не слишком отложились, но вот что неумолимо (и не в мою пользу) свидетельствует пожелтевшая бумага дневника за 1955 год:

> «12 апреля. С мамой ссоримся ещё чаще и жёстче… Ссоры обычно возникают из-за «господа бога». Мне становится не по себе, когда я вижу унижение верующих перед своим «всевышним». Как это гадко! Споры переходят на бытовые случаи. Если я окажусь прав, то меня обвинят в том, что я… ещё мал, и больше никаких доказательств в свою защиту. После каждого спора я ещё больше укрепляюсь в своих рассуждениях, но мне горько, что мама не понимает, что я хочу ей не зла. Я привожу жизненные факты, вред религиозных предрассудков, рекомендую побеседовать с образованными и партийными людьми, например с нашим классным руководителем Аллой Александровной, но мама ни что не желает (и для себя хуже!)».

Я, конечно, не был по своей морали Павликом Морозовым, доносить на маму в соответствующие органы о сборах баптистов в нашей квартире даже и подумать не мог, но всё же желание вынести наши споры на религиозную тему в третейский суд – «партийным людям», это уж слишком. Я этого не сделал, но само предложение этого меня сейчас бросает в дрожь: до какой степени мы были изувечены пропагандой! И как в нас воспитывали двуличие: с одной стороны, по Конституции – свобода вероисповедания, а с другой, – жестокое противодействие «религиозному дурману», вплоть до общественного порицания, исключения из партии и комсомола, наказания по работе.

Я не могу сейчас уточнить, из-за чего конкретно мы ссорились с мамой. Она не пыталась принудить меня, комсомольца, к вере. Не заставляла штудировать религиозные книги. Полагаю, что главной причиной были богослужения в нашей квартире. Мне не нравилось, что у нас дома, когда там не было ни меня, ни отца, собирались баптисты, молились, пели, читали… Если заставал – требовал уйти. Вежливо, но твёрдо. Мама не обижалась, но просила: «Но я ведь никуда не могу сходить…» И, в конце концов, я уступил: без меня – пожалуйста. И мама предупреждала: «Сегодня придут…». Это чтобы в этот день я, честный комсомолец, не спешил домой.

Позже за эту мою уступчивость я чуть не пострадал. Бывшая моя родственница донесла на меня моему редакционному начальству в АПН (а это идеологическая организация!), что я потворствовал тайным сходкам баптистов. И хотя баптистские секты не были запрещены, но это могло сказаться на моей карьере и партийном членстве. Однако главный редактор был удивлён, что пожаловались на меня уже через несколько лет после… смерти моей мамы. И тема была закрыта.

Да и как же я не мог уступить просьбе мамы, если эти невинные христианские посиделки были её единственной связью с миром, отдушиной в затхлой жизни, и если баптисты, со слов мамы, меня боготворили: парень не пьёт, не курит, не хулиганит (а это в то время было такой большой редкостью!), к тому же, как женщина, абсолютно всё делает по дому: в магазин ходит, воду и дрова приносит, печь топит, сам стирает, ходит полоскать бельё, вывешивает его на уличных верёвках, сушить и гладит!!!

Да, так вот сложилось, что уже с двенадцати моих лет не мама за мной ухаживала, а больше я за ней.

### Открытая форма из-за закрытого пространства

Мама до последнего дня своего пыталась что-то делать по дому. И очень огорчалась, что не в состоянии помочь по уходу за появившимся внуком. Но у неё не хватало сил стать няней. К тому же был нежелательным постоянный контакт с ребёнком из-за маминого туберкулёза. В общем, за бедой ходит беда…

Из-за затворнического, малоподвижного образа жизни, из-за того, что она большую часть времени проводила в глухой каморке без окна, возле печки, у неё развился туберкулёз.

Определили это не сразу. У мамы постоянно держалась слегка повышенная температура – чуть больше тридцати семи, и она слегка подкашливала. «Я простудилась», – отмахивалась она. Я отлучился на пару недель в отпуск. Когда вернулся – мамы нет. Испугался. Но соседки «успокоили»: её положили в больницу на обследование. Участковый врач, много лет следившая на её здоровьем, заподозрила неладное. Жестокий диагноз подтвердился – туберкулёз лёгких. Причём в открытой форме, то есть опасный для окружающих.

Её каждый год на несколько месяцев направляли в какую-нибудь туббольницу, которая, как правило, располагалась в зелёной зоне – на окраине столицы (в Люблино) или вообще в Подмосковье, например в Мытищах. Лечение частично помогло: открытую форму больше не диагностировали. Потом наш опытный участковый врач, очень внимательно относившаяся ко всем подопечным, знавшая все подробности о каждом нашем заболевании, предложила вообще её оставить за городом на постоянное проживание. Я был вынужден согласиться. Моя активная профессиональная деятельность уже не позволяла мне столько же времени уделять маме, так же ежеминутно заботиться о ней, как раньше, а она уже и до туалета не могла самостоятельно добираться, пользовалась уткой. К тому же всё-таки оставалась потенциальная опасность для маленького сына.

Дали направление на проживание в двенадцатой туберкулёзной больнице. Адрес туманный: Ногинский район, местечко Берлюки. Как это местечко найти? Сказали: где-то за городом Щёлково. На карте это название я не нашёл. Через знакомых договорился с парнем, у которого был собственный «Москвич», отвезти маму в эти Берлюки. Но он тоже не знал, где это. Решили, что в Щёлкове уж кто-нибудь из местных подскажет путь. Но там никто и слыхом не слыхивал о таком необычном поселении. Наконец, местный милиционер вспомнил, что где-то на реке Воре есть что-то похожее, там монастырь.

Мы подъехали к станции Чкаловская. Отсюда шоссе ведёт в Черноголовку – как раз в нашем направлении. Выехав на мост через Ворю, мы увидели справа на крутом речном берегу высоченную колокольню. Монастырь! Но село-то называется Авдотьино! Даже местные жители не все догадываются, что это также и Берлюки. Но это уже не важно. Потратив часа четыре, мы достигли цели.

Как хорошо иметь знакомого с машиной. Тогда, в 60-е годы, владельцы легковушек, к тому же молодые парни, были редкостью. На такси мы бы сильно потратились. Да и согласился ли московский таксист ехать туда, не знаю куда, и искать то, не знаю что?

Больница действительно располагалась в бывшем монастыре (Николо-Берлюковский). Этот живописный берег был освоен монахами ещё в средние века. Потом на месте скромных обиталищ соорудили эту крепость с мощными стенами. То, что он имел оборонительное значение, доказывало наличие подземного хода, ведущего прямо к реке. Узнав потом о нём от столичных спелеологов-любителей, я попытался исследовать его. Однако далее нескольких метров побоялся углубиться. Деревянные опоры подгнили.

Советская власть экспроприировала монастырь у церкви, предназначив его для лечения. Для ходячих место хорошее – вокруг, прямо за стенами растут вековые сосны, ели, липы, клёны… Райский уголок.

Для ходячих. А для тех, кто прикован к постели?

В маминой «келье» были очень толстые стены, а небольшое окно-амбразура усиливало впечатление изолированности от внешнего мира. И было ощущение не благости и покоя, а тюремной камеры.

Я старался раз в неделю наведываться. Поскольку, как я уже отметил, своей машины у меня тогда не было, то пользовался велосипедом. И сорок с лишним километров пилил на нём, рискуя на узком загородном шоссе попасть под грузовик. И однажды попал… Под шуструю бабку. Она меня сбила. Возле Измайловского рынка. Видимо, она была огорчена ценами продуктов и, задумавшись, не обращая внимание на дорожное движение, буквально вонзилась в меня. Да так неожиданно, что я очнулся только в машине скорой помощи… Хорошо, что удалось потом разыскать мой шикарный полуспортивный велосипед.

Избавившись от болезненных ощущений после сотрясения мозга, стал экономить на передвижении до мамы: часть пути, до Балашихи, преодолевал вместе с велосипедом на электричке. Если весь путь преодолевать на общественном транспорте, то на это ушло бы очень много времени: пока доедешь только до автовокзала на Щёлковском шоссе – часа полтора потеряешь.

Старался не пропускать очередную неделю. Понимал, как маме не сладко жить в затворничестве, да ещё прикованной к постели и без общения с родными и вообще с людьми, за исключением одной соседки. Мама никогда не жаловалась. Хотя я знал, что нередко все её косточки ломило от непогоды, а массаж сделать некому. Казённой еды ей хватало, привозил только фрукты.

Но однажды у неё навернулись слёзы: «А всё равно жить-то хочется…» Как не хотеться, если ещё и жизни-то настоящей, в своё удовольствие, так она и не видела? Только-только я стал взрослым – ей бы возрадоваться, понянчить внука, а тут – келья…

Умерла мама не от ревматизма. Не впрямую от ревматизма. Неподвижный образ жизни привёл, как объяснила врач, к тромбу в кровеносном сосуде. Вероятно, в те годы от такой беды сложно было избавиться (если вообще это возможно), а может, просто врачи и не стремились к излечению лежачей больной и ничего не предприняли. Мне сообщили из больницы: «Срочно приезжайте…»

Я так и не понял тогда, узнала меня мама или нет. Она ещё могла даже сидеть в постели, но находилась в полуобморочном состоянии: блуждающий взгляд обесцвеченных серых глаз, нечёткие движения рук, вроде бы пыталась что-то сказать, но звуки уже не выходили из ослабевшего тела. «Она очень тебя ждала, – сказала мне её соседка по келье. – Ещё вчера вечером говорила: вот, мол, Толя приедет…» Даже если бы я приехал накануне, чем бы я смог помочь? Врач подтвердила мне, что мама безнадёжна.

На следующий день к маме поехала бабушка. Вернулась и как-то буднично, без слёз и дрожи в голосе, произнесла: «Наташа отмучилась». И в этой короткой фразе вся боль мудрой женщины, долгие годы видевшей муки своей старшей дочери. Лишь посеревшее лицо выдавало её очередное переживание. Сколько же горя выпало на материнскую долю моей бабушки: пережить, похоронить большинство своих детей! К такому испытанию не привыкнешь, но она понимала, что её дочь, моя мама, прикованная к постели, борясь с болями, многие годы страдала. И вот вердикт: «Отмучилась…» Жестокий, но жизненный…

Да, мама отмучилась, но как же было горько сознавать, что её уже нет, никогда не будет и не благословит она тайным от меня крестом слабой руки, как она всегда делала, когда я уходил из дома. Я знал об этом её жесте, но, несмотря на мой атеизм, я всегда желал этого её молчаливого пожелания. А может, он и правда охранял меня?

Похоронили маму там же, на местном сельском кладбище, рядом с монастырской стеной, под гигантскими вековыми деревьями.

А в девяностые годы с её могилки украли металлическую оградку. Кстати, вскоре оградку украли и с могилы тёщи, которая похоронена на более цивилизованном и вроде бы охраняемом московском кладбище – Хованском.

Эпоха виновата в этом разгуле воровства? Режим виноват? Элементарной совести у людей нет, чести, человечности… Оградка не кусок хлеба, который может воришку спасти от голодной смерти. Нет у тебя сейчас денег на оградку? Могилка может и подождать. И как же надо не уважать ни своих родных, для кого воруют с чужих могил, ни тех, кого обворовывают, ни себя, ни страну, в которой ты посягаешь на святое – на память об умерших… Брр-р-р, омерзительно. Какой тут «патриотизм»? Какая тут – «великая страна»???

Восстанавливать оградку я не стал. По соседству, в овражке, куда сваливают кладбищенские отходы, мы с женой взяли выброшенный кусок ограды. Установили его, покрасили. Рядом положили толстенный кусок давно спиленного дерева – получилось сиденье.

Поставленный отцом деревянный крест через несколько лет подгнил. Я заказал металлический, с маленькой фигуркой Христа. Пусть я – атеист, но мама-то – христианка.

В последние годы на некогда тихом сельском кладбище новая напасть. Стали очень уж активно хоронить. И не только молодых, погибших в борьбе за свои блага в период первичного накопления капитала после советского застоя. Много похоронено людей пожилых. Похоронено с размахом, богато, с показным уважением к предкам. Видимо, туго стало с местами на других погостах Ногинского района, вот и стали осваивать это глухое примонастырское пространство.

Что ж, дело житейское – хоронить-то умерших надо. Но зачем отхапывать кусок чуть ли в половину нашего дачного участка?! И почему, сгребая дёрн, кустарник, молодую поросль деревьев, надо перекрывать проход к другим могилкам? Ведь буквально в десятке метров начинается овраг, куда и так сваливают сгнившие венки, проржавевшие куски ограды, тару от пития и закуса. Нет, надо завалить тропу, ведущую вглубь кладбища, – лишь бы какому-то хамлу было удобно сидеть и распивать горячительное, заливая своё горе. Про чужое горе им невдомёк. Если и своё-то горе на самом деле испытывали?

Маму похоронили в конце октября 1966 года. Более полувека назад! Когда меня не будет, кто-нибудь станет ухаживать за могилкой?.. А если не будут, мамино место быстро займут чужими гробами… Свято место, тем более на кладбище в Подмосковье, где всё сильнее ощущается дефицит не занятых территорий, пусто не бывает. Должно ли меня это волновать? Жестокая реальность жизни такова: далее одного поколения предков у нас уже не вспоминают… Пройдут годы, и, как ни печально, на этом месте похоронят другого человека… Круговорот клочка земли в человеческой природе…

## Сын за отца не отвечает?

### В сорок первом отец «пропал без вести». В сорок пятом он нашёлся

Сколько себя помню в раннем детстве – рядом всегда была мама. Или бабушка. Отца же впервые увидел, когда пошёл в школу. Хорошо, что вообще увидел…

Конечно, это не совсем точно – впервые увидел. Увидел я его впервые, появившись на свет. Но то беспамятливое видение – не в счёт.

Победный 1945-й. Мы с мамой жили тогда у бабушки – маминой мамы. Сам день Победы не помню. На селе никакого публичного празднования не отмечали. Иначе это запомнилось бы. Зато в деталях помню другой день. И он тоже связан с Победой. Возможно, сельсовет и председатель колхоза собрали народ. Но это в другой стороне села, и в моей памяти от такого великого события, что окончилась война с нацистской Германией, никакой зарубинки не осталось. Зато хорошо другое важное событие в моей жизни.

Осень. Я уже ходил в школу больше месяца. Но в то воскресенье я, естественно, спал, сколько хотел. Спал крепко. Проснувшись, понял: в избе за ночь что-то произошло. Во-первых, я проснулся не там, где лёг спать. Ложился с мамой на кровати в горнице, а встал – на печке. Во-вторых, и бабушка, и особенно мама игриво-загадочно улыбались. Меня подтолкнули к горничной двери. На кровати я увидел незнакомого мужчину, который спал, отвернувшись к стене. Я смог разглядеть только черноволосую голову. Таких черноволосых мужиков в нашем доме никогда не видел, да и на селе редкость.

Взволнованные женщины сказали, что это мой отец. Почему-то я сильно оробел. Какой-то особой радости не испытал. Почему? Не знаю.

В то военное время почти все дети остались без отцов. И никто не донимал расспросами: а где твой отец? Или все видели, что в доме есть глава семейства, или не спрашивали о его отсутствии. Я тоже не донимал старших этим вопросом. Мне сказали: пропал без вести. На том расспросы и закончились. А куда ещё деваются люди на фронте, коли похоронку не прислали, и могилы нет? Кстати, в военных архивах, когда они стали доступны в интернете, я нашёл информацию, что отец «пропал без вести». Так он и числился там, даже вернувшись… Даже по прошествии десятков лет…

Мне не запомнилось, как отец, наконец проснувшись, прореагировал на моё появление в горнице: обнял ли, поцеловал ли, уронил ли на радостях слезу… Думаю, что не запомнилось именно потому, что его реакция была очень сдержанной. Может, какие-то подобные эмоции проявились, когда меня сонного переносили с кровати на печку? А поутру он не схватил меня, худосочного, но уже подросшего без него белобрысого мальчонку, в охапку, не смял на радостях. И не уронил слезу.

Отец вообще никогда не плакал; лишь под конец своей жизни у него что-то накатывалось на глаза, да и то это вряд ли можно назвать слезами – так, стариковская влага. И тут, после долгих лет войны встретился со мной так сдержанно, что это не стало для меня большим праздником. А ведь такая внезапная редкость: отец с войны вернулся! И не инвалид: руки-ноги целы. Мало кто из моих сверстников мог похвастаться таким семейным счастьем. Но: вернулся и вернулся…

Тот, кто возвращался с фронта, привозил подарки. Отец привёз… муку. Такую особенную муку, что и в тамбовском селе (где мука даже в самое голодное военное и послевоенное время всегда была, по крайней мере, после очередного урожая) неповторимый аромат от той праздничной выпечки, густо заполнив избу, остался со мной на всю жизнь. Где отец достал такую муку, не знаю. Не из Европы же привёз. От освобождения из плена до возвращения в Сергиевку прошло несколько месяцев, не хранилась же эта мука в личных вещах красноармейца.

Но это – гостинец всем. Что подарил жене, тёще, не помню. А лично мне привёз часы. Большие карманные часы. Среди «трофеев» отца были разные диковинные вещи – сумка для документов (что-то вроде планшетки) и одежда с бледно-зелёными пуговицами. Подобных пуговиц я раньше никогда не видел. Да и позже увидел лишь много-много лет спустя. За кордоном. И сумка, и пуговицы были какие-то не нашенские. И не немецкие. Непонятные. Часы же в то время появились в российских семьях в обилии – трофейные, фрицевские. А эти зелёные вещицы как-то тревожили своим непонятным происхождением. Да и отец ничего не объяснял. Много позже сам я догадался – американские.

В тот же день мы отправились к деду (отцу отца). Так сложилось в нашей семье, что у мамы была жива мама, а у отца – его отец. И при этом бабушка жила на одном краю села, а дедова изба была крайней на другом конце.

Сергиевка – село немалое. Только на нашем берегу речки Вяжли – домов тридцать, а то и больше. Идти к деду далеко и долго. Отец подхватил меня на руки и пронёс от конца до конца. Это вызвало у меня смешанные чувства. У меня наконец-то проснулась возбуждённая радость. Но при этом я стеснялся того, что меня несут на руках. Ведь я уже большой – семь лет, школьник! Неловко себя чувствовал ещё и из-за того, что мне-то вот привалило счастье дождаться отца, а сколько пацанов так и не узнали, что такое отцовское прикосновение, дыхание, запах, слово…

Впрочем… «Может, ты ещё и пожалеешь, что я вернулся», – это уже потом, когда я был подростком, как-то сказал мне отец. Возможно, его сдержанность после его возвращения как раз была связана с этим проклятым биографическим пятном, которое мучило его всю жизнь, напоминая, что он человек второго сорта. Он-то знал, что такое при Сталине вернуться из плена… В последний раз его вызывали в КГБ на очередную «беседу», когда отцу было далеко за шестьдесят. И почему эта контора так «глубоко бурила»? До чего допытывалась? Дал ли отец повод этому вниманию или ко всем бывшим военнопленным всю жизнь пристально приглядывались и прислушивались недремлющие чекисты?

Отец вообще неохотно рассказывал про своё прошлое, а про плен тем более.

В 1939 году его в срочном порядке, несмотря на безработную жену с годовалым ребёнком, призвали в армию – на «польскую кампанию». Это когда наша доблестная Красная Армия якобы освобождала западные украинские и белорусские земли от «польских захватчиков». Фактически же, будучи в сговоре с Гитлером, Сталин начал новый раздел Европы и, воспользовавшись военно-политической ситуацией, провёл ряд захватнических операций: против Польши, Румынии, Финляндии. И, как бы ни оспаривали сей факт наши ура-патриоты, но, по сути, он вместе с «другом» Адольфом Алоизовичем стал зачинщиком Второй мировой войны. Просто грузин схитрил: начал военные действия против Польши на шестнадцать дней позже, уступив пальму печального первенства своему конкуренту в борьбе за мировое господство. Потому-то наша пропаганда всегда делала акцент именно на это: Гитлер начал самую разрушительную войну! Да, начал. Но без сговора с Иосифом по пакту Молотова – Риббентропа вряд ли решился бы на сей безумный шаг, имея за спиной Великобританию и других сопротивлявшихся захватническим действиям фюрера стран.

До боевых действий отец не добрался, «Польская кампания» была скоротечной. Зажатая между армиями двух более сильных государств-захватчиков, Польша быстро сдалась. Так что пороху отец не понюхал. Зато понюхал табак: там начал курить.

На финляндскую войну отца, слава богу (это не благодарность всевышнему, а обычный разговорный оборот), не призвали. Иначе его жизнь там бы, скорее всего, и прервалась, так как по потерям эта война (со значительно более слабым противником!) оказалась бездарной военной авантюрой Сталина.

Нападение Германии на Советский Союз отец встретил очень странно. Когда говорят, что весь советский народ встал на защиту Отечества с готовностью отдать жизнь, это, мягко говоря, преувеличение. Как теперь достоверно известно из секретных архивов НКВД-МГБ, немало советских граждан вначале даже радовались этому нападению, надеясь на освобождение страны от большевиков, от античеловеческого режима Сталина. Перелом в отношении к нацистам произошёл позже, когда в нашем кино показали зверства оккупантов на временно ими занятых территориях под Москвой.

Отец рассказывал, что в то памятное воскресенье, когда началась война, как только стемнело, они с друзьями пошли… громить пивные ларьки. Зачем они это делали, отец толком не объяснил. Из-за ненависти к Сталину? Но и из источников спецслужб известно, что люди действительно почему-то начали грабить. Посчитали, что приходит конец большевистскому режиму? Или простой житейский расчёт: теперь не до мелких грабителей? Перед уходом на фронт надо отвести душу?

В тоже время мама рассказывала, как в первые дни войны отец спасал дома от пожара. Гитлеровские самолёты прилетали не только бомбить нашу столицу, но и поджигать здания. Мамина картинка: ночь, на фоне тёмного неба – вспышки сброшенных «зажигалок», отец в белой (!) рубашке стоит на крыше дома и сбрасывает на землю эти нацистские «подарки»…

Может, первая реакция моего отца на начало войны была связана как раз с отношением к Сталину. Отец ненавидел «вождя». Был даже такой случай, мне мама рассказала о нём уже, естественно, после смерти Сталина. Это произошло ещё до войны. По какой-то причине отец вернулся с работы злой. Разуваясь, он бросил ботинок в висевший на стене портрет Иосифа Виссарионовича. Портрет упал, стекло разбилось. Отец испугался того, что я это увидел, погрозил мне пальцем: «Молчи!» А было-то мне всего чуть больше двух лет!!!

Вот в каком страхе жил советский народ в «самой свободной стране мира». Пролепетал бы я про разбитый портрет где-нибудь, например в яслях, дошло бы это до сталинских ищеек, и всё – ГУЛАГ отцу был бы обеспечен. Даже мальцу поверили бы, что его отец – «враг народа».

Рассказывали про такой конкретный случай: какую-то бабку посадили за то, что ей приснился социалист Александр Керенский, а она про сон проболталась соседям. Ну, а то, что сажали за анекдоты, это всем известно…

Почему отец ненавидел Сталина, он никогда мне не рассказывал, даже когда я стал взрослым. Но, сопоставив его обрывочные воспоминания, могу сделать вывод, что ненависть не возникла вдруг, разом, из-за какого-то конкретного случая (по политической статье никого из его родственников не расстреляли, не отправили в ГУЛАГ), а накопилась за всю ту несправедливость, что стала основой «пролетарского государства».

Отца мобилизовали в числе первых. Но на фронт отправили не сразу. Сначала прошёл экстренный курс медсанбата. А фашисты уже под Москвой.

Не знаю, был ли это первый его бой, но последний – точно…

По данным некоторых историков (например, Павел Полян заявил это на радиостанции «Эхо Москвы» 23 сентября 2012 года), в немецкий плен попало пять – шесть миллионов советских военных. Около шестидесяти процентов из них погибло, нацисты не церемонились с «восточным скотом». Тем не менее, от двухсот тысяч до полумиллиона военнопленных после поражения Германии отказались возвращаться на Родину. Около миллиона вернувшихся – после фильтрации были осуждены как предатели… Примерно такие же сведения приводит в своих книгах историк Марк Солонин.

Одна из причин катастрофического поражения в первые месяцы войны – сталинская доктрина: Красная Армия будет громить врага на его территории. Об ином варианте вождь не помышлял. Глубокоэшелонированной обороны к июню 1941 года создать не удалось. Страна в первую очередь готовилась к нападению. Доктрина «бить врага на его территории» стала всеобщим мнением, настроением и ожиданием. Это сказалось на шапкозакидательском поведении людей, отразилось в литературе. Кто не знает знаменитой песни В. Лебедева-Кумача и братьев Покрасс «Если завтра война»! Верный сталинец, всегда державший нос по ветру, поэт писал:

«И на вражьей земле мы врага разгромим
Малой кровью, могучим ударом!»

Малой кровью не получилось.

По мнению, критиков сталинского метода управления армией и обороной СССР Виктора Суворова и Марка Солонина, исторические документы развенчивают миф о технической отсталости наших войск. Получается, что по количеству танков и их мощи мы превосходили немцев. У нас было больше и самолётов, и танков, и артиллерии… Стоит напомнить, что после поражения в Первой мировой войне Германии было запрещено иметь большую армию, иметь генштаб и технически перевооружаться, и Гитлер наплевал на это ограничение только в 1935 году. А для СССР такого ограничения не было, и все годы с началом индустриализации мы клепали оружия, сколько хотели и какое смогли, в том числе и новейшее.

У нас было и больше солдат. Вот только вопрос: насколько хорошо они были подготовлены, если самых опытных офицеров, как «врагов народа» перед войной расстреляли или отправили подыхать в ГУЛАГе? И хотели ли эти солдаты сложить голову за «товарища» Сталина, по вине которого чуть ли не в каждой семье погибли родственники от голодомора, от незаслуженных наказаний, в лапах энкэвэдэшников?

О том, что ещё до нападения Гитлера Сталин втайне от «друга» начал мобилизацию пишут те же Суворов и Солонин. В нашей местной, муниципальной газете «Восточный округ» я прочитал воспоминания ветерана, как весной сорок первого его вызвали в военкомат и дали задание разнести повестки. Он пошёл по домам. Но все эти парни уже были призваны. Задолго до объявления войны!! Означает ли это, что срочная мобилизация была настолько секретной, и даже не все военные знали о ней!

Новых, механизированных войск к началу войны, судя по документам, было немало. Просто будущий генералиссимус не там их расположил. Он собирался атаковать, а не обороняться, утверждают Суворов и Солонин. К этой «мудрой тактике» он приучал командный состав армии. На это были нацелены военно-стратегические разработки, к этому готовили психологически не только военных, но и гражданское население. Но наши мощные группировки с новейшей техникой остались в стороне от главных ударов гитлеровцев. Без связи с высшим командованием, они в первые же дни оказались отрезанными и были разгромлены, так и не воспользовавшись своим техническим превосходством.

Тут надо сделать оговорку. Эти выводы опираются на официальные советские данные. Но даже критики сталинского режима оговариваются, что написанное на бумаге могло не соответствовать действительности к июню 1941 года. Как говорится, было гладко на бумаге… А на самом деле вполне возможны и медлительное исполнение приказов свыше, и неквалифицированное обращение с техникой, и приписки, дабы не попасть «под раздачу», и не успели перестроить мозги: ведь до последнего дня Германия преподносилась советской пропагандой, руководством страны как союзник…

Отец попал в Первую гвардейскую мотострелковую дивизию под командованием 41-летнего Героя Советского Союза гвардии полковника Александра Лизюкова. Её история, как и жизнь командира, богата на события. В двадцатые годы она была сформирована как Московская Пролетарская стрелковая дивизия. Потом её переименовали. Затем шла череда переформирований и переподчинений. С июня 41-го дивизия участвовала в оборонительных операциях в Белоруссии и Смоленской области, сдерживала противника на берегах Березины и Днепра. В боях на Ельнинском плацдарме дивизию сильно потрепали. В середине сентября её перевели в резерв. Когда под Можайском происходило переформирование, она, за предыдущие бои, и получила гордое название Первой гвардейской. Вскоре она опять в жестоких боях с наступавшими гитлеровцами – в районе города Сумы. И снова после боёв её отправили в Подмосковье, куда она прибыла 21 октября. Напомню, что это был самый критический период битвы под Москвой. Накануне, 16 октября, в столице возникла паника, жители массово устремились из города по единственной не перекрытой немцами магистрали – шоссе Энтузиастов.

Задачей дивизии Лизюкова была защищать рубеж возле Наро-Фоминска. Видимо, именно в это время в пополнение к ней прибыл и мой отец. Он никогда не говорил, что участвовал в других боях – только в Наро-Фоминске.

Противник сходу вошёл в город, а на стыке дивизий – до реки Нары, фактически отрезав Лизюкову путь для отступления. Три дня шли уличные бои. Дивизия потеряла семьдесят (!) процентов состава, уступив город немцам.

Отец как-то в порыве откровенности рассказал про обстоятельства своего пленения. Их подразделению дали приказ контратаковать и отбить занятую противником фабрику. Вооружённые пятизарядными трёхлинейками красноармейцы шли в атаку на врага, поливавшего по ним из пулемёта и автоматов. Но командир и политрук, исполняя приказ свыше любой ценой вернуть стратегически важный объект – фабрику, вновь и вновь посылали бойцов вперёд. Даже тогда, когда у тех закончились патроны. Со штыками против автоматов?! А если кто-то давал слабину, пытался повернуть назад, политрук расстреливал на месте. В конце концов красноармейцы оказались в ловушке. Стрелять нечем, а вокруг – гитлеровцы…

И окружённые во дворе фабрики красноармейцы, без патронов и, возможно, уже без особого желания бессмысленно гробить себя, сдались.

Это в песне оптимистично пелось: «Смелого пуля боится, Смелого штык не берет». Эти слова Алексей Сурков написал 22 июня 1941 года. В реальной жизни, начавшейся после этой даты, всё было не так. И штык брал, и пуля не боялась убить человека. Даже самого смелого.

Если бы отец не попал в ту фабричную мясорубку… Если бы?.. Боевой путь и вообще жизнь могли сложиться иначе. Первая гвардейская, укрепившись на левом берегу Нары, больше не отступала. А потом начался её тяжёлый, но победный путь на Запад: Калуга, Брянск, Минск, Кёнигсберг. Там, в Восточной Пруссии и закончила свой поход. Разумеется, не было бы гарантии, что отец не погиб в одном из многочисленных боёв этой дивизии. Но ведь были, были, хоть и не частые случаи, когда некоторые красноармейцы прошли весь путь своей части до конца войны. Пусть с ранениями и после госпиталей, но прошли. Волшебные случаи. Но миллионам наших воинов не довелось…

Не выпал волшебный случай и командиру дивизии Лизюкову. Он, уже генерал, погиб под Воронежем всего несколько месяцев спустя после боёв за Наро-Фоминск. Погиб в танке КВ («Клим Ворошилов»). Даже эта мощная техника не смогла уберечь командира дивизии.

За свою сорокадвухлетнюю жизнь Лизюков испытал немало лиха. Как и большинство советских людей. Не только по причине боёв и отступлений в начале войны. И он испытал на себе «ежовые рукавицы» НКВД. Цитирую из «Википедии»:

> «8 февраля 1938 года был арестован сотрудниками Особого отдела Ленинградского военного округа по подозрению в участии в антисоветском военном заговоре, в том числе на основании показаний бывшего начальника Автобронетанкового управления РККА И. А. Халепского, исключён из партии и уволен из рядов РККА. На допросах под истязаниями из него были выбиты «добровольные» показания, в частности и о том, что Лизюков «собирался совершить террористический акт в отношении наркома Ворошилова и других руководителей ВКП(б) и советского правительства путём наезда танка на Мавзолей во время одного из парадов». 22 месяца (из них около 17-ти месяцев – в одиночной камере) содержался в тюрьме Управления государственной безопасности (УГБ) НКВД Ленинградской области до 3 декабря 1939 года, когда приговором военного трибунала Ленинградского военного округа был оправдан».

Не верить этим строкам нет основания: есть ссылка на документ. Но поверить в то, что боевой красный командир хотел врезаться в Мавзолей на танке, чтобы уничтожить Ворошилова и всё советское руководство? Ну, бред собачий! Даже по причине чисто военно-технических возможностей. И вот после такого испытания на «прочность» в чекистских застенках Лизюков героически защищал страну, вёл на бой кровавый тысячи своих подчинённых и погиб в танке, носившем имя того самого Ворошилова, которого, он якобы собирался убить о время парада на Красной площади… Он защищал свою Родину, а заодно и преступный, античеловеческий режим… Таков итог той Великой войны.

Есть и ещё одна зарубка в военной биографии Героя: он участвовал в подавлении крестьянского восстания на Тамбовщине. Воевал против тех крестьян, чьи сыновья, братья потом под его командованием должны были остановить вражеские полчища. Так-то вот…

Наш «мудрый главнокомандующий», оправившись от шока, не признавал своей личной вины за поражения «непобедимой» Красной Армии в начале войны. Всю ответственность за этот национальный позор, за гибель миллионов красноармейцев и мирных жителей он возложил на брошенных в пекло войны не очень хорошо подготовленных к современным боевым действиям солдат и офицеров. По мнению и распоряжению «вождя», советский военный, попав в плен, обязан был застрелиться. Интересно, а сам он застрелился бы? Да и его сын Яков, напомню, в плену не застрелился, не повесился, не разрезал себе вены…

Следуя этой своей изуверской логике, Сталин отказался взаимодействовать с международным Красным Крестом. И вот вам разница: даже к гитлеровским воинам, попадавшим в плен к противнику, из этой организации могли приходить, а к сталинским – не имели права. И миллионы наших пленных оказались без элементарной поддержки.

Удивительно для нашей «великой и демократической» страны: архив Второй мировой войны и архив Сталина до сих пор не рассекречены полностью! Наверно, там скрывается такое «величие» советского руководства, такие глупые и преступные действия наших «вождей», такие «гениальные» стратегия и тактика, что вопрос о том, надо ли возвеличивать и славить Сталина отпадёт сам собой. К тому же, вероятно, ещё доказательнее станет версия Виктора Суворова и Марка Солонина о том, что Сталин готовился к нападению на Германию, а не к обороне от неё, но на его беду (на нашу всеобщую беду) «друг» Гитлер опередил его буквально на несколько дней. И я не исключаю, что «благодарные» потомки всё-таки возбудят судебный процесс для осуждения ошибочных и даже преступных деяний накануне и в первый период Второй мировой войны всего руководства страны, и в первую очередь Сталина.

Поистине мы – страна непредсказуемого прошлого…

Первый этап плена отец вспоминал с содроганием. В пересыльном лагере, который был где-то на западе оккупированной советской территории, с военнопленными по-скотски обращались охранники-украинцы. Да простят меня братья-славяне, я к ним отношусь с уважением, у меня по жизни было много друзей украинцев, и я даже породнился с ними, но это правда: отец возненавидел «хохлов» на всю оставшуюся жизнь. Скорее всего, охранниками были националисты, которые мстили и за «освобождение западных районов Украины», и за коллективизацию, и за борьбу с кулаками, и за голодомор начала тридцатых годов.

Их ненависть к сталинскому строю понятна, но причём тут конкретно мой отец, который тоже ненавидел этот строй?! Так идеологический фанатизм рождает вражду между братскими народами-соседями.

В этом же или уже в другом лагере, не могу сказать точно, отец заболел малярией. Как санитар, он знал, чем можно защититься, но оккупанты особо не заботились о лечении славян. Однако немцы были разные (это надо помнить всем, кто интересуется историей той войны!). Один служака из немецкой лагерной команды помог – тайно давал ему хинин, и отец выкарабкался. С тех пор к немцам он всегда относился хорошо.

И не только за это спасение. Ему нравился немецкий порядок, чёткость в их действиях и более гуманное, как ни покажется странным, отношение к людям. Он рассказывал мне про непонятную мне (после советских фильмов про героизм и лишения советских солдат) войну с их стороны: чёткая, всеобъемлющая подготовка в боевым действиям, питание по расписанию, сон – как полагается… Разумеется, эта гуманность проявлялась только к своим людям, к арийцам. К тем немцам, что смирились с властью фюрера и национал-социалистов. На своих противников, особенно славян, нацисты смотрели как на скот. Но отец видел, что в Советском Союзе даже к своим относились бесчеловечно: раскулачивали, губили, морили, ссылали в ГУЛАГ за мешок картошки или зерна… Сажали и расстреливали даже большевиков.

Вероятно, лояльное отношение к немцам (напомню, о зверствах нацистов на оккупированной территории стало известно позже, когда советские войска начали освобождать захваченные врагом города и сёла), ненависть к сталинскому режиму позволили ему неплохо устроиться в плену. Например, по его рассказу, он какое-то время работал в пекарне. Причём эта пекарня обслуживала немцев. Но однажды отец почему-то сильно обозлился на них. Он специально крепко напился, устроил в пекарне пожар, а сам залёг подальше в кустах, якобы не имея отношения к этому возгоранию. Тем не менее, от пекарни его отлучили. Хорошо, что не расстреляли. Наши бы расстреляли. На территории какой страны это произошло, я не спросил.

Последний этап плена проходил в чудесном месте, практически на курорте – на юге Франции, на берегу Средиземного моря, в городе Перпиньяне. Попал он туда уже ближе к концу войны. По мере отступления гитлеровцев на Восточном фронте.

Держали их в какой-то крепости – то ли это была настоящая тюрьма, то ли приспособленный для такой цели монастырь. Режим был сравнительно мягкий. Их даже выпускали за пределы крепостных стен. Они и работали за его пределами. Где – отец не уточнял. Или я забыл.

Им разрешалось посещать местные кабачки. Французы хорошо относились к военнопленным, и было заведено такое правило: местные жители жертвовали небольшие средства для них, приклеивая франки на стене питейного заведения. Приходил военнопленный, отлипал бумажку и заказывал себе бокал вина! В это трудно поверить, но это – факт.

Город освобождали американцы. Военнопленных отправляли морем. Уже в порту наши разделили наших: офицеров отдельно от остальных. В плену отец подружился с красноармейским командиром Алексом (вероятно, Александр, а может, Алексей). В порту их пути разошлись, о судьбе друга отец больше ничего не знал, да и боялся что-либо узнавать. Это называлось фильтрацией. Всех офицеров, попавших в плен, в соответствии с приказом Сталина сразу же отправляли в застенки, а после судов – или расстрел, или в ГУЛАГ, на медленную, мучительную смерть.

После возвращения на Родину, отец ещё раз оказался в красноармейской форме. В чине рядового он прослужил несколько месяцев, до осени сорок пятого.

В Москве, после демобилизации, он понял, что мы у бабушки. И неожиданно для нас, без предварительной весточки, появился в Сергиевке.

Но… «Может, ты ещё пожалеешь, что я вернулся», – долгие годы потом повторял он мне. И было ему чего опасаться за мою жизнь, точнее за карьеру: плен отца – это тёмное пятно в биографии детей. Мне всегда было неприятно писать в анкетах о военном плене отца. Скорее, с моральной стороны: вокруг столько героических участников войны, у многих награды, а моим отцом не возгордишься.

Правда, на моей карьере отцовский плен никак не сказался. Даже когда приглашали на работу в такую закрытую контору, как Министерство внешней торговли СССР, меня заверили, что плен отца мне не помеха, поскольку он вернулся до 1948 года. Был такой установлен временной водораздел: быстрое возвращение из-за кордона и с задержкой. С задержкой – может ты уже подготовленный западными спецслужбами враг? И, тем не менее, напоминаю, отца чуть ли не до конца его жизни продолжали вызывать в КГБ, что-то выпытывая. Что именно – отец не распространялся. Когда в последний раз он рассказывал об этом, я впервые заметил, что говорит он об этом уже не со злобой, а с усталой горечью.

### Врезал раз – запомнилось на всю жизнь

Про моих родителей можно сказать словами, которые я позже, учась в университете, почерпнул из философии: борьба и единство противоположностей.

Что можно назвать их «единством»? Свидетельство о браке, выданное в 1934 году. Меня – как их совместный продукт. И жильё – как место совместного проживания. Наполнялось ли это пространство между стенами, полом и потолком понятием «семья», мне в раннем детстве было трудно судить.

А противоположны они были практически во всём: внешне – по цвету волос и глаз, по децибелам голоса, по манере говорить, по отношению к другим людям, по отношению ко мне, наконец…

Отец был на вид суров, с тяжёлым взглядом, которого люди, не знающие отца, не выдерживали. Трезвый – замкнут, малоразговорчив. Мог пошутить, типа: «Рубай компот, пока он жирный!». Или: «Рад бы в рай, да грехи не пускают». Но это случалось редко. Вероятно, грехи-то и мешали жить более открыто. В подпитии язык развязывался. Но добряком не становился. Даже иногда наоборот – появлялось беспричинное озлобление. Его побаивались, особенно те, кто мало знал.

Пьяная разговорчивость его была своеобразной. То запоёт известную официозно-советскую песню на свой лад: «Широка страна моя родная. Много в ней тюрем, лагерей. Я другой такой страны не знаю, Где так сильно мучают людей…»

То ни с того ни с сего процитирует стихи, в том числе – идеологически недозволенные. Особенно часто вспоминал фактически тогда запрещённого Сергея Есенина. За его степную и гулящую удаль? Это бы я понял, но он цитировал есенинские стихи и про Ленина:

«С плеча голов он не рубил,
Не обращал в побег пехоту.
Одно убийство он любил —
Перепелиную охоту».

Почему именно это и про Ленина? Верил, что тот «не рубил голов»? Противопоставлял его Сталину, «рубившему» всем подряд вокруг себя? Может, думал, как многие, что будь жив Ильич, не было бы такой гибельной войны с собственным народом, даже после «окончательной победы социализма»? Может, с благодарностью вспоминал ленинскую НЭП (новую экономическую политику), когда вернулась, пусть и в ограниченном виде, частная собственность, свободная торговля, и экономика начала быстро оживать?

То, прослушав очередную информацию по радио о наших достижениях, иронически прокомментирует: «Семь вёрст до небес, и всё – лесом…»

То заговорит по-немецки: «Айн, цвай, драй…». И что-то ещё, более содержательное, чего я не запомнил.

То вспомнит французское: «Коми сова?»

То вдруг остановит себя на полуслове, просверлит меня своим тёмными глазами: «Мужичок, молчок!» Время было такое опасное: не болтай лишнего, даже в своей квартире…

Отец вкалывал с утра до ночи. И по выходным – тоже. Он был и плотником, и прекрасным столяром-краснодерёвщиком.

Постоянно подхалтуривал. Делал по заказу новую мебель: двух- и трёхстворчатые шкафы, раздвижные столы, журнальные столики, мягкие диваны… Реставрировал старую – полностью или отдельные детали. Помню, например, обновлял стенку для старинного пианино с вырезанной из дерева гирляндой цветов. Часть гирлянды была отломана. Отец вырезал недостающие детали и долго подбирал морилку и лак, чтобы добиться полного совпадения с сохранёнными цветочками. Получилось классно! А ещё он ремонтировал дачи: клиентами были врачи, учёные, писатели, военные. Фамилию он назвал только одну – Панфёров. Был такой советский писатель, автор ныне позабытой книги «Бруски». По совпадению, я потом работал с его сыном Кимом в газете «Водный транспорт».

Напомню: тётя Клава подрабатывала дома как дамский парикмахер, мама нянчила чужих детей и сдавала спальное место, мне шила пальто домашняя мастерица, отец выполнял разные заказы – всё это говорит о том, что частное предпринимательство сохранялось и при жесточайшем большевистском режиме, когда частная инициатива была наказуема. Люди преодолевали страх, исхитрялись. Потому что, во-первых, они хотели лучше жить, больше зарабатывать (закон их в этом ограничивал). Во-вторых, у многих оставались нереализованными их деловые качества. Кстати, во время горбачёвской перестройки, и ещё раньше (видимо, под влиянием не афишируемых, но известных в узких кругах предложениях премьера Алексея Косыгина) даже среди партийных функционеров появилось немало сторонников перемен, чтобы развязать руки деловым людям, особенно в сельском хозяйстве, которое настолько захирело в колхозно-совхозной системе, что Советский Союз вынужден был закупать за твёрдую валюту (за золото!) зерно, чтобы прокормить людей и скот…

По месту основной работы – на Карачаровском деревообделочном комбинате № 3 отец зарабатывал хорошо. Был бригадиром. Числился в «передовиках». Однажды, когда в очередной раз он повёл меня в комбинатовский душ мыться, я увидел его фотографию на Доске почёта, что висела возле проходной. Мне было приятно это увидеть. Но сам отец никогда не рассказывал о своих производственных достижениях. То ли пренебрегал официальным признанием, считая благодарности клиентов более существенными, то ли просто скромничал.

Однако рассказал, что по заданию предприятия участвовал в изготовлении дверей и ещё какой-то столярки для реконструируемого Кремля, в частности для Грановитой палаты. Видимо, всё же ему было приятно, что доверили такое важное дело. Правда, признался, что однажды ошибся при разметке каких-то кремлёвских дверей. Пришлось их переделывать, ущерб составил десять тысяч рублей. Если учесть, что он никогда не посвящал меня в свои производственные (и тем более левые) дела, то это признание собственного просчёта я расцениваю как его извинение хотя бы передо мной (за брак расплатился комбинат): ведь он считался таким высокопрофессиональным специалистом!

При его доходах нам можно было жить припеваючи. Ему хватало средств прокормить скромную жену-домохозяйку и нетребовательного ребёнка. Однако он много пил, имел любовницу (как говорила мама, шалашовку). Потому и свободных, про запас, денег дома никогда не было. Мама еле сводила концы с концами. Экономя каждую копейку, старалась правильно распределить выдаваемые отцом рубли от зарплаты до аванса и т. д. А её регулярные просьбы меньше пить и больше выдавать денег семье, заканчивались столь же регулярными скандалами.

За всю нашу совместную жизнь я только три раза, с опаской, попросил у отца денег. В двенадцать лет – на покупку шахмат и коньков с ботинками. И уже, будучи взрослым, я попросил его временно помочь мне, когда вдруг решил приобрести профессию крановщика и устроился на двухмесячные курсы, где стипендия была очень маленькой. В первых двух случаях он охотно откликнулся, в третьем – денег не дал, а покупал мясо и сам его для меня жарил (он другого способа приготовления пищи не признавал).

Возможно, он мне помог бы деньгами и при других моих надобностях. И даже, скорее всего, помог бы. Но больше я его не просил. А он никогда не предлагал. Оба – гордые.

И у меня не было велосипеда, не было мячей, нормальной хоккейной клюшки и много чего ещё, что так хотелось иметь и что было вполне по карману прилично зарабатывавшему высококвалифицированному рабочему.

Более того, он никогда ничего в детстве мне не дарил! Не могу же я назвать подарком взятые им на чьей-то даче книги. Как-то он ремонтировал дом, на чердаке которого хранились старые, в том числе списанные библиотечные книги 20–30-х годов. Хозяин разрешил «взять почитать». В том числе не заинтересовавшие меня тогда «Записки из мёртвого дома» Достоевского, а также «Вверх дном» и «20 тысяч льё под водой» Жюля Верна, которые я прочитал запоем. Но новых книг не дарил. Он их просто не покупал. Лично у него были только специальные книги – по технологии деревообработки, переводные, с немецкого языка, изданные ещё перед войной с Германией, когда СССР с ней дружил. Из них я запомнил мудрёные слова: зензубель, шерхебель, рейсмус…

И ни разу (НИ РАЗУ!) в нашей семье не отмечался мой день рождения. Я вообще о таком празднике жизни узнал только тогда, когда закончилось детство. Впрочем, и дни рождения отца и мамы тоже не отмечались! А ведь все мы родились в течение одной календарной недели! Все – августовские, все – зодиаковские Львы. И даже малейшего намёка на семейный праздник никогда не было.

К сожалению, заложенная во мне с детства эта пренебрежительная семейная «традиция», повлияла на моё дальнейшее поведение. Это – позор, но только сейчас, на закате жизни, я вдруг обнаружил, что не знаю дней рождения моих ближайших родственников. И никого никогда не поздравлял с этим личным праздником. Даже моих любимых женщин – бабушку и тётю Клаву. С Новым годом поздравлял, и то не каждый раз), а с именинами – никогда… Вот такое воспитание.

Ну, хоть куда-то с отцом мы ходили, ездили? По семейной обязанности – он несколько раз водил меня в заводской душ, поскольку нормальной бани или душевого павильона поблизости тогда не было: мыться ходили или в Перово, или к заводу «Фрезер», или ездили на станцию Новая, в бани завода «Компрессор». Но это – гигиенические дела. А для души? Для отдыха и развлечения?

Вместе с мамой, когда она ещё способна была двигаться, втроём мы несколько раз бывали в гостях. У родственников. Запомнились два случая.

Было мне лет восемь – девять, у какого-то дальнего родственника на Перовом Поле собралась обширная компания. Сохранилось даже фото, как память об этом застолье. Тогда меня поразил громадный, тарахтящий мотоцикл «БМВ». То ли собственный трофей в память о минувшей войне, или перекупил?

И ещё запомнилось, как мы также втроём, всей семьёй, ездили к брату отца на шоссе Энтузиастов. А заодно посетили Измайловский парк. Возможно, это бы и не врезалось в память, если бы не самолёт. Настоящая боевая машина стояла на парковой площадке, где впоследствии каждое лето выращивали огромное мозаичное панно из живых цветов с портретами Ленина и Сталина. Тогда этого произведения социалистическо-ботанического реализма ещё не было. И мы, дети, с благоговением залезали в открытую кабину лётчика. Вероятно, это был советский истребитель.

И отчётливо запомнился отец – в белых брюках! Была такая советская мода в те годы!

А вдвоём с отцом мы ходили лишь два раза! Два – за все годы детства! Если не считать посещения общественных моечных заведений.

Он со мной сходил в мастерскую приклёпывать коньки к ботинкам. Тогда их раздельно продавали. Мастерская была где-то далеко от дома, и мы поехали вместе.

Во второй раз отец повёз меня на улицу Радио в гости к какому-то инженеру. Тот сам собрал телевизор, радиоприёмник и электропроигрыватель граммофонных пластинок. Отец сделал под эту техническую троицу специальную тумбу-этажерку. Шёл 1950-й год, я о телевизоре ещё ничего не знал, никогда его не видел. И, пока взрослые отмечали праздник (это было седьмого ноября), я, не отрываясь, заворожённый, просмотрел два «лживых» (по выражению Анатолия Рыбакова) фильма Михаила Ромма подряд: «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году». Что в этих фильмах правда, а что ложь – я об этом не задумывался и судить не мог. Я смотрел телевизор! Из первого фильма мне больше всего почему-то запомнился Керенский (наверно, потому, что я впервые увидел «главного врага революции»). А из второго – как рабочий-солдат ходил по Смольному: то всё пытался собственными глазами увидеть вождя мировой революции, то искал кипяточку, наткнувшись на этого самого вождя, но не признав в этом плюгавеньком картавом мужичонке такового.

И как же я мечтал с отцом сходить в театр! Но он сам не ходил, ему это было чуждо, и ни разу не купил билеты для меня и мамы. Даже ни разу не заикнулся об этом. И в кино мы с ним не ходили, и в цирк, и на ёлку. А я ни разу не намекнул, не попросил его о таком культпоходе.

И ни разу он не ездил вместе со мной в Сергиевку, где я каждое лето до седьмого класса проводил каникулы.

И ни разу он не был в школах, где я учился. Ни в одной. И никогда не интересовался, что я читаю, с кем дружу, как я учусь. Я даже за него несколько лет (с пятого по седьмой класс) подписывал школьный дневник! Однажды, правда, я обратился-таки к нему за учебной помощью. В пятом классе забуксовал по математике, попросил помочь с решением задач, но его знаний не хватило, и я перестал обращаться, надеялся только на себя. Как и во всём остальном.

Правда, ещё раз обратился за помощью по школьной проблеме, но – за технической. Кто-то сломал ножку учительского стула. Как ни выпытывала классная руководительница, никто не признался. Она держала нас стоящими больше часа. На короткое время покидала нас – видимо, для того, чтобы мы сами заставили виновника признаться в совершённом. Но никто ни на кого не указал, а сам ломатель не сознался. Тогда я не выдержал и пообещал, что попрошу отца сделать такую же ножку. Учительница согласилась. А отец отругал меня. Наверно, опасался, что «школа сядет ему на шею» и будет постоянно просить что-то отремонтировать. Но школа больше не просила.

Как великолепный краснодерёвщик, он мог бы потихоньку приучать меня к своему ремеслу – не для профессиональной стези, а хотя бы для бытовых целей: мужик обязан уметь держать молоток и стамеску. Отец ни разу не предложил мне помочь ему (скажем, размешать клей, подать рубанок) – он бы приблизил меня к себе. Увы!

Я даже боялся брать его инструменты. А он оберегал их от меня, не разрешил пользоваться: чтобы не затупилась стамеска, которую он доводил до такой остроты, что можно было ею бриться; чтобы не лопнуло полотно пилы; чтобы не нарушилась настройка рубанка… Но хоть что-то можно было бы мне доверить! Приучать и приручать сына – важнее, чем беречь свои «железки» и «деревяшки». Нет, не было у него желания или педагогического дара, да просто отцовского стремления, чтобы задружиться с сыном.

Когда он работал дома, я следил за его действиями исподтишка, словно боялся потревожить творческую атмосферу мастера. А работал он тщательно, красиво, с увлечением. И предполагаю, если бы попробовал сунуться к нему с предложением помочь, он меня грубо отшил.

Правда, гены дали о себе знать: уже взрослым я стал неплохим «домашним мастером», умея выполнять практически любой ремонт, но не краснодерёвщиком.

И ещё одним умением отец не поделился. У него была гитара. Играл редко. Но, когда он брал её в руки, то, как мне казалось, играл с удовольствием. Это, пожалуй, было его единственным увлечением после «халтуры» и водки. Несмотря на сильно повреждённый большой палец, что мешало брать некоторые аккорды, получалось у него неплохо. По крайней мере, в известных мне мелодиях он не перевирал. Что это – цыганские гены сказались? Он вроде и не учился нигде.

Даже не знаю, в каких случаях он брал гитару в руки, от настроения, что ли, зависело? От нахлынувших воспоминаний? Но никогда – в пьяном состоянии. Казалось бы, в подпитии тут бы и излить свою боль в задушевной мелодии. Но нет. А вот сядет на диван дома или на ступеньки крыльца – и полилась мелодия. Запомнилось мне из репертуара Лидии Руслановой: «Когда б имел златые горы И реки полные вина…» Что ему нравилось в этой песни? «Реки полные вина»? Или тоска по неисполненному желанию: «Все отдал бы за ласки, взоры, Что б ты владела мной одна». А вдруг было в его юности такое: «Но он не понял мою муку И дал жестокий мне отказ». К кому-то сватался, но отец возлюбленной дал ему от ворот поворот?..

Я не осмелел попросить его научить меня, а он не предложил. Так и не научился я играть ни на каком-то музыкальном инструменте. И всю жизнь жалел об этом.

Но хоть как-то он воспитывал меня? По российским меркам, весьма гуманно. Он лишь один раз за всю жизнь ударил меня ремнём. Это случилось на 3-й Карачаровской улице, когда я учился во втором классе.

Как-то пришёл отец с работы уставший, злой. Мама разогрела, поставила ему еду. «А мне?» – заканючил я. Не знаю, что на отца нашло, или он выместил своё поганое настроение на мне, или решил на всю жизнь преподать мне урок, кто в доме главный. Он вдруг встал из-за стола, зажал мою голову между своих ног, достал из брюк ремень, оголил мою задницу и два раза вмазал мне как следует, от души. Всё это он проделал молча, неспешно, но угрожающе-решительно, я даже пикнуть испугался. В общем, за дурную голову всегда отвечает задница… Зато с тех пор я не канючил.

Ну, а боялся я отца и раньше этой экзекуции. Причём ни до, ни после этого отец больше меня ни разу не ударил – ни ремнём, ни рукой, ни ногой. Один раз врезал – а запомнилось на всю жизнь.

Отмечу ещё одно влияние отца на меня. Читая, эти строки может возникнуть вопрос: если отец так регулярно пил, то что стало с сыночком? Не алкаш ли он? Нет, я не алкаш. Но начиналось горько.

Было мне уже пятнадцать лет, когда отец в День Победы угостил меня алкоголем. Впервые. Мама разволновалась. Но отец успокоил: «Ну, это же не водка – грузинское вино. Ему пора попробовать». Видимо, он решил выполнить свою отцовскую миссию – приучить меня к культурному потреблению алкоголя, качественного и не в какой-нибудь стоячей забегаловке-рюмочной, коих тогда развелось в Москве, как поганых грибов, и не где-нибудь в подворотне, бесконтрольно.

Но красным вином дело тогда не ограничилось. В тот праздничный день я встречался с друзьями-однокурсниками. И мы решили его хорошенько отметить. Скинулись на бутылку портвейна «777». Закусили рукавом. И меня развезло. Помню, как ребята вели меня под руки. А потом я совсем вырубился, и они меня уложили на газоне женской школы. От прохладной травы на миг очнулся и опять ушёл в небытие. Как-то они доставили меня до сарая на 3-й Карачаровской улице. А куда же ещё, не домой же, если по дороге я блевал. Очнулся я почти в темноте – лишь сквозь дощатые стены пробивался свет. И увидел рядом… участливое лицо симпатичной девушки. Она вытирала мой испачканный пиджак, что-то тихо говорила, успокаивая меня. От этой заботливости приятной незнакомки мне стало ещё хуже, на душе, конечно. Стыдно, позорно…

Меня чем-то подкормили, напоили, я немного окреп, и мы поехали в центр Москвы смотреть праздничный салют…

Полагаю, это первое гадкое соприкосновение с алкоголем стало мне уроком и выработало некий иммунитет. Потом мы регулярно с техникумовскими однокурсниками отмечали праздники, дни рождения, и всё было культурненько. Но в моей жизни ещё было два случая, когда я, выпив изрядно алкоголя и ничем не закусывая, «уходил в мир иной». Меня оставляли в покое (видно, не в отца я пошёл – слабоват против алкоголя). Эти постыдные потери сознания навсегда приучили меня если и пить, то в меру и культурно – с хорошим закусоном. Более того я без объяснения причины стал отказываться от алкоголя. Чем вызывал у компании подозрения, особенно у коллег-журналистов: если не болею, значит сексот, коли сохраняю трезвый разум. Тогда всех подозревали в доносительстве спецорганам, что соответствовало реальности: в каждой более или менее сложившей компании чекисты обязательно имели человека, который делился услышанным (не лишне и сейчас помнить об этой «традиции», которая помогает органам знать, что происходит в независимых партиях, в особых группах людей, об их настроении и планах…). Но я отказывался от попоек, поскольку решил укреплять здоровье…

### Продукт домостроя и сталинской эпохи

Можно сказать, что отец был типичным продуктом и семейного домостроя, и бытового бескультурья российской глубинки, и, в тоже время, продуктом сталинской эпохи, которая, пытаясь лепить «нового человека», нередко ломала судьбы.

В 1929 году, когда на селе произошло «головокружение от успехов» коллективизации, а за околицей началась индустриализация, отец уехал на бакинские нефтяные промыслы. Тогда вообще начался массовый исход крестьян в города. Далеко не все захотели «горбатиться» на непонятный колхоз. А в городах была нехватка рабочей силы, и можно было легко найти стабильно оплачиваемую работу.

То ли как человек с хорошим для тех лет образованием – семиклассным, то ли по молодости (ему минуло только шестнадцать лет), отец получил там место библиотекаря. Благодаря этому стал начитанным.

Кстати, скорее всего именно в Азербайджане он и закончил семилетку. Ведь в Сергиевке он мог получить только начальное образование. А в соседние города отпускать его дед вряд ли согласился: и терять рабочие руки не захотел бы, и, тем более, нести расходы за автономное проживание сына, слишком молодого для такого проживания и способного на непродуманные поступки.

Когда отец вернулся в родное село из Баку, не знаю. Скорее всего, в 1933 или в 1934 году. Почему – тоже мне неизвестно. Может, затем, чтобы жениться на хозяйственной сельской девушке?

Со своей будущей женой, моей мамой, он не «дружил», то есть не встречался, не гулял по деревне и за околицей, не провожал, не дарил цветов, даже полевых, не объяснялся в любви. Да и была ли любовь? Просто присмотрел её в деревне, и, видимо, она в наибольшей степени подходила под Семёновы понятия о достойной и верной спутнице жизни, ну и по возрасту. Как рассказала мама, однажды он подошёл к ней, твёрдо взял под локоток: «Будешь моей женой!» Будущая супруга не смогла даже пикнуть: так боялись в деревне «Ерёмкиных» (деревенское прозвище Панковых). Потом – сваты, свадьба. Брак зарегистрирован в 1934 году.

Отец не привёл молодую жену в родное гнездо, он предпочёл жить примаком – у тёщи. Хотя в этой избе жили ещё четверо подрастающих Бросалиных. Почему сделал такой нетрадиционный для села выбор? Может, у моего отца, помимо всего прочего, не сложились отношения с мачехой? Вряд ли: тётка Домна была простовато-грубоватой, но беззлобной и трудолюбивой. Вышла замуж за деда, когда после смерти его первой жены у того на руках осталось пятеро шустрых «цыганят»! И она их всех выходила, как своих! А свой ребёнок был только один – дочь Елена, женщина не с панковским характером, мягкая, нерешительная, так и не вышедшая замуж, хотя и родившая дочку Зину.

Скорее всего, отец решил окончательно освободиться от опеки своего отца, от его крутого нрава, от шумливого многолюдья в избе. А у тёщи он – самый старший мужик – по сути, глава семьи!

Совместная жизнь моих родителей началась с катастрофы. Их обокрали. Объяснить это сложно. Как могли вынести из дома буквально всё, что можно было унести, даже гитару, которая висела на гвозде над кроватью, когда они были дома? Но это документальный факт. Проснулись – горница опустела! Объяснить это можно только хорошим подпитием накануне. Или снотворным, что в те годы было невероятным…

Кем работал отец в селе, не знаю. Просто колхозничал или уже тогда осваивал плотницкое дело? А может, и вовсе не работал. Потому что вскоре уехал в Москву.

Как отец смог свободно покинуть Сергиевку, если, как утверждают некоторые историки, колхозникам не выдавали паспорта?

По поводу паспортов идут яростные идеологические споры. Сторонники версии о запрете ссылаются на постановление ЦИК и Совнаркома от 27 декабря 1932 года «Об установлении единой паспортной системы по Союзу ССР и обязательной прописке паспортов», которым было утверждено «Положение о паспортах». И прежде всего на первый пункт «Положения»:

> «Все граждане Союза ССР в возрасте от 16 лет, постоянно проживающие в городах, рабочих поселках, работающие на транспорте, в совхозах и на новостройках, обязаны иметь паспорта.»

Из этого перечня, где не говорится про колхозы, делается вывод, что колхозникам было запрещено выдавать паспорта. Но в тексте нет такого прямого указания. Просто колхозников не обязывали заводить паспорта. И, соответственно, им не надо было оформлять прописку.

Исходя из этого, защитники советизма обвиняют «антисоветчиков» в подтасовке фактов. Во-первых, мол, ещё до этого существовали удостоверения личности, которые выдавались абсолютно всем гражданам страны старше шестнадцати лет. Во-вторых, паспорта могли получать и колхозники, когда уезжали в другие края. В-третьих, ссылаются на другие официальные документы той эпохи, в которых некоторые советские руководители сетовали как раз на задержку с оформлением паспортов, что мешало пополнять рабсилой стройки, развернувшиеся в ходе индустриализации, и выполнять пятилетние планы.

Критики советского «крепостного права» в свою очередь объясняют, что удостоверения личности были узаконены в 1923 году, то есть до сплошной коллективизации. Всё-таки ТОЗы (товарищества по совместной обработке земли), сельскохозяйственные коммуны и артели, появившиеся в первые годы советской власти, тем более во время НЭПа, создавались на другой основе. Самое главное – на сугубо добровольном согласии, со своими уставами. Причём в ТОЗах личные хозяйства, включая скот, инвентарь и даже машины, не обобществлялись, а значит при желании можно было выйти из таких коллективных хозяйств.

Да, соглашаются «антисоветчики», теоретически после выхода постановления 1932 года колхозников не обязали получать паспорта, но без него они не могли долго находиться вдали от родных мест (прямо как в царское время). За нарушение паспортного режима полагался немалый штраф – до ста рублей, а за повторное нарушение – даже уголовное наказание.

Формально любой колхозник мог получить паспорт, чтобы уехать и попытать счастья в других краях, в другой сфере деятельности. Запрета не было. Но, поскольку сельский труд тяжёлый, а зарплата очень низкая, к тому же на трудодни зачастую выдавали полевую продукцию, а не живые деньги, и многие колхозы были настолько убыточными, что годами не могли рассчитаться со своими тружениками, то бегство из колхозов стало массовым. А это не вписывалось в политику большевиков. Достаточно прочитать преамбулу указанного постановления, чтобы убедиться с какой целью началась тогда обязательная паспортизация, а с ней и прописка:

> «В целях лучшего учета населения городов, рабочих поселков и новостроек и разгрузки этих населенных мест от лиц, не связанных с производством и работой в учреждениях или школах и не занятых общественно-полезным трудом (за исключением инвалидов и пенсионеров), а также в целях очистки этих населенных мест от укрывающихся кулацких, уголовных и иных антиобщественных элементов…»

Кто такие «кулацкие и антиобщественные элементы»? Известный советский правозащитник Кронид Любарский отмечал:

> «Это и есть “беглые” крестьяне, а “разгрузка” городов от “не занятых общественно-полезным трудом” – это принудительные направления в места, где ощущается острая нехватка рабочей силы.»

Не отпускать – это была общая политика по стране. Да и каждый председатель хозяйства, пользуясь своей властью, под любым предлогом задерживал выдачу паспортов. Оправдывал своё поведение, в частности, тем, что страна нуждается в хлебе и других продуктах. А страна, как известно, все годы с момента прекращения НЭПа и обязательной массовой коллективизации, бедствовала от нехватки продуктов. К тому же – кругом «враги отечества».

Самыми надёжными способами для бегства из села были призыв в армию (потом можно и не вернуться), учёба в вузах и техникумах, вербовка на работу. Помните этот анекдотичный эпизод из какого-то советского фильма (кажется, из «Председателя»), когда парень, желая выбраться из колхоза, написал заявление, что он собрался поступать в «порнографический» институт. То есть ему было всё равно, в какой – хоть в полиграфический, хоть в «порнографический», лишь бы уехать.

Под предлогом защиты интересов страны можно было до бесконечности тянуть с позволением на естественное право человека жить там, где он хочет. Но в Конституции СССР это право не было закреплено. Добиваться своего права в суде было бесполезно. И опасно. Так что фактически отсутствие паспортов у колхозников стало настоящим крепостным правом в советском варианте.

Я помню, с какими трудностями наши родственники выбирались из Сергиевки. Как правило, путём вербовки. Например, на торфоразработки в Подмосковье, которые активизировались в связи со строительством тепловых электростанций по большевистскому плану ГОЭЛРО (электрификации России). Кстати, для исторической справедливости: не большевики первыми задумались о масштабной электрификации. Ещё при царизме быстрая индустриализация страны потребовала увеличить выработку электроэнергии. Но помешали войны (японская и Первая мировая), да и революции.

Был и ещё один способ сбежать из села – угодив в тюрьму. Но, разумеется, никто специально не пользовался таким вариантом. Тюрьма – не курорт…

Всеобщая паспортизация колхозников стала возможной лишь после выхода постановления Совмина СССР от 28 августа 1974 года. Но фактически она началась лишь с января 1976 года. До конца 1981 года было выдано пятьдесят миллионов паспортов в сельской местности. Эта цифра потрясает. Вот сколько человек наконец-то, через шесть десятилетий после победы «народной власти», стали юридически полноправными гражданами СССР!

Что касается отъезда моего отца, то, полагаю, когда он женился, у него уже был паспорт, коли до этого работал на нефтяном промысле. И он беспрепятственно уехал в Москву. Там уже жил его старший брат Тимофей. Вероятно, с его подачи отец стал плотником, столяром. Вскоре к нему перебралась мама. Жёнам не чинили препятствий для выезда с колхозных территорий.

Затем появился я. Потом – война, плен…

Возможно, и сам плен, и его последствия психологически надорвали отца – это же унижающее тебя пятно на всю жизнь, а «самый справедливый в мире» строй социализма ни на один день не забывал про «предательство» и безжалостно ковырял эту рану при любом удобном случае. Не исключаю, что именно это унижение привело отца, гордого человека, к постоянному пьянству. Он не был алкоголиком: не пропивал последние деньги, не напивался до бессознательности и не валялся на улице, не устраивал драки. Он просто почти ежедневно заглушал свою глубокую боль.

И вдруг он резко изменился.

Сначала он демонстративно поставил на обеденный стол пепельницу с пачкой «Беломора» и бросил курить! И не сделал ни одной попытки вернуться к вредной привычке! Выдержал это до конца жизни.

Потом он практически перестал пить. Не то чтобы совсем отказался от алкоголя – принимал горячительное по праздникам или когда приходили гости. Принимал в умеренных, контролируемых дозах.

Формальным поводом для такой резкой перемены послужил несчастный случай. Как рассказал мне сам отец, он, сильно поддатый, свалился с платформы станции Чухлинка на рельсы и чуть не попал под поезд. Видно было, что он пережил шок. Даже, когда рассказывал, он, неожиданно для меня, так разволновался, что у него задрожали губы. Правда, я так никогда и не узнал, свалился он случайно или захотел покончить свою непутёвую жизнь. Подозрение о самоубийстве закралось потому, что ему некуда и незачем было ехать с этой станции. А как человек начитанный, он знал, что станция Обираловка, где покончила жизнь под колёсами поезда толстовская Анна Каренина, – всего в нескольких километрах от Чухлинки. Только теперь она называется Железнодорожная.

Но начались кое-какие подвижки в поведении отца, как мне тогда показалось по другой причине. По… государственной, политической. Приход к власти Хрущёва, «оттепель» внутри страны и улучшение отношений с Западом. Эта связь может показаться странной, но это так. До Хрущёва отец был уверен, что вот-вот начнётся война. Риторика сталинской власти не давала повода для надежд. Отец помнил довоенные события: на Дальнем Востоке, в Монголии, Польше, Бессарабии, Финляндии. После Второй мировой – война в Корее, военная гонка, испытание ядерных бомб, ежедневное бряцание оружием… И отец вёл себя по принципу, как в песне поётся: «Вышла девка прогуляться – всё равно война…» Зачем копить деньги, зачем прибарахляться – всё пойдёт прахом. Он никогда особенно и не заботился о своём внешнем виде, одет был простецки. Хотя в аккуратности не откажешь.

Единственной его постоянной заботой о своём внешнем виде было лишь бритьё. Он брился не каждый день, но не давал своей темноволосой щетине сильно разрастись, чего позволяли другие мужики. Брился, я бы сказал, со смаком. Мне нравилось исподтишка наблюдать за этим процессом. Пользовался он опасной бритвой (безопасные лезвия с его щетиной не справлялись, к тому же он их презирал, а за электрическую взялся лишь в конце жизни). Долго затачивал блестящее лезвие на кожаном ремне. На щетину обильно клал помазком мыльную пену и не спеша срезал её вместе с растительностью, водя лезвием туда-сюда. Потом охотно одеколонился, наполняя квартиру запахом советской парикмахерской.

А в остальном был скуп к себе, к своему внешнему виду. И вдруг хрущёвская политика вселила надежду, что новой мировой войны не будет, а значит можно надеяться на долгую жизнь, мирную жизнь! Казалось бы, «что я Гекубе, что мне Гекуба», а вот поведение одного политика повлияло на поведение конкретного человека, далёкого от политики и презирающего этот строй. Да, это точно: отец остепенился под влиянием изменившейся политики!

Правда, тогда же чуть не случилась беда, мировая беда. Как известно, политической доктриной коммунистов, их целью было стремление устроить «справедливый социалистический строй» во всём мире. И эта политика плюс авантюрные действия импульсивного Хрущёва чуть не привели к ядерной войне с США – в результате Карибского кризиса, возникшего из-за попытки Кремля устрашить Америку размещением ракет на Кубе. Но поскольку кризис благополучно разрешился, а отец уже привык жить поприличнее, то эта угроза новой мировой войны не сильно поколебала его новое поведение. Хрущёв одумался, мир успокоился, отец – тоже.

Более того, он стал настолько благопристойным, что его назначили начальником цеха! И это простого работягу без специального технического образования! Правда, не на своём комбинате, а в городе Железнодорожном. Куда он переехал от нас к гражданской жене.

Переехал он буквально на другой день после моей первой заводской зарплаты. Дал маме сто рублей и – «адью». В дневнике у меня в тот день появилась печальная запись: «Отныне у меня не будет отца. Но я не сирота». Всё-таки, считаю, он проявил определённую отцовскую порядочность: формально не уходил из семьи, пока я не мог зарабатывать. Хотя не формально – «отлучался», порой надолго, но продолжал приносить маме деньги на наше проживание. Понемногу, но регулярно.

А тут решил: всё, выкормил дитё до совершеннолетия, до собственного заработка, пусть оно само по себе барахтается в этой жизни. После этого он уже лишь изредка делился с нами своим доходом, и обычно по настоянию мамы. Время и бремя негласных алиментов закончилось.

Я его не осуждал. Ни за отсутствие материальной помощи, ни за расставание с мамой. Ещё сравнительно молодой мужик – сорок лет с хвостиком, полон сил и любвеобильности, а с моей больной мамой какая семейная жизнь? Ни секса, ни раздавить бутылочку, ни пойти куда-нибудь… К тому же ему ещё после возвращения в сорок пятом заботливые люди наговорили про связи мамы с деревенским мужиком. Да и как он мог поверить, что за долгие годы его отсутствия в плену, молодая женщина (в сорок первом ей исполнилось лишь двадцать шесть лет!) сохраняла ему верность? Возможно, и эта рана кровоточила. Сам отец при мне никогда маму ни в чём не упрекал. Не исключаю, что об этой тёмной странице жизни в военное лихолетье у них случился крутой разговор после возвращения отца из плена, а я ещё был слишком мал, чтобы услышать и что-нибудь понять.

Правда, и у отца были связи на стороне во время войны. Не знаю про француженок: отец никогда не говорил при мне о своих отношениях с зарубежными женщинами. Но с русской женщиной переспал точно.

Как-то я случайно наткнулся в шкафу на спрятанное под бельём письмо. Прочитал и обомлел: оказывается, у отца в Курской области растёт сын, родившийся во время войны?! Это где же у них случилась «любовь»? Когда отец был в плену?..

Мама, скорее всего, знала про похождения отца во время войны. Но мне отец ничего так и не рассказывал про братца. А я ничего и не расспрашивал. Как я отнёсся к тому, что где-то растёт мой сводный брат? Без истерики, без осуждения. Почти по-взрослому, философски. Жизнь вообще сложная штука, полна неожиданностей, а тем более в военное лихолетье. Знание о братце и его заочном существовании далеко от Москвы мне не мешало жить, и это главное. Не знаю, переписывался ли отец с курянами, слал ли им подарки и деньги. Эта побочная связь до поры до времени не вторгалась в мою жизнь.

К сожалению, благопристойная жизнь отца в Железнодорожном как-то внезапно завершилась.

После возвращения со службы в армии, я вынужден был поехать туда к отцу – требовалось его формальное согласие на мою прописку в нашей квартире. Это – идиотизм, но факт: демобилизовавшись, вернувшись в родной дом, человек обязан был заново прописываться там, откуда его призывали в армию. Причём требовалось согласие квартиросъёмщика. Это только в нашей «самой демократической стране мира» и при «самом справедливом строе» можно было довести правила жизни до такого абсурда.

Я познакомился с его новой женой (не официальной, конечно). Она произвела очень благоприятное впечатление: серьёзная, рассудительная, хорошо экипированная, при этом пышущая здоровьем, излучающая семейную благость и… властность.

Но новое семейное счастье оказалось не долгим. Что у них произошло, не знаю. Возможно, отец не справился с ролью стойкого трезвенника. Или – верного, послушного супруга. А может, произошёл конфликт на заводе, это наложилось на бытовой разлад, и у отца созрело желание уйти из-под каблука.

«Холостяком» он оставался не долго. Вскоре у него появилась новая гражданская жена, на новом месте работы. Валентина Фоминична была моложе отца. С открытой душой, с какой-то первобытной, провинциальной женской чистотой, не тронутой грязью семейных склок. Казалось, её обошли стороной подлости жизни. Она не отличалась ни эрудицией, ни умом, но притягивала естественной, не наигранной простотой, мягкостью.

Она сама напросилась на встречу с моей мамой. Вместе с отцом поехала навестить её в больнице. Как это пережила мама, трудно сказать. Но мне на этот визит не пожаловалась, значит восприняла этот визит стоически. Да и трудно было обижаться на Валентину Фоминичну при её искренности и прямоте. Именно она требовала, чтобы отец навещал маму, чаще встречался со мной. Ко мне относилась как к сыну и с благоговением. И, полагаю, именно она стала инициатором свадебного подарка нам с женой (в виде некой суммы денег), когда мы с Леной приезжали в Москву из Якутска. Невиданный доселе шаг внимания со стороны моего отца, если учесть, что он никогда по своей инициативе ничего мне не дарил (если не считать тех трофейных часов, что привёз после войны)!

Она была по-своему привязана к моему отцу и, конечно, ждала знаков внимания с его стороны. Однако отец нередко вёл себя с ней грубо, скандалил, да просто издевался.

После смерти мамы они зарегистрировали брак. От производства им выделили однокомнатную квартиру в новом кирпичном доме на Уральской улице. Вроде бы всё хорошо, быт налаживался. Но Валентина Фоминична не раз откровенно жаловалась мне на моего отца, ища во мне защитника. Но увещевать его было бесполезно. Я это знал. Хотя однажды, когда я был ещё желторотым подростком и отец стал унижать маму при гостях, я на него так закричал, что он оторопел и на какое-то время немного поутих. Но, как говорится, горбатого домостроевца могила исправит. И она «исправила».

### Паралич – физический и моральный

Валентина Фоминична – сравнительно молодая, внешне кровь с молоком. Но страдала гипертонией. И умерла внезапно. Инсульт. Отец, доселе часто скандаливший с ней, вдруг сник. Было очевидно, что её смерть оказалась для него неожиданной и страшной потерей. Человек, прежде гордый, независимый, самонадеянный, теперь выглядел растерянным, исчезли бравада и шутки. Одиночество его угнетало.

Вскоре он тяжело заболел. Неизлечимо, рак. Может, он уже давно заболел, но не подавал виду, не лечился. Запустил болезнь – метастазы, и его парализовало. Я тогда жил на противоположной окраине Москвы – почти в конце Ленинского проспекта, на улице Новаторов. А ему нужен был ежедневный уход. Его старший брат, отдыхая в подмосковном санатории, подыскал ему там «невесту» – незамужнюю официантку. Это обычная практика – за прописку в московской квартире иногородние женщины готовы были выходить замуж за самых больных и немощных. Отец переживал, что, как признался мне, он уже «не мужик» и не может «быть с женщиной». Меня это поразило: парализованный, на краю жизни, а он думает о сексе, а точнее о своей беспомощности в сексе.

«Невеста» была согласна, «жених» тоже. Однако в местном загсе воспротивились такому браку по расчёту. Я пошёл к заведующей уговаривать, убеждать, что знаю причину этого замужества, но я не против: отцу нужен уход. То ли она пожалела меня, глупого наследника, то ли защищала столицу от проникновения дополнительных, нежелательных жителей с периферии (может, им даже дали негласное указание противодействовать таким бракам по расчёту), но она мне отказала. Аргументировала тем, что загс не регистрирует брак на дому, а так как отец не может приехать к ним, то значит он недееспособен. Не знаю, была ли она юридически права, но я с этим спорить не стал.

А у отца возник новый вариант. Объявился внебрачный сын, тот самый – дитя войны, курянин. Наверно, отец написал его матери про свою болезнь и немощность. Но что-то у них не сложилось. Возможно, отец ожидал, что его военно-тыловая возлюбленная сама приедет в столицу убирать за ним ночной горшок, но она вместо себя прислала сынка. И этот брак по расчёту тоже не состоялся.

Более года я, пересекая столицу, через день приезжал к отцу, привозил продукты, готовил еду, пытался навести порядок: мыл ночной горшок, заменял бельё, проветривал квартиру от жуткого запаха… Даже несмотря на то, что я добирался не общественным транспортом, а на своей машине (тогда движение было несравнимо более свободным), на диаметральную дорогу только в один конец уходило более часа. И это при моей большой загруженности по работе в редакции газеты, где я был зав отделом, членом редколлегии. Я понял, что выдыхаюсь. А нанять сиделку у меня не было средств. Стал уговаривать отца съехаться.

Тогда нельзя было продать квартиру – это государственная собственность, но съехаться-разъехаться путём обмена было возможно. Газеты пестрели массой объявлений. Но найти вариант, удовлетворяющий тех, кто хотел разъехаться из коммунальной квартиры, и тех, кто хотел съехаться, было непросто. Порой обмены длились годами. Недаром это стало сюжетом для литературных произведений и фильмов. Вспомним, хотя бы знаменитый «Обмен» Юрия Трифонова.

Я дал объявление, и сам стал подыскивать подходящий вариант. Сначала мы с женой искали трёхкомнатную квартиру, но поняли, что такой вариант нереален. Легче оказалось найти разъезжающихся из четырёх- и даже из пятикомнатных квартир – там были большие беспросветные коммуналки. И каких только экзотических вариантов нам не довелось увидеть. Поразила, например, пятикомнатная квартира в Замоскворечье, недалеко от Третьяковской галереи. Огромный зал – не менее двадцати пяти квадратных метров, с высоченным потолком, с лепниной, с камином (или псевдокамином). Блеск! Но рядом с залом – несколько крохотных клетушек, некоторые без окон. Главный недостаток: окна выходят хотя и во двор, но это – глубокий каменный колодец, без единой зелёной веточки, а на первом этаже располагался гараж какой-то государственной конторы, и звук металлического стука и работающего двигателя поднимался вверх, усиливаясь как в рупоре или мегафоне.

Ещё одна пятикомнатная квартира – возле Кропоткинской набережной, недалеко от Крымского моста. Краснокирпичный дом девятнадцатого века (если не старше). Схожая планировка. И так же: посередине большой зал, вокруг – клетушки. Но главный недостаток: кухня без окна!!! А на кухне полжизни проходит…

«Облазили» много. Но вот зашли в дом на Суворовском бульваре (ныне, как и прежде – Никитский). Четыре комнаты. Правда, кухня – только четыре квадратных метра! Как в ней размещались три семьи – уму непостижимо! В квартире жила незадолго до обмена скончавшаяся старушка из элитарной советской семьи, и благодаря ей здесь было два самостоятельных телефона с разными номерами! Это в Москве, где даже не спаренный телефон был большим и редким комфортом, а в очереди стояли десятилетиями! Гигантский коридор – одиннадцать квадратных метров! Можно на велосипеде ездить! В нём бесчисленное число встроенных шкафов, самостийно сооружённых, как потом выяснилось, из фанеры от рекламы фильмов в кинотеатре «Художественный». На стене коридора висели три электропроводки на белых роликах! Они были подключены к разным электросчётчикам!

Четыре комнаты – громко сказано: одна комнатка это просто проходной уголок площадью не более пяти метров, отделённый тонкой перегородкой от коридора.

Но зато в главной комнате – аж три окна: в середине – трёхстворчатое, по бокам – узкие! Все – нестандартные. Это – в соответствии с архитектурным замыслом всего дома: окна располагались в геометрическом центре фасада. В той же, самой большой комнате – альков! Редкий для современного жилья архитектурный элемент. Он-то и повлиял на наш выбор.

Разъезжавшихся наши квартиры тоже удовлетворили (хотя мы боялись, что люди из такого престижного центра не захотят переселяться на окраину). Но оказалось, что им удобно было добираться до работы. И уже через полтора месяца после подачи объявления, мы переехали ближе к Кремлю. Очень быстрый обмен.

Этот дом на бульваре знаменит своей историей. Его первые два этажа – особняк семнадцатого века. Он отмечен на старинной карте Москвы рядом со стеной Белого города! Юрий Федосюк в книге-путеводителе «Москва в кольце Садовых» сообщает, что третий этаж появился в 1889 году. В 1930-е годы надстроили ещё два этажа. А шестой появился после войны. В сорок первом в здание попала бомба, и одновременно с ремонтом прибавили ещё один этаж.

Изнутри дом производил странное впечатление. Идёшь по шикарной старинной лестнице, а потом – грубые бетонные советские ступени с примитивным ограждением. Квартиры верхних этажей никак не совпадали с планировкой нижних этажей. Когда однажды у нас треснула труба в ванной (в перекрытии), то вода капала прямо на спальное место старого больного человека, который был вынужден ставить на свой живот тазик для защиты от нашей влаги.

Потрясали воображение своей толщиной наружные стены дома. И необычные, как я уже отметил, окна: нестандартными размерами и своим расположением. И не только в гостиной. Кухонное окно было плотно прилеплено к межквартирной стенке, словно, кто-то когда-то отрезал от кухни часть территории, присовокупив её к соседям.

Большой неожиданностью оказалось межэтажное перекрытие. Чтобы защититься от полчищ тараканов, я стал заделывать все щели. И в дырочку под радиатором центрального отопления я вылили пять (!) вёдер бетонного раствора, но так и не закрыл дырку. Вышел на лестничной площадку, присмотрелся, прикинул: между полом нашего четвёртого этажа и потолком третьего было расстояние никак не меньше метра!

В этом пространстве очень вольготно чувствовали себя не только тараканы (их, казалось бы, неистребимое количество повергло нас в шок!), но и мыши. Как-то я поставил в нашем коридоре мышеловку, попалось сразу, одновременно, одним хлопком четыре мыши – целое семейство! На четвёртом этаже!

Дом, благодаря близости к Кремлю и Арбату, некогда был заселён элитой. В соседнем подъезде, например, незадолго до нашего переселения закончила свой долгий жизненный путь соратница Ленина – Фофанова. Та самая, что в 1917 году прятала будущего главу советского государства в своей петроградской квартире, сначала после обвинения Ленина в предательстве России в интересах Германии, а потом он там отсиживался, когда большевики во главе с Троцким готовили октябрьский переворот.

И при нас ещё жили интересные люди. В том же соседнем подъезде – весьма уважаемый мною кинорежиссёр Андрей Смирнов. У нас, на первом этаже – брат знаменитого композитора Шварца. Его соседка по коммуналке, бывшая дворничиха, рассказывала, как во время войны в дом попала бомба, прошила все этажи, но не взорвалась, и женщина в эту дыру с первого этажа видела небо!

А над нами жила знаменитая экзотическая семейная пара: художник-авангардист Элий Белютин и искусствовед, писатель Нина Молева. С их именем связана таинственная история об уникальной коллекции картин знаменитых европейских художников пятнадцатого-семнадцатого веков.

В начале девяностых годов они пригласили меня к себе – как их депутата. Я обомлел: на стенах от пола до потолка висели старинные картины. Поражала и мебель уникальной работы. Они пожаловались мне, что над их уникальной коллекцией нависла угроза. В прямом и переносном смысле. Над ними новый хозяин бывшей коммунальной квартиры начал какие-то ремонтно-строительные работы, и в их квартире появились трещины. Вместе с представителями районного Совета мы зашли в эту квартиру и ахнули: сломав все (!) перегородки, хозяин в середине открывшегося пространства вырезал в деревянном перекрытии глубокую яму для… джакузи! Джакузи на шестом этаж?! Но хозяева коллекции посчитали, что сосед с верхнего этажа готовился прорезать доступ в их квартиру и похитить картины. Тем более что, как они утверждали, им предлагали продать коллекцию, даже угрожали, если не согласятся.

Я всерьёз воспринял эти угрозы, пошёл к Юрию Лужкову, рассказал о ситуации. Вскоре между нашими этажами на лестничной площадке появился круглосуточный милицейский пост. Он просуществовал несколько месяцев. Потом, видимо, страсти улеглись. И пост ликвидировали. После смерти Белютина его вдова, ставшая хозяйкой коллекции, завещала свои сокровища государству…

Когда мы переезжали в этот старинный дом и носили свои вещи, соседи удивлялись: «А мы думали, нас скоро выселят отсюда!» Позже, будучи депутатом Моссовета от нашего микрорайона, я нашёл официальный план переселения и реконструкции центра. Этот дом действительно хотели расселять и переделывать его. Обычно по такой программе жилые дома перестраивали в гостиницы или офисы. Как сказали мне соседи, здание уже осматривал секретарь ЦК КПСС Егор Лигачёв. Но дом и жильцов спасло, как я полагаю, отсутствие места для стоянки автомобилей. Замкнутый двор, граничащий с Центральным домом журналиста и с соседним переулком, – крохотный. А перед домом, от фасада до проезжей части – всего-то три-четыре метра.

Переехав, мы тут же занялись ремонтом. Начали с комнаты, которая предназначалась для сына, пока он был в пионерском лагере.

Отец лежал в своей комнате. Поскольку вставать не мог, то и города не видел – только остовы новоарбатских высоток. К тому же при толстенных стенах увидеть улицы и движение транспорта можно было, лишь приблизившись к окну. И хотя у него был отдельный телефон со своим номером (а я не спешил от него отказываться, более того, когда я потом отказывался, то обил пороги, поясняя, что нам вторая телефонная линия не нужна), он считал себя в изоляции. Каждый день звонил родственникам и жаловался, в каком ужасном состоянии мы его держим.

Я понимал его обиду, но ничего не мог поделать. Большая занятость на работе плюс ежедневный, скорее ежевечерний и еженощный ремонт! К тому же в те годы любую мелочь для ремонта трудно было достать. Не то что выбора не было, а просто чтобы купить, скажем, обои, надо было чуть ли не на ночь записываться в магазине обоев (а таких специализированных торговых точек тогда было на всю Москву лишь две – три!!!). Клей для обоев бустилат – не достать. Однажды увидел, как мимо нашего дома мужик нёс авоську с банками бустилата. Оказалось, клей продавался аж на Рязанском шоссе. Рванул туда на машине, еле успел купить чуть ли не последние банки! И так со всеми стройматериалами!

Ремонтируя коридор, я слышал, как отец по телефону ругал меня последними словами. Я не огрызался, не увещевал его. Сочувствовал его малоподвижному положению, его физическому и психологическому состоянию, ведь он испытывал жуткие боли. Хотя я снабжал его наркотическим средством. Каждую неделю я под расписку получал для него в поликлинике очередную партию таблеток. Но боли лишь ослабевали на короткое время, они же совсем-то не проходили.

Отец всегда был очень капризен в еде. Ещё при маме. А теперь это усугубилось. Никаких гарниров, каш не признавал, предпочитал жареное мясо, которое ему было противопоказано. И требовал красное вино. Ему категорически был запрещён алкоголь, но я был вынужден уступать, чтобы хоть чем-то поддерживать его настроение и таявшие силы.

Ему становилось всё хуже и хуже. Судя по всему, наркотик уже не справлялся, боли терзали отца. И он стал одновременно и агрессивным, и беспомощным. На болезнь и боли не жаловался, но стал третировать меня показными попытками самоубийства.

Однажды ножом сделал надрезы на руке, будто пытался перерезать вены. Я перестал давать острые предметы.

В следующий сеанс психической атаки он при моём появлении взял в руки два предварительно оголённых подключённых к сети электрических провода. Сатанински улыбаясь, покрутил концами провода возле запястья: «Кожа сухая… Не получается…» Со злости мне захотелось крикнуть: «Хочешь покончить с собой – кончай, только не мучай нас!» Еле сдержался: всё-таки отец. Больной, беспомощный…

Не ожидал он, гордый и независимый, что станет таким… Но почему так агрессивен именно ко мне, хотя я не бросил его одного в пустой квартире, ухаживаю за ним? Я этого не понимал. Он же не предъявляет претензии к родным братьям, которые даже ни разу не посетили его, не привезли гостинцев. Все контакты – лишь по телефону. Заочное внимание – это не повседневная забота о тяжёлом больном, который не может встать, чтобы поесть, сходить в туалет, помыться. Кстати, старший брат умер от той же болезни. Недолго пережив моего отца.

Сейчас много говорят об автоназии. Спорят. Судят медиков, которые помогли добровольному ходу из жизни. А вот те, кто против, когда-нибудь видели муки смертельно больных вблизи? Ощущали свою беспомощность перед такими мучениками? Возражают, например, из-за потенциальных уголовных нарушений: можно подумать, что те, кто захочет надоевшему родственнику укоротить жизнь, и без автоназии не найдут для этого способа?!

Когда каждодневные придирки и агрессия отца зашкалили и взвинтили меня, я не сдержался: «Да хватит тебе издеваться над нами, фашистский прихвостень!» Как это у меня вырвалось, не знаю. Он как-то виновато заморгал и притих. И больше не демонстрировал попыток самоубийства. Через несколько недель его не стало.

Я слышал, как он умер. Я как раз что-то делал в коридоре возле его двери, и в промежутках между шуршанием скребка по стене, почувствовал: что-то изменилось в пространстве квартиры. Не слышу его дыхания!..

Пришёл участковый врач засвидетельствовать кончину. Но первое что спросил: а где наркотическое средство, которые принимал отец для утоления боли? Мы все лекарства сразу же выбросили за ненадобностью, не задумываясь об ответственности за неиспользованные таблетки. А по расчётам врача, они ещё должны были оставаться, недельный срок-то после получения их в поликлинике не вышел. С трудом, но врач поверил, что таблетки уничтожены, а не ушли на реализацию наркоманам.

Мне было горько, что мы расстались с отцом навсегда после такой моей вспышки гнева. О своих словах я пожалел. Даже если была какая-то его вина в том, что он попал в плен и что, то ли добровольно, то ли по принуждению, работал на немцев, имел ли я право на такой вопль, на такое обвинение в последние дни его жизни, жизни долгой, витиеватой, тяжёлой, в столь сумасшедшее время, когда люди просто пытались выжить, не думая о патриотизме и «любимом вожде»? Запоздалый вопрос.

И ответ не очевидный… Ведь он – мой отец, ему я обязан своим рождением и тем, что в тяжелейшую послевоенную пору я жил сравнительно безбедно, не голодал, не побирался, был обут и одет. Имел возможность учиться, получить профессиональное образование, по крайней мере – среднетехническое, которое обеспечило мне заработок и финансовую опору в жизни. Имел возможность для отдыха: поездки на каникулы в Сергиевку, в заводской пионерлагерь… Когда летом 1955 года я хотел устроиться на сезонную работу, на семейном совете отец настоял, чтобы я взял неожиданно предложенную мне путёвку в дом отдыха «Верейский».

В конце концов, я не Павлик Морозов…

В своём архиве нашёл два письма отца. Всего-то их за всю жизнь было мало. Несколько раз он написал мне в армию. А эти он прислал, когда я обосновался в Якутске. Я сохранил текст в первозданном виде, без исправления ошибок. В этом особая прелесть.

> 28/YII 70 г.

> Здравствуй Толя!

> Шлю свой сердечный привет и желаю наилучшего счастья.

> Толя письмо я от тебя получил, за что спасибо.

> Пару слов о себе. Работаю на старом месте в такой же должности. 12 Августа иду в отпуск поеду отдыхать в Клязьминский пансионат на 12 дней, а остальное время буду в Москве (дома). Тимофей Николаевич [его старший брат] поехал отдыхать в Сергиевку один. Толя для поддержания здоровья, правильно ты пишеш пейте молоко потому, что водка подорожала «много не выпьеш», но по части жилья? Дом начали строить вселять будуть не раньше 1го мая

> Толя! Пишу о «Лене» если это окончательный путь то это очень хорошо я приветствую и поздравляю с законным браком. Толя! Когда это все совершится пришли мне ее фотокарточку, а на будущий год прилетайте к нам в гости.

> Толя ты ничего не прописал о жилплощади, получил или нет? Когда устроиш семейную жизнь где ты будешь жить?

> Толя Поздравляю тебя с 32х летием твоего рождения 3го Августа 1970 г.

> И желаю тебе цветущей жизни в новой семье твой отец Семен Ник.

> Толя поздравляеть тебя и желаить тебе хороших успехов Валентина Фоминична

> Какие у нас новости? Это, что сообщають по радио и пишуть в газетах ты их читаеш.

> Толя скоро зима, у вас в Якутски наверно можно достать теплои коженнои перчатки 15 размер. Валя была на курорте она мне привезла 13 размер. Они мне малы. Я их продал. Деньги могу прислать в любое время телеграфом, а перчатки можно послать бандеролью (можно рукавицы с двумя пальцами).

> Толя досвидание крепка целую и жму руку

> Также и Лену

> 28/YII 70 г. (подпись)

Тон письма довольно благожелательный. Даже я бы сказал, помня какое «внимание» отец оказывал мне с детства и как скуп был на разговоры со мной, что письмо оказалось тёплым, заботливым. За все прожитые вместе годы он лично мне ничего приятного не сказал.

Лично. И тем удивительнее было однажды услышать его хорошие слова обо мне от постороннего человека. Подростком я регулярно ходил в нашу местную библиотеку-читальню, заказывал там весьма солидные книги, и как-то билиотекарша, молодая, красивая женщина, вдруг заговорила о моём отце, о том, что он хвалил меня за серьёзное отношение к учёбе в техникуме, за то, что я интересуюсь книгами. Меня удивило, что отец бывал в читальне. Он ни разу не обмолвился об этом. Какие книги его интересовали? Или его привлекала сюда красивая библиотекарша?

При этом отмечу: у нас за всю жизнь не было таких больших ссор, которые навсегда разделяют людей. Да, как я уже сказал, однажды сделал ему прилюдное замечание о его грубых словах в отношении мамы. И это один раз за все годы! И с какими-то моими действиями он был не согласен, но никогда не был категоричен, не принуждал меня поступать так, как хочет он. Мы жили параллельно. Соприкасались по необходимости, не мешая друг другу. А после моего длительного отъезда в Якутию, он стал даже теплее относиться ко мне. Это было заметно, когда я ненадолго прилетал в Москву.

И мне непонятно, почему автор такого человечного письма в последние дни своей жизни так ожесточился против меня? Я ничего не делал против его воли. В том числе и квартирный обмен. И вдруг… Сказались невыносимые боли? Но я-то не виноват в этом. Я-то до его последнего вздоха ухаживал за ним, беспомощным?

В номере газеты «Собеседник» (9–16 марта 2016 г.) я прочитал интервью с певицей из группы «Ночные снайперы» Светланой Сургановой. Когда она, врач по образованию, узнала о раковой опухоли в кишечнике, поняла, что это означает для неё. Она сумела выжить. Сейчас в СМИ стали больше говорить о том, что подобный страшный диагноз всё же не приговор, надо верить и бороться до победы (это я знаю и по своему невесёлому опыту). Но это интервью я цитирую по другой причине – не из-за счастливого исхода. Когда Светлана узнала о своём диагнозе, то думала не о смерти, а о том, как перенести неизбежные тяжёлые испытания: «Если придётся уйти, то пусть это будет красиво. Чтобы не было истерик, чтобы не была в обузу родным и друзьям». Увы, далеко не все больные думают об этом, а главное, не все ведут себя так, чтобы не усугублять близким боль, которые, понимая безысходность ситуации, страдают от того, что уже не в состоянии помочь… Трагизм вдвойне…

### «Между жерновами исторической мельницы»

Уже после написания раздела про отца я узнал через фейсбучных друзей, что есть такая уникальная книга – «Воспоминания о войне» (Издательство Государственного Эрмитажа, 2008 г.). Её автор не полководец, который разглагольствует о военных операциях с высоты штабной работы, не кадровый офицер, который посылал людей на убой. Николай Никулин сразу после школьной скамьи в 1942 году ушёл добровольцем защищать блокадный Ленинград. И пропахал поля войны в пехотных и артиллерийских частях, дойдя до Берлина. Лишь сержантом. Много раз был ранен. Выжил чудом, спасся даже тогда, когда вокруг него немцы выкашивали всех, когда вражеская мина упала в метре от него…

Он стал искусствоведом в Эрмитаже, а также преподавателем института, профессором. Но успешная работа в мирное время не затушевала тяжёлые воспоминания о кровавой войне. Он спасался от мрачных воспоминаний, выкладывая их на бумагу. Публиковать не собирался. Рукопись пролежала тридцать лет. И только за год до своей смерти решился издать книгу.

Прочитав главу «Погостье», а потом и всё остальное, я понял, что не могу не сослаться на мнение этого Солдата. Столь откровенное, честное, натурализованное и точное в деталях повествование о войне и военных я никогда прежде не читал. Особенно потрясли описания наших поражений в первый период войны, когда бездарность и преступность большевистского управления страной и лично «товарища» Сталина вскрылась со всей очевидностью, сказалась на гигантских потерях. Я посчитал необходимым процитировать эта честную книгу, чтобы хоть как-то, нет, не оправдать поведение моего отца во время этой безжалостно-кровавой войны, а просто показать, насколько трагичной была судьба участников этой бойни, усугубившейся антигуманным поведением тоталитарной большевистской системы.

Вот часть текста главы «Погостье» из книги Николая Никулина:

> «В начале войны немецкие армии вошли на нашу территорию, как раскаленный нож в масло. Чтобы затормозить их движение не нашлось другого средства, как залить кровью лезвие этого ножа. Постепенно он начал ржаветь и тупеть и двигался все медленней. А кровь лилась и лилась. Так сгорело ленинградское ополчение. Двести тысяч лучших, цвет города. Но вот нож остановился. Был он, однако, еще прочен, назад его подвинуть почти не удавалось. И весь 1942 год лилась и лилась кровь, все же помаленьку подтачивая это страшное лезвие. Так ковалась наша будущая победа.

> Кадровая армия погибла на границе. У новых формирований оружия было в обрез, боеприпасов и того меньше. Опытных командиров – наперечет. Шли в бой необученные новобранцы…

> – Атаковать! – звонит Хозяин из Кремля.

> – Атаковать! – телефонирует генерал из теплого кабинета.

> – Атаковать! – приказывает полковник из прочной землянки.

> И встает сотня Иванов, и бредет по глубокому снегу под перекрестные трассы немецких пулеметов. А немцы в теплых дзотах, сытые и пьяные, наглые, все предусмотрели, все рассчитали, все пристреляли и бьют, бьют, как в тире. Однако и вражеским солдатам было не так легко. Недавно один немецкий ветеран рассказал мне о том, что среди пулеметчиков их полка были случаи помешательства: не так просто убивать людей ряд за рядом – а они все идут и идут, и нет им конца.

> Полковник знает, что атака бесполезна, что будут лишь новые трупы. Уже в некоторых дивизиях остались лишь штабы и три-четыре десятка людей. Были случаи, когда дивизия, начиная сражение, имела 6–7 тысяч штыков, а в конце операции ее потери составляли 10–12 тысяч – за счет постоянных пополнений! А людей все время не хватало! Оперативная карта Погостья усыпана номерами частей, а солдат в них нет. Но полковник выполняет приказ и гонит людей в атаку. Если у него болит душа и есть совесть, он сам участвует в бою и гибнет. Происходит своеобразный естественный отбор. Слабонервные и чувствительные не выживают. Остаются жестокие, сильные личности, способные воевать в сложившихся условиях. Им известен один только способ войны – давить массой тел. Кто-нибудь да убьет немца. И медленно, но верно кадровые немецкие дивизии тают.

> …Если бы немцы заполнили наши штабы шпионами, а войска диверсантами, если бы было массовое предательство и враги разработали бы детальный план развала нашей армии, они не достигли бы того эффекта, который был результатом идиотизма, тупости, безответственности начальства и беспомощной покорности солдат. Я видел это в Погостье, а это, как оказалось, было везде.

> На войне особенно отчетливо проявилась подлость большевистского строя. Как в мирное время проводились аресты и казни самых работящих, честных, интеллигентных, активных и разумных людей, так и на фронте происходило то же самое, но в еще более открытой, омерзительной форме. Приведу пример. Из высших сфер поступает приказ: взять высоту. Полк штурмует ее неделю за неделей, теряя множество людей в день. Пополнения идут беспрерывно, в людях дефицита нет. Но среди них опухшие дистрофики из Ленинграда, которым только что врачи приписали постельный режим и усиленное питание на три недели. Среди них младенцы 1926 года рождения, то есть четырнадцатилетние, не подлежащие призыву в армию… «Вперрред!!!», и все. Наконец какой-то солдат или лейтенант, командир взвода, или капитан, командир роты (что реже), видя это вопиющее безобразие, восклицает: «Нельзя же гробить людей! Там же, на высоте, бетонный дот! А у нас лишь 76-миллиметровая пушчонка! Она его не пробьет!»… Сразу же подключается политрук, СМЕРШ [организация НКВД с карательными функциями – примечание автора] и трибунал. Один из стукачей, которых полно в каждом подразделении, свидетельствует: «Да, в присутствии солдат усомнился в нашей победе». Тотчас же заполняют уже готовый бланк, куда надо только вписать фамилию, и готово: «Расстрелять перед строем!» или «Отправить в штрафную роту!», что то же самое. Так гибли самые честные, чувствовавшие свою ответственность перед обществом, люди. А остальные – «Вперрред, в атаку!» «Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики!» А немцы врылись в землю, создав целый лабиринт траншей и укрытий. Поди их достань! Шло глупое, бессмысленное убийство наших солдат. Надо думать, эта селекция русского народа – бомба замедленного действия: она взорвется через несколько поколений, в XXI или XXII веке, когда отобранная и взлелеянная большевиками масса подонков породит новые поколения себе подобных.

> …Бедные, бедные русские мужики! Они оказались между жерновами исторической мельницы, между двумя геноцидами. С одной стороны их уничтожал Сталин, загоняя пулями в социализм, а теперь, в 1941–1945, Гитлер убивал мириады ни в чем не повинных людей. Так ковалась Победа, так уничтожалась русская нация, прежде всего душа ее. Смогут ли жить потомки тех, кто остался? И вообще, что будет с Россией?

> Почему же шли на смерть, хотя ясно понимали ее неизбежность? Почему же шли, хотя и не хотели? Шли, не просто страшась смерти, а охваченные ужасом, и все же шли! Раздумывать и обосновывать свои поступки тогда не приходилось. Было не до того. Просто вставали и шли, потому что НАДО! Вежливо выслушивали напутствие политруков – малограмотное переложение дубовых и пустых газетных передовиц – и шли. Вовсе не воодушевленные какими-то идеями или лозунгами, а потому, что НАДО. Так, видимо, ходили умирать и предки наши на Куликовом поле либо под Бородином. Вряд ли размышляли они об исторических перспективах и величии нашего народа… Выйдя на нейтральную полосу, вовсе не кричали «За Родину! За Сталина!», как пишут в романах. Над передовой слышен был хриплый вой и густая матерная брань, пока пули и осколки не затыкали орущие глотки. До Сталина ли было, когда смерть рядом. Откуда же сейчас, в шестидесятые годы, опять возник миф, что победили только благодаря Сталину, под знаменем Сталина? У меня на этот счет нет сомнений. Те, кто победил, либо полегли на поле боя, либо спились, подавленные послевоенными тяготами. Ведь не только война, но и восстановление страны прошло за их счет. Те же из них, кто еще жив, молчат, сломленные. Остались у власти и сохранили силы другие – те, кто загонял людей в лагеря, те, кто гнал в бессмысленные кровавые атаки на войне. Они действовали именем Сталина, они и сейчас кричат об этом. Не было на передовой: «За Сталина!». Комиссары пытались вбить это в наши головы, но в атаках комиссаров не было. Все это накипь…

> Конечно же, шли в атаку не все, хотя и большинство. Один прятался в ямку, вжавшись в землю. Тут выступал политрук в основной своей роли: тыча наганом в рожи, он гнал робких вперед… Были дезертиры. Этих ловили и тут же расстреливали перед строем, чтоб другим было неповадно… Карательные органы работали у нас прекрасно. И это тоже в наших лучших традициях. От Малюты Скуратова до Берии в их рядах всегда были профессионалы, и всегда находилось много желающих посвятить себя этому благородному и необходимому всякому государству делу. В мирное время эта профессия легче и интересней, чем хлебопашество или труд у станка. И барыш больше, и власть над другими полная. А в войну не надо подставлять свою голову под пули, лишь следи, чтоб другие делали это исправно.

> Войска шли в атаку, движимые ужасом. Ужасна была встреча с немцами, с их пулеметами и танками, огненной мясорубкой бомбежки и артиллерийского обстрела. Не меньший ужас вызывала неумолимая угроза расстрела. Чтобы держать в повиновении аморфную массу плохо обученных солдат, расстрелы проводились перед боем. Хватали каких-нибудь хилых доходяг или тех, кто что-нибудь сболтнул, или случайных дезертиров, которых всегда было достаточно. Выстраивали дивизию буквой «П» и без разговоров приканчивали несчастных. Эта профилактическая политработа имела следствием страх перед НКВД и комиссарами – больший, чем перед немцами. А в наступлении, если повернешь назад, получишь пулю от заградотряда. Страх заставлял солдат идти на смерть. На это и рассчитывала наша мудрая партия, руководитель и организатор наших побед. Расстреливали, конечно, и после неудачного боя. А бывало и так, что заградотряды косили из пулемётов отступавшие без приказа полки. Отсюда и боеспособность наших доблестных войск.

> Многие сдавались в плен, но, как известно, у немцев не кормили сладкими пирогами… Были самострелы, которые ранили себя с целью избежать боя и возможной смерти. Стрелялись через буханку хлеба, чтобы копоть от близкого выстрела не изобличила членовредительства. Стрелялись через мертвецов, чтобы ввести в заблуждение врачей. Стреляли друг другу в руки и ноги, предварительно сговорившись…»

### Дед возглавил сельский ревком и защищал барскую усадьбу

> «В захвате всегда есть скорость:

> – Даешь! Разберем потом!»

> Сергей Есенин, «Анна Снегина»

Семья Панковых, как и Бросалиных, тоже жила на краю села. На противоположном краю. Дом стоял почти впритык к реке, от берега отделяла лишь дорога. Такое окраинное и не совсем уютное расположение объясняется тем, что семья поселилась в Сергиевке сравнительно недавно. Не исключено, что мой прадед был первым в роду, кто прекратил кочевую цыганскую жизнь и стал оседлым крестьянином. Сначала они жили на противоположном берегу Вяжли. Скорее всего, в чужом доме или в какой-то развалюхе. Потом построились на этом месте. Завели, как полагается, скотину, огород. Разбили большой сад. Расставили улья…

Каким был прадед – не знаю, никто ничего мне не рассказывал.

Своего деда Николая Трофимовича я помню хорошо. В моих первых, детских воспоминаниях он запечатлён похожим на известного цыганского поэта Николая Панково. Хотя сравнивать сложно, поскольку фото поэта в сборнике цыганской поэзии – крохотное, да и увидел я его, уже став взрослым. К старости дед приобрёл черты патриархального старообрядца, хотя в религиозности не замечен.

Человек, судя по всему, работящий, если сумел выжить с большой семьёй при всех исторических перипетиях в начале двадцатого века. Насколько я понял из скудных воспоминаний отца, семья имела достаточно скота (и корову, и лошадь, а может, их было несколько, и овец, и свиней, и кур, и гусей), чтобы обрабатывать огород и кормиться в тяжёлую, переломную пору, когда рухнуло одно государство, а ему на смену пришло другое.

Недавно я сделал открытие: этот мой дед оказался причастным к судьбе родового гнезда Боратынских-Чичериных. Да ещё в каком неожиданном для меня качестве! Удивительные документы я обнаружил в уже названной книге Марины Климковой. Оригиналы хранятся в Государственном архиве Тамбовской области.

> «В Вяжлинский Земельный Отдел Кирсановского уезда Сергиевского Селоревкома отношение. Доводим до вашего сведения, в имении бывших Чичериных постройки взяты на учет ВЗО и до сих пор в них проживают беженцы и кр-не села Сергиевки – гр-н Тихон Андреевич Щербинин и Николай Ильич Ведяпин, которые могут довести до сведения нижеследующее: 2 июня поломали и сорвали железную крышу и изломали постройку до основания, и семейство Тихона как малые дети все вышли наружу, о чем просим Волревком принять меры, в чем мы справиться не можем. 1921 г. 2 июня. Председатель Сергиевского Селоревкома Панков».

Это для меня – как гром среди ясного степного неба! Оказывается, мой дед по мужской линии Николай Трофимович Панков был председателем сельского ревкома! Почему-то никогда никто из рода Панковых мне об этом не рассказывал. Стыдились этой революционной страницы семьи, вспоминая, как потом отплатила «пролетарская» власть крестьянам?

И ещё одно донесение моего деда процитирую:

> «В Вяжлинский Вол. Зем. Отдел гр-н села Сергиевки донесение. Доносим, сегодня, 16 июня, из имения бывших Чичериных переселялись из квартир в с. Сергиевку гр-н с. Сергиевки Тихон Андр. Щербинин и Лаврентий Иванович беженец Вощек, которые заявляли о очищении квартир; в то время заявились и гр-не села Сергиевки, деревень Ядровой и Ольховки для расхищения оставленных квартир. Нами были приняты меры, посылали десятника о недопущении [расхищения] всего остального государственного имущества, но принятые меры нами остались без внимания: взяли железную крышу, потолок, пол и начинают разбирать кирпич, с чем мы справиться не можем. Сергиевский Селоревком. Председатель Панков».

Дед точно указал, кто конкретно разорил чичеринское гнездо: крестьяне Сергиевки и соседних деревень. И сделали, скорее всего, без душевного колебания, ведь после своего переворота большевики провозгласили: грабь награбленное. Вот и грабили. По всей стране. Причём, в данном случае, как сообщает председатель ревкома, разоряли усадьбу, уже признанную государственным имуществом, то есть по терминологии большевиков – общенародным.

Вероятно, деду с многочисленным семейством жилось не сладко в царское время. Вот он, в ожидании обещанных большевиками перемен к лучшему, передачи крестьянам земли, и поддержал революцию, став во главе сельского ревкома. Но вряд ли Николай Трофимович, как и всё российское крестьянство, мог спрогнозировать последующие деяния советской власти в отношении сельского населения. Если самодержавие позволяло крестьянам самим выживать, сообразуясь со своим трудолюбием и изворотливостью, то «родная рабоче-крестьянская» власть не только не в состоянии была защитить от разгула бандитизма, но и сама выгребала «излишки», а потом под предлогом коллективизации отнимала скотину.

Каково жилось тамбовским крестьянам после победы большевиков, свидетельствует ещё один архивный документ, опубликованный в той же книге Марины Климковой.

20 января 1922 г. жителю села Сергиевка Н. Т. Панкову дана справка:

> «Отобраны у него [Панкова] две лошади. Первая лошадь – Машка, рыжая, 4 года… на лбу белая звезда, все ноги в синяках, особых примет нету. Вторая лошадь – мерин, масти вороной, 7 лет, грива на обе стороны, особых примет нету. Ввиду того, что товарищ Панков в то время состоял членом Сельревкома и десятником по борьбе с бандитизмом, и за это взято у него 1 сапоги, 1 пиджак суконный, женское платье, 10 пудов различных хлебов, что и удостоверяем действительность сего [числа] Сергиевский сельсовет подписью и приложением печати».

Тогда в дедовой семье было восемь душ, в том числе шестеро малолетних детишек. Моему отцу было шесть лет, его самому старшему братишке, вероятно, лет десять. Как прокормиться? Тем более что предыдущий год в Кирсановском уезде, куда тогда входила Сергиевка, был голодным: из-за неурожая, бандитских грабежей и изъятия «народной властью» «излишков» у своего народа.

Кто ограбил семью деда, непонятно. Что означают слова «и за это». За что «за это»? За то, что сотрудничал с большевистской властью? Грабанули участники Антоновского восстания? Или просто какая-то неподконтрольная банда?

А может, красные изъяли две лошади и десять пудов хлебов в «интересах революции»? А слова «за это» означают, что семью Панковых пожалели и не все хлеба и продукты выгребли, не отобрали корову? Зачем же реквизировали женское платье? Оно тоже входило в план сбора продналога? Кому оно понадобилось? Жене красного командира или милиционера, что занимался сбором в пользу Республики?

И ведь это ещё только начало большевистского управления сельским хозяйством. Ещё впереди – коллективизация, когда не только отбирали, но и расстреливали, ссылали с родной земли целыми семьями.

Деда, конечно же, не определили в кулаки. Но, полагаю, когда создавали колхоз, могли отнять и корову – в пользу коллективного хозяйствования. А каково такое бесхозяйственное коллективное «хозяйствование», я сам в детстве видел.

Жаль рыжую Машку и безымянного мерина: недолго они, наверно, прожили то ли на бандитских, то ли на коллективных харчах. Того хуже – могли погибнуть не своей смертью. Через много лет после Второй мировой войны из Сергиевки в Москву пришла трагическая весть: сгорела конюшня. Да чёрт с ней, с конюшней, её можно заново отстроить. В огне погибли запертые лошади, бессильные против человеческого разгильдяйства, равнодушия к «коллективному хозяйству».

Я понимаю причину ненависти моего отца к Сталину. Она была заложена с детства, когда несправедливость ранит особенно сильно и глубоко. Заложена самим Сталиным, его соратниками и подручными, которые отнимали то, что было нажито тяжёлым крестьянским трудом. И отнимали тогда, когда небогатая многодетная семья с превеликим трудом и мучениями еле-еле выживала в эпоху смены строя.

Понимаю, почему отец, боявшийся со мной спорить на политические темы, как-то в сердцах произнёс: «Да кто такие кулаки? Это же – самые работящие крестьяне! А отнимали у них голытьба, пьяницы и лентяи».

Дед был крут, не ласков, скуп. Помнится, я пошёл к нему в гости на пасху. Был такой обычай: зайдёшь в чью-то избу, скажешь «Христос воскресе!», и тебя угощают: кто – раскрашенным яйцом, кто – лепёшкой, кто – блинчиком… Пройдя по всей деревне, я дошёл до деда, щедро загруженный по дороге гостинцами. Дед от всей своей души угостил меня какой-то сухой, залежавшейся лепёшкой. Я её потом по дороге домой бросил псу – тот пошамкал, пошамкал и выплюнул, презрительно взглянув на меня…

В следующий раз я навестил деда в августе. Он спал в садовом домике – видимо, охранял обильный урожай. «О-о-о, внучок пришёл, – суховато-скрипучим голосом встретил он меня, приподнимаясь на топчане. – Ну, раз пришёл, надо угостить». Он отвернул под собой край матраца, вытащил оттуда пару яблок. Меня это поразило: вокруг – десятка полтора яблонь со спелыми душистыми плодами, от которых ветки гнулись до земли, а он мне падаль предложил.

Я уж не говорю о том, что у деда и ульи были. Бабушка потом спросила меня: «Медком дедушка угостил?» Ну да, по усам текло, а в рот не попало…

Может, такое равнодушно-холодное отношение деда – следствие его распрей с моим отцом?

Больше я к нему ни разу в гости не ходил. И он не звал. И сам ни разу не приходил к нам с бабушкой. Хотя всего-то пройтись от одного конца до другого – около километра.

В шестнадцать лет мой будущий отец покинул родной дом и село. Скорее всего, это было связано с разгулявшейся тогда коллективизацией. Но как-то, вспоминая былое, он оговорился, что не ладил со своим отцом. Сколько помню, они всю жизнь враждовали. До самой смерти деда. Что они не поделили, не знаю. Может, просто по бытовому – нашла коса на камень: оба с жёсткими, независимыми характерами. Мой отец вообще не любил ездить в Сергиевку, а если и приезжал, то останавливался у тёщи, и редко посещал родовое гнездо.

Правда, когда их старый семейный дом пошёл под снос, он, как и его братья, приехал помочь ставить новую избу: всё-таки когда-то плотничал.

Потом дед бросил деревню, поселился у старшего сына в Москве, в Измайлове. А на моего отца (вот какая была вражда!) подал в суд, на алименты. Но и со старшим сыном, намного более покладистым и выдержанным, чем мой отец, у него отношения тоже не сложились, и дед потребовал, чтобы ему нашли невесту (это в восемьдесят лет!) с московским жильём, дабы быть независимым от своих. Но невесту ему не подыскали: то ли с жильём не нашли, то ли просто не успели. Умер потомок цыган оседлым москвичом.

### Судьба «цыганят»

Дедов дом стоял под горой, недалеко от Воскресенской церкви. Но семья не отличалась набожностью. Отец и его братья были, по сути, атеистами. Однако меня крестили в младенческом возрасте. Крёстным отцом стал брат отца. Это случилось уже в Москве.

Самый старший брат отца – Иван погиб на войне с нацистами. Его семья после войны перебралась из Сергиевки в Ростов, который на Дону, там и осела, обрубив сельские корни.

Второй старший брат – Тимофей, мой крёстный, вернулся с фронта тяжело раненным, хромал, получил инвалидность. Помню, как в новогодние праздники, когда встречали 1945-й, мы с мамой и его женой тётей Риной посетили дядю в московском госпитале имени Бурденко. Кто-то запечатлел этот исторический момент: сохранилось фото. Но это посещение я мог бы и без фото хорошо запомнить. У изголовья лежавшего на кровати Тимофея Николаевича стояла небольшая ёлка, и пахло мандаринами. С тех пор мандарины для меня – это прежде всего Новый год, а уж потом – десерт. Хотя теперь они есть на прилавках круглый год.

Дядя, несмотря на инвалидность, опять, как и до войны, стал строителем. Жил он с семьёй в бараке на 2-й Владимирской улице. Я ещё успел побывать в этом социалистическом достоянии. Одноэтажный дом был похож скорее на скотный двор, чем на человеческое жильё. Трухлявый, вонючий. И без того приземистый, он ещё был как бы утоплен в земле, провалился в глинистый грунт. Через всё здание – коридор, по обе стороны которого – комнаты для строителей московского жилья и социализма.

В таком же бараке, что стоял рядом, жили мои родители. Там я и родился. Тогда, в 1938 году, это был Владимирский посёлок Ухтомского района Московской области. Столица поглотила его, и появились Владимирские улицы, с многоэтажными каменными домами.

Уже будучи школьником, я однажды ни с того ни с сего развернул серьёзную московскую партийную газету, которую выписывал мой беспартийный отец, там опубликовали список награждённых строителей Москвы. И почти без всякого поиска среди десятков, если не сотен фамилий, напечатанных на двух страницах, увидел дядины ф.и.о. с указанием о награждении орденом Ленина. А это тогда была высшая награда (Герой Соцтруда – это звание)!

Был Тимофей Николаевич очень степенным и положительным. Не пил, выпивал, конечно, но лишь по праздникам. Прожил почти три четверти века. Он вывел в люди трёх сыновей, обеспечил им образование.

Старший, Николай, – копия самого знаменитого артиста цыганского театра «Ромэн» (а потом и директора) Николая Сличенко. И внешне, и звонким голосом. В сорок пятом его призвали в армию, но на фронт он уже не попал. После юрфака работал в милиции. Однажды я побывал у него в кабинете, который размещался в вестибюле станции метро «Площадь революции». Он тогда работал в милиции метрополитена. Был в каком-то высоком чине. С моим другом случилась неприятная история с дракой в нетрезвом состоянии, милиция забрала его. Друг сам был виноват, сгоряча повёл себя не лучшим образом, но надо было его вызволять. И я единственный раз воспользовался служебным положением Николая. Парня отпустили. Сработала братская солидарность!

Ещё раньше Николай опером опекал в Москве площадь трёх вокзалов. А это – перекрёсток всех грехов. Поэтому милиция здесь боролась и с проституцией. Раскрутили они цепочку «таксисты – проститутки». Кому-то дали срок. Делом заинтересовался корреспондент «Комсомолки», но ничего не опубликовал. Как потом объяснил он Николаю: редакционный начальник заявил, что в СССР проституции нет и незачем об этом деле писать.

Это – столь же лживое утверждение (относительно проституции), как и многие другие, когда большевики с помощью газет, книг, фильмов и других подручных средств промывания мозгов хотели создать образ самого благополучного и высоконравственного в мире государства. Но факт остаётся фактом: хотя в СССР даже не было статьи про уголовное наказание за проституцию, однако Николай с ней боролся – с тем, чего якобы не было.

Милицейская карьера его закончилась грандиозным скандалом. Уже во время горбачёвской перестройки. Он работал замом начальника Свердловского районного отдела милиции (существовал такой район в центре Москвы при коммунистах). Руководство этого райотдела обвинили во взяточничестве. Были судебные дела, громкие публикации в прессе. Но, судя по всему, Николай был чист (а я всегда был уверен в его честности), и он просто ушёл (или его ушли?) из рядов нашей славной милиции.

Когда стали выходить «Куранты», он работал начальником отдела кадров карандашной фабрики имени Сакко и Ванцетти. Произошло что-то несправедливое по отношению к коллективу, и Николай попросил у меня защиты печатным словом. Заметка была опубликована, но возымела ли она в конечном итоге какое-то влияние, не помню. Время наступило «демократическое», и на печатное слово мало обращали внимание. К тому же приближался передел собственности, в ходе которого не то, что на газетную заметку, а на прокурорское действие не слишком-то обращали внимание. Всё решали по понятиям – конкретные связи и «братки».

В семье Николая произошёл непатриотический казус. Его дочь Таня вышла замуж за… американского полицейского. Дочь советского милиционера! Подозреваю, что этому вольно или невольно поспособствовал её старший брат. Дима блестяще учился, стал дипломатом, работал в Нью-Йорке, в ООН. Осталась ли Таня и далее в США, продолжила ли на там панковскую родовую линию, не знаю. Да и с Дмитрием никаких контактов не установлено, хотя, похоже, он вернулся в Москву.

Есть ещё одна ниточка, которая переплела наши с Николаем судьбы. Когда я работал на Московском инструментальном заводе (технологом, а параллельно был секретарём комсомольской организации), к нам стал наведываться сотрудник КГБ в поисках рекрутов. Поиск шёл через комитет комсомола, то есть через меня.

Предложил этот представитель и мне: мол, получишь дополнительное образование, и не надо будет три года служить в армии. А я как раз готовился к призыву. Честно говоря, в разведчики я бы тогда пошёл. Вот так работала пропаганда: несмотря на тридцать седьмой год и прочие сталинские дела и делишки, работа разведчика казалась заманчиво-романтичной. Один только фильм «Подвиг разведчика» с обаятельным Павлом Кадочниковым в главной роли мог сильно повлиять на неокрепшую юную душу. Но такую работу мне не гарантировали, а стать «топтуном» (тем, кто оберегал покой высшей советской знати) не хотелось. Так и сказал.

Представитель не обиделся, только заметил, что для КГБ важно иметь в своих рядах таких хороших людей, как я. Это меня удивило: «Да, вы ж меня не знаете…» «Знаю, мне Николай про вас рассказывал». Оказывается, они вместе учились на юрфаке. А потом пути их разошлись: один пошёл в милицию наводить порядок в стране публично, а другой – тайно, в «конторе».

Второй сын Тимофея Николаевича – Александр был совершенно другим человеком. У Саши было только среднетехническое образование, всю жизнь он проработал на заводе «Прожектор». Высшим карьерным достижением его была должность зама начальника цеха. Однако этот крепкий коренастый мужичок, весьма громкоголосый, почти всегда улыбающийся, излучал удовлетворение жизнью. Правда, во время семейных ссор он так вспыхивал, что сразу прорывалась эта панковская черта – гнев, как внезапное извержение вулкана. Но он, как и все Панковы, не был злопамятно-мстительным. К сожалению, он рано ушёл из этой удовлетворяющей его жизни.

Его сын Гена служил офицером на Байконуре. Но об этом тогда нельзя было распространяться. Я не расспрашивал отставника и деталей его службы не знаю. Или она проходила в той части, что обеспечивала защиту секретных объектов от посторонних глаз? Или он был занят в технических делах? Лишь одно мне известно: демобилизовался из армии он довольно рано. То ли не захотел, то ли из-за сокращений. А может, здоровье было подорвано в знаменитом Байконуре, который как часть космического комплекса требовал жертв, в том числе и на земле.

Третий сын Тимофея Николаевича – Виктор был сводным братом Николая и Александра. И намного моложе их. Нельзя сказать, что родная мать его слишком баловала, но рос он совсем в другой атмосфере. Можно даже сказать: и в другой стране, в более сытной. Он всерьёз увлекался велосипедом, участвовал в соревнованиях. Когда началась перестройка, они вместе с женой Аллой занялись бизнесом, но олигархами не стали. Бизнес их был связан с книготорговлей, и на этом миллиарды не заработали. Они предлагали мне скооперировать их деятельность с газетой «Куранты». Но «скооперировать» означало вложиться в развитие бизнеса, а у нашей редакции никогда не было достаточно свободных средств…

Самая непонятная личность среди братьев отца – Василий. Он мне запомнился очень красивым, молодым, весёлым. В детских воспоминаниях он представляется мне внешне примерно таким, каким был Вячеслав Тихонов в киноролях его молодости. Василий стал первым в моей жизни, кто прокатил меня на велосипеде. Мы общались с ним в Сергиевке лишь несколько дней. Больше я его никогда не видел. Говорили, будто это был небольшой просвет в его жизни между тюрьмами, лагерями. Так где-то «во глубине сибирских руд» он и сгинул. Но ничего политического за ним, вроде бы, не водилось. Хотя ГУЛАГ и для не политических – он ГУЛАГ.

Младший брат отца – Володя стал самым близким мне родственником среди Панковых после Николая. Никаких университетов он не кончал. Простой работяга – строитель, шофёр, но сколько в нём было достоинства!.. Как и мой отец, играл на гитаре… Часто навещал нашу семью. Охотно общался со мной. Правда, началось это только с моего подросткового возраста. Со мною малолетним я встреч не припомню.

Вообще, насколько я осведомлён, мой отец обиделся на Панковых за то, что те не уделили должного внимания нам с мамой во время его плена. Только сейчас у меня появилась догадка (раньше такая мысль не возникала): а может, они остерегались контактировать с семьёй «без вести пропавшего»? На всякий случай. Чтобы не замарать себя перед властью и не испортить биографию – страна жила под страхом наказания всех и за всё. Только после благополучного возвращения отца контакты с нами стали регулярными… Впрочем, может отец напрасно обиделся: у каждой семьи были свои заботы…

Когда у меня появилась легковушка, Володя помогал как профессионал при выходе советского чуда – ижевского «Москвича» – из строя. Помогал бескорыстно и с искренним желанием решить проблему.

Одна только между нами возникла проблема: в последние годы жизни, когда он уже не работал, свои телефонные звонки начинал с упрёка, почему я его не навещаю, редко звоню, не со всеми праздниками поздравляю. К сожалению, у него не было детей (думаю, он был бы хорошим отцом), и, вероятно, свой неистраченный отцовский пыл он переносил на меня. Почему именно на меня – не знаю. А мне было всё некогда…

Увы, когда молод, не понимаешь, как нужно пожилым простое слово, хотя бы минимальное внимание, хотя бы звонок раз в неделю, ну хоть раз месяц. Молодые думают: успеем ещё. Но не всегда успевают. Или успевают уже только проводить в последний путь. Это теперь, как сам я уже человек преклонного возраста, испытываю тот же дискомфорт, когда младое поколение мне долго не звонит. Это не жалоба на жизнь. Это констатация реальности. Все поколения проходят через это. И все молодые не задумываются о том, что и они станут старичками. Нуждающимися в самом простом, самом бесплатном, но самым ценном – в общении.

Сейчас, насколько я знаю, даже родилось такое общественное движение: позвони (или напиши) старикам. Молодые узнают телефоны, адреса одиноких стариков и начинают им рассказывать о своей жизни. Это психологически важно, что разговор идёт не только о стариковских болячках – это надоедает. Девушка или юноша как бы заменяет бабушке или деду их родственников, хоть как-то отвлекает от одиночества, от горьких размышлений. Насколько массовым стало это движение, не знаю. К сожалению, многие благие начинания в нашей стране имеют горькую традицию сходить на нет…

Единственной сестрой отца была Елена, дочь деда от другого брака. Совсем не панковской породы – скромная, не шумливая, мягкая. Почему-то она так и не вышла замуж. Но у неё родилась дочь Зина, у которой в отличие от её мамы проявились внешние цыганские черты. Все Панковы любили крепко выпить, но алкоголиком стала только женщина. Почему Елена стала злоупотреблять? От горького одиночества, от безысходной тоски? Сколько на Руси безмужних женщин, однако не все же становятся алкоголиками. Да к тому же у неё была дочь – есть с кем разделить радости и трудности, есть на кого обратить своё внимание. Увы, не понятно…

К сожалению, и дочь тоже злоупотребляла алкоголем, правда не так агрессивно. А вот внучка, насмотревшись на беды старших, выросла вполне приличной девушкой, была, когда мы встречались, счастлива в браке…

### «Ты из каких Панковых?»

…Вот такая история двух простых, ничем не знаменитых семей, но чьи судьбы отражают всё, что происходило в нашей стране за минувшую сотню лет – от столыпинской реформы до реформ Ельцина-Гайдара, от краха Российской империи до краха коммунистической… И эти судьбы, если вспомнить, сколько за этот век погибло людей в борьбе с «родными» правительствами и внешними врагами, сколько родов История извела под корень, можно считать относительно благополучными…

Однажды, когда я был уже журналистом, пришёл устраиваться на работу в весьма престижную московскую редакцию. Без рекомендации. Просто мне нравилось это СМИ. В разговоре руководитель спросил меня: «Вы из тех Панковых?» Из каких, задумался я. Из генеральских, или из тех, что засветились в журналистике, в литературе, или из тех, чьи имена мелькали на театральных афишах? Понятно: меня взвешивают на весах общественного влияния. «Нет, я не из тех», – твёрдо ответил я. Мои Панковы не мелькали на афишах, их не упоминали в телепередачах… И их имена не создали для меня плацдарм для лёгкого подъёма в жизни, тем более в журналистике. Но они – мои Панковы (и Бросалины тоже). Они – мой фундамент.

А когда неудовлетворённый моим ответом, руководитель спросил, кто за мной стоит, я оглянулся. Сзади не было никого, только дверь, я открыл её и молча вышел. Вышел из этой системной клетки: я сам по себе… Думаю, это чувство независимости, самоуважения – мне передали гены и поведение моих предков. При всей их простоте, «неэлитности», каждый из них оставался особой личностью, пусть не приметной для Истории, но без таких индивидуальностей не рождается подлинная История.

## Чем бы дитя ни тешилось

> «…Игры детей – вовсе не игры, и правильнее смотреть на них как на самое значительное и глубокомысленное занятие этого возраста».

> Мишель де Монтень, «Опыты»

Сравнивая игрушки своего детства с нынешним изобилием, кажется, что жизнь нас сильно обделила. Ну, какие игрушки в годы войны, в голодные и холодные послевоенные годы? Вроде бы и вспомнить нечего… Но, по крупицам выковыривая из памяти «игрушечные» факты, я набрал неплохую для безденежного детства коллекцию…

Игрушки – это, вроде бы, что-то несерьёзное, временное, детская болезнь, переболев которой человек затем получает иммунитет от неё на всю оставшуюся жизнь. Но игрушки связаны с нашим детством так прочно, что оказывают влияние и на характер, и на увлечения, и, может, даже на профессию.

Самые яркие детские впечатления оставляют, прежде всего, игрушки и игры, приносящие радость. Хотя бывает и иначе.

Когда сейчас иные пожилые люди вспоминают «счастливое детство при Сталине» и благодарят его за это, они, может, даже и не отдают себе отчёт в том, что детство, с его играми, забавами, оно и при любом тиране особенная часть жизни, когда ты не только можешь терпеть нужду и унижения, но и питаешь надежду на благополучное (по своим меркам) будущее.

Мир детства более обособлен от политики, чем жизнь взрослого. Если, конечно, ребёнок не попадает за колючую проволоку, в газовую камеру, в ссылку и т. п. Даже несмотря на репрессии и войны, всегда остаётся место для детских игр. Просто радости радостям рознь. Мы радовались не таким игрушкам и играм, которыми заполнен досуг нынешних детей. У нас, конечно же, были очень своеобразные игрушки – такие, какие могли себе позволить советские люди в силу своей бедности и неприспособленности промышленности к простым человеческим запросам.

Большинство игр и игрушек у нас было связано с войной, с армией. Наше детство было милитаризовано не только минувшей Второй мировой войной, но и властвующей идеологией, которая требовала от каждого подрастающего человечка готовности отражать агрессию, поскольку «мы были окружены врагами» и на нас могли в любой час напасть враги-буржуины, ненавидящие нас.

### Лучше подарить, чем своровать

Первую свою игрушку я позаимствовал, а проще говоря, украл. Было мне тогда менее шести лет. Рядом с нашим бараком на Электродной улице – секретный завод, «почтовый ящик». Военизированная охрана. Шла война. Беречь от врагов секретный завод должны были строжайшим образом. Но, видимо, не предполагали, что «враг» мог оказаться столь мал ростом, и его просто не заметили.

Когда ты предоставлен сам себе, за тобой нет присмотра со стороны старших (а так и было со мной, ведь мама, напомню, с утра до позднего вечера работала в столовой), то пустоту свободного времени ты заполняешь сам. Детская душа тянется к чему-то новому, неизведанному.

Поскольку запретный плод сладок, то этот секретный завод вызывал у меня особый интерес. Всё остальное в ближайшей округе мною уже было осмотрено и облазано. Привлекала не только закрытость предприятия от чужих глаз. В его ворота иногда въезжали огромные грузовики «Студебеккеры».

Читать я ещё не мог, а вот название этой американской чудо-техники уже тогда знал. Оно было, что называется, у всего населения на слуху. И знали мы, что далёкая Америка помогает нам в борьбе с гитлеризмом.

Таинственное слово «ленд-лиз» мне было недоступно, так же как и те сведения, которые советская пропаганда старалась не афишировать. А помощь по ленд-лизу спасла почти разгромленную в первые годы войны Красную Армию от окончательного поражения, помогла выстоять и, в конечном итоге, обеспечила нам Победу. И это была именно помощь, так как техника, материалы и продукты предоставлялись без оплаты с нашей стороны. Платить мы должны были только после победы и лишь за ту технику, что не погибнет в горниле войны.

В 1947 году долг СССР по ленд-лизу оценили в 2,6 миллиарда долларов, через год снизили его вдвое. Но Сталин, сказав большое русское «гран мерси», и эту сумму платить отказался. Прошло ещё четыре год, долг понизили до 800 млн «зелёных». Однако согласие на оплату было подписано нами лишь в 1972 году, когда и того, кто спасал нас своей помощью, и того кто с молчаливой благодарностью принимал её, уже не было в живых. Я имею в виду лидеров двух стран. Долг снова уменьшили, а рассчитаться мы обязались уже в новом тысячелетии – в 2001 году. Но и по этому соглашению не рассчитались. При Горбачёве опять начались переговоры. Уступая нам, отодвинули срок до 2030 года. Но мы до сих пор окончательно не рассчитались. По последним сведениям, Россия осталась должна сто миллионов долларов – Лондонскому клубу, то есть не правительственным структурам, с которыми рассчитались, а частным банкам. А прошло уже после Победы семьдесят пять лет! Так-то мы отблагодарили…

Но в свои пять лет я не думал о ленд-лизе, меня привлекали тайны закрытого предприятия. Приезжавшие на соседский завод «Студебеккеры» были необычными автомашинами: вместо задних ведущих колёс – гусеницы. Это для повышения проходимости по советскому бездорожью. Наша армия, в частности, использовала тогда «Студебеккеры» как основу ракетных установок – так называемых «Катюш».

И вот однажды я проник внутрь этого номерного завода. Без особой цели. И не на спор, никто даже не знал о моем плане. И никогда до сих пор так и не узнал о моём преступлении. Так что эти строки – явка с повинной. Но надеюсь, что за давностью лет и с учётом моего малолетнего недомыслия секретное предприятие и государство меня простят…

Однажды в студёную зимнюю пору, когда тоже нечем было заняться и не с кем поиграть, я вышел из дома, пролез в щель, которую увидел в воротах «ящика». За ними, в нескольких метрах от въезда, на виду охраны, стоял «Студебеккер». С трудом забрался на довольно высокую для меня нижнюю ступеньку. Открыл дверцу кабины. И впервые в жизни оказался внутри автомобиля.

С замиранием сердца стал осматривать кабину. Как управлять машиной, я не знал. Хорошо, что не знал. И хорошо, что в замке не было ключа зажигания, а то неизвестно, чем бы это проникновение закончилось.

Ничего особо примечательного в кабине я не увидел, кроме… двух блестящих железочек. Это были гаечные ключи. Но не обычные – не только формой, но и внешним видом. Это не наши советские – чёрные, замасленные или ржавые. Эти блестели, как зеркало: то ли никелированные, то ли хромированные. Их блеск заворожил меня и отозвался ответным блеском в моих глазах и душе. Я их забрал. Тем же путём я благополучно покинул секретный объект.

Ещё раз подчеркну: ограбление я совершил в жесточайшее сталинское время, к тому же во время войны, среди бела дня и среди бела снега. Как и почему никто не увидел и не услышал стук дверцы кабины, мне до сих пор не понять. На кого списали эту пропажу? Кто ответил за неё?

Походил с железками, поиграл до вечера. Домой нести забоялся. Понимал, что мама строго спросит, откуда у меня такие необычные штучки. Врать не умел. Горькие причитания, а то и порка были бы обеспечены. Решил спрятать. Где же зимой спрячешь этакое сокровище? Летом бы закопал в землю. Входная дверь в наш барак – двойная, с тамбуром. Внутренняя, как водится у нас на Руси, несмотря на морозы, не закрывалась. За неё я и спрятал свои первые игрушки.

Утром я их, конечно, не обнаружил. Так что радость была короткой, а урок на всю жизнь: что нечестно достаётся, то и запросто пропадёт.

Но вскоре я был вознаграждён за эту потерю. В снегу я нашёл карандаш. Не обычный карандаш. А цветной. И не просто цветной, а с двумя грифелями: с одной стороны – красного цвета, с другой – синего. И размера он был необычного: длинный и толстый, словно для великана. Но и тут радость моя оказалась короткой.

Был у меня уличный дружок. Ещё моложе меня. И по старшинству и за писклявый характер я его иногда слегка поколачивал. Как и за что это происходило, не помню. Зато запомнил зверское выражение лица его матери, когда однажды она своими не дамскими ручищами покрутила мою голову и предупредила: «Ещё будешь обижать его – башку оторву!» При этом её глаза чуть не вывались из орбит. Я не на шутку испугался. Но дружить с этим мальчонком не перестал. Да и больше дружить в то время мне было не с кем: детей в наших бараках, затерянных среди промышленных построек и пустырей, было мало. А чем ещё заниматься целый день одинокому мальчугану, брошенному на произвол уличной судьбы работающей мамой?

Когда этот дружок, увидал мою двухцветную находку, заканючил. Сердце моё не выдержало более пяти минут его слезливых просьб, и я вместо того, чтобы повоспитать его оплеухой, тяжело вздохнув, подарил ему мою находку.

Второй подряд случай: что даром приходит, даром и уходит. Кстати, потом не раз убеждался: найдёшь рубль – вскоре потеряешь пять. И я не поднимаю на улице потерянные кем-то деньги, если вижу, что вернуть их некому.

Кстати, однажды это помогло избежать публичного конфуза (если не хуже). Иду я по центральной площади Парижа. Передо мной стремительно наклоняется женщина и буквально из-под моих ног поднимает какую-то блестящую брошь и протягивает мне – будто это я потерял. Чувство радости, что ты наконец-то гуляешь по такому прекрасному городу, меня пьянило, я расслабился, как известный герой кинофильма «Семнадцать мгновений весны» профессор Плейшнер, которого одурманил воздух свободы в Швейцарии, и я чуть не поддался на уловку незнакомки. Она буквально всовывала мне в руки «найденную» вещь. Но мой принцип не брать находки сработал, и я не попался на уловку мошенницы.

Как потом мне объяснила наш гид, в Париже завелись мошенники, которые промышляли именно таким способом по выманиванию денег у доверчивых и опьянённых красотами города туристов за «находку» этой фальшивой «драгоценности». От неожиданности не разобравшись в ситуации и в знак благодарности, туристы отдавали свои евро за «потерянную» вещь. Пусть немного, но за день мошенники могли собрать неплохой урожай. Через день на той же площади Конкорд я был свидетелем, как на этот раз мужчина «нашёл» брошь и пытался всучить её туристу, оторопевшему от «заботы» парижанина. Чем закончилась эта сцена – ждать развязки не стал…

Однако, отказавшись тогда, в 1944 году, от эффектного цветного карандаша, я, быть может, потерял шанс с раннего возраста приобщиться к рисованию… Ведь следующий цветной карандаш (конечно, не таких размеров) появился у меня лишь через несколько лет, когда начал учиться.

### Красота – не доброта

Это же какая была бедность, что даже гаечные ключи и цветной карандаш произвели неизгладимые впечатления на всю жизнь!

Первой настоящей игрушкой, которая потрясла моё воображение, причём тоже на всю жизнь, был автомобильчик. Не крохотная модель. Хотя и крохотные были тогда редкостью. Кое у кого из ребят можно было ещё увидеть крохотные мотоциклы с мотоциклистами, примитивно отштампованные, а автомобильчики, коих нынче у моих внуков превеликое множество, в том числе самодвижущихся, сверкающих огнями и пр., и вовсе были большой редкостью – даже самые простецкие. Но на том автомобильчике мальчишки катались!

Откуда такое чудо? Война ещё не закончилась, шёл 1944-й год, и с трофеями наши победители массово пока не возвращались. Осталось с довоенных времён? Или всё же кто-то прибыл с фронта досрочно, в связи с ранением или по какой иной серьёзной причине, и прихватил из Европы этот автомобильчик в качестве контрибуции? Не знаю. Да и не в этом дело.

Я гулял неподалёку от маминой столовой. На дорожке возле Владимирского пруда увидел группу мальчишек, шумно и весело играющих с автомобильчиком. То один сядет в него, то другой – и прокатится. Подошёл поближе. Если бы у меня было что отдать за возможность проехать хоть десять метров, пусть даже просто посидеть, я бы, не задумываясь, отдал. Но у меня ничего не было. Даже самодельного свистка. Даже ржавого гвоздя.

А эти трое вместо того, чтобы позвать меня поближе и, хвастаясь своим богатством, дать хотя бы потрогать, эти мальчики так весело игравшие, такие ладненькие, аккуратненькие, благополучненькие, вдруг, как стая шавок, угрожающе кинулись в мою сторону. Почему? Что я им сделал? Даже ничего не успел сказать… И, глотая слёзы, я убежал.

Я был шокирован не тем, что мне не дали поиграть, а их агрессией, которую ничем не спровоцировал. Просто я им не ровня – бедно одетый малец, возможно даже грязный от уличных приключений. Это как с рыжими, заиками, хромыми, косыми и прочими с отклонениями от «стандарта» – их дразнят, прогоняют, преследуют и даже поколачивают. Ни за что – лишь за то, что они НЕ ТАКИЕ.

Тогда у меня сложился ещё один вывод на всю жизнь: не всё красивое – хорошее, доброе. Это я о людях, а не о машине. Не знаю, спасёт ли красота мир (по Достоевскому), но что она может быть опасной – это точно. В этом я потом не раз убедился. Слишком сильна бывает её притягательность, и тем сильнее разочарование.

И ещё: противно ощущать себя ущербным на фоне чужого благополучия. Но не завидуй и не напрашивайся, не соприкасайся, а то можешь вляпаться. Я не осуждаю тех людей (любого возраста), кто с болью воспринимает своё материальное неравенство в кругу более благополучных. На мой взгляд, надо либо выбирать круг себе подобных, близких по всем, так сказать, параметрам, в том числе и по интеллектуальным, либо сделать себя более благополучным. Навязываться на дружбу – себя не уважать, унижать. И сколько слёз я видел у мальчишек и особенно у девчонок, когда их отвергали из-за какой-то «ущербности». Мне «повезло»: я вырос, по сути, в одиночестве. Постоянные переезды из Москвы в село и обратно, а также перемены места проживания в самой столице сделали мою душу менее уязвимой к недружелюбию.

### Новогодние ёлки были под запретом

> «И вот она нарядная

> На праздник к нам пришла…»

> Раиса Кудашева, «Ёлка» (1903 г.).

Трудно сейчас представить, но пришедшие к власти большевики запретили устанавливать новогодние ёлки. Нет, не о сохранности лесов они заботились, а об идейной чистоте праздников, увидев в традиционной новогодней ёлке религиозный подтекст. Видимо, из-за близкого соседства Рождества и Нового года. Это странно, потому что, как утверждают историки, январская традиция украшать живые деревья родилась в Европе на языческой основе. Кстати, и русская православная церковь не очень-то благоволила к такому не христианскому обряду, который к тому же конкурировал с церковным торжеством.

Но, может, причина запрета большевиками была в том, что автором самой популярной российской новогодней песенки была литовская княжна Раиса Адамовна Кудашева? А в песенке той ни слова про большевиков, про Красную Армию, про Ленина, Троцкого, Сталина и прочих вождей. Хотя автор популярной песенки стала вполне советским писателем.

В любом случае нарушение запрета могло быть истолковано как враждебный акт с соответствующими последствиями.

Только в 1935 году запрет на новогоднюю ёлку отменили. Видимо, перестали видеть в этом опасность для воспитания подрастающего социалистического поколения в революционном духе, не найдя достойную замену этому старинному европейскому обряду.

В наш дом новогодняя ёлка впервые «пришла на праздник» только тогда, когда я учился в классе четвёртом или пятом. Уже появились небольшие официальные ёлочные базары. Но особой нужды в них у нас не было. Мы жили недалеко от двух железнодорожных станций, а там всегда можно было с рук купить только что привезённую «зелёную, пушистую», которую кто-то безо всякого разрешения срубил «под самый корешок». Причём нередко продавали их до последнего предновогоднего часа. И находились покупатели, которые по какой-то причине оттягивали покупку.

На рынке мама купила набор стеклянных игрушек – удивительно тонкой старинной работы. Вероятно, они у кого-то сохранились с дореволюционных времён. Крошечные самоварчики, чайнички, разукрашенные шарики. В магазинах появились и современные стеклянные игрушки. Но мало, и они были для нас дороги. По более доступным ценам продавались картонные или из папье-маше, в том числе с изображением большевистской символики (будёновец на коне, пятиконечные звезды, серп и молот т. д.), а также – ниточно-тряпичные куколки и бумажные флажки. Но такие советские произведения тех лет мне не нравились. Хотя сейчас, говорят, они снова входят в моду как раритет. С большей охотой я наряжал ёлку мандаринами, конфетами, крашенными под бронзу грецкими орехами…

Вообще мандарины, как я уже отмечал, у меня всегда в воспоминаниях соседствуют с новогодним праздником. Собственно говоря, в иное время года мы их в детстве и не ели.

Ну, какое же публичное новогоднее празднество без хоровода вокруг ёлки? Меня никогда не тянуло встать в круг. Было в этом веселье что-то показное. И на детских «утренниках», устраиваемых по разным поводам, меня тоже не увлекали своей активностью массовики-затейники. Что-то было в их попытках вовлечь меня во всеобщее веселье противоестественное, вычурное.

В моё раннее детство отец на предприятии покупал для меня билеты: в местный клуб, а однажды даже в театр, что на улице Казакова (теперь – «Гоголь-Центр»). Помимо спектакля нас пытались порадовать новогодним пакетом – с конфетами, вафлями и мандаринами. Наборы были примитивные, но дома мы и того не видели. Взяв причитающейся мне пакетик (за него же уплачено), я покидал торжество. Не только хороводные песни, но и игры возле ёлок оставались вне моего влечения. У меня возникало противодействие навязыванию регулируемого всеобщего веселья… Может, не повезло с массовиками-затейниками?

Домашнего новогоднего празднества в моём детстве никогда не было. И в гости не ходили. И других к себе не приглашали. Бывало кто из родственников заглянет к нам – поздравить, угостить сладостями, но чтобы устроить застолье… Не жадничали мои родители. Просто не было у нас такой семейной традиции.

И всё же Новый год был праздником. Пусть и скромным, в соответствии с общей атмосферой.

Но зима радовала не только ёлкой. Конечно, случались крепкие, пугающие морозы. Однако снег и лёд после мокрой, слякотной, тёмной поздней осени приносили веселье, новые игры и занятия.

Первый снег – и полетели снежки. Играли в салочки. Летом надо было убегающего коснуться рукой, а зимой – пульнул снежком: ага, тебе водить! А каких снежных баб мы лепили. Не таких тщедушных, какие изредка появляются на московских улицах. Накручивали два огромных шара – одиночку не поднять, чтобы один поставить на другой. Нахлобучивали «шляпу» – ведро, красный нос – морковка, чёрные глаза – угли, рот – палочка и в «руках» обязательно метла. Так и сейчас делают, но нет в них шарма, богатырского «телосложения». Да и стоят они не долго: или потепление разрушит, или кому-то надо непременно разбомбить снежками, а то и пырнуть ногой, чтобы посмеяться, как будет разваливаться на куски снежная скульптура. Мы относились трепетнее, как к зимнему гостю. Это особенно проявлялось в деревне.

Сейчас трудно представить современных детишек без коньков, лыж. А в послевоенное время они были.

### Мастерили сами…

> – Какой самый счастливый период в вашей жизни?

> – Конечно, детство.

> Виктор Астафьев (телеканал «Культура», «Линия жизни», 1979 г.)

В Сергиевке Новый год мы тоже не отмечали. Ни ёлок, ни, тем более, ёлочных игрушек там не было. Вообще хвойных деревьев на Тамбовщине я в детстве не видел. Зато там полно длинноствольных кустарников и прибрежных молодых деревьев. И рождались соответствующие игрушки и игры.

Ну, прежде всего это свистульки. Или просто свистки – из сочного ивняка. Или дудочки – из бузины. Иногда делали с шариком внутри – его вибрация придавала особую окраску звукам.

Из ивняка же делали декоративные палочки. Фигурно вырезали часть коры, обжигали на костре, снимали всю оставшуюся кору, и получалась «инкрустация». Иногда их делали, чтобы украсить избу. Но чаще – чтобы похвастать перед улицей собственными бадиками. Так мы по-тамбовски называли трости. Этого словечка нет даже в словаре Даля, но оно мне запомнилось.

Пастухи таким нехитрым способом отделывали древко для кнута. Для кнута требовались также кожа и конский волос. С волосом проблемы не было: подходи к любой колхозной лошади – и надёргай. Если, конечно, не боишься, что она тебя лягнёт копытом. С кожей – проблемнее. Не каждый же день забивают домашний скот. Небольшие кнуты были практически у всех. И гнать свою домашнюю скотину это помогало, и для сельского престижа. Но настоящий пастуший кнут был редкостью, профессиональной гордостью. Я бы даже сказал – произведением сельского искусства. Он и внешне имел особый вид, отражавший индивидуальность хозяина, и звуки извлекал уникальные. Мастерский щелчок пастушьего кнута был слышен задолго до того, как наша коровушка приблизится к дому.

Пастухи иногда давали мальчишкам попробовать щёлкнуть им. Но размахнуться многометровым кнутом нам, маломеркам, было тяжело, а ведь ещё надо было так поддеть кнут, чтобы он своим кончиком издал щелчок, резкий, как выстрел. Когда удавалось – мы гордились своим достижением.

Я тогда ещё не знал про легендарного швейцарского лучника Вильгельма Телля, который мог попасть в яблоко, лежавшее на голове человека. Но, как и многие мальчишки, имел лук. Конечно, самодельный. С древком для лука проблем не было. В деревне гибких веток полно. И на стрелы прямой тонкий материал имелся. Но, чтобы стрела правильно летела, не кувыркалась и точно била в цель, нужен был металлический наконечник. Хотя, как говорил, металл в деревне достать было сложно, я где-то раздобыл тонкой жести. В густой заросли бабушкиной конопли (тогда она не была под запретом из-за её наркотических свойств) устроил себе мастерскую. В виде наковальни и молотка. И с помощью такого скромного набора инструментов, скручивал наконечники. Всерьёз охотился на птиц.

Я не Вильгельм Телль, и стрелы летели мимо цели. Ни разу не попал. Прибытка к семейному столу не получилось. Зато не нанёс урон сельской фауне. А летевшие мимо цели стрелы пропадали. Стрельнул в утку, промахнулся, стрела ушла в воду. Увы, это не сказка – лягушка не вернёт мне её. Стрельнул в сидящую на дереве птицу – не найдёшь в кустах. Мне надоело стучать молотком. К тому же другие забавы находились.

С деревяшками связаны многие сельские игры. Например, чижик и клёк. Даже не слышали про такие? А про лапту слышали? Не про круговую, а про настоящую русскую лапту? Её в Америке называют теперь… бейсболом. Я не шучу. Ага, бейсбол видели по телеку, а нашу доморощенную игру – нигде и никогда?..

Ну, ладно, сначала расскажу про чижика.

Чижик – это цилиндрическая палочка длиной сантиметров десять – пятнадцать, диаметром не менее сантиметра, с обоими конусно заострёнными концами. Чертится на земле квадрат – примерно полметра на полметра. В центр кладут этот чижик. Палкой (лаптой) игрок одной команды бьёт по кончику чижика, а затем его на лету нужно ударить, чтобы он отскочил как можно дальше. Игрок водящей команды должен этим чижиком попасть в квадрат. Попадёт – команды меняются местами. Но при этом противник может на лету отбить лаптой брошенный чижик в сторону. Поэтому лучше для водящего поймать чижик на лету. Тогда команды сразу меняются. А водить – не так-то просто, маятно, ведь случается, что чижик залетит в грязь, в навоз, в коровью «мину», в крапиву… Да мало ли куда…

Так же играли и в клёк. Если нет толстой палки для чижика и лапты, то берут тонкую палочку, но подлиннее, сантиметров пятнадцать – двадцать. Это и есть клёк. Чтобы удобнее было эту хворостинку поддеть, в размеченном квадрате делали ямку. А в остальном правила такие же, как и в чижик.

Ещё одна игра, созданная на «подножном материале», это – бабки. На селе в мослах недостатка не было. Кто-нибудь да забивает скотинку на съедение, варит студень, а потом крупные кости от суставов животных оставляют для игры. Я много раз видел, как деревенские мальчишек играют, но сам почему-то никогда не принимал участие. Возможно, из-за непринятия игры костями недавно бегавшего по селу животного.

Чаще всего в Сергиевке играли в беговую лапту. Правила похожие на игру в чижика. Только палкой бьют мячик, подкинутый вверх игроком водящей команды. Когда в США я увидел бейсбол, понял: это и есть наша лапта, преобразованная в стадионный вид спорта. Кстати, очень популярный у американцев. И весьма коммерциализированный.

В 1992 году я оказался в Атланте во время финального противостояния местной команды «Braves» («Смелые») против команды Мемфиса. Борьба до четырёх побед шла нешуточная, как говорится, ноздря в ноздрю. Весь город был в болельщицкой лихорадке. Местные игроки, впервые добравшиеся до финала, были героями всех телевизионных передач. Болельщики знали игроков, как своих сородичей, а может и лучше: у кого какой удар, кто быстрее всех бегает, кто самый вёрткий… Очень надеялись на какого-то молодого парня, восходящую звезду «Смелых». Атланта была залеплена символом команды – томагавками. Поролоновые, картонные, деревянные и пластмассовые копии индейского оружия заполонили все магазины, залезли на фасады многоэтажных зданий. Огромная чаша бейсбольного стадиона заполнялась до отказа, билеты распродавались полностью. А стоили они не менее пятидесяти долларов.

Но при равном счёте игра переместилась в Мемфис. И там в решающем, седьмом матче «наши» из штата Джорджия (а я тоже стал болельщиком и следил по телеку за всеми перипетиями) проиграли. Проигравших Атланта встречала… как героев! Ведь они отчаянно сражались до последнего удара. Сегодня им не повезло. Но они своей великолепной игрой подарили Атланте, да и всему штату Джорджия радость и надежду.

От аэропорта каждый игрок ехал в отдельном кабриолете – со своими близкими. Кавалькада растянулась на сотни метров. Двигались медленно, по заранее установленному маршруту, схема которого была напечатана в местных газетах. Вдоль всей трассы стояли люди с томагавками, из всех зданий тоже приветствовали игроков. Ажиотаж почти как у нас было, когда по улицам Москвы проезжали первые космонавты или авиаторы, перелетевшие через Северный полюс. Часа полтора телевидение вело прямой репортаж с улиц Атланты!

Меня тогда потрясли в этом бейсбольном психозе три вещи.

Во-первых, неистовство болельщиков и их желание поддерживать свою команду, заполненность стадиона до отказа, несмотря на высокие билетные цены. Я сделал тогда такой вывод: американцы настолько, с одной стороны, сытый, благополучный народ (отнюдь не все, конечно, но в большинстве), а с другой, – настолько зажатые ежедневной напряжённой работой, что боление за своих спортсменов – это выход эмоций, это их спасает и от ожирения, и от нервозной деловой обязаловки.

Во-вторых, поразила поддержка проигравших. Своих не сдают! Второе место – тоже достижение! И своих не добивают, как случалось в советской действительности, где за второе место зачастую снимали тренеров! Ну, а самих хоккеистов, футболистов или других спортсменов, не ставших чемпионами, ругали, будто они заняли последнее место. Даже команды расформировывали.

В-третьих, удивил размах бизнеса на таком ажиотаже. Наша народная игра, простая лапта, превратилась в одно из самых зрелищных и доходных явлений американской жизни (наряду с баскетболом и американским футболом)! Телевидение, газеты, уличная и внутримагазинная реклама! Сколько было продано томагавков, а также значков и маек с символом «Смелых»! Сколько было продано билетов! Сколько было размещено рекламы в СМИ во время этого ажиотажа! Тогда меня это ошеломило. Шёл 1992-й год, и наш бизнес только-только пробивал себе дорогу сквозь ещё не преодолённые социалистические заслоны.

Так вот, возвращаясь на нашу родную землю, если в Сергиевке ещё играли в лапту, то в Москве, где нет места для этой размашистой игры, её практически не знали.

В одном из походов по Подмосковью со своими школьниками из 124-й школы, я показал им, как играют в настоящую, не круговую, как в городе, а в беговую лапту. Выбрав зелёный луг, мы с удовольствием гоняли по нему другу друга. Юные москвичи играли в народную игру впервые в жизни! С большим азартом.

За неимением просторных территорий для этой старинной забавы, городские дети играли в круговую лапту. Не знаю, играют ли сейчас. На улицах Москвы я давно этого не видел. Игра простая. Чертят на земле прямоугольник. Снаружи, с двух противоположных сторон, – одна команда. Внутри – другая, те, кого надо выбить мячом. Попали в игрока – он покидает круг. И цель водящей команды – выбить из круга всех соперников. Однако попасть не так просто, особенно если мяч не теннисный (в наше детство мы таких даже не видели), а большего диаметра. К тому же если брошенный мяч поймают, то один из выбитых игроков возвращается в боевой строй.

В Сергиевке мы тоже иногда играли в круговую лапту, потому что для беговой надо было идти на луг, а для круговой места хватало и на улице, возле домов.

Из других игр с мячом в моё детство был доступен только футбол. Но в селе не было настоящих мячей. Играли в тряпичные.

Даже в Москве первый настоящий мяч у нас появился, когда я учился уже в пятом классе. Купили в складчину. Скинулись, и все вместе поехали в спортивный магазин «Динамо», что был тогда на улице Горького (теперь – снова Тверская). Денег нам хватило лишь на волейбольный мяч, футбольный стоил дороже. Но и это на «безрыбье» было счастьем!

Играли главным образом на площадках в кусковском парке. Воротами служили могучие шереметевские липы и дубы.

В официальных футбольных соревнованиях я принимал участия мало. Несколько раз за команду курса в техникуме (нас было как раз одиннадцать парней). А потом за воинскую часть в Прибалтике, где мы играли с местными парнями.

Между нашими двухэтажными бараками и сараями карачаровский деревообделочный комбинат (ДОК № 3) сделал спортивную площадку. Установил турник, коня, баскетбольные щиты. Турник – для избранных, несколько мальчишек ходили в гимнастическую секцию. Конь – тем более для любителя. Понемножку играли в баскетбол. Но он был у нас не в чести. Кидали по кольцу, но без энтузиазма – баскетбольного мяча не было, а с волейбольным играть было не интересно. Зато до темна гоняли мяч по земле. Пыльно. Жёстко падать – всё время коленки и локти были в ссадинах. Гораздо приятнее было играть в Кускове.

И неожиданно полюбилась другая городская игра – городки. Неожиданно – потому что это скорее игра пенсионеров. ДОК выточил для нас инвентарь. И мы с удовольствием разбивали «бабушку в окошке» (официальное название – «пулемётное гнездо») «колодец», «звезду», распечатывали «письмо» и т. п. – всего пятнадцать фигур. Городки так и остались экзотической игрой, в спортивное увлечение это не переросло. Да и чтобы всерьёз заниматься, надо ходить в парк или на стадион. В обычных городских условиях трудно выделить соответствующую площадку. А на баскетбольной почти всегда кто-нибудь гонял мяч, даже если собирались три-четыре «футболиста».

Из других игр, привязанных к уличной территории, наиболее распространёнными были классики. Но я считал эту игру девчоночьей и никогда не участвовал.

Предпочитал играть с мальчишками в ножички. Чертится круг на грунте (или квадрат). Если играют двое, то делят очерченную территорию пополам. Один игрок кидает ножик на соседнюю территорию. Если ножик вонзается в землю, игрок прирезает к себе столько, сколько хватит длины его руки. Черту между участками переступать при этом нельзя. Если при очередном броске ножик не воткнётся, его кидает другой игрок. Играют до тех пор, пока у проигрывающего останется кусочек, на котором даже одна нога не разместится.

Доступность древесины любых размеров (родители охотно приносили её деткам из ДОКа – лишь бы меньше хулиганили) позволяла нам что-то мастерить самим.

Самая любимая поделка – самокат. Две доски. Два или три подшипника – для двух- или трёхколёсного. Два брусочка – для ручки и задней оси. Три длинных гвоздя. Ну и ещё кое-что по мелочи. На нашей улице тротуар уже закатали асфальтом. Раньше он был дощатым! Потом на проезжей части булыжники заменили асфальтом. Раздолье для любителей не столько быстрой, сколько шумной езды на самокатах, гремящих стальными подшипниками!

Сейчас самокаты снова стали в моде, даже у взрослых. Но уже заводского исполнения и на колёсах с резиновыми шинами – не гремят. Появились даже складные самокаты. Подкатил к станции метро, сложил его, под мышку – и дальше на работу общественным транспортом. И время экономишь, и тело тренируешь. Но всё больше пользуются самокатами с электрическим приводом.

Ещё одно «гремучее» увлечение – катание стальных ободов от колёс грузовиков. Гоняли мы их с помощью хитро, U-образно изогнутой проволоки. По асфальту или по булыжной мостовой. С грохотом, что вызывало раздражение жителей и понуждало милиционеров нас задерживать, читать нам мораль (тем и обходилось). Теперь такая игра исчезла.

Где мы доставали обода, точно не знаю. Возможно, пацаны воровали их в гаражах или с площадки вторчермета, что располагалась между станциями Перово и Чухлинка. Кстати, этот вторчермет до сих пор сохранился!

Но точно знаю, что именно там мы раздобыли маски для фехтования и тренировочные штыки с затупленными концами. И весь посёлок оказался во власти «мушкетёров»! Наши уличные разборки захватили и меня. Ну, как не увлечься. Дух героев Александра Дюма витал над нами.

Благодаря «пятачкам» на краю штыка сражения проходили без травм. Но однажды такой «пятачок» у кого-то отломился, штыком прокололи маску, сопернику повредили лицо, и взрослые изъяли «холодное оружие» из нашей повседневной жизни. Возможно, если бы фехтовальная секция была неподалёку и если бы там давали оружие, я бы увлёкся всерьёз. Но большие залы, где учили на «мушкетёров», располагались далеко от нас. Да и было их в Москве очень мало.

Ещё одно металлоломное изобретение – тарантайка (тарантас). Для её изготовления использовали толстый металлический прут. Он представлял из себя сплошную конструкцию с двумя полозьями и дугообразной ручкой, как у детской или инвалидной коляски. Движения, как и на самокате: разгоняешься, отталкиваясь одной ногой, другую ставишь на прут. Конечно, это зимнее увлечение. Причём уверенно скользить можно было только по хорошо укатанной дороге, то есть по шоссе. Особым шиком считалось зацепиться металлическим крючком за проезжавший грузовик. А это было травмоопасно. И с тарантайками родители тоже боролись, совместно с милицией.

Вообще цепляться за машину было довольно популярным занятием в зимнее время. Для этого нужен проволочный зацеп и снегурки. На крутом повороте возле нашего дома грузовики всегда замедляли, и это был самое подходящее место, где можно зацепиться, а дальше грузовик тащит тебя с ветерком по прямой дороге. Попробовал и я. Несколько раз получилось удачно. А потом… Видимо, водителям стало известно про наши проделки. И грузовик, за которым я так классно прокатился, вдруг резко затормозил не там, где обычно и где я ожидал. Ноги мои уехали под заднее шасси. Выскочивший из кабины шофёр схватил меня за шиворот и потащил, как собачонку. Узнав, что мой отец работает на этом комбинате, куда он ехал, пригрозил: «Я расскажу ему, он тебя проучит…» Вряд ли рассказал, хотя утверждал, что знал моего отца. Никаких кар не было, но я «завязал» с этой действительно опасной игрой.

В седьмом классе я вдруг «заболел» судомоделизмом. Это не случайно. Хотя я до этого никогда не видел моря (впервые увидел лишь в 19 лет). Я с удовольствием посещал Исторический и другие музеи. Причём, безо всякого организованного культпохода. В одиночку или с дружками. Очень сильные впечатления на детскую душу произвели старинные золотые вещи и модели судов, особенно парусных. И как это умудрялись до мельчайших деталей повторить оригинал в таком крохотном масштабе! У моделей всё, как у настоящих: и паруса, и руль, и винт и пр.

Мне не удалось заняться судомоделированием в официальных кружках. Ездил в городской Дворец пионеров, что размещался тогда в переулке Стопани возле станции метро Кировская (теперь все эти названия ушли в прошлое; короче – возле Чистых Прудов). Там была отличная мастерская. Повсюду стояли и висели на нитях разнокалиберные модели судов. Волшебный, завораживающий мир. Но то ли я попадал не в то время, то ли мне не хватало смелости, потолкался-потолкался в этом царстве древесных и клеевых запахов, однако на меня никто внимания не обратил, а я не посмел напроситься. На что обратил внимание я: руководителем был мужик в летах, а довольно великовозрастные ученики старательно занимались каждый своим делом. Возможно, ко мне отнеслись как к случайному зеваке.

Тогда я решил самостоятельно что-нибудь изготовить. В библиотеке мне дали книжку с чертежом двухпарусной яхты. Заказал отцу брусок. Сделал шаблоны и вырезал корпус, над которым возился довольно долго, так как надо было с большой точностью не только снаружи придать точную, расчётную форму, но и весьма осторожно выдолбить внутри. И чтобы при этом деревяшка не треснула. Потом установил все снасти, привинтил мощный свинцовый киль – для устойчивости.

И вот торжественный пуск. Нашёл подходящий водоём – не в луже ведь испытывать. Недалеко от нашей школы был какой-то захудалый пруд. Купаться в нём было нельзя, рядом сваливали из железнодорожных составов брёвна, и всё вокруг был замусорено.

День выдался ветреный – как раз то, что надо для парусника. Пока я нёс яхту по посёлку, за мной выстроилась вереница зевак. Все захотели поглазеть, как же будет плавать такая модель. Никто из местных мальчишек такую модель «живьём», то есть не в музее, не видел.

Устройство парусов и руля было таким, что практически неважно, с какой-стороны дует ветер. Как задашь курс, так яхта и пойдёт. Я пустил её в сторону низкого и более доступного берега со стороны, куда тяжелее всего было добраться – она была завалена брёвнами. Их давно разгрузили с железнодорожных вагонов, да так они и лежали, теряя свои кондиции под дождями. Зато нам, мальчишкам, от этих брёвен была польза: мы отколупывали от сосен толстую кору и делали крохотные непотопляемые кораблики с бумажными парусами. Пускали их по уличным весенним или дождевым потокам. И вот теперь я с гордостью запускаю в первое плавание «настоящий» корабль!

Ветер и немалая волна не стали помехой для моей яхты. Покачиваясь, она шла точно по намеченному курсу. И тут началось. Мальчишки стали обстреливать моё судёнышко камнями. Попадали, радостно улюлюкали. Но кораблик мой упорно шёл по намеченному курсу! Оборвали большой парус. Но даже на маленьком яхта дошла до берега. Слёзы обиды на мальчишек смешались с гордостью за моё детище.

И опять возник вопрос: ну, почему ребята так жестоки? Почему вместо того, чтобы разделить со мной радость осуществления проекта, у них возникло желание сломать шикарную игрушку, причинить мне боль? И ведь никто не подошёл и не спросил, как сделать такое чудо, не могу ли я помочь?

Откуда эта жажда всё поломать, уничтожить? Даже самое хорошее? И это, увы, сидит в крови многих россиян. И это у них остаётся до старости. И это касается всего, что их окружает, чего может коснуться их недрогнувшая рука: и поездов, у которых камнями разбивают окна и жгут сиденья, и жилых домов, где гадят даже в лифтах и царапают на всех стенах, и памятников истории, где оставляют «автографы», и парковых насаждений, и дикого леса, куда неприятно заходить из-за гор мусора…

Что стало с моей яхтой потом? Её украли. Она хранилась в сарае. Его вскрыли воришки. За неимением других ценностей унесли мою модель. А то бы она до сих пор стояла на моём столе. Как памятник неосуществлённым желаниям: ни судомоделистом я не стал, ни «морским волком», и на настоящей яхте не совершил ни одного похода, хотя очень этого хотел. Лишь однажды попытался прогуляться на яхте по «Московскому морю» – Иваньковскому водохранилищу на Волге, но неудачно: как назло установился штиль, мы едва-едва доползли до середины водного пространства и встали, пришлось мне до берега возвращаться вплавь.

В моё послевоенное детство большую роль играло радио. Не только информационно-пропагандистское, но и прикладное. Были популярны радиокружки. На нашей рабочей окраине их поблизости не было. Мы компенсировали это «самоделанием». Самым активным в нашей среде был парень, живший в квартире через стенку. Вход к ним был на другой стороне дома. Чтобы ускорить общение мы перестукивались (как молодогвардейцы в нацистской тюрьме). Потом стали пользоваться усилителями звука: приставишь к стенке конус типа рупора и даже просто пустую кастрюлю, и можно различить разговор за стеной.

Следующим шагом в нашем техническом оснащении стал детекторный приёмник. Когда сосед продемонстрировал это чудо, которое, шипя и ворча, ловило какие-то радиоголоса, я ошалел. Не надо электричества – ни от сети, ни от батареек, не надо радиоламп! И можно сделать самому, требуется минимум деталей. То ли была книжка со схемой (или журнал), то ли сосед рассказал, что и как. Я купил конденсатор, наушники, ещё что-то, сделал катушку – медную проволоку намотал на картонный цилиндрик, соединил все детали по имеющейся схеме. И начал ловить голоса. Получилось не сразу, но получилось!

Послушать удалось лишь две станции. Вот если бы я мог сделать высокую антенну… На одной звучала музыка, и то нерегулярно, а на другой – зычные команды и почти мат. Оказывается, я вклинился в радиопереговоры на распределительной железнодорожной горке, до которой от нашего дома напрямую метров четыреста. «Два вагона на пятый путь!» – раздаётся команда. Ответ слышу плохо или вообще только шорох. «Четыре вагона – на седьмой путь! На седьмой, говорю, мать твою… Глухая тетеря…» Жаль, меня они не могли услышать, я бы им… накомандовал…

Недолго я занимался этой игрушкой. Кому-то подарил… Сейчас смотрю: интернет предлагает множество вариантов красиво сделанных детекторных приёмников. Эх, вспомнить бы детство…

### Игры на деньги

В моё подростковое время Москву захлестнуло повальное увлечение – лямка. Маленький, меньше ладони, кусок кожи с мехом. К нему пришивали свинец. Лямку бьют боком ступни. Кто ударами дольше удержит в воздухе лямку, тот и выигрывает. «Мастера» умудрялись довести до ста ударов. Ещё эту игру называли чеканкой, а бить ногой – чеканить.

Увлечение было настолько сильным, что играли всегда и повсюду, даже в школе. Чтобы отвадить пацанву, взрослые стали говорить о вреде. Мол, от долгой игры появляется грыжа и даже искривление позвоночника. Но эти грозные предупреждения никак не действовали на увлечение, пока оно как-то само по себе не вышло из моды.

Играли в лямку на щелобаны (или «щелбаны» – удары пальцем по лбу) и на деньги. Но на деньги редко. Для денежных дел избирали другие варианты. И прежде всего – карты. Очко, бура, преферанс… Но я не любил играть на деньги в карты. То ли потому, что много мухлевали, то ли потому, что это было любимое занятие в первую очередь криминальных пацанов. Да и став взрослым, я не поддался карточно-денежной страсти. Мне вообще играть на деньги, чтобы обогатиться, – претило. Просто на интерес – другое дело.

Как, например, в лото. Да, я не раз выигрывал рубль – полтора. Но не это было главное. Лото – это народное искусство, это интеллектуальная общность разных по возрасту людей. Обычно в тёплый, сухой летний вечер собирались где-нибудь на крыльце или в беседке. И стар, и млад. Ставки были копеечными. Но, поскольку играло человек по десять – пятнадцать, выигрыш грел душу.

Однако главное, повторюсь, искусство! Уровень его зависел от того, кто из мешка таскал бочонки. Он не просто кричал номер, а делал это с особым изяществом, с выкрутасами, смешливо, но в то же время всем было понятно. «Кол, палка, единица, раз», – кричит, и ясно: это – 1. «Гусь» – 2. «Сека, рыбий глаз» – 10. «Гуси-лебеди» – 22. «Стульчики» – 44. «Саночки» – 66. «Туда-сюда» – 69. «Сим-сим», или «косари» – 77. «Дед – восемьдесят лет», «Бабка» и т. д. и т. п.

В домино тоже играли. Эта игра была и домашняя, и дворовая. Кто играл, чтобы отдохнуть от трудов, для кого – чуть ли не спорт, а кто и на «интерес» – за копеечку. Увлечение стало массовым и, как безобидное и идеологически не опасное, поощрялось властью. В Москве на бульварах, в парках, чуть ли ни в каждом дворе, строили столы и лавки. Домино выползло на всеобщее обозрение, с массой постоянных участников и болельщиков. Появился даже термин для любителей бульварной игры – «садисты». Ничего жестоко-обидного, просто они – любители поиграть на природе, в садике.

Чисто денежными уличными играми для нас, малышей, были расшибалка и пристенок.

Для расшибалки проводили на земле две черты – метрах в четырёх друг от друга. На одной стопочкой клали монеты, скажем по гривеннику с каждого. Разыгрывали, кто бьёт первый, второй и т. д. по порядку. Специальной металлической битой или самой крупной монетой по очереди разбивали эту стопку. Надо было ударом биты любую монету перевернуть с решки на орла. Перевернул – твоя. И бьёшь по следующим монетам, пока удаётся лицезреть орла. Так можно и все монеты за один присест забрать. Но это – редкость. Обычно всем удаётся постучать. Ведь если ты не перевернул, бьёт следующий по очереди и т. д.

Для пристенка нужна была стена. Жёсткая – бетонная или кирпичная, чтобы хорошо отскакивали монеты. Первый бьёт своей собственной монетой об стену, она куда-то падает на землю. Лучше – если подальше от стены. Второй бьёт своей монетой тоже об стену, но так, чтобы она упала как можно ближе к уже лежащей монете. Если ты растопыренными пальцами коснёшься обеих монет сразу, то берёшь добычу. Если не коснёшься – твоя монета тоже остаётся на земле, бьёт следующий игрок. И так пока кто-то, самый удачливо-рукастый, не заграбастает все лежащие монеты. Он начинает новый кон…

### Жестокое веселье

> «Вам не удастся никогда создать мудрецов, если вы будете убивать в детях шалунов».

> Жан-Жак Руссо

Любили мы такие подвижные игры, как прятки, салочки, чехарда. Незатейливые игры, но необходимые для детства, для траты неугомонной энергии юного организма. Прятки и салочки – это всем понятно. На всякий случай уточну про чехарду. Один игрок нагибается, следующий прыгает через него и тоже нагибается, потом – третий… Кто-то уже не сможет через всех перепрыгнуть, образуется куча мала. Эффект игры в этом – в смешной ситуации. Ну, и ещё в том, что кто-то вроде бы нечаянно поддаст ногой по заднице. Хотя за этот неспортивный жест могли и по макушке надавать. Но без этого и игра не игра…

Была и более серьёзная игра – казаки-разбойники. Ещё её называли игрой в Чапая. В ней я поучаствовал лишь дважды. В первый раз был среди казаков, ловил разбойников. Во второй и в последний раз – был уже в числе разбойников. Я оказался самым ловким и меня поймали последним. Ловили долго. То ли, чтобы выместить на мне злость, то ли посчитали меня самым слабым звеном, допрашивали с пристрастием. Казаки должны выпытать, где у нас штаб, какие у нас были планы. Иголки под ногти мне, конечно, не втыкали, как это делали чекисты в своих застенках, но болевые приёмы казаки применяли. Они зажали мою голову и костяшками пальцев давили в щёки. До слёз мучили меня, но я, помня по фильму и книге «Молодая гвардия», как мужественно держались в нацистском плену краснодонцы, ничего не сказал. Замучились со мной и сами пытливые казаки… Обедать я отказался: не мог нормально шевелить скулами. Родителям сказал, что нет аппетита. А скулы потом недели две болели.

Больше в эту жестокую игру не влезал. Но гордился, что не выдал «врагу» тайну. Да, мы были воспитаны, точнее так скажу: я был воспитан на пропагандистском героизме. До поры до времени примером для меня был литературный герой Павка Корчагин, мужественно переносивший тяготы своего нездоровья ради общего дела – построения социализма. И, конечно, был очень яркий пример краснодонских молодогвардейцев. Хотя в последнее время выясняется, что в реальности всё было далеко не так, как написал Александр Фадеев и снял в фильме Сергей Герасимов. И героических поступков в оккупации они совершили не так много и эффективно, а главное, когда их стали арестовывать, то они выдали всех своих товарищей по борьбе. Судя по сохранившимся документам, только Люба Шевцова и ещё какой-то парень молчали до конца, никого не выдали.

И ещё одна мальчишеская игра мне не понравилась. Кажется, она называется вышибалой, точно не помню. Водящий поворачивается спиной к остальным ребятам. Одну руку поднимает к лицу – как бы закрывает глаза, чтобы не повернуться и не подсмотреть, а другую руку кладёт под локоть, прижимая к боку. И по ладони этой руки кто-то сильно бьёт, все поднимают большие пальцы вверх, а водящий, повернувшись, должен угадать, кто его стукнул. Бьют, пока водящий не угадает, и они тогда меняются местами. Чем ты раньше угадаешь, тем лучше: некоторые били сильно, от души. Так, что если быстро не угадаешь, ладонь горит от ударов, а то и распухает. Однажды какой-то великовозрастный недоросль с такой силой мне саданул, с таким наслаждением вложился в удар, что я, тонкий-звонкий, как подкошенная тростинка, свалился наземь. И в эту игру я перестал играть.

Но чего-то воинственного всё же хотелось испытать: мы же послевоенное поколение.

Моё первое приобщение к собственному оружию закончилось печально. Моя любимая тётя Клава, когда я жил в Сергиевке, привезла мне в подарок револьвер. Почти настоящий – металлический, с вращающимся барабаном, куда вставлялись… глиняные патроны. Взвёл курок, нажал: трах!

Но какой же мальчишка не допытается: а что там внутри? Ковырнул ногтем – раздался взрыв, глиняные осколки полетели в лицо, оторвало часть ногтя. Хорошо в глаза не попало. Тётя Клава, мама и бабушка испугались, увидев окровавленный палец, и забрали подарок.

В Москве увлекались всякими военными самоделками. Например, пистолетиками из медных трубок. Трубку загибали буквой «Г». Короткий конец сплющивали. В длинный набивали серу от спичек. Далее были два варианта.

Самый простой и более распространённый: к короткому концу привязывали резинку, к резинке – тоже изогнутый буквой «Г» гвоздь, его вставляли в трубку, где сера. Но не до конца, а так, чтобы при броске на землю гвоздь с силой входил в дуло и раздавался выстрел. Это была такая пугалка. Хулиганистые парни кидали под ноги. Особенно это любили делать во время массовых танцев. Раздавался выстрел, все: ах! А хулиган реветь, от восторга.

Более изящный вариант – это когда делали что-то вроде миниатюрной старинной пушки. К изогнутой трубке приделывали деревянный «лафет». В трубке делали прорезь. Трубку набивали, как охотничий патрон: сначала серу, а потом пулю из гвоздика, и затыкали бумажным пыжом, чтобы вся эта начинка не высыпалась. Для стрельбы такую «пушку» крепко фиксировали к чему-нибудь, зажжённую спичку подносили к прорези в трубке (как факел к пушке), и – выстрел. Убойная сила зависела от размера трубки и объёма использованной серы. У нас она запросто пробивала доску толщиной два сантиметра.

Однако такая стреляющая игрушка опасна. Можно не рассчитать объём серы и толщину стенок трубки, и взрыв разорвёт ствол. Ещё более реальная опасность: слабое закрепление «пушки». Она может изменить своё положение, и «снаряд» полетит не туда, куда целились. К тому же играть этим можно только вдали от людей. Да и самим надо быть чрезвычайно осторожным. Наиболее приемлемым местом для стрельбы у нас были… туалеты. Уличные будки этого богоугодного заведения стояли по всему посёлку, ведь ни в одном доме не было удобств. Строили туалеты из досок. Закроешься изнутри и – стреляй…

Из досок, которые в нашем посёлке были у нас в изобилии, мы вырезали в натуральную величину пистолеты и даже автоматы ППШ. В то время пистолет-пулемёт Шпагина был более известен и популярен, чем автомат Калашникова. Может быть, благодаря фильмам про войну с нацистами, где ППШ был эффектно показан, в отличие от АК, массово появившегося к концу войны. С этими деревяшками мы гонялись друг за другом и голосом обозначали стрельбу по «врагам». «Тра-та-та-та… Пах, пах, пах!» – неслось по всему нашему рабочему посёлку.

Но мы не ограничились деревяшками-самоделками. Мы создали… подпольный боевой отряд. Нас было пятеро. Мы собрались в нашем сарае, избрали командира, комиссара и начальника штаба. Где-то на задворках, возле заводского забора, организовали «почтовый ящик» – вкопали в землю какой-то металлический цилиндр с поднимающейся крышкой (такие обычно используются для обозначения места крана газовой подземной коммуникации). Туда закладывали бумажки с приказами.

Одновременно у меня появилось милитаризованное увлечение под воздействием неизвестно как попавшей к нам в дом книги ещё предвоенного издания «Глаза и уши Красной Армии». Это про разведку. Меня, в частности, заинтересовала картографические действия. Я начал тренироваться по примерам в этой книге и зарисовывал некоторые участки окружающей местности.

Однажды это моё увлечение завело меня далеко и к стратегически важному объекту. Я иногда ездил в Томилино навещать в местном военно-музыкальном училище Мишу. И как-то вместо того, чтобы направиться на железнодорожную станцию и уехать домой, я застрял около моста через реку Пехорку.

Представил себя в разведке. Спрятался в кустах и давай наносить в записную книжку весь просматриваемый пейзаж. В природном отношении он был неинтересен. За мостом, по которому проходит Егорьевское шоссе, широкая долина реки, беспорядочно заросшая высокой травой и кустами. По бокам скучные постройки – неказистые жилые дома и столь же ординарные производственные здания. Долина ограничивалась железнодорожной насыпью, по которой изредка проходили грузовые поезда. Видимо, эта ветка вела на какое-то предприятие.

Скучно. Серо. Накрапывал осенний дождик. А я был удовлетворён получением «разведданных»… Много позже, взрослым я осознал, что сильно рисковал: если бы меня увидел какой-нибудь бдительный гражданин, попал бы я в отделение милиции, а то и куда повесомее. Зачем, юнец, ты всё это зарисовал? С какой целью? Для кого? Вроде бы на картинке в основном пустыри, но рядом… Рядом (не совсем, но неподалёку от моей точки), как много лет спустя я узнал, было предприятие, где для космонавтов изготавливали скафандры. И чтобы я там лепетал про своё увлечение книгой? Да ещё стали бы ворошить семейное прошлое…

Секретность в советское время была на высоком, иногда идиотическом уровне. Став журналистом я узнал, что, например, нельзя было публиковать снимок с полным изображением моста: от берега до берега. Стратегический объект! Это, видимо, для того, чтобы запутать вражескую авиацию или прорвавшуюся к нам в тыл танковую колонну? И многие подобные правила действовали даже тогда, когда со спутников (с зарубежных, естественно, тоже) фотографировали объекты размером в один метр!

Зачем мы создали подпольно-партизанскую группу? Скорее всего, в подражание советским книгам и фильмам, где героически проявили себя партизаны, молодогвардейцы и прочие подпольщики. Но все они действовали против настоящего врага – то ли фашистов, то ли беляков времён Гражданской войны. А мы-то с кем решили воевать? С плохими парнями!

Их было много вокруг нас: чуть ли не каждый второй имел милицейские задержания, многие стояли на учёте, некоторые даже побывали в колонии. Но какое реальное воздействие мы, «хорошие», добропорядочные мальчишки, могли оказать на этих уже реальных или потенциальных бандитов?

В общем, группа наша практически бездействовала. Наиболее активным и увлечённым в подпольщину оказался я, начальник штаба. Сделал из резинки печать. Подписывал и заверял «документы»…

Однажды я стал свидетелем, как на нашей улице какой-то парень грубо обошёлся с пацанами, которые были значительно моложе его. Противопоставить ему, который старше меня и гораздо сильнее, свои хилые телеса в открытом противостоянии я не мог. Да и с какой стати я стал бы вмешиваться в пацанские разборки, в которых лично не замешан. Я решил «отомстить» ему… письменно, публично заклеймив. Нарисовал две карикатуры и сделал соответствующие подписи: «Хорош молодец против овец. А против молодца и сам овца». Подписал его названием нашей «боевой группы». И этот плакат прикрепил напротив окна хулигана на близстоящем дереве. Не знаю, видел ли этот «молодец» моё первое в жизни публичное печатное слово (тогда я ещё и не помышлял, что буду журналистом!), а если увидел, то понял ли, что это про него, мне не ведомо. Но я был доволен лично организованной «боевой» операцией.

Совершили мы и ещё одну акцию против нарушителей порядка. В ней кроме меня на этот раз участвовали и другие члены нашего «боевого отряда». Вокруг здания общежития было очень много, даже по меркам нашего посёлка, мусора… Люди, понаехавшие в Москву из провинции, полагали (многие и до сих полагают), что любую бумажку, любой окурок или огрызок, пустой спичечный коробок или использованный презерватив можно просто выбрасывать в окошко, не утруждая себя выносом мусора из квартиры в вёдрах…

Мы решили провести устрашающую акцию.

Дело было тёплым летним вечером. Мы засели возле этого дома и ждали нарушения общественного порядка. И не сомневались, что такое нарушение обязательно произойдёт. Наконец, из какой-то форточки что-то полетело на землю. Через минуту-другую мы в ответ кинули в эту форточку заранее приготовленный спичечный коробок, наполненный… дерьмом. Эффект нашей «бомбы» был отменным: в комнате раздалась отборная матерщина. Это нам, конечно, грозило серьёзными последствиями даже без привлечения милиции. Поймай нас в этом тёмном закоулке – быть бы нам крепко избитыми. Мы пустились наутёк ещё до того, как оконный шпингалет щёлкнул громче ружейного выстрела…

Больше мы не рисковали своими головами ради борьбы за чистоту и справедливость. «Боевой отряд» сам собой распался. Мы взрослели…

Но и сейчас я прихожу в ужас от мусора вокруг каждого московского дома. Его столько – можно самосвалами вывозить, особенно после оттаивания снега. И по-прежнему пацаны постарше запросто могут обидеть тех, кто помоложе и послабее. И не только – хулиганские шайки подростков совершают очень дерзкие нападения на любых, кто не сможет дать им достойный отпор: будь то женщина, старик, старуха и даже крепкий парень, если он одинок…

Ничто не меняется в нашем подлунном мире… Разве только масштабы нарушений, да реакция властей… Ну, не создавать же подпольные боевые отряды…

### Застольная эротика и «Аты-баты…»

В тинэйджерский период начинает бурлить кровь и возникает интерес к играм с намёком. И этому интересу требуется реальное подкрепление. В четырнадцать-пятнадцать лет ещё не каждый парень (по крайней мере, в наше время) целовался с девчонкой, не каждый произносил или слышал что-то вроде признания в любви. В это время и начинаются игры с эротическим подтекстом.

Школьное обучение в те далёкие послевоенные годы проводилось раздельно. Были средние школы мужские и женские. А в техникуме приобретали профессии все вместе. И с однокурсницами мы регулярно отмечали праздники и дни рождения. К горячительным напиткам добавляли подогревающие юные души игры. Возраст требовал.

«Я в садовника влюбилась. Не на шутку рассердилась. Все цветы мне надоели, кроме тюльпана…» «Тюльпан» – это я. Девочка обратилась ко мне, я должен как-то ответить. И мне «все цветы надоели, кроме незабудки»… «Незабудка» должна была выбирать следующий цветок – мужской породы. Вот так и обменивались «любовными» посланиями. Невинный цветочный флирт – эта игра в садовника… Говорят, это старинная игра, дошедшая до советских юных душ ещё с царских времён. Так же, как и схожая игра – с фантами, когда друг другу передают заранее заполненные карточки с кокетливыми словами типа: «Люблю тебя, моя планета, но не люблю твой длинный хвост». С намёком, что слишком много вокруг неё вьётся поклонников.

В бутылочку играть ещё проще. Становились (или садились на пол) в круг, и в его центре вращали опустошённую бутылку. На кого укажет горлышко, того и целует тот, кто закрутил бутылку… Недавно видел, как на телевидении использовали этот приём для рекламы напитка. Сделали с юмором.

Играли в карты на «три желания» или на одно – как договаривались. Желания старались заказывать посмешнее. Типа: залезть под стол и полаять. Или сходить к соседям за солью, за паяльником и т. д. Бывали и жестокие: сбегать на улицу и принести в руках снег, а то и пройтись там босиком. Но после такой жести игра, как правило, разваливалась: срабатывал инстинкт порядочности и самоуважения.

Ещё одну застольно-бумажную игру вспоминаю. Называется она «чепуха». Чаще в неё играли в классе, даже во время урока. Кто-то, скажем, на первой парте пишет на листочке вверху любую фразу. Заворачивает листочек, так чтобы написанное не было видно другим, и передаёт его на следующую парту. Там тоже пишут любую отсебятину. Заворачивают, передают дальше. После того, как листочек пройдёт по рядам, его разворачивают и всё написанное вслух читают подряд. Порой стыковка фраз бывает очень смешной. А бывает и не очень. И даже для кого-то обидной, если укажут конкретное имя. Всё зависит от фантазии, намерения и честности писавших – ведь порой специально сговариваются, чтобы кому-то анонимно высказать своё «Ф». Но чепуха она и есть чепуха…

Для многих игр, чтобы определить, кто водит, использовали считалки. Например: «Аты-баты, шли солдаты. Аты-баты, на базар. Аты-баты, что купили? Аты-баты, самовар». На ком заканчивается последний слог, тот и водит.

Или вот такая считалка. «На златом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной. Кто ты есть такой?» Называешь, кем ты себя считаешь, и говоришь, с кого снова начинать счёт.

И ещё. «Вышел месяц из тумана. Вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить – всё равно тебе водить». Причём тут месяц и ножик – неясно, да и не важно. Главное – в рифму.

Их, считалок, вообще-то много. Я привожу только те, что чаще всего мы использовали…

### Игра, спорт, искусство?

В шестом классе я сделал качественный шаг в своих увлечениях – попросил родителей купить мне шахматы. Это потом я узнал, что шахматы – и серьёзнейший вид спорта, и древнее искусство. А тогда для меня это была просто настольная игра, как скажем домино или пятнашки.

Отвлекусь на пятнашки, а то вдруг теперь не все знают, что это такое. Сейчас незаметно, чтобы ею увлекались. Из-за смартфонов, конечно. А в наше детство не то, что мобильных средств связи не было, а даже фантасты её не предполагали. Игра привлекала доступностью. Небольшая и недорогая пластмассовая плоская коробочка. В ней лежат пятнадцать пронумерованных квадратных таблеток. Их раскладывают беспорядочно. И надо, используя одно пустое место, так их поочерёдно передвигать, чтобы они выстроились в цифровом порядке – от одного до пятнадцати. Это не всегда получалось. Есть тупиковый вариант. Но мальчишки увлекались этой игрой. И даже на уроках.

Шахматы гораздо дороже домино или пятнашек. Я имею в виду сами фигуры и доску для них. Из семейного бюджета выкроить на шахматы было тогда не так-то просто и иметь их в доме, как, скажем, карты, не все решались. Да и мало кто умел играть.

Меня научил в них играть сосед из заводского общежития, которое размещалось в нашем же подъезде, на втором этаже.

Заводское общежитие в нашем подъезде было таким: огромная комната, метров тридцать, разделена тонкими, тканевыми ширмочками. За каждой – отдельная семья! Молодые пары, без детей. Так социалистическое предприятие заботилось о своих работниках, приехавших в столицу по спецнабору из провинции. Это потом их станут называть лимитой – тех, кто получал право работать и жить в Москве по лимиту для каждого предприятия, главным образом – в строительной индустрии, но и в других сферах, где ощущался кадровый голод, поскольку туда местные жители не стремились попасть.

Так вот один из таких лимитчиков (довольно приятный молодой мужчина, можно сказать интеллигентный – не запивал, не матерился) любил играть в шахматы. У него не было постоянного партнёра, и он с удовольствием научил меня этой заковыристой игре. Она сразу затянула меня, и я захотел иметь свои собственные шахматы. Если учесть, что я практически никогда ни о чём не просил родителей что-либо купить, то это был смелый и решительный шаг.

Я быстро научился, стал побеждать отца, который, оказывается, умел играть, а потом и своего учителя-соседа. В шестом классе впервые участвовал в турнире. Без особого успеха. Занял в классе место лишь в середине турнирной таблицы.

Но постепенно шахматы стали не просто игрой, а частью моей жизни, серьёзным увлечением, спортом. Стал покупать учебники, аналитические сборники партий проходящих в те годы турниров и самых знаменитых в мире шахматистов – Михаила Чигорина, Александра Алехина, Михаила Ботвинника, Пауля Кереса… Ходил на встречи с гроссмейстерами. Тогда они были регулярными и популярными – практически после всех крупных турниров и матчей за чемпионский титул.

Пик моего увлечения – когда я учился в техникуме. Сама по себе учёба была не простой (много курсовых работ с огромным объёмом чертежей, экзамены – каждые полгода, сложные для подростка предметы – сопромат и пр.), а тут ещё – шахматы. Занимался ими чуть ли не ежедневно: и официальные турниры – первенство Москвы среди техникумов, командное первенство района, а ещё квалификационные – для получения очередного разряда и тренировочные матчи со спарринг-партнёрами…

Играли даже во время занятий: вслепую. Представьте картинку: шепчу соседу в ухо: «Слон бьёт на d4»…

Моим любимым шахматистом тогда стал Александр Алехин. Я купил монографию с его партиями. Изучал их. Мне нравился атакующий стиль его игры. Поразила его судьба.

Мы же до хрущёвской «оттепели» ничего не знали о российских мигрантах, что бежали от разгула красного террора. Про них до Хрущёва ни говорить, ни писать было нельзя. Разве что только если упомянуть как «предателя Родины» и «врага народа».

Алехин, сын дворянина – депутата Госдумы, внук знаменитого фабриканта Прохорова – владельца «Трёхгорной мануфактуры», вначале терпимо отнёсся к большевикам. Даже несмотря на то, что они лишили его дворянства и состояния. И даже несмотря на то, что в Одессе, где он оказался в 1919 году, его якобы за связь с белогвардейцами приговорили к расстрелу и чуть не осуществили приговор. Специалист по правоведению, он пригодился для новой власти.

Но ему надо было помериться силами на международных шахматных турнирах. Он выехал из Советской России, да так и остался до конца жизни за рубежом. В немалой степени из-за того, что на Родине большевики начали его обвинять (скорее всего, незаслуженно) в смертных грехах перед новой властью. Он достиг шахматных высот, выиграл множество турниров, стал чемпионом мира. И с этим званием хотел вернуться. Но Вторая мировая война помешала. Алехин так и умер вдали… За шахматной доской…

Особо меня поразило в его творчестве умение играть в слепую в сеансах одновременной игры. Его рекорд – на тридцати двух досках! Можно ли это представить и понять: против него сидят за шахматами столько соперников, а он играет, не подходя к ним и не глядя на доску! И при этом мало кому проигрывает. Непостижимо. Это впечатлило, и я пытался подражать. Но мой рекорд игры в слепую – лишь на двух досках. Отмечу, это – изматывающее занятие! Алёхин такими сеансами зарабатывал себе средства на существование, а мне зачем такое издевательство над своим мозгом? Я же не собирался стать шахматистом-профессионалом. И прекратил опасный эксперимент.

Но тогда же я увлёкся шахматной композицией – сочинением задач, в которых автором расставлены фигуры и нужно за определённое число ходов поставить мат чёрному королю. В то время шахматная композиция была популярной. В некоторых газетах и журналах задачки печатали регулярно. Но я заинтересовался этим лишь после знакомства со знаменитой задачей первого русского шахматного мастера Александра Петрова «Бегство Наполеона из Москвы в Париж». Чёрный король (Наполеон) стоит в нижнем углу (если смотреть на диаграмму), на поле b1. Рядом с полем a1, то есть рядом с Москвой. И оттуда два коня (русская кавалерия) гонят короля через всю доску в Париж (поле h8). На реке Березина (диагональ h1-a8) Наполеона могли захватить в плен. Но белый ферзь не тронулся с места, и поставили чёрному королю мат только в Париже. Это же надо было такое придумать! Тогда, в 1820-е годы, Россия ещё была под впечатлением победы над Бонапартом.

И я занялся составлением задач, в том числе в виде конфигурации определённых букв. Если бы знали мои однокурсницы, что я сочинял задачи на первые буквы их имён! Но про это так никому из них почему-то и не признался.

В общем, шахматами бредил. Причём даже в буквальном смысле.

Однажды заболел, как всегда ангиной. Высокая температура, и в полубреду мне приснилась шахматная задача. Да так явственно и точно, что, проснувшись и расставив фигуры, я лишь чуть-чуть подправил – и была готова задачка с матом в два хода!

Самого высокого уровня в шахматах я достиг к восемнадцати годам. У меня уже был второй разряд, но играл я в силу первого. Это сужу по тому, что на моём боевом счету было несколько побед над перворазрядниками и даже над кандидатом в мастера. Да и с мастером я однажды сыграл неплохо, правда, в конце концов, всё же уступил, получив вместе с «баранкой» похвалу соперника.

Но однажды я всё-таки обыграл мастера, не просто мастера – заслуженного мастера, чемпиона СССР! Дело было на черноморском пляже, точнее в Одессе. Не знаю, как там сейчас, а в те далёкие годы на пляжах нередко играли в шахматы. Не скажу за всю нынешнюю Одессу – давно не отдыхал на бывших советских курортах, а на заморских теперь появилась мода играть в шахматы, где фигуры в рост человека. Тогда было всё скромнее. Приносили с собой шахматный ящичек с фигурками, а то и простенькую картонную коробочку и картонную доску.

Так вот, смотрю: лежит на песочке, загорая, женщина с расставленными шахматами. Видимо, какую-то партию разбирала… «Сыграем?», – предложил я. Она оценивающе окинула взглядом худосочного юнца и нехотя согласилась (на безрыбье и рак на закуску пригодится). Я легко обыграл её. Она предложила ещё сыграть, реванша ей захотелось. Вторую партию проиграл я. Это меня раззадорило. Теперь я предложил ещё сыграть – так сказать, контровую. Играли по серьёзному, с глубокими раздумьями. В итоге – боевая ничья.

Только после этого познакомились. Это была Лариса Вольперт, эстонская шахматистка. Чемпионка СССР. Тогда – заслуженный мастер спорта. В те годы женщинам ещё не давали гроссмейстерского чина, не дотягивали они до мужских параметров. Но позже она всё же стала гроссмейстером. Литературовед. Автор работ о Пушкине, Лермонтове, доктор филологических наук. Доцент Псковского пединститута, потом профессор Тартуского университета – но это уже после нашего случайного матча на пляже…

Каких только встреч не бывает за шахматной доской! В пору наибольшей популярности шахмат в нашей стране даже такой анекдот про эту игру появился. Человек похваляется: «Я сыграл вничью с самим Ботвинником!» Был такой в 1940–1950 годы почти непобедимый чемпион страны и мира. Потом, конечно, и он уступил трон, но всё же остался легендой. «Быть того не может!» – не верят слушатели в похвальбу. «Да, – упорствует рассказчик. – Ехали в одном купе. Я предложил сыграть. Он сделал первый ход. Я задумался. Минут на сорок… Он предложил ничью. Я согласился».

Самый яркий случай в моей шахматной практике тоже связан с Михаилом Ботвинником. Правда, косвенно. Приехал к нам на Московский инструментальный завод гроссмейстер Вячеслав Рагозин. Известный в те годы шахматист, однажды он даже стал чемпионом СССР. Приехал рассказать о турнирах, о Ботвиннике, секундантом которого был на матчах за мировую корону.

Я только-только начал работать на этом заводе, никого не знал, но, увидев объявление о встрече с этим гроссмейстером и о предстоящем сеансе одновременной игры, конечно же, пришёл. Скромненько сел за одну из досок. Противников у гроссмейстера было десятка два. Но они быстро один за другим проигрывали. Осталось двое самых стойких. Один – пожилой рабочий с громкой фамилией Калинин – сыграл с Рагозиным вничью. Как потом я узнал, Калинин был лучшим шахматистом завода. Второй – это я, ещё никому не известный восемнадцатилетний парнишка, явно выигрывал. Выигрывал у чемпиона, у партнёра Ботвинника! У меня была проходная пешка. Осталось ей сделать один ход, и она… Но пешка не стала ферзём, а я героем этого дня.

Играть один на один против гроссмейстера впервые в жизни – это серьёзная нагрузка на не окрепшую психику. Да тут ещё все сгрудились надо мной, подталкивали другу друга, задевали меня, шептались, пытаясь втихаря подсказать самый выигрышный ход.… В общем, я не выдержал и элементарно, как начинающий, зевнул ладью. Тут же в знак признания своего поражения со злостью и обидой на себя смахнул фигуры с доски… Когда гроссмейстер давал оценку заводским игрокам, про меня он сказал примерно так: «Ну, я тут опрометчиво играл…» Видимо, он просто недооценил меня, глядя на мой юный возраст.

Шесть десятилетий спустя я перелистывал одну из старых записных книжек. Она настолько дряхлая, что из неё сыпались листки. Некоторые страницы были исписаны карандашом, и текст уже трудно было понять. И я не ожидал найти что-нибудь особо интересное. Там была зафиксирована осень 1956 года. Анекдоты, мои незрелые мысли о жизни, картинки из заводской жизни, события из общественной деятельности. И вдруг… Даже не поверил: запись моей той самой памятной шахматной партии с гроссмейстером Рагозиным. Я посмотрел её наяву – на шахматной доске, и был сильно озадачен: как же я мог проиграть в такой позиции?! В доказательство своего почти героического достижения привожу запись партии.

> В. Рагозин – А. Панков

> 1. d4 Kf6

> 2. c4 d6

> 3. Kc3 g6

> 4. e4 e6

> 5. Kf3 Kвd7

> 6. Cg5 Ce7

> 7. Фd2 c5

> 8. d5 Kb6

> 9. 0–0–0 e5

> 10. h3 Kg8

> 11. Ce3 Cd7

> 12. g4 h6

> 13. Kg1 g5

> 14. Cd3 Фc7

> 15. Kge2 a6

> 16. Лdg1 Cf8

> 17. h4 gh

> 18. Л:h4 f6

> 19. f4 0–0–0

> 20. g5 ef

> 21. C:f4 h5

> 22. g6 Cg7

> 23. Лgh1 Cg4

> 24. Kg3 Ke7

> 25. Kf5 K:g6

> 26. Л4h2 C:f5

> 27. ef K:f4

> 28. Kpc2 K:d3

> 29. Ф:d3 Фf7

> 30. Ke4 Kpc7

> 31. b3 Kd7

> 32. Kg3 Ke5

> 33. Фе4 Кg4

> 34. Лe2 Лde8

> 35. Фf3 Ke5

> 36. Фc3 h4

> 37. Ke4 Фh5

> 38. Лf2 Фg4

> 39. Лe1 h3

> 40. Фa5+ b6

> 41. Фс3 h2

> 42.???????????

После 41-го хода запись обрывается. Это и понятно: абсолютно выигрышная позиция (Карповы и Каспаровы, найдите хотя бы ничейный вариант для белых)! Очень обидно. Каким был ход белых до моего зевка? Кажется очевидным – Кg3. Иного более или менее разумного я не вижу. Но после установки моей ладьи на поле h3 я не нахожу у белых достойной защиты. В лучшем случае для моего противника я выигрываю только коня за проходную пешку. Но при преимуществе в две фигуры я не упустил бы выигрыша даже в битве один на один с гроссмейстером. Увы, в последний момент крупная рыба сорвалась с крючка юного рыболова.

В первом же заводском турнире я занял первое место. Правда, тогда не играл чемпион завода – рабочий Калинин. Тем не менее, я выполнил норму второго разряда. А потом – служба в армии.

В нашей воинской части достойных соперников не оказалось. Я всех легко обыгрывал. Замполит даже предложил мне провести сеанс одновременной игры. Он спросил, на скольких досках я готов сразиться. Зная реальную силу противников, я ответил: на всех, что найдутся в части. Но то ли много досок не нашлось, то ли уже забрезжила моя демобилизация, сеанс так и не состоялся. Во всяком случае, я не помню, и письменных доказательств такой игры в своём архиве не обнаружил.

Пытался найти себе равносильных партнёров за пределами части. Тогда были в моде турниры по переписке. Я написал в Москву, в Центральный шахматный клуб. Оттуда дали согласие при условии предоставления копии о присвоении второго разряда. Но присылка билета, только-только оформленного в Москве, задержалась…

Можно было бы и на месте поучаствовать в турнирах. Рига, возле которой располагалась наша воинская часть, была одним из советских шахматных центров. Достаточно вспомнить воспитанника той школы – уникального гроссмейстера, восьмого чемпиона мира Михаила Таля! Но в гражданские турниры меня бы не отпустили, а в гарнизонные я так и не собрался записаться. По той же причине – из-за отсутствия квалификационного билета. Да и дембель помешал моему шахматному занятию в недрах армии.

Затем состоялся выбор другой, не заводской профессии. Журналистика и шахматы показались мне несовместимыми. Оба занятия требовали усидчивости. В прямом и образном смысле. На физические занятия уже не оставалось времени. Тем более что я учился на журфаке без отрыва от работы. А как поддерживать здоровье? Да и мозгам требовался отдых. И от серьёзных занятий шахматами пришлось отказаться.

Изредка участвовал кое в каких турнирах (защищал честь редакций), иногда не мог устоять против соблазна поиграть с коллегами. Не знаю, как сейчас на предприятиях, а в нашу молодость в шахматы играли многие: в обеденный перерыв, и после работы, и порой, увлёкшись, даже вместо работы. Но ведь даже на одну серьёзную партию требуется полчаса, а то и час – полтора. А времени всегда в обрез. Иногда играл в блиц, но это меня не увлекало. Так что постепенно шахматы остались за пределами моего внимания.

В 1980-е годы появились шахматные автоматы. Кто-то на время мне уступил эту занятную игрушку. С виду – обыкновенная доска, ты ходишь обычными фигурами, эти ходы каким-то способом фиксируются, и автомат выдаёт ответный ход.

Потом появились компьютеры, а с ними и компьютерные шахматы. Причём можно выбрать «противника» разного по силе. Но и на это занятие времени не хватало… Я же не Гарри Каспаров, который сражался с лучшими в мире компьютерными шахматистами, защищая с роботами честь человеческого мозга. У него – это профессия, у меня – игра…

К сожалению, нынче шахматы не в таком почёте, как в нашу юность, когда все знали, кто такой Михаил Ботвинник или Василий Смыслов, Михаил Таль или Тигран Петросян, Давид Бронштейн или Борис Спасский… Пик общественного интереса к шахматам достиг во время политического противостояния. Сначала с зарубежным гроссмейстером, представителем капитализма – американцем Робертом Фишером, который отнял продолжительную чемпионскую гегемонию у советских шахматистов. Потом, когда этот гений замкнулся в религиозной мистике, началось спортивно-идеологическое противостояние с «изменником» Родины Виктором Корчным, сбежавшим из «советского рая» в Европу. Затем почему-то противопоставили двух выдающихся советских гроссмейстеров – Анатолия Карпова и Гарри Каспарова. По каким-то идейным соображениям. Причём по непонятным для меня причинам власть явно благоволила к Карпову. Впрочем, может, она предугадала, что из Каспарова вырастет оппозиционер, ярый противник тоталитарного режима? А скорее, она сама пробудила в нём бунтарский дух.

Ещё какой-то всплеск общественного интереса стал заметен, когда человеку противопоставили компьютер, но постепенно шахматы перестали быть такими популярными, как в моё детство и юность. Если раньше все и везде играли – в любом парке, на бульваре, в доме отдыха, на пляже, то теперь это стало редкостью, почти экзотикой. Нынешние поколения далеки от этого некогда повального увлечения.

Подарил внукам шахматы. Позанимался с мальчишками несколько раз. Но особого интереса они у них не вызвали.

Правда, в последнее время интерес к древнейшей интеллектуальной игре немного возрос – благодаря интернету и мобильным средствам. Это обнадёживает…

Как игра шахматы нужны не столько для завоеваний чемпионских титулов, сколько для развития аналитических и вообще интеллектуальных способностей. В трудные моменты принятия особо важных решений я анализировал запутанные жизненные коллизии, почти как шахматист: когда надо чем-то пожертвовать ради достижения конечной цели или когда для победы необходимо сконцентрировать силы на определённом участке поля битвы с коварным и сильным противником. Шахматы учат не падать духом, если ты проиграл фигуру. Придумай выигрышную, неожиданную для противника комбинацию даже в, казалось бы, безнадёжной ситуации. Даже если у тебя остался только голый король, ещё есть надежда устроить ловушку для пата, а это не проигрыш!

### Парковка у места детской драмы

Мы припарковали свою машину на Электродной улице. Там, где она только начинала свой разгон вглубь квартала, отдаляясь от шоссе Энтузиастов и от циклопических конструкций развязки с Северо-Восточной хордой. В этот прекрасный золотистый осенний день мы с женой приехали сюда лишь с одной целью – посмотреть то место, где я жил с мамой семь с лишним десятилетий назад. После 1944 года я здесь никогда не был. На машине проскакивал тут много раз: путь на дачу как раз проходит мимо этого места. Вот именно: мимо. Вспоминать-то вспоминал о том военном детстве, но никогда не бродил по старым тропам.

Но что можно найти спустя столько лет?! Да, вот он Владимирский пруд – длинный-предлинный. В нём я однажды чуть не утонул, пытаясь пройтись по первому льду. Вот берег, на котором стояла столовая, где работала мама. А рядом была зловещая яма, где от разбомблённой аптеки оставались только осколки стекла и всякие мелкие вещицы. А где же пустырь, на котором мы жгли костры, взрывая шифер? А сохранились ли хоть какие отметины на земле, там, где стояли бараки, в которых мы жили? Молодые деревца и кустарники густым частоколом закрыли всю эту территорию моего детства. Закрыли некрасиво, без попыток организаторов посадок соблюсти хотя бы намёк на парк – похоже, люди просто дали зарасти пустырю. Скорее всего, деревца посадили – иначе откуда им взяться, по сути, в промзоне. Правда, вроде бы до Измайловского парка недалеко, но всё же он по ту стороны магистрального шоссе и трамвайных путей, и сомнительно, что вся эта гущина появилась благодаря самосеву. Но посадили без выдумки – лишь бы скрыть болячки прежнего времени.

Вот только пруд облагородили – окольцевали его набережной. И вдоль берега проложили асфальтовые дорожки.

От столовой в моё детство тоже пролегала дорожка – без асфальта. По ней я спускался к оконечности пруда. Мне вспоминается, что там была деревянная перемычка, через которую переливалась лишняя вода.

И возле этого округлого конца пруда, теперь почти вплотную примыкающего к входу на станцию метро «Шоссе Энтузиастов», я семь с лишним десятилетий назад увидел ту самую игрушку, которая поразила меня на всю жизнь. Я уже рассказал в начале этой главы об этом случае – как мальчишки резвились вместе с маленьким автомобильчиком и как они меня обидели, прогнав от себя подальше. И вот в полусотне метров от этого конфликтного места стоит моя любимая игрушка – собственный автомобиль. Да, моя детская мечта – прокатиться, ну хоть дотронуться до машинки – стала явью.

Нет, не этой осенью в двадцать первом веке осуществилась моя мечта заиметь четырёхколёсную игрушку, на которой можно было ездить. Это уже… девятая машина в нашей семье.

Не могу сказать, что я поставил целью жизни – купить машину. Да, та детская драма у пруда засела в моём мозгу, но – как обида на неспровоцированную злобу. Я никогда не просил дарить мне модели машин и сам их себе не покупал. Я не копил денег для покупки своего авто – одного из самых заветных желаний советского человека. Потому что мало кто имел такую возможность – и по скудости финансов, и по отсутствию дружеских связей с деятелями торговли. Даже когда у меня появились деньги, я не задумывался о покупке. Более того, я был противником обременительной четырёхколёсной собственности. Другое дело – велосипед…

### Двухколёсная прелюдия

Да, велосипед – это классная вещь! Не такая дорогая, меньше хлопот, большие возможности для передвижения. И он помогает укреплять здоровье.

Я поздно научился ездить на велосипеде – в пятнадцать лет. Почти одновременно с освоением мотоцикла. Своего велосипеда у меня не было, просить деньги у родителей на такую дорогую вещь я не посмел. Да и мало у кого из сверстников были велосипеды в наше трудное послевоенное детство.

По предложению техникумовского преподавателя занялся мотоциклом. Это была лёгкая, 125-кубиковая тарахтелка. Учились езде на площадке возле Северного входа на ВДНХ. Это место давно уже застроено. А тогда там была довольно большая территория, пустовавшая в отсутствие приезжавших на автобусах экскурсантов из провинции. Научился я сразу: показали, сел, завёл и поехал. Никаких падений, никаких страхов. Разгонялся до свиста в ушах. Хотя преподаватель и ругал за недозволенную скорость.

Однако на мотоцикл у меня денег тем более не было, даже когда начал работать. Да и куда бы я его пристроил, живя в городском доме? Впрочем, и на велик у меня долго не находилось денег.

Но мне подфартило. Как-то я познакомился с актрисой кукольного театра Образцова. Жила она в дачной местности возле станции Бирюлёво. Тогда там прямо от железнодорожной станции ровными рядами стояли частные дома с садами. В одном из них и жила моя новая знакомая. Однажды, ещё до нашего знакомства, когда она шла домой по пустынной улице, на неё напал парень. Судя по всему, хотел покуситься на её честь. Но она была не робкого десятка, достаточно крепкая (подержи-ка часами над собой куклы!) и дала ему сдачи. Да так, что парень от испуга бросил велосипед на месте нападения. Она долго ждала, что парень объявится, извинится, попросит вернуть велик. Но он не появился. Велосипед стоял в сарае как неприкаянный, а тут появился я, и девушка по простоте душевной отдала его мне. Хотя это был простой дорожный велик, но я на нём ездил по Подмосковью довольно далеко.

Но, ещё раз это говорю: что пришло даром, то и уйдёт даром.

Не помню зачем, мне понадобилось заехать в райвоенкомат. Располагался он где-то в районе Таганки. Я туда отправился на велосипеде. Мне надо было зайти на несколько минут. Велосипед поставил у входа. Оглянулся: улица пустынная. Выйдя через считанные минуты, я увидел её ещё более пустынной – без моего велосипеда. Моего ли?

Помню, когда ездил к знакомым в Дубну, то удивился, что возле каждого подъезда стояли велосипеды, без всяких замков. Мне объяснили: в Дубне, городе науки, не крадут. Однажды, правда, украли сразу несколько. Но вскоре нашли: кто-то из соседнего сельского поселения приехал за «дармовыми» велосипедами аж на грузовике… Пересеклись две культуры: создавать и красть…

Я не слишком расстроился пропаже велика: не мой он был. Тогда решился-таки купить свой. Выбрал не пензенского, а харьковского производства – полуспортивный, с множеством передач, и, как у настоящих спортивных, изогнутый, руль, ручные передние и задние тормоза. И цвета эффектного – жёлтого. Это – не тяжеловесная пензенская «зелень»! Дорогая игрушка – зато классная! Мальчишки завидовали: похожие были тогда только у тех, кто всерьёз занимался велоспортом.

Куда только я на нём ни ездил. К маме в загородное её больничное жильё – почти каждую неделю. В Косино, в Кусково… Много колесил по Подмосковью. Помню, на Боровский курган забирался. Утверждают, что с его вершины Кутузов наблюдал за манёвром русского войска, которое тут повернуло на юг. А я там как-то заночевал в одиночестве! В обнимку с двухколёсным другом. Боялся ли? Лишь одного – как бы при моём крепком сне не украли любимую машину. Поэтому я клал рюкзак на колесо, да ещё связывал их.

Я так любил эту свою дорогую игрушку, что когда переселялся из Москвы в Якутск, сколотил из фанеры специальный ящик под размер разобранного велика и отправил его багажом. Ну, попутешествовал же он: по железной дороге – пять тысяч километров, да по реке Лене ещё почти две тысячи. Получил я его в Якутском речном порту только через два с половиной месяца. Причём, перегружая мой ящик на машину, водитель автопогрузчика умудрился уронить его. Сердце моё замерло. Но фанера выдержала, с велосипедом ничего не случилось. А вот взятые в дальний край хрустальные рюмки (тогда был дефицит на хорошую посуду) пострадали, несмотря на защиту в виде алюминиевой кастрюли, куда я их упаковал.

Появился велосипед и у моей жены. Не такой эффектный, но тоже не плохой. И мы на зависть всему Якутску регулярно ездили по окрестностям: на рыбалку, на охоту, за грибами и ягодами, просто на прогулку по красивым местам, любуясь ленскими просторами, долиной Туймаада… Но тут родился сын Серёжа, а кататься-то по-прежнему хочется.

Было ему года два, когда я начал его возить на велосипеде. Сначала просто на раме. Потом сделал для него специальное сиденьице. Но произошло два опасных происшествия.

Как-то мы ехали с Серёжей по центральной улице, а из боковой вылетел громадный самосвал. От неожиданности я резко нажал на тормоза, да так резко, что тросики отвалились от тормозных колодок. Нас понесло, времени изменить траекторию движения у меня не было. Но водитель, видимо, всё же соблюдая правила, не собирался первым выезжать на главную улицу, тормознул. И мы пронеслись в сантиметрах перед рычащим грузовиком.

Второй случай завершился аварией. Мы втроём ехали за город. Серёжа, как всегда сидел на раме. Нога его попала в спицы переднего колеса, и мы совершили кульбит. Скорость была небольшой, но после кувырка рюкзак так надавил на меня, что я не смог упасть куда-то вбок, а прямо на испуганного сына.

Тогда я сделал к моему велосипеду… прицеп. Этакая тележка из фанерного ящика, в каких магазинам доставляют продукты, с двумя колёсами и длинными металлическими «оглоблями», которые я привинчивал к оси заднего колеса. И так мы ездили целое лето, изумляя якутян.

Но однажды случилось непредвиденное.

### Зачем человеку автомобиль?

Да, зачем? Ну, прежде всего, как мне кажется, для престижа. Советский человек со своей машиной – это совсем другой человек, более высокого качества. Он и сам себя больше уважал, и все окружающие – тем более!

Плюс удобства. Чтобы поехать в театр или в гости, не надо заказывать такси. Свой транспорт – всегда род рукой.

На нём можно подвезти родню. В случае острой необходимости, конечно. Не каждый день. Но ещё приятнее – прокатиться с девочкой. С какой захочешь. Есть машина – с выбором девочки затруднений не будет. Едешь, а вдоль дороги идёт длинноногая, эффектная, тормознёшь, откроешь окошко и проворкуешь: «Вас подвезти?» Мало кто откажется, когда таких автомобилизированных женихов было мало. Слишком мало, чтобы они достались всем жаждущим поскорее и повыгоднее выскочить замуж. А, как говорится, с милым рай и в гараже.

Ну, а если у тебя дача, то без машины добираться туда с пожитками и домочадцами – это полный абзац.

Мне же захотелось иметь свой автомобиль, чтобы (не смейтесь!) слушать музыку в дороге! Едешь и наслаждаешься любимыми мелодиями! Кайф! А поводом для такого внезапного острого желания стал конкретный случай.

Во время путешествия на теплоходе по Дунаю в 1976 году мы познакомились и подружились с некоторыми якутянами – участниками этого великолепного речного круиза. И потом одна семейная пара пригласила нас в гости. В посёлок Кангалассы, до которого от Якутска порядка полусотни километров по гравийной дороге. Нас угощали прекрасной ленской рыбой. Хорошо поели, неплохо попили. И, разомлевшие, возвращаемся домой с хозяевами этого угощения в их «Москвиче» 408-й модели. Уже темнело, за окном – холодок, а мы, насытившиеся, в тепле, в великолепном настроении, слушаем музыку из автомобильного радиоприёмника. Я представляю, ЧТО это был за «москвичёвский» звук, но возникло такое умиротворение, что не захотелось вылезать из машины. Вот тогда вдруг и появилось желание иметь собственную машину. Чтобы вот так цивилизованно ездить по окрестностям в любую погоду – на рыбалку или в тайгу – и наслаждаться музыкой и природой одновременно!

Но как купить в советское время машину? Даже если у человека имелись на то деньги, накопленные за полжизни в труде и при повседневной экономии, осуществить заветное желание было чрезвычайно сложно. Я не знаю, сколько лет надо было ждать, чтобы, записавшись в очередь, купить её. К тому же «простому» советскому человеку можно было записаться в очередь лишь через предприятие, и только там, по разрешению профсоюзного комитета (!), купить долгожданную «игрушку».

Конечно, можно было приобрести подержанную, или как теперь говорят, на втором рынке. Но из-за дефицита машин их эксплуатировали не менее десяти – пятнадцати лет, а то и больше. В каком состоянии было чудо советской техники после многотысячекилометрового пробега по советскому бездорожью, сейчас даже трудно представить. Но, делать нечего, покупали и подержанные: дешевле, а главное – без долгого ожидания.

Особенно охотились за «Волгами». Это были самые крепкие и самые престижные машины. Могли даже за десятилетнюю заплатить раза в два больше, чем за новую. Особенно такой щедростью отличались кавказцы. У них-то, продавцов южных плодов, денежки всегда водились. Мой коллега по редакции в Якутске рассказал, как к нему подошёл кавказец и за «Волгу», не глядя и не оценивая, предложил 20 (двадцать) тысяч рублей!

Со «старушками» приходилось постоянно возиться. Почти каждый водитель был сам же и слесарем. По возможности запасались запчастями впрок, на все случаи отказа техники. В дальнюю дорогу без них вообще не ездили. Шутили, кто на ком больше ездит: водитель на машине, или она на нём…

Когда в мозгу засела мысль о покупке машины, я ещё не представлял, как осуществить задуманное. Подержанную я принципиально не хотел: мне некогда возиться со старьём. Тем более что у нас уже были деньги на новую. Проблема решилась случайно.

Я возвращался в Якутск из Усть-Неры, центра Оймяконского района. Сели в самолёт. Вылет почему-то задерживался. Вдруг ко мне подходит член экипажа и вежливо, тихонько на ушко спрашивает: «Вы не могли бы перейти на другой рейс? Он вылетает сразу же после этого?» Я понял, в чём дело. Кого-то хотят отправить пораньше. Просто у нашего самолёта промежуточная посадка в Хандыге не запланирована. Значит тот, следующий борт прилетит в Якутск как минимум на час – полтора позже. Я, естественно, возмутился: «Я тоже опаздываю».

Почему ко мне обратились, не знаю. Молодой и без багажа? Возможно.

Уговорили моего соседа. Объяснили, что тому, другому пассажиру очень надо как можно быстрее добраться до столицы республики.

И вот рядом со мной обосновался… Ба, какие люди! Как хорошо, что я не уступил место! Да это же сам глава объединения «Якутзолото» Тарас Гаврилович Десяткин! Мы были давно знакомы, и у нас сложились хорошие деловые отношения. Наверно, потому, что до поры, до времени я ни разу лично его не критиковал. А претензии к руководителям более низкого ранга даже приветствовались: на то и щука в воде, чтобы карась не дремал.

Десяткин летал в Магадан, на какое-то совещание. В Усть-Нере решил пересесть на параллельный рейс, чтобы побыстрее добраться домой.

Лететь нам примерно час. Разговорились. Как-то постепенно мы перешли к автомобильной теме. Не случайно. Дело в том, что мой отдел организовал публичность соревнования якутских золотодобытчиков по отдельным горняцким профессиям. Сотрудник объединения давал нам сведения, кто где больше накопал золотосодержащих песков или торфа – пустой породы, кто больше сделал метража проходки, кто больше перевёз груза и т. д. Мы эти сведения регулярно печатали в газете. На местах передовикам вручали вымпелы и премии.

И я спросил, как же и когда будут отмечать победителей соревнования чем-то более существенным, чем вымпелами и незначительными по северным меркам ежемесячными премиальными. «Да вот нам дают сорок легковых автомобилей. Будем среди них распределить», – сообщил Тарас Гаврилович. И тут, за несколько минут до снижения самолёта на посадку, меня осенило: «А мне вы не могли бы выделить машину?» Главный золотодобытчик не удивился моему наглому вопросу и без задержки ответил: «Можем. Но только “Запорожец”. “Москвичи” отдаём на прииски».

Эту «консервную банку» даже тогда многие и за машину-то не считали. Вот «Волга» или «Жигули» – это класс! Да и «Москвич» престижнее «Запорожца».

Вспоминаю такой советский анекдот. Гоги, житель Тбилиси, купил «Запорожец». Через день машина пропала. Доблестная милиция не нашла. Гоги купил другой «Запорожец». Через пару дней и он пропал. А на месте стоянки оставлена записка: «Не позорь Грузию!».

Но лучше синица в руке… И, получив, официальную бумагу с подписями и печатью, что мне, как «победителю социалистического соревнования», предоставляется право купить «Запорожец» «ЗАЗ-968». Стоил он тогда три с половиной тысячи рублей. Я заплатил «Якутторгу». Вскоре пришло оттуда сообщение, что могу машину забрать в речном порту.

И я забрал… Кота в мешке – поскольку «Запорожец» был в дощатом коробе. Что там за досками и рубероидом было спрятано, неизвестно. Настоящая машина или уже груда металлолома?

Так в коробе машину и поставили на платной автостоянке, довольно далеко от дома, практически за городом, на Вилюйском тракте. Стоянка была, конечно, охраняемой, но всё же, поскольку машина совсем новая, сгрузили её неподалёку от ворот, на виду у сторожей.

Так как я ничего не знал о машинах и не имел права на вождение, то для знакомства с покупкой я пригласил специалиста. Наш друг Гена Новосёлов, танцор и муж артистки местного Русского драматического театра, имел мотоцикл, а потому я счёл его достаточно компетентным, чтобы хоть как-то понять, что за зверь таится в клетке.

Мы оторвали несколько досок напротив дверцы машины. Проникли в салон. Я сижу на водительском месте и млею: неужели это чудо с рулём, циферблатами и со всякими кнопками и педалями – наше и мы будем ездить? А Генаша тем временем, пытаясь оживить машину, начал с детским восторгом дёргать одну кнопу за другой. Я понял, что и он знает об автомобиле чуть больше, чем я, и прервал его кураж. С чувством неудовлетворённости мы выползли на мороз.

Он тогда был уже приличный – около двадцати градусов! А впереди – зима с пятидесятиградусным холодом. Так что прощевай, «ушастик», до весны! Мы заколотили ящик. И я задумался о правах.

Моя активная внештатница, поставлявшая нашему отделу информацию об автомобилистах, подсказала, что можно сдать теоретический экзамен экстерном. Тогда это позволялось.

Учить вождению меня согласился муж подруги жены. Альбина Шкиндер – следователь прокуратуры, а Костя там же – водитель (их сын теперь стал прокурором южноякутского города Нерюнгри, которого тогда не было даже в архитектурном проекте!). Выехали мы на костином служебном «Газике» по Вилюйскому тракту за город, под горой Чочур-Муран свернули… на замёрзшее озеро…

Сейчас это место весьма популярное – там открыли этнографический музей, где воссоздали сгоревшую башню Дыгына (это была последняя натуральная память о казаках-первопроходцах, основавших Якутский острог), построили базу отдыха, рестораны и выставочный комплекс «Царство вечной мерзлоты».

А тогда здесь было пустынно и тихо. Тем более на льду озера – никаких машин и других помех для новичка. Узнав, что когда-то я учился ездить на мотоцикле, Костя ободрился: «Ну, здесь почти так же. Вот педаль газа, вот сцепление, вот тормоз, вот рычаг скорости… Садись. Только врубай сразу вторую скорость. Я так езжу». Я сел, крепко сжал руль. Вспомнил последовательность: выжать сцепление, включить скорость, прибавить газу, отпустить сцепление и… Машина рванула и юлой закрутилась на молодом, зеркальном льду.

Учитель мой лишь рассмеялся. Со второй попытки машина тронулась плавно, и я поехал. И с тех пор я езжу по зимним дорогам более уверенно, чем большинство московских водителей. Особенно заметно моё преимущество в уверенной езде в первые дни снегопада. Потому что у меня в генах сидит правильное восприятие дорожного полотна: насколько оно скользкое, когда может выбросить на обочину или на встречку, как сильно удлиняется тормозной путь, нельзя резко тормозить на поворотах и т. п.! А всего-то было только три практических занятия!

На экзамене по теории я допустил лишь одну ошибку. На вождении с гаишником – тоже одну. У него, видимо, уже был заготовленный маршрут с подвохом. На одной глухой, абсолютно пустынной улице Якутска полдороги занимала вышка высоковольтной электропередачи. Объезжая её, я не включил поворотку. Если бы попалась навстречу машина, я бы, наверняка, включил, а тут – никого и ничего. Гаишник сразу же отметил мою ошибку. И с тех пор я обязательно, прежде чем перестроиться, а тем более повернуть, включаю поворотку. Это помогает избежать аварий, и в нескольких экстремальных случаях уже помогло.

По центральным улицам поколесили без проблем. Несмотря на гладкое и скользкое, как стекло, обледеневшее дорожное полотно. Так в ноябре 1977 года я получил водительское удостоверение. Но вождение началось, лишь когда наступила тёплая весна.

В первый же выезд я попал в ДТП. Да прямо возле ГАИ. На центральной магистрали Якутска – улице Орджоникидзе двигались лишь две машины. Я не спешил, впереди меня – тоже. Но, тем не менее, мы поравнялись. Догнали третью машину. Она встала на левой полосе, чтобы свернуть в переулок. Мой дорожный сосед вместо того, чтобы затормозить, вдруг рванул вправо в мою сторону. Я нажал на тормоз, но было уже поздно. С испугом я услышал металлический стук. ДТП случилось прямо перед зданием госавтоинспекции. Едва мы вышли из машин, как шедший по тротуару мужчина заставил нас зайти в ГАИ. «Вот этот виноват, – сказал он дежурному, указывая на другого водителя. Про меня добавил: – А этот нет».

Меня отпустили, но всё внутри меня трепетало. От испуга и негодования. Первая авария и первая травма у машины – вмятина на корпусе. Правда, краска не была повреждена. С тех пор появилась такая странная традиция: на всех моих новых машинах в первые недели эксплуатации появлялись вмятины. И тоже без повреждения краски. Мистика! Или предупреждение свыше: будь осторожен, а то будет хуже? Это как венки вдоль дороги – напоминание тем, кто слишком спешит: все там будем…

Но вскоре машина получила вторую травму. Ящик, в котором доставили «Запорожец» я решил переделать в гараж. Надо было его расширить и обшить металлом. Купил досок. Поехал за листовой жестью, и при выезде со двора магазина я не смог вписаться в ворота, через которые беспрепятственно мог проехать даже «КамАЗ». Прижался боком к стойке ворот. Благо это гладкая труба, к тому же я вовремя заметил, что не туда рулю, остановился и повреждения оказались едва заметные.

Однако не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь. Ездили мы в гости. Посидели, повеселились, вышли на улицу и прослезились. Кому-то не понравилось, что к их дому приехал «буржуй». На боковом стекле был виден отпечаток обуви сорок пятого размера: пытались выбить – не получилось. Тогда этот «первобытный» взял в руки тяжёлый предмет (как утверждают учёные, обезьяна превратилась в человека, взяв в руки орудие труда или охоты) и стукнул ею по лобовому стеклу. Поскольку это был триплекс, стекло не рассыпалось, но прямо напротив лица водителя образовалось непрозрачное пятно диаметром сантиметра четыре.

В те далёкие и «счастливые», как утверждают нынешние сторонники возвращения в СССР, времена проблемой была не только покупка машины, но и ещё большей – поиск запчастей. В Якутске лобового стекла я не нашёл. И когда оно появится и появится ли, торгаши сказать не могли. Рынка запчастей не было. Стал я искать во время своих многочисленных журналистских командировок. И нашёл. За сотни километров от дома. В посёлке Чульман Алданского района. На этой южной территории Якутии частных машин эксплуатировалось побольше – всё-таки и климат помягче и наземная связь с другими регионами страны существовала, поэтому и с запчастями было чуть лучше.

Ну, хватит о грустном, поговорим о весёлом.

Самое весёлое для автомобилистов Якутии – это езда в большие морозы. Надо иметь в виду, что «Запорожец» – это не японское или западногерманское чудо. Вообще все советские машины заводились очень плохо. А как завезти «достижение советского автопрома», когда морозы ниже двадцати пяти градусов?

Пользовались тремя способами. Первый: после предыдущей поездки всю ночь периодически, каждые час – полтора прогревали мотор. Так поступали профессионалы, которые были вынуждены на ночь оставлять грузовики на морозе. А на зимниках во время пятидесятиградусной стужи моторы вообще не выключают за всю многосуточную поездку! Во время отдыха водителей на стоянках вдали от цивилизации за их машинами с включёнными моторами следят зимовщики. Этот способ, разумеется, не для меня.

Второй – более реальный. На ночь сливаешь из двигателя масло, вывинчиваешь свечи. Утром подогреваешь масло, прокаливаешь свечи, и – стремглав к машине. Благо у меня и возле дома появился гараж. Успеешь в промёрзшее чрево быстро влить масло и ещё быстрее ввинтить свечи – мотор заведёшь. Замешкаешься – начинай сначала. Если уж позарез надо ехать. А если не очень надо, то лучше в такую погоду никуда не ездить.

Ну, а если внезапно понадобилось поехать, а мороз – под тридцать? Тут годится третий способ: цепляйся тросом за другую машину и катайся, пока машина не заведётся.

Этим двумя последними способами я пользовался, когда по производственной необходимости надо было съездить в командировку километров за сто от Якутска, а редакционную машину не давали.

Но тронуться с места, это ещё не все зимние проблемы для «Запорожца». У него печка – это фантастическое достижение советского автопрома. Напомню, двигатель у этого автомобиля установлен сзади. По этому поводу зубоскалы придумали анекдоты. Вот один из них. Подруга заглянула в передний багажник и ахнула: «Люсь, а у тебя мотор украли». «Да ничего: у меня сзади второй есть».

Печка у «Запорожца» автономная, она не берёт тепло от работающего двигателя, а вырабатывает его сама, своим бензиновым устройством. Не знаю, как на других машинах, но наша печка очень часто самостийно, по своей прихоти выключалась. Когда на улице выше нуля, это одна ситуация, а когда мороз за двадцать градусов… Такое у меня произошло, когда я поехал по редакционному заданию в Мохсоголлох.

Это – посёлок, где построили цементный завод, а неподалёку и комбинат крупнопанельного домостроения.

Как можно было догадаться построить такое производство в ста километрах от строительных площадок Якутска?! У нас же было плановое хозяйство, не свободно-рыночное! И по какому-то мудрому плану столицу Якутии собирались переместить в местечко Соколиный (так переводится Мохсоголлох с якутского). Главным аргументом инициаторов этой идеи было желание возвести Нью-Якутск на скальных породах. Старинный город, основанный казаками ещё в семнадцатом веке, стоит в долине реки Лены, а потому возникает множество проблем из-за вечной мерзлоты. Все дома приходится возводить на «курьих ножках» – на сваях, оставляя пространство между поверхностью земли и домом. К тому же первый этаж делали техническим, чтобы уложить там все инженерные сети. Так что все эти вынужденные меры защиты дома от провала из-за вытаивания грунта сильно удорожали строительство.

Однако потом сообразили, что проще договориться с «северным Сфинксом». Тем более что мерзлотоведение и соответствующий институт в Якутске добились немалых успехов в обуздании норова этого непростого природного явления. Столицу оставили на прежнем месте, а до производственной базы построили приличную асфальтированную (!) дорогу. Собственно говоря, всего-то возле Якутска асфальтом к тому времени покрыли вот этот стокилометровый участок вверх по течению Лены и километров двадцать в сторону аэропорта и посёлка Жатай – вниз. Все остальные дороги – в лучшем случае гравийные.

Проехал я в сторону Мохосголлоха километров двадцать, как печка выключилась. Возвращаться поздно. Да и понадеялся, что отопитель снова заработает. Но он пыжился, пыжился и окончательно заглох. В машине, где мотор стоит сзади, получить хоть минимальный обогрев неоткуда. Зато в обилии – проникающие сквозь щели «чуда советской техники» струи двадцатиградусного морозного воздуха. Конечно, я предполагал, что печка может отказать. Поэтому поехал в достаточно тёплой одежде, на ногах – меховые ботинки из оленьей шкуры. Кроме того в машине лежала шкура якутской лошади с очень толстым слоем меха, ею я накрыл колени. Однако если салон не обогревается, то стёкла запотевают. Пришлось приоткрыть окошко. И когда я подъехал к заводоуправлению, то зуб на зуб не попадал, еле-еле вылез из машины на скрюченных застывших ножках. И это при двадцати с небольшим градусах ниже нуля, а если б было сорок или пятьдесят?

Собкор Всесоюзного радио в Якутске Олег Козополянский рассказывал мне о своей поездке в центр алмазного края Якутии – город Мирный, которая чуть не закончилась трагически. Было около пятидесяти градусов мороза. Он с местным корреспондентом на их редакционном «Газике» выехал из Ленска в сторону Вилюя. Часа через полтора езды машина заглохла. Понятное дело, что привести её в чувство, что-то там подкрутить, соединить проводочки и т. д. на таком холоде невозможно. Вперёд – до ближайшего населённого пункта несколько сотен километров, назад – сотня, но и её не успеешь пешком преодолеть, замёрзнешь. По зимней трассе в такую пору транспорт практически не ходит. Можно сказать, что они уже распрощались с жизнью, как – о, чудо! – их нагнал военный грузовик. Откуда он взялся в такую пору, да ещё в одиночку (что категорически запрещается при таких морозах!), одному богу войны известно.

Как-то я собрался в тот же Мохсоголлох съездить на редакционном «Газике». Мороз был – за тридцать. Водитель критически осмотрел меня и заставил надеть меховые ботинки, в обычных городских отказался везти.

И, несмотря на все «прелести» езды на «Запорожце» в холодную пору, иметь даже такую «консервную банку» было радостью.

Мы с удовольствием ездили по окрестностям. За грибами, на охоту или просто полюбоваться природой. Естественно, не обходилось без приключений.

Выше по течению Лены к ней, окаймляя долину Туймаада, примыкает высоченный Табагинский мыс. Там неплохая рыбалка. Но мы подъехали не к реке, а к озеру. Долинное – между дорогой и коренным берегом. Решили попробовать «поохотиться» на карася. «Охота» не удалась. А в довершение «Запорожец» забуксовал. По неопытности я не обратил внимание, что грунт рядом с озером оказался не такой плотный, как на обычном лугу. Газанул – колёса углубились. Ещё газанул – ещё глубже. Провалился до дисков. Понял, что сам не выберусь. Стал на дороге голосовать. Машин не много. Но из первой же легковушки вышел водитель крепкого телосложения. На мою просьбу вытащить нас тросом он молча подошёл к «Запорожцу», обхватил его сзади, приподнял и переставил ведущие колёса. Вот преимущество маленькой машины! Я сел за руль, на этот раз газовал и отпускал сцепление осторожнее. К тому же наш спаситель подтолкнул, и мы – на крепкой почве.

А если в каком-нибудь глухом месте не найдётся силач, способный приподнять «Запорожец»? Конечно, воспользовался бы домкратом и постелил бы сучья. Но это заняло бы немало времени. Ведь под домкрат надо было бы вырыть яму…

У этой машины в Якутске хорошее реноме как у… вездехода. Долина Лены вся изрезана протоками. Некоторые из них пересыхают. А за ними – острова, на которых отменная рыбалка и удачная охота. Однако дно таких проток, несмотря на отсутствие видимой воды, мягковато. Можно увязнуть. Туда едут или на мотоциклах, или на «Запорожцах». А чтобы это украинское чудо не завязло, колёса сдувают, так чтобы площадь опоры на почву увеличилась. И – вперёд! Помогает. Ну, если уж не повезёт, то вытолкать его – это не в «Волгу» упираться…

Наш «ушастик» был красный, и это оказалось удобно в тайге. Хоть в самой чащобе его оставь – всегда мелькнёт своим семафорным цветом. Но однажды я его потерял.

В грибную пору повадился ездить по Вилюйскому тракту за грибами. В обеденный перерыв я успевал съездить за обабками (местный вариант маслят), а их в тайге было столько – хоть косой коси, вернуться домой, пожарить, съесть и почти не опоздать. Единственной загвоздкой оставалось лишь последующее одурманивание этими грибами – будто опиума глотнул (никогда не пробовал) или выпил какое-то сосудорасширяющее лекарство. Так что при всей любви к грибам надо было не переборщить.

Но однажды я переборщил с упрятыванием автомобиля. Обычно я его оставлял на обочине. А тут нахлынуло какое-то непонятное беспокойство: абсолютно пустынный тракт, но вдруг, пока я увлекусь «тихой охотой», кто-то подкатит и успеет «разуть» мою игрушку?! Сигнализации-то тогда не было. Заехал поглубже в тайгу. Поставил «Запорожец» в самое густое место. А когда набрал грибов, никак не мог найти его. Ходил, ходил… Неужели угнали? А что, запросто – разбили стекло, открыли дверцу и, не заводя мотора, укатили в другое место. Или я заблудился? В густом лесу, когда нет ориентиров и не светит солнце, заблудиться легко. Даже у меня, опытного туриста, был такой случай. Правда, в Подмосковье. Заволновался: а вдруг я в одиночку не найду свою машину. Возвращаться в город за подмогой – пройдёт часа полтора…

Вышел на Вилюйский тракт. Нашёл то место, где я с него съехал. Стал неторопливо углубляться по своему следу. И… о радость – стоит мой красавец, целый и невредимый. Лишь слегка обиженный, что я его, одинокого, забыл в чужом месте.

«Обиделся» он ещё раз, когда на огромном безлесном пространстве пологого коренного берега реки Лены мы нашли для него единственное растущее дерево! В итоге бодался «Запорожец» с сосной. Дал я порулить жене. Кругом никого и ничего. Ровная укатанная дорога, которая вела прямо к этой огромной раскидистой сосне. Хорошо, решили, под ним можно устроить пикник. Когда надо было затормозить, Лена нажала на газ (перепутала педали, хоть и не блондинка!). «Запорожец» взвыл всеми своими лошадиными силами, и мы очутились в зелёном мешке. Мотор заглох. Я с ужасом подумал: ну, что теперь с машиной? Кранты? Всмятку? А с машиной – ничего, ни одной царапины. Спускающиеся до земли густые ветви приняли в свои мягкие объятия машину и усмирили её. И нас тоже.

### Трое в «лодке», не считая собаки

В связи с моими творческими планами мы на машине отправились в Южную Якутию. Моста через реку Лену не было (и нет до сих пор; обещали в двадцать первом веке построить железнодорожный – стальной путь уже достиг правого берега Лены, да «Крымнаш» помешал, выделенные деньги отдали туда, чтобы надёжнее связать черноморский полуостров с Россией). Паромная переправа. Далее – Амуро-Якутская магистраль (АЯМ). Уточню название. Сейчас так официально называют построенную железную дорогу. Что, честно сказать, несправедливо. Нельзя было у старинного сухопутного пути отнимать историческое название. А теперь автомобильную дорогу стали официально называть федеральной трассой «Лена». Но я буду употреблять старое название – как тогда, в 1970-е годы, дорога называлась.

Если говорить о длине АЯМа, то это, конечно, действительно магистраль – свыше тысячи двухсот километров, от станции Большой Невер на Транссибе до Нижнего Бестяха, посёлка напротив Якутска. Если же учитывать её тогдашнее гравийное покрытие – это глубокая провинция.

Первые вёрсты этой дороги были проложены с юга ещё в семидесятые годы девятнадцатого века! Найденное в Амурской области золото потянуло тогда к себе добытчиков и грузы. Но настоящее развитие дорога получила, когда в 1920-е годы в Алданском районе Якутии началась «золотая лихорадка». Но дальше укладки гравия к 1978 году, когда мы отправились по ней в дальний путь, магистраль не продвинулась.

Я не знаю, сколько по ней тогда ездило легковых машин. Думаю, очень мало. В основном ею пользовались грузовики. Под их тяжестью гравий превратился в гребёнку. Ехать было тяжело, машину трясло как на «стиральной доске» испытательного полигона. Менял скорость, но трясло при любой. Наконец, я нашёл лучший вариант: при девяноста километрах машина мчалась по гребешкам гребёнки. Так мы ехали всю ночь, до первого населённого пункта.

Дальше дорога была получше. Особенно после паромной переправы через реку Алдан возле посёлка Тимптон. Южнее города Алдана «Запорожец» прошёл испытание высотой. АЯМ забирается на гору Эвота. Её высота – тысяча шестьсот метров. Дорога проходит метров на сто пятьдесят ниже. Грузовики, пыхтя и дымя дизельным угаром, еле-еле двигались вверх. Мы тоже. Сказывались перегрев двигателя и недостаток кислорода. Останавливались, остужали машину и себя. Хотя жары не было. Напротив, дул прохладный ветер. На этом перевале всегда – свежо и ветрено Зимой тут вообще движение не раз прекращалось из-за снежных заносов.

Испытание высотой машина прошла успешно. А вот как поведёт себя на горной дороге с крутыми подъёмами, с валунами?

Мы знали, что есть очень красивое и рыбное место Юхта – на реке Унгре. К тому же там почему-то более мягкий климат. За все эти прелести Юхту назвали курортом.

Когда-то это было перевалочным пунктом геологов. Туда всякими сухопутными способами – на тракторах, лошадях, оленях доставляли грузы, а оттуда сплавляли их по Унгре и Алдану до геологических баз и горнодобывающих участков. Потом нашли более удобные пути доставки, но место приглянулось геологам. Построили там пионерлагерь, а когда он закрыт, его используют как базу для охотников и рыболовов.

От АЯМа – «всего-то» пятьдесят два километра. Однако Михаил Харин, начальник геологоразведочной экспедиции «Востоккварцсамоцветы», располагавшейся в посёлке Большой Хатыми, где мы заночевали, глядя на наш «вездеход», предупредил, что мы можем и не добраться. На такой маломощной машине ещё никто до нас не решался в эту глушь забираться. Предложил доехать туда на их грузовике, который вскоре должен повезти в пионерлагерь продукты. Но мы всё же решили ехать на своём «ушастике». Надо же его испытать в любых условиях. Иначе для чего покупали? Только музыку слушать?

О том, как мы преодолевали путь до Юхты и еле выбрались оттуда, я позволю себе процитировать строки из моей книги «Жемчужина БАМа» (1982 г., издательство «Мысль», Москва). Они лучше моей памяти показывают детали путешествия.

> «Выехали на АЯМ, пересекли по мосту реку Большой Хатыми [сейчас её принято называть Большая Хатыма], приток Тимптона, и сразу свернули в тайгу. Дорога как дорога. Не разгонишься, но и не застрянешь. Справа вынырнул самосвал, видимо «вброд» пересек реку и, пыля, умчался вперед. Километров через пятнадцать мы догнали его. Самосвал соскочил задними колёсами с низкого полотна дороги, и они утонули в болоте. Пытаясь вырваться из плена, машина все глубже уходила в трясину. Узкая дорога оказалась перекрытой, и мы остановились.

> – Может, тросом тебя подцепить? – пошутил я.

> Водитель сердито махнул рукой. Он вел здесь подсыпку и при развороте нечаянно съехал с полотна.

> Вскоре подоспела помощь. Но бульдозер никак не мог взять машину тросом – пришлось бы тащить ее вбок. Тогда бульдозерист догадался зацепить автомобиль отвалом и, пятясь, вызволил его из плена.

> Путь свободен. Но кучи свеженасыпанного грунта еще не разравняли, и мы то застревали в них колесами, то ползли по ним на «брюхе». Крупные куски грунта приходилось даже убирать с дороги.

> Мост через болото. Старый, похожий на изуродованный скелет. Отовсюду торчат ребра-бревна, между ними провалы. С бревна на бревно, через ямы и щели… Проскочили…

> Старая полуразрушенная гать. Под напором колес поднимаются куски бревен, отскакивают подгнившие доски.

> Дорога пошла вверх, болота остались позади. Сухие песчаные сосняки обступили дорогу. Я разогнал машину, сзади и сбоку стояла сплошная стена пыли.

> Потом песок кончился, и начался каменистый спуск. Потихоньку съехали по ступенчатой дороге. Посмотрел на спидометр: до Юхты осталось семнадцать километров. Ничего страшного на трассе пока не было.

> За пересохшим ручьем – подъем. Разогнаться не удалось: слишком много крупных камней и круто. Шли на первой скорости. На середине подъема застряли. Скатились вниз, попытались еще раз взять приступом, с ходу. Поднялись лишь на метр-полтора дальше, чем в первую попытку.

> – Толкай, – грустно сказал я Лене. К сожалению, жена водить машину не может, и в подобных ситуациях всю геркулесову работу приходится выполнять ей, человеку весьма далекому от тяжелой атлетики.

> – Можно, я тоже буду толкать? – вызвался сын.

> – Опасно. Из-под колес могут выскочить камни. Да и вдруг тормоза не удержат.

> Обиженный Сергей ушел с собакой в тайгу.

> Облегченный «Запорожец» продвинулся теперь не более чем на метр и заглох. Я снова завел мотор; машина дернулась, заглохла, а пока я переставлял ногу с акселератора на тормоз, съехала вниз. Нет, так мы не поднимемся. В следующий рывок Лена успела под заднее колесо подложить камень. Задержались на этой точке… Осталось одно – ждать помощи. Кто бы ни поехал, нас не объедут, другой дороги в гору нет, вокруг обрывы. Волей-неволей придется выталкивать.

> Наконец, сзади подъехал грузовик с продуктами. Два парня и женщина подтолкнули нас, и «Запорожец» легко взмыл вверх. На водоразделе мы пропустили вперед грузовик и не спеша запрыгали по камням.

> До Юхты оставалось менее десяти километров. Остановился перед крутым спуском. На дороге высохшее русло горного ручья, сплошь камни. И ни одного следа машины. Будто до нас здесь вообще никто не проезжал. Куда делся грузовик? Ведь ни одного поворота не было. Прислушались – ни звука. Под уклон – значит к реке. А на берегу реки должен быть пионерлагерь. Но как же здесь проедем? Вниз-то скатимся. А вверх, в обратный путь?

> «Запорожец» осторожно взобрался колесом на валун, спрыгнул с него, стукнувшись днищем. Надо еще медленнее ехать. Спускаемся не на двигателе, а на тормозе. С черепашьей скоростью. Прыг с валуна, прыг…

> Кончились валуны, теперь камни помельче и дорога положе. Вот и пионерлагерь. Выехали на берег Унгры [в книге непонятным образом здесь и в некоторых других местах текста Унгру переименовали в Иенгру; такая река тоже есть в Алданском района, но то другая река; я, вычитывая рукопись, не мог пропустить эту ошибку, тем более что на Иенгре не был, возможно «опечатку» внесли при редактировании в издательстве] и остановились прямо возле воды на огромной каменной плите… На соседней такой же плите «накрыли» стол». Под могучей разлапистой елью поставили палатку…

> К вечеру на реке стало заметно больше народу. Десятка полтора человек стояли с удочками возле устья Юхты. А сколько мимо нас прошло дальше, за перекат! Люди жаждали попробовать ухи из свежей речной рыбы у таежного костра. На чем только не добираются сюда: на грузовиках, на автобусах, «газиках». Одна группа приехала на «Москвиче». Хозяин машины подошел к нам:

> – Сюда на «Запорожце»? Великомученики! Кто же вас надоумил приехать?

> – Сами решили.

> – А меня друг уговорил: дорога, мол, нормальная, рыбалка нормальная… А теперь не знаю, выберемся ли отсюда. Прыгали, прыгали по камням, все кишки отмотали. И чего мучились: ни одной рыбешки. Давайте обратно вместе поедем.

> На том и порешили. Двумя экипажами преодолевать препятствия легче».

> Рыбы действительно не было. Ходили, ходили мы с удочками, ничего не поймали. Но на блесну я всё же подцепил ленка. Для ухи и одного достаточно. К тому же стал накрапывать дождь. Дождь усилился, и мы ужинали в машине. Цитирую далее:

> «Мимо нас до самого рассвета возвращались, шлёпая раскисшей обувью, обманутые в своих надеждах рыболовы. И каждый раз, просыпаясь от машинной духоты и тесноты, я тревожился от одной и той же мысли: как будем выбираться из котловины, выберемся ли? Попали в ловушку!

> Надежда на то, что к утру небо очистится, не оправдалась. Несмотря на отчаянные порывы, ветер не разгонял, а приносил все новые и новые порции дождевых туч…

> Остаться ради эфемерной надежды на хорошую погоду? Сумеем ли выбраться отсюда потом без посторонней помощи? Сегодня воскресенье, и большинство отдыхающих разъедутся. Решили ехать немедленно».

К скорейшему отъезду нас подталкивала и опасность разлива горной реки. Здесь узкая долина, и после обильного дождя река может так быстро вспучиться, что нас просто унесёт прямо в «консервной банке».

Я завёл машину и, не мешкая, стал выбираться из долины. Но, увы, маломощный «Запорожец» и этот подъём не одолел. Дождь всё усиливался, склон был глинистый, колёса буксовали. А непрогретый мотор глох. Я запаниковал. Неподалёку стоял «под парами» автобус, вот-вот готовый тронуться в путь. В нём уже сидели люди, но он кого-то ещё поджидал. Я обратился к пассажирам с мольбой о помощи. Они не поднялись от сухих, нагретых сидений, не захотели мокнуть. В это время пришла группа якутских парней. Под их дружным напором наша машина выползла по глинистому склону на дорогу. Подъехали к тому месту, где вчера стоял «Москвич», водитель которого предлагал вместе выбираться. Но след машину уже смыло дождём. Вот и верь таким попутчикам.

> «Перед нами крутой изгиб дороги. Если можно назвать дорогой водяной поток, мчащийся по камням! Мотор прогрелся как следует и тянул гораздо лучше. Мы двигались без остановок и заминок. Камни стучали по днищу, ноги в машине подпрыгивали от этих ударов. Только не останавливаться! Остановимся – потеряем силу инерции, машина без посторонней помощи не сдвинется. Только вперед!

> Самый крутой и самый каменистый участок. Дорога раздвоилась. Пока раздумывал, где лучше ехать, чуть сбавил газ, и этого оказалось достаточно, чтобы мы застряли. Скатились к началу развилки. Здесь чуть положе, да и объехать тут нас смогут. К счастью, подоспел одинокий мотоциклист. Вместе с Леной он толкнул машину, и «Запорожец» полез в гору. Теперь уже не страшно: самый тяжелый подъем проскочили.

> Промчались по гати на болоте, по полуразвалившемуся мосту…

> Пятьдесят два километра от Юхты мы преодолели за три с половиной часа (туда ехали четыре часа). И когда вырулили на желтую ленту АЯМа, закричали «ура!».

> В Большом Хатыми внимательно осмотрели машину. Крупный камень прокрутился вместе с колесом и выдавил изнутри бугор на крыле. Пустяки. Две вмятины в днище. Пустяки. Ведь все работает, крутится, мигает, светится!»

И главное, несмотря на сумасшедшую езду, когда выбирались из горного тупика, езду без оглядки на состояние полотна и без привычной осторожности на таких каменистых дорогах, мы не пробили картер! Помню, недалеко от этих мест, когда я ехал в Нерюнгри на служебной «Волге», вырвавшийся из-под колеса камень пробил картер, и водитель вынужден был остановиться на полпути. Но там посёлок был недалеко, да и за служебным транспортом быстро приехала техничка. А случилось бы такое же с нами возле Юхты – кто бы потащил нас за десятки километров до ближайшего автосервиса? Где, пожалуй, и картера для «Запорожца» не нашлось бы.

Так что мы гордились своим неказистым «ушастиком» («чебурашкой», «консервной банкой», «мыльницей» – как только ещё его не оскорбляли!). И посылали в небо воздушные благодарности его создателям.

### Из Ижевска в Москву своим ходом

Как ни жалко, но с «чебурашкой» пришлось расстаться. Закончился срок моей добровольной ссылки на Север, мы решили переселиться в Москву. Понимая, что в родной столице долго не сможем приобрести машину, я попытался отправить «Запорожец» в обратный путь на «материк» «посылкой». То есть сначала почти две тысячи километров пароходом до Усть-Кута, потом ещё около пяти тысяч – по железной дороге. Но речники грузить машину без ящика не соглашались. Из родного ящика, напомню, я сделал гараж. Найти готовый не представлялось возможным. Заказать – денег стоит. Да дорожные расходы. Да отсутствие уверенности в том, что его по дороге не разукомплектуют. В общем, телушка – полушка, да рубль перевоз. Пришлось подумать о продаже.

А тут неожиданно в редакцию «Соц. Якутии» пришла добрая весть: коллективу выделили машину». «Москвич»! Да не московский, а ижевский, который считался даже выше по качеству! Но никто не захотел его приобрести. Потому что он ждал покупателя… на заводе, в Ижевске. Платите и берите самовывозом! В Якутск! Идиотизм! Но, думаю, продавцы при тогдашнем спросе на машины были уверены, что всё равно продадут. И продали.

Мы, не глядя, не зная цвета и фактического состояния детища ВПК (военно-промышленного комплекса), купили очередного «кота в мешке». С продажей «Запорожца» особой закавыки не было: спрос превышал предложение. К тому же, несмотря на путешествия, мы успели намотать лишь тринадцать тысяч километров. Было у покупателя одно недоумение: мы покупали за три с половиной тысячи, а продавали за… пять. Так получилось, что как раз в это время родное правительство, считая, что благосостояние народа сильно повысилось, взвинтило цены. Я объяснял покупателю, что и «Москвич» тоже подорожал в полтора раза и что дешевле он не купит почти новый «Запорожец». В придачу я ему оставил запасные части, инструменты, а главное – новое лобовое стекло.

Быстро и успешно продали оба гаража. Даже тот, что сам смастерил из упаковочного ящика.

На Ижевском машиностроительном заводе я должен был забрать покупку до двадцать пятого сентября. Если бы не успел – машину перепродали бы. Я прилетел в этот славный город машиностроителей (в основном изготовителей военной техники) только за два дня до истечения контрольного срока. На огромной площадке стояло лишь три легковушки: две зелёных и одна – какого-то неопределённого красно-розового цвета. Я с ужасом подумал: неужели мне достанется зелёнка? Я заранее решил, что возьму только машину красного цвета. Пригляделся: зелёные – это каблучки, которые предназначены для перевозки мелких товаров. То есть у меня никакого выбора – осталась одна-единственная машина. Я оглядел её, завёл, осмотрел фары и фонари. Лампочка поворотного светильника не включалась. Отпускавший товар мужик, поковырялся и успокоил: «Да это краска попала». Я расписался в получении. Отправил телеграмму в Якутск, что поехал своим ходом в Москву. Мне показали, как двигаться в сторону столицы, и я покатил. Даже не поехал в ГАИ оформлять транзитный номер – рабочий день уже закончился.

Однако на окраине города я не разобрался в развилке: куда путь на Москву – влево, вправо? На улице ни души. Постучал в ближайшую избу. Получив справку, двинулся дальше.

Вскоре я почувствовал что-то неладное. Всё ближе подступает тайга, воздух прозрачный. Без городских запахов должен быть. А в салон поступает какая-то подозрительная вонь – будто резину жгут. Хотя никаких производств не видно, и дыма от костров тоже. Уж не с машиной что-то? Остановился. И мороз по коже: кипит левое заднее колесо. Из-под резины пузыри пошли. Оказывается, когда останавливался в поисках дороги на Москву, зафиксировал машину ручником, да так на нём и поехал. Ещё бы чуть и…

Намёк судьбы понял. Остановился воле речушки. Помыл заготовленные фрукты и овощи, достал припасённые ещё в Якутске бутылку армянского коньяка и кусок копчёной колбасы. Побрызгал дефицитным алкоголем руль и его окрестности в кабине. Пять капель проглотил сам с тостом за здоровье «Москвича». Обряд завершён – в путь.

Отужинал колбасой и прочим на ходу. Заторопился, потому что стало темнеть. И не только из-за кончины трудного для меня дня, но и в связи с надвигающимися тучами.

Вскоре асфальт кончился. Внезапно. Дорога уходит в леса уже без твёрдого покрытия. Реконструкция! Глинистое полотно раскисло от проливного дождя. Машина скользила и юлила, как по якутскому снегу.

Дождь не переставал. Вокруг – глухой лес. Останавливаться негде. Ни одной нормальной просеки, ни полянки. И даже съехать невозможно. Полотно возвышается почти на метр. Да и стрёмно одному ночевать в таких глухих местах. Ехал и ехал. Пока не упёрся в колонну таких же перегонщиков новых машин. Передо мной ползла кавалькада каблучков, правда возглавляемая старенькими грузовиками. А потом вся наша колонна упёрлась в фуру. Как шофёра угораздило поставить её поперёк дороги? Причём задние колёса сползли с полотна, и грузовик, как ни ревел на всю Вселенную своим мотором, не мог вернуться на дорогу.

Кто-то смелый впереди свернул в лес, и мы, прыгая по кочкам и валежнику, неуверенно продвигались несколько сотен метров, пока не нашлось пологого подъёма на полотно.

Хотя я был последним в кильватерном строю, но всё же компанией ехать было спокойнее. Мы, так и не останавливаясь, скользили по раскисшей глине, пока не добрались до асфальта. Там группа наша распалась. Точнее, я откололся от неё. Наступила ночь. И водители-попутчики примкнули к уже стоявшим на специальной площадке дальнобойщикам.

Я решил ехать до тех пор, пока силы будут и сон не сморит. Дорога узкая, извилистая. Проезжал какие-то сёла. Фары машины выхватывали из кромешной тьмы нефтекачалки. Сначала я удивился их появлению, а потом вспомнил школьный урок географии: нефть-то здесь добывали. Это, как тогда говорили, – Второе Баку.

Дождь прекратился, и стало уже светать. Я выехал на шоссе шириной, ну если не с аэродром, то с взлётно-посадочную полосу это точно. И по этой широченной асфальтовой реке я еду один. Никого. Ни в какую сторону. А асфальт-то новый. Ровненький. Для чего же он в таких глухих местах нужен? Да это же строилась трасса для перегона больших грузовиков из Набережных Челнов!

Как ни странно, на этом пустынном шоссе увидел повозку. Откуда она катилась и куда, если вокруг новой трассы ни одного населённого пункта, было мне трудно понять. Захотелось поговорить, узнать, где можно перекусить, купить продукты. К моему удивлению, аборигены с трудом меня понимали и толком не смогли мне что-либо полезного сообщить.

И это – единая семья советских народов?! Хотя не должен был этому недопониманию удивляться после поездок в отдалённые места Якутии. Но там это – чрезвычайная редкость, чтобы люди плохо знали русский язык. В крайнем случае, скажешь «Мин сахалы бельбяпин» («Я по-якутски не понимаю»), и с тобой заговорят на русском. Но та республика – за несколько тысяч километров от столицы государства. А здесь-то, в европейской части, где до Москвы менее тысячи километров, и – с трудом понимали друг друга. И в Латвии не очень-то удивлялся, если со мной иногда не хотели говорить по-русски. Всё-таки это делали скорее преднамеренно, чтобы показать своё отношение к «оккупантам». Или взять Нахичеванскую автономную республику, где к нам, московским журналистам, приставили переводчика. Но это – очень отдалённый от России горный район. А Татария-то – внутри России! Я был шокирован.

В гордом одиночестве, без попутных машин, я добрался до окрестностей Казани. Лишь там началось интенсивное движение. Яркое солнце меня разморило. Понял, что я не Иван Грозный и не смогу с ходу «взять Казань». Не доезжая татарстанской столицы, ткнулся в придорожную лесную полосу и уснул в машине крепким сном.

Времени на осмотр Казани тратить не стал. Да и ездить по городу без номеров – можно напороться на гаишников, будут выяснения, осмотр машины и документов, потеряешь время, а то и деньги. Пообедал в столовой и – на простор.

Осенью темнеет быстро. А тут ещё такой туман сгустился, что не было видно дальше нескольких метров. Противотуманных фар, разумеется, не было. Дальний свет включишь – световая пелена закрывает вид почти перед бампером. Ближний свет включишь – видно подальше, но боишься, что встречная машина тебя не увидит, наскочит. Так и полз я со скоростью пешехода. Хорошо, почти не было встречных машин.

Где-то в стороне осталась чувашская столица – Чебоксары. И вдруг в туманной мгле увидел вверху огни. Осторожно приблизился. Светит фарами грузовик (потому и показалось, что огни вверху). Перед ними стоит раздолбанный «Жигуль». Рядом – машина ГАИ. Ко мне подбегает мужчина. Окровавленный. Торопливо, сбивчиво просит отвезти его раненную жену в Чебоксары. Гаишник оценил мой усталый вид перегонщика, успокоил раненного водителя: «Не надо его дёргать. Сейчас другого попросим».

Вскоре я сам чуть не совершил ДТП. В сплошном тумане я ориентировался по кромке асфальта. Это единственное, что можно было разглядеть в «молоке» – границу между асфальтом и грунтом. И вдруг я потерял эту границу. Куда ехать? Не знаю. Вышел. Сделал два-три шага от машины и обомлел: стою перед откосом. Ещё чуть-чуть и скатился бы с полотна. Вероятно, здесь к магистрали примыкает боковая дорога, вот и пропала из вида граница асфальта.

Мандраж в коленках. Но не стоять же на месте. Не ты, так в тебя кто-нибудь врежется. И снова не спеша стал продвигаться черепашьим темпом, мигая аварийными огнями.

Было ещё одно испытание – переправа через Волгу. Это – парадокс. На магистральной дороге. Чуть ли не в центре страны. В двадцатом веке. Нет моста! На что страна деньги тратит?! Перед паромом очередь с километр: грузовики, трактора, легковушки… Я сначала даже и не подумал, что это очередь на переправу. Бодро поехал мимо стоявших машин. Вдруг мне наперерез кинулся разъярённый мужик с гаечным ключом. Известен антагонизм между водителями грузовиков и автолюбителями. Вечно наш брат стремится проскочить впереди рычащих и дымящих грузовиков. И в данном случае я оказался не первым нарушителем очерёдности. Только увидев злобное лицо водилы, я понял, что не туда залез. Но разворачиваться было уже поздно. К тому же до парома оставалось метров пятьдесят, и я заметил, что грузовики уже не влезают, нет для них места, а легковушка вполне может уместиться. И я своей настырностью сэкономил на этой переправе несколько часов.

Не знаю, как сейчас (до Нижнего Новгорода не ездил), а тогда Горьковское шоссе было очень узким. Обогнать впереди коптящий неспешный грузовик можно было только в определённых местах. И вот тащишься несколько километров, ждёшь разрешительной полосы, обогнал – снова упёрся в коптящий зад. И так целый день.

На родной московской земле с Горьковского шоссе я свернул в сторону Черноголовкинского. Там, на берегу Вори, у стен Николо-Берлюковского монастыря похоронена мама. Я доложил ей, что вернулся в Москву. На «лихом коне». Если бы гадалка сказала маме, что её сын, которому в детстве не хватало денег даже на порядочную обувь и хорошее питание, купит машину, она бы не дала ей ни копейки, прогнала, опозорив за явное враньё. Но я приехал к маме на собственных четырёх колёсах. Через тринадцать лет после того, как она покинула сей грешный мир.

Когда въехал в Москву, ошалел от машинного движения, от суетных пешеходов, стремившихся попасть под колёса. После тихого Якутска это был кромешный ад. Особенно злачным местом мне показался участок возле станции метро «Сокольники». «Неужели я смогу каждый день ездить по такой Москве?», – подумал я, ныряя в узкий проём под железнодорожным мостом.

Мой друг Виктор Воробьёв, который разъезжал на служебной кремлёвской машине, категорически заявил: «Я к тебе не сяду, пока ты не проедешь по Москве пять тысяч километров». Он прав, конечно. Но даже и пять тысяч – не гарантия полной безопасности.

По иронии судьбы я сейчас живу в Сокольниках, в двухстах метрах от этого железнодорожного моста, где ужаснулся от дорожной суматохи. Теперь здесь езжу чуть ли не каждый день. Правда, недавно этот проезд значительно расширили. Но легче ездить по Москве от этого не стало. Наоборот, пробки, стояния перед светофорами, объезд ремонтных участков – всего этого стало гораздо больше. Как и машин…

### Вокруг Москвы и далее…

Я несколько дней ездил по Москве без номеров, так как надо было сначала восстановить московскую прописку. И однажды, прямо перед гаишником, сидевшим в «фонаре» над Садовым кольцом, на площади Восстания (теперь – Кудринская), мне в бок врезалась скорая помощь. И умчалась. Хотя и без сирены. Гаишник отказался разбираться: мол, виновник (если и виновник?) уехал, да и вы проехали место аварии. Объяснение, что не мог я в густом потоке внезапно остановиться, не помогло. Если служаке не захотелось этим заниматься, ничего не попишешь.

Да и повреждение было незначительным. Вновь, как и на «Запорожце» лишь неглубокая ложбинка, без повреждения краски. Протирая повреждённое место, я вдруг обнаружил, что у машины совсем не такой невнятный розово-кисельный цвет, который мне не понравился. Она покрыта защитной мастикой!

Тогда не было в нашей стране иномарок, за исключением считанного количества автомобилей посольств и торгпредств. И на мой ижевский «Москвич ИЖ-комби» засматривались. Редкая по тем временам машина. Особенно в Москве. У неё был совсем иной дизайн, чем у московского собрата. И форма кузова другая, и особое достоинство – зеркала заднего вида на капоте!

Но… Тогда с автомобилей, снимали всё, что можно было быстро снять, свинтить: щётки, колпачки, зеркала… Так что на ночь я снимал щётки. А свои оригинальные зеркала так никогда и не удосужился поставить на их законное место. Не будешь же, каждый день отвинчивать их и потом устанавливать. Купил съёмное боковое зеркало, и каждый раз ставил его и после езды снимал.

Зеркала уберёг. А вот (кто бы мог подумать?) задние фонари – нет. Как ворюга-ловкач умудрился их снять, если это можно было сделать, лишь открыв заднюю, пятую дверь?! Я даже не сразу заметил пропажу. Спереди же не видно. Солнечный выходной день мы поехали на Воробьёвы горы. В дороге вдруг понял, что как-то не так работают поворотники, непривычно ускоренно. Лампочка перегорела? Остановился, осмотрел. Ба! Сзади только проводочки торчат. Аккуратный вор: ни один контакт не повредил. Сразу видно: профессионал! Мастер своего дела!

Заявил в милицию. Но доблестные защитники трудящихся так и не дали ходу моему заявлению. И даже не ответили. Да и как найдёшь вора и сворованное? Фонари стандартные. Есть особые приметы? Конечно, нет. Значит, и не найдёшь. Вон у соседа с такой же ижевской машины сняли всю заднюю дверцу. А он заметил лишь тогда, когда на ходу почувствовал, что откуда-то ветерок поддувает.

Найти запчасти к «Москвичу» я не сумел. Объездил все автомагазины и рынки. Нигде нет. Редкая, повторюсь, была машина. И запчасти к ней очень редкие. Тогда смастерил фонари сам, используя алюминиевую панель и фары от… «Запорожца». Так и проездил до очередного техосмотра в ГАИ. Гаишник обомлел. «Не соответствует техническому паспорту», – приговорил он меня. Но за год я уже успел найти заводские фонари. Я отъехал в сторонку. Заменил. Гаишник опять изумился…

Машина помогла мне объездить почти всё Подмосковье – как раз тогда я изучал подмосковные усадьбы. И по работе в областной газете тоже она мне очень пригодилась. Я не был связан с редакционной машиной: когда хотел, тогда и выехал, тогда и приехал, тогда и заехал куда-нибудь попутно по своим интересам.

Один из наших любимых семейных маршрутов – на Оку. Но с ним связаны не только светлые, но и грустные воспоминания.

Мы пытались рыбачить на левом берегу Оки. Клёва не было. Заночевали прямо в машине. Надули матрац и втроём улеглись. Утром проснулись, обеспокоенные ухудшением погоды и всеобщим стремлением автомобилистов побыстрее уехать. С вечера заполненный до отказа прибрежный луг, быстро опустел. Пора и нам. Повернул ключ зажигания – ни звука. Не понял. Повернул – вновь тишина. И тут заметил, что расплавлен прикуриватель. Ночью кто-то из нас надавил на него, а он включался даже, когда ключ зажигания не вставлен. Раскалился, оплавился, зафиксировался в гнезде, и аккумулятор разрядился полностью! У кого «прикурить», чтобы завезти мотор? Осталось две – три машины. К одному водителю подбегаю – машет рукой: некогда, начинается дождь, уезжаем! К другому – та же реакция. Задержался старенький «Москвичок». Хозяин не против, но нужны провода. А у нас тогда их не было. Бегаю по площадке, ищу провода. Нашёл в кустах. Оголённые. Опасно. Но другого варианта нет. «Прикурили», завелись и поехали.

Это было во время Олимпиады 1980 года. Все трассы были под контролем. Особенно на въезд. Пока добирались до своего центра, нас несколько раз останавливали на Варшавке, дотошно изучали документы. А выключать-то двигатель нельзя, вряд ли аккумулятор успел достаточно хорошо подзарядиться. Уже неподалёку от дома при резком торможении, двигатель заглох. Но теперь аккумулятор не подвёл.

Но это мелочи по сравнению со следующим приключением на том же маршруте.

Снова мы ехали на Оку. Уже были близки к цели. Стемнело. Шёл мелкий дождь. Мои пассажиры Серёжа с Леной и её сестра с мужем задремали. Когда проезжали по территории Приокско-Террасного заповедника, из кювета перед нами выпрыгнул кабан. Огромного размера. Объехать его я не мог. По встречной полосе шла колонна грузовиков. В кювет прыгать – насмерть разбиться. Кабан уже почти пересёк нашу полосу, но, испугавшись, грузовиков, замешкался. На мокром покрытии резко затормозить я не смог. Да и старался, чтобы машину не закинуло в ту или иную сторону, что было одинаково опасно. И получился таран. Кабан упал. Мои пассажиры вздрогнули, испугались. Удар пришёлся левой стороной машины, углом, поэтому моторный отсек оказался почти цел. Лишь разбита фара, да погнута левая часть кузова, так что я не смог открыть свою дверцу.

Тут подъехал сзади грузовичок. Вышел водитель. «Нож есть?» – деловито он спросил меня. На моё недоумение предложил: «Кровь надо спустить. И давайте поделим. Столько мяса!» Да кабан – огромный на сотню килограммов с лишним потянет. Заманчиво! Но я отказался от участия в пополнении семейной продовольственной программы. Водитель достал отвёртку и вскрыл труп животного.

Мы поехали в Серпухов. До поста ГАИ было всего несколько километров. Там внимательно осмотрели то место машины, которой был убит кабан. И хотя были явные следы шерсти и жира, гаишник начал допрашивать: почему мы уехали с места ДТП, а если вы человека сбили? Тем не менее, он позвонил на соседний пост ГАИ, что стоял уже на въезде в Тульскую область, обрисовал ситуацию, попросил остановить грузовик, который по нашим сведениям увёз кабана. И пока составлялись документы, оттуда доложили: грузовик с мясом остановлен, добавка к семейному столу изъята. Гаишникам крупно повезло. В «благодарность» за мясо (а это, тем более высшего качества, тогда было дефицитом!) никаким штрафом за убитого животного в пределах заповедной территории они меня не наказали.

Тот год оказался богатым на встречи с животными. Ехали по весеннему шоссе. С полотна взлетела стая ворон. Вроде бы все. Но проезжая это место, я услышал лёгкий стук. Оглянулся – на дороге лежит сбитая ворона. Еду по улице Марии Ульяновой. Там посередине – бульвар. Ехал не быстро. Из кустов вынырнул воробей. Шпок об машину, и упал. Ездили мы в Таллин. По дороге из Ленинграда нам наперерез из леса вынырнул кабан. Не такой большой, как приокский. И весьма шустрый. Устроил слаломный забег между двух встречных потоков машин. Мы едва разминулись. Кабанчик еле увернулся от нашего бампера. А на меня напал нервный смех: ну, сколько можно лоб в лоб «встречаться» с животным миром?! Хорошо, что потом такие трагические «встречи» прекратились.

Поездив по ближним маршрутам, мы отважились на дальние пробеги.

На юг ездили до Чёрного моря. Тогда трасса, которой теперь дали красивое название «Дон», была очень скучной, пустынной, не обременённой сферой обслуживания. Но и относительно безопасной. Ночевали на просторе. Никаких приключений с ночлегами не было. Никто не нападал, не пытался отнять ни колёса, ни жизнь, ни кошелёк… Как это случалось в последнее время.

Уверенные в надёжности машины, мы замахнулись на более существенный пробег: Москва – Орёл – Киев – Львов – Вильнюс – Рига – Таллин – Ленинград – Калинин – Москва. За девять дней – примерно пять тысяч километров. Маршрут был определён не только желанием познакомиться с интересными городами, но и запланированными встречами с друзьями и родственниками. В Киеве, Львове и Ленинграде повидались с друзьями по Якутии. Все они, как и мы, вернулись в родные края, но нас объединяли общие воспоминания о северном крае. В Вильнюсе сестра Лены была на гастролях вместе с Театром на Малой Бронной.

Рига запомнилась ночёвкой. Мы приехали туда очень поздно. Искать свободный номер в летнее время было бесполезно, да и не было сил. В башне-гостинице «Интурист» нам позволили устроиться в забронированном иностранцами номере до приезда гостей. После душа и позднего закусона на сон у нас осталось лишь часа четыре. В восемь утра мы покинули комфортный ночлег, который обошёлся нам аж в три рубля! Это было по тем временам очень дорого. Но и за это спасибо: устроиться в гостиницу в советское время было огромной проблемой и только если у тебя или впечатляющая бронь, или знакомство, или толстый кошелёк.

Проезжая вдоль берега Балтийского моря, мы увидели провинциальную, естественную, не туристическую Латвию. Когда подошло обеденное время, зашли в какое-то сельское питейно-едальное заведение. Даже не знаю, как его назвать. Обычная изба. Внутри интерьер был стилизован под рыбацкое пристанище. Удивило, что в столь ранний час было много народу. Пили пиво, закусывали рыбой. Вели тихие разговоры. Чин-чинарём. И еда была вкусной, натуральной, не городской. На нас посетители особого внимания не обратили, в упор не рассматривали, с вопросами не приставали, и никаких реплик…

Ленинград запомнился двумя автомобильными событиями. Во-первых, меня оштрафовали. В Москве уже не было уличных регулировщиков. И если гаишники появлялись, то стояли скорее для наблюдения за порядком, чем для регулирования движения. Этим они занимались лишь в экстренных случаях – когда по улицам столицы должен был стремительно пронестись кортеж какого-нибудь большого начальника и/или высокого зарубежного гостя. Поэтому я особо и не обратил внимания на регулировщицу. Тем более что больше следил за тем, как бы в, по сути, незнакомом городе не проехать поворот на нужную нам улицу. Повернули, через полусотню метров другая миловидная регулировщица остановила и выписала штраф. Который я тут же оплатил в сберкассе.

Второе воспоминание куда более приятное, хотя и шокирующее. Наша знакомая (по Якутии) Светлана работала в туристическом агентстве и предложила прокатиться на служебном «Мерседесе». Никогда не забуду это первое знакомство с иностранной машиной. Я удивился, что мы поехали, когда мотор, вроде бы, и не работал. Его не было слышно! Не ощущалось ни вибрации от работающего мотора, ни дорожной тряски, хотя мы ехали по тому же советскому асфальту, что и на своей машине. После «Запорожца» и «ИЖ-комби» – это был шок! Увы, это германское чудо так и осталось в воспоминаниях, денег на его приобретение мы накопить не могли. Даже если бы захотели.

Завершая «кругосветку», мы попали в ДТП. Ехали через Калинин (Тверь), точно на юг, солнце слепило глаза. На очередном светофоре перед нами остановился грузовик с высоким кузовом. Я приблизился к нему и ощутил лёгкий удар. Пока горел красный свет, вышел из машины, и увидел, что наш капот залез под трубу, которая торчала у грузовика на недопустимую длину. Хорошо, что труба не пропорола радиатор, фару и прочее. Лишь на капоте – длинная ложбина! Дали зелёный, грузовик поехал. Я проводил его грустным взглядом. Что оставалось делать? Сам виноват.

Я видел, как «лечили» машину в мастерской. Чуть подколотили, а шероховатости просто срезали шлифовальной машиной. В этом было преимущество ижевского «Москвича»: у него очень толстый металл кузова. В отличие от «Жигулей». Закрасили – как новенький.

Сложнее оказалось «лечить», когда требовались запасные части. Помните, я рассказывал про то, как чуть не загорелась машина в Ижевске, когда я несколько километров проехал на ручнике. Так вот с тех пор задние тормоза всегда работали не очень хорошо и передние стали барахлить. И вот однажды я решил выяснить причину. Ездили мы в Калугу. На обратном пути, километрах в двухстах от столицы, сделали кратковременную остановку. Хорошая солнечная погода. Пока отдыхаем, не попробовать ли? И попробовали. Посадил Лену за руль. Снял тормозные колодки, кричу: «Потихоньку нажимай на тормоз!» Нажала. Но не потихоньку. Тормозная жидкость продавила резиновый клапан и вытекла. Тормоза перестали работать. Что делать в глухом месте? Поехали без тормозов. Выручал ручник. Более сотни километров – до Можайска. Там нам как-то подлатали. Но предупредили, что это не очень надёжно. Надо поставить заводские клапаны. Где же взять эти крохотные рублёвые детальки, без которых машина не может, не должна ездить. Говорил я уже: с запчастями в советское время был чрезвычайно сложно, а с разными копеечными резиновыми прокладками – тем более. Всю Москву облазил – нигде нет.

Пришлось мне воспользоваться служебным положением. Поскольку работал тогда в областной газете, обратился за помощью в государственное объединение «Мосавтотехобслуживание». Направили меня в Загорск (Сергиев Посад), там, говорят, можно приобрести по гарантии. Но это не магазин, поэтому я заплатил не только за эти резинки, но и якобы за их установку. И всё это мне обошлось в десятки раз дороже.

Но приключения с тормозами не закончились. То ли некачественно мне их восстановили, то ли уже такая родовая болезнь была у этой машины, вновь случилось непредвиденное и страшное.

На девятого мая поехали мы посмотреть бывшую усадьбу Шахматово, в которой жил Александр Блок. Взяли с собой девочку, дочь коллеги Лены по работе. Поездка сразу же не задалась. На Ленинградском проспекте, когда надо было мне нырнуть в тоннель, ведущий на Волоколамку, меня никак не пускал в нужный мне ряд какой-то упёртый придурок. В результате я заехал правыми колёсами на сплошную разделительную полосу. А тут стоит строгий гаишник. Судя по всему, призванный из провинции в столицу на праздник помочь наводить порядок. Мои объяснения, что мне мешали перестроиться, что никакой угрозы не создал, не возымели действие. Он выписал штраф. Я поблагодарил его за подарок в честь Дня Победы. Настроение перестало быть праздничным.

В центр из Подмосковья мы возвращались по Ярославскому шоссе. На первом перекрёстке после МКАД случилось то, что обычно приводит к трагическим последствиям. Перед красным светом я нажал на тормоз, педаль провалилась, и «Москвич» поехал дальше. На наше счастье, перед нами не было машин, а из боковой улицы никто ещё не успел выехать, и пешеходов не было.

Это не нынешнее время, когда можно вызвать эвакуатор. На тросе же вряд ли кто согласился бы тащить в центр в праздничный день. Бросить машину? Разделают под орех, один кузов останется.

И я на ручнике так и ехал до Пушкинской площади. Машин было очень много. Но не они были главной угрозой, их поведение я мог спрогнозировать, а пешеходы. Меня бесило, что люди пытались во что бы то ни стало перебежать перед движущимся автомобилем в неположенном месте. Словно все с ума посходили. От праздничного застолья, что ли? Неужели им своя жизнь не дорога?

Тверская была перекрыта, и пришлось оставить машину у кинотеатра «Россия». Ночью, я вернул её на обычное место – под окном на Суворовском (Никитский теперь) бульваре…

Однако и родное место не давало гарантии на безопасность.

Попробуйте сейчас найти свободное местечко на Никитском бульваре. Не всегда это удастся. С вводом платы за стоянку, стало чуть свободнее. Но не кардинально. А в 1980-е годы на всём этом бульваре стояла лишь одна наша машина. И, разумеется, она всем мешала. Например, чистильщикам улиц от снега. Они проезжали, держа отвал на минимальном расстоянии от нашего кузова. Так что царапины от комков снега были обеспечены. Да и выехать из-за завала без лопаты невозможно. Чистили, как правило, ближе к полуночи. И, едва заслышав грохот чистильщиков, я стал выбегать из дому, чтобы переставить «Москвич» на очищенное место.

Кстати, в те годы частники старались не пользоваться машиной зимой. Считалось невыгодным её эксплуатировать в морозы: быстрее изнашиваются двигатель и ходовая часть. Не было зимней резины. Я, чтобы не застревать в сугробах, купил цепи на колёса… К тому же с приходом больших холодов советские машины заводились с трудом. Помню, мне надо было Лену встретить в аэропорту рано утром. Было минус шестнадцать. Нынешние машины (тем более иномарки) завести при таком морозе с нормальным аккумулятором не проблема, а советские не одолевали морозы. Для гарантии воспользовался якутским методом: вывинтил на ночь свечи, а в моторный отсек залил немного бензина. И всё равно утром еле-еле завёл.

С приходом зимы частники ставили своих «ласточек» на прикол: снимали колёса, подставляли кирпичи или брусья – для сохранности резины и чтобы машину не увели. Может, поэтому так долго и выживала советская техника, создавая иллюзию своего высокого качества! Но я-то пользовался круглый год. Иначе зачем собственная машина?

Мешал мой «Москвич» и пешеходам. Хотя на тротуар я никогда не ставил. В этом просто не было необходимости.

Как-то перед ежегодным техосмотром я потратил половину выходного дня, чтобы навести марафет. Почистил моторный отсек, протёр все стеклянные детали, промазал кузовные царапины мастикой. Утром собирался поехать в ГАИ. Не удалось. Какая-то сволочь оставила «автограф», прочертив всю левую сторону чем-то твёрдым! Ведь этот борец с «буржуями» не поленился сойти с тротуара на проезжую часть и изобразить своё негодование волнистой полосой – гвоздём или ключом.

Пришлось проблему решать кардинально. Начал ставить машину в Калашном переулке. Из окна не видно. Но зато там – круглосуточно охраняются посольства. И долго стояли только две машины – «Мерседес» Ильи Глазунова, жившего в угловом доме-«Моссельпроме», и наш скромный «Москвичок».

Но и это не спасло от супостатов. В то время была «мода» вытаскивать из машин радиоприёмники. Они тогда были редкостью, далеко не во всех машинах, так как заводы не всегда укомплектовывали ими, это не было правилом. Водители сами покупали. И вот какой-то «любитель» музыки ночью вскрыл машину. И занялся выемкой «сувенира». В это время дежурный милиционер у посольства заметил, что в кабине загорелся свет и спугнул вора. Я отблагодарил офицера.

Трудно поверить, но машина мне надоела. Постоянные страхи за то, что разукомплектуют, оцарапают. Десять лет служил нам ижевский «коник», и мы решили с ним расстаться. К тому же у меня появилось ощущение, что он так постарел, что того гляди споткнётся на дороге. Купить машину вызвался сосед – авиадиспетчер.

Надо было напоследок привести машину в божеский вид. Я сдал её на покраску в автосервис в Тушино. Тогда сервисов было очень мало, выбирать было не из чего. Где свободнее, туда и едешь.

Через несколько дней машина была готова. Мастера похвалили кузов: благодаря толстой «броне» его можно было шлифовать и шлифовать, не боясь продырявить. «ИЖ-комби» блистал свежей краской и… молчал. Не заводился. Аккумулятор сел. Когда после покраски сушили машину в камере, не догадались снять аккумулятор. В нём выкипела жидкость. С собой электролита у меня не было. У них тоже не оказалось. Что делать? Поздний вечер, автосервис закрывается, и ни один автомагазин уже не работает. Оставлять машину на ночь не хотелось: вдруг кто царапнет или вообще разукомплектует. Удивительно, но сами ремонтники о такой опасности предупреждали, не гарантировали сохранность, хотя дежурство у них было круглосуточное. Надо как-то выбираться из этого тупика. Эвакуатора не было. На тросе никто не согласился везти меня в центр. Решил ехать на генераторе. Дали «прикурить». Подтянул акселератор, чтобы обороты были побольше. «Ну, только не заглохни!» – напутствовали меня ремонтники.

Путь по Ленинградке до дома – почти прямой. И машин уже не так много – это не нынешнее столпотворение в любое время суток. На подъезде к Белорусскому вокзалу я на очередном перекрёстке не рассчитал время переключения светофора, и на красный свет резко тормознул. Двигатель тут же заглох. Но я быстро среагировал. Поскольку машина ещё не остановилась, я отпустил тормоза, включил скорость, и «Москвич» сам завёлся – от колёс, так сказать. Я вспотел – проехал-то на красный свет! Но пешеходов не было, я рисковал только наказанием, если бы тут оказался гаишник.

Система купли-продажи была строго регламентирована. Только через государственный автомагазин, чей специалист устанавливал цену. Разумеется, с этим специалистом можно было «договориться» о такой цене, которая бы устраивала обе стороны сделки. Для снижения налога.

Купивший нашу машину сосед вскоре сообщил мне, как радуется его жена: «Едем и слушаем музыку!» Через неделю – менее радостное сообщение: только он тронулся с автостоянки – колесо вывалилось: изношенный за десять лет эксплуатации в суровых московских условиях шаровой узел не выдержал.

Вот насколько водитель сживается со своей машиной, живёт с ней душа в душу: я же чувствовал, что с моим «Москвичом» скоро произойдёт что-то нехорошее! И оно произошло, но уже без меня. И, слава богу, не на полном ходу. Но сосед не унывал. Ремонт не такой уж и разорительный, и ещё долго продолжал ездить, слушая музыку. А что – пробег-то при купле-продаже был всего тысяч шестьдесят.

### Без машины спокойнее, а с машиной комфортнее?

Полтора года мы жили без машины. Крепко спали по ночам, не тратились на бензин и ремонт. Но началась перестройка. Она коснулась не только общественно-политического устройства, но и быта каждой семьи. Когда я стал главным редактором газеты «Куранты», понял, что без машины сложно успевать за всеми делами.

Мэрия, в соответствии с решением Моссовета, обязана была нам обеспечить техническую базу, в том числе и автомобилями. Выделила «Волгу». На какой свалке металлолома её нашли, не знаю. Её сильно ухайдокали предыдущие «эксплуататоры». Старушка доживала последние километры. Она нас постоянно подводила. Надо ехать в типографию, а она вставала, как упрямый осёл. Или просто не желала выехать из автобазы. Так что очередь до главного редактора воспользоваться этим чудом советского автопрома практически не доходила. Да я и перестал претендовать. Решил, что надо снова обзаводиться собственными колёсами.

Однако ещё шло советское, распределительное время, и запросто, по первому своему желанию купить новую машину было невозможно. Обратился за помощью в мэрию. С аналогичной просьбой обратился и главред «Независимой газеты» Виталий Третьяков. Это издание тоже ведь учредил Моссовет. Одновременно с «Курантами».

Нас пригласили к Лужкову. Обсуждали вопросы укрепления производственно-технической базы новых редакций, в том числе и транспортом. Показали бумажку: «Курантам» выделяется «Нива», «Независимой» – «Жигули-шестёрка».

Когда-то реклама «Нивы», запечатлённой фотографом на фоне Итальянского домика кусковского музейного комплекса, произвела на меня очень сильное впечатление. Необычная по советским меркам машина. Эффектная внешне. И по ходовым качествам отличная – почти вездеход! С возможностью привода не только от задних колёс, но и совместно с передними. И более или менее надёжная.

Произвело впечатление и то, что ею заинтересовались на Западе. Много лет спустя я сам в этом убедился, увидев замызганную соотечественницу на севере Франции, где её использовали как «боевую единицу» на стройплощадке возле южного входа в железнодорожный тоннель под проливом Ламанш. Но ещё раньше убедился в популярности «Нивы», когда её приобрёл наш друг, представлявший в Москве датское телевидение. И при этом он не чертыхался, а очень даже хвалил её.

«Нива», как считают специалисты, первая отечественная легковушка, не скопированная с западных образцов, а оригинальная разработка наших конструкторов. Она действительно во многом хороша. Однако у неё типичный для советской техники недостаток – она очень прожорлива. И я засомневался. «Может, нам – “Шестёрку”»? – неуверенно спросил я Лужкова. «А чем “Нива” вам не нравится?» – вступил в разговор присутствовавший на встрече глава Департамента транспорта Алексей Пешков. «Много ест», – объяснил я. «Вашей редакторской зарплаты хватит её прокормить», – парировал транспортник. Может, я бы и дальше настоял на своей просьбе, но тут подсуетился Третьяков: «Дайте “Ниву” нам!» Это меня насторожило: «такая корова нужна самому». Я понял, что лучше иметь высокую, более проходимую «Ниву», чем более экономичную, но низкорослую «Шестёрку».

Выделение машин тогда делалось на организацию, распределял их в трудовом коллективе профсоюзный комитет. Профкому я объяснил, что машина выделена мэрией именно мне, как главному редактору, чтобы я не пользовался арендованным транспортом. И профсоюз не возражал.

Получал я «Ниву» в техцентре, что расположен возле МКАД, в конце Варшавского шоссе. Вместе со мной по техцентру, оформляя покупку, бегала популярная в те годы артистка Ирина Муравьёва, блистательно сыгравшая в фильме «Самая обаятельная и привлекательная». Она покупала «Шестёрку», и, судя по беспрестанно улыбающемуся лицу, «самая обаятельная» была вполне довольна приобретением дефицита.

Постоянный бич для автомобилистов – угон машин. В советское время этим тоже активно занималась «знатоки»: для перепродажи, для разукомплектования на запчасти. «Нивы» тоже любили угонять. Но нашу – ни разу не пытались. А вот нанести урон…

Про кражу колпачков, зеркал и щёток я уже говорил. Однажды это случилось на моих глазах. Далеко за полночь. Я сижу за письменным столом. За окном – шумит проливной дождь. Вдруг вижу: подходит парень к нашей «Ниве» и деловито, не спеша снимает щётку.

Крали и бензин. Крышки бензобака были в то время примитивными. Подошёл и откручивай. Стал покупать со специальной защитой. Но и это не спасало. Выцеживали до последней капли…

А бензин в советское время был большим дефицитом. Автозаправочных станций было чрезвычайно мало. Я знал их всех в Москве. Всех! У меня были их телефоны. И я обзванивал: а у вас есть 92-й бензин? Если скажут, что есть, это вовсе не означало, что ты там заправишься. Пока доедешь, он может кончиться. А если и не закончился, то иногда надо было отстоять очередь в сотню метров и более! А за пределами МКАД – вообще трагедия. И АЗС мало, и часто бензина вообще никакого нет, даже 80-го. Одна из крупнейших нефтедобывающих стран мира, не могла обеспечить себя бензином!

В таких условиях у нас был лишь один выход: мы запасались бензином впрок, особенно когда отправлялись в дальний маршрут. У меня на даче хранилось семь двадцатилитровых канистр с бензином! А десятилитровую я всегда возил с собой! Это на случай, если окажешься посреди пути с пустым баком: тогда можно будет или попросить у проезжавших автомобилистов (и ведь давали, хотя бы литр), или «сбегать» на АЗС.

Когда в нашу страну хлынула лавина зарубежных авто, дефицит резко усилился. Но при этом начавшаяся перестройка экономики позволила продавать бензин частникам. Нет, они ещё не владели заправками и не успели их понастроить (ведь на согласования уходили годы!!), они воспользовались самым быстрым способом: продавали бензин прямо из бочек. Как квас или вино. В Москве и её окрестностях появились десятки, если не сотни бензовозов, торгующих, где попало.

Это на время улучшило обеспечение горючим. Но – качество?! Я однажды видел, как мужик (скорее всего, сам водитель-продавец), вышел из подъезда с наполненным ведром, залез на бензиновую бочку и вылил в неё принесённую воду! Ну, не бензин же он принёс из квартиры!

Впрочем, и на АЗС бывал такой бензин, что машины, особенно появившиеся в продаже импортные, чуткие к качеству горючки, вставали как вкопанные. И надо было сохранять чеки, чтобы предъявить претензию.

…К нынешнему дню за моими плечами почти сорок с лишним лет водительского стажа. Девятую машину эксплуатирую… С каждой «старушкой» расставался, как с родным человеком: ведь вместе было столько пройдено, столько увидено и столько приключений. Порой не знал: то ли она меня возит, то ли я её вожу – на ремонт или после внезапного выхода из строя какой-нибудь детали; то ли я машину спасал от гибели, то ли она меня… Вспомнишь все дорожные перипетии и удивляешься, что жив, что не загремел в каталажку…

И неоднократно подставы были – однажды даже вынужден был заплатить бандитам, но немного… И гонялись за мной на отдалённой, глухой дороге, тоже, вероятно, вымогатели или грабители… И наезжал на старушку, которая буквально бросилась под машину, выскочив из-за трамвая, и получила лёгкую травму, врезавшись в мою машину, – еле-еле отсудился от этой чеченской семьи с минимальными потерями… И закрутило-завертело, бросало из стороны в сторону на снежной, нечищеной трассе – внезапно отключилась подача бензина из-за плохо закреплённого тросика на новой (!) машине, спасло от аварии то, что я ехал впереди общего потока… И чуть не загорелась тоже новая (!) машина из-за плохо закреплённого провода на аккумуляторе – едва проехал несколько километров от автосалона… И уснул однажды за рулём машины на скорости сто двадцать (!) километров – устал после долгого пути, когда возвращался с родной Тамбовщины. Оставалось несколько сотен метров до конца Ново-Каширского шоссе, далее был крутой вираж на Старую Каширскую дорогу. Повезло, что на широченном дорожном полотне не оказалось рядом машин и что очнулся до поворота… И по непонятной причине потерял сознание за рулём – и тоже повезло: у светофора въехал в зад грузовичку, а не «Мерседесу», и на пути следования не оказалось пешеходов, отделался лёгким сотрясением мозга и разбитым «носом» «Матиза»… И пьяный водитель-финн в центре Москвы, на пустой Арбатской площади, около полуночи, врезался в мою машину почти в лоб, сделав её совершенно непригодной для эксплуатации, а у меня – сотрясение мозга и три сломанных ребра… И сколько потрачено нервов и времени при контактах с доблестными гаишниками…

И тем не менее, я не жалею, что в далёком 1977 году связал свою жизнь с этой главной, на мой взгляд, мужской игрушкой… Чтобы я без неё делал?! Кем бы я себя чувствовал?

## Наше образование лучшее в мире?

> «Мы все учились понемногу

> Чему-нибудь и как-нибудь».

> Александр Пушкин, «Евгений Онегин»

### В первый класс – в сорок пятом

Советское образование было особенным: оно накачивало знаниями и понятиями для жизни и карьеры в тоталитарном государстве. Даже если это было специальное обучение – ведь оно готовило кадры для предприятий и учреждений абсолютно централизованной системы, охватывающей все сферы…

В школу я пошёл в победном 1945 году!

Мы с мамой тогда жили у бабушки, в Сергиевке. Ничего не помню про то, как встретили сельчане победу. Видимо, каждый в своей избе порадовался, горюя о потерях. Но никакого общего ликования не было, никакого митинга. Иначе это я запомнил бы. Не исключаю, что из-за отсутствия радио и газет (не помню, чтобы в селе было много подписчиков на прессу, газетная бумага оказалась в дефиците даже на курево), жители узнавали о великом избавлении от военной беды не сразу, и радостная новость проникала в избы постепенно.

А вот начало сентября запомнилось. Ещё где-то догорала Вторая мировая война. Но фронт на Дальнем Востоке, после гигантских, кровопролитных и разрушительных битв с нацистской Германией и её европейскими сателлитами, как-то не очень волновал население. После капитуляции Гитлера всё остальное уже не имело такого рокового значения. Градус человеческого настроения, несмотря на нищету и полуголодное состояние, стал более высоким, с надеждой на скорое благополучие, на сытую жизнь.

В начале сентября сорок пятого на Тамбовщине хорошему настроению способствовала и природа – заполыхало бабье лето. Ярко светило солнце. Паутина, опутавшая Сергиевку и её окрестности, не угнетала, а напротив создавала сказочный антураж. Хотелось бегать, резвиться…

А бегать было не с кем. Скучно. Почти все ребята – на занятиях. Кто-то из них, вернувшись с уроков, спросил: «Ты почему в школу не ходишь? Тебе семь лет есть? Тебя примут!».

Я пришёл домой и твёрдо заявил: «Завтра пойду в школу!»

В те годы как-то не торопились отправлять детей в первый класс: пусть побегают, ещё намаются. Раньше-то вообще в школу принимали с восьми лет, потом разрешили с семи, но некоторые родители, да и сами дети всё равно откладывали учёбу на годик. Вот и меня не спешили «закабалять». И уж никак тогда родители не заставляли своих чад учиться с шести, как это пытаются делать ныне некоторые особо озабоченные образованием своих отпрысков родители.

Дома меня тоже не торопили. Возможно, мама хотела, чтобы я начал учиться в Москве. А никакие РОНО (районный отдел народного образования) мною не интересовались – это было отдано на откуп семье. Так что я мог бы лишний годик проболтаться на улице. Но я вдруг захотел учиться! Почему – и сам не знаю. К книжкам меня не приобщали. Их вообще не было в доме – ни в московском, ни в сергиевском. Об учёбе ничего не знал и знать не хотел. Хотя Миша (младший бабушкин сын, который всего на пять лет меня старше) учился в четвёртом классе, но почему-то никаких притягательных впечатлений о школе от него я не получил.

Единственное воспоминание о его учёбе было неприятным. Он сидел за столом над тетрадью, но ёрзал, отвлекался, явно не хотелось ему делать домашнее задание. Бабушке надоело его кривляние. В сердцах она дала ему подзатыльник. Миша держал ручку пером вверх, оно вонзилось в лоб. Хорошо, толчок был лёгким, символическим. Крови почти не было, но перо ткнулось рядом с глазом. Бабушка очень испугалась… Возможно, и этот эпизод как-то подсознательно повлиял на моё неблагожелательное отношение к учёбе, и я не думал о школе.

Но теперь я неожиданно и твёрдо решил учиться. На следующее утро бабушка и мама стали собирать меня в школу. Помню, вдвоём долго натягивали на меня серые вязаные рейтузы. Про тетради и портфель ничего не врезалось в память, наверно, мне что-то досталось от Миши.

В школу надо было идти через всё село. Мы жили не только на другом краю, но и на другом берегу. Моста через узкую речку Вяжля тогда не было, только плотина, которая соединяла берега под известняковой горой, за противоположной окраиной Сергиевки. А потом ещё по левобережной части топать. Всего, думаю, километра полтора.

Где школа, я знал. Там – наш сельский центр: кроме школы ещё сельсовет, почта.

Школа – бревенчатый дом. Стою на крыльце – никого. Где-то внутри раздаются голоса. Что делать? Идёт мимо женщина с коромыслом к колодцу: «Опоздал? Ну, жди, не уходи, а то накажут…» – «Я в первый раз». – «В левой комнате твоя учительница».

Когда позже я прочитал рассказ Льва Толстого «Филиппок», удивился: да это же почти про меня.

Наконец, внутри зашевелились. Ребятня высыпала на улицу. Стыдясь, что опоздал, и, дрожа от волнения и неизвестности, я вошёл в класс.

Учительница, первая моя учительница, Полина Тимофеевна посмотрела на меня своими добрыми серыми глазами, и я вмиг успокоился. Эти глаза я запомнил на всю жизнь. А ещё – её мягкий, спокойный голос и веснушки… Молодая, не по-деревенски стройная и культурная. Не замужем, а было это тогда почти обычным делом, женихов не хватало: кого покосила война, кого – сталинские опричники… Жила в соседней деревне Ольховке, у кого-то там снимала угол.

Записала мою фамилию, нашла для меня букварь, и я – первачок.

В нашем классе, по деревенским меркам, было немало учеников – не меньше десятка. Ещё в одной учебной комнате занимался третий класс. У второго и четвёртого занятия проходили в тех же комнатах – во вторую смену. В четвёртом классе как раз и учился Миша. Он, насколько помню, в учёбе особо не блистал. Но и угрозы остаться на второй год у него не возникало. Да и кто бы этого допустил, если учительницей была Софья Романовна – его родная тётя.

Определяли начало и конец урока по ходикам, которые висели в комнатушке нянечки. Это такие настенные часы с крашеным жестяным циферблатом, с гирей, висящей на цепи, и с маятником, который качается туда-сюда, отмеряя вечность. Нянечка звонила в колокольчик, и мы выбегали на улицу. Или, наоборот, неохотно возвращались с лужайки в классы.

Но на Покров вернулся с затянувшейся войны мой отец. Он подарил мне трофейные карманные часы. Я носил их в школу. По ним Полина Тимофеевна и определяла конец и начало уроков. Часы были тогда редкостью, и вся ребятня хотела посмотреть их, потрогать. Дотрогали до того, что они стали ходить только тогда, когда мирно лежали на столе циферблатом вниз. Тут появилось всеобщее желание докопаться до причины их плохого поведения. Уселись на лужайке кружком. Отвинтили перочинным ножичком крышку, посмотрели на колёсики и пружинки, подули и попытались собрать, а винтики-то скатились в траву-мураву. Не нашли мы винтики. Часы замерли навечно, я перестал их носить в школу. Потом они вообще куда-то исчезли. Возможно, просто мне надоела эта «игрушка».

Тем более что во второй класс я пошёл уже в Москве. А в столице такой острой проблемы с часами не было. Дома были громогласно тикающие по ночам ходики, на улицах висели городские электрические часы. Ну, а до наручных или карманных часов – нос ещё не дорос. Такие часы даже у отца появились не сразу. Это в те годы считалось признаком благополучия. Недаром грабители, нападавшие на улице, непременно отнимали часы.

В сельской школе было печное отопление. Дров в степной местности не хватало. Барскую рощу ещё в конце войны всю вывели под корень. До ближайшего леса, где пилили деревья на дрова, было слишком далеко, чтобы можно было себе позволить часто привозить. У колхозников денег не было. Школа тоже не располагала достаточными финансами. Крестьянские дома отапливались соломой или кизяками – это смесь коровьего говна с соломой, а то и вовсе подсохшими коровьими «лепёшками», которые мы собирали на лугах. Школе и такого добра не хватало. В большие морозы в классе было так холодно, что мы сидели в верхней одежде и в специально связанных для занятий перчатках, которые закрывали пальцы лишь наполовину.

Своих одноклассников я не запомнил. Кроме Маши – моей двоюродной сестры, дочки погибшего на фронте старшего брата отца. Безотцовщина была обычным делом. И то, что мой отец вернулся с войны и не инвалидом, выгодно отличало меня от большинства соучеников.

Меня посадили рядом с какой-то девочкой. Ничего о ней не помню кроме одного экстравагантного случая. Она не отличалась прилежностью, а однажды поразила всех творческой «находчивостью». Написав полстроки, она вдруг повернула тетрадь на девяносто градусов, и дальше её запись соответственно съехала загогулиной по странице вниз. Класс хохотал…

Я учился прилежно, с охотой, и стал первым учеником. Распуская нас на зимние каникулы, Полина Тимофеевна раздала нам книжки для чтения. Библиотеки ни в школе, ни в селе не было, и роль распространителей литературы взяли на себя учителя. Мне, как отличнику, учительница дала самую толстую книжку – «Школу» Аркадия Гайдара. Книжка понравилась, прочитал в один присест. Мог ли я тогда, зимой сорок шестого, предположить, что через много-много лет другую школу – экономическую, рыночную, я буду проходить по книгам внука этого писателя?!

### Двоечник – в Москве, и снова отличник – в Сергиевке

Во второй класс я пошёл в Москве.

Отец после демобилизации снова устроился на работу в столице. Столяром на Карачаровском деревообделочном заводе (ДОК № 3). И мы с мамой переехали к нему. Жили в девятиметровой комнате двухэтажного каркасно-засыпного дома на нынешней 3-й Карачаровской улице (тогда она называлась Новым посёлком).

Нашими соседями была шумливая семейка. Детей много – трое мальчишек, а родитель один – мать, которая целыми днями пропадала на работе. Предоставленные сами себе детишки вели себя вольготно. Но жили мы с ними мирно. Я даже ни разу с ними не то чтобы подраться, но даже и не поссорился.

Однажды они пришли домой радостно возбуждённые. На одном из пацанов – армейская фуражка. Они наперебой хвастали: отец вернулся с фронта, вот его фуражка, а сам он идёт сзади, останавливаясь на улице с соседями… Это были мальчишеские фантазии. Очень желанные фантазии, грёзы. Отец их пропал без вести, как и мой. Но мой вернулся, а их – нет. Как потом они признались, фуражка слетела с проезжавшего в электричке военного.

Детям, особенно мальчишкам, очень не хватало отцов. Никто не говорил об этом, но какая-то повседневная боль-тоска угнетала пацанву…

Ближайшая школа, куда были приписаны дети с нашей улицы, 439-я располагалась в другом микрорайоне, возле завода «Фрезер». На этом месте и под этим же номером она сохранилась и по сию пору. Напрямую до школы, вроде, и не так далеко. Но между нами тогда лежал завод – «Стальмост». С 1959 года он стал «Станкоагрегатом», и, несмотря на все экономические пертурбации, сохранился до сих пор. Делали там тогда мостовые краны. Для всей страны. Наверно, и много чего ещё, но на его дворе постоянно лежали именно эти готовые к отправке длинные конструкции, прямо под открытым небом. Забора у завода не было, и мы шли напрямую, преодолевая преграды из металлических нагромождений и охранников. Охранники – у них даже были ружья – гонялись за нами. Не столько для наведения порядка, сколько для борьбы с хищениями. На готовых к отправке мостах стояли маслёнки, наполненные густой смазкой. Мальчишки отвинчивали их и использовали в качестве… чернильниц.

Ведь тогда мы ходили в школу со своими чернильницами! Это такие «непроливайки»: сверху сужающийся конус, куда макали перо. Но при ходьбе (а тем более во время шустрых игрищ или драк портфелями) фиолетовые чернила всё же выплёскивались. И эти «походные» чернильницы упаковывали в отдельные мешочки, сшитые по типу табачных кисетов. Была и другая проблема: стекло чернильниц иногда не выдерживало нашей бурной жизни. И чтобы не клянчить у родителей денег на восполнение потери и не получать нахлобучку, мальчишки и пользовались заводскими маслёнками.

Удивительное дело, но в том, 1947 году из окна школы ещё были видны ежи – металлические противотанковые конструкции. Их установили в долине высохшего ручья, отделявшего нашу школу от «Стальмоста». Почему они сохранились до той поры? Скорее всего, потому, что эти ежи расставил здесь сам завод. Он их выпускал во время войны, он их и установил, чтобы танки не прошли по низинке, и не спешил сдавать в металлолом…

С учительницей Анной Ивановной у меня как-то сразу не сложилось. Как много значат персональные отношения в начальной школе! В Сергиевке я привык быть первым учеником, со мной всегда разговаривали уважительно (Полина Тимофеевна со всеми вела себя так), а тут с первого дня – понукания, упрёки. Претензии были обоснованными: нет у меня учебников, не выполнил домашнее задание и т. д. и т. п. Но говорила она со мной уничижительно-презрительно. Возможно, за моё сельское происхождение? И не вникала в мою домашнюю обстановку.

А ситуация была сложной. Мама уехала к бабушке, которая осталась совсем одна и к тому же, после нескольких трагедий подряд с её сыновьями, стала сильно болеть. Мы остались с отцом вдвоём. Он, как и прежде, целыми днями был занят работой. На меня не обращал никакого внимания. Его жизненный принцип в отношении моей учёбы был предельно прост: тебе нужно – учись! Я бы учился, но у меня… не было учебников. Почему-то школа не обеспечила меня ими, их надо было где-то приобретать, а я об этом не решился попросить отца. Я не делал домашних заданий, или выполнял их спустя рукава. Моей высшей оценкой была тройка, а так – сплошные двойки, а то и колы.

Самый большой кол – я его запомнил на всю жизнь – Анна Ивановна поставила мне на странице тетради, которая была залита чернилами. Кто-то мне специально подсуропил, пока я отвечал у доски. Ябедничать я не стал. Кол размером в полстраницы я охотно демонстрировал как своё наивысшее достижение.

То ли учительница решила поговорить с моими родителями, то ли мама забеспокоилась и попросила свою сестру проведать меня. Тётя Клава, моя любимая и заботливая тётя, купила для меня на базаре учебник по арифметике. И вот – о, чудо! – я сразу же получил первую четвёрку.

Были и плюсы этой школы. Она располагала хорошей библиотекой, и я много читал. В основном сказки: русские народные, Андерсена, братьев Гримм.

Мы с отцом переехали жить в другую квартиру. Комната такая же крохотная – метров девять. Но она ближе к проходной завода, а главное – тихие соседи: пожилая бездетная семейная пара.

Во время войны они еле вырвались из почти окружённого гитлеровскими войсками Воронежа. Кто-то из них был бухгалтером (или оба?). Своей интеллигентностью, культурной речью, то есть нормальной, без мата и «жести», они отличались от других жителей нашего рабочего посёлка. У них (редкость по тем временам!) была домашняя библиотека. Небольшая, но она всё время пополнялась новинками. Я стал её постоянным читателем. Соседи поощряли меня.

Тогда я прочёл две новые толстенные книги – «Поднятую целину» Михаила Шолохова и «Молодую гвардию» Александра Фадеева. Из «Целины» была, конечно, только первая часть. А «Гвардия» вышла в первой редакции. Сталину роман Фадеева, как известно, не понравился: автор недостаточно отразил руководящую роль партии в краснодонском подполье. По правде говоря, её и не было, этой руководящей роли. В этом Фадеев художественно отразил реальность. Но Сталину нужна была не правда, а верность идеологии. После критики вождя маститый писатель, глава Союза писателей СССР исправил «ошибку», чему мы свидетелями теперь и являемся.

Во втором классе – и читать такие серьёзные книги?! Но я одолел их толщину и идеологию.

Из этой квартиры я ходил в школу по улице, которая ныне называется Перовским шоссе. Мостовая здесь, как и на всех соседних улицах, была булыжной. Такое покрытие было грубым, неровным, с провалами, и её постоянно ремонтировали. В тот год это поручили пленным немцам. Мы испуганно озирались на них – уже не геройских завоевателей, а униженных, в грязной одежде, копошащихся в осенней жиже. Поразительно, но мы, сами жившие впроголодь, их… подкармливали. Как уличных собак: издали бросали им булки. Вплотную подойти к пленным не разрешала охрана, да мы и сами побаивались приближаться к вчерашним врагам…

Много лет спустя я познакомился с одним из таких бывших военнопленных. Он жил в ГДР. Приехал в составе молодёжной группы, которую мы по заданию райкома комсомола встречали в аэропорту «Внуково». Неплохо говорил по-русски. При этом говорил тихо, как бы извиняясь за былое. Его фамилию – Руге я хорошо запомнил, потому что много лет спустя я познакомился с его однофамильцем – западногерманским журналистом, можно сказать другом современной России. Имя того Руге, из «Внуково», я забыл.

Когда я его спросил, где выучил русский, он признался, что в плену. Пока мы в аэропорту ждали автобус, он вспоминал, как советские люди, которых гитлеровцы пришли завоевать, подкармливали их, пленных. В том числе и его. Я не спросил, работал ли он на Перовском шоссе. Или, может, строил жилые дома, что усилиями военнопленных выросли после войны на соседних улицах в Перове и Карачарове, в других районах Москвы. Да, какая разница?

Потеряв отцов, мужей и братьев, русские не были настолько обозлены против этих тихих, униженных пленных, как это иногда изображает отечественная официальная пропаганда. У наших людей осталась боль, которую они не пытались заглушить ненавистью. Эта боль всегда жила в каждой семье, а в некоторых живёт и по сию пору. Меня удивляет, что ныне, через три четверти века после воистину Великой Победы, некоторые российские ультра-патриоты пытаются разжечь ненависть ко всему западному, в том числе к немцам, рисуя на своих машинах (зачастую германского производства!) фразы типа «На Берлин!» или: «Мало вам 1945 года? Мы повторим!».

Мы в те далёкие годы ненавидели нацистов, эсесовцев, но не немцев вообще. А к американцам после «Встречи на Эльбе» (в кавычках и без кавычек) было отношение обнадёживающе-оптимистическое: союзники!

Итак, во втором классе 439-й школы я – двоечник. И скорее всего, остался бы на второй год. Но после нового года меня снова отправили в Сергиевку.

В сельской школе программу проходили с отставанием недели на две, а память у меня была неплохой, и в первый же день я получил две пятёрки. Мама об этом узнала, ещё до моего возвращения – ей сообщили мои одноклассники, раньше меня встретив её на улице.

Табель успеваемости с позорными московскими оценками я в Сергиевку не привёз. Полина Тимофеевна решила, что её лучший ученик и в столице не подкачал, на предоставлении официальных отметок не настаивала, и я, стыдливо скрыв свой провал в Москве, благополучно закончил второй класс хорошистом. Конечно, мои сельские оценки всё равно перевесили бы по итогам года московские неуды, и меня бы перевели, но мне было ужасно стыдно перед любимой учительницей за позорную московскую учёбу, я не посмел ей признаться. Ну, а в третьем классе, я уже на законном основании вернул себе доброе имя лучшего ученика.

Этот период учёбы, последний сельский, запомнился несколькими эпизодами.

Нас стали посылать на колхозные поля убирать колоски. После косилок и молотилок или после комбайнов потери были громадные. Но подбирать на гигантских, разметнувшихся до горизонта полях вручную, по-моему, это дурное занятие, лишь для галочки и отчёта перед районом.

Вероятно, из-за этого моего подсознательного ощущения бестолковости нашего выхода на поле, я с бо́льшим интересом занялся поиском зайцев, которые прятались под копнами соломы. Пошебуршишь – ошалелый косой выскочит и даёт стрекача под наше улюлюканье. Там впервые Полина Тимофеевна осталась мною сильно недовольна. Она не накричала на меня, но сказала какие-то неприятные мне слова, которые охладили мой пыл гончего и своенравного пса.

Нас перестали гонять на эту безумную работу: мешок колосков, набранный всей ватагой за целый день, – это глупо. Видимо, и наверху это поняли.

На ноябрьские праздники мы подготовили концерт. Номер, в котором участвовал я, был довольно распространённым в те годы. Это – пирамида. Выстраиваются ребята в определённом порядке, залезая друг на друга, а одного поднимают на самый верх… На вершину пирамиды поднимали меня – не потому, что я самый вёрткий, а потому, что самый лёгкий. Был я тогда тощим «шкелетом».

А после праздничного концерта колхоз нам то ли за собранные колоски, то ли просто по-отечески и, разумеется, с согласия районного начальства, закатил праздничный обед. Для всей школы сварили в огромных котлах такие вкусные щи, с таким сочным мясом, что запах и вкус этого пиршества запомнились на всю жизнь, они стали неким эталоном вкусной и здоровой пищи. Понятно, почему это так врезалось в память: может, впервые за несколько лет мы до отвала поели настоящую мясную пищу. А то ведь многие питались лебедой или промёрзшей картошкой, в лучшем случае. Летом – плюс тем, что даёт свой огород. Ну и изредка – яичницей и курятиной. И, разумеется, спасало нас от голода молоко собственных бурёнушек.

Но мяса ели очень мало, очень редко. Только когда по осени или зимой забивали телёнка или барашка. И то не всё это шло на еду. Мясо было деньгами, за которые можно было купить дрова, керосин, корм, на мельнице помолоть рожь и пшеницу, нанять пахаря для своего огорода или крепкого мужичка для поправки забора, крыши и т. д. Возможно, мясо также шло на уплату налога. Но точно утверждать это не могу. Если и шло, то в виде живой скотины.

Странно, но я не помню, что я читал в третьем классе. Я тосковал по хорошим книгам, попросил родителей присла В школе библиотеки не было. Полина Тимофеевна своих книг в большом количестве для нас не имела. Давала читать другая учительница – сестра моего деда Софья Романовна. Она жила рядом со школой, приглашала домой, открывала сундук: «Выбирай!». Я выбирал. Но что именно выбирал, не запомнилось.

Зато помню её рассказ, как с горы, где стояла церковь, строчил пулемёт. «Белые?», – спросил я, уверенный услышать подтверждение. «Нет, красные», – удивила меня Софья Романовна. Тогда впервые узнал, что в нашем селе были восставшие крестьяне. «Они строчат, а мы на пол…» Она жила в доме, который был единственным в Сергиевке кирпичным. Так что стены были надёжной защитой.

А вот про кино помню отлично. Поскольку оно было редкостью. В школу приезжала кинопередвижка. Крутились бабины. Мы сидели вокруг и с замиранием сердца смотрели про Василису Премудрую и Кащея Бессмертного.

Сказками любили баловать советскую детвору. Вот только скрывали, кто в жизни – Кащей и Баба Яга, а кто – истинный спаситель русского народа от врагов его…

### В «единоначальной» начальной

> «Не те вы учили алфавиты,

> не те вас кимвалы манили,

> иными их быть не заставите —

> ищите иные!»

> Андрей Вознесенский, «Сначала».

После третьего класса родители снова меня забрали в Москву. В начальной школе № 668 (она давным-давно ликвидирована, стояла на нынешнем Перовском шоссе), куда мы пришли с мамой, меня не хотели допускать до четвёртого класса. Да, в открытую говорила директриса, оценки у мальчика хорошие, но в сельских школах требования слабее, и он может оказаться не успевающим, пусть снова походит в третий класс. Я – чуть не в слёзы, не хотел терять год. Да и мама тоже. И меня приняли в четвёртый класс условно.

На первых же занятиях я с ужасом узнал, что мои новые одноклассники уже второй год будут изучать иностранный язык – немецкий! Мой отец иногда, особенно в подпитии, «шпрехал». Я уже умел считать по-немецки до десяти: «айн, цвай, драй…». Узнав, какая немецкая буква соответствует русской, я начал смело писать по-немецки. Например, слово «дом» так и писал «по-немецки» «dom». Как всё просто! Одноклассники вдоволь поиздевались надо мной… На моё счастье иностранный язык в начальной школе отменили. Английский я начал изучать в пятом классе.

Нашей учительницей была довольно пожилая женщина. Похожая на Фаину Раневскую, но далеко не такая умная и тем более остроумная. Она не оставила отрицательный след в моей душе и памяти, но и положительный тоже. Я даже не могу вспомнить её имя и отчество. А ведь учился у неё целый год!

В чём я продвинулся, учась в четвёртом классе, так это в «общественной жизни». Во-первых, я вступил в пионеры. Не сразу. По итогам первой четверти у меня была одна тройка – по русскому языку. С грамотёшкой у меня всегда были проблемы: надо ведь всё зазубривать, а я это не любил и не умел делать Мне дали время на исправление, я пообещал и со следующей четверти стал полным хорошистом.

Во-вторых, торжественно обещая быть активным, я принимал участие в самодеятельности. Пел в классном хоре, играл в сценках. Стал поселковой знаменитостью после того, как выступал в комбинатовском клубе в роли внучка, который, по версии Корнея Чуковского, ждёт-не дождётся, когда умрёт бабушка, и вот тогда он покрутит на её швейной машинке.

Что ещё? Ах да, чуть не забыл самое главное: впервые влюбился. В одноклассницу Надю Мухаметдинову (видимо, с детства меня что-то привлекало в азиатских натурах). Безответно, то есть она никакого особого внимания на меня не обращала. Но, может, потому не обращала, что и я никак не проявил своих «чувств»: портфель не носил, провожать не напрашивался, за косички не дёргал. Я даже не помню, как она выглядела. Лишь то, что – брюнетка с слегка зауженными глазами и густыми тёмными бровями. На сохранившейся у меня общей фотографии класса, увы, её нет, в тот день она не пришла на занятия. Так что образ остался чисто умозрительным.

Сейчас, как я полагаю, в Москве нет отдельных начальных школ. Тогда их было ещё сравнительно много, как отголосок старой системы «ликбеза» – ликвидации безграмотности. Ведь до Второй мировой войны и с четырьмя классами образования человек уже считался грамотным. А после войны стало обязаловкой – получать хотя бы неполное среднее образование, то есть оканчивать семь классов.

### Трудно, когда у тебя не один учитель…

После начальной школы я снова попал в ту же 439-ю, где я так неудачно учился во втором классе. Сколько же тогда, несмотря на тяжёлые условия жизни, было детей, если меня зачислили в пятый с буквой «Д»: то есть только пятых классов было пять! Занятия шли в две смены. И это притом, что школа было чисто мужской.

Раздельное обучение тогда велось с пятого класса. Позже это оценили как педагогическую ошибку, но такое разделение и в истории советского образования было.

В пятый «Д» собрали всех пришельцев. Конечно, многие влились сюда из нашего класса начальной школы, но были и совершенно нам не знакомые. Однако между собой мы притёрлись быстро, а вот притираться к новым учителям-предметникам, к их обилию, к их разнообразию требований и реакции на наше далеко не идеальное поведение пришлось очень долго. Пожалуй, за весь пятый класс мы так и не сроднились с некоторыми учителями.

Я даже не всех из них могу вспомнить. Например, кто нам преподавал географию? Ни имени её, ни образа не запечатлелось. А ведь она тоже какую-то роль сыграла в моей жизни. Мне было поручено подготовить доклад о путешественнике и писателе Владимире Афанасьевиче Обручеве. Может быть, я и сам вызвался его сделать, прочитав «Землю Санникова»? Эта фантастическая книга меня заворожила. А что, вдруг действительно где-то вдали от суши, посреди Ледовитого океана есть неизведанная земля? На детскую душу так легко может подействовать сказка! Я подготовил конспект о путешествиях Обручева, сделал сообщение на уроке. Получил «пятёрку».

Конечно, я не касался политической стороны жизни этого знаменитого учёного – академика, Героя Соцтруда, лауреата советских премий, имя которого осталось на карте страны. Да и откуда я мог узнать, что он был… кадетом, а не большевиком, что родом не из пролетарской семьи, как было модно это подчёркивать, а внук генерала и сын царского полковника. Но, несмотря на такое происхождение, ему, родившемуся ещё при Александре Втором, удалось выжить в сталинское лихолетье и дожить до девяносто двух лет… Может, «вождю всех народов» увиделось в фантастической «Земле Санникова» художественное прикрытие тяжести жития в ГУЛАГе?

Я любил читать фантастику, приключенческую литературу: Жюль Верн, Герберт Уэллс, Алексей Толстой, Александр Беляев, Григорий Адамов… Но там, мне было совершенно очевидно, что всё выдумано. А Владимир Обручев, реальный путешественник и первооткрыватель, так наполнил свой художественный вымысел живыми деталями, что невольно поддаёшься иллюзии, что это – какая-то неизведанная реальность. Предполагаю, его биография и его книги так сильно подействовали на меня (хотел я того или нет), что они повлияли на мой витиеватый жизненный путь, приведший впоследствии на Север. Но мог ли я тогда предположить, что буду рулить судном, плывущим по Ледовитому океану чуть южнее предполагаемой Земли Санникова!? И мог ли я нафантазировать, что буду путешествовать по Оймяконью, где побывал в экспедиции сын Владимира Афанасьевича геолог Сергей Обручев!?

Коли я начал с географички, расскажу ещё об одном воспоминании, связанным с нею. В седьмом классе она преподавала нам конституцию. Был такой предмет. Скучнейший, нуднейший. Но необходимый для понимания каждым подрастающим советским гражданином, что у нам лучшая в мире Конституция, а потому, разумеется, мы самая свободная страна. Когда обсуждалась статья о создании Союза ССР, то какой-то продвинутый одноклассник вдруг спросил: «Если Союз – добровольный, значит из него можно выйти?» Учительница остолбенела. А тот продолжал: «Я слышал, что Грузия хотела выйти из СССР. Почему же ей не разрешили?» Учительница побледнела. Видно было, что она очень испугалась такого поворота темы. Но и отмалчиваться в притихшем классе не посмела. «От кого слышал?» – перешла она в контратаку. Мальчишка не сдрейфил: «Да весь Кавказ об этом говорит».

Насколько помню, «знатока конституции» не вызывали к директору, на педсовет или куда покруче. Скорее всего, учительница на него не донесла. А как об этом доложить? Это же ей самой пришлось бы отмазываться: почему на вашем уроке такие вопросы возникают? Попало бы самой учительнице.

Тогда я впервые услышал об этом грузинском конфликте. Вероятно, до нашего одноклассника, хотя он и не грузин, дошли отголоски так называемого «Мингрельского дела» 1951 года. Мне, пожалуй, впервые запало это происшествие в память, как несовпадение Основного закона и реальной жизни: если Союз добровольный, то почему же разговоры (только разговоры!) о возможности выхода посчитали преступлением? И почему вопрос об этом событии так опасен?

Самую добрую память о школе у меня оставила наша классная руководительница Ольга Фёдоровна Ушакова. Не яркой внешности, худая, с негромким голосом. И предмет у неё не самый популярный – химия. А всё же постепенно она подобрала ключики к нашему шебутному классу.

Скорее из уважения к Ольге Фёдоровне, чем из любви к предмету, я начал ходить на кружок химии. Что-то мы переливали из пробирки в колбу или наоборот. Было и домашнее задание – получить кислород. Купил марганцовку, что-то там похимичил, набрал кислород в банку. Принёс в школу. На кончик школьного пера прицепил кусочек спички, поджог его. Открыл банку. Опустил туда ручку. Пламя ярко вспыхнуло, по стенкам банки полетели расплавленные кусочки металлического пера – доказательство наличия кислорода в банке! Садись – «пять»!

Потом Ольга Фёдоровна привлекла меня к политической жизни: я стал политинформатором. Вырезал заметки из выписываемой отцом газеты и читал их на еженедельной классной политинформации. Тогда наибольший интерес вызывали национально-освободительное движение в странах Африки (помню, часто читал про Тунис) и война в Северной Корее, в которой участвовали американцы и китайские «добровольцы». Про советских «добровольцев» газеты не сообщали.

Приключения в классе случались чуть не каждый день.

Кто-то из окна выбросил чей-то портфель на улицу. Больше часа держала нас Ольга Фёдоровна в стоячем положении, чтобы найти виновника…

Кто-то сломал ножку учительского стула. Опять несколько часов стоя держала она нас, чтобы виновник сознался.

Прогуливать уроки – это в нашем классе случалось часто. Кто-нибудь опоздает к занятиям – и предпочитает прийти к следующему уроку, или вообще на следующий день, сославшись на разболевшийся зуб. Кто-то захочет избежать контрольной работы: и лучше уж прогулять, чем получить дома нахлобучку за двойку. Я никогда не прогуливал. Контрольных не боялся, даже если и не очень был к ним готов. Но однажды поддался всеобщему бойкотному настроению. Мальчишки обиделись на какого-то учителя (кажется, на физкультурника). Решили своим прогулом высказать ему своё «Ф», насолить публично, на всю школу. Не помню, чем именно заслужил учитель такой негатив, но и я, примерный ученик, и другие отличники и хорошисты были единодушны в своём протестном порыве. И эта всеобщность в столь опасном нарушении дисциплины нас как-то успокаивала в смысле расплаты за содеянное со стороны педагогов. Хотя холодок опасности всё же закрадывался в душу.

Прогуливали мы возле глубокой ямы, что зияла напротив входа в школу. Про неё я уже говорил. Это там «Стальмост» устанавливал противотанковые ежи. Но к тому времени ежей уже убрали. А низинку стали использовать как карьер. На этом пустыре мальчишки нередко проводили время, жгли костры, курили…

Большие претензии возникали к нам чуть ли не ежедневно за чрезвычайно неуёмное, шумное поведение во время перемен. После камерной начальной школы, здесь, в длиннющем коридоре ощущался простор: бегали как на стометровку, играли в салочки, стучали лямку и т. д. Однажды так мне саданул по голове какой-то особо шустрый пацан, что у меня из глаз искры посыпались, и я чуть сознание не потерял. Порой, и до шишек сшибались, и до крови. Иногда даже затевалась драка, которая потом непременно продолжалась вне школы. В туалете курили нагло. Пользуясь тем, что большинство учителей – женщины, и они не всегда решались зайти в наш туалет.

Нашей грозой был директор школы – Рафаил Тарханович Мирзоян. Огромного роста, что редкость для армян (а может, он выглядел крупным на фоне детворы и женщин-учительниц?), он ещё к тому же умел так злобно таращить свои тёмные глаза, что становилось не по себе. Вспыльчивый и сильный, он мог схватить одной рукой расшалившегося бегуна, приподнять его и почти на весу переправить к себе в кабинет. Его боялись.

А вот молодую учительницу английского Аду Исааковну Коген не боялись. Над ней откровенно издевались. Шушукались, негромко произносили неприличные слова, в открытую задавали хамский вопрос: «А вы были под полковником?» Подкладывали на её стул кнопки… Часто преднамеренно доводили её до истерики, пользуясь именно тем, что довести её до такого состояния было раз плюнуть. Более выдержанных учителей не доводили – бесполезно, и себе же сильнее навредишь.

Откровенно противились её наказаниям. Как-то она стала выгонять из класса парня, который никак не мог успокоиться после перемены. Тот упёрся. Она потащила его за шиворот, но в дверях он извернулся, царапнул ногтём ей руку, пошла кровь. Англичанка со слезами убежала к директору. Часа два потом Ольга Фёдоровна песочила нас, не отпуская домой. А это, кстати, было одним из самых неприятных наказаний – задержка в школе. Ещё неприятнее – вызов родителей в школу. Многих за такой вызов потом дома колотили.

Моя мама ходить в школу из-за болезни не могла. Отец принципиально не ходил на родительские собрания. Более того, он даже перестал интересоваться моими оценками, и в дневнике я, как уже говорил, вплоть до седьмого класса расписывался за него! Да и специально моих родителей в школу ни разу не вызывали. Замечания были, но учился я не плохо.

Правда, вначале и не очень хорошо. Хотя старался. К той же Аде Исааковне в конце четверти обратился с просьбой дополнительно поспрашивать меня, чтобы она вывела мне твёрдую четвёрку. Четвёрку я добился. Получал и пятёрки. Но как преподавали английский, это не позволяло нам ни говорить на нём, ни читать оригиналы. И таким методом «проходили» иностранный язык вплоть до выпускного класса. Чтобы поступить в институт, надо было дополнительно заниматься.

Наибольшие проблемы я испытал в пятом классе с математикой, особенно с алгеброй. Почему-то мне с трудом давалось решение задач со всякими там неизвестными. Вот это «из одной трубы наливается, из другой выливается» доводило меня до истерики. Я даже впервые в жизни обратился за помощью к отцу: всё-таки он семь классов окончил! Но и он чаще всего был бессилен.

Математик Фёдор Исаакович Танцман был толковым учителем и очень требовательным, даже жёстким. Он не жаловался директору или классному руководителю, он умел сам наказать за недисциплинированность. Помню, какой-то шутник, стоя у доски за его спиной, стал гримасничать, математик понял это по нашим смешкам. Не разворачиваясь, учитель схватил шалуна за то, что попалось ему в руку, и поставил впереди себя. Двойка – и всё!

С шестого класса мои отношения с математикой наладились, я стал хоть и не лучшим учеником по этому предмету, но твёрдым хорошистом. Однако у самых отъявленных двоечников дела по-прежнему были плохи. И однажды их нелюбовь к математике и, соответственно, к Фёдору Исааковичу отразилась на мне.

Мы писали контрольную. Учитель на некоторое время вышел. Его так боялись, что и без него вели себя смирно. Он стремительно вернулся в притихший класс, спросил: «Как дела?» «Как по маслу», – почему-то вырвалось именно у меня, хотя на самом деле это было не так: я еле справился с заданием. Когда мы шли домой, я вдруг понял, что нахожусь в каком-то вакууме. Вроде, вышли все вместе, а на пустынной и длинной дороге к дому оказался один. Чувство тревоги меня заставило побежать.

И тут из-за бугров на пустыре выскочила кодла одноклассников. Один, самый хулиганистый парень с нашей же улицы Витька Кособрюхов, подбежав, стукнул кулаком мне прямо в глаз. Я опешил: хотя он был противный парень, но у меня никогда не было с ним ссор.

Оказывается, двоечников разозлило моё самоуверенное «как по маслу». «Скажи спасибо, что я с тобой по-свойски, – миролюбиво предостерёг мои ответные действия «добренький» Витя, – а то бы отметелили как следует…». За что? Я не был любимчиком Фёдора Исааковича и тем более подхалимом. Чтобы не выпендривался? Но вырвалось это «масло» у меня совершенно случайно, без задней мысли кого-то подначить. На мне вымещали свою злобу за неудачи по математике?

Мне показалось, что Кособрюхов специально вызвался «дать мне в глаз», так сказать, по-добрососедски, – другие могли врезать и посильнее. В общем-то, я на него не очень обиделся. Я знал, какие бывали жестокие побои, когда хотели «отметелить».

Казалось бы, мы были все в одинаковом положении – нищие, полуголодные, плохо одетые, а почему такое озлобление? Не понятно.

Мы, карачаровские, дрались с фрезерскими. Благо возле школы – большие пустыри, и было где развернуться для «битвы». А ещё тогда сохранялась глубокая водоотводная канава, куда машинами ссыпали с завода «Фрезер» металлические отходы: стружку, всякие стержни, бракованные инструменты и заготовки (неужели нищей стране не нужен был металлолом?)! Десятки пацанов с битами, прутьями наперевес друг на друга – зачем? Почему?

Я старался избегать этих массовых стычек, возникавших по непонятным для меня причинам. Тем более с применением «оружия» – железок. Дрались потому, что исстари на Руси повелось идти с кольями деревня на деревню? Но те могли делить покосы или девок. А мы-то что делили? Или бились русичи, потому что чрезмерно хватили на грудь и руки чесались. Но мы-то были трезвыми. Даже территории у нас были разные и далеки друг от друга. И мы тогда не выделяли среди нас ни кавказцев, ни мусульман… Мы же не дрались за «святую Русь», не защищали Москву от нашествия мигрантов – тогда такое понятие-то не было нам известно, к тому же более половины москвичей были приезжими из других регионов страны. Просто дрались, чтобы дать выход эмоциям, накопившемуся негативу от тяжёлой жизни? Неужели эта злобность, враждебность даже к таким же по социальному уровню соседям в крови у нас, у русских?

Хотя «национальный вопрос», не так яростно, как ныне, всё же интересовал пацанву. Однажды Фёдору Исааковичу прямо на уроке задали лобовой вопрос, какой он национальности. Тот не смутился, не оборвал смельчака, ответил, не задумываясь: «белорус». Он действительно был родом из Белоруссии. Нацистское нашествие выгнало оттуда евреев на не оккупированную территорию. И его в том числе. Хихикнуть в классе на его ответ никто не посмел. На перемене, конечно, поиздевались.

И англичанке Аде Исааковне тоже задавали вопрос о её национальности. Но, поскольку она на всё нетактичное реагировала истерично, то и ответ был соответствующим.

Почему-то многих тогда очень волновал злополучный «еврейский вопрос». Хотя на нашей рабочей окраине не было «засилья» евреев, да и в классе был лишь один – Иосиф Ременник. Ёся был хилым, напуганным, слабохарактерным мальчиком. Его мог каждый обидеть, сдачи он не давал. Но, привыкнув к его покорности, перестали трогать – без ответной нервной реакции третировать было не интересно.

Коль затронут национальный вопрос, отмечу, что с нами учился китаец – Женя Фунжансян. Точнее, наполовину китаец. Учился слабо. В седьмом классе даже встал вопрос о его второгодничестве. А это никому не нужно было: ни семье, ни школе, у которой портилась статистика. Ольга Фёдоровна почему-то попросила меня позаниматься с ним, подтянуть до тройки. Мы до этого с ним не дружили, но по заданию учительницы стали вместе делать дома уроки. Жили недалеко друг от друга, и то он ко мне приходил, то я к нему.

Отец его был чистокровным китайцем, который в годы нашей Гражданской войны, как и сотни тысяч его земляков, примкнул к большевикам, встал на защиту «пролетарских завоеваний». Вообще-то большинство «интернационалистов» в конце концов были уничтожены Сталиным, если не вернулись на свою родину. Это в лозунге хорошо звучит «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». В жизни, в советской, реальность была далека от большевистских лозунгов, и даже «пролетариев всех стран» запросто ставили к стенке, без суда и следствия. Отец Жени как-то сумел выжить в этой революционной или, скорее, в контрреволюционной ситуации, если считать революцией свержение царя, а не большевистский переворот.

Имя у отца было русское – Александр. И я шутил над Женькой: «На самом деле твоя фамилия – Фун. Жан – имя. Сян – отчество». А что, всё совпадает…

Мама Жени – простая тамбовская крестьянка. Где с мужем пересеклись её пути, не знаю. Может, китаец, выполняя «интернациональный долг», участвовал в подавлении восстания крестьян на Тамбовщине? Потому, возможно, и не попал под «Красное колесо»? Не знаю. Но как-то эта такая редкая для Москвы семейная пара оказались в столице. Они родили и вырастили оболтуса. Выглядел он странно: внешне чистокровный узкоглазый азиат. Только крупнее «стандартного» китайца. Светлее лицом. И с чистейшим московским говором. Это сейчас у нас на каждом шагу – китаец. А то и два. В 21-м веке на Красной площади – их больше, чем россиян. Но тогда они были зоологической экзотикой, особенно дети.

Моя мама, послушав, как я настойчиво заставлял своего подопечного учить уроки, испуганно спрашивала: «А он не прибьёт тебя? Он такой здоровый… А ты так строго с ним…» Я действительно вёл себя с ним очень строго, и он действительно выглядел намного крупнее меня. Но этот увалень был добродушным, незлобивым. И с удивительной памятью.

Читаем, каждый про себя, учебники. Я раз прочёл, другой. А он уже вертит головой. «Читай», – командую я. «Да, я уже всё запомнил», – с хитроватой улыбкой ещё сильнее суживает свои глаза-щёлочки. И рассказывает мне почти точь-в-точь по книжному тексту. А я тут сижу мурыжу… Ну, если у тебя такая память, то почему ты двоечник?

Он не любил читать учебники, но запоем проглатывал художественные произведения. И, поскольку память у него действительно была феноменальной, то он мне очень подробно пересказывал прочитанное: «Капитана Врунгеля», например, ещё что-то приключенческое… Да так чётко и красочно, что мне самому даже и читать эти книжки уже не хотелось.

В общем, я дотащил его до экзаменов, он нормально их сдал, поступил в техникум. И неплохо устроился в железнодорожной отрасли. Потом случайно встретились: он уже семьёй обзавёлся, выглядел вполне благополучным, довольным жизнью…

### Судомодельный кружок «Манилова»

И ещё в одном деле проявил я свои «педагогические» склонности. Начитался книг про море, насмотрелся в музеях потрясающе эффектных моделей линкоров и крейсеров, сделал модель яхты, о чём уже рассказал выше, и возомнил себя крупным специалистом. Поэтому, вняв предложению учителей шефствовать над младшими учениками, согласился вести судомодельный кружок в четвёртом классе.

Как ни странно, записалось около десятка мальчишек. На первое занятие я пришёл… в одежде Манилова. Сразу после репетиции школьного спектакля по «Мёртвым душам» Гоголя.

Чему я мог научить ребят, если был лишь на три года старше и не имел никакой судомодельной подготовки? На первом занятии показал морскую флажковую азбуку. Я и сам-то её толком не знал, показывал, держа перед собою книжку.

На втором занятии мы клеили бумажные модели судёнышек. Ребята охотно этим занимались. Но дальше надо было делать следующий шаг – начать вытачивать модели из дерева. А как это сделать, если нет в школе ни мастерской (тогда ещё не было уроков труда), ни инструментов, ни нормальных деревяшек? Не у всех же отцы работали на деревообделочном производстве. Скорее, на металлообрабатывающем. В общем, благое дело загнулось…

Но для меня это был серьёзный жизненный урок: берись только за то, что можно реально осуществить, не занимайся маниловщиной, не обещай несбыточного.

Маниловым я стал по предложению учительницы литературы и русского языка Любови Ивановны. Я уже рассказывал про спор с ней по поводу бабушкиного слова «беремя». И про то, что по русскому языку у меня были традиционные трудности: еле-еле вытягивал на четвёрку. Но конфликтов лично с ней у меня не было.

Она казалась мне в общении с нами суховатой. Никаких разговоров на посторонние темы не допускала. Лирическими эмоциями не отличалась, даже если заходила речь о стихах. Но однажды я узнал её с неожиданной стороны. Когда наступило лето, нам организовали плавание на речном теплоходе по водохранилищам и каналу. Это тогда была распространённая премия по завершению учебного года.

Теплоход остановился у пристани «Хвойный бор». Она, кажется, до сих пор существует. Вот только не уверен, что сейчас там так же безлюдно и без построек, как в настоящем хвойном бору. Я отстал от группы, увлёкся «заячьей капусткой». Есть такое ажурное растеньице кисловатое на вкус. Мы её активно поедали. За неимением тогда бананов, апельсинов и прочей витаминной экзотики.

И вдруг среди могучих елей раздался красивый женский голос. Что пела Любовь Ивановна, не помню, но пела так – даже меня, мальчишку, проняло. Её сильный, глубокий, грудной голос заполнил всё хвойное пространство, как в концертном зале. Я не знаток музыки, но убеждён, что пела она не фальшиво. Жаль, что на школьных вечерах она ни разу не проявила свой талант. Как-то не было принято устраивать совместные выступления преподавателей и учащихся. Это, на мой взгляд, большое упущение.

Почему она именно меня выбрала на роль Манилова? Возможно, за сладковатую мордочку, за мягкий голосок. Но эта роль не завлекла меня на театральные подмостки. Даже и не мечтал об этом.

В отличие от моей «жены». Её роль великолепно исполнил одноклассник Толя Николашкин. Мы тогда не знали, что есть на свете театр Кабуки. Но у нас ведь была чисто мужская школа, и не приглашать же на внутришкольное представление «артисток» из женского учебного заведения (а наверно, зря, что этого не делали). Это ничего, что Николашкин был на несколько сантиметров выше меня: «Маниловы» принимали «Чичикова» и вели с ним «душеобволакивающий разговор», сидя за столом. К тому же на нём было роскошное барское платье, на голове – чепчик, а в руках веер, которым он игриво размахивал, привлекая внимание покупателя мёртвых душ… Толя так увлёкся сценическим искусством, что потом, не поступив в театральный, устроился в какой-то театр осветителем. Лишь бы быть в объятиях Мельпомены!

### «Отличается твёрдым характером…»

Каждая школа гордится своими выходцами, ставшими знаменитыми. Не знаю, есть ли сейчас в 439-й какой-то стенд, альбом или что-то иное с рассказом о лучших выпускниках этого заведения.

Самым знаменитым учеником моего времени в нашей школе был Эдуард Стрельцов, будущая звезда советского футбола, один из самых ярких центрфорвардов сборной страны.

Он учился на два класса старше меня. Уже в школе был заметной фигурой. Потом его взяли на «Фрезер», и он играл за заводскую команду. Вскоре Эдика перевели в команду мастеров – в московское «Торпедо». И уже в девятнадцать лет он вошёл в сборную! Но счастливая звезда Стрельца очень быстро закатилась: тюрьма. Большой срок получил за изнасилование… Впоследствии стали говорить, что его подставили. Якобы те, кто хотел ослабить команду-соперницу. И, тем не менее, несмотря на судимость Стрельцова, имя этого одного из лучших советских нападающих теперь носит стадион на берегу Москвы-реки.

Другие знаменитости – выпускники 439-й мне не известны. Хотя, наверняка, есть среди них успешные люди.

В сентябре 2015 года я побывал возле школы. Выглядит она совсем иначе. После капитального ремонта и реконструкции она преобразилась. Под разноцветным панцирем керамической облицовки не узнать старый, серый облик типового здания образца середины 1930-х годов. Признаюсь, эта пестрота зелёных, салатовых и жёлтых квадратов по всему зданию мне показалась аляповатой. Но это лучше серости сталинской эпохи. К тому же ближе к детскому восприятию.

Здание расширено – за счёт торцевых пристроек. Выглядит солиднее.

Перед школой – разноцветные тротуары. Тут цветовая гамма смотрится гармоничнее. Как и расцветка спортивной площадки. И современное покрытие – полиуретановое. Эстетично, мягко и безопасно. А в наше время на шлаковой тёрке мы постоянно получали ссадины.

На здании появилась мемориальная доска с перечнем фамилий бывших учащихся школы, погибших в 1941–1945 гг. Среди них есть и женские фамилии. Значит перед войной девочки и мальчики учились вместе. Во время моей учёбы здесь об участниках войны, минувшей лишь несколько лет назад, тем более о погибших, почему-то не вспоминали. Даже в День Победы.

По всему видно, что на реконструкцию здания и территории потрачено немало денег. Бюджетных, или появились иные возможности у школы?

Впрочем, это уже не обычная средняя школа. Теперь у неё сложное название: «Среднее бюджетное общеобразовательное учреждение, средняя школа № 439. Инженерный лицей “Интеллект”». Так-то вот…

Кто повлиял на инженеризацию обычной средней школы? Сосед – завод «Фрезер»? Но некогда могущественное предприятие, рождённое на окраине столицы во время первой пятилетки индустриализации, сейчас, скорее всего, само еле выживает… Если не «Фрезер», то кто же? Впрочем, район промышленный, предприятий, в том числе и с высокими технологиями, немало. Есть и научные учреждения, и проектные, и вузы…Так что интеллект «Интеллекту» обеспечен…

После окончания седьмого класса школа выдавала выпускнику характеристику. Тем более тому, кто не собирался переходить в восьмой класс этой же школы. Выданная мне характеристика, которую написала Ольга Фёдоровна, меня, откровенно говоря, очень удивила: какой же я хорошенький, даже и не подозревал. Точнее, никогда не задумывался о себе, о своих достоинствах. Привожу этот документ, составленный в духе советских канонов. Это, конечно, не характеристика героев антинацистского фильма «Семнадцать мгновений весны» («характер нордический»), но тоже достойна исторического внимания.

> Характеристика

> Панков Анатолий в 1952 году окончил 7 классов 439-й мужской средней школы Калининского района.

> Панков Анатолий – пионер; имеет хорошее общее развитие и способности.

> За время пребывания в школе он учился хорошо, по всем предметам получая оценки «четыре» и «пять». Проявлял большую пытливость к техническим вопросам. Активно участвовал в школьном химическом кружке и в кружке юных судостроителей при Московском городском доме юных пионеров.

> Отличается твердым, насто[й]чивым характером, честностью. Всегда аккуратен и дисциплинирован. Хороший товарищ: многим помогал в учёбе.

> Активно участвовал в различных видах общественной работы.

> За отличное несение дежурств имеет благодарность от администрации школы.

> Классный руководитель [подпись О. Ф. Уткиной]

> 14 июня 1952 года.

Тут, конечно, есть одно преувеличение: будто я занимался в городском доме пионеров. Да, как уже сказал, ездил туда несколько раз. Но позаниматься так и не привелось. Впрочем, Ольга Фёдоровна о таких деталях и не знала: стремился, ездил – и ладно.

Недавно в своём архиве нашёл табель успеваемости. Оказалось, что у меня там записано не только замечание о моей вертлявости и разговорчивости на уроках (одно единственное!), но и благодарность за хорошее дежурство во время перемены. Это ж надо! Но такой «трудовой подвиг» я совершил уже в седьмом классе. К тому времени мы всё-таки чуточку повзрослели и слегка угомонились.

Зато с оценками – порядок. С итоговыми – по четвертям и по году. Кроме физкультурных.

### В техникум поступил с двойкой

В те годы, вопреки существующему убеждению, советская школа не была бесплатной. Те, кто продолжал учиться после обязательного неполного среднего образования (тогда – семиклассного), обязан был заплатить государству за учёбу в восьмом, девятом и десятом классах. И в бедных семьях, особенно где не было отца, это тем более подталкивало к скорейшему получению профессии. Со слабой подготовкой – в ремесленные училища, кто посильнее – в техникумы.

Не могу сказать, что наша семья была бедной. Отец ведь неплохо зарабатывал. Но непрочное семейное положение, когда мама болела, работать не могла, а отец уже почти в открытую гулял на стороне, заставляло меня задуматься, какой выбрать путь на этой развилке. Учиться в школе ещё три года на иждивении отца с непонятной дальнейшей перспективой в получении профессии и платить за эту учёбу или поступить в техникум, где платят стипендию и уже через четыре года ты – дипломированный специалист с гарантированным местом работы и заработка? Родители меня не подталкивали, но я сам решил выйти на путь самостоятельности.

Вооружённый школьной характеристикой, я стал выбирать, куда бы сдать документы. Выбирал я не один. Мы, трое одноклассников – ещё Володька Смирнов и Ванька Драгунов, сообща решали, какую выбрать профессию. Точнее, какой техникум.

Сейчас почти все техникумы стали называться на западный манер колледжами. А тогда были училища – медицинские, педагогические, музыкальные, цирковые; все остальные специальные средние учебные заведения – техникумы. Техникумов в Москве была прорва. Прожорливая столичная промышленность требовала постоянного пополнения специалистами среднего звена.

Не помню, почему мы выбрали электромашиностроительный техникум, который располагался далеко от нас – на Большой Грузинской улице, в бывшей церкви.

Мужчина, принимавший заявления, поинтересовался, на какое отделение мы нацелились. «На электротехническое», – дружно ответили мы. Он покачал головой: «Туда очень большой конкурс: обычно больше десяти человек на место. Советую – на инструментальное отделение». Мы на месте посовещались и согласились. Не было у нас очень твёрдого выбора специализации. Главное – поступить.

Заполняя анкету, я столкнулся с непонятным мне вопросом: «Кто из ваших родственников был репрессирован?». На вопрос «Чем вы занимались до 1917 года?» (представьте, ещё сохранялся этот кардинальный вопрос о твоём «правильном» происхождении!), я смог ответить без подсказки. О родственниках, которые могли бы оказаться на оккупированной немцами территории, я тоже был в курсе (и это зачем-то надо знать в не секретном учебном заведении). А вот по поводу «репрессированных» – я даже не понимал, что означает это слово. Сейчас в это трудно поверить, но было именно так. Я, конечно, слышал его, но оно не имело к моей семье никакого отношения (ведь речь шла скорее о политических узниках, а не об уголовниках), поэтому я, в свои четырнадцать лет, не знал точного смысла этого понятия. Тот же мужчина из приёмной комиссии разъяснил. Отвечая на этот заковыристый вопрос, я от напряжения даже вспотел, пока пытался вспомнить, был ли кто из моих родственников «репрессирован». Дабы не ошибиться и не получить впоследствии обвинение в подлоге. Плен отца, как я понял, к этому понятию не относился и никак не мог сказаться на моём поступлении.

За несколько дней до экзаменов кто-то из моих друзей вдруг спохватился: зачем мы поступаем на инструментальное отделение техникума, который находится от нас далеко, когда почти на соседней улице есть инструментальный техникум при заводе «Фрезер», и там совсем небольшой по тем временам конкурс – порядка двух-трёх человек на одно заветное место?! И мы, вызвав недовольство в приёмной комиссии, забрали документы в «церковном» заведении и отвезли их на шоссе Фрезер.

Лето было хорошим, солнечным и не дождливым. Заниматься не хотелось. Да, может, и не было у меня такого уж обострённого стремления поступать в техникум: ведь у меня, повторюсь, в отличие от друзей, как-никак был отец, мог и прокормить, пока я учился бы в школе.

В итоге я добродушно провалил письменную математику – получил двойку. Но за устный экзамен заслужил четвёрку, и мне вывели среднюю удовлетворительную оценку – трёшку.

В те же августовские дни совершенно случайно на платформе Косино, куда мы с мальчишками приехали, чтобы искупаться в соседнем Белом озере, я столкнулся с моим школьным математиком Фёдором Исааковичем. «Что же ты меня подводишь?» – с огорчением спросил он. Я оторопел: откуда он узнал? Наверно, участвовал в проверке экзаменационных работ. И мне стало стыдно перед моим строгим, но справедливым учителем. Кстати, может быть, он сыграл важную для меня роль при зачислении в техникум с двойкой: ведь он-то знал, что по математике я был твёрдым хорошистом?

От здания нашего техникума не осталось и следа. Это было двухэтажное скороспелое сооружение первой пятилетки. Весьма неприглядное. Видимо, торопились к открытию завода «Фрезер» подготовить учебную базу для специалистов среднего звена. Дощато-засыпной корпус вызывал опасение, что он того гляди развалится. Хотя, конечно, его регулярно подкрашивали. И внутри он был далёк от образцов советских учебных заведений. Поскольку потом я, играя за команду по шахматам, побывал в нескольких техникумах столицы, могу заверить: худшего здания для такого уровня учебных спецзаведений не встречал.

Достаточно сказать, что оно отапливалось печками. И не углём, а дровами. Вот конкретная ситуация, зафиксированная в моём дневнике 31 марта 1954 года:

> «При сильном ветре аудитории продуваются, и тепло уходит. Поэтому приходится даже пальто одевать. Так и сегодня. Урок истории проходил в 24 аудитории – самой холодной и неуютной аудитории. Все девчата, и многие из ребят, надели пальто».

Далее по записям видно, что кое-кто из однокурсников заболел.

### Перевыполнять норму опасно

Мне не терпелось приблизиться к реальному производству.

Но первая практика была примитивной. В техникумовской мастерской мы из заготовок выпиливали молотки. Конечно, и напильником надо было научиться владеть. Но с нетерпением ждал станочной практики. На заводе, в настоящем цехе.

Одну производственную практику отработал на большом фрезерном станке. На нём вырезались стружечные спиральные ямки на заготовках крупных свёрл. Мне нравился запах охлаждающей эмульсии – цвета молока с мёдом (цвет мёда придавало машинное масло). Меня не пугала огромная спиральная стружка. И тяжесть столь крупных свёрл. И ответственность за такую ответственную операцию. Конечно, всё было предопределено технологическим заданием: скорость подачи фрезы, поворот заготовки на определённый угол… Но всё же это не станок-автомат. Надо было поставить и снять заготовку, повернуть её на сто восемьдесят градусов, чтобы запустить для прорезки второго стружечного ложа. И нужно следить за состоянием фрезы. Я отлично справлялся, ни разу не было брака по моей вине.

Моим учителем на этом станке был рабочий, который начал трудиться в годы войны, когда ему было двенадцать лет. Чтобы управлял станком, мог доставать до шпинделя и режущего инструмента, мальцу подкладывали под ноги решётки в несколько слоёв. Мне-то было уже почти пятнадцать, и я доставал.

Но всё же я выглядел лилипутом рядом с этим огромным станком. Помню, как группа китайских специалистов (тогда была крепкая, на века дружба с коммунистическим Китаем), приехавших в СССР для изучения нашего опыта, шла по цеху и вдруг рассмеялась, увидев меня. Переводчик объяснил: их развеселило, что ты очень маленький для такого станка.

Маленький да удаленький. Это я доказал и на следующей практике. На этот раз меня поставили на небольшой станочек, на котором надо было у зенкеров (это режущий инструмент для обработки цилиндрических и конических отверстий) сверлить центровые отверстия, которые нужны для дальнейших станочных операций. Я так наловчился эту операцию выполнять, что на третий день выполнил дневную норму на сто тридцать процентов, и заготовок для моей работы в цехе не оказалось.

Я был горд и думал, что мастер меня похвалит, а он укорил меня и попросил умерить пыл. И понятно почему. Нормы на те или иные операции составлялись усреднённо. С учётом потерь рабочего времени на доставку деталей, на возможную поломку станка, на неплановую замену инструмента и т. д. и т. п. К тому же рабочий по жёстким нормам не смог бы хорошо заработать. А так, если выполнил на сто тридцать – сто пятьдесят, а то и на двести процентов, и премия тебе, и трудовая слава. Много передовиков производства – и мастеру хорошо, и начальнику цеха, и директору завода.

Вообще советская плановая экономика и расчёт зарплаты – это некий компромисс между рабочим и начальством: рабочие делали вид, что хорошо работают, а мастера – что хорошо платят. Это особенно было заметно в строительной отрасли, где точно, «по-научному» нормировать труд практически невозможно.

Кстати, рационализаторские разработки и изобретения тоже тормозились по схожей причине: внедришь новинку – расценки срежут (в первую очередь тем, кто не имеет отношения к рационализаторству). Так что новаторов производства в рабочей среде не очень-то любили. К тому же зачастую героями труда делали специально назначенных: выстраивали технологическую цепочку под рекордсмена, помогали ему с подачей заготовок, выделяли инструмент и станки получше. Ну, что это за норма, если прославленный шахтёр Алексей Стаханов выдавал за смену четырнадцать и более норм!? Какая-то фикция. Или с нормами, или с организацией его труда. На него действительно работали другие горняки.

### Сослали в Сибирь. На практику

Последняя производственная практика у нас проходила в Томске. Отправили туда лучших учащихся нашей группы.

Почему так далеко от столицы? Можно это объяснить просто. Томский инструментальный завод – это детище завода «Фрезер». Даже можно сказать, что это и есть «Фрезер». Его в годы войны с Германией эвакуировали в этот далёкий сибирский город. Потом московскому заводу вернули своё родное имя, а томскому присвоили местное название – ТИЗ.

Как известно, некоторые эвакуированные производства размещались в глубоком тылу буквально на голом месте. Если вспомнить, что эвакуация проходила накануне или уже во время суровой зимы первого года войны, то можно представить, как тяжело пришлось производственникам ставить станки и другое оборудование под открытым небом. Фрезеровцам повезло: их разместили в добротных кирпичных помещениях, построенных ещё при царе для… лошадей.

Не помню, по какому принципу нас распределили по цехам. Я попал в термический. На длинном металлическом стержне проволочками прикреплялась куча заготовок – будущих металлорежущих инструментов. Сначала их сушили в горячей камере. Потом переносили в огромный чан с расплавленной селитрой. Если туда опустить недосушенные инструменты, ванна может плюнуть. У меня это случилось несколько раз. Однажды очень опасно: расплавленная капля попала мне в лицо возле глаза, ещё один сантиметр, и я мог стать инвалидом.

Рассказывали, что кто-то то ли решил поэкспериментировать, то ли по неосторожности плеснул недопитую газированную воду, а она обязательно была в этом горячем цехе. Из ванны взорвался селитровый протуберанец, человек сильно пострадал.

Нас, практикантов, разбросали по разным комнатам общежития. В каждой стояло восемь кроватей. В нашей все работяги были вполне терпимые, без особо проявляемых вредных привычек. Не пьянствовали, не сквернословили. И даже, в отличие от обитателей соседних «апартаментов», не увлекались азартными карточными играми.

Помню первое утро. Часов в семь утра я вздрогнул от стука в коридоре. Подумал, драка. Нет, это дежурная по общаге шла по коридору и палкой колотила по всем дверям. Это – будильник!!! Иначе трудящиеся просто не проснутся вовремя и опоздают на трудовую вахту строящегося социализма.

Дверь нашей комнаты была четвёртой от входа в коридор. Через несколько ночей я проснулся от стука только второй комнаты. Ещё через несколько ночей – от третьей… Вскоре мой организм привык к такому безжалостному «будильнику», и я уже почти не реагировал на стук в нашу дверь, с трудом размыкал веки, а тем более – отрывал бренное тело от постели.

Была ещё одна особенность этой комнаты. О ней я узнал при очередном засыпании.

Я спал в кровати головой к стене. Как-то, когда все уже затихли, я вдруг уловил непонятный звук снизу. Заглянул под кровать и обомлел: между стеной и нашим полом… большая щель. И оттуда доходили лёгкий свет и звуки работающих станков. Ведь там, на первом этаже под нами, – цех! Странно, что я не сразу заметил это: так сильно уставал и сразу засыпал, лишь коснувшись подушки. И странно, что оттуда не доходили производственные запахи. Впрочем, там стояли металлорежущие станки, а не термические печи! Вот такое жильё для гегемона!

Нам было непонятно, зачем нас из Москвы отправили в такую даль – за четыре тысячи километров. Производство примитивное: технология старая, оборудование допотопное. Чему нас здесь могли научить? Зачем меня распределили в термический цех, если это даже не моя специализация? Чтобы меня это производство закалило? Или мы затыкали кадровые дыры? Но не дороговато ли подобное затыкание? Или в верхах таким способом хотели нас, столичных жителей, заставить полюбить провинцию, чтобы мы запросились туда во время распределения? У меня нет ответа на эти вопросы. Даже версии нет.

Нам, естественно, завод ничего не платил. Хотя мы реально выполняли производственные задания (может, наш бесплатный труд окупил расходы на наш переезд из столицы?). Денег с собой взяли немного. Насколько возможно, экономили. Обедали в дешёвой заводской столовой. В магазинах с продуктами было, как водится, бедновато. Выручал рынок. Нас удивляло здешнее молоко. Не только отменным вкусом, но и формой. Молоко продавали не разливным, а замороженным. Хозяйка (слово «продавщица» мне кажется тут не уместным) доставала белые «караваи» из мешка. Они были разными по размеру и форме. Смешно звучало: «Это – литр, это – полтора». Выбирай по объёму и формату. Подтаять при продаже такое молоко не могло: на улице стояли двадцатиградусные морозы.

На досуг денег практически не тратили. Даже на кино. В основном ограничивались прогулками по ближайшим улицам. Хотя мы и жили на окраине, но от центра недалеко. Нам было интересно знакомиться с сибирской городской архитектурой. Город был преимущественно одноэтажным. Встречались великолепные образцы деревянного сибирского зодчества.

В заводском клубе проходили литературные вечера. Мы узнавали много интересного о незнакомом нам далёком городе. Хоть в этом была польза от такой странной практики.

Случился у меня там непредсказуемый расход. Уникальный, единственный в жизни! Не чуя беды, пересекаю я наискосок пустынную улицу, а меня останавливает притаившийся гаишник. И штрафует на три рубля. За переход проезжей части в неположенном месте! Вы когда-нибудь видели, чтобы в Москве, где сотни тысяч машин, а пешеходы ведут себя на улицах, как у себя в квартире, кого-нибудь оштрафовали? А тут за четыре тысячи километров от столицы на улице, где в это время не было ни одного автомобиля, я оказался под прицелом законопослушного гаишника. Может, я ему проговорился, что приехал из столицы? А чужаков, тем более москвичей, по всей стране наказывают с особым наслаждением.

Как ни пытался я сэкономить, но вскоре мой бюджет истощал. И тут ко мне пришёл на «помощь» сосед по комнате. Молодой парнишка, видимо, тоже ощущал пустоту в своём кошельке и распознал во мне лоха. Этот хитрованец неожиданно предложил мне объединиться. Какими доводами он меня убедил, не помню. Я согласился.

Мы вскладчину купили на рынке… жареного поросёнка. И несколько дней наслаждались им. Причём кто из нас больше съедал, осталось тайной. Наверно, именно в этом посчитал свою выгоду предприимчивый сосед. Но вот поросёнок исчез в наших желудках, а денег – с гулькин нос. Вновь стали питаться врозь, кто как смог.

На последнюю неделю у меня оставалось по одному рублю в день. Мой рацион состоял главным образом из обеденных щей и троекратного (завтрак, обед, ужин) чая с хлебом…

Во время этой практики в стране произошло исключительное, с далеко идущими последствиями событие. Мы вдруг узнали, что «мудрый» Сталин был не так уж и хорош, как нас всю жизнь заставляли считать. Доклад Никиты Хрущёва на съезде правящей партии о культе личности взорвал страну. Нет, никто не вышел на демонстрацию или митинг. Но атмосфера в стране ещё сильнее изменилась.

Именно после этого разоблачения бывшего вождя и наступила хрущёвская оттепель. Однако утверждать, что мы вдруг стали противниками коммунистической власти, не могу. Мы, я и те, кого хорошо знал, восприняли это как самоочищение власти, как переход к более справедливой жизни и более правильному управлению страной. Антикоммунистами мы не стали. Антикоммунистами нас воспитало дальнейшее «углубление социализма». Медленно, но неотвратимо, ибо с открытием недоступной нам ранее информации всё ярче проявлялась ложь тоталитарной системы, которую лишь пытались подлатать, а не разрушить…

Ещё одно воспоминание о том времени. Благостная картинка с высокого речного обрыва. Здесь начинается (или кончается) одна из центральных улиц Томска. Рядом – светлое здание вуза (кажется, политехнического института), а за Томью до горизонта – заснеженная долина и тайга. Под ярким солнцем всё искрится. Красота!

А что это за деревня темнеется на белом полотне долины? «Берлин», – пояснил нам прохожий. Как это «Берлин»? Слышали мы, что в Америке есть немало городов с иностранными названиями, в том числе с российскими: Москва, Санкт-Петербург, но чтобы у нас с «вражеским» именем – такое и присниться не могло. Почему – Берлин? Нам потихоньку объяснили, что там живут выселенные из западных районов нашей необъятной страны немцы. Но это название населённого пункта – неофициальное.

Так без всякой антисоветской агитации реальная жизнь раскрывала нам правду об истории, которую от нас тщательно скрывали. А до того я ничего об этой трагедии не знал, так как среди моих знакомых не было немцев.

Кстати, руководителем нашей производственной практики назначили здешнего специалиста по фамилии Клейманов. Судя по фамилии (предположу, что это русифицированная немецкая – Клейман), по внешнему облику и тактичному поведению, он, скорее всего, из немцев.

Ещё одно открытие того, что от нас тщательно скрывали – это ядерный центр под Томском. Это теперь всему миру рассказали: там под землёй находится громадное производство. Показали, чтобы продемонстрировать не только наши технические достижения, но и возможности в новых геополитических условиях. На большой глубине, в скальных породах можно схоронить (или утилизировать?) ядерные боеголовки. А тогда, в 1956 году, я узнал об этом секретном центре случайно, встретив в Томске москвича-соседа Виктора Лобачёва, который работал там после окончания столичного техникума. Государственную тайну он не выдал, но формальный адрес его работы всё объяснил и без слов.

Вот в какую даль (и глубину!) распределили этого молодого специалиста! Но Виктор не был в отчаянии. Думаю, причина в том, что на таком предприятии хорошо по советским меркам платили. А что касается удовлетворения цивилизационных потребностей, то Томск был культурным центром с активным населением. Достаточно сказать, что на триста тысяч жителей приходилось тридцать тысяч студентов! И внешне он выглядел привлекательно, хотя в нём было много старых одноэтажных домов. «Над Томью серебряный город…», – с гордостью пела местная молодёжь…

Самая волнительная эпопея на последнем курсе – распределение на работу.

После окончания техникума или вуза каждый советский выпускник обязан был отработать три года по распределению. Так сказать, отдать долг Родине за бесплатное обучение. Для государства это было тем более важно, что надо было затыкать дыры в отдалённых районах, куда никто добровольно ехать не хотел. Особенно это касалось врачей, ветеринаров, зоотехников, педагогов, библиотекарей и прочих гуманитариев. У технарей выбор был предпочтительнее: всё-таки заводы располагались не на сельских просторах, не в глухомани. Поменять Москву на какой-то областной город менее тяжкое испытание. Хоть в тот же далёкий Томск!

И всё же многие не хотели менять Москву ни на какой иной город. А как это сделать? Как закосить от госраспределения? Тут использовали разные методы. И блат, то есть знакомство в верхах. И взятку. И внезапное заболевание. А для девушек самый простой способ – срочно выйти замуж. Это даже в художественных фильмах тех лет отразили как значительную социально-нравственную проблему.

В техникуме вывесили список городов и заводов. Вакансии были по всей стране. Инструментальных производств в пору милитаризованной индустриализации было множество. Точно указать все географические точки не могу, а вот в моём дневнике указаны такие места, как Урал, Украина, Сибирь, Средняя Азия и, конечно, несколько городов в Центральной части СССР.

На вывешенные списки мест распределения я смотрел спокойно. Ну, пошлют, скажем, в Коломну, или в Сестрорецк, или в Ижевск – да какая разница, где отбарабанить даже не три года, а лишь год – потом служба в армии, после которой я со спокойной совестью выполненного перед Родиной долга, вернулся бы в Москву. И, честно говоря, если бы не больная мама, я бы умотал куда-нибудь подальше из столицы.

Из нашей группы, насколько я знаю, никто не изъявил желания покинуть семейный очаг. Я тоже, и отдал себя в лапы судьбы.

В тот год распределение по московским предприятиям для выпускников нашего техникума было неудачным. Плановая экономика дала сбой: перепроизводство специалистов нашего профиля! И почти всех парней отправили в цеха – рабочими. Потом, правда, они довольно быстро выдвинулись в мастера, в замначальники цехов.

Я хотел быть или конструктором, или технологом. Но привилегия устроиться в Москве возле кульманов или за столом в техбюро осталась за девчонками. Во-первых, они все учились лучше парней, во-вторых, ну не поставишь же их за станок, чтобы выпестовать из них мастеров. И большинство наших девушек попали в самые престижные места – во ВНИИ инструмента и на Московский инструментальный завод «МИЗ».

На МИЗ попала и моя подруга. И меня направили туда же. Возможно, не последнюю роль в распределении меня именно туда опять сыграла наша классная руководительница Алла Александровна Ческис. Она помнила про нашу многолетнюю дружбу, а потому – куда её, туда и меня.

Далеко не всех техникумовских преподавателей я хорошо запомнил. От некоторых даже фамилия не закрепилась в голове. Или вспоминаешь какие-то курьёзы. Так, наш военрук майор Соловьёв в каждом предложении употреблял «так сказать». Это раздражало нас. Как-то мы доверительно поделились этим с другим преподавателем-мужчиной, который случайно вызвал нас на этот разговор воспоминанием о каком-то похожем своём учителе, которого они, студенты, перевоспитали. И мы воспользовались его подсказкой: только военрук произнесёт «так сказать», мы, подняв ладонь, загибаем палец на руке, потом другой… И так на протяжении всего урока. Такую демонстративную считалку он не мог не заметить. С нами у него разговора на эту тему не было, но он догадался о причине пальцевой демонстрации (возможно, ему рассказала о нашей спецоперации его дочь, учившаяся в нашей группе), и речь его избавилась от словесного паразита.

Аллу Александровну невозможно было не запомнить не из-за курьёзов (их не было), и не только потому, что она дважды сыграла в моей жизни ключевую роль. Она выгодно отличалась от своих коллег и особенно от, говоря по-польски, коллежанок – и внешним, безупречным видом (она всегда была безукоризненно одета, что в пятидесятые годы было скорее исключением, чем правилом), и серьёзно-уважительной манерой разговора с нами, как с равными, что тоже было тогда редкостью. В моём представлении это было поведение человека с дворянским происхождением. Хотя откуда я мог знать дворян? Даже если такие и были рядом с нами, то они об этом скрывали. По крайней мере, до хрущёвской оттепели.

Много лет спустя узнал, что Алла Александровна стала соавтором учебника английского языка для технических вузов. Видимо, после техникума работала в каком-то институте. Это тоже говорит о её неординарности как преподавателя…

Через несколько лет после техникума я увиделся с некоторыми однокурсниками на встрече выпускников. Там я многих удивил своим признанием, что выбираю другую профессию – журналиста.

Больше на встречи выпускников меня не приглашали. Да и были ли они? Сие учебное заведение закрыли. А от здания не осталось и следа.

Но с однокурсниками встреча состоялась. Через… сорок пять лет после окончания техникума! Страна уже была другой. Мы были другими. Внешне. Но такими же доброжелательными друг к другу. Студенческая спайка сказалась.

### «Пишите на тройку»

> «Чужие, вычитанные мысли суть остатки чужой трапезы, сброшенные одежды чужого гостя».

> Артур Шопенгауэр, «О самостоятельном мышлении»

В конце сентября 1958 года я вернулся из армии на гражданку. До следующих приёмных экзаменов в вузы – долгих десять месяцев. Долгих – если просто тупо ждать. И быстрых – если учесть, что я не заканчивал десятиклассную школу, мои общеобразовательные познания весьма скудны, и те уже подзабыты. Выход был один, и я им воспользовался. Поступил на подготовительные курсы журфака МГУ. Я еле успел запрыгнуть на подножку уходящего поезда: занятия там начинались уже через несколько дней – в первых числах октября. Денег у меня после армии не было. Я их занял, и вот учусь в МГУ! Пока как подготовишка.

Из всех преподавателей я запомнил только того, который нас готовил к экзаменам по литературе. Запомнился он именно тем, что не готовил нас, то есть не натаскивал к экзаменам. Он любил литературу. Это чувствовалось. Потому что литература была для него не преподавательская специализация, а возвышенная сфера. И он влюблял нас в свой любимый предмет. Он не повторял учебники, биографические данные. Его выступления (скорее именно лекции, чем уроки) были эмоциональными и не тривиальными. Он заставил (по крайней мере, меня) иначе посмотреть на литературоведение. Не как нечто раз и навсегда хрестоматийно-устоявшееся, а как на такое же диалектически развиваемое, как и вся общественная мысль.

Запомнились неординарные по тем временам его оценки творчества Николая Некрасова и Владимира Маяковского. Во все самые «тёмные» времена находятся светлые головы.

Говоря о Некрасове, он рекомендовал познакомиться с точкой зрения литературоведа Владимира Архипова. Тот незадолго до этого выпустил книгу с не традиционным анализом творчества поэта, со свежими мыслями; и вступил в полемику с самим Корнеем Чуковским, с его исследованием «Мастерство Некрасова».

Про Маяковского преподаватель говорил очень категорично: «Это величайший лирик!» Мы-то изучали его как поэта-трибуна, певца ленинской политики, горлопана-революционера, борца с советским бюрократизмом… А нам открывает глаза: он лирик! И всё занятие читает любовную лирику!

Кто-то из наших преподавателей предупредил: «Не поддавайтесь его эмоциям. Он вас к экзаменам не подготовит. Готовьтесь сами».

А он и не скрывал этого. Думаю, он понимал, что за считанные месяцы человека, не знающего литературы и не желающего её узнать или не умеющего это делать, натаскать перед экзаменом сложно.

Не помню, в связи с чем, он вдруг начал рассказывать нам про философа-кантианца Валентина Асмуса. То есть повод-то оказался простым: только что во дворе университета наш преподаватель видел этого знаменитого советского учёного, одетого, по его оценке, очень бедно, не по-профессорски, поскольку, мол, голова учёного занята не бытовыми заботами, а философскими проблемами, в том числе и связанными с литературой, искусством, эстетикой. Недаром философ состоял членом Союза писателей. Наверно, Асмус мог одеваться и получше, получив Сталинскую премию за свои фундаментальные философские работы, но он, совместно с другими награждёнными, передал премиальные средства в фонд обороны (дело было в последний год войны).

Я не помню хода рассуждения преподавателя, но запомнил главное: не всё так просто, однозначно в отечественной литературе, как нас учили школьные учебники. Он бросил в наши души зерно сомнения, подталкивал к самостоятельному размышлению, анализу разных мнений. Он пытался привить нам желание самим делать выводы, а не бездумно глотать готовую литературоведческую кашку. Что-то есть в этом шопенгауэровское:

«Чтение есть простой суррогат собственного мышления. При чтении позволяешь постороннему вести на помочах свои мысли. При том же многие годны только к тому, чтобы показать, как много есть ложных путей и как плохо было бы позволить им руководить себя». («О самостоятельном мышлении».)

И, тем не менее, к каким-то практическим приёмам преподаватель нас приучал.

Помню, я выполнял домашнее задание, персонально данное мне, и подготовил выступление о каком-то писателе. Когда на уроке делился своими свежими познаниями, я боялся чего-то недосказать или сказать не так, был зажат. Он оценил моё выступление с иронией: «Ну, можно и так: уставиться в одну точку, на преподавателя не смотреть, но добросовестно изложить все факты». То ли похвалил, то ли пожурил? Скорее, и то и другое: я же всё-таки справился с темой. Странно: его оценку помню в деталях, а про кого подготовил «лекцию», запамятовал.

И по экзаменационному сочинению его совет был очень прост: «Не пытайтесь написать на пятёрку. Пишите попроще, на тройку, меньше будет ошибок». Странно, да? Я так и писал. Тем более что все предложенные темы вступительного сочинения были или неприемлемы мне (так называемая свободная тема про советскую действительность), или мною не слишком хорошо подготовлены.

К моему сожалению, я не запомнил, как фамилия этого великолепного знатока и, не побоюсь этого официозного слова, пропагандиста литературы. Помню только его имя. Оно редкое – Ян, отчество, кажется, Яковлевич. На журфаке я его больше никогда не видел. Вероятно, его приглашали с филологического факультета или вообще из другого вуза.

### Каждый третий кандидат на журфак – малограмотный

> «Напрасно обучение без мысли,

> Опасна мысль без обучения».

> Конфуций

Может, слишком суров этот мой заголовок? Но судите сами.

Первый вступительный экзамен – разумеется, сочинение. После него вывесили огромное полотно с фамилиями двоечников. Я протиснулся сквозь жужжащий слой абитуриентов почти вплотную. Долго стоял перед списком и всё никак не мог найти свою фамилию. И по алфавитному принципу пробегал глазами, и по всем столбцам (почему-то некоторые фамилии были включены не по порядку) – меня нету. Ура или ещё рано радоваться?

«Ой, неужели и моя фамилия здесь?» – слышу за плечом тревожный девичий голос.

«А какая фамилия?» – спросил я, не оборачиваясь. Она назвала. «Так вот же она!» – уверенно ткнул я тут же пальцем. «Ой, мамочки…» – И послышался плач.

Перепроверив ещё несколько раз, я убедился, что среди двухсот двадцати (!) фамилий двоечников (я не поленился подсчитать) моей нет. А всего на очное, вечернее и заочное отделения было шестьсот шестьдесят заявлений. Каждый третий двоечник! И идут на факультет журналистики! Непостижимо! Что это: низкий уровень подготовки в школе? Самоуверенность? Завышенный уровень университетских требований?

Я получил тройку. Моих любимых и желанных тем сочинения, повторюсь, не было. И ту, что вынужден был выбрать, раскрыл коряво. Несмотря на стремление писать самыми простыми фразами и словами, как и «рекомендовал» Ян, сделал несколько орфографических и пунктуационных ошибок.

В общем, с двумя тройками и двумя четвёрками я поступил на заочное отделение, как того и желал. О дневном даже не задумывался. Во-первых, туда конкурс больше, а я не был уверен в своих знаниях. Во-вторых, на стипендию не проживёшь. С учётом больной, не получающей пенсии мамы. А отец, уже давно отказавшийся от материальной помощи, если не считать редких подачек, вряд ли согласился бы меня кормить ещё пять лет. После того, как отслужил армию, я, по тогдашним понятиям, – человек взрослый, самостоятельный, должен сам себя обеспечивать. Но я даже и не заводил разговор с ним об этом. А он со мной. Я – давно уже независимый сын.

На вечернее отделение не подавал, так как туда конкурс тоже побольше. Но заочное позволяло мне ходить на занятия вместе с вечерниками. Что я и делал месяца полтора – два. Однако понял, что мне это не под силу. Работа не позволяла быть аккуратным студентом. Раз пропустил занятие, два, а одновременно ты пропускаешь всякие обязательные работы, например, письменные. И я заделался настоящим заочником. То есть перестал учиться ежедневно. Как обычно и поступают заочники.

Проблема была не только в том, что трудно быть самодисциплинированным и не накапливать долги. На журфаке не хватало подсобной литературы: методичек и даже учебников.

Самым сложным предметом оказался русский язык. Он всегда-то, как я уже отмечал, был для меня обременительным из-за нелюбимой мною зубрёжки. Ещё со школьной поры.

Помню свой позор. Мы писали предэкзаменационный диктант. Итог был печальным: на двух страничках я сделал порядка двадцати ошибок! У некоторых сокурсников были результаты и похуже, но меня это не утешало.

На очной встрече с преподавателем Кайдаловой выяснилось, что на экзамен я пришёл в наглую, не подготовившись. Погоняв меня по моим диктантовским ошибкам и по билету, она удивлённо спросила: «Вы вот эти тридцать страниц прочитали?» И показала учебник. У меня вообще не было этой книжки, мне она не досталась в университетской библиотеке. К тому же после подготовительных курсов и поступления на факультет я возомнил себя грамотеем. И от ворот поворот: остался хвост.

С большим трудом разыскал учебник: выпросил у однокурсницы, которая уже сдала экзамен. И ждал возможности для пересдачи.

Как избавлялись от хвостов? Как правило, уже после сессии. Брали в деканате квиток-направление, а то и напрямую договаривались с преподавателем на какой-то удобный ему час. Он ведь с трудом выкраивает время для нерадивого студента.

Мне Кайдалова назначила встречу в середине сентября следующего учебного года. Гоняла она меня, гоняла. Вроде бы, я на все вопросы отвечал правильно, но она в чём-то сомневалась. Тут подходит к ней коллега, что-то шепчет на ухо, она меняется в лице. «Вы не обидитесь, если я вас больше не буду спрашивать, а просто поставлю тройку?.. Умер Былинский…»

Константин Иакинфович Былинский был руководителем кафедры стилистики русского языка, соавтор (вместе с Розенталем) университетского учебника по литературному редактированию. В годы войны он редактировал сводки Совинформбюро.

Как я мог в такой ситуации обижаться?! Тройка так тройка – не на стипендию же сдаю. Видимо, потому она так долго меня спрашивала, что хотела уточнить, заслуживаю я «хорошо» или нет. Но такое горестное совпадение…

Была ещё одна позорная страница в моей студенческой биографии. Коли ты учишься на творческом факультете – покажи своё творчество. Времени на написание каких-то материалов у меня не было. Имей я журналистский опыт и, тем более, работая в штате редакции, разумеется, представил бы публикации. Но, не имея ни того, ни другого, был вынужден обращаться за помощью к профессионалам. Один из моих подопечных комсомольских активистов работал в областной милицейской многотиражке. «Нужна публикация? Сделаем», – обнадёжил он меня. И представил – за моей, конечно же, фамилией. Опыт такой помощи у него, оказывается, уже был. Не я первый, не я последний… Правда, он ещё извинился передо мной, что заметка получилась не очень-то выигрышной. В узкопрофессиональной многотиражке надо было исхитриться найти для постороннего автора приемлемую, общечеловеческую тему, чтобы не подловили меня на незнании предмета описания.

### «В Беатриче Шекспир показал образ… женщины»

> «Знания, которые ежедневно не пополняются, улетучиваются с каждым часом».

> Китайская пословица

Для всеобщего культурного развития будущих журналистов им усиленно вбивают знания по литературе. По крайней мере, стараются вбить. Не знаю, насколько знания про короля Лира помогут газетчику глубже и грамотнее освещать, скажем, сельскохозяйственную тематику, да ещё в какой-нибудь районной газете, но, как студент, он должен был по косточкам разобрать образ этого обманутого шекспировского героя.

Вообще Вильяма нашего Шекспира «проходили» на журфаке очень подробно. Этот период зарубежной литературы был в основном на нём и сосредоточен. А я, как назло, именно его-то и меньше всего читал, понадеявшись на прежние познания, на просмотр соответствующих кинофильмов и телеспектаклей. К тому же принимавший экзамен преподаватель был специалистом именно по Шекспиру. Он, конечно же, знал все произведения на зубок. Того же требовал и от студентов. И это не важно, что заочники весьма обременены повседневными заботами и не имеют столько времени на учёбу, как студенты дневного отделения. Но коль назвался груздем…

При этом, как я, в конце концов, понял, практически всем преподавателям литературы было важнее выявить, читал ли студент то или иное художественное произведение или нет, чем интерпретация литературоведческих работ. И это правильно!

Кое-как я справился с первым вопросом. Настало время поговорить о Шекспире.

«Скажите, пожалуйста, чем характерен образ Беатриче?» – вкрадчиво спросил меня шекспировед, не называя произведения.

«Образ Беатриче – это образ женщины…» – Больше я ничего не смог добавить и надолго замолк. Повторял и повторял эту фразу. В общем, «много шума и…» ничего. Память как отрубило. Да и не читал я про Беатриче. По телеку спектакль смотрел. И то давно. Как назло, про Беатриче всё выветрилось.

Преподаватель не стал настаивать на детализации моего глубокомысленного определения «образ женщины», погонял меня чуть ли не по всему Шекспиру. С меня сошло семь потов. И, наконец, к моему большому облегчению отпустил меня с «удовлетворительной» оценкой.

Но мне было стыдно так плавать и унижаться перед экзаменатором.

Примерно такое же чувство я испытал после «трёшки» на экзамене по истории КПСС.

В принципе я неплохо знал историю Компартии и все перипетии внутрипартийной борьбы. Но мне достался второй вопрос о каком-то современном съезде (или партконференции?) 1960-х годов, где обсуждались проблемы сельского хозяйства. Мало того, что меня аграрная тема в официозной интерпретации не слишком интересовала (я её знал по жизни, наверно, лучше). Это, по-моему, было самое туманное обсуждение коммунистами очень жгучей проблемы. Ничего путного из их анализа и «исторических решений» народ усвоить не мог. Мне, конечно, не надо было изображать из себя специалиста сельского хозяйства, а просто тупо сказать, что там порешили на радость советскому крестьянству. Но, готовясь к экзамену, я не смог одолеть этот партийный документ – пробежал его по диагонали. В результате – в ответе на билет плавал безбожно.

И хотя на вопрос о раннем периоде истории Компартии ответил сносно, преподаватель явно был разозлён, что я про такое сравнительно свежее событие в жизни страны так слабо, поверхностно знаю. Он долго меня мучил, пытаясь вытащить из меня конкретику «мудрых решений партии». Похоже, ему это доставляло садистское наслаждение. Наконец, смилостивился поставить «уд.», при этом подчеркнув, что именно смилостивился, учитывая, что я заочник и т. д. и т. п. В общем, как говорится, размазал меня…

Вышел я на Охотный Ряд как оплёванный. Ах, не на Охотный Ряд, а на проспект Карла Маркса. И тут они (коммуняки) Историю «подправили» тогда под себя.

Эти два экзамена меня вывернули наизнанку. Решил: всё, хватит унижаться, надо читать все первоисточники. Это не столько преподавателям нужно, сколько мне самому. К тому же у меня в тот период появилось время для самопросвещения.

По спискам, указанным в методичках, я читал всё подряд: зарубежных и отечественных писателей, классиков марксизма-ленинизма, решения партсъездов… Я легко справлялся с «материализмами», что удивляло сокурсников. Помню, выхожу с экзамена по диамату (а мне даже нравились эти философские рассуждения про «закон отрицания отрицания», про «переход количества в новое качество» и т. д.), все дрожат, спрашивают: «Ну, что?». Показываю растопыренную ладонь со всеми пятью пальцами. Не верят. Показываю зачётку, а там почти все пятёрки. «Да ты – отличник!» – то ли разочарованно, то ли завистливо констатировали дрожавшие перед входом на экзекуцию.

Мне стало нравиться, что я мог с преподавателем разговаривать безбоязненно и даже высказывать свою точку зрению. Всё-таки это уже были четвёртый и пятый курсы.

Самую потрясающую «пятёрку» я получил на зарубежке. Это как в сказке. Я произнёс только одну фразу! Преподаватель замерла, внимательно посмотрела мне в глаза и сказала: «Так мне ещё никто не отвечал». Ещё немного подумала и взяла мою зачётку: «Я больше ни о чём вас спрашивать не буду».

А сказал вот что: «По-моему, мистер… – это английский Тартюф». Сейчас уже не могу припомнить фамилию диккенсовского героя, о характеристике которого спросила преподаватель: то ли Пенксниф, то ли ещё кто… Я понимаю, что именно её поразило. Студент связал двух разных героев, из разных литературных произведений, из разных стран, из разных жанров, из разных экзаменационных периодов. Связал неординарно, неожиданно и в то же время правильно, точно. Сказать, что я эту фразу придумал загодя, – нет, она у меня родилась мгновенно, как только я услышал вопрос про образ героя какого-то длиннющего романа Диккенса. Просто я тогда был начитан. Умная литература, ярко выписанные герои – всё это жило во мне. Я был горд самим ответом даже ещё больше, чем скороспелой «пятёркой».

Жаль только, что моя тогдашняя начитанность со временем улетучилась. Как говорят мудрые китайцы, знания, которые ежедневно не пополняются, улетучиваются с каждым часом. Но всё-таки, полагаю, чтение серьёзной литературы закладывало тот культурный базис в моих знаниях, на который потом накладывалась другая информация, и влияло на мировоззрение.

### Из университета исключили

Нарушив хронологию, я начал хвастать своими успехами в университетской учёбе. А ведь был провал. Позорный провал!

Сейчас, по конъюнктурным соображениям, мне было бы выигрышно красочно описать, как меня выгоняли за инакомыслие, за смелость перед преподавателями-догматиками. Увы, исключили по банальной причине – за неуды. После третьего курса.

Я уже говорил, что хвосты сдавали по индивидуальной договорённости с преподавателями. Иногда эти хвосты тянулись годами. Помню, когда я был ещё на первом курсе, со мной сдавал экзамен студент, числившийся аж на пятом курсе! Заочник из дальней периферии – что с него возьмёшь?!

И на журфаке образовалась критическая масса «хвостатых» студентов. Мало того, что они портили факультету общую картину успеваемости, они вносили дезорганизацию в университетский порядок. Ведь каждый неудачник ходил за преподавателем, клянчил, чтобы тот проэкзаменовал его, а тот вроде бы и обязан принять пересдачу, но у него и других забот много, есть свой график работы, в который надо втиснуться или даже сломать его. Всё это вносило сумятицу, нервировало всех – и студентов, и преподавателей.

В конце третьего курса я собрался подыскать профессиональную журналистскую работу и даже почти нашёл. Но мне надо было отработать в летнем пионерском лагере. А следовательно я не мог в полной мере воспользоваться экзаменационной сессией в её плановые сроки. Из пионерлагеря отпроситься было невозможно. Да и времени на полнокровную подготовку не осталось. Махнул рукой: ладно сдам хвосты осенью, как и раньше это делал. Три задолженности – это не проблема.

Осенью, как всегда пошёл в деканат за квитком для пересдачи. Меня отправили к проректору по заочному образованию. Мне бы почувствовать угрозу: чтобы обращаться к проректору за разрешением на пересдачу – такое раньше не практиковалось. И надо было бы попытаться напрямую договориться с преподавателями. Они неохотно, но порой соглашались, входили, так сказать, в положение работающих студентов. А я пошёл к проректору.

Он попросил у меня зачётку. И тут у меня не сработал инстинкт самосохранения. Я её отдал. Проректор быстрым, отработанным движением недрогнувшей руки отправил её в ящик стола, где уже скопилась пачка зачёток.

«Всё. Вы свободны», – злорадно подытожил он. Я ещё что-то попытался в своё оправдание промычать. Но он отмахнулся, как от надоевшего писклявого комара, и «сделал ручкой».

Что значит «свободен»? Проректор пожал плечами: «Комиссия решит».

Я попал под кампанию по избавлению от недисциплинированных студентов. Ругать себя задним числом было поздно. Надо было что-то предпринять.

Тем временем студенческая комиссия (как я понимаю, она состояла вовсе не из студентов) раз в неделю разбирала персональные дела исключённых.

Через нескольких месяцев (!) дошла очередь и до меня.

Передо мной из аудитории, где проходила порка нерадивых студентов, несколько человек вышли с опущенной головой, потухшим взором и даже со слезами… Ничего хорошего это не предвещало.

Но я сумел хорошо подготовиться – представил хвалебную характеристику из редакции газеты «Гудок». Как раз в это время я законтачил с «железнодорожниками», опубликовал несколько материалов, один из которых был признан на летучке в числе лучших публикаций недели. Комиссия согласилась меня восстановить. Однако без перевода на следующий курс. То есть оставила на том же третьем, за который у меня была задолженность.

Я не стал спорить с тем, что оставили на второй год. Главное, что оставили в МГУ. К тому же до очередной сессии было слишком мало времени, чтобы к ней хорошо подготовиться и плюс сдать три хвоста.

Два мои хвоста были связаны с английским языком. Надо было перевести на русский двадцать страниц не адаптированного текста из художественного произведения. Без этого к сдаче экзамена не допускали. А это не газетные публикации, где язык попроще, много шаблонных оборотов из политического и экономического лексикона, к тому же сходных с понятиями в русском языке, куда, собственно говоря, они и перекочевали, почти не изменяя смысла.

И я серьёзно занялся английским. С удовольствием переводил какой-то рассказ Голсуорси. Я впервые в жизни увлёкся английским. Впервые стал его не просто понимать, а чувствовать. Пытаясь почитать других англоязычных авторов, я неожиданно для себя стал отличать язык одного писателя от другого. Ведь мы же, русские, понимаем разницу между, допустим, стилем Льва Толстого и Чехова. Так и с языком иностранных авторов.

Это была вершина моего знания и понимания английского! Увы, сдав экзамен, я его почти забыл. Только много лет спустя, когда судьба меня вовлекла в общение с иностранцами, я невольно стал пополнять свой разговорный багаж и кое-как, прибавляя жесты, изъяснялся с ними. Но всё же это не тот уровень, что нужен по жизни. Я мог построить довольно длинную фразу, но совершенно не улавливал, о чём говорят со мной.

Увы, советская система обучения иностранным языкам была примитивной, и без дополнительных занятий человек не мог общаться. Мы практически все, даже люди с высшим образованием владели «мёрзлым языком»: могли что-то прочитать, понять смысл, особенно на политические темы, но не общаться.

Но, вероятно, стране, отгороженной от мира железным занавесом, такие познания иностранных языков и были нужны. А те специалисты, что в совершенстве владели ими, тем более если работали с иностранцами или просто регулярно встречались с ними, и кто постоянно читал (выписывал или брал в библиотеке) иностранную литературу и периодику, были все поголовно на учёте в КГБ…

После восстановления я всерьёз занялся учёбой. Именно тогда, о чём уже рассказал, я начал читать все первоисточники, составляя по ним конспекты. В зачётке, повторюсь, были только «хорошо» и «отлично».

Даже за практику получил хорошую оценку. А практику нам деканат организовал в многотиражке «Мосфильма». Самое ответственное задание получил наш сокурсник – профессионал. Он работал в отделе культуры, кажется, «Московской правды» (или «Вечёрки»). Незадолго до этого вышел фильм «Иваново детство», и этот практикант сделал интервью с Андреем Тарковским.

Мне тоже повезло. Я должен был написать про Владимира Скуйбина. Судьба этого замечательного кинорежиссёра, снявшего такие известные ленты, как «На графских развалинах», «Жестокость», «Чудотворная» и «Суд», трагична. Он, ещё молодой человек, тяжело заболел. Прикованный к креслу, изо всех сил старался завершить съёмки фильма «Суд».

Сюжет прост. На медвежьей охоте случайно убили человека. Кто убил: «простой человек» или начальник строительства? Стреляли-то почти одновременно. Свидетелей, кроме самих охотников, нет. Остаётся главный свидетель – совесть. Она же и главный судья…

Раз – охота, то должны быть съёмки на природе. А уже приближалась зима. Но откладывать нельзя: знали, что Скуйбину осталось жить не долго. И поехали на Юг. Там, в горах, случилось непредвиденное. Исполнитель роли охотника-промысловика Николай Крючков на натуре повредил ногу. Ходить не мог. Останавливать съёмки? Искать другого актёра, то есть переснимать значительную часть сюжета?

Я встретился с Николаем Афанасьевичем. Для нашего поколения Крючков был настоящей легендой кино. Не искусственно созданной советской пропагандой фигурой, а подлинно народным артистом. В стольких фильмах он снялся! И очень успешно! Не буду сейчас, живя в другой эпохе, оценивать эти ленты с идеологической стороны. Но актёр-то – великолепный! И, повторюсь, очень знаменитый. Но при встрече я не увидел в нём ни капли звёздности. И он как-то буднично, без рисовки, без пижонства рассказал о своём героическом поступке. Ведь он снимался со сломанной ногой!

Конечно, врачи тогда сделали всё, что могли, но на ногу наступать было невозможно. И вот идёт съёмка, все на взводе: сможет ли Крючков сделать хоть несколько шагов? Превозмогая жгучую боль (вероятно, в горах не нашли достаточно действенных анестетиков), актёр делает эти несколько шагов и после крика «Снято!» падает на землю. Это ли не пример солидарности, мужества, добропорядочности, ответственности! Будничный и героический поступок одновременно. И без рисовки.

Скуйбин так, кажется, и не дожил до завершения фильма (ему было только тридцать четыре года!). Работу над кинолентой заканчивала сорежиссёр Аида Манасарова…

Жаль только, что мой практикантский опус прочитали лишь на киностудии, где, скорее всего, и так знали про эту историю. Массовый читатель с моим успешным материалом не познакомился.

### На госэкзамене застукали со шпаргалкой

Тему диплома я выбрал творческую. То есть тему его, конечно, обозначил – «Гражданином быть обязан» И какие-то теоретические рассуждения добавил. Но в основе – мои публикации в «Московском комсомольце». Диплом (с публикацией) понравился моему куратору – Кузнецову. И защита прошла успешно. Оценка «отлично» тому подтверждение.

«Отлично» я получил и за госэкзамен по творческому, профильному предмету. Теоретически я был хорошо подготовлен к будущей профессии. По крайней мере, в рамках университетской программы.

А вот со вторым госэкзаменом произошло необыкновенное приключение – меня заставили тащить второй билет. «Необыкновенное» – для меня, поскольку, если не считать того злополучного первого экзамена по русскому, то меня никогда не заставляли взять второй билет. Или я сдавал, хоть на «трёшку», или вообще игнорировал экзамен. Но чтобы прилюдно так обесчестить меня – заставить взять другой билет…

Да, я не назвал этот госэкзамен – «История КПСС». Мой, как я уже описал отношение к этой теме, «любимый» предмет!

Экзаменовали в обычной, весьма тесной аудитории, которыми был наделён журфак. Там помещались лишь три ряда для студентов и через полтора метра от них – преподавательские столы. Экзамен принимал сам глава КПССовской кафедры – Соколов и ещё два преподавателя.

Я взял билет и сел на последний ряд. Собрался готовиться, как сосед стал шептать мне, что он в пролёте, ничего не знает по доставшимся вопросам и попросил помочь. А у меня с собой было, как юморил Жванецкий. Нет, не спиртное, разумеется, а шпоры. Я подыскал соседу соответствующие бумажки. Но понимал, что по ним невозможно ответить, так как это были просто планы соответствующих первоисточников. По ним в лучшем случае можно только что-нибудь вспомнить. При условии, что в мозги хоть что-то вложено.

Нам сделали замечание за нашу общительность. Больше с соседом я не контактировал, оставив на произвол судьбы незадачливого студента. И занялся своим билетом. То есть достал соответствующую бумажку.

Увлечённый написанием конспекта моего грядущего выступления перед экзаменаторами, я не сразу заметил, как Соколов подошёл к моему столу. Он резким движением сгрёб билет: «Берите другой!»

Я посмел оспорить это решение, сказав примерно так: «Посмотрите! По этим записям невозможно сдать экзамен, если не готовиться. Я сам преподаватель и разрешаю своим ученикам пользоваться такими записями, если они сделаны лично ими». Действительно, в то время было такое поветрие в преподавательской среде, что шпаргалка, подготовленная самим учащимся, не такое уж и большое зло: ведь он работал с материалом, а план помогает систематизировать и хоть что-то запомнить.

Мои доводы не возымели воздействия. Да я и не надеялся на это. Сказал лишь для того, чтобы как-то обелить себя перед лицом этих кафедральных КаПээСэСесников. Да и перед собой тоже.

Взяв второй билет, тут же, не отходя, гордо заявил: «Буду отвечать без подготовки!» Но стул перед преподавателями уже занял очередной студент. И я отошёл, сел прямо напротив экзаменаторов на первый ряд и, прочитав билет, демонстративно ничего не записывал, злобно сверлил «экзекуторов» глазами.

Когда с этим студентом разделались, Соколов спросил меня: «Вы настаиваете? Без подготовки будете отвечать?» «Да!» – ответил я с вызовом.

Преподаватели отыгрались за мой прокол со шпорами. Выслушав ответ на вопросы билета, они минут тридцать – сорок гоняли меня почти по всей истории «родной партии». На мой взгляд, я неплохо ответил, но поставили мне наказательную оценку – «удовлетворительно». Меня и это удовлетворило. Во-первых, с плеч долой этот противный гос. Во-вторых, я всё-таки доказал, что шпоры мне не были нужны.

Так я получил верхнее, университетское образование. Отдал ему не пять лет, которые тратят для этого на дневном отделении, а восемь!

Видимо, я испытал немалый стресс, учась так долго, так неровно – с хвостами и пересдачами, так витиевато – с отчислением и восстановлением, что меня до сих пор мучает ночной сериал: мне снится, будто мне нужно досдавать некоторые предметы, например, английский язык, а я не готов и мало времени остаётся до экзамена. И, что же, я теперь останусь без университетского образования?? И с облегчением просыпаюсь, возвращаясь к реальности: университет закончил, диплом есть…

### Чему учиться, имея диплом

Факультет журналистики, как мне кажется, не может научить квалифицированно писать для газет или журналов. Как и, на мой взгляд, Литературный институт не сделает тебя писателем. Они просто дают общеобразовательную базу. Ещё там знакомят с лучшими профессиональными образцами. И там можно услышать высококвалифицированные оценки творчества тех или иных авторов, а также журналов и газет. Но чего я был практически лишён: на дневных отделениях студент постоянно вращается в среде амбициозных людей, жаждущих добиться успеха в выбранной профессии, низвергающих авторитеты и штампы; и заводит дружеские связи, которые впоследствии могут помочь в карьерном росте.

Мои же контакты с однокурсниками-заочниками были очень короткими – лишь в период экзаменационных сессий, так что узнать, кто что думает о жизни и профессии, было практически невозможно. Мне, выходцу с рабочей окраины и сотруднику далёких от журналистики организаций, очень не хватало общения в студенческой среде, которая в годы хрущёвской оттепели бурлила, критически оценивая коммунистическое правление, набираясь инакомыслия.

В остальном же я не ощущал каких-либо недостатков заочного образования. Ведь можно быть «заочником» и на дневном отделении, то есть и занятия посещать редко, и вообще относиться к учёбе спустя рукава. К тому же отличник в учёбе – это ещё не гарантия стать отличником в профессии.

Да и университетское образование – не вершина знаний, а только площадка для дальнейшего самообразования. К сожалению, в советское время этому не придавали большого значения. Конечно, если выпускник попадал в аспирантуру, а потом и в научную среду (это была мечта многих, поскольку учёная степень давала шансы на более высокий уровень жизни, поднимала статусность в глазах не остепенённых), то он практически всю оставшуюся жизнь только и делал, что повышал свои знания, расширял кругозор. Но эта прослойка была тонкой, а основная масса дипломированных специалистов прекращала свой рост, ограничиваясь студенческими познаниями.

Лишь в конце существования советского режима, наиболее продвинутые люди – из системы научно-технических обществ – обратили внимание на то, что наша страна отстаёт во многих сферах. И не в последнюю очередь из-за отсутствия дополнительного образования. Стали об этом публично говорить. Но централизованная, командная система слишком неповоротлива. И дальше благих пожеланий дело не сдвинулось.

Второй диплом получить было можно. По другой профессии. Но продвинуться по своей основной, обновить знания, которые в наше быстроменяющееся время, устаревают всего за несколько лет, было не реально. Это теперь при рыночных отношениях и открытых границах, появилась возможность (и мода!) поступить на всевозможные курсы, в академии и т. д. В том числе и за рубежом. А тогда всё зависело лишь от настойчивости и целеустремлённости каждого индивида – читать новейшие профессиональные публикации, следить за технологическими, творческими новинками в других странах, получать другое образование.

Может показаться, что журналистика не ядерная физика, не органическая химия, не генетика, а потому поучиться тут у более продвинутых стран нечему. Было чему. Я уж не говорю об отставании в техническом оснащении наших журналистов. Мы не имели: диктофонов, раций, высококачественной фото- и видеоаппаратуры, тем более – персональных компьютеров и интернета. Мы ещё отставали в уровне информационного обеспечения и свободы слова. Только после разрушения коммунистической системы и принятия ныне действующего закона о СМИ страна поднялась на более высокую ступень цивилизации.

…Несмотря на редкие встречи с заочниками, тем не менее, именно однокурсница привела меня в профессиональный журналистский мир. Но об этом – в другой главе.

## Все работы хороши?.. Пусть меня научат!

> «Вот великая заповедь, которую часто приводит Платон: “Делай своё дело и познай самого себя”. …Кто достаточно знает себя, тот не посчитает чужого дела своим, тот больше всего любит себя и печётся о своём благе, тот отказывается от бесполезных занятий, бесплодных мыслей и неразрешимых задач…»

> Мишель де Монтень, «Опыты»

> «Цель нашей жизни – стать счастливым».

> Далай-лама

### «Хочу стать балеруном»

Прежде чем стать журналистом, я прошёл витиеватый трудовой путь…

Сын хирурга становится хирургом. Сын военного – военным. Сын учёного – учёным. Сын музыканта – музыкантом. Сын генпрокурора или члена Совета безопасности РФ – крупным бизнесменом… Так бывает не всегда, но примеров немало. А кем стать сыну столяра-краснодерёвщика и неграмотной домашней хозяйки? «Столяру хорошо», – утверждал Владимир Маяковский ещё за десять лет до моего рождения. «А инженеру – лучше»?

Возможно, как ко всем детям, ко мне приставали взрослые с этим дурацким вопросом: кем ты хочешь стать? Ну, кем хочет стать ребёнок, скажем, в пять – семь лет? Ответ на такой вопрос ожидается на потеху. Сын одного моего коллеги журналиста отвечал в этом возрасте однозначно: «Великим писателем». Без обиняков: великим! Наверно, потому, что звали этого ребёнка Михаилом Юрьевичем. Над ним потешались. Кем он стал, не знаю. Но, вряд ли – великим, как Лермонтов. И даже вряд ли – вообще писателем.

В нежном возрасте дети просто неосознанно копируют кого-то. Реагируют на какую-то информацию, на эмоциональный всплеск, на общественное мнение, наконец…

В советское время были, например, такие пожелания. Один четвероклассник в сочинении на тему «Кем хочу быть?» написал: «Хочу быть, как мой папа, ответственным работником ЦК КПСС. Он ездит на черной “Волге” и может все достать…» Этот факт мною не выдуман, а взят из газеты…

В середине семидесятых годов минувшего века я при подготовке книги «Этюды о профессиях» (Якутское книжное издательство, 1975 г.) проводил самостийные опросы учеников в некоторых школах Якутии – в столице республики и в заполярном посёлке оловодобытчиков Депутатском. Разумеется, полученные мною две сотни ответов, как говорится, не презентабельны и не претендуют на научную достоверность, но во многом отражают предпочтения подрастающего советского поколения.

На вопрос «Кем ты хочешь стать?» каждый четвёртый ответил: не знаю. Причём среди ещё не определивших свой жизненный путь мальчиков вдвое больше, чем девочек. По социальному происхождению (из семей рабочих и служащих) – делятся поровну. С возрастом происходит любопытная эволюция. Пятиклассники почти все уже определились. Но в восьмом классе уже каждый третий не знает, какую профессию выберет. И к выпускному классу четверть завтрашних «тружеников» тоже ещё не определились.

А кто уже якобы определился? На первом месте по предпочтениям – работа учителя. В этом ничего удивительного, так как это первая профессия, с которой ежедневно сталкиваются школьники. И если учителя уважают, то это и влияет на выбор. Причём в наибольшей степени такому эмоциональному влиянию подвержены девчонки. На втором месте также «девчоночья» профессия и тоже тесно связанная с детскими восприятиями – врача.

Но пугаться такому предпочтению не стоит. Всего в опросах было названо более пятидесяти профессий! У девочек наибольший интерес вызвали профессии (кроме названных) следователя, воспитателя, инженера-строителя, артиста, журналиста, стюардессы, химика, инженера-фармацевта, закройщика, художника, продавца, археолога, геолога. У мальчишек – лётчика, шофёра, инженера-механика, моряка, военного, речника, электро- и радиотехника.

В пятых классах преобладали романтика, героика и… «компанейство». Видимо, в каждом классе под каким-то частным влиянием складывалась своя мода. А к выпускному классу уже преобладал реальный расчёт.

На выбор, естественно, влияли семейные традиции: «Мой дедушка был лётчиком…», «У меня дедушка и дядя работают на машинах…», «Папа и мама – ГИПы…» Не каждый взрослый знает, что ГИП – это главный инженер проекта.

Более половины школьников связывали свою будущую профессию с учёбой в вузе. В меньшей степени – со средним специальным образованием. И лишь девять процентов утверждали, что хотят стать рабочими на производстве, и вдвое меньше было тех, кого привлекала сфера услуг. Желание учиться в вузе в принципе похвально, но желание появляется не от знания выбранной профессии. На мой провокационный вопрос о профессии маляра восьмиклассница Лариса ответила: «Я не хочу быть маляром, потому что у меня нет призвания к профессии маляра. Я хочу стать кинематографом». Пятиклассница Галя, мечтавшая стать геологом, о работе маляра категорически пишет: «она грязная». Неужели ей не известно, какая «чистая» работа у геолога, особенно в полевых условиях? Забавно звучат признания двух пятиклассниц, которые решили стать «артисками».

Мечты, как и мост, должны на что-то опираться. Прокрустово ложе реальных потребностей неумолимо: не все желающие стать инженерами, на самом деле ими станут. А потому: «Если не поступлю в вуз, буду шофёром». Ну, хоть так. Или: «Буду маляром, как мама». Это – не завышенная мечта, а реальная данность ситуации. Но некоторые вообще не знали, что это за профессия – маляр. А такая, казалось бы, видная для всех работа, окружающая с первых дней жизни… И не только про маляра, но и про другие профессии многие не имели представления. Потом жизнь, разумеется, заставит окунуться в реальность…

В постсоветское время на первых порах были такие мальчишки, что всерьёз задумывались стать как папа или старший брат… бандитом, рэкетиром и т. п. А в начале двадцать первого века, с усилением роли государства, на первые места по престижности вышла профессия чиновника. Не важно, какого, главное – чтобы было тёплое местечко в госучреждении… Вот так менялись приоритеты в соответствии с политической и социальной ситуацией в стране.

Впервые публично на вопрос «кем быть?» я ответил в четвёртом классе.

Это было вскоре после окончания войны с нацистской Германией. Жили мы тогда все под впечатлением героических подвигов Красной Армии, под впечатлением фильмов про войну, где наши только побеждали. Ну, и конечно, мальчишки восторгались нашими танками. Самыми быстрыми, самые крепкими – как нас уверяли и в чём мы не сомневались. К тому же на мою неокрепшую эмоциональную душу подействовала популярная песня «Три танкиста», исполненная любимым актёром Николаем Крючковым в лакировочном фильме «Трактористы».

И на уроке, где зашёл разговор, кем быть, я не задумываясь, одним из первых выскочил: «Буду танкистом!». А пока отвечали другие, я задумался, вспомнил про недавний культпоход класса в Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко на балет «Доктор Айболит», который мне запал в душу. И вдруг выпалил: «Хочу стать балеруном!». Класс захохотал: то ли из-за моего словечка, то ли из-за моего внезапного поворота от грозной машины к порхающему на мирной сцене человечку.

Потом я оказался под впечатлением книг о фантастических путешествиях, книг о реальных путешествиях и путешественниках, о минералах и т. п. И моё целомудренное сознание повернулось в эту романтическую сторону.

После шестого класса, в летние каникулы, прочитал познавательную книгу астронома Бориса Воронцова-Вельяминова о Вселенной. И стал подолгу всматриваться в небо, пытаясь отыскать созвездия и самые яркие звёзды по книжке…

В небогатое послевоенное времечко выбор профессии чаще всего определялся реальными возможностями и финансовыми потребностями. Поэтому многие дети из бедных семей шли в ремесленные училища и в школы фабрично-заводского обучения, чтобы побыстрее получить специальность и зарабатывать средства на жизнь. После седьмого класса и я решил дальше в школе не учиться, а поступить в техникум – и стипендию начнёшь получать, и через четыре года – самостоятельный человек с дипломом и заработком. Виртуальному герою стихотворения Владимира Маяковского «Кем быть?» автор предлагает поразмышлять о выборе профессии в семнадцать лет. Я же должен был ответить на этот наиважнейший в жизни вопрос в четырнадцать.

На астронома в техникумах не обучали. На геолога – тоже. Был в Подмосковье геодезический техникум, но геодезия – это не геология, это, казалось, слишком приземлённо, никакой романтики. Хотя в геологических экспедициях геодезисты нужны. И даже – водители, повара…

Ну, какая же романтика в обучении на инструментальщика в ближайшем к нашему дому техникуме, что при заводе «Фрезер»? А романтика была – встреча с неизвестным, с металлом. Поскольку мы жили в посёлке деревообрабатывающего комбината, то дерева было у нас вдоволь, как его обрабатывать мы знали сызмальства. С металлом другая история. Да, его было полно вокруг – на свалках. Но обрабатывать мы его не умели, да у нас и инструментов для этого тогда не было, даже напильников.

В общем, будущая профессия меня привлекала, и учиться в техникуме мне было интересно. Я охотно постигал теоретические и практические азы металлообработки, с изнуряющим старанием делал чертежи для курсовых проектов.

### В день четырёх пятёрок

Но однажды… А это случилось, точно помню, 5 мая 1955 года, то есть в день 5.5.55. Символично, да?! Мы сидели в самой неказистой, угловой аудитории на уроке литературы. Мой взгляд не затуманился от образа Наташи Ростовой (или пушкинской Татьяны), а упирался в белёную кирпичную печку, отнимавшую у аудитории добрую четверть скромного пространства. Обратив внимание на символическое совпадение пятёрок, я дал себе, внутренне, что-то вроде клятвы – стать писателем.

Конечно, желание, загаданное в символический «пятёрочный» день, обещало быть исполненным. Но я мог бы загадать, скажем, стать известным артистом, директором завода или депутатом Верховного Совета. Но ни того, ни другого, ни третьего я не возжелал, а почему-то – писателем…

Под влиянием урока литературы? Нет. Эти уроки у нас проходили скучно. Анемичная учительница Екатерина Петровна Мосунова вела их без выдумки, без эмоций. Больше эмоций случалось на сугубо технических уроках. Вспоминается, например, как преподаватель по резанию металлов Давид Абрамович Локтев, энергично жестикулируя, вдруг резко повышал голос: «И заготовка подаётся вперёд! К шпинделю!!!» Его торжествующий крик был впечатляющим. Он станки превращал в живые существа. Мы вслед за энергичным взмахом руки преподавателя летели к шпинделю – от задней бабки к передней бабке. Мы начинали как-то по-другому относиться к станку – будто это живое существо и у него есть душа. Ну, а сердце у стального зверя непременно есть – это же, как в бодрой песне пелось, «пламенный» мотор. А вот души и сердца в литературных произведениях, в интерпретации нашей доброй, но унылой учительницы, мы не ощущали. Тем не менее, меня не увлекла перспектива стать крупным специалистом в области резания металлов. А будто наперекор всему – профессии отца, неграмотности мамы, выбору учебного заведения – непременно писателем!!!

И чего же меня потянуло в литературу? Да, в детстве я много читал. Но, учась в техникуме, то ли из-за бездарности учительницы, то ли из-за загруженности по профильным предметам, то ли из-за горячей увлечённости шахматами, то ли из-за не менее горячей увлечённости девочками, я художественной литературы читал очень мало. Вообще это был период катастрофического пробела в моём культурном развитии.

В школах была хоть самодеятельность. Начальная школа к праздникам готовила сценки для нашего местного клуба. Но об артистической карьере я не помышлял.

И всё же мечта, пустая, без явных признаков таланта, без каких-либо попыток что-то написать, мечта стать писателем оставалась. Почему?

Когда мне было десять лет, я вдруг стал сочинять стихи. Реакция подрастающего организма на интерес к девочкам? Возможно. Но стихи был плохие, примитивные, без искорки, без мысли, без образности. То есть внутри-то у меня что-то там искрило, коли я исписывал страницу за страницей, но качество стихов это не повышало. Тогда были проблемы с блокнотами, и для стихов я сам смастерил блокнот из какой-то синей бумаги огромного размера – видимо, где-то достал обёрточную. И ведь писал, писал, писал (ударение на втором слоге!). Но потом это графоманство так же внезапно прекратилось, как и началось.

Почему-то в моей памяти первый толчок, первый позыв к писательству у меня связан с одной и той же картинкой. Я в деревне у бабушки. Напротив нашего дома, по другую сторону реки – очень пологий коренной берег, засеянный пшеницей и рожью. Когда эти злаки подрастают, ветер волнами гуляет по этим полям. Как на море. Море, так сказать живьём, я тогда ещё не видел. Но именно с морем сравнивал эти поля. Мне тогда хотелось как-то описать мои восторженные ощущения от этой картинки и вообще о степи. Чеховскую «Степь» я тогда ещё не читал. Я одухотворял нивы, всю окрестную природу. Может, просто в детской душе отразилась тогда ещё неясно выраженная, а впоследствии довольно сильная моя тяга к странствиям?

Ответ на свой нынешний вопрос я нашёл у себя же. В своём дневнике за 1955 год я обнаружил нечто неожиданное для меня самого. Да простит меня читатель, ответ на главный вопрос моей жизни оказался длинным. Зато каким заковыристым:

> «19 апреля. Ещё, когда учился в школе, мне захотелось передать всю радость нашей жизни, всё её замечательное, но и не забывать ошибки, а учиться на них, в книге. Конечно, тогда даже и мысли не было, что я могу написать книгу или хотя бы рассказ. Мне не хватало самого главного – жизненного опыта [и грамотности, как видно, тоже!]. Всё мне представлялось ещё в «розовом свете». Да и сейчас я не совсем избавился от этого [хорошо, хоть в этом признался].

> Сегодня на уроке «Станки» у меня появилась мысль, которую я развивал, постепенно превращая в определённый сюжет. Мне захотелось показать, как выходили в герои на войне и в труде из крестьянских и рабочих семей. Семья одного крестьянина переезжает в Москву, где живут во время войны, а также в послевоенное время, а после уезжают на целину [ну, как же без героической страницы нашей жизни?!]. Отдельные члены семьи после окончания институтов, техникумов уезжают работать на Урал, в Томск и др. места (буду выбирать города, которые смогу узнать или знаю). На II съезде союза советских писателей один из писателей (не помню кто) отметил, что до сих пор не создан образ равный по силе образу Павла Корчагина. Это правда! Почему получилось так. Как-то многие писатели размельчают образы своих героев. Разве у нас нет людей-героев, а патриоты, уехавшие на целину, а сколько новаторов производства. Мне бы, конечно, очень хотелось написать такую книгу, чтобы люди смотрели на неё, как на что-то очень драгоценное, очень нужное, чтобы её не просто прочитали и позабыли, а волновались бы, переживали, когда её читали, спорили между собой о её героях, учились у них. До этого ещё далеко. Пока надо работать (прежде всего над собой). Ведь и дневник-то я пишу, чтобы натренироваться, т. е. суметь выразить свои чувства, чувства товарищей, все переживания на бумаге…»

Прочитал я сейчас, в двадцать первом веке, все эти «сопли с сахаром» и в полной растерянности, в смятении противоречивых чувств. Весенняя шизофрения??? Но всё это было сказано очень искренне. Я так, именно так и думал. О жизни, о писательском предназначении. Продукт пропаганды.

Эпоха была такая – хотелось изображать героев и героизм. А то, что матери, потерявшие на войне своих мужей, с героическими усилиями выхаживали в голодное время своих детей – это недостойно пера и бумаги? Впрочем, если бы я всё же принялся писать «книгу» о выходцах из крестьянской семьи, я бы столкнулся с этими фактами ежедневного бытового героизма советских людей. И про несправедливость бы пришлось писать. В частности, про несправедливость отдельных начальников. Но я верил в справедливость всей нашей государственной системы. Верил, что мы построим коммунизм, где не будет несправедливости, нищеты и голода. Я жаждал участвовать в этом строительстве: личным примером и написанием таких вот «книг», которые волновали бы читателей, помогали им становиться лучше, «правильными».

Простите меня: мне же было только шестнадцать лет. Боже мой, мне тогда исполнилось УЖЕ шестнадцать! Я – уже владелец советского паспорта! А такая сладкая каша в голове!!! И при этом – какая амбициозность!

В дневнике нашёл удивившую меня запись. Оказывается, 18 декабря 1955 года я отправил по почте в «Московский комсомолец» рассказ «На устах мёд, а в сердце лёд». Совершенно забыл про этот свой «героический поступок». Не помню, о чём я накропал сие произведение. Что за сюжет? Какой повод подала жизнь, чтобы я решился-таки наконец что-то сочинить? Почему – в «МК», а не в какой-нибудь журнал? Естественно, не помню также, какова была реакция «МК». Да и ответили ли мне? В ведении дневника у меня тогда возник большой перерыв – почти девять месяцев (подготовка диплома, его защита, распределение и пр. текущие заботы отдалили меня от бумаги), так что об ответе «Комсомольца» ничего не знаю. Но, думаю, если и ответили, то весьма формально: лишь бы отстал от редакции этот графоманчик.

Вероятно, я рассчитывал не на публикацию, а на оценку профессионала. Ведь при газете тогда было литобъединение. Через несколько лет, когда во мне вновь забурлила поэтическая кровь, я набрался храбрости и поехал с тетрадкой стихов к объявленному в газете часу для встречи с его представителем. В общем-то, я уже стал отчётливее осознавать свои реальные способности, но (на всякий случай!) решил получить оценку профессионала. И получил. Поэт Феликс Чуев, полистав тетрадку, сказал то, что в таких случаях и говорят: «Если можешь не писать, то не пиши». Я не обиделся. Ни на жёсткую оценку, ни на то, что дал её мне человек моложе меня. Со стихами было покончено. С писанием.

Но читать стихи не перестал. Познакомился и с творчеством моего «обидчика». Не понравилось. Не из-за того, что я ему задним числом «отомстил» своим непризнанием за суровую оценку моих стихов. Просто такая его поэзия меня не зацепила. Уж слишком она показалась мне вычурно пафосной. При всём моём тогдашнем коммунистическом воззрении и при том, что я любил читать про войну, в его плакатном творческом подходе не почувствовал притягательности поэтического слова. Тем более что в стране начиналась поэтическая революция: на сцене, в прямом и переносном смысле, появились Евгений Евтушенко, Белла Ахмадулина, Роберт Рождественский, Андрей Вознесенский, Булат Окуджава и другие свежие голоса наступивших перемен. Вот это – поэзия!! А в 1990-е годы мы с Чуевым вообще оказались в противоположных идеологических лагерях. Я возглавлял антикоммунистическую газету «Куранты», а он клепал книжки про большевистских деятелей – Молотова, Кагановича, видимо хотел их защитить от нападок «очернителей-дерьмократов».

А у постоянного автора «Курантов», поэта-«пересмешника» Александра Иванова нашёл эпиграммы, где упомянут Чуев. И вот оценка творчества этого не железного Феликса:

«Покамест Пушкин есть и Блок,
литература нас врачует.
Литература нам не впрок,
покамест Кобзев есть и Чуев».

Это не запоздалая моя месть Чуеву, просто констатация его личности и творчества. Тем не менее, повторюсь, оценку Чуева моего поэтического «дара» считаю абсолютно справедливой. Графоманов надо вовремя останавливать. Нечего бумагу изводить. Хорошо, что теперь можно создавать «шедевры» в электронном виде. По крайней мере, российскому лесу легче будет…

Перестав писать стихи и больше не придумав никаких «сюжетов для небольшого рассказа», переключился на самообразование. Стал покупать книги. Я потом перечислю, какой идеологической мишурой я заполнял свои полки, тратя последние рубли. Но были и дельные приобретения. По литературоведению, о языке, об опыте маститых авторов. Все эти книги я выбирал сам, меня никто не заставлял – ни школьная программа, ни родители.

Мне, например, тогда понравился Михаил Пришвин. А ещё более – Константин Паустовский. И я написал ему письмо с желанием получить совет. Личного адреса, конечно, не знал, отправил в редакцию «Литературной газеты», членом редколлегии которой он тогда значился. Понятно, что в редакции моё наивно-глупое письмо выбросили в корзину (правильно сделали!), и никакого ответа я не получил.

После техникума я, естественно, работал на заводе. Жизнь закрутила, завертела – как-то неожиданно для меня стал комсомольским активистом. Не до литературы было. Но однажды сильно потянуло в эту среду. Москва готовилась к Всемирному фестивалю молодёжи. И власть, чтобы перед прогрессивной общественностью мира не ударить тоталитарным «фейсом» в грязь, стала делать кое-какие идеологические послабления. Так, в Москве, в Доме культуры промкооперации (был такой в переулке недалеко от Чистых Прудов) открылся творческий молодёжный клуб «Факел». Там организовали множество кружков по интересам: иностранных языков, фото, кино, театральный, эстрадный, искусствоведческий, туристический, литературный… Причём иностранных языков для изучения выбрали с добрый десяток: хотели натаскать юных москвичей, чтобы они могли помочь будущим участникам фестиваля в контактах с нашим населением. Ну, и для пропаганды наших достижений тоже.

Второго октября 1956 года я пришёл на одно из объявленных заседаний литкружка. Там собрались богемные люди. Мне они не были известны, но витающая вокруг них аура недвусмысленно подсказывала, что парни и девушки из творческой среды, друг друга знают, полны желания проявить свой пока ещё скрытый от широкой общественной среды талант. Они наметили выпустить номер журнала. Избрали редколлегию. Опрашивали, кто что даст для публикации. Из всех фамилий мне запомнилась лишь одна – Гербер. Может, это была Алла Гербер?.. Я ничего предложить не мог. Да меня, случайно затесавшегося безмолвного чужака, и не спрашивали.

Я так стремился попасть в этот круг, а он показался мне не очень симпатичным. Вот запечатлённые в дневнике мои ощущения:

> «Я попал совсем в другой мир – мир литературы, но и в этом мире мне кое-что не нравилось. Уж слишком по-деловому все “писатели” и “поэты” рассуждали о будущем журнале. А именно не понравилось их суждения “маститых” писателей, т. е. представление о себе как об опытных писателях…»

Видимо, моей рукой управляла неудовлетворённость собственным положением, творческим бессилием. Но этот апломбовый междусобойчик неожиданно для меня завершился встречей с настоящим мастером пера. На одну из наших встреч приехал очень популярный в те годы драматург Алексей Николаевич Арбузов, автор таких пьес как «Таня», «Домик на окраине», «Годы странствий». Он рассказал, как будучи актёром, с труппой создавал свой театр, какие лишения они при этом испытали, как им помог Константин Паустовский… Встреча закончилась поздно, а потом мы все вместе шли до площади Лермонтова…

Много лет спустя я встретился с Арбузовым случайно. На московской улице. И я с ним заговорил… И даже попросил оценить мой первый драматургический опыт… Я знал, что у него есть группа подопечных начинающих писателей, может и мне он поможет советом? Но полученный от мэтра телефон на мои звонки не отзывался, и я оставил эту затею – напроситься на такую желанную встречу…

После техникума я не стал поступать в технический вуз, как это сделали некоторые мои однокурсники, точнее однокурсницы (поразительно, но никто из наших парней не получил высшего технического образования, удовлетворились достигнутым, только девушки, лучшие ученицы, устремились за вузовскими дипломами!).

В армии я ещё более укрепился в своём желании заняться писательством и даже посылал крохотные, трёхрублёвые заметки в военную окружную газету. Отслужив, пошёл на разведку в Литературный институт. На всякий случай. Но, чтобы там приняли документы и допустили до экзаменов, надо было представить рассказы или стихи. Ни того, ни другого у меня не было.

На факультете журналистики МГУ творческими достижениями абитуриентов не интересовались. Туда я и поступил. Как ни странно, с первой же попытки.

### Журналист – это несостоявшийся писатель?

Поступая на журфак, я рассуждал примерно так: журналистика – тоже литературный труд. И поскольку пока у меня никакого таланта не прорезалось, и практически ничего не сделано, чтобы его выявить, то потом сама работа журналиста подвигнет меня к писательству. Сколько сюжетов подарит мне эта работа! Да и руку набью.

В те достославные советские годы имидж писателя был намного выше журналистского. Журналист – это несостоявшийся писатель, считали тогда. Не получилось в художественной литературе – человек вынужден идти по документальной стезе. Однако была и встречная струя: плох тот журналист, который не пишет книг. Практически все самые известные советские журналисты выпускали книги. Потом-то я понял, что это просто две совершенно разные профессии, два образа жизни, два душевных состояния. И два разных призвания. Для журналистики тоже нужно иметь призвание. В этом я теперь не сомневаюсь. Хотя в последнее время профессия журналиста, борца за честность и справедливость, стала вырождаться. Появилось немало алчных, продажных, по сути, безыдейных журналюг. К счастью, не все такие. Сохраняются и те, кто служит в интересах общества в широком, прогрессивном смысле, а не узким группировкам – властно-политическим, безнесовым, криминальным…

Выбрав эту профессию по принуждению, как побочную, как временную, как стартовую площадку для более высоких достижений на литературном поприще, я сросся с ней всей душой и выбором своим очень доволен. Но путь в профессиональные журналисты был труден, извилист.

Это только на первый взгляд кажется, ну что тут сложного – опиши увиденное тобою событие и всё. Нормальным русским языком. Но когда ты, новичок в этом деле, садишься перед чистым листом бумаги, когда в твоей голове хранятся тысячи слов, то сталкиваешься с самой простой проблемой: с чего начать, какие слова выбрать, как построить сюжет, какую главную мысль донести до читателя? И вообще: ради чего ты пишешь?

Перебирая в факультетской библиотеке подшивки районных и многотиражных газет, я панически думал: неужели не смогу работать, печататься, например, в такой газете, как лотошинская районка. Был тогда такой сельскохозяйственный район в Подмосковье – Лотошинский. Теперь он в составе Волоколамского. А раз есть район, то есть и райком компартии, райсовет и прочая власть, которой было положено иметь свой орган. Печатный. Почему я запомнил именно эту газету? По-моему, это была худшая из всех виденных мною за всю мою жизнь газет. По крайней мере – внешне. Она печаталась неимоверно крупным шрифтом – будто для слепых. Хотя, в общем-то, понятно: большинство её читателей были подслеповатые сельские жители из глубинки, где ещё сохранялись населённые пункты без электричества и куда, тем не менее, требовалось донести «слово правды родной партии» и почти столь же «родного правительства». Да и по содержанию газета была весьма примитивной. Впрочем, большинство районок Советского Союза были таковыми же, особенно в отдалённых захудалых окраинах. Там, где имелись заводы и научные учреждения, хоть какая-то искорка мысли вспыхивала. Иногда.

В общем, глядел я на этот «высокохудожественный» печатный продукт и сокрушался: неужели даже в такой примитивной газетёнке мне не найдётся место?

А сокрушаться было от чего. У меня никак не получалось найти в журналистике свою точку опоры. Не было уверенности в собственных силах, не знал о чем писать, как писать. Просто найти работу без пробы пера, без опыта не представлялось возможным. Да и меня, скорее всего, выгнали бы после первого же месяца «творческого» труда.

Я так хотел войти в журналистскую среду, что для начала готов был устроиться в редакцию хоть курьером, лишь бы проникнуть в этот тогда для меня таинственный мир, лишь бы преодолеть свою робость и низкую самооценку своих творческих возможностей.

Когда стал работать в Сталинском райкоме комсомола, решил что-то написать для «Московского комсомольца». Никаких знакомых у меня не было. Пошёл в общественно-политический отдел (не помню точно, как он тогда назывался), который по своему названию вроде был ближе к моей работе. «Напишите про отчётно-выборные собрания – вы же это знаете, вы в этом варитесь», – предложила мне завотделом – симпатичная, интеллигентная женщина средних лет. Так я познакомился с Новеллой Ивановой.

Подчёркиваю: «интеллигентная», поскольку, как потом выяснил, далеко не все журналисты этим качеством обладают. Богемные – да, начитанные – да, продвинутые вообще по культурной части – да, но это ещё не интеллигентность.

Я написал сочинение на заданную тему. Вскоре Новелла, точнее Новелла Александровна, пригласила меня в редакцию, прочитать гранки.

Нынешние журналисты, возможно, не все помнят или вообще не знают, что это такое. Объясню для забывчивых. Сейчас практически везде набирают тексты на компьютерах. А тогда – на линотипах. Вредный процесс – с использованием сплава на основе свинца. Строчка за строчкой – заданной длины и определённого шрифта. И так весь текст. Потом прокатывают по линотипному набору полоску бумаги – этот текст, пачкающий, но имеющий неповторимо-профессиональный запах полиграфической краски, и есть гранка. Гранки отправляют в корректуру и редактору. Оттиск на бумаге был уже почти публикацией, он был материален, имел вес, особый запах и… душу…

«Смотри, какой заголовок я тебе нашла, – с гордостью предупредила меня Новелла, – “На одном вече, да не одни речи”».

Первый профессиональный урок: даже к самой дерьмовой заметке нужен оригинальный заголовок. В советское время не смаковали убийства, почти не писали про частную жизнь знаменитостей (если на то не было воли партии, когда кого-то надо было размазать в «воспитательных», то есть в идеологических целях, или, напротив, возвысить в тех же целях). А потому самыми завлекательными заголовками были – пословицы, поговорки, широко известные цитаты и узнаваемые поэтические строки.

Заголовок-то хорош, да не мой, как и не мой текст. От моего осталась только фактура. И подпись. Я онемел, но перед лицом симпатичной, интеллигентной женщины щелчок по носу выдержал. Подписал гранку в знак согласия со всем «выше мною не написанным». Какой же это был удар по моему самолюбию, по моим потугам стать журналистом! Казалось – смертельный, раз и навсегда отбивающий охоту браться за перо, садиться за пишущую машинку.

Через несколько месяцев Новелла мне позвонила: «Куда же ты пропал? Мы так хорошо с тобой начали… Кстати, а гонорар почему не получаешь?..» Мне было неловко, что под статьёй немалых размеров, стояла моя фамилия, а теперь-то мне и вовсе совестно стало: за этот переписанный текст ещё и деньги дают.

Гонорар я получил. Получил и очередное редакционное задание: разобраться по читательскому письму. Съездил к автору в Подмосковье. Но то ли ситуация оказалась не очень сюжетная, то ли из-за отсутствия опыта, материал просто не вытанцовывался.

Новелла меня утешала: мол, не опускай руки, не по каждому письму удаётся написать статью. Но больше я к Новелле не заезжал. Может, в конце концов, решился бы зайти в «МК», но вскоре её взяли в «Комсомолку». Она и туда меня пригласила. Дала какое-то письмо. Съездил. Что-то начирикал. Опубликовали. Было больше текста письма читательницы, чем моего собственного. Удовлетворения – минимум. Новелла ещё пыталась вовлечь меня в газетную кухню. Но то ли меню оказалось не по моему вкусу, то ли газета такого уровня была просто не по зубам.

Да и времени не хватало на такую внештатную деятельность с низким КПД. Другие проблемы всё более одолевали меня.

С комсомольской работы я ушёл. В народ. На стройку. В какой-то степени на меня повлияли биографии Максима Горького и Константина Паустовского: сколько они повидали, как они исколесили страну, прежде чем стать писателями. Но колесить по стране я не мог из-за болезни мамы. Решил «идти в люди» в Москве.

Правда, не долго там я побывал – снова меня позвали на комсомольскую работу. Вернулся в райком. Но в другой, который управлял не промышленным районом, а центральным.

Там была совсем другая публика. Будто в другой стране. Те же комсомольцы и партийцы, да не те же: и запрещённую литературу читали, и на всякие скандальные выставки и фильмы ходили. И вращался я теперь с литературной, театральной, журналистской, дипломатической молодёжью. Всё полнее начал познавать другое мировоззрение – не с пропагандистским глянцем, а с критическим отношением к советскому социализму. И для меня оказался очень полезным опыт общения в этом районе!

Но к литературной деятельности это меня никак не подвигло. Правда, несколько раз напечатался, однако это не сделало меня профессионалом.

И из этого райкома я ушёл «в люди». В никуда.

### Мои гудки в «Гудке»

Более двух месяцев я был безработным. За что, кстати, могли и посадить – советская власть наказывала за отсутствие штампа в трудовой книжке: вспомните судьбу Иосифа Бродского, Сергея Довлатова, правозащитников и прочих «отщепенцев». Правда, дважды крупно (не короткие заметки по 10 строк, а настоящие статьи!) напечатался в газете «Гудок».

Редакцию эту знал по райкомовской работе: «инструктировал» комсомольцев, то есть был куратором этой первичной организации. Тогда ведь на каждом предприятии, в каждом учреждении создавались комсомольские ячейки, где было хотя бы три комсомольца. И во всех редакциях тоже.

Но в «Гудке» всё вышло по-честному, не по блату. К тому же я имел дело с хорошим журналистом (а не с инженерами, коих было большинство в железнодорожной газете) Леонидом Тер-Акопяном. И тематика у него была подходящая – молодёжная. И пытался он её раскрыть творчески, не шаблонно. Насколько позволяла обстановка в редакции и общая идеологическая установка вездесущей партии. Непартийной печати – согласно учению Ленина – в СССР ведь быть не могло! Даже узкопрофессиональная, техническая, научная – всё под контролем!

Первый материал для «Гудка» я сделал, побывав в депо «Панки». И фамилия автора – Панков. Псевдоним? Спрашивали в редакции. Материал, на моё удивление, на редакционной летучке признали в числе лучших за неделю. Тема была тогда, в «оттепель», востребованная: ты и коллектив, твоё место в обществе…

Ещё написал для «Гудка» про депо «Ожерелье». Даже не помню, о чём я там поведал изумлённому миру. Зато запомнилось, как во время моего разговора в конторе депо, я вдруг увидел толпу бегущих по двору людей, повылезавших изо всех производственных щелей. Пожар, что ли? «Да нет, – успокоил меня собеседник, – крупу привезли…»

Это было в 1960-е годы, когда в стране исчезла всякая крупа. В магазинах не было не только дефицитной гречки, аристократического риса, но даже пролетарского пшена и ветхозаветной перловки… Сметались с прилавков мучные изделия – макароны, лапша, вермишель, галеты, печенье… Как только что-то появлялось, стоял ор: «В одни руки больше двух килограммов не давать!!!»

Вот живая картинка, вот сюжет для небольшого репортажа! Но об этом тогда нельзя было написать… В смысле – опубликовать эту картинку из реальной жизни. Все знали о трагедии «великой страны, мировой житницы», но в СМИ – тишь да гладь, советские масс-медиа не информировали, а воспитывали в коммунистической духе, в духе преданности, патриотизма и оптимизма (как в нынешних прокремлёвских федеральных и региональных СМИ). Так выстраивалось двуличие в газетном пространстве, где «Правд» было больше, чем правды. Где в «Правде» не было настоящих, честных известий, а в «Известиях» – правды.

### С Анатолием Эфросом так и не поговорил. Жаль…

После того, как публикации в «Гудке» помогли мне восстановиться на журфаке, я, воодушевлённый этим достижением, решил возобновить творческое сотрудничество с Леонидом Тер-Акопяном. Он к тому времени перешёл в «Труд», в отдел культуры. Я разыскал его в прежнем здании этой газеты, что до сих пор стоит прямо на Тверской, но теперь занято разными офисами, а внизу – автосалоном.

«Что же тебе поручить? – Он задумчиво почесал свою кавказскую головушку. – Тем своих, говоришь, у тебя нет… А сходи-ка ты в Ленком, там скоро премьера, поговори с Эфросом…»

В Театре имени Ленинского комсомола (теперь он называется проще и уже официально – Ленком) готовились к сдаче спектакля «104 страницы про любовь» по пьесе Эдварда Радзинского. Эта пьеса впоследствии была экранизирована под другим названием – «Ещё раз про любовь», с Татьяной Дорониной и Александром Лазаревым в главных ролях, постановщик – Георгий Натансон. Более громкая слава к Эфросу придёт чуть позже – когда он возглавит Театр на Малой Бронной, но и тогда он был уже знаменит. Сделать с ним интервью по поводу новой постановки – от этой мысли у меня тряслись поджилки. Как подступиться, о чём спрашивать?

Завлит театра Нонна Скегина, поняв мои творческие муки, предложила для начала побывать на генеральной репетиции. Спектакль мне понравился, особенно запомнился Александр Ширвиндт (он и в кино сыграл ту же роль). Но сюжет интервью никак не выстраивался. И тем более не складывалась статья. Хотя, казалось бы, чего проще: спроси о постановке, почему режиссёр выбрал пьесу про любовь и трагическую гибель красивой девушки, а не про героические свершения молодёжи на стройках коммунизма, у доменных печей или на целине.

Я провалил задание. Мне было стыдно перед Тер-Акопяном, и ничего лучшего я не мог придумать, как спрятать голову в песок, то есть и к Леониду не возвращаться, и вообще не пытаться о чём-либо писать…

Так закончилось, не начавшись, моё приобщение к театральной критике.

В моём «творчестве» наступил очередной долгий перерыв – на три года. В редакции меня, без опыта, естественно, не брали, и я неожиданно стал учителем. Школа увлекла. У меня неплохо получалось, наладились хорошие контакты со школярами. Я даже чуть не стал директором. Но судьба распорядилась по-своему.

На очередной установочной сессии на журфаке я познакомился с однокурсницей красавицей Леной Журавской, работавшей в отделе спорта «Московского комсомольца». Она привела меня в отдел пропаганды «МК» и передала в руки Володи Чернова (будущего главного редактора «Огонька») и Лёни Коренева. Оба они ещё продолжали учиться на дневном отделении журфака, и, тем не менее, уже работали в штате. Володя даже стал исполнять обязанности завотделом, Лёня взял надо мной личное творческое шефство.

Так, более полвека назад я стал профессиональным журналистом. Однако, помня, о своих литературных планах, не раз отклонялся от генерального трудового маршрута…

### Несостоявшийся телесценарист

Мой наставник и коллега по «Московскому комсомольцу» Лёня Коренев неожиданно привлёк меня к написанию телевизионного сценария. Из «МК» он ушёл на второй телеканал, который в то время был ещё тенью первого. Других общесоюзных каналов вообще не существовало. Но второй был менее официозен. Там появились познавательные передачи. Вот Лёня и заказал мне сценарий телепередачи о… контрреволюционных правительствах. Тема была приурочена к 50-летию советской власти.

Конечно, все мы в школе проходили этот период истории СССР и знали, что со всех сторон против большевиков выступали и Деникин, и Юденич, и Дутов, и Колчак, и Врангель… Но, во-первых, всех этих «контрреволюционеров» без разбору мазали одним цветом – белым, не делая больших различий (по крайней мере, в школьной программе) – они были просто «врагами трудового народа». Хотя на их стороне трудового люда было не меньше, чем у красных. А во-вторых, нам представляли «врагов революции» прежде всего в образе самых тенденциозных генералов, и мы практически ничего не знали о гражданских деятелях, о правительствах, которые создавались на обломках Российской империи то на одном её краю, то на другом…

Тема оказалась интересной и весьма познавательной.

После сталинской жёсткой идеологической политики, когда сквозь железобетонный панцирь запретов никак не пробивалось иное освещение истории, кроме как в духе «Вопросов ленинизма», хрущёвская оттепель позволила познакомиться с гигантскими пластами неведомой ранее литературы, документов. В Исторической библиотеке я смог проштудировать мемуары многих деятелей белого движения. Кстати, все эти книги были изданы в первые годы советской власти! Много полезных для познания правды истории материалов было опубликовано в «Красном архиве» и других журналах.

Одновременно я разыскал в архиве фото моих героев-антибольшевиков. Причём снимки были не традиционно-хрестоматийные, а малоизвестные (может, даже вообще не известные массовому телезрителю). На архивных портретах вся эта «контра», как правило, изображаемая в советской печати в карикатурном свете, выглядела импозантно. А сюжетные снимки без налёта классовой ненависти показывали любопытные задворки белого движения…

Также я нашёл кое-какие доступные в то время киноленты эпохи гражданской войны. Мне их не дали, просто я записал шифры, по которым редакция телеканала могла по своему выбору заказать для включения в наш сюжет.

Мне открывались такие сведения, о которых ранее нельзя было даже предположить. Это, конечно, несравнимо с раскрытием первоисточников (архивов, мемуаров и т. д.), как произошло потом в 1990-е годы. Но, тем не менее, многие события раскрывались с иной стороны. Это наталкивало меня на размышления о лживости коммунистической пропаганды, об извращении и/или замалчивании реальных событий после февраля и октября 1917 года, но всё же я оставался приверженцем властвующей идеологии. И оценивал открываемые сведения о стране как естественную, вынужденную меру борьбы большевиков против контры! Тогда я ещё был не в состоянии сделать вывод, что, по сути, именно большевики стали в 1917 году контрреволюционерами, выступив против завоеваний Февральской революции, против слабенькой просоциалистической власти, против наметившегося демократического пути развития России после свободных выборов в Учредительное собрание.

Уж и не помню, под каким названием вышел телефильм. В моём сценарии было озаглавлено интригующе: «Кровавая оперетка». Но выбрали другой вариант, менее эмоциональный. И правильно сделали: кровь-то проливали и убивали с обеих сторон.

Безусловно, я смотрел свой фильм. Вздрогнул, когда во весь экран появилась надпись «Сценарий Анатолия Панкова». Раньше подобное доводилось видеть только в кинофильмах, где в титрах крупно и отдельно сообщалось, кто режиссёр и кто директор картины. Кстати, отец смотрел этот фильм, хотя я его не предупреждал о показе. Он не поверил, что автор – его сын, а вот его тогдашняя жена в этом почему-то не усомнилась.

Телефильм – это не мой многостраничный сценарий, а нечто совсем иное. Да, канву сохранили, но сделали своего рода телеспектакль. Лёня предупредил, что он творчески поработал, на что, доверяя его вкусу, я дал ему карт-бланш.

Это был уже не сухой подстрочник к набору исторических снимков. В телефильм включили компоненты, которых у меня вообще не было. Кроме дикторского чтения моего текста, показа фотоиллюстраций и исторической кинохроники появились театрализованные сценки. После короткого представления очередного героя на экране появлялась игральная карта. Уж не помню, какая именно, но каждый раз другая. И смысл её показа был в том, что и эта карта была бита. Затем безмолвные фигуры, символически олицетворявшие участников белого движения, изображали трагизм и безысходность своего положения. Профессиональных актёров не приглашали, обошлись собственными редакционными силами.

Я напряжённо, даже почему-то испуганно следил за сюжетом. Полчаса длились, как вечность. И мне не всё понравилось в экранном варианте. Мне казалось, что «карта бита» – это слишком прямолинейно, а кадры немого кино с силуэтами, извивавшимися в муках и безбожно дымившими папиросами, – чересчур наигранны. Я столько времени потратил на добычу ценных сведений, а выплеснулась их малая доля и весьма поверхностно.

Но тем, кто видел фильм, он понравился. Думаю, прежде всего новизной сюжета: в юбилей «Великого Октября» – о главарях контры, документальные кинокадры и снимки, не искажённые Кукрыниксами и прочими «крокодиловыми» художниками. Это было познавательно. А игровые сценки – подогрели эмоции телезрителей. Ведь надо зрителей не только информировать, но и развлекать, завлекать…

Лёне за его творческое участие я отстегнул от гонорара указанную им долю. Но, если бы я предварительно знал о такой принципиальной доработке моей «рыбы», я бы попросил в титрах отметить и его участие как сценариста.

Фильм понравился и в редакции. Мне заказали новый сюжет. Про реконструкцию давно живших людей по сохранившимся черепам. Этим тогда прославился скульптор Михаил Герасимов. В ряду его скульптурных портретов такие исторические личности как узбекский правитель и учёный Улугбек, русский царь Иван Грозный… Участвовал он и в криминальной истории, когда по заданию следователей «восстанавливал» образ давно погибшего человека.

Сценарий взяли в работу, но он по каким-то непонятным мне причинам застрял на ранней стадии. То ли слишком объёмным оказался, то ли слишком академическим… Может, сам Герасимов не дал согласие… Процесс затянулся…

Мне предложили разработать сценарий про какой-нибудь малый город. Хотели сделать серию передач на эту тему. Я выбрал Электросталь. Этот молодой промышленный город появился на месте подмосковной железнодорожной станции Затишье. Каков исторический размах: в прошлом – Затишье, где якобы поезда даже не останавливались, а просто сбавляли ход (отсюда и название), в наше время – индустриальный центр с новейшими по тем временам производствами!

Но сценарий дался мне очень тяжело. Это не с документами работать. Надо было искать подходящих для показа ярких людей. Не передовиков производства, а горожан, олицетворявших разные стороны жизни, умеющих и о городе красиво рассказать и себя показать. Но как рассказать о почти закрытом городе? Там основное производство связано с военно-промышленным комплексом. И люди не слишком откровенны, и лишний вопрос не задашь… Сюжетный ход, который я предложил, редакцию не удовлетворил. Редактор мне разочарованно сказала: «После такого отличного первого сценария этот у вас получился скучным». К тому же придуманная мною начальная сценка с плаванием безымянных героев на байдарке уже невозможно было осуществить – наступили холода.

Причина моего провала была проста: уволился Лёня. Некому было «доработать» мой опус. А сам я не был готов к таким творческим вершинам. Да, и редакцию, судя по тому, что Коренев оттуда ушёл, прижали за «безыдейность». Ловить мне там было нечего. Учиться не у кого…

### Было мне тепло на вечной мерзлоте

Я стал профессиональным журналистом – чего же боле? Пиши, печатайся, совершенствуй перо, ищи свою нишу, оседлай какую-нибудь популярную, востребованную тему, расширяй круг знакомств с журналистами и редакциями… Москва – не Лотошино (вот привязалось это место!), для карьеры, пожалуй, лучшее место в стране. Но после пяти лет работы в московских редакциях («Московский комсомолец», АПН, «Водный транспорт»; об этом периоде я рассказал в книге «По скользкой дороге перемен. От стабильности Брежнева к наследству Ельцина», 2017 г.) я бросил столицу и уехал в Якутию.

Почему? Главная причина та же – стремление познавать жизнь в разных её проявлениях – географических и социальных. Отрыв от насиженного места обостряет глаза и уши. И не только – на новом месте все чувства обостряются. Увлекает новизна во всём: в природе, архитектуре, людях, в их говоре и мыслях… А я ведь хотел написать книгу или даже несколько книг. Якутия – огромнейший, интереснейший край с экстремальными условиями жизни – давала мне шанс. И я им воспользовался. Пусть и отчасти.

Сначала я придумал тему книги для местного издательства. Я встречаюсь с очень разными по профессии людьми – почему бы не рассказать о них подробнее, не в короткой газетной заметке о «трудовой вахте» и прочих производственных «подвигах»? Книжку так и назвал – «Этюды о профессиях». Она документальная. В ней рассказал не только о разных профессиях через судьбы, мнения и оценки конкретных людей, выбравших их, но и об истории той техники, которой они пользовались, – от швейной машинки до компьютера. И сам узнал много интересного, и читателям поведал…

Не могу сказать, что я полностью был доволен этой книжкой (над этой темой надо было бы поработать дольше и глубже), но она, видимо, понравилась издательству, и мне заказали написать о старейшем не горнодобывающем предприятии республики, основанном на базе прежних кустарных промыслов ещё в первой пятилетке, – Якутском кожевенном комбинате. Издали под названием «Мы – кожевники». Более привлекательное – так и не придумалось. Хотя можно было бы поиграть на использовании названий: или неординарного сырья для этого производства, или редких профессий, или экзотической кожевенно-меховой продукции.

Удивительное открытие ожидало меня: одним из директоров комбината был будущий писатель Франц Таурин. Не очень известный, но всё же – писатель. На выход моей книжки он никак не отреагировал. Он тогда уже жил в Москве. Может, не знал, что вышла такая книга? И никто не сообщил ему из Якутска? Или что-то в моём тексте ему не понравилось, обидело? Сам я не проявил инициативы встретиться с ним, подарить книгу, поговорить о прошлом.

Может, ему было неприятно ворошить прошлое?

Директором кожкомбината он стал довольно молодым – в тридцать лет. Шла война. Не знаю почему, но на фронт его не забрали. Наверно, дали бронь, чтобы сохранить партийца для укрепления кадров. Ветеран комбината Резван Юлборисов рассказывал мне, что сначала Таурин сменил его на должности начальника цеха. Юлборисов был опытнейшим кожевником, но не имел технического образования. А Таурин имел, к тому же до приезда в Якутию поработал на аналогичном производстве в Сарапуле. И довольно быстро из цеха его пересадили в директорское кресло. Потом из директорского он перепрыгнул в горкомовское.

Увлёкшись литературной деятельностью, Таурин уехал в Иркутск, где возглавлял многотиражную газету, затем альманах «Ангара». Поднакопив опыт и творческие связи, перебрался в Москву…

И, может, хорошо, что я не напрашивался на контакты с Тауриным? А то бы долго очищался после встречи. Почему? Лучше всего на этот вопрос ответил Александр Твардовский. Вот что он писал о Таурине после разгрома редакции журнала «Новый мир», возглавляемой Александром Трифоновичем:

> «Политический гений т. Шауры [заведовал отделом культуры в ЦК КПСС] и выше сказался со всей недвусмысленностью в назначении Ф. Таурина членом редколлегии “Н[ового] М[ира]” по разделу прозы (вместо бедного, слабого и больного Дороша, бог ему судья, <…> – заодно с Марьямовым согласившегося подписывать № 2, – теперь они будут подписывать до № 7!).

> В журнал, который, как я угадал в свое время, подвергался более надуманным, чем вызванным настоящей нуждой нападкам, когда еще нельзя было ему поставить в вину главную вину – Солженицына, – в этот журнал назначается для окончательного искоренения злого духа и окропления углов святой водой тот самый Таурин, который ездил “на акцию” исключения С[олженицына] в Рязань из Союза писателей. Прием безотказный до жути: парня заставили сперва сделать разовое гнусное дело – теперь откажись, попробуй. А парень, м[ожет] б[ыть], и неплохой “по идее”, но уж как попал литначальником, так поделом вору и мука. Впервые встретился я с ним на Ангаре; Иркутск, где он редактировал многотиражку, – однажды я даже пособил ему что-то обработать, заметку какую-то. Потом уж он оказался писателем, выходцем из министерства Якутской АССР, автором двух-трех читанных мною романов – серая провинция, убожество, хотя знание материала было как будто. Сунулся он было в “Н[овый] М[ир]” с какой-то рукописью, но при всем моем благорасположении к нему это было нереально…

> Вместе с ним назначен некий Сахнин, жук <…>, которого помню по “Красноармейской пр[авде]”, – уже тогда считался жуком <…>.

> Компания подбирается. Мрак и ужас, по свидетельству С[офьи] Х[анановны] и Архангельской, которые уходят вместе со многими другими.

> А. Твардовский, «Рабочие тетради», журнал «Знамя», 2005, № 10.»

Тогда я и понятия не имел о зловредной роли Таурина в судьбе «Нового мира», Твардовского, Солженицына, да и, по сути, всей отечественной литературы. Так что судьба избавила меня от знакомства с этой одиозной личностью. Но из песни слова не выкинешь: Таурин возглавлял Якутский кожевенный комбинат в годы войны.

Мне было любопытно познакомиться с весьма специфическим кожевенным делом. А то носишь шубы, куртки, торбаса, не знаешь, какой сложный путь проходят шкуры животных, прежде чем они защитят тебя от жестоких якутских морозов.

Были и другие заказы от издательства, но это, откровенно говоря, уже смахивало на халтуру. Не то, чтобы я халтурно относился к заданию, не вызывало это у меня большого интереса к предлагаемым темам – лишь бы заплатили. Занимался приглаживанием диссертаций местных учёных до более или менее удобоваримого прочтения массовым читателем, а также выпустил куцую книжечку с рассказом об актуальном событии в общественно-политической жизни Якутии – творческих отчётах трудовых коллективов. Такое новшество в идеологическое дело ввела тогда Компартия. К творчеству вся эта «литература» не имела никакого отношения. И сколько подобной макулатуры тогда выпускали! И всегда находились такие «подручные», как я. За деньги, без убеждений…

### «Оймяконский меридиан»

Захотелось пробиться с творческим предложением в какое-нибудь московское издательство. И тоже получилось. Опять-таки без всякого блата. Просто отправил письмо в московское издательство «Мысль», которое выпускало научно-художественную литературу, в том числе географическую.

Предложил издать книгу о путешествии по реке Индигирке. Река не столь известна, как, скажем, Лена или Колыма. Но по реке Лене незадолго до этого совершила плавание экспедиция, в которой приняли участие поэт Евгений Евтушенко и журналист-известинец Леонид Шинкарёв. И едва ли я смог бы что-то принципиально новое привнести в описание этой реки, её окрестностей и обитателей, в познание истории приленского края. Про Колыму давно не писали. Я имею в виду путешественнические, а не художественные и документальные книги про ГУЛАГ. А больше про Колыму и писать-то особенно нечего. По крайней мере, я так тогда думал. Про Индигирку современной литературы вообще не было. Для отечественного читателя она – почти терра инкогнито. Хотя все знают, например, про Оймякон, полюс холода Северного полушария Земли. Знают про добычу золота. Про вечную мерзлоту. Остальное – белое пятно.

«Мысль» заинтересовалась темой. Меня попросили написать три главы будущей книги. Написал, отослал. Одобрили, заключили со мной договор. Я обещал предоставить рукопись через год. Казалось бы, огромный срок. Но получалось, что ежедневно я должен писать по три страницы текста. Тоже, вроде бы, немного. Но это помимо основной работы – с ежедневной редакционной текучкой, с регулярными командировками по всей колоссальной территории Якутии, которая по площади – это три Франции! А ещё надо было изучить огромное количество источников: старых журналов, книг географов и путешественников, архивы. Всё это переварить и, отойдя от стиля повседневных газетных материалов, подать читателю в более или менее художественной манере, как того требовал жанр. А ещё – семья, маленький ребёнок…

В общем, целый год пришлось урезать свои нетворческие желания. Писать книги при штатной редакционной работе – это аскетизм, самопожертвование: ни в гости лишний раз не сходишь, ни в театр, ни в кино…

Зато какой радостный шок я испытал, когда увидел свою книгу. Причём, не в своих руках, а в руках знаменитого в те годы врача-путешественника и телеведущего Юрия Сенкевича, который показал её в своей передаче «Клуб путешественников» на всю страну. Правда, поводом для показа моей книги послужила политическая причина. В кои-то веки престарелый генсек Леонид Брежнев совершил поездку в восточную часть нашей необъятной страны, поскольку партия решила тогда осуществить пророческие слова Михайло Ломоносова, что российское могущество прирастать будет Сибирью.

Однако к политическому решению «родной партии» ни моё желание написать о путешествии по Индигирке, ни само содержание моей книги не имело никакого отношения. Кроме того, «Оймяконский меридиан» и без рекламы Сенкевича стал бестселлером.

Какую гордость за содеянное я ощутил, когда мне из-за рубежа позвонил в Якутск американский писатель, специалист по аномальным явлениям, и предложил немалые по советским меркам деньги за фото чудовища озера Лабынкыр, про которое я написал в своей книге! А главное – какое удовлетворение, что стотысячный тираж разошёлся в течение двух – трёх недель. Причём это произошло тогда, когда я ещё и не держал в руках своё детище – пока-то дошли грузы до Якутска.

Я попросил главного редактора газеты «Социалистическая Якутия» Олега Якимова, который в то время жил в Москве по случаю «повышения квалификации», купить и прислать мне хотя бы штук десять вышедшей книги, поскольку обычным порядком она могла появиться в Якутске не скоро. Он обошёл несколько магазинов и нигде «Оймяконского меридиана» уже не осталось.

Наконец, тираж добрался до Якутска. Я попросил книжный магазин продать мне целую упаковку. Когда оформлял покупку (выглядело так, будто я покупаю дефицит из-под прилавка), на меня ополчились покупатели, зашикали: ведь в те годы за книгами выстраивались очереди! Но потом то ли кто-то узнал меня (городок-то тесный), то ли магазинный продавец сообщил, по очереди прошелестело: «Это автор…» Какое это сладкое слово – «автор»!

Вскоре меня, как автора географического бестселлера, пригласили на местном телевидении вести путешественническую передачу «По родной Якутии» – некое подобие передачи Юрия Сенкевича. Но именно – подобие. Киноматериалы о путешествиях по Якутии находил с трудом. Любительское кино тогда ещё не было так развито, как сейчас. Да и с фотоснимками было бедновато. В какой-то степени это компенсировалось живыми рассказами географов, ботаников, геологов, просто любителей путешествий, туристов, которых я приглашал в телестудию.

В связи с этой передачей вспоминаются два казуса. Один – чисто технический. Мои снимки выставлялись на пюпитре, и однажды ассистентка не удержала их. Карточки рассыпались. А передача-то в прямом эфире! Камеры переключились. Снимки в каком-то незапланированном порядке были возвращены на место, но мне пришлось уж продолжать не по сюжету, последовательно, а ориентируясь на то, что показывали в эфире. Прямая передача – это всегда большой риск. Но на него телестудия вынуждена была идти, так как у неё не было в достаточном количестве плёнки! И экономили на не самых ответственных сюжетах. Потом всё же стали записывать. Однажды, дома просмотрев свою передачу в записи, я выхожу на лестницу, и соседка остолбенела: «А вы только что… там… в телевизоре». «Да долго что ли добежать? Город маленький, – пошутил я.

Второй казус – патриотический. Был моим собеседником такой знаменитый местный учёный-ботаник, специалист по тундровым растениям Владимир Николаевич Андреев. Его исследования и рекомендации помогали оленеводам эффективнее использовать тундровые просторы, в том числе и зарубежным. В конце нашей беседы перед телекамерой я задал вопрос: как так получилось, что он является почётным гражданином… Аляски? Он коротко ответил: там охотно пользовались его научными разработками. А после передачи этот огромный, гренадерских параметров человек вдруг сник: «Наверно, я не так ответил? Надо было сказать о заслугах советской науки?» Вот как были закомплексованы советские люди: даже собственные достижения, свой личный полувековой тяжкий труд в арктических условиях этот великолепный учёный готов был оценить, как достижение государства, раствориться в общей массе, не высовываться, а то…

### Куда плыть дальше?

Решил продолжить торить книжную тропу в той же географической сфере. Тому же издательству «Мысль» предложил книгу о путешествии по Южной Якутии. Рабочее название новой книги – «Жемчужина БАМа». Воспользовался конъюнктурой? Лишь отчасти, и только в названии – это своего рода завлекалочка для издательства. В те времена издательства все были партийные, все конъюнктурные. Да, и уже началось строительство Байкало-Амурской магистрали. О ней трубили все газеты и телеканалы. Но это просто совпало с моим выбором: край сам по себе в природном и историческом отношении чрезвычайно интересный!

Я планировал потом поменять это конъюнктурное название, но так ничего лучше и не придумал. Лишь добавил подзаголовок, чтобы снизить эффект конъюнктурщины.

Проложив журналистские маршруты по Восточной и Южной Якутии, я начал осматривать другие части этой необъятной республики. Где бы ещё попутешествовать, чтобы сложился сюжет для очередной книжки?

Конечно, чрезвычайно интересный край – её западная часть, в том числе северо-западная. Гигантские, не слишком-то известные просторы тундры с колоссальнейшим древним кратером диаметром в несколько сотен километров. Он остался, как полагают учёные, от падения огромного космического пришельца миллионы лет назад! Малоизвестно и побережье Ледовитого океана. А ещё там – алмазные трубки и фабрики вокруг них. Есть другие полезные ископаемые, пока не разрабатываемые. Крупнейшая в мире гидроэлектростанция в зоне вечной мерзлоты – Вилюйская. Притягивающие своей малоизученностью и тайнами верховья притоков Лены и Вилюя…

Я разрабатывал маршрут путешествия с верховья Лены по её левому притоку, чтобы подобраться поближе к бассейну Вилюя, далее по суше, потом спуститься до индустриальной части маршрута.

Какие-то места уже были мне известны. Но большей частью район для меня – белое пятно. Чрезвычайно труднодоступный. С плохой связью. И главное – не было непрерывного водного маршрута. А добираться пёхом через тайгу по бездорожью, пусть даже «всего» какую-то полусотню километров, с байдарками и большими запасами провизии – слишком рискованное занятие. На это можно было решиться, лишь располагая большим временем и хорошими спутниками, опытными туристами, сильными душой и телом. Ни того, ни другого в тот момент у меня не оказалось.

Впрочем, хорошие спутники неожиданно нашлись. Однажды ко мне в редакцию заглянул замдиректора проектного института из города Мирного. У них – давно сложившаяся команда байдарочников. Прочитали мой «Оймяконский меридиан» и решили законтачить. Так сказать соединить своё увлечение с моим журналистским профессионализмом.

Я рассказал ему о моем новом маршруте. Ему эти места были лучше известны. Предупредил: реки там большей частью скучные, равнинные, тихие. Вокруг серая однообразная лесотундра. А севернее, если, скажем, плыть по реке Оленёк, вообще голая тундра. Но журналисту важны не только природные особенности, а и впечатления – даже от «скучных мест», от встреч с людьми.

Но заядлым мирнинским путешественникам хотелось экстрима. Он предложил организовать плавание на байдарках по Ледовитому океану. Я взял таймаут, чтобы подумать. Предложение было заманчивое. Но слишком уж рискованное. Готовясь к путешествию надо думать о самом худшем.

Когда я в одиночку плыл по бурной Индигирке, я набивал байдарку камерами от мячей – для непотопляемости, даже если дно будет разрезано, я привязал весло к байдарке – на случай, если меня выбросит из лодки, у меня было с собой охотничье ружьё, наконец, я на поясе всегда носил охотничий нож и тщательно запакованный коробок спичек. И я предполагал, что даже если останусь без байдарки, ружья и продуктов, за день – два доберусь до ближайшего прииска. А как выживать, если ты перевернёшься в океане? Конечно, надо было плыть вблизи берега. Но берег Ледовитого океана на значительных расстояниях не имеет чёткой береговой линии, это что-то вроде полузатопленных рисовых полей. А там, где берег крутой, из-за оттаивания вечномёрзлых слоёв постоянно идут обрушения глыб. Где остановиться на ночлег? Где набрать подходящих для костра дров? Где раздобыть продукты, если наши кончатся или погибнут? Ни на один из этих практичных вопросов я не находил ответа. А бросаться сломя голову, без предварительного обследования, без хотя бы пятидесятипроцентной гарантии, при всём моем авантюризме, я не мог.

Будь у меня побольше времени, возможно, после тщательной подготовки и разведки я рискнул бы. Но, поразмыслив над дальнейшей судьбой, своей личной и семьи, я предложил вернуться в Москву. Тем более что меня уже несколько месяцев ждала вакансия в московской газете.

Там тоже у меня зародились литературные планы. И даже начал их осуществлять, заключив договоры с издательствами. Однако новые веяния жизни внесли свои коррективы… Перестройка, политические акции, депутатство, создание газеты «Куранты» перевернули мою жизнь (как и жизнь всех россиян), задвинули литературные помыслы на задний план.

### Размышления на закате

Завершая жизненный круг, человек не может изменить ход своей личной истории, но он вправе спросить себя: а ту ли профессию выбрал, которой я посвятил более полувека своей единственной жизни? Ведь именно этот выбор во многом и предопределяет судьбу.

На закате жизни у меня вдруг стали появляться мысли: может, надо было стать экономистом? Действительно, эта профессия в новейшей российской истории стала знаковой, очень влиятельной. А может, с моими склонностями к детальному анализу событий и фактов я стал бы отличным следователем? А современная астрономия? Как же далеко учёные стали проникать в глубину истории возникновения Земли, Солнечной системы, Вселенной! Ведь ребёнком мне же хотелось стать астрономом…

И всё же, нет, я не жалею, что стал журналистом. Профессия дала возможность повидать мир, проникнуть в научные тайны, познакомиться с новейшими технологиями, встретиться с интереснейшими людьми – от рядового работяги до президента новой России и мэра столицы, но главное – побороться за справедливость, за реформы, которые круто изменили страну, помочь униженным… И дала шанс для самовыражения. Не каждая профессия всё это даёт.

Не осуществилась моя хрустальная юношеская мечта – стать настоящим писателем, но грех жаловаться на судьбу: журналистика дала возможность печататься, то есть тоже заниматься литературным трудом. В том числе писать на те темы, которые интересовали прежде всего меня самого, а не только тех, кто давал мне служебные задания…

Кем бы человек ни стал, перед ним всегда есть выбор: или ты ведёшь себя по намеченному пути, целенаправленно поднимаешься с одной достигнутой вершины на другую, или тебя ведут обстоятельства, начальство, бытовые цели, финансовые и другие проблемы… Перед тобой стоит и другой принципиальный выбор: ты добиваешься высот или в творческой стороне профессии, или в административной, или в коммерческой? Редко, когда это совмещается в судьбе одного человека.

Увы, но некоторые профессии, сферы деятельности требуют максимальной самоотдачи и изоляции от суетной бытовухи. А значит, требуют жертв в личной жизни. И журналистика в их числе.

Счастье, когда желания совпадут с возможностями. Хотя бы на короткий отрезок жизни. Когда твоё глубокое погружение в профессию способно гармонизироваться с повседневной жизнью и окружающей тебя средой. Добиться этого, получить такую возможность свыше, от судьбы, – редко кому удаётся. Отсюда и личные трагедии, разочарования в любви и дружбе, и почти гарантированное одиночество. Или, напротив, ты плывёшь по течению, не сопротивляясь засасывающей тебя среде, вкушаешь радости простой жизни, отдаляясь от избранного творческого пути.

О раздвоении в выборе жизненного пути красочно описал Герман Гессе в романе «Нарцисс и Гольдмунд». Приведу цитату оттуда:

> «Либо ты живёшь, предоставив свободу своим чувствам, приникнув к груди древней Праматери Евы, – тогда ты можешь порою испытать блаженство, но остаёшься беззащитен перед лицом бренности мира; ты подобен лесному грибу, что сегодня ещё радует глаз сочными красками, а завтра сгниёт и рассыплется в прах. Либо ты ищешь защиты, запираешься в мастерской и пытаешься сотворить памятник скоротечной жизни – тогда ты должен отказаться от жизни, тогда ты всего лишь орудие; ты служишь нетленности, но сам при этом сохнешь, как дерево без воды, теряешь свободу, полноту и радость жизни…

> А ведь жизнь человеческая имеет смысл лишь тогда, когда удаётся обрести и то и другое, когда она не раскалывается на две половины под гнётом этого сухого «либо либо»! Творить, но не ценою жизни! Жить, не отказываясь от изысканной радости творчества! Неужто это невозможно?»

Действительно: неужели это невозможно?

И ещё о профессии. Хотим мы того или нет, но практически любая работа рано или поздно, в той или иной ситуации потребует выбора, в том числе обозначения гражданской позиции, личной ответственности. Любая! Я не о политике. И хотя, как известно, если ты не занимаешься политикой, то политика займётся тобой, я всё же не хочу всех призывать к активному участию в политике. Но быть элементарно честным на своей работе – это тоже немалого стоит, это даже может быть связано с риском. Но это и есть гражданственность.

И то, что сейчас происходит в российской журналистике – продажность, цинизм, гипертрофированный меркантилизм – это позор. Это – измена профессии. Потому и стали называть нашу профессию второй самой древней…

Кажется, у Марка Твена есть такой анекдот. Посетитель кладбища читает на надгробии: «Здесь похоронен честный человек и журналист». Надо же, подумал посетитель, сразу двоих положили в одну могилу…

Но не все же такие. Потому и так опасна наша профессия. Борцы против коррупции и злоупотреблений властных органов долго не живут… Даже не «борцы», а просто честные информаторы. Смертность в журналистской среде – почти как у шахтёров…

## «Труд в СССР – дело чести, славы, доблести и геройства»

> «Я тем и делаю карьеру,

> Что я не делаю ее».

> Е. Евтушенко, «Карьера»

### «Труд на благо общества: кто не работает, тот не ест»

При социалистическом строе, как утверждалось на плакатах, труд почётен. По сталинской конституции: «Граждане СССР имеют право на труд». Но фактически труд был не столько правом, сколько обязанностью: кто не работает – тот не ест! Тот – тунеядец, уголовно наказуемый человек!

Расскажу, как я выполнял эту конституционную обязанность. Постараюсь здесь обойтись без повторов того, что написал в главе о выборе профессии. И не собираюсь буквально повторять записи трудовой книжки – этого бюрократического изобретения феодально-социалистической системы.

Конечно, в описании своих «трудовых подвигов» в советское время я постараюсь придерживаться хронологии. Так будут понятнее мои шатания и колебания «вместе с партией» и вопреки партии.

Когда я, будучи уже зрелым человеком, собирался устроиться на работу в редакцию, подведомственную ЦК КПСС, ответственный сотрудник, просмотрев мою анкету, с иронией заметил: «Да вам прямой путь в генеральные секретари… Рабочим был…» Тогда была в почёте строка трудовой биографии о рабочей должности: пролетарии больше вызывали доверие, чем «гнилая интеллигенция». И генсеки гордились своим пролетарским прошлым. Хрущёв был подпаском, Горбачёв – помощником комбайнёра… Наверно, этот опыт им очень пригодился потом в управлении большим государством, которое в конечном итоге развалилось.

Так что мой случайный уход в рабочие даже на короткий срок служил мне неким гарантом благонадёжности и хорошей карьеры. Не из «гнилой интеллигенции». Сын пролетария. Когда меняли партийный билет, мне вписали в анкету, что я – рабочий. Я сказал, что эта пролетарская работа была лишь коротким исключением в моей витиеватой биографии, и я, если и не «гнилой интеллигент», то всё же – служащий. Мне мягко заметили: «Пусть будет так…» Дело в том, что эта моя биографическая строка улучшала показатели конкретной парторганизации. Вот партийцы и совершили своеобразный подлог.

Официально мой трудовой стаж начисляется с лета 1956 года, когда я после техникума пришёл на завод.

Но не официально я начал трудиться на общественное благо, как уже говорил, ещё на селе.

Более полезной, чем работа на благо колхоза, была моя домашняя работа. Но поскольку этот труд не оплачивался, то и работой его в официальном понимании назвать нельзя.

И в Москве у меня были семейные обязанности. До переезда в 1961 году в новый, многоэтажный дом мы жили без удобств. Ни водопровода, ни туалета, ни центрального отопления. Только – электричество, радио, печка, да с 1948 года – магистральный газ. Поскольку я был один ребёнок в семье, мама болела, а отец всё время возвращался домой поздно, то многие ежедневные обязанности ложились на меня. Принести домой воды из колонки. Там же – прополоскать бельё, а потом его развесить на уличных верёвках, которые надо был закрепить на столбах во дворе. Из нашего персонально-семейного сарая принести дрова, предварительно напилив и наколов их. И особая забота – сходить в магазин. Там надо было постоять в очереди. В первые послевоенные годы, до отмены карточек, чтобы купить в коммерческом магазине два батона белого хлеба (больше в «одни руки» не давали), надо было простоять несколько часов. Номер очереди записывали на ладони химическим карандашом, регулярно делали перекличку – чтобы избавиться от тех, кто не в живой очереди. Опоздал на перекличку – обратно на своё место в очередь не пустят.

Но и это – не «работа», поскольку не за деньги. Недаром мужики говорили про своих жён-домохозяек: «А моя не работает, дома сидит…» Говорили с похвальбой: мол, я её обеспечиваю. Вот если бы их заставить так же дома «сидеть и не работать», они бы поняли, сколько всего приходится делать, чтобы семью накормить и обстирать, навести чистоту.

Кое-какую официальную работу я выполнял во время производственной практики: на заводе «Фрезер» и в Томске, на местном инструментальном заводе. Но и за неё не платили, и получается, что и это не «работа».

Ещё подростком я пытался устроиться и на платную работу. Неподалёку от нас, в Вязовке (теперь это часть Москвы – в конце Рязанского проспекта) располагался научно-исследовательский институт механизации сельского хозяйства. В летнее время он в полевых условиях испытывал то, что изобретал зимой: всякие прицепные орудия, модернизированные узлы самих тракторов и т. д. Проверяли на полях даже электрические тракторы! И на сезонную работу им требовались учётчики: делать всякие замеры во время этих испытаний. Мой техникумовский дружок Олег Охапкин как-то уже поработал у них. Был очень доволен: и чистым сельским воздухом дышишь, загораешь, ещё и денежки получаешь. В очередные каникулы пошёл с ним и я, но все места оказались занятыми.

Одно время я увлёкся выращиванием кроликов. Хотел обеспечить прибыток для семейной продовольственной программы. Купил на Птичьем рынке парочку серых комочков. Сделал для них клетку в нашем дровяном сарае. Кормил, поил. Вырастил. Надеялся, что эти в принципе плодовитые животные дадут обильное потомство и обеспечат нас диетическим мясом. Увы, не плодились. По какой причине, не знаю. Но на всякий случай следующую пару я содержал врозь. Обеспечивал не только капустой, но и клевером. Даже несколько раз возил их кормиться на лугу в Кусковском парке. И эти прожорливые зверюшки мои ожидания обманули. Кроликовод из меня не получился.

Но пока я с ними день за днём возился в сарае, понял, что есть способ подзаработать денежки на корме для животных. Рядом с нашим сарайным «шанхаем» построили фуражный магазин, где продавали корм для всех животных. В основном – комбикорм и овёс. Почему именно на нашей, городской улице, если в принципе животных содержать в Москве было запрещено, не понятно. Издержки централизованного планирования. Благодаря появлению этой нежданной торговой точки пацаны нашли легальный способ подзаработать.

Для этого занимали очередь. Так как кормов никогда не хватало на день торговли, то на следующий уже вели запись. Химическим карандашом писали номер на ладони. А поскольку ладоней две, то, пропустив несколько номеров, снова записывались, ещё раз. Очередь домой не уходила. Очередь ночевала. Тут же, возле магазина – на траве, а то и вовсе на голой пыльной земле. При этом раза два, не меньше, в течение ночи делали перекличку. Кого в тот момент не было, должен был снова записываться. Люди, приезжавшие издалека (а в основном покупали жители Подмосковья), как правило, уже не могли рассчитывать на то, чтобы в тот же день купить корм, да и ночевать здесь не рассчитывали. Вот тут и появлялись наши ладони. За определённую мзду, конечно.

За номера платили не много. Выгоднее было купить корм, а потом его перепродать. И однажды я тоже попробовал спекульнуть. Купил мешок комбикорма, притащил в сарай и стал ждать покупателя. И он нашёлся. Вернее – она.

Вид у неё был измученный. Вероятно, приехала издалека. И уже обошла множество сараев. Почти не надеясь, спросила меня про корм. Слегка оживилась от удачи. Цена (больше магазинской) её не удивила. Заплатила и устало побрела с мешком на плече.

Сколько я выгадал, на этой перепродаже, не помню. Конечно, это была скромная сумма. К тому же мне стало гадко на душе от того, что продал дороже, чем купил. Вроде, как бы обманул, хотя именно за этой выгодой и погнался. И я «завязал» с этим «бизнесом». Но некоторые мальчишки на этих сделках заработали себе денег на велик. Ну, может быть, не целиком на велик, и родители доплачивали, но взрослые поощряли предприимчивость своих чад…

Но это же не работа. Доход есть, но это не работа. Более того, за такие спекулятивные сделки можно было и в милицию загреметь.

Благодаря обилию железных дорог, разных складов и баз, те парни, что покрепче, зарабатывали на разгрузке вагонов. Особенно, когда начинался привоз скоропортящейся овощной и фруктовой продукции. Скажем, арбузы привозили навалом, безо всякой тары. Пытался и я пристроиться к этим разгрузкам, но то был мал, не брали, то вырос, и появились другие заботы. Да, и взгляды на жизнь, на труд и на способы получить доход поменялись.

### Юный технолог на «американском» заводе

> «Труд является в нашей жизни основным условием здоровья, самоуважения и счастья. Он не проклятие, а величайшее благословение. Строгая социальная справедливость проистекает только из честного труда».

> Генри Форд, «Моя жизнь, мои достижения»

И вот первую официальную работу, с зарплатой и с отметкой в трудовой книжке, я получил от государства на Московском инструментальном заводе (МИЗ). Он и по сию пору существует под тем же названием – на Большой Семёновской улице.

В дневнике за 1956 год нашёл такую восторженную запись:

> «16 августа. Этот день запомнится на всю жизнь. Я, Тоня и Света [однокурсницы-выпускницы] пришли первый раз в жизни на завод. Мы уже пусть не полноценные ещё, но равноправные члены коллектива завода, завода, который во Всесоюзном социалистическом соревновании занял первое место».

Ведь специально отметил, что победитель соревнования, всесоюзного! Это – вроде как марка хорошего предприятия. Завод и правда был по тем временам не плохой.

Попал туда, как уже рассказал, не по своей воле, а по распределению после окончания техникума. Впрочем, этим направлением я был весьма доволен.

Добираться до МИЗа мне было удобно. Прямой путь на электричке, без пересадок, без метро и автобусов. И сам завод понравился. Компактный. Это не «Фрезер» с его гигантской территорией, где все цеха разбросаны на нескольких гектарах. Там новичок теряется как в большом незнакомом городе. Впечатление от того монстра – индустриальная деревня. Понятно, его строили в годы первой пятилетки за пределами тогдашней Москвы, пустырей было не меряно, размахнулись. На территории МИЗа не было индустриальных улиц, всё выглядело компактно, а потому более уютно.

Как и большинство старых московских предприятий, МИЗ основали не большевики, а частники. В 1919 году эмигранты из России, поддавшись на сообщения с родины о благих революционных преобразованиях якобы в интересах народа, решили вернуться из США. Они привезли с собой… завод: технологии, оснастку. И появился на Большой Семёновской улице Русско-Американский инструментальный завод. Но потом, естественно, его отняли у хозяев-создателей, стал он называться Московским инструментальным заводом, дабы ничего не напоминало об истинном происхождении предприятия.

Кстати, в те времена все предприятия, основанные частными предпринимателями, в том числе и зарубежными, обозвали на новый, советский лад. Так, появились «Красный пролетарий» (бывший завод братьев Бромлей, выходцев из Германии), кондитерская фабрика «Большевик» (основал француз-парфюмер Адольф Сиу), кондитерская фабрика «Красный Октябрь» (основу производства заложил Теодор Фердинанд фон Эйнем), парфюмерное производство «Новая Заря» (учредитель «товарищества» – француз Анри Брокар), металлургический «Серп и молот» (основан подданным Франции Юлием Гужоном), карандашная фабрика имена Сакко и Ванцетти (переименована так в честь двух американских рабочих, итальянцев по происхождения и анархистов по идеологии, которых обвинили в убийстве), трикотажная фабрика «Красный Восток» (основана ещё в 1915 г.), шёлковая фабрика «Красная Роза» (создал француз Клод-Мари Жиро), текстильно-галантерейная фабрика «Красная Лента» (1876 г.), «Красное веретено» (суконно-ткацкая фабрика Бахрушиных) и прочие «красные». И так по всем советским городам…

Не многим предприятиям повезло, которым дали не политическое название: заводу А. Дангауэра – «Компрессор», Прохоровской мануфактуре – Трёхгорная мануфактура (неофициально, по-домашнему – Трёхгорка), заводу Автомобильного московского общества, созданного усилиями Рябушинских, – АМО. Правда, потом испоганили это историческое название, присовокупив имя Сталина, сокращённо – ЗиС. При Хрущёве вождя разменяли на Ивана Лихачёва, первого «пролетарского» директора автозавода, бывшего матроса, красного командира и профсоюзного работника, так и не получившего высшего образования, – на какие только посты партия не бросала тогда своих выдвиженцев! Но, по крайней мере, он реально, в меру своих способностей, руководил заводом.

А кто-нибудь из москвичей, проезжая по проспекту Будённого, знает, что завод «Салют» (теперь ещё и часть «Объединённой двигателестроительной компании») задолго до советской власти начинался как французская компания «Гном-Рон». Предположу, что даже работники завода об этом не знают. Когда-то я был тесно связан с этим «почтовым ящиком», но никто не вспоминал об истоках ведущего авиамоторостроительного предприятия.

Так вытравливали всякое напоминание об истинных основателях предприятий по всей стране, закладывая основу социалистического сознания, будто бы всё вокруг создано по велению родной партии и её мудрых вождей. И всё – после победы большевиков в 1917 году.

На МИЗе вряд ли кто особо вдавался в его историю. К тому же РАИЗ построили на одной стороне улицы, а МИЗ, используя опыт РАИЗа, основали на другой, напротив. А там, где возник завод американских русских, до сих пор стоит ВНИИ инструмента. Правда, теперь значительная часть его нового огромного корпуса отдана под непрофильные коммерческие структуры. Когда-то рыночный капитализм породил здесь производство, но рынок и урезал его до минимума…

Отдел кадров МИЗа определил меня в цех, который выпускал сложный инструмент, в основном хонинговальные головки. Их используют для шлифования отверстий большого размера, например орудийных стволов.

Надо сказать, в те годы инструментальная промышленность, как и всё машиностроение процентов на шестьдесят – семьдесят было загружено заказами для оборонки. И когда в 1990-е годы страна сократила заказы для ВПК, эта отрасль рухнула. Жестоко по отношению к людям этих предприятий, но во благо всей страны, её будущего: она тогда, наконец, перестала тратить ресурсы на немыслимое раздувание вооружённых сил (а это, формально увеличивая ВВП, не повышает благосостояние людей, для которых не выпускают бытовые товары, не развивают услуги). И только про танки всем известно, что их в советские времена, особенно при Брежневе, когда страна купалась в нефтедолларах, столько наклепали, что до последнего времени они ржавели в отстойниках. На их переплавку тратились огромные средства. А сколько ещё других видов излишнего, к тому же устаревшего никому, даже в Африке, не нужного оружия понаделала планово-командная система…

Зарплату мне положили, как и принято было здесь для выпускника техникума, – семь с половиной сотен рублей в месяц (до хрущёвской деноминации 1961 года). Плюс ежемесячно добавляли премию – процентов тридцать–сорок от оклада: за перевыполнение месячного плана цехом, заводом. Тринадцатая зарплата – премия за год – появилась позже. Будь я выпускником вуза, то за ту же работу мне бы платили в полтора раза больше. Таков был советский порядок: платили не за фактически выполняемую работу, а по тарифной сетке.

По сталинскому плану развития народного хозяйства страны, каждый работник обязан был в течение года «добровольно» (!) отдавать одну месячную зарплату государству. Это назывался государственный заем. На твою сумму вручали облигации. Проценты на них не начислялись, но эти облигации регулярно участвовали в общесоюзных розыгрышах.

В газетах публиковались гигантские таблицы выигрышей и погашений. Её просмотр был ритуалом – не дай бог пропустить свои номера. Выиграть можно было довольно приличную сумму. Но это, понятное дело, как и при любой лотерее, редкое счастье. Чаще удавалось вернуть деньги в двух-пятикратном исчислении. Или просто погасить – за номинал. Тут же идёшь в сберкассу (теперь это называется сбербанком), и получаешь «выигранное».

Но мне не удалось тогда вернуть ни рубля из денежек, отнятых у меня заботливым государством. Никита Хрущёв, обещавший вскорости построить в отдельно взятой стране настоящий коммунизм, отложил все выигрыши и погашения облигаций государственного займа до лучших времён. Естественно, «по просьбе трудящихся». Какой-то нижегородский «патриот» публично призвал власть повременить с возвратом изъятых у людей денег. Государству, вероятно, они были нужнее для того, чтобы свести концы с концами. А граждане подождут: ведь скоро наступит коммунизм!

Эти «лучшие времена» наступили лет через двадцать. Когда советские граждане уже отчаялись вернуть свои кровные, вдруг объявили о погашении облигаций госзаймов. И я получил деньги не только за свои облигации, но и за отцовские. По номиналу. Но за те годы, что облигации отлёживались в потаённых местах, их реальная стоимость стала совсем иной. К тому же если бы эти деньги лежали в сберкассе, хотя бы под два процента годовых, то за двадцать лет можно было немало накопить – на приличную одежду и мебель, а то и на дачу или автомобиль. Так государство ещё раз нас обокрало. Из благих намерений построения «светлого будущего».

Благодаря облигациям, я узнал, что отец официально зарабатывал по две тысячи рублей (двести – по новому, хрущёвскому исчислению).

Во время одной из встреч с иностранцами, а это были представители «братской» Германской Демократической Республики, то есть социалистической Восточной Германии, мы коснулись темы о зарплатах – у них и у нас. Не говоря уж о том, что даже в ГДР (а тем более в капиталистической Западной Германии) люди жили лучше, чем в СССР, братьев-немцев удивило, что я, технолог, будучи, по сути, на инженерной должности, зарабатываю раза в полтора меньше, чем обычный наш рабочий, не самой высокой квалификации. Немцы этому не поверили. Специалист с дипломом ценится меньше, чем, скажем, обычный токарь!? Это показалось нелогично даже сторонникам социалистического строя. Но пришедший на эту встречу станочник Завьялов подтвердил своим личным доходом (кстати, впоследствии он стал актёром Театра Сатиры!). Вот такая была перевёрнутая большевистским социализмом экономика.

А ещё была странная «забота» государства о людях: нельзя зарабатывать больше определённой суммы. Если вдруг по нарядам выходило, что какой-нибудь работяга на сдельной оплате фактически зарабатывал больше допустимого предела, то ему или не выплачивали, или тут же пересматривали расценки. А то и могли заняться расследованием: нет ли тут какого мошенничества.

Кроме того, было строго ограничено сверхурочное рабочее время. Это не важно, по сколько часов фактически люди могли корячиться, дабы вытащить план, важно, что каждый сверхурочный час обставлялся такими заградительными препонами, что и дополнительные деньги не получишь, и начальство накажут. При этом руководитель понимал, что возникала ситуация, когда без сверхурочных спущенный «сверху» план не выполнить, но рабочих обижать не выгодно (в следующий раз их не заставишь) и себя под наказание подставлять нельзя. И приходилось хитрить. Все знали про этот сговор, но правил не разум, а централизованная система.

Помимо выплат за облигации госзайма, я обязан был платить один процент от заработка за членство в профсоюзе. Меня даже не спрашивали, согласен я вступить в профсоюз или нет. Работаешь – значит член профсоюза, плати взнос.

В стране тогда насчитывалось много-много отраслевых профсоюзов. Но всё это множество было подконтрольно одной, коммунистической партии. Председателя и членов профкома любого уровня, вплоть до высшего, всесоюзного органа, подбирал партийный комитет соответствующей компетенции.

Но за этот один процент зарплаты ты получал некоторые привилегии. Член профсоюза имел право на льготную путёвку в заводской (там, где такой был) или отраслевой дом отдыха, и даже в санаторий. Имел право отправить своего ребёнка в летний пионерский лагерь – причём тоже платил не полностью за своего чада. Имел право на получение материальной помощи, а также на получение денег взаймы – в кассе взаимопомощи.

Так что членство в профсоюзе в общем-то было даже выгодно. Особенно «передовикам производства», а также самым шустрым и приближённым к профбоссам. И фактически кормушкой для узкого круга лиц стало появившееся на фоне дефицита всех товаров – промышленных и продуктовых – распределение спецзаказов через предприятия.

Если высшая коммунистическая знать всегда, чуть ли не сразу после победы большевиков, имела ежедневный доступ к спецраспределителям – закрытым торговым точкам, то в учреждениях ниже рангом и на предприятиях, когда с продуктами стало похуже, ввели спецзаказы к советским праздникам. Что в них включали? Баночку растворимого кофе, кусок копчёной колбасы (максимум полкило), баночку красной зернистой икры, баночку сгущёнки, баночку тресковой печени, индийский чай (как теперь выясняется, он никогда не был чисто индийским, к нему всегда примешивали грузинский, уступавший по своим качествам заграничному) и что-то ещё. Это всё было дефицитом. То есть тем, что в обычном магазине легальным способом, не по знакомству, было трудно «достать».

Кроме облигаций и профсоюзного членства, у каждого советского трудящегося были и другие общественные финансовые обязанности. Я уж не говорю о комсомольских и партийных членских взносах. Надо было материально поддерживать мировой пролетариат, родную армию и спорт. Мировой пролетариат – через членские взносы Общества Красного Креста и Красного Полумесяца. Армию – через членские взносы ДОСААФ (Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту). Спорт – через членские взносы спортивного общества. И всё – «добровольно»!

Конечно, от последних трёх плат можно было и увильнуть, но тогда окажешься в списке «несознательных, общественно не активных». И при случае это могли учесть при распределении профсоюзных льгот или припомнить, когда требовалась характеристика для поступления в вуз. А без подобной характеристики в такие специфические вузы, как, к примеру, МГИМО (Московский государственный институт международных отношений) нельзя было даже заявление сдать, не то что поступить…

### О моих заводчанах – типичных советских

Почему меня направили именно в девятый цех? Может, потому, что я оказался однофамильцем начальника. Возможно, в отделе кадров подумали, что я его родственник и направили под родное крыло?

Поскольку начальника цеха звали Алексеем Ивановичем, то и подпись у нас была схожая: впереди «А», далее – фамилия. Если в школьные годы я расписывался в моём табеле за отца, подделывая его довольно заковыристую подпись, где первый знак совмещал сразу три начальные буквы фамилии, имени и отчества. А повзрослев, я изменил свою подпись, оставив отцу его «экслибрис». Но в цехе моя подпись совпала с уже привычной для коллектива, и поначалу сотрудники удивлялись: чего ради стали появляться технологические карты за подписью начальника?

А это была моя обязанность, как технолога технического бюро, – на новое изготавливаемое в цехе изделие составлять документ, где указывается, как из болванки постепенно, шаг за шагом, со станка на станок, извлекать искомое: вытачивать, закаливать, шлифовать, полировать и т. д.

Сначала показалось это интересным: по твоему указанию создаётся для чего-то нужная деталь. Возникают вопросы у мастера – приходит советоваться. Мне, восемнадцатилетнему, по сути, ещё пацану, это льстило. Постепенно этот бумажный поток стал обыденным, а потом и вообще занудно-примитивным. Никаким творчеством тут, когда одна деталь отличается от другой только размерами, и не пахло.

Таковы интеллектуальные издержки при серийном, а тем более при массовом производстве. В нашем цехе ещё возникало какое-то относительное разнообразие. Иногда запускались новые детали, более заковыристые, приходилось поломать голову, прежде чем решить, какую технологическую цепочку выбрать. А, к примеру, в цехе с серийным производством протяжек (это такой режущий инструмент для обработки отверстий) даже чертить не надо было: просто на синьке – скопированном чертеже подставляй такие размеры, которые заказаны сегодня.

Мозги усохнут! И как это люди годами сидят на такой работе?

Но вскоре мне поручили несвойственное для МИЗа задание – наладить выпуск небольшой партии станков для клеймения токарных резцов. Видимо, такие станки понадобились заводам, где налажено серийное производство. На каждом резце должно быть клеймо предприятия. Клеймить вручную – тюкать по каждой болванке, сам болваном станешь, да и непроизводительно это.

Сначала этот станок хотели сделать на Сестрорецком инструментальном заводе, это даже в его названии отразилось – «СИ-01». Под этим грифом он шёл и у нас. Но там, под Ленинградом, что-то не сложилось. Его передали заводу «Фрезер». Но и на этом гиганте чего-то не хватило: то ли свободных мощностей, то ли людей. И передали задание нашему цеху, а тут под эту новинку появился я – молодой, шустрый, дотошный.

Станок примитивный, вполне достойный операции, которую ему предстояло выполнять. Но это было что-то новое и для завода, и для меня тем более. А любая новизна увлекала. Контроль за сроками изготовления всех деталей для него, за качеством сборки (под моим началом была отдельная бригада слесарей) – всё это требовало чёткости, внимательности, определённого технического уровня… Я был горд, что мне доверили такое дело.

И вот первый станок собран. Отлаживаем его способности клеймить. Процесс прост. На стол станка кладётся резец, стол подаётся под вращающееся клеймо, которое с силой порядка полтонны, прокатывается по поверхности резца и оставляет там выходные данные готового изделия.

Я решил сам проверить, как работает моё детище. Положил пробный резец, стал подвигать его под клеймо, клеймо наехало на один конец резца, а другой приподнялся, моя ладонь оказалась под ним, я мгновенно среагировал, отдёрнул руку. Сначала увидел, что под резцом остался мой ноготь, потом почувствовал резкую боль (вы занозу из-под ногтя вынимали?), увидел раздавленный, окровавленный палец…

И пошёл в заводской здравпункт.

Только я плюхнулся на кушетку, прибежал бледный начальник цеха. За такое ЧП его и премии могли лишить, а то и под суд отдать. Но Алексей Иванович успокоился, увидев, что рука цела, а ноготь – дело наживное, до свадьбы заживёт. Поскольку я даже не стал оформлять больничный лист, то никаких скандалов не возникло.

ЧП случилось потому, что станок просто ещё не было доделан. Я полез раньше времени. Как говорится, не суйся в воду, не зная броду.

Так и осталась на всю жизнь клеймо на моей правой руке – шрам на среднем пальце, а также хотя и выросший, но не совсем нормальный ноготь. Эта травма ни службе в армии, ни занятиям спортом не помешала. А если бы не моя молниеносная реакция и я бы не выдернул руку? Клеймо превратило бы в месиво мою ладонь. И – инвалидность.

В общем, отделался сравнительно легко. Но, как потом оказалось, в моей жизни это было не последнее «клеймо»…

В нашем техническом бюро было со мной шесть работников. Руководитель – инженер Яков Михайлович Шпинер. Еврей средних лет. С кудрявой головой. Толковый и порядочный. Добросовестно относившийся к своим обязанностям. Но иногда чрезмерно возбуждаемый.

Из старожилов особо запомнилась женщина без технического образования – Надежда Устиновна. Имея за плечами лишь школьный аттестат, она заслужила техническую должность своим опытом. Когда-то была станочницей. В годы войны с нацистской Германией в этом цехе изготавливали артиллерийские стволы. Она работала на станке, где сверлили эти длиннющие изделия! Очень ответственная работа. Вот на таких женщинах (а ещё на детях) и держалось производство в военное лихолетье.

Как ветеран, эта женщина позволяла себе несколько фамильярные отношения с начальником техбюро, который годился ей в сыновья. Его это иногда раздражало, но он вынужден был терпеть. Заводской ветеран Надежда Устиновна многое помнила, многих знала, и в этом смысле её опыт был нужен цеху.

Ещё были женщины средних лет и со средним, конечно техническим, образованием. Приятные, не скандалёзные, а потому, может быть, я и не запомнил их имён и фамилий. Зато не забуду двух самых молодых особ.

Галина Галинская – модная девушка с Арбата. Как её занесло в эту индустриальную отрасль? Мне, парню с рабочей окраины, тогда казалось, что девушки из центра столицы – это что-то возвышенное, недосягаемое, что они выбирают более интеллектуальную сферу. А тут занимает примитивную технологическую должность. Впрочем, она была более продвинутой, чем мы. И у неё была ещё одна должность, общественная – комсорг цеха.

Вскоре и меня избрали в комсомольское бюро. Однажды Галина преподнесла мне важный политический урок. Мы с ней в чём-то разошлись во мнениях. Я со свойственной мне тогда юношеской прямотой высказался по этому поводу на собрании. После собрания более мудрая Галина вполне миролюбиво заметила: «А зачем наш спор надо было выносить на всеобщее обсуждение? Ты думаешь там, в верхах, полное единство? Думаешь, они не цапаются друг с другом? Но они же всё решают между собой!». Ей видней, она жила ближе к Кремлю.

С тех пор я стал несколько иначе смотреть на кремлёвское единодушие. Хотя до поры до времени никаких разногласий между ними по-прежнему не замечал. Конечно, Никитка взбудоражил страну докладом о культе личности Сталина, но это воспринималось как переоценка роли «вождя», а не как распри в верхушке. Да и удаление с правящего Олимпа «английского шпиона» Лаврентия Берия тоже прошло по периферии моего политического сознания: просто разоблачили врага. Большее потрясение было вызвано потом – разоблачением группировки Маленкова-Булганина. Но и оно не поколебало моих комсомольских воззрений.

Вторая юная коллега – моя однокурсница Света Исаева (теперь – Зенина). Она сыграла в моей судьбе очень большую роль. Нечаянно.

### Раздвоение личности

> «Когда страна быть прикажет героем, —

> У нас героем становится любой».

> Василий Лебедев-Кумач, «Марш весёлых ребят»

На заводском отчётно-выборном комсомольском собрании Светлану, как уже имевшую общественный опыт в техникуме, выдвинули в комитет комсомола. А она, чтобы ей не было одиноко в малознакомой обстановке, выдвинула и меня. По просьбе собрания, встал, чтобы показать, что я есть, что руки-ноги и голова целы, что не стиляга. Я промолчал, отказываться не стал, не было серьёзных аргументов против: нет опыта – дело наживное, никто наводящих вопросов не задал. Кроме нескольких выпускников нашего техникума нас со Светой никто не знал, но охотно избрали. По принципу «лишь бы не меня». Никому не хотелось иметь дополнительную и не оплачиваемую нагрузку. Если, конечно, человек сознательно не выбирал общественную работу в качестве трамплина для карьеры. Но открытый карьеризм осуждался.

Особенно острой была проблема общественной нагрузки для сдельщиков: недовольно и начальство, и сам работяга, который терял в зарплате. Поэтому старались выдвигать в активисты главным образом молодёжь не от станка.

Мой начальник без радости воспринял наш со Светой общественный рост. Первого апреля 1957 г. в моём дневнике записано:

> «Сегодня состоялось очередное собрание комитета комсомола. Сначала Яков Михайлович наотрез отказался отпустить меня. Пришлось вмешаться парторгу завода. После этого комитета я стал секретарем, т. к. Максимов ушёл в отпуск до 19 апреля».

Вот такие барьеры местного значения приходилось мне преодолевать, чтобы выполнять общественную нагрузку. А когда меня вдруг избрали постоянным секретарём заводского комитета комсомола и я ещё больше времени тратил на общественную работу, мой начальник вообще поставил вопрос ребром: или ты у нас технолог, или увольняйся, мёртвая душа мне не нужна. Его поведение мне было понятно, но что делать мне-то?

Секретарём я стал совершенно случайно. До меня комитетом комсомола руководил взрослый, по юношеским понятиям, человек – двадцативосьмилетний работяга от станка, выдвиженец парткома. Без парткома никакие кадровые вопросы нигде не решались. Даже в «независимых» профсоюзах, а тем более в коммунистическом союзе молодёжи. Владимир Максимов со свойственной простому работяге прямотой критически высказался на каком-то районном совещании, что, мол, райкому нужны только взносы и всякие отчёты, а судьба молодёжи, её повседневная жизнь не интересует. Что было сущей правдой. Райком критику запомнил. Райком поинтересовался повседневной жизнью нашего секретаря. И обнаружил, что на районных совещаниях он сблизился с секретарём другой комсомольской организации. Слишком сблизился с этой девушкой. Стал встречаться с ней и вне общественной работы. А поскольку был женат, то его, защищая коммунистическую мораль, тут же взяли в оборот, сняли с секретарской должности за аморалку.

Ещё один важный жизненный урок: не критикуй и не критикуем будешь! Или так: критиковать начальство, что плевать против ветра. Урок-то был наглядный, только вот я его окончательно усвоил только тогда, когда сам поплевал против ветра.

Вот так совершенно случайно в восемнадцать лет я стал руководителем комсомольской организации, где насчитывалось примерно триста человек. Честно говоря, я пытался отказаться: у меня не было общественного опыта, мне ещё надо было набираться опыта профессионального. К тому же мне приходилось разрываться на два фронта: производственный и общественный. Ставку освобождённого секретаря наш завод не заработал, для этого надо было иметь в организации не менее четырёхсот комсомольцев. Но, видимо, я не слишком сильно отбрыкивался, а добровольцев из действующего состава комитета занять столь ответственный пост не нашлось.

На комсомол многое тогда возлагалось. Укомплектуй все запланированные тематические политкружки (политучёба была обязательной!), следи за «социалистическим соревнованием» комсомольско-молодёжных бригад, собирай и сдавай металлолом, подготовь к ноябрьскому и майскому праздникам лозунги и бумажные цветы для демонстрантов, организуй шефство над призывниками, участвуй в каких-то мероприятиях в подшефной школе, организуй выезд молодёжи в подшефный колхоз, а также в загородный пионерлагерь, на заводские и городские субботники, на встречи с иностранными молодёжными делегациями (в Москве в 1957 году состоялся Всемирный фестиваль молодёжи), и ещё – культурные и спортивные мероприятия на самом заводе, туристические походы по Подмосковью…

На нас, активистов, возлагалась и индивидуальная работа с комсомольцами. Вот запись, которую я сделал явно в связи с инструктажем представителя райкома комсомола:

> «1. Вызывать на комитет вставших на учет комсомольцев и проводить с ними беседу по ряду важных вопросов [каких – я не уточняю, но “важность” определялась решениями компартии и комсомола]. Выяснять кругозор комсомольца, его возможности и потребности. В случае какого-нибудь недостатка этого комсомольца через некоторое время снова побеседовать с ним.

> 2. Проводить беседы с бывшими комсомольцами, снятыми с учёта по возрасту – или рекомендовать в партию, или заставить учиться политучебой и пр. для расширения кругозора».

Всё эти заботы и проблемы были в моей повседневности!

В дневнике за 1957 год нашёл ещё несколько записей относительно моей комитетской деятельности:

> «27 марта. Ухожу в райком на совещание… Второй секретарь райкома Харламов говорил о стройках г. Москвы, как должна молодёжь помочь в вопросе жилья. Он уделил внимание также вопросу подарков к фестивалю и подарков строителям – бывшим москвичам – Красноярского края. Совещание закончилось быстро. В отделе учёта я получил ещё 600 лотерейных билетов на наш завод (всего получено около 5300 бил.).

> 1 апреля. Половина второго, зашёл к директору, и мы поехали на его «Победе» в райком КПСС. Нас вызвали по вопросу изготовления подарков к фестивалю. Нам показали некоторые образцы подарков, сделанных своими руками на предприятиях нашего района».

К Всемирному фестивалю молодёжи комсомол готовился очень активно. В начале мая 1957 г. отдел агитации и пропаганды нашего Сталинского РК ВЛКСМ подготовил вопросник, который рекомендовалось использовать для проведения вечеров, бесед. А составлен сей назидательный документ был на основании «некоторых вопросов, задаваемых иностранными делегатами и туристами». Из 30 вопросов я сейчас выбрал наиболее любопытные:

> «Какие у вас органы власти на местах (например, в районе), есть ли там представители молодёжи, если есть, то как они отстаивают права молодёжи?

> Кто может учиться в советских вузах?

> Как у вас в Москве с жильём? Как будет развёртываться жилищное строительство в ближайшие годы?

> Правда ли, что замена слова «советский» словом «русский» рассматривается как контрреволюция?

> Как совместить понятие демократии и однопартийности?

> Что имело место в Венгерских событиях – помощь или интервенция? [Восстание венгров осенью 1956 г. против просоветского режима, жестоко подавленное советскими войсками.]

> Что изменилось в Советском Союзе после ХХ съезда? [Съезд КПСС, на котором первый секретарь ЦК КПСС Н. Хрущёв выступил с докладом о культе личности Сталина.]

> Чем так хорош пятилетний план?

> Как осуществляется автоматизация на вашем предприятии. Влияет ли это на занятость рабочих и их заработке?

> Как вы боретесь с культом личности (и в масштабах государства, и на вашем предприятии)?

> Правда ли, что в Москве, как и в Париже, есть нищие?

> Есть ли у вас в комсомоле хулиганы, и как с ними борются?

> Почему в Советском Союзе есть стиляги? Откуда они берутся?

> Верно ли, что комсомол запрещает девушкам красить губы?

> Есть ли в МГУ церковь, и имеют ли студенты время, чтобы посещать её?

> Пьют ли студенты вино, играют ли в карты?

> Как обеспечиваются студенты работой после окончания вуза?

> Как вы понимаете понятия «сталинисты» и «титоисты»?»

Уточню для нынешнего поколения: Иосип Броз Тито – лидер коммунистов Югославии, во время Второй мировой войны возглавлял партизанское движение, активно сопротивлявшееся фашистским оккупантам. После завершения Второй мировой войны позволил себе независимую от Кремля политику, а потому из союзника превратился во врага, тем более что Югославия возглавили движение «независимых государств», то есть тех, что не примкнули ни к одному из лагерей: ни к НАТО, ни к «Варшавскому договору» и лавировали в своей внешней политике. Помню карикатуру в нашей прессе: портрет маршала Тито и стопка тридцать сребренников.

Да, иностранцы могли задавать и задавали такие «неприятные» для советской власти вопросы. Но одно дело, когда они их задавали нашим гидам, которые знали, как надо отвечать на подобные «провокации», а совсем другое дело, если бы разговор на эти щекотливые темы зашёл в гуще обычной, «не подготовленной» молодёжи. Вот комсомольские активисты и должны были дать отпор «провокаторам», правильно объяснить участникам дискуссий (прежде всего, советским) суть наших проблем в духе преодоления препятствий при построении «первого в мире социалистического государства». Справились ли наши активисты с «прозападной пропагандой», мне трудно сказать. Так получилось, что во время фестиваля я был на встречах с восточными немцами, а это почти свои, почти комсомольцы или коммунисты. Хотя и от них сыпались недоумённые вопросы о нашей действительности.

На нашем заводе, как и на всех остальных крупных московских предприятиях, был создан оргкомитет по осуществлению фестивальных заданий. В него входил весь административно-общественный «четырёхугольник», включая меня, и ещё несколько активистов.

Заводу дали задания (сведения взяты из моей записной книжки, а не из головы): организовать курсы иностранных языков, купить разговорники и сто голубей, изготовить пять «основных подарков» (видимо, те, что посолиднее) и тридцать «общих», фотоальбомы с советскими артистами и с видами Москвы, шашки с видами Москвы, вышивание, набор слесарного инструмента, посадить на территории пионерлагеря цветы для ста букетов.

Вот так-то: все предприятия выделяли людей и деньги, чтобы провести фестиваль на должном уровне, чтобы показать представителям молодёжи всех стран мира, какие мы гостеприимные. И это за счёт средств предприятий, а не из государственной кубышки.

И потом ещё удивлялись, что производительность труда на советских предприятиях в несколько раз ниже, чем в передовых странах. Там хозяева считают каждую свою «копейку», а у нас всё вокруг «колхозное»…

Но лотерейные билеты, конечно же, покупали за свои собственные деньги – так собирали средства для проведения фестиваля. Сколько собрали, нам не сообщили.

А ещё надо было сопровождать делегации на районных мероприятиях. Все делегации фестиваля были закреплены за определёнными районами. У нашего «подшефными» были делегации ГДР и ФРГ (всего совместно в них было тысяча триста пятьдесят человек!), Канады (сто пятьдесят), Ямайки (пять), Малайи (тридцать человек; позже эта страна стала частью Малайзии), Лаос (тридцать), Филиппины (пять), Таиланд (пять), Йемен (пять).

Более всего мы контактировали, разумеется, с немцами. Из-за их большого количества у них было много разнообразных мероприятий, встреч. Особо запомнился совместный вечер немецкой и советской молодёжи в Доме культуры строителей, что стоит на Первомайской улице (как он теперь называется, не знаю).

Собственно говоря, запомнились не выступления и концерт внутри ДК, а то, как мы шли от него в сторону станции метро, которая тогда располагалась точно напротив Дома культуры. Выйдя на свежий воздух, разгорячённые тёплым приёмом, немцы запели какую-то бравую песню. В темпе марша. Я не знаю, о чём она. Но у меня по телу пошли мурашки: так это громогласное, гортанное пение на ночной улице напомнило германские мелодии из советских художественных и документальных фильмов, где их использовали для усиления нацистского фона… Но мы шли рядом, как друзья…

### «Мы покоряем пространство и время…» А время покоряет нас

Особое задание комсомолу – найти добровольцев для строек коммунизма в Сибири и в других плохо обжитых регионах необъятной страны. Как говорили тогда – мобилизовать. Почти по-военному. Как известно, на все «стройки коммунизма» – от Комсомольска-на-Амуре до Братской ГЭС и БАМа мобилизовали не только военных, но и заключённых. При этом рабочих рук всё равно не хватало.

Мне пришлось искать добровольцев для начавшегося строительства Западно-Сибирского металлургического комбината возле города Новокузнецка Кемеровской области. Вывесил объявления у заводских ворот, ходил по цехам и разговаривал с парнями. Двое согласились. Причём из одного цеха.

Из-за этого возник скандал с их начальником. Мало того, что Оганьян в силу своего южного темперамента был чрезвычайно вспыльчивым, он ещё мнил себя большим руководителем – до этого возглавлял партком завода. И своими связями он воспользовался в полной мере.

Узнав о двух добровольцах из своего цеха, он пришёл в бешенство. «Ты забираешь у меня двух станочников. С кем я буду план выполнять?», – заорал он на меня. Со станочниками действительно всегда была проблема. И практически на всех заводах страны. Даже на оборонных предприятиях, где платили побольше. Оганьян потребовал, чтобы я не подписывал рекомендации этим парням-добровольцам для получения ими комсомольской путёвки. А только она давала право не только на безоговорочное и немедленное увольнение, но и на гарантию возврата в ту же московскую квартиру. Грозный ор на меня не подействовал. Парировал уверенно: они – добровольцы, и это их выбор. Тогда он (вот парадокс) стал меня убеждать, что они пьяницы и прогульщики. Я только усмехнулся: если они такие плохие, то зачем за них надо так сильно держаться?

Он чуть ли не силком посадил меня в свою машину, привёз в райком партии (не в комсомол!) и доложил, что я подрываю производство! Инструктор был в растерянности. С одной стороны, нельзя не прислушаться к мнению бывшего парторга и влиятельного производственника: план-то надо вытягивать. С другой стороны, надо выполнять решение партии о строительстве новых объектов в Сибири и привлечении туда молодёжи. Ему удалось смягчить гнев разбушевавшегося Оганьяна, взяв с меня обязательство, что из этого цеха больше никого я не мобилизую. Я пообещал. Это было сделать легко: больше никто ни из этого цеха, ни из других не захотел отправиться на неизвестную далёкую «стройку коммунизма» – Запсиб.

Попутно замечу, что несколько месяцев спустя в этом же цехе случилось ЧП. Строили антресоли, где собирались разместить техбюро. То ли конструкцию неправильно рассчитали, то ли всё делали тяп-ляп – уложенные плиты рухнули. С высоты второго этажа упали и трое строителей, у всех – переломы. А если бы там уже расположились сотрудницы техбюро? Наказали ли Огяньяна или кого-либо на заводе, не знаю…

После драматического развития событий, когда меня за благородные, патриотические действия чуть не обвинили во вредительстве, я долго не мог прийти в себя. Это был какой-то абсурд. Раздвоение сознания: партия и комсомол требуют одно, завод – прямо противоположное. Я чувствовал себя не героем, который не прогнулся перед грозным и наглым начальником, а оплёванным. Мне, восемнадцатилетнему пареньку, только-только вошедшему во взрослую жизнь, в политическую среду, было трудно свести концы с концами. Единственно, что я понял тогда на всю оставшуюся жизнь: лозунги и практика не всегда совпадают. Более того, чаще всего не совпадают. И надо учиться лавировать.

А по радио и с экранов гремело:

«Шагай вперёд, комсомольское племя,
Шути и пой, чтоб улыбки цвели!
Мы покоряем пространство и время,
Мы – молодые хозяева земли».

Хм, «хозяева земли»… Молоды-зелены ещё быть хозяевами.

Комсомольцы помогали строить не только в отдалённых районах страны, но и в самой столице. Субботники – то в заводском пионерлагере, то на районных объектах, то на городских – были повседневностью. Относились к этому по-разному. Кто – терпимо, как к неизбежности, кто – без восторга: или вовсе категорически отказывался или делал вид, что выполняет комсомольский долг. Собрать нужное число «добровольцев», спущенное из райкома комсомола по разнарядке не всегда удавалось. Точнее, никогда не удавалось. Учение Ленина о том, что субботник – это прообраз будущего коммунистического отношения к труду и государственным заботам, увы, не вошло в плоть и кровь «передового отряда молодёжи». Тому свидетельство моя запись в дневнике:

> «6 апреля. Машина уже была готова, а молодежь не показывалась. Вскоре пришли двое из цеха № 3. Из литейного цеха девчат пришлось уговаривать поехать. Всего собралось только 10 человек из 15. На машине доехали быстро. По дороге Михалин – слесарь из нашего цеха рассказывал, как он работал на целине прошедшим летом.

> На стройке нам выдали рукавицы, указали место работы, показали, что сделать. Один из наших рабочих пришел в хороших полуботинках, в хорошем пальто и в шляпе – отказался работать. Тогда я ему предложил уйти, пообещав ему обеспечить его прогулом».

Вот так мы поработали на доме, который готовили для гостей фестиваля. Обычно убирали мусор. А этот гегемон – в шляпе! Ну, а в чём должен быть советский рабочий после законного трудового дня?!

По уставу ВЛКСМ каждая первичная организация обязана была проводить общие собрания ежемесячно. Такая регулярность была нереальной. Собрать даже не триста, а необходимый для принятия решений кворум – хотя половину списочного состава, не представлялось возможным. Даже в маленьких организациях, где по 20–30 комсомольцев, это проблемно. Да и что обсуждать, когда все на виду, все «узкие места» известны, «исторические решения» – это для съезда страны. На МИЗе хорошо, если за отчётный год пройдёт хоть одно общее собрание. И это уже большой плюс комитету.

И вот мы назначили такое собрание. Повестку не помню. Зато помню, как на комитете накачивали комсоргов всех цехов и отделов, как партком «мобилизовал» своих подотчётных общественников и начальников цехов, чтобы не задерживали станочников. Обычная подготовительная суета. Минут за пятнадцать – двадцать я решил посмотреть зал, всё ли там готово. И с ужасом понял, что зал заперт, а ключа нигде нет. Попросил коллег по комитету поискать ключ. А сам… полез в окно.

Комитет и зал на одном этаже. Между моим окном и окном вестибюля – один пролёт. Внизу карниз. Вряд ли я был уверен, что окно вестибюля открыто (это можно увидеть только с улицы), пошёл наобум. Ширина жестяного карниза – у́же ступни. Я без колебания, не глядя на землю с высоты четвёртого (производственного, не жилого!) этажа, встал на него и весьма осторожно стал продвигаться, прижимаясь ладонью к углу оконного проёма. Но дошёл до точки, когда левая рука уже не могла держаться за угол кабинетного окна, а правая рука ещё не доставала проёма вестибюльного. Но продолжал двигаться, буквально расплющиваясь на шершавой стене здания. Опасался: лишь бы под обувью не оказался камешек. Когда правая рука коснулась оконного проёма, глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, радость не затуманила мозг и я не ускорил движение…

Окно оказалось открытым, я проник в вестибюль, подошёл к двери и увидел, что дверь была закрыта изнутри на… крючок. Ключ не требовался. Распахнул дверь. А в это время сзади раздались возбуждённые голоса, открылась запасная дверь и в зал вошли мои коллеги, которые безо всяких ухищрений добрались до зала через первый этаж по чёрному ходу. Они смотрели на меня с удивлением, с непониманием, без восторга и аплодисментов.

Собрание состоялось. Я поставил «галочку» в плане выполненных мною формальных мероприятий…

Я часто езжу по Большой Семёновской улице, на которой по-прежнему стоит то здание, где я едва не расстался с молодой жизнью. Смотрю снизу на четвёртый этаж и с ужасом думаю: а если бы оступился? Внизу нет мягкой «подушки». В «лучшем» случае стал бы инвалидом, в худшем (а может, это был бы лучший вариант?) – полный капец. И ради чего? Ради «галочки»? Придурок, думаю я теперь. Но, честно говоря, тогда о «галочке» даже не думал, и ни перед кем не красовался, просто решил не срывать намеченное мероприятие, тему которого даже не помню…

К счастью, мой «подвиг» повторить уже не получится, после облицовки фасада новыми материалами, тот карниз, заманивший меня в опасную «одиссею», исчез, его закрыли…

У комитета было полно повседневных задач – сбор взносов, разбор персональных дел: кто-то прогулял, кто-то напился, кто-то подрался, кто-то ребёнка крестил, кто-то забросил вечернюю школу… Поскольку я старался честно относиться к своим обязанностям и к поручениям партии и райкома комсомола, то крутиться приходилось быстрее белки в колесе. И нередко с тем же эффектом для продвижения в пространстве. Моя проблема начинающего руководителя: крутился в основном сам. Я не мог заставить так же интенсивно крутиться других: и из-за моей неопытности, и из-за первобытной совестливости и природной застенчивости, которую тогда ещё не сумел преодолеть. Да и как заставить человека покинуть рабочее место, если он прямо заявляет: мне некогда, у меня план, срочное задание, а после работы – вечерняя школа, старенькая мать, молоденькая жена (ревнивый муж), крохотный ребёнок и т. п.?

Зачастую это были просто отговорки, но как не верить, да и рычагов воздействия у меня было маловато. Выговорешник влепить за неисполнение поручения? Да плевать он хотел на выговор, даже если и «с занесением в личное дело». Но те, кто собирался поступать в вуз, куда требовалась комсомольская характеристика, кто стремился вступить в КПСС или сделать административную карьеру, выговоров опасались и, скрепя сердце и скрипя зубами, поручения выполняли. Конечно, были и честные общественники, искренне желавшие трудиться на «благо общества», но всё же их производственные обязанности не позволяли им в рабочее время уделить много внимания комсомольским делам.

Моя кипучая организационная деятельность велась почти весь рабочий день! И начальник техбюро закатывал мне скандалы чуть ли не ежедневно, пытаясь выжить меня, освободить место для более работоспособного сотрудника.

Вот такое получилось раздвоение между долгом общественным и производственным. И правильно сделал потом Борис Ельцин, когда одним из первых указов запретил создание партийных ячеек на предприятиях и в учреждениях. На КПСС работала не только громадная армия штатных функционеров, но и миллионы инженеров и рабочих (и партийных, и комсомольцев), отрываясь от основной деятельности. Тратились миллионы, а может и миллиарды, производственных средств на подготовку лозунгов и прочей идеологической трухи, на содержание фиктивных сотрудников и т. д.

Мне так осточертела моя кипучая деятельность, моё раздвоение – и обязанностей, и совести, что единственное спасение от этого я увидел в армейской службе. Захотелось одним махом разрубить этот гордиев узел. Не поверите, но жаждал уйти в армию, боялся, что мне по каким-то причинам задержат призыв. В те времена запросто могли отложить призыв. И надолго. До двадцативосьмилетнего возраста.

Службы в армии я не боялся. Это сейчас её страшатся сильнее ссылки. Тогда, хотя и процветала дедовщина, но не такая беспредельная. Пугало только попадание в стройбат – это почти как в штрафбат, поскольку туда, как рассказывали, брали самых отмороженных… Мне хотелось себя испытать, закалить. Может, я наивен. Служба покажет…

Как полагается, на обязательном ежегодном заводском собрании я выступил с отчётом о работе комитета комсомола. Оказалось, немало сделано: период был весьма событийным. Хотя я не чувствовал удовлетворения, так как не я руководил процессом, а сами события затягивали меня и членов комитета в воронку сиюминутных обязательных дел. Похвастать чем-то, как теперь говорят, креативным, тем, что сделано по нашей инициативе было нечем. Разве только турпоходами. После собрания один въедливый комсомолец удивил меня: «Я думал, будет хуже». Это он о моём отчёте. Прозвучало как похвала, ведь до собрания он очень критически относился к действиям нашего комитета.

Меня снова выдвинули в комитет. Я взял самоотвод, сославшись на скорый призыв в армию.

И той же осенью 1957 года покинул МИЗ. Но не навсегда. Отслужив, вернулся на родной завод. Родной?.. Но об этом расскажу после очерка об армейской жизни.

## Служба и дружба на оккупированной территории

> «Броня крепка, и танки наши быстры.

> И наши люди мужеством полны…»

> Б. Ласкин, «Марш советских танкистов»

### В ракетчики меня не взяли

Сейчас непрофессиональная служба в армии воспринимается как нечто ужасающее, очень опасное для здоровья и даже для жизни. И многие парни всеми способами стараются её избежать. В мою юность такого животного страха у новобранцев и у их родителей не было. Нет, не могу утверждать, что «патриотическое воспитание» в духе преданности «делу Ленина-Сталина» сделало нас всех поголовно «юношами с горящим взором». Если кто-то будет так утверждать – это враньё. Если увидите в фильме всеобщее горячее стремление советских юношей служить в Красной (Советской) Армии – это чистая пропаганда. Я говорю о середине 1950-х годов, когда я подрос для призыва. Никто не жаждал скорее встать под ружьё. Просто относились к этому как к неизбежной потере части привычной жизни.

И, тем не менее, я пошёл служить в армию, можно даже сказать, добровольцем. Получилось это так.

Тогда призывали в девятнадцать лет, на три года – в сухопутные войска и на четыре – в морские. На учёт нас ставили уже семнадцатилетних. Вызывали на медкомиссию, щупали, смотрели, слушали… «Жалобы есть?» Жалоб у меня не было. «Откосить» от армии я не собирался. Хотя и зафиксировали вегетативно-сосудистую дистонию. Толком я не понял, что это за порок. Но врачи меня успокоили: это – возрастное, повзрослеешь – всё пройдёт, занимайся спортом, и само по себе «рассосётся». Теперь-то понимаю, что дистония – это генетическая штука, сама по себе не рассасывается, остаётся до гроба, а насколько она приближает тебя к этому гробу, зависит от того, как ты себя будешь вести, какой изберёшь способ проживания и выживания.

Правда, однажды какой-то дотошный врач из военкомовской медкомиссии засомневался в моём здоровье и отправил на «реакцию Вассермана». Кто не знает, поясню: проверка на сифилис. А вопрос возник в связи с тем, что врач – как я ни старался пошире раскрыть свою пасть – не обнаружил у меня язычка. А я и сам не знал, что он у меня исчез. Помню, когда-то что-то там шевелилось перед горлом, иногда воспалялось, и вдруг ничего нет – будто с вареньем проглотил.

Проверили «на Вассермана» – здоров. Исчез язычок потому, что, как я уже говорил, мне кобальтовой пушкой облучали гланды, чтобы я перестал так часто болеть ангиной. И вот через год – полтора и обнаружилась эта пропажа. После облучения гланд кожа в горле растянулась, язычок исчез. Но это не помешало признать меня годным для армейской службы.

В военкомате меня спрашивали, где я хочу служить. Чётко ответил: в артиллерии. В то время ракетные войска были в составе этого рода войск. А я хотел попасть в ракетчики. И меня, парня с дипломом техника, готовились туда забрать. Проверяли врачи тщательно. Вызывали на медкомиссию за месяц. Потом за неделю.

Второго ноября 1957 г. мне вручили повестку. В ней говорилось:

> «На основании Закона о всеобщей воинской обязанности Вы призваны на действительную военную службу и зачислены в команду № 178

> Приказываю Вам 13 XI 1957 года к 1300 часам явиться для отправки на сборный пункт по адресу Калининский РВК гор. Москвы»

> И подпись калининского райвоенкома. А на обратной стороне повестки указаны «Обязанности» призывника, то есть меня:

> «1. Явиться для отправки в часть войск в собственной исправной одежде, имея при себе: пару нательного белья, полотенце, одну верхнюю рубашку или куртку, одни брюки, исправную обувь (сапоги или ботинки), теплое пальто или исправную куртку, головной убор, мешок или чемодан для укладки собственных вещей, а также ложку, кружку и продуктов питания на «…» суток.

> 2. Перед явкой для отправки получить расчет по месту работы.

> 3. Иметь при себе паспорт, приписное свидетельство».

Здесь не уточнено, что значит «иметь при себе»: дополнительно к тому, что уже надето? И сейчас я не могу вспомнить: пара нательного белья – это та, которая была на мне, или дополнительная? И то же самое – про рубашку и про куртку…

В соответствии с этой повесткой я уволился с завода.

За сутки до явки с вещами ещё одна проверка. К тому времени в Москве затеяли очередную перекройку районов – их укрупняли, нарезали по-другому, соответственно все госструктуры меняли адреса. И на этот раз нас осматривали в каком-то неприспособленном, почти не отапливаемом помещении, видимо, только что полученном военкоматом для медкомиссии. Стояли жуткие для осени морозы, было холодно и внутри. Мёрзли врачи, мёрзли и мы, голенькие. Я так застыл, что у меня не нашли пульс… возле пятки. Почему это так вдруг стало важно? Я тогда не знал. Меня забраковали, круто изменив мою жизненную траекторию.

Дня через три-четыре я встретил парня с нашей улицы, бывшего одноклассника, которого призвали в ту же команду, куда и меня хотели забрать. «А ты как дома оказался?» «Комиссовали», – чуть ли не с гордостью ответил он.

Везли их группу призывников на север. И когда завернули мимо Ленинграда, он смекнул, что отправляют куда-то совсем в глушь. Ну, понятно, где же ракетам стоять, как не в самых отдалённых местах и поближе к «врагу». А кто у нас там главный ближайший враг? НАТО, в том числе и Норвегия, к ней поближе, думаю, и везли. В общем-то, этому парню и так не хотелось служить, а где-то в приполярных землях – тем более. И по дороге он «заболел». Полагаю, этот вариант им был продуман заранее. «Народные средства» для такого случая были тщательно заготовлены. Его списали…

Прошло несколько дней, неделя… Меня не вызывают, я не работаю. А на что жить? Я поехал в военкомат с требованием: «Заберите!» Меня забрали. Но не в артиллерию и не в примкнувшие к ним ракетные войска…

27 ноября 1957 г., как было указано в очередной повестке, я с вещами прибыл в райвоенкомат. Во сколько – точно не помню. Но то, что рано утром – это факт. Через запасной выход нас вывели к автобусу – так что ни мы провожающих, ни нас провожающие уже не видели. Привезли на станцию Пресня. Была такая на Окружной железной дороге.

Теперь представьте картину. На улице минус двадцать пять. Нас загоняют в огромную баню, где было не выше пятнадцати градусов тепла. Под горячими струями душа хорошо, но всё – холодное: и пол, и сиденья… От горячей воды банный зал стал похож на «туманный Альбион». Отогрелись, повеселели. Но это было только начало «боевой акклиматизации».

Отвели нас в палатку, где мы просидели несколько часов в ожидании дальнейших распоряжений. В два часа нас организованной толпой во главе с оркестром впустили в столовую. Оркестр играл вальс «Воспоминание»:

«Ты мне пришли издалека
Литую капельку зари,
Росой омытые века
И недотроги-ноябри.
И вспомню я прозрачность слов,
Старинный сад, осенний вальс…
Нет, что Вы, это не любовь —
Я просто жить не мог без Вас.»

Нет, конечно, никто не пел, но сентиментальный вальс наводил грусть. И даже когда оркестр заиграл мелодию бодрой песенки «Пять минут» из нового популярнейшего фильма «Карнавальная ночь», грусть только сгустилась.

Перед посадкой в поезд нам устроили прощальный митинг. С пожеланиями выступил какой-то комсомольский функционер, кажется с автозавода имени Лихачёва. Однако слушали его невнимательно – все замёрзли, да и не сумел он зажечь наши сердца своим формальным глаголом.

Разместили нас в вагонах эшелона № 26136. Там было не теплее, чем на улице. Это не пассажирские вагоны, с сиденьями и полками, а грузовые! В подобных возили скот. Однажды в раннем детстве мне довелось ехать в таком. Мы в товарняке двое суток тащились из Москвы на Тамбовщину. Но то было в послевоенный год, и летом! Состав мог остановиться среди полей, народ бегал в кустики… А сейчас жуткий мороз. И вагоны не топлены.

Раскочегарили буржуйки. И тут начались… испарения. Оказывается, все доски, из которых какие-то заботливые люди сколотили для нас лежанки, промокли под дождём, потом заледенели, а теперь стали оттаивать. Пришлось спать на мокрых досках. Более получаса я не выдерживал такого «комфорта» – коченели ноги. Вставал, отогревался у печки, и снова на боковую. Вот так и провели не одну ночь, а две.

Везли нас в Латвию аж двое суток! То еле тащились, то вообще стояли. Видимо, не очень-то торопилась наша доблестная армия принимать такое боевое пополнение.

Пополнение же спасалось от сырости и сквозняков как могло. А как на Руси спасаются? Пили! Никакого алкоголя с собой брать не разрешалось. Конвойная команда (из артиллерии) зорко следила, чтобы во время стоянок будущие солдатики не запасались «горючим». Вот и использовали мы подножный корм. А что было с собой? Одеколон! Разбавляли и пили эту белёсую гадость. Одного особо заядлого любителя такого «горячительного» так и прозвали – «Светланой». По названию того одеколона, которым он в дорогу запасся и напивался до потери патриотической сознательности.

Воды для умывания не было. Так что лица не мыли, а руки оттирали от грязи снегом на остановках. И видок у «храбрых вояк» был тот ещё!

### «Одну сутку вне очереди!»

> «О, суконная прелесть устава!

> И во сне позабыть не моги,

> Что любое движенье направо

> Начинается с левой ноги!»

> А. Галич, «Вальс, посвященный уставу караульной службы»

На конечную станцию прибыли почти в полночь. Наверно, специально, чтобы никто не увидел грязное пополнение. Ярко светила луна, но вокруг никого и ничего не было видно – голое, пустынное место. По бездорожью «боевая сотня» новобранцев шлёпала минут сорок. И от ходьбы стало жарко.

Сначала нас усадили в клубе части. Начальство познакомило нас с порядками во время карантина. Потом больше часа ждали, пока в бане вымоется первая рота. Только в два часа отправились туда и мы. Бывших наших спутников – отмытых и одетых в воинскую форму – мы не узнавали.

Когда мы раздевались, вокруг нас кружились хищные птицы – «старички». Они ласково уговаривали: служить вам долго, зачем вам свитера, тёплые носки и т. д., а мы скоро демобилизуемся, будете вы демобилизоваться – и вам помогут. Мы народ не жадный. Отдавали свитера и прочие тёплые вещи. Нам-то они зачем, не в Заполярье – мы в тёплой Прибалтике!

Отмылись от дорожной грязи. Получили всё армейское. Переобулись – большинство впервые держали в руках портянки, учились их прилаживать к нашим изнеженным городским ножкам. Натянули кирзу. Переоделись, стали, как инкубаторские, – одного оперения, друг друга не узнаём. Стирание индивидуальностей началось! А такое стирание – основа крепкой дисциплины в армии.

На месячный карантин (курс молодого бойца) мы попали в танковый полк. Это в нескольких десятках километров от Лиепаи и от моря. Местечко Паплака (ударение, как практически во всех латышских словах, на первом слоге).

Воинская часть располагалась на небольшой возвышенности. Здесь, вероятно, когда-то была мыза – усадьба какого-то местного богатея. Не помню, остались ли от неё какие-то строения (времени на экскурсии нам не давали), лишь аллеи больших стройных деревьев сохранились. За пределами части – пустынная равнина, ни деревца, ни кустика: то ли война всё разметала, то ли полковые танки, то ли просто на здешней глинистой земле зелень плохо выживает.

А может, я преувеличиваю, потому что погода была преимущественно дождливая, видно вдаль было плохо. И это усиливало тоску по потерянной гражданской жизни. Мы грустно напевали на мотив в то время популярной песенки: «Есть страна такая Паплака, Паплака…» Тем более что в самом названии этого местечка звучало что-то жалостливое, плаксивое.

Полк знаменитый. На стенде показан его героический путь по прибалтийским боевым полям: Эстония, Латвия, Литва, Пруссия… До Берлина не доходил, но звание гвардейского получил.

К танкам нас не подпускали, даже экскурсию – для подогрева патриотических чувств – не устроили. Но мы их видели издалека. Стальными гусеницами они безжалостно кромсали распластанную латвийскую землю, разжиженную проливными дождями.

Это производило впечатление не боевой силы, а грязной работы. Ощущение усиливалось, когда из железных чудовищ вылезали чумазые танкисты… А ведь когда-то я хотел стать танкистом…

Но нас сюда привезли не на танки глазеть. А выбить всю гражданскую дурь, сделать из нас послушных, беспрекословно подчиняющихся командирам солдат, годных для несения дальнейшей службы.

Учили нас обращаться с оружием и стрелять по мишеням. Мне очень понравился «Калашников»: на двести метров бьёт прекрасно. У меня неплохо получалось. Всё-таки сказалась военная подготовка в техникуме: там нас иногда водили в тир стрелять из мелкашки. Но «Калашников» – это совершенно другие ощущения. А человек с хорошим оружием в руках преображается. У него появляется уверенность. И даже самоуверенность. И отчасти жёсткость…

Хотя Прибалтика в принципе теплее, чем центр России, но мы постоянно дрожали от холода. Потому что было ужасно сыро. Влага пронизывала не только воздух и всё природное (старые деревья покрыты лишайниками), но и нас – до кожи. На улице от неё не было спасения. Ходьба строем, отработка построения и строевого шага – всё это не согревало. Иногда делали пробежки, но это не входило в обязательную программу. Важнее – правильно тянуть носок сапога, выстраивать ровнёхонькие шеренги и колонны, выполнять команды «На-лево, раз, два!», «На-право, раз, два!», «Кру-гом!», «Правое плечо вперёд!», «Шагом марш! Ать, два, левой!»…

И обязательная песня. Песня, как, видимо, полагали военные спецы, сплачивает команду и поднимает боевой дух. Орёшь во всё горло – и ты отвлекаешься от грустных мыслей и гражданских желаний, ты просто солдат в общем строю…

Даже если с плаца до казармы идти сотню метров, звучит команда: «Запевай!». Это потом появились «штатные» запевалы, а тут мы ещё не знали друг друга, да и сержанты в нас не разобрались. Кто будет запевать? А сержанту всё равно. Надо научить новобранцев ходить под боевую песню!

Однажды мы устроили молчанку. Шли в казарму из бани, но так и не запели: были голодные, уже остывшие, промокшие, не пелось. У казармы сержант скомандовал «Смирно!» и скрылся за дверью. А если нет команды «Вольно», то расслабляться нельзя. Прошло пять минут, десять, на нас льёт дождь. В рядах послышался тихий ропот, потом громче. И мы расслабились. Тут и появился тёпленький сержант. Как нас наказать? Скомандовал: «Смирно! Кругом!». И давай нас гонять под дождём и снова: «Запевай!». Пришлось запеть – есть-то хочется.

Вот так и выбивали гражданский гонор. Через голод и лишение комфорта.

У меня сохранилось моё письмо с карантина на гражданку, в котором я рассказываю об одном дне службы. При всей непритязательности этого описания, оно любопытно конкретностью, многими деталями, которые, разумеется, я не смог удержать в памяти, но которые и воссоздают истинную атмосферу карантина. А ещё мне даже самому интересно узнать мою тогдашнюю реакцию на особо тщательную муштру в первые армейские деньки. Вот этот текст, в котором я поправил только некоторые грамматически ошибки – не для того, чтобы не позорить себя, а чтобы они не отвлекали от сути происходившего:

> «13 декабря 1957 года. Раннее утро. Ещё темно. Я проснулся от тревожного предчувствия, что скоро подъём. В казарме темно, прохладно, слышится разноголосый, на все лады храп всего батальона. Поняв, что ещё немного можно поспать, поплотнее закутываюсь в одеяло, закрываю ухо и засыпаю.

> Как яркий луч прожектора в темноте, резкий крик: «карантин подъём», – заставляет вскакивать, судорожно хвататься за брюки, гимнастёрку. Впопыхах, кое-как всё это напяливаешь на себя, прыгаешь вниз, в проход, в котором уже топчутся 3 человека, хватаешь сапоги и, где-нибудь прислонившись (табуреток не хватает), быстро закручиваешь мокрые портянки, и ноги мгновенно оказываются в сапогах. Сапоги мокрые (их никогда не сушат, а у меня очень плохие – из перевернутого, старого материала, и воду легко пропускают), и портянки собираются в кучу. На ходу заправляешь гимнастёрку и становишься в строй здесь же в казарме.

> Когда все встали в строй, мы выходим на улицу. Сегодня, как все последние дни, идёт метель. Ветер пронизывает до костей. Мы все дрожим и ждём последних. Построившись в колонну по 4 человека, мы делаем пробежку метров 250. После этого делаем гимнастику. Эта гимнастика не та, что я делал дома. Руки замерзают, пальцы плохо слушаются, но делать надо, иначе совсем замерзнешь. Через десять минут мы в казарме заправляем койки. В умывальнике не протолкнёшься. Водя ледяная. Тело привыкло – не боится, но для рук это плохо.

> Все койки, все полоски на одеялах, все подушки и полотенца должны быть расположены по одной линии и выравнены по верёвочке.

> Опять строимся на улице. С песней идём прямо в столовую. Там нас уже ждёт солдатский завтрак: по ковшу пшённой каши, по куску черного хлеба, по 2 куска сахара, по кружке чая. За каждый стол садимся по 12 человек. Весь взвод по команде нашего армянина (помощника командира взвода) снимает головные уборы, и садимся. Если делаем не все вместе, то повторяем несколько раз. А каково, когда нос чует вкусное!

> После завтрака снова строем идём в казарму. Быстро одеваем бушлаты: сегодня у нас стрельбы зачетные из автомата. Мне, как комсоргу, доверили маленький мешочек патронов. Стрельбище находится в 1,5 км от лагеря [причём тут «лагерь», оговорка по Фрейду?]. В низине, зажатая со всех сторон, расположена очищенная от деревьев и кустарника, площадка для стрельбы. Я раздавал патроны и стрелял в последнюю очередь вместе с теми, кто стоял на карауле вокруг стрельбища для предосторожности. 4 часа я на пронизывающем ветру ждал своей очереди. Наконец, я получил автомат. От железа пальцы правой руки окоченели.

> Три патрона заряжены в магазин. Командир отделения мл. сержант (армянин) отдал приказ «огонь». Прицелившись, я нажал спусковой крючок. От выстрела дуло автомата немного поднялось, потянуло гарью. Всё во мне, как в мальчишке, радостно прыгало. После второго выстрела я заметил, как сзади моей мишени поднялся фонтан пыли. Когда мы шли к мишеням, я почти не колебался в том, что попал. Так оно и оказалось. Все три пули были рядом. Как говорят спортсмены-стрелки, кучность была хорошей. Один человек не попал совсем ни одной пулей. Мишень представляет собой фигуру человека по грудь, без рук и без ушей. Но стрельба одиночными выстрелами ещё не главное. В зачёт входит только стрельба очередями. Нам выдали по 6 патронов, и вот снова мы лежим и целимся. Пустив две очереди, я подумал, что пули окончились. Нажав ещё раз спусковой крючок, я с ужасом услышал ещё выстрел. Две пули, наверное, от волнения я пустил просто так. В результате я поразил мишень 3 пулями, но одна пуля пробила мишень рядом с другой, и мне не засчитали её. Спорить я не стал: мне достаточно оценки «хорошо». Оценки ставятся следующим образом: попадание 1 пулей – «удовлетворительно», 2 пулями – «хорошо», 3 пулями отлично. Пять человек из нашего взвода поразили мишень 4 пулями. Со стрельбы вернулись прямо к обеду. Щи здесь варят хорошие; мясо – жирная свинина, к ней уже привык. Чай в обед не дают. К солдатской пище привык.

> После обеда меня позвали в комсомольское бюро писать списки. Остальные пошли работать. Я часто пишу в комсомольском бюро. Сам туда я не хочу: лучше работать на ветру и морозе и в коллективе, чем сидеть в холодной маленькой комнатке, где часто никого не бывает.

> Каждую пятницу мы ходим в баню. Она открывается в 5 часов вечера. Сегодня там очень много накопилось народу. Там помещается только 1 взвод, а мы мылись почти в последнюю очередь. Ужин начинается в 9 часов. Мы пришли в лагерь около 10 часов. Ветер очень сильный, мороз градусов 6–8. Когда подходили к казарме, взвод неправильно выполнил команду, и армянин заставил по плацу, где проходим строевую подготовку, пройти кругов 5. Раздевшись, мы вышли строиться. Кто-то из ребят задержался, и все ждали на холоде. После бани это было очень неприятно.

> На нашем столе не оказалось ни одной ложки, ни куска хлеба, чая, не хватало сахара, мало было картошки. Некоторым не хватило рыбы. Все стали злыми. Ещё хорошо было мне: я днём купил в магазине и съел три пирожка с повидлом, триста граммов печенья с 50 гр. масла. Так что я не очень сильно ощущал голод. Личного времени (1 час) у нас почти не было. Только успели почистить сапоги.

> На вечерней проверке в строю никак не могли умолкнуть после команды «смирно». Помкомвзвода (он же наш командир отделения) вывел всех на улицу и гонял по ветру. В сапогах очень скользко по снегу бегать, и я один раз упал в снег. Да, вот такие бывают приключения. Но солдату всё нипочём. Как бы он ни мёрз, как бы ни дрожал, он не заболеет, а если заболеет, то перенесёт на ногах.

> …Сегодня уже 15 декабря – день выборов в народные суды, воскресенье. День проходит точно так же, как воскресенье 5 декабря [здесь оговорка: не «воскресенье», а – «праздник»; тогда в этот день отмечали День Конституции]. Есть только отклонения. Вчера легли спать сразу после ужина, а сегодня встали в 6 часов утра и сходили проголосовали. Вчера смотрели кинофильм «Степан Кольчугин». Сегодня смотрели подряд два фильма: «Серый разбойник», «Шторм»…

> Сейчас у нас так же, как было 5-го декабря, мёртвый час сразу после обеда. Люди спят (за исключением тех, кого только сейчас подняли идти в наряд на кухню), а я пишу… письмо».

Во всех взводах с сержантами-командирами установились антагонистические отношения. Москвичи вообще народ своенравный, а тут среди нас были блатные (или пытавшиеся таковыми казаться), готовые не только отматерить сержанта, но и в морду дать. У нас помкомвзвода и командир отделения – армяне. Видно, откуда-то с гор недавно спустились, из далёкого аула. По-русски говорили плохо. Не в акценте дело, а коверкали слова. Разгорячённый нашей непослушностью, сержант кричал: «Одну сутку вне очереди!». Это он про наряд – работать на кухне или где-либо ещё. Но, во-первых, на кухне даже лучше, чем под дождём на плацу или на стрельбище. А во-вторых, смешно: «одну сутку». И в ответ – гогот, что ещё больше злило горца. Но кого накажешь, если откровенно ржут все? Ну, первому попавшемуся влепит ещё «одну сутку», сильнее-то никак не накажешь: присягу ещё не принимали…

Но вообще армяне были неплохими парнями. В конце концов, они просто выполняли приказ по выбиванию из нас гражданской «пыли». Я в принципе человек самодисциплины (армия есть армия), если от меня требуют лишь то, что положено, готов подчиниться. И я не оскорблял достоинство этих горцев, и они в ответ ко мне относились уважительно, не грубили, не орали, общались в нормальной тональности.

Несмотря на некоторые взаимонепонимания, расстались мы с ними после карантина вполне миролюбиво. А вот в соседнем взводе случилось ЧП. В ночь перед тем, как отбыть на постоянную службу, новобранцы выкинули своего сержанта (славянина!) со второго этажа. Устроили здоровенному парню тёмную, завернув в одеяло, и сонного выкинули. Обошлось без ломки костей, но урок наглядный!

С нашим командиром взвода вообще сложились отличные взаимоотношения. Старший лейтенант, эстонец, арийский красавец. Он тоже говорил с акцентом, но с элегантным прибалтийским, при этом слова не коверкал, речь была литературно выверенной, и никто не злорадствовал. Но дело даже не в этом. Был он с нами строг, не фамильярничал, однако разговаривал вежливо, как с равными, а не как со скотом. Всё-таки сказывалась европейская культура общения. Он проводил с нами занятия по уставу, разучивал строевую песню, с которой предстояло идти на смотр. Песню предложил выбрать самим. Выбрали «Распрягайте, хлопцы, коней». Песня озорная, голосистая – можно поорать от души, во всю глотку: «Маруся, раз, два, три, калина, чернявая дивчина в саду ягоду рвала…» К тому же полвзвода – новобранцы с Украины.

Откровенно говоря, были среди нас паршивенькие людишки. Особенно москвичи. Любители выпить. Любители сачкануть. Помню, когда спрашивали, кто умеет готовить пищу, кто умеет печатать на пишущей машинке, москвич по фамилии Козлов всё время выскакивал: «Я! Я! Я!»… У него изначально была задача – пристроиться в штаб, лишь бы не в строю ходить. Взяли его печатать, на следующий день выгнали. Я не слишком-то рвался в штабной кабинет, но получилось, что оказался единственным, кто умел обращаться с пишущей машинкой (на комсомольской должности пришлось научиться – печатать бесчисленные отчёты и постановления; теперь пригодилось). Несколько дней провёл у политработника за пишущей машинкой. По крайней мере, там было тепло и сухо. Тем более что печку топил я сам, добросовестно. В гарнизоне, похоже, вообще нигде не было центрального отопления.

Постепенно инкубаторские солдатики стали расслаиваться. Выявлялись симпатии и антипатии. Блатные сблизились с блатными, более или мене интеллектуальные – с себе подобными. Я подружился с москвичом Анатолием Васильевым. Простой работяга, но не хам, не бузотёр. Занимался на гражданке велоспортом, имел первый разряд. Не примитивный парень, более развитый, чем многие призывники, было о чём поговорить. Иногда, тоскуя по гражданке, мы в нарушение режима вместе забирались под одеяло и долго шептались о Москве, оставленных девушках, работе. Вспоминали такие детали, на которые в «мирной» жизни внимания не обращали…

Ещё один дружок образовался из украинцев – Валентин Сирица. Невысокий, щуплый, смуглый, с крючковатым носом, как у птицы-хищника. С самоиронией: «Если хохол придёт из армии без лычек и наград, его поругают за то, что плохо служил». Украинофобские россияне это качество непременно подчёркивают. Однако, по моим наблюдениям, желание заполучить домой солдата с наградами и лычками – не «хохлятская» прихоть, а провинциальная. Возвращается в родную деревню (или в маленький городок) парень в звании и с какими-то знаками на груди – родителям гордость: достойного защитника вырастили, а тому – почёт, проще пристроиться на хорошей работе, да и выбор невесты полегче.

А ещё Валентин рассказывал о своём нестандартном самообразовании: «Я вот четыре первых тома собрания сочинений Ленина прочёл. Тяжело даётся…» Зачем ему понадобилось читать Ленина подряд? Для самообразования лучше бы читал Аристотеля или Белинского… Может, хотел стать партийным функционером? Но в функционеры попадали не за чтение ленинских книг, их подбирали по анкетам и как себе подобных. Об этом я узнал потом…

Танковому полку понадобилось сделать чертежи – наглядные пособия. Опять-таки единственным чертёжником оказался я. В техникуме я считался в нашей группе лучшим чертёжником. Среди парней. Некоторые девчонки чертили ещё лучше меня, тщательнее. До сих пор у меня хранится большой альбом с дарственной надписью за успехи именно в черчении. Единственная награда от техникума.

Поручили мне сделать копии поистрёпанных чертежей снарядов и каких-то танковых деталей. Моя работа вызвала восторг. Командование полка обратилось в штаб Прибалтийского военного округа с просьбой оставить меня здесь. Но… слишком поздно. Распределение нашего курса молодого бойца уже состоялось, документы подписаны, отправлены в части, а обратного хода военно-бюрократическая машина, в отличие от танка, не имеет. И пришлось мне через несколько дней покидать героический танковый полк вместе со всеми.

Огорчился ли я тогда? И да, и нет. Конечно, служить здесь мне было бы комфортно – сидел бы в штабе. К тому же мне хотелось поближе познакомиться с танками. Но вокруг полка – тоска зелёная, или скорее – серая. Три года жить почти в замкнутом пространстве? Москвичу?

### Через день – на ремень

Но я не знал, где буду проходить службу после присяги. Вдруг место будет ещё более глухое?

И влип. Попал в роту охраны… По-военному – ОМСР, отдельная местная стрелковая рота. В этой ОМСР-291 и предстояло отдавать Родине воинский долг. Теперь уже можно раскрыть врагам военную тайну про нашу в/ч. Поскольку территория бывшей ОМСР теперь за границей. Впрочем, какая могла быть тайна про нашу маленькую часть, расположенную у всех на виду…

С названием местности мы путались. Посёлок – Гаркалне, а станция – Ропажи. Название станции осталось в наследство от давних времён, менять не стали. В 2011 году, как я теперь узнал, и станции дали имя посёлка. В переводе с латышского оно означает «длинная гора». И действительно прямо за железной дорогой – длинные холмы, похожие на дюны, заросшие сравнительно молодыми соснами. Холмы волнами уходят вглубь леса.

В нынешний век интернета узнал, что до прихода сюда советских войск, в 1920–1930 годах в Гаркалне был «курорт с купальными местами и теннисными кортами»! Где могли устроить купальные места, трудно сказать. То ли на соседних лесных озёрах – их тут в изобилии, то ли на реке Гауя, но она далековата, то ли на речке Криевупе, что течёт, переплетаясь в обнимку со здешними дорогами, это – скромная переплюйка, но с быстрой и чистой водой. Кстати, название переводится, как «русская река». Казалось бы, очень странно, что слово «kriev» означает «русский». Мы привыкли, что практически на всех языках нашу нацию называют «russian» или что-нибудь в этом роде. Предполагаю, что такое латышское название русских появилось в средние века, когда по соседству жили славянские племена – кривичи.

В ОМСР, как положено роте, было три взвода. Один взвод уходит на охрану. Второй, вернувшись вечером с постов, отдыхает. Третий – в этот день и последующие полдня занимается военной подготовкой, вечером расходится по караулам.

Охраняли мы два склада.

Ближайший, что прямо на краю посёлка, по сути, хоздвор. Там были обычные грузовики и прочая не боевая техника, строительные материалы и т. д.

В другом, дальнем, что замаскировали в лесу, километрах в двух от части, хранились боеприпасы: вероятно, танковые или артиллерийские снаряды, возможно также мины и/или бомбы. Однажды летом довелось случайно увидеть содержимое складов, от которых над землёй торчали лишь низкие, распластанные крыши. Гражданские (!) бабоньки сидели, греясь на солнышке, возле входа в блиндажного типа склад и протирали снаряды: то ли готовили к отправке, то ли получили новенькие на боевое хранение, то ли была очередная профилактика.

Режим службы такой: к шести вечера дежурный взвод должен своим ходом дотопать до караулки, что возле охраняемого склада. Там построение на развод. Начальник караула сдаёт дежурство новому начальнику. Это – сержант, помощник командира взвода или даже, командир отделения. С этой минуты новый начальник караула и его подчинённые отвечают за посты, за сохранность складов.

Допустим, ты попал в первую смену. В шесть вечера ты должен в сопровождении разводящего (это или командир отделения или просто ефрейтор без должности – из «старичков») сменить часового, отстоявшего своё время. На посту стоишь ровно два часа. Через два часа тебя сменят. Но ты не идёшь в караулку, а вместе с разводящим и другими солдатиками, снятыми с постов и заступающими на пост, идёшь до самой дальней точки и только потом возвращаешься вместе со всеми в караулку. Первые два часа после этого ты отдыхаешь. Формально – два часа, по факту минимум полчаса у тебя уже съело возвращение с поста. Затем ты имеешь право два часа поспать. Опять-таки формально два часа, а по факту, час – полтора. Потому что ты должен дождаться возвращения предыдущей смены и встать заранее, чтобы одеться и вовремя дотопать до самого дальнего поста – в том же порядке, всей гурьбой. Когда ты лёг спать (не снимая гимнастёрки и ремня, к которому пристёгнут автоматный диск), может приехать «коммуна» – лошадка с едой. Тут уж не до сна. Вовремя не поешь, еды может и не достаться, а если и достанется – то холодная. Кроме того, начальство вправе устроить проверочную тревогу, и вместо спанья – бег трусцой до самого дальнего поста.

И так целые сутки напролёт. «Через день – на ремень». Терпеть три года? Кошмар! Тупо. Но главная беда: режим сна и питания сломанный, у многих начинают болеть желудки – появляются гастриты, язвы. Даже у меня, с пониженной кислотной, случалась изжога.

Чётко помню первое своё дежурство. На ближнем складе. Достался мне первый пост – всего в сотне метров от караулки. Третья смена – с десяти вечера до полуночи. Ещё вчера в посёлке было черно и дождливо. А тут вдруг подморозило, и пошёл снег. Всё побелело, повеселело. Пост с вышкой. Но ночью на вышке стоять запрещено: вдруг часовой уснёт. Ходишь под вышкой. Сзади – глухой дощатый забор, впереди, буквально метрах в пяти, – железная дорога Рига – Псков. «Старички» предупредили: будь осторожен – из поездов представители «братской Латвии» могут чем-то в тебя запулить. При подходе поезда я прятался. И не зря: однажды из паровоза товарняка кто-то специально швырнул в меня куски угля. Попали бы – проломили голову.

А за железной дорогой – кто-то ходит, скрипит дверьми, лязгает чем-то железным. Но ничего не видно: свет от прожектора прямо мне в глаза! И эти звуки, откровенно говоря, пугали. Всё-таки мы не в России. Это позже, днём, я увидел, что за железной дорогой – жилые дома, окраина посёлка. Хоть бы заранее познакомили с местностью.

Потом «старички» нам рассказали, что всего года за два до этого, то есть в 1955 году (через десять лет после войны!), по постам стреляли из леса. А потому в советские праздники, начальство заставляло нас на дальние угловые посты брать ручные пулемёты. На всякий случай, для торжественной встречи непрошеных гостей. Впрочем, кто здесь непрошенный?..

Отстоял я свою первую смену благополучно: со страшилками, но без потерь. Когда вышел во второй раз, той же ночью, случилось ЧП. Не со мной, а на самом дальнем посту.

Стоял там, как и я, новобранец, но с Украины, Ваня Клюшник. Пост на углу, вокруг прямо к колючей проволоке внешнего ограждения примыкает густой сосновый лес. До поста распаханная полоса, но не широкая. Сзади – глухой деревянный забор.

Я потом тоже стоял на этом посту, и знаю, что и как там может происходить ночью. Непредвиденное.

Накануне того нашего первого дежурства несколько дней лил дождь, все доски и деревья набухли. Ночью резко похолодало, и от мороза всё деревянное стало трескаться. В тишине это кажется выстрелами. К тому же ветки сосен скреблись о колючую проволоку. Вот Ваня и «излякався». Вызвал из караула подкрепление. Но он так сильно «излякався», что никак не хотел к себе подпускать.

При приближении людей положено кричать: «Стой! Кто идёт?». В ответ звучит стандартный ответ: «Разводящий». Часовой обязан скомандовать: «Разводящий ко мне, остальные на месте!». Часовой должен разглядеть разводящего и убедиться, что тот пришёл не на мушке врагов. После этого разрешить приблизиться и остальным.

Это обычная уставная процедура. Но после ответа разводящего Клюшник вдруг истерично заорал: «Стой! Стрелять буду!» Разводящий опешил, но, тем не менее, стал осторожно приближаться. Часовой скатился в окоп и открыл из ППШ стрельбу! А в диске семьдесят патронов! Хорошо, ни в кого не попал. К тому же чудо советской военной техники заклинило. С ним это часто происходило из-за перекоса патрона. Бывалые люди рассказывали про трагические ситуации во время войны, когда такое заклинивание случалось в ближнем бою, а немец уже в тебя целится, и оставались живы, если вовремя подоспеет сосед по цепи.

Пока сумасшедший часовой соображал, как дальше защищаться от «врагов», разводящий подскочил к нему, выбил ногой автомат. Часового заменили.

Все эти подробности я узнал потом, в части. А тогда мимо меня прошли злой разводящий и понурый Клюшник.

После этого Ванька неделю отлёживался в казарме, приходил в психологическую норму. Потом его перевели на «коммуну» – повозку, доставлявшую в караулы пищу. Для парня из украинской сельской глубинки это оказалось более привычным занятием: и «враги» целы, и караульные сыты, и лошади ухожены…

Так что при всей простоте этой охранной службы, она не для всех подходит. И при этом строжайшее соблюдение установленного порядка – не пустая формальность. Отчего зачастую происходят трагедии? Из-за пренебрежения правилами.

Незадолго перед моим увольнением меня направили охранять дальний склад. Поставили на первый, ближайший к входу на территорию склада пост. Мимо меня прошла очередная смена караула. Как я уже говорил, после смены часового того, кто уже отстоял своё, разводящий обязан увести дальше. Но возле этого склада расстояния между постами очень большие, и на одном посту остались оба часовых. Разводящий пошёл дальше. А эти двое то ли повздорили, то ли затеяли игру. И один другому выстрелил в живот.

Я смотрю: возвращается смена, а одного солдата несут на руках. Как в такую передрягу попал этот вежливый, безобидный «западенец» (парень из-под Львова), не понимаю. Или «кацап» выразил своё пренебрежение к «хохлу»? Или, напротив, как-то проявилась «западенская» ненависть к «советским захватчикам»? Может, просто сказалась личная вражда? А человек с ружьём, с заряженным ружьём, даже самый вежливый, может преобразиться, осмелеть, обнаглеть… Причину конфликта так и не объяснили. Тихого, интеллигентного парня комиссовали. Не исключено, что стал инвалидом. Кого как наказали или всё скрыли (хотя как тут скроешь?), я не узнал, уже был на гражданке.

После моей демобилизации ещё один в нашей части оказался подстреленным. Но это был самострел. Тот самый приблатнённый москвич Козлов, что всё время хотел откосить от строевой, не выдержал и на последнем году службы, чтобы комиссоваться, прострелил себе ногу, якобы случайно. Но за самострел судят. Он несколько месяцев провалялся в госпитале, а потом этот вояка дослуживал!

Чуть не возник конфликт со стрельбой и у меня. Я должен был сменить часового Апреликова возле караулки. Меня подняли после законного сна, я выхожу. Может, меня поздно растолкали, может, тот парень ошибся во времени, не знаю. Да если я и опоздал на смену, ну не более чем на несколько минут. Этот москвич вообще был всегда нервно-взвинченным, с приступами необъяснимой злобы к сослуживцам. А тут, видимо, так продрог, что у него совсем крыша поехала.

Вместо формальной сдачи-приёмки поста он вдруг бьёт меня кулаком по лицу. Удар не сильный, скорее символичный. Но я, при всей моей внешней мягкости, не привык оставаться в долгу. Ещё секунда, я бы треснул ему в ответ, в его хамскую рожу. Чем бы закончилась эта вспышка, не знаю – я тихий, пока меня не трогают, обидят – Везувий. Хорошо, начальник караула вышел вслед за мной, заорал на нас матом, а у меня сработал тормоз: в руках заряженные автоматы.

В дальнейшем я не устроил с этим парнем разборку (мы ведь всегда были при оружии!), и у нас больше не возникло открытых конфликтов. Я просто избегал любых контактов с этим подонком. Унизившие меня люди перестают для меня существовать. Но я запомнил его фамилию, задумался в Москве: не свести ли мне с ним счёты? Теперь мы без оружия. Не люблю оставаться в долгу. Однако, может, и хорошо, что так и не свёл. Я же не граф Монте-Кристо?

В сохранившихся до сих пор письмах из армии мой дружок Валя Сирица жаловался мне на этого Апреликова. За что тот невзлюбил Валентина, который ему не был ни подчинённым, ни начальником, я так и не понял. Обходился с ним грубо, третировал при каждом удобном случае. Впрочем, это, наверно, порода таких нелюдей: издеваться над теми, кто послабее, кто не может дать сдачи.

### За лычки – пять «горячих»

Моя жизнь в разных социальных условиях убеждает, что конфликтность, неуважительное отношение к тебе зависит и от тебя самого. По своему воспитанию я не мог первым преднамеренно обидеть, оскорбить, унизить человека. Ну, а если уж получалось, что кого нечаянно обидел, – извинялся. И любые люди, даже хулиганы, такое поведение, пусть не сразу, но начинают уважать. К тому же я всегда вёл себя независимо. Я к тебе не лезу в душу, и ты меня не ковыряй. И отношение ко мне в части было вполне терпимым.

Конечно, и в те далёкие годы были особые, неравные отношения между «старичками», «салагами» (второй год службы) и «зелёными» (первогодками). Но не такие жестокие, как сложились впоследствии. Правда, сейчас при переходе к одногодичной срочной службе, ситуация в целом, возможно, изменилась в лучшую сторону. Однако эксцессы с убийством сослуживцев, которые издевались над более слабым, незащищённым солдатиком, разбивают это моё предположение.

Само собой, на самые неудобные посты ставили новобранцев. Их же посылали в первую очередь на всякие неприятные работы. Я никогда не возражал, что меня ставят, скажем, на самый дальний пост или в самую неприятную смену (а самая тяжёлая – под утро, с шести до восьми, когда накопившиеся усталость и недосып наваливаются с непреодолимой силой). Я видел, что сержанты каждый раз стараются быть справедливыми и меняют схему расстановки. Но «хороших» мест всегда не хватало на всех, и всем не угодишь. Я терпел. Ни разу не возразил.

В ответ – никакого унижения по отношению ко мне не было. Наказали меня «старички» лишь однажды.

Как водилось в советском государстве, всё хорошее совершалось к очередному празднику, к съезду «родной» партии, к годовщине вождя… И к Первомаю пяти новобранцам дали лычки. В том числе и мне. Мы стали ефрейторами. Мне ещё и благодарность объявили.

Вскоре в караулке я расплатился за повышение в звании. Во время отдыха меня неожиданно скрутили, повалили на топчан, оголили задницу. Тут же оказались «прокурор», «судья» и «палач». Объявили приговор: пять горячих, два с оттяжкой. «Палач», не мешкая, привёл приговор в исполнение. Достал «орудие юстиции» – специально сохраняемую для таких экзекуций оловянную ложку. Она потяжелее алюминиевой. И влепил мне «горячие» и «оттянулся». С оттяжкой – это какой-то особый приём, когда удар ещё больнее. «Ты не обижайся – за лычки полагается, – миролюбиво заметил «палач». – Тебе – ещё по-божески».

Хоть и не люблю я насилие над собой, но не обиделся: таков армейский обычай – «судить» за лычки. Некоторые традиции приходится если и не уважать, то хотя бы принимать, как должное. Возможно, такой самосуд – это отголосок ещё в старину родившейся негативной реакции на тех, кто «выслуживается»? А мне действительно влепили по-божески, другим новоявленным ефрейторам досталось и по десять горячих.

Да, меня не унижали. Думаю, это была не только ответная реакция на моё корректное поведение. Было также, полагаю, уважительное отношение и к моему физическому состоянию. Я всё терпел наравне со всеми, и даже надсаживал себя, пожалуй, больше других. Поясню позже, почему это происходило.

Это свойство любого мужского коллектива (и в армии, и в походах, и, полагаю, в тюрьмах): к хлюпикам, к маменьким сынкам, к «недоразвитым» отношение пренебрежительное. Над ними каждый горазд поиздеваться, понимая, что не дадут сдачи, что, по сути, получит одобрение от окружающих. И это компенсирует собственное унижение от более сильных. А тут дал по морде – и уравновесил душевное состояние. Помню, с какой радостной издёвкой выбрасывали на снег никак не хотевшего просыпаться и выходить на дежурство одного нашего земляка. Если бы это с ним случилось раз, а то – идти на смену караула, а его никак не добудишься. И сонного – бултых в снег! Радость – выше крыши. И гнев выплеснулся.

До армии я сам себя считал хлюпиком, физически недоразвитым. В школе и техникуме по физкультуре едва на тройку вытягивал. Однако с семнадцати лет, как я уже отмечал, начал закаливаться, обтираться холодной водой и снегом, ходить зимой босиком. Так что к армии я успел закалиться. И физически, как оказалось, я не так уж и отстал от одногодков. Даже в чём-то опережал.

Во дворе части всегда лежала штанга, подходи – выжимай, толкай. Тут и выяснилось, что я могу выжать больше, чем многие сослуживцы. Это удивляло более массивных парней, в том числе и тех самоуверенных, что косили под блатных. Сказалось то, что когда-то я тренировался возле дома с колёсной парой от вагонетки.

Но я не отличался силой, а выделился выносливостью. Помню, душным летним днём мы делали пятикилометровый марш-бросок по Малпилскому шоссе, которое ответвляется от Видземского почти напротив нашего КПП. Бежали с полной выкладкой: с шинелью, валиком облегавшей грудь (по-армейски – скатка), с противогазом, с автоматом и боекомплектом. Бежать было очень тяжело, пот обволакивал всё тело, ноги заплетались. А когда возвращались и до части оставалось полкилометра, командир скомандовал: «Газы!». По этой команде надо надеть противогаз. И без того было невмоготу… До конца маршрута в противогазах добежали только «старичок» ефрейтор и я.

И это тоже не случайно: в армии я стал тренироваться. При всём постоянном недосыпе, свой «мёртвый» час (а у нас он длился два часа) я использовал не для сна. С разрешения начальства я в это время бегал кроссы. Для этого выходил за пределы части. То есть я бывал в негласном увольнении, когда хотел. Меня спокойно выпускали за пределы КПП, уверенные, что я не занимаюсь чем-то противозаконным, что вернусь в срок, что не буду отлынивать от военных занятий, что не засну на посту.

### Мой армейский бизнес

Мой авторитет складывался постепенно. И этому, помимо всего прочего, помогло моё увлечение фотографией.

В Москве у меня остался фотоаппарат «Смена». Я попросил отца прислать его и ещё увеличитель. Вскоре «Смену» я получил. Увеличитель, написал отец, таких размеров, что на почте его не приняли, для пересылки, нужен специальный ящик, и надо отправлять багажом.

Сначала я снимал только для себя. А снимки солдатам для отсылки родным делал местный гражданский фотограф. Брал он по два рубля за штуку. По тем временам это немалые деньги. Рядовым, кто вместо махорки получал наличку, платили по три рубля в месяц. Без помощи от родных нормально прожить практически невозможно: надо покупать лезвия для бритья, одеколон, зубные щётки, зубной порошок, конверты, бумагу для писем… Да мало ли какие требуются мелочи жизни! Так что ежемесячный трёхрублёвый подарок от Родины никак не выручал.

В общем, решил я составить конкуренцию. Подсчитал расходы, и понял, что вполне могу делать фотки за рубль. Но был нужен увеличитель, а таких больших денег на его покупку у меня, естественно, не было, просить у отца не хотел.

В это время меня подключили к выпуску стенгазеты. Какая воинская часть (так же, как завод, фабрика, НИИ и все прочие организации) могла быть при коммунистах без своей стенгазеты, которая, как и любая иная газета, по словам Ленина, должна быть «коллективным пропагандистом и организатором»? Меня ввели в редколлегию. Причём назначили замом редактора.

Мой новый друг – москвич Виктор Воробьёв на гражданке увлекался рисованием, он стал художником части. Его назначили библиотекарем, и по заказу командования он рисовал плакаты, заполонив всю территорию части этой наглядной агитацией с высказываниями вождей и цитатами из воинского устава.

Зачем такие плакаты были нужны? Можно подумать, что благодаря этим фанерным щитам, солдаты будут лучше стрелять, сильнее любить Родину, крепить дисциплину… Это было нужно для отчётности и показухи перед вышестоящим военным и идеологическим начальством о правильном воспитании солдат в духе преданности и т. д. Собственно говоря, и стенгазета тоже нужна была для той же административно-идеологической показухи.

Виктора тоже ввели в редколлегию, и он заполнял стенгазету своими картинками. Однако без конкретных фотографий нашей воинской жизни газета была безликой наглядной агитацией. А фотографировал только я, но печатать-то снимки не мог.

Узнав о моих проблемах, командир части подполковник Крыжан разрешил пользоваться его увеличителем у него дома! «Батя» пускал меня в коттедж, где жил в одиночестве. Он приехал в Прибалтику откуда-то с Дальнего Востока, кажется с Камчатки. С понижением в должности: для командира роты достаточно было бы офицера в чине майора. Но он хотел дослужить до пенсии в цивилизации. И дослуживал. Почему жил в одиночку, не знаю, такие вопросы командиру не задают.

Он доверял мне коттедж, оставляя одного, и уходил на свиданку. У него была местная подружка: не молодая, но эффектная латышка, председатель поселкового Совета. С мужиками-то после войны было туговато, так что подполковник был подходящим другом для одинокой женщины.

Крыжан – типичный советский командир: грубоватый, с шкафоподобной фигурой, с зычным голосом и крепкими выражениями. Но он не был злым, мстительным. По-моему, его главной задачей было спокойно, без ЧП дослужить до пенсии. Всей внутренней жизнью занимались командиры взводов, старшина и замполит. Он взирал на всё как бы со стороны, не слишком вмешиваясь, но и не выпуская бразды правления. Короче, он не мешал нам жить и служить.

Но печатать снимки в доме командира было неудобно. Всё-таки он не всегда мог меня запустить в свою берлогу. У меня свой режим – человека, живущего через день на ремень, у подполковника – свой. И наши ритмы жизни, пересекаясь, часто не совпадали. А фотки надо было делать регулярно.

И я решил обратиться за помощью к солдатикам. Выступил перед каждым взводом, попросил деньги взаймы на увеличитель – кто сколько сможет. Пообещал, что за снимки буду брать вдвое дешевле, чем фотограф-барыга. Не у всех были наличные, но, тем не менее, некоторую сумму я собрал, тщательно записывая в записную книжку фамилии кредиторов.

Однако возникла непредвиденная проблема, связанная с дефицитом в советской торговле. Я не раз ездил в Ригу, обошёл все магазины, но нигде в продаже фотоувеличителей не было! Если не считать того, что я обнаружил в антикварном магазине – за шестьсот рублей! А средняя советская зарплата не превышала ста пятидесяти.

И вдруг пришла посылка от отца. Увеличитель!!! Отец изготовил нестандартный ящик. Для столяра это не проблема. И прислал багажом.

Мне выделили угол, который ранее занимал… сапожник. Там я мог запереться с увеличителем и без помех печатать снимки. Это действительно был угол, крохотная пристройка между двумя хозяйственными зданиями. Без окон. Не отапливаемая, с большими трещинами. А в Латвии не только сыро и ветрено, но и морозы бывают, иногда крепкие. Тем не менее, у меня появилась независимая лаборатория!

Жуткий холод пронизывал меня, руки стыли в ледяной воде и в проявителе. У меня даже стали пухнуть суставы кистей рук. И когда к нам в часть заехал полковник медицинской службы (вероятно, с какой-то инспекторской проверкой), я набрался храбрости и прямо во время его разговора с «батей» показал ему свои руки. Я высказал предположение, что это у меня наследственное – ревматизмом страдала мама, и попросил разрешения по утрам… умываться тёплой водой, хотя бы временно. А в коллективном умывальнике всегда была ледяная вода. Полковник пощупал мои пальцы и заверил, что ревматизм по наследству не передаётся. Напрямую, конечно, нет. Но вряд ли он, как советский специалист, был тогда осведомлён о такой буржуазной науке как генетика. И соответственно о генетической предрасположенности тогдашняя наша отечественная медицина не слишком-то была обеспокоена. Что касается моей наглой просьбы о тёплой водичке, то он вопросительно посмотрел на «батю», тот что-то неопределённое пробурчал, мол, если это не помешает режиму.

Вскоре боли в руках прошли. То ли юный организм победил, то ли тёплая водица помогла (хотя я смог воспользоваться высочайшим соизволением лишь раза два – бегать за тёплой водой на кухню, когда надо собираться за считанные минуты, это действительно оказалось не реальным), то ли я стал осторожнее общаться с холодом.

Зато начался мой бизнес! Каждый воин хотел быть запечатлённым с автоматом, на фоне части. Покупали и виды окрестностей. Летом нас возили купаться в Балтийском море, в Саулкрасты («Солнечный берег»), а также на экскурсию в Сигулду, местную историческую достопримечательность с остатками древнего замка. Ну, и как не порадовать родственников и тех друзей, что на гражданке?!

Потом Виктор предложил оригинальный вариант снимков. Он сделал мне на стекле виньетку – с изображением вышки и леса, чтобы зритель явственнее почувствовал, где служит их солдат. Лицо человека было не крупным, зато какой антураж! За такие снимки я брал по два рубля. Они требовали больше времени, да и Виктору надо было отстёгивать часть дохода. В общем, бизнес процветал!

Понимая, что другой случай с таким солдатом, как я, может и не скоро представиться, замполит решил поучаствовать в окружном конкурсе стенгазет. Писать там о Дне сталинской конституции или об очередной годовщине Великого Октября глупо. Поэтому решили сделать газету в виде фотомонтажа, с минимумом текста. Главное – запечатлеть повседневную жизнь части. Построения, учёба в казарме, марш-броски, стрельба, спорт, столовая – без особой выдумки, но зато конкретно про нас.

Чтобы выполнить срочное задание, мне понадобилось больше, чем обычно фотобумаги, плёнок, проявителя, закрепителя. Я поехал в Ригу. К ужину обязан был вернуться. Всё купил, сел в поезд и… И, разомлев в тёплом пассажирском поезде, уснул. Сказалось недельная активность без нормального сна и отдыха. Газета газетой, а служба службой. Меня не освобождали от караулов. В «мёртвые часы» я не спал, занимался проявкой и печатью. Да и от ночного сна приходилось отнимать немало времени.

Очнулся, как ошпаренный, гляжу в окно и вижу уплывающую мою станцию. Выскочил в тамбур, хотел прыгать на ходу, но внизу – нити сходящихся рельсов, невысокие светофоры, потом переезд, тоже не прыгнешь. Тем временем поезд набирал ход. Вышел я на следующей станции – Вайнажи. От неё до рижского шоссе – два километра и до Гаркалне ещё четыре. Следующий пассажирский поезд в сторону латвийской столицы будет только в 22.00. Что делать?

Железная дорога здесь одноколейная, и станция – это одновременно разъезд. На соседних путях стоял грузовой поезд, ждал наш встречный пассажирский. Подбегаю к паровозу. «В Ропажи остановитесь?» – кричу машинисту. Он неопределённо махнул рукой – то ли да, то ли нет, и дал сигнал. Паровоз поднатужился, пустил пар, и состав тронулся.

Раздумывать было некогда. Или тащиться до автотрассы с неясной перспективой, или пешком топать по заснеженным шпалам четыре километра в темноте – перспектива малоприятная, и я точно не смог бы успеть вернуться из увольнения в срок. Запрыгнул на первую же переходную площадку. Спустил у шапки уши и присел, сгруппировавшись в позе эмбриона. Мороз был не сильный. Но это – мороз! И продувает на открытой площадке, как в аэродинамической трубе.

Вот показались огни нашего посёлка Гаркалне, вот переезд, поезд снизил скорость, я спустился на нижнюю ступеньку и ждал: ведь должен же товарняк остановиться в ожидании встречного поезда! Но его на мою беду не оказалось. Мы проехали станцию, и поезд начал набирать скорость. Вот уже видна моя отдельно стоящая стрелковая рота. Для раздумий были секунды. Прыгая вниз, я опасался удариться головой о сходящиеся в пучок рельсы со стрелками. Сгруппировался, меня перевернуло, как колобка. Когда ноги поднялись выше туловища, я успел испугаться, что могу угодить ногами под колёса убегающего поезда, и мне стало жаль себя.

Поднялся, не веря, что всё обошлось. Весь залепленный снегом, я представлял из себя неземное, свалившееся с неба существо. Стоявшая с жёлтым флажком в руках стрелочница испуганно подалась от меня. Убегать она не имела право – ещё не миновал последний вагон, она лишь пятилась и пятилась. Испуг объясним: её одиноческая жизнь в будке стрелочника неоднократно нарушалась особо ретивыми солдатиками. Наши доблестные защитники Родины пытались её изнасиловать. До части напрямую всего-то метров двести. Где же ближе найдёшь предмет для утехи, к тому же практически беззащитный.

Я отряхнулся, извинился за причинённый испуг. Спросил, есть ли тропинка. Получив отрицательный ответ, потопал по снежной целине к КПП. Вошёл тютелька-в-тютельку до разрешённого часа. Доверие командира не обманул. И ужин ещё не остыл.

### Отличник боевой и политической подготовки

Как-то в оптимистическом пылу я заявил на комсомольском собрании взвода, что хочу стать «отличником боевой и политической подготовки». Было в Советской армии такое почётное для солдат звание. Это что-то вроде стахановца на гражданке. Что касается «политической», тут всё ясно, я – подкованный. С техникой и уставом был в ладах. Туговато доставалась строевая.

Нет, я не путал команды «налево», «направо», «кругом» (а путаников оказалось немало, словно команды отдавались на непонятном языке). У меня другая проблема. До сих пор, ежедневно занимаясь утренней гимнастикой, я не могу нормально вытянуть ногу. Возраст – понятно. Но и тогда нога не поддавалась. Точнее не поддавалось колено, и нога никак не хотела быть прямой, а подвисала в воздухе кривовато. Поднатужишься, я вроде мог выправить колено, но носок становился неуправляемым, предательски оттопыривался. Носок выправишь идеально, колено – коромыслом. И мне, как потенциальному отличнику, откровенно говоря, дотягивали оценку до «пятёрки». Заставляли проделывать это неподдающееся «тяни носок» много раз. Наверно, чтобы показать другим, что у меня, в конце концов, получилось на «отлично».

Что касается «боевой подготовки», тут я числился в передовиках: и стрелял метко, и в марш-бросках был не последним, и окапывался в мокром снегу, как опытный партизан, и автомат собирал за секунды, по норме. Так что вскоре я официально стал «отличником». Кстати, по этим показателям воинская часть тоже, вероятно, отчитывалась перед вышестоящим начальством как о достижении в воспитании доблестных воинов.

Но «отличник» согрешил в боевой службе на посту. Случаев было немного, так что расскажу обо всех. Тем более что они типичны для наших солдатских будней. Не я один нарушал устав караульной службы.

Однажды ночью ходил-ходил вокруг вышки, автомат на шее, обе руки сложены калачиком на автомате, весь я накрыт брезентовой плащ-палаткой, да на ходу и заснул. Открыл глаза – передо мной серая пелена. Вслух, грозно вопрошаю окружающее пространство: «Что случилось?» В ответ – тишина. Присмотрелся – я чуть ли не носом упёрся… в дощатый забор склада, вот он и расплывался в моих сонных глазах серой непроглядной пеленой. Сколько я стоя спал, не знаю, может и всего-то забылся на минутку. Но хорошо, что в эту минутку не пришли с проверкой… И смешно, и стыдно.

Как-то зимой меня поставили возле дальнего склада на самый противный пост. Он не просто отдалённый. Рядом с низкорослым леском, продуваемый промозглым балтийским ветром. Сюда часового ставили только на ночь. Днём обходились угловыми постами. В придачу к людям по внешнему периметру на ночь приводили овчарок. На нас они не реагировали, привыкли к людям в шинелях. Лаяли только на вмешательство в запретную зону с внешней стороны. Но чаще всего это были зайцы, лоси, другие животные, очень редко, в соответствующую пору, забредали грибники.

В ту ночь была жуткая метель с мокрым снегом. Под плащ-палаткой я закоченел, уже не было сил терпеть холод и переставлять застывшие ноги-палки. Я не выдержал, спрятался от ветра в окопе, поставил на землю свой ППШ и сел на его цилиндрический диск, прислонившись спиной к стенке окопа. Понимал, что сейчас могу заснуть, что меня могут поймать на этом, наказать, но силы и воля покинули меня.

Зато сработал инстинкт. Я вдруг поднялся. И тут из-за серой пелены снега появился начальник караула. Обходил с проверкой посты. Он подозрительно посмотрел на меня – я с запозданием окликнул его. И на всякий случай спросил: «Ты не спишь?» Я, бодрясь, уверенно отрицал. Не пойман – не вор.

Но однажды меня поймали. Да где! На самом кайфовом посту – в посёлке, у штаба! Пост этот, естественно, только ночной. И двое часовых стояли по полночи. Я там был впервые – пост для избранных, в основном для «старичков», но мне доверили… Я с интересом осматривал машины, постройки во внутреннем дворе штаба. Там ещё был и гарнизонный магазинчик. Всё обошёл, всё в порядке.

А у меня с собой было. Нет не алкоголь. Булка – не армейская, а из магазина, пахучая, с корочкой. И пачка сливочного масла. Это я так тратил свой гонорар за опубликованную в окружной газете заметку. Съел булку и полпачки масла. Хорошо!

Мне бы после этого походить, размяться. А мне захотелось комфорта. Залез в кабину грузовика, благо дверцы не запирались. Этого нельзя было делать, но уже не один час ходишь-ходишь. Однако испуг быть пойманным всё-таки выгнал меня наружу. Топал-топал по двору. Заприметил на крыльце магазина деревянные ящики. Положил один на другой, сел на них, снял с плеча автомат, поставил его между ног.

Очнулся на вкрадчивый, как бы застенчивый голос командира нашего отделения Керима Керимбекова: «Часовой!» Я вздрогнул. «Спишь?» «Да нет», – солгал я; в темноте всё равно не разобрать, если и покраснел. «А ещё отличник», – скорее сокрушённо, чем злобно заметил казах. Его глаза ещё сильнее сузились. «Давно сюда сел?» «Да только что». «А почему на меня не среагировал?» – «Да вижу свой идёт. Тут ведь не склад», – снова беззастенчиво соврал я. Но было мне неуютно, стыдно и противно, что не выдержал, сел, уснул и что лгу. Сержант покачал головой. С поста он меня не снял, никому ничего не сказал. Правда, объявил один наряд вне очереди, который я отработал на чистке картошки. Но с тех пор больше ни разу уснул.

Ну, если только ещё разок. Да и то не то, чтобы уснул, а просто закрыл глаза. Причём стоя на вышке. Накрапывал дождь, и я поднялся на вышку, уже имел на это право, потому что рассвело. Плащ-палатку не снял. Она была накинута на голову, закрывала автомат, висевший на двух плечах, и мои руки, лежавшие на оружии. В какой-то момент я под заунывную песнь капели смежил свои глаза. Уснул – не уснул, а потерял контроль пространства. Открываю глаза – недалеко от вышки, пригнувшись к земле, словно пытаясь заглянуть мне в лицо под капюшон, стоит старший лейтенант Сиденко.

Была у этого офицера даже такая привычка – проверять часовых из нейтральной зоны. Обойдёт посты по лесу и подсматривает, кто как несёт боевую службу. Если он пойдёт обычным маршрутом, то «петух» разбудит всех, и никого не поймаешь.

«Петух» – это часовой самого первого поста. Туда, как правило, ставили самых голосистых, ну и уж там не заснёшь, ребята тебя сами накажут. А «поют» «петухи» – заслушаешься, их не только слышно на самом дальнем посту. Однажды я вышел из казармы ночью в отдельно стоящий туалет, и за три с лишним километра услышал в ночной тишине голос «петуха». «Стооооой! Кто идёёёёт?» – пропел он. Лепота!

Так вот этот Сиденко обходил по нейтралке, выявлял недисциплинированных, наказать он не мог – официально-то солдатик не пойман, но кровушки попил своими нравоучениями и словесными оскорблениями. Тогда с постов начали по нему стрелять! Видели, что ходит именно он, но говорили, будто бродит тут неизвестно кто, не откликается на крики часового. И старлей перестал ходить по нейтралке.

И вот этот хитроватый офицер, кстати командир нашего взвода, а значит вершитель моей воинской судьбы, стоит напротив моей вышки и елейным голосом спрашивает: «Спишь?.. А ну-ка покажи автомат!». Он думал, что я его отставил в сторону, что тоже нарушение. Я молча вытащил автомат из-под плаща. «А почему не кричал “Стой!”?», – тем же издевательски-елейным голосом допытывается он. «А чего кричать? Вижу это вы. Один. Никакой опасности…»

Может, он как-то и наказал бы меня, но в принципе он относился ко мне вполне сносно, а главное – это было моё последнее дежурство на посту. Через день закончилась моя воинская служба.

### Солдатский бартер и цемент для непобедимой армии

Прежде чем расстаться с ОМСР-291, я ещё немного расскажу и порассуждаю о нашем армейском быте.

Жили мы в казарме, которая до захвата Латвии Советами была частной мастерской крестьянина. Там у него содержалась его сельхозтехника, лошади, и ещё какой-то скот. «Народная власть» отняла у «кровопийцы» нажитое трудолюбивым и предприимчивым крестьянином хозяйство. И жили мы в этом прежде скотском помещении. И почти по-скотски.

В казарме, как уже сказал, не было горячей воды, что нынче является предметом особого разбирательства службами Минобороны. А в «доброе» советское время это никого не волновало. Отапливали казармы огромными цилиндрическими печками, диаметром в два обхвата и высотой от пола до потолка. После того, как они охлаждались, для их нагрева требовалось несколько часов. Топили сырыми осиновыми поленьями, которые не хотели разгораться, дымили, долго не давали жара. Топили и углем. Но он – мелкий, почти как пыль. Чтобы не пылил и лучше горел, его… смачивали водой. Пока-то как следует разгорится эта чёрная каша.

Все удобства во дворе. На зарядку круглый год, в любую погоду, в любой мороз выгоняли в брюках и нательной рубахе, которая, как правило, не имела тесёмок. Пуговиц, тем более.

Нательное белье и портянки меняли еженедельно, после бани. Белые воротнички – через день: спарываешь, стираешь, высушиваешь, гладишь, пришиваешь. Гимнастёрки, брюки и сапоги носились год.

Парадный мундир и бушлат оставались до конца службы. Это теоретически. На практике – как повезёт. Бартер шёл постоянно и без твоего согласия.

Однажды мои почти новые, ещё не изношенные сапоги стырили, оставили вместо них дырявые. Поди сыщи свои, когда в роте более ста человек! Меня успокоили: будешь дембелем, и ты себе подыщешь новенькие. Обмен делали и по взаимному согласию. Подошёл ко мне очередной дембель: «Махнёмся бушлатами!» Я согласился. По комплекции подобрать не просто, а не дашь, всё равно упрут. Кстати, когда я демобилизовался, тоже подошёл к парню моей комплекции – украинцу Ване Мокроусову, и мы обменялись бушлатами.

Тогда был такой порядок: из армии ты можешь взять с собой или выходной мундир, или бушлат. Ну, и сапоги подбираешь получше.

Сильнее всего пачкались и изнашивались сапоги и гимнастёрки. Сапоги ваксили ежедневно – иначе наряд вне очереди. Но если они каши просят – твои проблемы. Конечно, можешь сходить к старшине, и он по доброте своей подыщет в своих закромах что-нибудь из б/у покрепче твоих.

Гимнастёрки от почти круглосуточной эксплуатации (в караулке мы ведь спали в ней) замасливались, как роба мотористов. Зимой в холодной воде не отстираешь. А летом нас специально водили на речку Криевупе. Стирка проходила оригинально. Намыливали, клали на дно, прижимали камнями, чтобы не унесло. И загорали. Трудно поверить, но через час – два под напором быстрого течения гимнастёрка выглядела, как новенькая. Хозяйственное мыло в армии такое въедливое, что ли? Или вода у латышей какая-то особенная, с добавками?

Зимой, в морозы ниже пяти градусов, нам разрешалось стоять на посту в тулупе и в валенках. Какая-то сволочь изрезала с десяток ещё не изношенных пар. Отомстил старшине или все родной Красной Армии за что-то? На подошвы пришили заплатки, но нитки поистёрлись. Как-то во время очередной учебной тревоги в карауле, когда нужно собраться за считанные секунды, я схватил такие починенные валенки. По дороге к постам нитки не выдержали, заплатки отвалились, из разрезанных подошв вылезли портянки. Я на ходу затолкал их в карманы, и фактически бежал по снегу босиком. Хорошо, что бежать было недалеко. Окапываясь в снегу, лёжа, заново заправил портянки.

Вообще учебные тревоги были не частыми, не как во время карантина. Нас всё-таки щадили. Но если уж «тревожили», то гоняли, как следует. Бросали нас в марш-бросок – или по трассе в сторону Риги, что было реже, а чаще – по боковой дороге, Малпилскому шоссе.

О том, как отечески заботилось Отечество о своих защитниках, покажу ещё на одном характерном бытовом примере.

Однажды после суточного дежурства в карауле нас не в часть повели, а на склад. Тот, что ближе и где никаких снарядов не хранилось. Подвели к вагону, раздвинули створки-двери: «Разгружайте!» Внутри был насыпан цемент. Тот, кто хоть раз готовил раствор, знает, как легко распыляется цемент, желательно при этом надевать маску. А тут целый вагон! И не в мешках! И никаких масок, даже куска марли. Парни наотрез отказались. Старшина так и сяк: и грозит, и уговаривает, а мы ни в какую. Сидячая забастовка. В Советской Армии! Запахло большим скандалом. Но главное – заурчало в желудках. Мы же ещё не ужинали. Старшина заверил: «Ужин вам оставят». Солдатики не верили.

Ну, что делать? Я и ещё несколько наиболее «сознательных» солдат полезли в вагон. Мы не штрейкбрехеры, а просто реалисты: против лома нет приёма. Ведь всё равно заставят нас выполнить эту паскудную работу – не отпустят в часть и всё. И жрать хотелось. За нами потянулись и остальные. В кромешной тьме от пыли и наступающей ночи мы работали неистово, со злостью, с показной злостью, с вызовом…

Ситуация напомнила мне Павку Корчагина из книги и фильма «Как закалялась сталь», когда он, больной, изнемогая, не щадя себя, работал на строительстве железнодорожной узкоколейки. Но там хоть, насколько помню, была конкретная цель – срочно обеспечить подвоз дров. И время было такое – всеобщая разруха. А тут, в период расцвета социализма, – просто затыкание дыры в бесчеловечном хозяйственном механизме.

Ужин нам оставили. Холодный и уполовиненный. После этого героического свершения ещё недели две мы выковыривали из носов и отхаркивали сгустки раствора, замешанного на наших внутренних водяных ресурсах. Думаете, за такое беззаконие могли кого-то наказать, даже если бы мы пожаловались вышестоящему начальству, в военную прокуратуру? Система была такая: советский человек – ничто, он винтик «великого» государства. Эта система, включая армию, воспитывала не патриотов, а скорее, если не её противников, то, по крайней мере, недовольных и вовсе не преданных защитников.

### Служба без автомата

Конечно, служба в ОМСР, хотя и ответственная – ведь мы ходили с заряженным оружием, но примитивная. Караул, строевая, марш-броски, стрельба, тревоги, наряды – на кухню и дневальным, военная учёба, политбеседы… Но всё, кроме разгрузки россыпного цемента, я лично воспринимал как должное: надо так надо, Родина приказала. Кроме того, я хотел воспитать в себе волю, способность выживать и в нелёгких условиях – без хныканья и отлынивания.

К тому же в серых буднях однообразной службы «через день на ремень» были и отдушины.

Моего нового армейского друга – тоже москвича Виктора Воробьёва, как я уже говорил, назначили библиотекарем. Справедливо назначили. Был по сравнению с другими солдатами более начитанным, много знал наизусть, поскольку после школы пытался поступить в театральный институт. Но важнее для части, о чём я тоже говорил, он по заказу командования рисовал всякую наглядную агитацию – на фанерных щитах запечатлевал цитаты из армейского устава и решений партии, а на тканевых полотнищах – предпраздничные призывы. Это надо было постоянно обновлять, и работы было немало. Так что от караульной службы он был освобождён, лишь иногда стоял дневальным при входе в казарму.

Его библиотека – это была наша интеллектуальная ниша. И книжки почитать, и в мир посмотреть – внизу проходило Видземское (оно же и Псковское) шоссе, которое было главной улицей посёлка Гаркалне, и поболтать – не только про девочек и далёкую московскую гражданскую жизнь, но и на высокие темы…

Виктора и меня, как я тоже уже отмечал, ввели в редколлегию стенгазеты «Часовой». Он рисовал. Я обеспечивал фотографиями. Редактором стал замполит, старший лейтенант Василий Кириллович Вячин. Человек не в пример другим офицерам был более интеллектуальным. Родом из Москвы. Но воинская судьба его побросала по стране. А в столице по-прежнему жила его сестра, причём в моём родном Карачарове, на соседней улице.

Готовя стенгазету, фотомонтажи, лозунги и плакаты, мы втроём подолгу засиживались и вели нормальные человеческие разговоры про жизнь. Кстати, он признался, что нас с Виктором, и ещё несколько человек со средним и среднетехническим образованием, специально взяли на такую примитивную службу, чтобы сделать из нас командиров отделений и даже помкомвзводами. И до такой степени обстановка была задушевной, что однажды, засидевшись и заговорившись, я обратился к нему по имени-отчеству. Я испугался своей неуставной прыти. Замполит нервно вздрогнул, однако промолчал. Но я больше не повторял такой ошибки. Дружба дружбой, а субординация в армии непреклонна. Есть даже анекдот на эту тему. Офицер и солдаты вместе купаются в реке: ну, какой он в это время командир – голый, без мундира и погон, такой же Ваня, как и все; его, пользуясь моментом, и послать можно куда подальше…

Не знаю, все ли в роте знакомились с нашим стенгазетным творчеством, а вот одного читателя хорошо помню. В Прибалтийском округе в апреле 1958 г. сменился командующий. Вместо Горбатова стал Батов. Это не юмор, действительно так. Причём оба – прославленные военачальники,

Новый командующий, объезжая свои владения, заглянул и к нам. К встрече с ним тщательно готовились. Не только повсюду пылинки по десять раз убирали. Меня, как одного из «подкованных» солдат, специально освободили от караула, чтобы я стоял на вахте в казарме, причём в парадном мундире.

И вот стремительно входит генерал – невысокий, худощавый, энергичный. Я ору во всю мощь: «Рота, смирно!» Это неважно, что в роте никого нет: кто в карауле, кто на полевых занятиях – специально всех убрали с глаз долой. На всякий случай. А то вдруг генерал заметит у кого-то непорядок в одежде (скажем, не затянут ремень), или какой-то недоразвитый ляпнет в ответ что-нибудь не то, тем более не дай бог – пожалуется.

Павел Иванович быстро одолел несколько ступенек от уличной двери до лестничной площадки, где я стоял, не шелохнувшись. Генерал произнёс: «Вольно». Я во всю мощь своего нежного голоса проорал эту команду для пустой казармы. Бегло взглянув на меня, он сразу подошёл к стенгазете. Достал очки (всё-таки уже шесть десятков лет), приставил их к глазам, осмотрел наше творение довольно внимательно. Строго спросил: «Свежая?.. А почему даты нет?»

С тех пор я особо слежу, чтобы на каждом номере газеты была указана точная дата выпуска. Шучу… Понимаю, что агитации и пропаганде тогда придавали повышенное внимание, даже герои мировых войн, – время было ответственное. Но, признаюсь, я был польщён, что такой именитый читатель обратил внимание на наш «свежий» выпуск. Пусть и по должности.

Батов, как и его предшественник в Прибалтийском ВО Горбатов, личность весьма интересная. Генерал-полковник, дважды Герой Советского Союза – за победы над нацистскими армиями. Восемнадцатилетним пошёл добровольцем в Первую мировую войну, отличился, награждён двумя Георгиевскими крестами и медалями. В Гражданскую войну был на стороне красных. Под псевдонимом Пабло Фриц – в 1936–1937 годы помогал испанским республиканцам. Утверждают, что именно он стал прообразом для одного из героев книги Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол». Во время Второй мировой войны участвовал в польской и финской кампаниях и, конечно, в битве с нацистскими полчищами. Он командовал частями Красной Армии при защите Крыма, при окружении и уничтожении сил противника под Сталинградом, во время Курской битвы, при форсировании Днепра, Вислы… Его очень высоко ценил Константин Рокоссовский.

Эти сведения, разумеется, я почерпнул только сейчас. А тогда просто знал, что есть такой герой-генерал. Впрочем, а какой генерал не стал героем в 1940-е годы?! Разве только тот, кто был расстрелян Сталиным. Предшественнику Батова Горбатову чудом удалось избежать этой трагической участи. Он так же славно начинал свой боевой путь: георгиевские кресты и медали в Первую мировую, в Гражданскую тоже воевал на стороне большевиков. Но в ходе репрессий против командиров Красной армии в 1937 году Александр Васильевич был арестован за «связь с врагами». В своей книге «Годы и войны» генерал вспоминал:

> «Допросов с пристрастием было пять с промежутком двое-трое суток; иногда я возвращался в камеру на носилках. Затем дней двадцать мне давали отдышаться… Когда началась третья серия допросов, как хотелось мне поскорее умереть!»

Умереть не дали. Комбрига сослали на пятнадцать лет на Колыму. Но за три месяца до нападения Гитлера ему сказали: «Горбатов, выходи!». Дело пересмотрели, вернули в армию. Он тоже отличился в разных битвах. Удостоен звания Героя Советского Союза. Такой вот герой с непростой биографией командовал округом, когда меня туда призвали. И вот таких людей, истинных патриотов, Сталин и его опричники преследовали, уничтожали!

Однажды я оказался рядом с ещё одним знаменитым советским военачальником – маршалом Баграмяном. В Риге, которая была центром Прибалтийского военного округа, состоялось торжественное заседание по какому-то традиционному случаю. И так нечаянно получилось, что солдат Панков сел в зале прямо за этим прославленным полководцем!

Иван Христофорович успешно командовал войсками, которые брали Кёнигсберг, потом – 3-м Белорусским фронтом. Правда, на его боевом счету и крупная неудача – провал под Харьковом, где советские войска попали в окружение с гигантскими потерями. А он был одним из разработчиков наступательной операции. Сталин чуть не отдал его под трибунал.

Я, рискуя навлечь маршальский гнев, решил не упустить момент. Затвор моей «Смены» щёлкнул – Баграмян и его свита удивлённо уставились на меня. Молча оценили мою наглость и мою неопасность. Успокоились, отвернулись. Снимал без вспышки (у меня её тогда и не было), так что качественной исторической фотографии не получилось.

Было и такое отвлечение от прямой солдатской службы – по общественной работе. На 16 марта 1958 года назначили выборы в Верховный Совет СССР. Меня выдвинули в секретари избирательной участковой комиссии. И с 14 февраля освободили от караулов и нарядов. Комиссия заняла кабинет замполита. Так что нам с Виктором пришлось оттуда забрать свои манатки. Перебрались к нему в библиотеку. И это даже было лучше – без ежедневного наблюдающего ока начальства.

Одновременно мне дали и другое общественное поручение. Вот как я восторженно и самонадеянно прореагировал на него. Цитирую по моему сохранившемуся письму, отправленному в Москву:

> «Меня назначили агитатором в своём отделении. Я уже начал готовиться. Готовлю лекции и беседы о выборах в Верховный Совет СССР (здесь и о самом Верховном Совете), о создании и боевых победах Советской Армии за 40 лет. Агитатором я буду целый год. Взялся за эту работу горячо, потому что чувствую, что дали по моим силам. Думаю, справлюсь отлично, в крайнем случае – хорошо».

### О депортации и легионерах

Удивительнейшее совпадение: в нынешней, независимой Латвии именно шестнадцатого марта стали отмечать День памяти Латышского легиона. Конечно, совпадение это случайное. День выборов, как известно, у нас назначают на воскресенье. И, разумеется, в 1958 году я не знал, что именно шестнадцатого марта ровно за четырнадцать лет до наших выборов две латвийские гренадерские дивизии в составе немецких войск СС под Ленинградом впервые вступили в бой с Красной Армией. А теперь в независимой Латвии бывшие легионеры и националисты пытались в этот день организовать марши. Им то не разрешали под давлением местных и зарубежных антифашистов, то разрешали. В нашей стране, естественно, наиболее «патриотические» СМИ и политики подняли шум по поводу этих маршей.

У меня к этому отношение двойственное. Надо помнить, что, хотя эти латвийские дивизии и назывались «добровольческими», записывались туда не так уж и добровольно. Формально у латвийских призывников был выбор: можно было пойти служить в чисто германских частях, в обслуживающих подразделениях либо работать на строительстве оборонительных сооружений, то есть, по сути, быть если не рабами, то людьми второго сорта. А здесь – латышская часть, со своими командирами. К тому же не надо забывать, что такое «добровольность» в оккупированной стране.

И также не надо забывать о том, что натворила Красная Армия и доблестные советские чекисты, когда Латвия «добровольно» вошла в состав СССР: тысячи отправленных в ГУЛАГ, а то и расстрелянных, насильственная коллективизация, насаждение в органы власти только сторонников большевизма. Поэтому, записываясь в латвийский легион, люди фактически давали присягу бороться с большевизмом. Пусть и под руководством Гитлера, но – отомстить за ликвидацию советскими «защитниками» недолгой независимости маленького государства. При этом латвийцы ставили условие Германии – вернуть самостоятельность своей страны. Не случайно, что не сразу Гитлер согласился на создание национальных латвийских частей, а лишь тогда, когда припёрло – после наших успехов под Курском. Конечно, верить, что Гитлер, в случае победы, разрешил бы эту самостоятельность – наивно, но всё же, взяв в руки оружие, люди надеялись добиться этого своей кровью.

И ещё одна печальная страница в судьбе Латвии и в наших с ней взаимоотношениях. Депортация её граждан. Высылки неугодных элементов бывали в разные советские годы. Но две депортации запомнились особенно, своей массовостью и жестокостью. По официальным латвийским данным, в ночь с 13 на 14 июня 1941 года более пятнадцати тысяч жителей Латвии, среди них свыше тысячи детей моложе десяти лет, были арестованы без решения суда и депортированы в отдалённые края Советского Союза. Их подняли ночью, дали меньше часа на сборы в дорогу. Разрешили взять с собой только то, что они смогут унести, а всё оставшееся было конфисковано в пользу государства. Это мы сделали за неделю до нападения на нас Германии. Так Сталин готовился к войне?..

В марте 1949 года (опять март!) – ещё одна «чистка». По латвийским данным, тогда выселили в отдалённые места свыше сорока тысяч. Стоит ли верить этим данным? Ведь «обиженные» всегда готовы преувеличить свои потери. Но вот по сведениям нашего вполне патриотичного сайта «Русская семёрка» (russian7.ru), Латвия тогда лишилась два с лишним процента своего населения. А это – те же сорок тысяч.

И, учитывая эти факты, участники латвийского легиона, на мой взгляд, заслуживают с нашей, российской стороны понимания и снисхождения, хотя бы выборочно, а не огульно.

Но есть и другая сторона этой истории. Поскольку латвийские части подчинялись СС, то их привлекали к карательным экспедициям. Обвинение в участии в массовых казнях евреев не подтвердилось. Хотя бы тем, что такие акции завершились в Латвии до создания латвийского легиона. Но доказано участие в сожжении некоторых деревень, расстреле мирных людей. Однако есть правовой вопрос: кто конкретно участвовал в зверствах? Докажите (как это скрупулёзно делают в Германии и США, до сих пор вылавливая тех, кто служил в лагерях смерти), что именно эти конкретные люди (назовите их фамилии) участвовали в расстрелах. А огульное обвинение всех легионеров – неправомерно. Это по-советски. Это только в нашей стране всех попавших в плен – наказать, всех отступающих – расстрелять, всех не согласных с коллективизацией – в ГУЛАГ…

Тем не менее споры вокруг организации маршей бывших легионеров и протесты против их проведения заставили латвийский парламент принять специальное, я бы сказал компромиссное решение. 17 июня 1998 года он учредил День памяти Латышских воинов, который как раз и отмечается 16 марта. Название должно было утихомирить общество, может, даже объединить. Но на торжественные марши в этот памятный день, естественно, в основном выходят бывшие легионеры. И примазавшиеся к ним националисты…

### Контакты с местными

Были светлые полосы в замкнутом пространстве воинской части не только у меня. Конечно, у меня сложился особый статус и режим: фотографирование, в том числе окружающих окрестностей, поездки в Ригу, индивидуальные кроссы… Если говорить о других армейцах части, то, как ни странно, прорывы в нашем однообразии главным образом были связаны с местным населением. Это – в любой части. Если только она не где-нибудь в безлюдной тундре или в другой изолированной территории. Мы контактировали с латвийцами часто и по-разному.

Играли с местными парнями в футбол.

Ездили в колхозы за продуктами. Как-то мне довелось участвовать в перевозке громадной свиньи, которую у местного колхоза (или совхоза) закупили для нашей кухни.

Не отказывало командование в некоторой помощи населению. На уборку урожая нас не посылали: латвийцы в основном занимались животноводством и неплохо с этим справлялись. Но однажды мне приказали помочь соседу – тому самому латышу, которому когда-то принадлежали постройки, реквизированные у него «народной» советской властью под нашу часть.

Жил он напротив, по другую сторону Видземского шоссе. Рядом с его домом стояла когда-то принадлежавшая ему заправочная станция. Говорят, в качестве компенсации за близость жилья к этой АЗС (а может, вообще за отнятое имущество) ему что-то платили.

На телеге мы поехали в лес. Долго петляли среди сосен, через заросшие дюны, практически по бездорожью. Я не спрашивал, куда мы едем и долго ли ещё держать путь. Было немного жутковато в густом мрачном лесу оставаться наедине (и без оружия, разумеется) с неразговорчивым, весьма суровым на вид человеком, к тому же, наверняка, обиженным советской властью. Может, у него были в друзьях «лесные братья»?

Возница молчал. Я не осмелился это молчание прервать. Да и о чём говорить, я не знал. Он сам первым заговорил. Причём про политику. Про высшую политику. Похвалил Никиту Хрущёва за его указание больше сеять кукурузу. Вообще-то в России над Никиткой потешались за его затею по всем регионам приналечь на выращивание кукурузы. Съездил он в Америку, посмотрел, какие надои получают в штате Огайо от тамошних коровок благодаря именно кукурузе, и приказал повсеместно её выращивать. Ну, барин приказал – все кинулись выполнять: «сеяли кукурузу по всему Союзу». Хотя далеко не везде кукуруза росла так же хорошо, как за океаном, на тёплой и светлой территории. А не посеешь – партбилет на стол, с должности вон.

Кстати, за это очередное «волюнтаристское» решение Никитку и прозвали «кукурузником». Хотя были решения и посмешнее. Что отразилось в обилии анекдотов.

А вот этот «недобитый латышский кулак» похвалил Никитку. Именно за кукурузу. Благодаря указанию главы КПСС (а ведь по всей стране без указания партии нельзя было ничего ни сеять вообще, ни сеять в иные, не плановые, в «непартийные» сроки) в Латвии кукуруза хорошо пошла, и это стало плюсом для животноводства. Таких огромных свиней мне никогда не доводилось видеть, а я ведь в детстве жил на благодатном тамбовском чернозёме!

Но, мне кажется, этот бывший хозяин поместья похвалил Хрущёва, не говоря об этом вслух, и за то, что тот дал некоторые политические послабления. Оттепель сказалась и на жителях данного латвийского посёлка. Дело в том, что здесь проживало сравнительно много людей… без советского гражданства. В основном это те, кто после войны вернулся на историческую родину, но так и не стал получать советский паспорт. Они были поражены в избирательных правах (нынешним защитникам русского населения Латвии не худо было бы об этом помнить), но главное – при Сталине их фактически лишили возможности тесно общаться с родственниками, оставшимися за границей. А если бы те решились вернуться, их, скорее всего, арестовали и отправили в Сибирь или замучили на допросах, добиваясь признания об «истинных целях» возвращения в родные места. При Хрущёве и ездить туда-сюда могли, и свободно переписываться, и посылки из загнивающего Запада советские жители стали получать…

В общем, эта наша поездка, как выяснилось, на затерявшееся в сосновом лесу кладбище, закончилась на весьма дружественной ноте. У меня на душе отлегло, что сей суровый на вид прибалт не стал на мне вымещать своё недовольство советской властью, которое наверняка накопилась в его душе, и даже не намекнул. Из осторожности (а вдруг я донесу кому следует)? Или умудрённый жизненным опытом, не желая лишней болтовнёй укорачивать жизнь, свою и родственников, смирился с исторической реальностью?

Был и такой неожиданный контакт с местными. Однажды мы вместе с ними тушили пожар. Я был в караулке, только что сменился с поста, бодрствовал. Вдруг – тревога. По взвинченному голосу начальника караула было заметно, что не учебная, а всерьёз. Он и я, с лопатами наперевес (а их было всего две), первыми прибежали на пожар. За нами подтянулись и другие. Была поднята по тревоге и вся рота…

Кто не бывал на лесных пожарах, даже представить себе не может, как это опасно и страшно. И я до того случая тоже не представлял.

Стояло сухое лето. Дул напористый ветер. Пожар начался в гуще соснового леса, километра в полутора – двух от нашей караулки. Возможно, кто-то бросил непотушенный окурок (было воскресенье!), а может, просто искра из выхлопной трубы мотоцикла попала на слой сосновых иголок, которые плотным ковром застилали здешние территории. Воспламенялась эта сухая смесь, как порох. А вокруг много подроста. Ветер гнал пламя, и небольшие сосенки с треском вспыхивали, как спички, как порох. На них мгновенно сгорали все иголки, оставляя голые стволы. А пламя, подгоняемое ветром, уже набрасывалось на следующую жертву. Лезло вверх по стволам больших деревьев. Ползло по хвое, по сухой траве.

Что можно поделать с лопатами? Как противостоять такой разнузданной стихии? Нас никто этому не учил. А зря! Остановить огонь не могли. Встав перед огненным валом, сами бы сгорели или задохнулись от дыма. Мы боролись с ним сбоку. Но и тут было очень жарко. Я развернул пилотку и закрыл ею уши – чтобы не опалить. А как спрятать руки? Я с ужасом смотрел, как на кистях рук лопалась кожа, брызгала кровь и тут же запекалась…

Но мы продолжали молотить лопатами или палками по языкам ползущего по хвое пламени – лишь бы не позволить огневому фронту расшириться.

Рядом ходили латвийские лесники с ранцами-прыскалками на спине. Было смешно смотреть на тоненькие струйки спецраствора. Но других средств у них не было. Пожарные машины так и не приехали. Да и не знаю, сумели бы они пробиться через чащобу, по болотам и кочкам.

Но мы все вместе всё же справились. Нам удалось сузить поток огня, вывести его на заболоченный участок с редкими деревьями и остановить. Но это ещё не победа. Огонь затаился под слоем хвои, возле сухотравных кочек, ветер его раздувал, грозя снова погнать по лесу. Добив самые явные вспышки, мы вернулись в караулку.

Никто из латвийских лесников нас не поблагодарил. Там на пожаре. Может, считали, что именно «советские оккупанты», недисциплинированные и незаботливые, стали причиной пожара. А может, командиру части потом что-то хорошее и сказали. Но это не главное, главное, что мы вовремя пришли на помощь, бескорыстно, по-человечески. И лично я был этим удовлетворён.

Не знаю, как у других моих «одноротников», а у меня всегда было чувство, что мы служим в Латвии, как за границей. Особенно когда поздно вечером взвод возвращался с караульной службы, а командир заставлял нас в посёлке, на подходе к в/ч, по команде «Взвод!» топать со всей силой и громко петь строевую. Здесь мы чаще пели не «Марусю», а «Дальневосточная, даёшь отпор!». Не знаю, было ли это такое указание командования или просто сержант желал выслужиться перед начальством бравым шаганием подчинённых. Но, топая и голося вместе со всеми в притихшем посёлке, я ощущал неловкость: зачем нарушать гармонию тихого вечера, зачем демонстрировать, что мы тут сила? Уже тогда подкрадывалось это осознанное позже чувство: мы ведём себя, как оккупанты.

Что же удивляться тому, что к русскому (в широком, а не узко национальном смысле), особенно к человеку в армейской форме отношение бывало неприязненным. Латыши, помня о репрессиях после «добровольного» вхождения их молодой и слабой страны в СССР, конечно же, побаивались в открытую показать свою враждебность, но вели себя порой очень холодно. Демонстративно холодно. Вот строки моего письма, свидетельствующие о том, как чувствовал я себя в такой обстановке:

> «…О последней поездке в Ригу. До этого в Ригу я ездил только зимой и ранней весной, когда не было зелени, не было цветов, не было горячего солнца, летних ярких платьев, ощущения духоты, шума, тесноты и всего движения города. Летом Рига во много раз лучше.

> Я покупал фотоматериалы в центральном универмаге. По установившейся уже привычке я зашёл в буфет и купил вкусную булочку и стакан какао. Подзаправившись, я отправился бродить по городу. Город жил обычной и необычной будничной жизнью. На бульварах вдоль Городского канала много любителей тишины и прохлады. Я расположился на лавочке, посмотрел на прохожих, посмотрел на почти ручных голубей и нахальных воробьёв. И всё время я думал о том, что я – солдат, это ощущение покидает, только когда ложишься спать. Ты здесь не такой, как все. Ты нужен на посту, очень нужен, когда вдруг случаются стихийные бедствия (хоть бы и пожар!), но ты – нежелателен в городе, во всех общественных местах. Исключение составляет Гаркалнский клуб, да и то не полностью».

Чтобы разрушить эту отчуждённость, показать, что я с уважением отношусь к их стране, языку, культуре, я стал учить латышский язык. Помогал один из наших солдат-латышей, потом я купил учебник, словарь. Стоило в магазине сказать лишь несколько слов по-латышски: «Лаб диен!» (добрый день), «Свейке!» (привет), «Лудзу» (пожалуйста), и каменное лицо продавщицы тут же оживало, даже если потом ты говоришь только по-русски…

Много лет спустя, но ещё в советское время, провожая сына Сергея на традиционные летние сельхозработы в Литву, организованные его школой, я предупреждал: «Ты едешь за границу!»

Балтийские республики всегда оставались заграницей, не смирились с советской «братской помощью» и первыми выскочили из «нерушимого» Союза, по сути, уже при Горбачёве.

Но тогда, в 1950-е, мы демонстрировали дружбу народов. По большим советским праздникам наша часть давала концерт в местном клубе. С участием и местных, гражданских исполнителей. Кто-то пел, кто-то плясал, кто-то декламировал… На торжестве в честь Дня Советской армии, Виктор, помню, читал стихи – из «Василия Тёркина» Твардовского: «Шёл легко и даже браво. По причине по такой, Что махал своею правой, Как и левою рукой…» Ну, что ещё мог декламировать советский солдат? Стихи о советском паспорте Маяковского? И это было, тоже патриотично. Или про шолоховского деда Щукаря – по крайней мере, народ посмеяться может, и не про политику…

Местное население всегда приходило на эти мероприятия. В основном молодёжь. Ведь после концерта были танцы. Танцы устраивали и вне праздников – по воскресеньям. Но надо было безупречным поведением заслужить увольнение. Я старался. И в первое же для нашего нового воинского пополнения увольнение попал на танцы.

Выпуская на волю, старшина каждого чуть ли не ощупал, осмотрел, достаточно ли чисты подворотнички и сапоги, хорошо ли сидит впервые одетый праздничный китель. Ну, и напутствие: вести себя культурно, с местными не ссориться, не материться и, конечно, не употреблять алкоголь.

Танцы там проходили более организованно, чем на московских танцплощадках. Часто объявлялись «белые танцы». Нам привычные. А вот танцы «аплаус» («аплодисменты») нам были в новинку. Когда объявляют «аплаус», любой человек (парень или девушка) может подойти к любой паре и, похлопав в ладоши, отбить партнёра. Но и оставшийся не удел партнёр мог разбить любую пару. Даже только что созданную, хотя это уже считалось не совсем тактичным.

С первых же танцев у меня, как и у некоторых других расторопных «однополчан», появилась партнёрша. Очень красивая. Самая красивая в Гаркалне. Я сразу же её заприметил. И не только я, конечно. Первый шаг к нашему сближению сделал я. Пригласил на танец. Когда объявили «белый танец», она пригласила меня. То ли это был долг вежливости по европейским понятиям, то ли я тоже сразу же привлёк её внимание. Познакомились.

Вера (Вероника) отличалась от всех девушек внешне – брюнетка, с пышной копной волос и почти сросшимися бровями. Она не латышка по национальности: её отец – белорус, мама – полячка. Но я бы скорее посчитал её цыганкой. Недаром она занималась танцами и, несмотря на пышные формы, была в них весьма грациозной, сводя с ума солдатиков. Я не исключаю, что её настоящим, биологическим отцом был не светловолосый белорус Михаил, а какой-нибудь случайный, залётный красавец-брюнет. Если она родилась в феврале 1943 года, значит мама забеременела ею в начале мая 1942 года. До возвращения советских войск. Впрочем, возможно, что у пани Зоси было «пять капель» крови караимов, что издавна жили в Прибалтике и смешались с местным населением.

Училась Вера в латышской школе, в Риге. Фактически оба языка – латышский и русский – для неё были родными. Жила в старом частном домике на Видземском шоссе, почти напротив нашей казармы. Так что из окна второго этажа, где располагалась библиотека и где я с Виктором проводил свободное время, было видно, как Вера приезжает на автобусе из Риги со школьных занятий, как гуляет со своей лохматой собакой, уходит в посёлок, возвращается…

Жениться на местной девушке – это случалось. У нас с Верой это не получилось. Хотя мы долго переписывались. Я через год после демобилизации приезжал в Гаркалне и снял койку у их соседей по дому. А она (с подругой) приезжала в Москву. Я не только показывал ей достопримечательности столицы, но и пригласил её в туристический поход с нашей традиционной группой. Мои друзья сделали мне подарок: выделили для нас с Верой отдельную палатку. Но мы с ней вели себя «по-пионерски». После похода она призналась, что не ожидала такого дружеского приёма со стороны москвичей, что в их латвийской среде отношение к русскому пришельцу было бы иным: формально корректным, но не более, не таким открыто дружеским.

Потом она внезапно, после долгого перерыва в переписке появилась в Москве. Я получил её телеграмму в день подачи заявления в загс на мой брак с москвичкой… Мы её встретили в аэропорту. Но моего выбора («справа – кудри токаря, слева кузнеца»: в зеркальном, конечно, варианте) уже не могло быть. Поздно пить «Боржоми»… Вот если бы телеграмма пришла недели на две раньше…

Много лет спустя я, как журналист, приезжал в Ригу и, конечно, посетил (не мог не посетить) Гаркалне. В том старом домике напротив воинской части знакомого семейства уже не было. Прогуливаясь по изменившемуся посёлку, на ступенях красивого коттеджного типа дома увидел… «пани Зосю». Узнала. Рассказала. Вера долго, до 29 лет, не выходила замуж, пока не закончила политехнический институт и не устроилась на ВЭФ. Вышла не за писателя, как ей в детстве нагадала цыганка, а за инженера. Высокого, спокойного – типичного латыша. Он появился во время нашего разговора с Софией. «А Вера, – сказала её мама, – на своей машине, с двумя детьми поехала за грибами»…

А вот Анатолий Васильев привёз в Москву латышку. Был ли он до конца счастлив с ней, не знаю. Точнее, уверен, что нет. Так как, купив другого двухколёсного друга – мотоцикл, возил на нём юную москвичку… Чем закончилась эта семейная история не знаю. Наши пути разошлись. Простой работяга вдруг стал ревниво относиться к нам с Виктором, из-за нашей учёбы в вузах и некоторого карьерного роста. Возможно, завидовал. При каждой встрече стал подначивать «загнивающую интеллигенцию»…

### Досрочное возвращение на гражданку

Вернусь на воинскую службу, с которой у меня, в общем-то, всё сложилось нормально. Разве что за исключением питания.

Ежедневно ели жирную свинину – на завтрак и в обед. На первое в основном варили щи из квашеной капусты. Реже делали фасолевый суп, в котором ещё надо было умудриться поймать ложкой редкую фасолинку. Ежедневно кормили кирзой, то есть перловкой. На ужин чаще всего давали селёдку. Реже – жареную треску. Латвия – «морская держава». Плюс напомню то, о чём уже говорил, портил жизнь сломанный режим питания, когда дежуришь на посту. И даже у меня, при моей пониженной кислотности, стала появляться изжога. Тем не менее, за десять месяцев службы я поправился на пять кг и подрос на четыре см. И семидесятикилограммовый армейский вес оставался у меня эталоном почти всю жизнь. Прибавил килограмма три во время командировки в Грузию, где был вынужден питаться манной кашей (остроту тамошней кухни мой желудок категорически не принял). Ну, а с наступлением пенсионного возраста стал потихоньку «усыхать»…

Демобилизовался я досрочно не по медицинским показаниям. Вернее, не по моим. Больная мама оказалась в одиночестве. Отец, как я уже говорил, ушёл к другой, здоровой женщине. Он помогал маме, но бывал не ежедневно, а мама самостоятельно уже не могла ходить в магазин, да и в общественный туалет, до которого сотня метров от дома, к тому же отопление – печное, за дровами надо идти в сарай… И сердобольные соседки решили помочь маме. Не поставив меня в известность, они написали в Министерство обороны: мол, больная, одинокая женщина не может обходиться без помощи сына. А отцу строго-настрого приказали вообще больше не приезжать к маме, дабы не засветиться: ушёл так ушёл.

Вскоре, это было в августе 1958 года, меня в части удивили: сверху, мол, пришло распоряжение демобилизовать. А я о такой перспективе даже ничего не знал: мама мне ведь не сообщала. Но прошла неделя, месяц, а я всё хожу через день на ремень. Честно говоря, я даже не огорчился, что меня оставляют. У меня было какое-то раздвоенное чувство: и хотелось на гражданку – скорее поступить в вуз, и порывать с этим, признаюсь, полюбившимся местом не рвался, и перед ребятами чувствовал неловкость…

Успокоился. Служба пошла своим чередом. Причём в ней появился новый поворот. Автоматы ППШ решили заменить карабинами. Устаревшее оружие стали готовить к продаже какой-то африканской стране. Нам поручили перебрать запасы патронов. Их вываливали нам на переборку. С малейшими внешними недостатками – окислением, царапинами – отбраковывались. И их нам дали для учебной стрельбы. Если прежде экономили на этом, то теперь заполняли диск чуть ли не по полному.

Во время одного такого выхода на стрельбище меня после того, как я отстрелялся, отправили в оцепление. А я заблаговременно спрятал в кармане один патрон. Лёжа за дюной, прикрепил к стволу лиственницы записную книжку, подождал, когда начнут стрелять, нажал на спусковой крючок и продырявил её своей последней выпущенной в армии пулей. На память.

Тем временем мамины соседки не унимались. Написали письмо в газету «Известия». Оттуда его переправили в Минобороны с просьбой посодействовать моей досрочной демобилизации. Это подействовало. И в конце сентября меня со второй попытки всё же отпустили на гражданку.

Ещё когда я служил, мы договаривались с ребятами, что в День Советской армии, будем обязательно поднимать тост за тех, кто в данный момент на посту. Не знаю, все ли и долго ли эту договорённость соблюдали. Как-то постепенно всякие юношеские обещания растворяются в суете нашей жизни…

Что лично мне дала армейская служба?

В отличие от распространённого мнения, я не считаю год своей службы потерей времени. Возможно, я бы иначе рассуждал, если отбарабанил все три положенных года. Но не я сокращал своё пребывание в ОМСР. В армии я приобрёл кое-что важное для дальнейшей, взрослой, непростой жизни. Возмужал физически. Помню, когда я, ещё в солдатском бушлате, ехал в военкомат сообщить о демобилизации и приготовился выходить из электрички, сзади услышал писклявый детский голосок: «Дядь, вы сейчас выходите?» Удивился: я стал «дядей»!

Повысилась моя самооценка. Понял, что я вовсе не интеллигентный хиляк и могу выдерживать большие нагрузки, в том числе в экстремальных условиях, могу принять нестандартные решения, лишь бы не осрамиться, могу постоять за себя… Всё это в дальнейшей жизни мне помогало: и в журналистской работе, и в путешествиях.

Я понял также, что в армии, как и на гражданке: сволочь он и там сволочь, подлец, трус, предатель – он и там такой же, порядочный – он везде порядочный, даже в рамках жёсткого армейского устава. Армия – это слепок всей нашей жизни. Там так же выслуживаются перед начальством. Так же занимаются приписками, создавая видимость достижений. Там тоже есть преступники и герои будней. И, вопреки официозному пропагандистскому мнению, считаю, что армия не способна кардинально «перековать» человека. Физически укрепить – да (если не угробит), сделать послушным («дисциплинированным») тоже может, но из подлеца не сделает добра молодца.

Одно из приобретений армейской службы – дружба. Надолго или нет сохраняются эти связи – у кого как получится. Суровая служба, выявляя истинные качества людей, или сводит их надолго, или разводит навсегда.

У меня сохранились письма из ОМСР 1958–1959 гг. После моей демобилизации писали мне только трое. Нет, в основном двое – Валентин Сирица и Виктор Воробьёв, а третий – Анатолий Васильев лишь иногда что-то приписывал к строкам Виктора. По-разному сложились наши отношения. Хотя я с теплотой вспоминаю о каждом из них.

### Армейский друг возглавил кремлёвскую фотографию

> «…Мы находим нужным искать дружбы, не движимые надеждой на награду, но потому, что все ее плоды заключены уже в своей приязни».

> Марк. Т. Цицерон, «О дружбе»

Говорят, настоящая дружба, искренняя, не расчётливая, закладывается до двадцати лет. У меня так сложилось, что из-за неоднократной перемены места жительства, и особенно из-за долгого отъезда в Якутию, из-за перемены профессии и круга интересов детско-юношеские дружбы сами собой угасли. И фактически единственным другом в моей жизни остался Виктор.

При демобилизации я подарил ему свою простейшую советскую камеру «Смена». И тем самым невольно помог ему в выборе основного его любимого занятия – фотографией. В отличие от меня он добился в этом больших успехов. Печатался в серьёзных журналах, принимал участие в фотоконкурсах, в том числе в международных, где завоёвывал призы. Но реальную карьеру он сделал на административном поприще.

Начал он её, вероятно, позавидовав мне, когда меня пригласили работать в райкоме комсомола. Его не пригласили, Он сам туда пришёл. Когда после дембеля, ещё безработный, он пришёл становиться на комсомольский учёт, то набрался смелости и спросил, нет ли для него какой-нибудь подходящей должности. На удивление работа для парня с улицы нашлась.

В те годы власть озаботилась организацией книгочтения всей молодёжью. Городское объединение «Москнига» открыло во всех столичных райкомах комсомола штатные ставки для инструкторов по пропаганде книг. То есть платила зарплату «Москнига», а реально руководили ими комсомольские органы: организовывали всякие конференции, встречи с писателями, выездные продажи, массовую подписку на собрания сочинений. Так что «Москнига» была материально заинтересована в такой деятельности, а комсомол рапортовал о проделанной «общественной» работе.

Как у любого приличного советского предприятия, у «Москниги» был свой пионерлагерь. Туда Виктора пригласили в вожатые отряда. На следующее лето его назначили уже старшим вожатым. На его карьерное счастье в этот пионерлагерь приезжала городская проверочная комиссия, в которую входил ответственный сотрудник комбината «Известия». Виктор умел произвести хорошее впечатление – контактен, находчив, перед начальниками не тушуется, неравенство в возрастных и административных уровнях минимизирует юмором. К тому же он креативный работник. И представитель «Известий» переманил Виктора к себе.

Известинский пионерлагерь располагался возле одного из озёр Мещёры. Я там не был. Но одну байку из истории этого лагеря запомнил. Когда-то, задолго до Виктора, отдыхал там сталинский сыночек Вася. Как известно, отпрыск вождя был непредсказуемым, своенравным и, разумеется, недисциплинированным. Однажды он ушёл гулять. Без дозволения. И исчез. Найти не могли. Скандал! Последствия для руководства пионерлагеря могли быть трагическими. Вплоть перевода на «отдых» в другой лагерь, где-нибудь в районе вечной мерзлоты. А Вася, утомившись от свободы, уснул в стоге сена…

Но и в этом, знаменитом приключениями Сталина-младшего, пионерлагере Виктор задержался недолго. Хозяином комплекса «Известия» (издательство плюс редакция) был Президиум Верховного Совета СССР. Это что-то типа нынешней Администрации президента РФ. И Виктора пригласили на должность сотрудника этого Президиума и начальника пионерлагеря этой могучей организации.

В самом Президиуме он занимался такой, например, работой как подготовка подарков для иностранных делегаций. Поскольку у каждого народа свои предпочтения, то при скудной советской ширпотребной промышленности приходилось немало поломать голову, чтобы помимо палехских шкатулок и жостовских расписных подносов дарить дорогим гостям что-то ещё.

Была у Виктора и другая попутная обязанность – обеспечивать сотрудников пригласительными билетами на корпоративные мероприятия. А поскольку советских праздников было немало и они ежегодно повторялись, то приходилось придумывать новый вид этих пригласительных. Имея навыки художника, Виктор позволил себе сам разрабатывать их. Но, будучи штатным сотрудником, он не имел права получить за это художество материальное вознаграждение. Приглашённый со стороны имел, а он – нет. Такой вот советский парадокс. И, чтобы получить хоть шерсти клок, Виктор пригласил меня в качестве художника. Представил меня начальнику, я заключили договор. Виктор нарисовал, я подписал, получил гонорар.

Мы славно посидели в одной из первых в Москве шашлычных – на Маросейке…

Конечно, труд в таких высоких госучреждениях хорошо вознаграждался. Но главный жизненный успех не в зарплате. Я никогда не спрашивал о её размере, а Виктор никогда этим не хвастался. Не думаю, что она была большой у рядового клерка. В таких организациях главное не деньги, а привилегии. Виктор сначала получил квартиру в престижнейшем «красном квартале» на Юго-Западе столицы. Затем, с расширением его семейства, ему дали квартиру побольше – трёхкомнатную. Правда, в весьма неустроенном тогда и пустынном районе: где-то в Конькове. Помню, автобус вёз меня к нему от станции метро через какие-то пустыри. Виктор не очень был доволен местом, но объяснял это тем, что он занимает ещё недостаточно высокую должность, чтобы претендовать на хорошую квартиру в более престижном месте.

Также по должности он пользовался служебной машиной. Сначала он имел право на заказ «Волги» один раз в неделю. Потом на все рабочие дни. А потом и в нерабочее время, в том числе и в выходные дни. В частности, для того, чтобы ездить с семьёй на базу отдыха на Истре, неподалёку от станции Снегири.

Там тоже летнее жильё распределялось по рангу. Виктору дали угол в коттедже на две семьи. Более значимые фигуры занимали и более комфортабельные апартаменты. Я видел эти «значимые фигуры». Они степенно ходили по тропинкам, ровно дыша чистым подмосковным воздухом. Иногда Виктор шептал мне на ухо: «А это – зав отделом… А этот…» Тогдашнего секретаря Президиума Георгадзе я там не видел. Да и вряд ли он отдыхал в Снегирях. Ему по рангу можно было воспользоваться более престижной базой отдыха. В том числе на берегу Чёрного моря.

Ещё одна очень важная привилегия была в Президиуме – продукты питания. Виктор мог заказать то, что в обычных магазинах просто так, без знакомства и без блата не купишь. В том числе красную икорочку, копчёную колбаску, индийский чай, растворимый кофе… Почти такой же набор могли себе позволить и работники других московских учреждений и отдельных крупных предприятий. Однако гораздо реже и по другой цене. Раза два я заходил к Виктору в гости на работу (в этом здании сейчас Администрация Президента РФ; с тем же привилегиями?). Естественно, он водил меня в их буфет. Такого разнообразия продуктов, в том числе дефицитных, я больше нигде не видел. Но главное – их цена! Я балдел. Однако взять с собой лишнее не позволялось: заказал, съел и переваривай. Причём это был «обычный» буфет на их этаже. Полагаю для более важных чинов буфеты были в отдельных закоулках и более насыщенные хорошими продуктами.

Что-то подобное было и с ширпотребом. Был отдел заказов. Так же в соответствии с рангом, по согласованию с соответствующим отделом, можно было приодеться, обуться и т. д. Но там я не бывал, и на какого рода заказы имел право невысокого ранга клерк Воробьёв, не знаю. Тактично не спрашивал, а он не любил распространяться на эту тему: дружба дружбой, а служба службой – в такой, по сути, полузакрытой организации.

Но и работа в Президиуме оказалась не пределом карьеры. Виктора назначили руководителем кремлёвской фотографии. Она располагалась в здании ГУМа. Новый начальник устроил для меня экскурсию по этому секретному, подпольному в прямом смысле предприятию. Никакой вывески. Ничем не выделяющаяся дверь. А за ней… Специалисты колдуют над очередными портретами руководства страны. Оказывается, снимки эти регулярно обновляются. С возрастом меняются лица. Да и мода на галстуки и воротнички тоже. К тому же менялись и сами члены высших органов власти.

Из всего обилия портретов мне запомнился один – Косыгина. С ним была особая морока. Оказывается, у нашего тогдашнего премьера была громадная родинка возле носа! Это сколько было работы у ретушёров, когда фотокорреспонденты делали текущие событийные снимки для публикации в газетах и журналах! И советские люди не подозревали о такой внешней особенности Алексея Николаевича.

Чтобы обновить верховную фотолетопись, даже члены политбюро ЦК КПСС вынуждены были посещать фотолабораторию. Только здесь имелась такая высококлассная закордонная техника, как, скажем, от шведской фирмы «Хассельблад». Но как здесь, в многолюдном месте появиться тем, кого бережёт охранка?

Некоторые кремлёвские небожители, правда, пешком приходили. От Спасских ворот – сотня метров. Да и от переулка, где квартировали некоторые советские бонзы, тоже недалече – можно и размяться. Под наблюдением охранников. А вот генсеку Брежневу, из-за соображений безопасности (всё-таки стреляли в него!), да и жил он подальше, пришлось приезжать на машине.

Однако перед входом в ГУМ стояли металлические ограждения, дабы ошалелые от отсутствия товаров советские покупатели не попали под колёса стремительно проносящихся машин, в том числе и тех, что вливались в Спасские ворота Кремля (или выезжали оттуда). Накануне приезда генсека Виктора посетил генерал, отвечавший за безопасность главного коммуниста мира. Осмотрел все помещения. И снаружи – как припарковать главную машину страны. Ночью пешеходное ограждение срезали. Утром сюда подкатил членовоз. Леонида Ильича сфоткали. Он уехал, ограждение приварили. Народ перемен не заметил.

К сожалению, Виктор рано ушёл из жизни – в сорок два года. Травма головы, полученная им ещё после окончания школы, когда он упал с велосипеда, дала о себе знать. Мог повлиять и конфликт в семье, жена подала на развод, а у них было двое симпатичных детишек – В3 (Воробьёв Виктор Викторович) и дочурка Наташка.

Накануне операции Виктор сказал мне, что его мучают постоянные головные боли. К тому же во время экскурсии по кремлёвской стене (ему удалось добиться разрешения для осмотра особо охраняемого государственного объекта), надо же такому случиться, он стукнулся там головой. Стена широченная, но есть узкие и низкие переходы…

Мог ли я предположить, что через несколько дней буду говорить о моём друге на траурном мероприятии в связи с его похоронами?!

### «Давали поощрение тем, кто “лижет спину, лижет ниже”»

Более полувека сохранившимся у меня солдатским письмам. Я вчитался, и всё ожило. Будто это происходило только вчера! И неужели – с нами?

О чём мы переписывались? О моей гражданской жизни и о их будущей работе, о девчонках… Ну, и конечно, о повседневной жизни в казарме и вокруг неё. Письма цитирую именно так, как было написано, без редакторской правки. Понимаю, что грамотных читателей это может раздражать. Не для демонстрации малограмотности нас, двадцатилетних, сохраняю, просто хочу оставить авторский стиль, а править выборочно – это уже искажение.

Сначала процитирую выдержки из писем Виктора.

Первого октября 1958 года Виктор написал мне:

> «Знаешь, Анатоль, твоё письмо, не в пример первому, было очень интересным. И про Москву, и про родителей, и про Лилию [в скобках мои нынешние, 2020 года, комментарии: Лиля – московская девушка Виктора, которую я даже устраивал на работу; они давно были знакомы, переписывались, но потом всё же расстались, она вышла замуж за одноклассника, так и не дождавшись Виктора из армии; и это одна из проблем службы в армии: дождётся – не дождётся]. Если бы ты знал, как я тебе завидовал в тот момент, когда ты сидел у моих родителей или шёл с Лилией… Ты хорошо подметил свойство моей матери не верить девушкам, и Она всегда боялась моего с ними общения. Всячески выгораживала… Приехал Васильев. На первенстве республики [Латвии] его команда заняла первое место. Он выполнил норму мастера [по велоспорту]… Были с Анатолем в увольнении…»

Через неделю Виктор сообщил о своей самоволке и о воре-сержанте:

> «Вчера я с Анатолем толкнулся в беспримерную по глубине самоволку. Ездили с ним на велосипедах в Сигулду. Если бы ты знал, как там красиво! Ты, конечно, представляешь, каково мне (не садившемуся 2 лета на велосипед) было ехать с Анатолем тем более на машине Вячина [замполит]. Но Анатоль сказал, что я держался молодцом. Молодец, молодец, а сидеть сейчас больно. По дороге оттуда набрали в саду яблок. Пуйка [по-латышски – мальчик] за рубль (больше не было) собрал нам десятка два… Каким-то чудом никто не заметил моего исчезновения… У нас в роте неприятная новость. В день отъезда домой Керимбекова [был командиром моего отделения, очень порядочный парень, из Казахстана] обнаружилась пропажа некоторых вещей у ребят (тенниски, коврик, фонари). Но ребята на Керима даже не подумали. Все обратили внимание на то, что Мельник [был помощником командира моего взвода, старший сержант, призван из Западной Украины, тот самый, с которым тушили лесной пожар] отправил днем позже посылку (уже шестую). Сиденко занялся этим делом, посылку с полдороги вернули. Все вещи оказались в ней. Сиденко уговаривал взвод не трогать его. Не знаю, что будет. Я спросил у Сиденко, будут ли его судить за это, а он ответил, что не будут. “Сами, – говорит, – накажем”. Разжалуем до рядового и по комсомольской линии строгий выговор. Я, конечно, за исключение. Таким не место в комсомоле… Сейчас нам покажут “Золотую симфонию”. Анатоль говорит, что фильм золотой”».

Тринадцатого ноября 1958 г. Виктор сообщает о кадровых перестановках в части:

> «Изменений масса: ушел батек, ушел Павлов, приехали салаги [это о командире части, офицерах и солдатиках]. Сержантов ещё не привезли… Павлов перед отъездом на собрании громогласно объявил нам с Анатолем отпуск и мне соплю на погон… Думали поехать вместе и завалиться к тебе. Но ничему не суждено было сбыться. Объявление так и осталось объявлением. Мне к празднику не подбросили даже благодарности. Давали поощрение тем, кто “лижет спину, лижет ниже”. Боюсь, что мне прекратят поездки в изостудию».

Третьего января 1959 г. в писанину Виктора вклинился Анатолий Васильев:

> «Здравствуй, Анатолий Семенович! Сидим рядом с Анатолем, говорим о разном. Несколько часов назад видел твою Веру. Вышел из роты, а она шла к остановке. Хотел догнать, чтобы передать твой привет. Но не успел – подошел автобус, и она уехала. Новый год встретил весьма и весьма посредственно. Правда, когда стрелка проходила цифру 12, я смотрел на твою Верочку. Она в клубе заправляла музыкой.

> А теперь я, т. е. твой тёзка, напишу немного. Виктор писать не может, его снова забрали в штаб, там ему всегда дают халтуру. Новый год Виктор и Сима “Пулемёт” [Семён Гольдштейн, тоже москвич; как технаря и дисциплинированного парня его сразу назначили в оружейную – раздавать и принимать автоматы, а также следить за их содержанием] встречали отменно, они были в клубе и по баночке тоже бросили где-то у девочек. Мне с новым годом “повезло”: наше отделение было дежурным, чистили картошку в канун нового года… Наш Виктор очень огорчён, что идёт на улице дождь, а не снег [Виктор на гражданке занимался слаломом, ведь он жил прямо на Воробьёвых горах!]. Я смеюсь, говорю что скоро буду на велосипеде ездить, а лыжи нужно поставить куда-нибудь подальше, пусть пылятся…

> Анатоль, продолжаю… Недавно был на встрече с писателем Н. Задорновым. Ты его, конечно, знаешь [знать-то я его знаю, популярным был автором, а я его так и не удосужился почитать – очень толстые у него, отпугивающие книги]».

27 января 1959 г. Виктор о своём настроении:

> «Не получал я по английскому двойки, не пропускал занятий [это о моих стенаниях], а настроение у меня пожалуй хуже твоего. Почему?.. Попал я тут тоже в комсомольские начальники взводного масштаба. Вот уже с месяц не могу собрать бюро. Представляешь какова тут жизнь?! Сейчас творится что-то невообразимое: полная нехватка людей, гоняет новый взводный почём зря, я даже раз попал на строевую и ползал по-пластунски… О Н. Задорнове я мало что могу сказать т. к. я еще не дочитал его книгу “Капитан Невельской”… Я недавно попал на совещание военкоров “За Родину” [газета Прибалтийского военного округа]. Отлично провел пару дней. Сейчас чуть поактивнее пишу туда. Даже портрет послал, сделанный карандашом. Напечатался в “Советском воине”… Фотографией заниматься некогда совсем. Мой конкурент совсем меня забил. Да, и кто бы ты думал этот конкурент? Ваня Клюшник!! Удивлен? Купил “Зоркий” и шлепает каждую ночь с цветочками карточки, а днем раскрашивает».

Шестнадцатого апреля 1959 г.:

> «Хорошего мало: работа, наряд, наряд, работа. Живем по такой формуле. Лилька обещала приехать, раздумала, ты обещал – тоже молчишь. В чем дело, кто поймет этих москвичей. Мне писем не пишешь, Вере не пишешь. Чем объяснить? Зазнался или руководящая работа действует?.. Тут у нас недавно проезжал Хрущев Никита. Сколько шуму было перед ним. Все ломали и красили…

> Напечатано уже 4 рисунка. Готовлю еще кое-что. А в остальном жизнь однообразна».

Восьмого мая 1959 г., Виктор – о девушках, о доверии и о своём творчестве в казарменных условиях:

> «Отношения мои с женским полом Латвии прежние. Если не считать одного ночного свидания все с той же Аннушкой [не помню, кто такая]. Она меня вчера здорово озадачила. Позвонила в роту по телефону и просила помочь ей составить план к 8 сочинениям (всего лишь!). Это за 4 часа. Ну, я забрал у нее учебник и 5 тем и написал планы. В 23.30 я уже передал ей их и заодно позвонил товарищу в Москву и попросил выслать сочинения. После я себя здоров ругал. Удовольствие обошлось в 13 руб., а у меня сейчас в кармане ровно столько и придется их отдать. Дело в том, что я звонил без заявки. И девушка в Баложах на почте совершенно не зная меня поверила на слово и заплатила эти деньги. В субботу я должен ей вернуть их. В студии занятия идут неплохо. Раз ездил уже на этюды за Ригу на Двину… Недавно печатали в газете пару моих рисунков с сенсационным заголовком: “Рисунки солдата Воробьева”».

Ещё забота Виктора: нужен новый фотоаппарат. Подаренная мною примитивная «Смена» исчерпала свой ресурс. Он нацелился на «ФЭД-2». Это же надо так придумать: фотоаппарат назвали по аббревиатуре ф.и.о. главного чекиста первых лет советской власти – Феликса Эдмундовича Дзержинского. Дело в том, что эту камеру делали в колонии. Так сказать продемонстрировали успехи советского перевоспитания. Хотя сам аппарат слизали с зарубежного оригинала. Да и подневольный труд был весьма выгоден государству: платили копейки, и продукция оказалась весьма прибыльной.

### «Надо быть зверем для солдат, тогда будешь хорош для начальства»

…Какое-то время переписывался я и с Валентином Сирицей. В первом же ответном письме он сообщил, что получил лычки ефрейтора и избран секретарём комсомольского бюро. Причём избран по такому же печальному случаю, как я в своё время на МИЗе. Сняли с должности секретаря. Но тут дело ещё серьёзнее. Так как пахло «делом». Об этом я уже цитировал Виктора. Но интересна интерпретация и другого свидетеля этого позора, тем более свидетеля – украинца:

> «После того как ты уехал домой бывший сек. бюро Мельник прокрался. Его поймали. Ну, а я стал и.о. сек. бюро. Он отсидел 20 суток и отпустили домой. Вопщим спасли, а то было чуть не посадили на 2–3 года за воровство».

После моего отъезда пришло в часть пополнение. Новобранцев Валентин охарактеризовал своеобразно:

> «Собрания проходят очень плохо. С молодых нету ни одного такого как мы с тобой… Все белорусы с Брестской области. Такие что боятся слово сказать о хорошем, а о плохом конечно находят слова. Тяжело так работать. Да признаюсь я мало тебя поддерживал, а то б по-настоящему бы тебя понял… Это моя вина. Теперь нету такого человека, который поддерживал хорошую работу».

К сожалению, я так и не узнал, чем же белорусы были недовольны. А что многие комсомольцы лишь числились в «передовом отряде молодёжи», но сами чурались общественной работы, так это было повсеместно. Зачем тогда вступали? Насильно-то никого не заставляли. Ради карьеры? Беззаветно активный общественник Сирица не мог уразуметь, что далеко не все жаждут «бороться за построение коммунизма» на своём месте, что таких преданных романтиков, как он и я, были единицы…

О чём всегда и везде говорят парни? Ну, уж не о политике. О девушках, конечно. Валентин признаётся:

> «Толя, а ты не дурной (это шутя) что избрал такую девушку, как полячка. Ну а в меня [он часто употребляет “в” вместо “у”] нету, попрежнему».

Потом вдруг сообщает о «прискорбном» событии:

> «Толя в меня случилось трагическое положение, может быть не так выразился… Случилось то чего я больше всего боялся и не ожидал. Прямо говоря влюбился в девчёнку и причём не в шутку. Но сказать ей не могу. Она встречается с одним солдатом с полигона. Правда я сказал об этом один раз Апреликову [нашёл кому сказать, трепло]… Дошло до Ионцева, а тот сказал ей. Вот неудобно ей на глаза появляться. Но думаю всё таки сказать ей. Ведь мы с ней немного переписывались когда я лежал в госпитале, а теперь никак не подойду. Да если бы танцевал то легче было бы. Но ничего постараюсь набраться смелости и подойти что бы было ясно: или или… А кто такая? Черневич Франя. Тоже полячка кажется… Живёт недалеко от клуба… Знаешь и аппетит пропал… Хлопцы смеются мол признайся ей, а то с голоду помрёшь и она не узнает, что ты из-за неё умер».

Через несколько месяцев пишет мне, как ни в чём не бывало, и не умер, и будто никакой Франи в помине не было:

> «Наступает весна-красна, но как обычно всё также за этим караулом и дня не видишь. И мне хочется сейчас быть рядом с подругой. Но что поделаешь, надо служить. Да, познакомился с одной заочницей и теперь уже трудно отцепиться. Понимаешь она мне верит что приеду к ней. А если человек в тебя верит то совести не хватает отказаться от такого человека. Не знаю что будет дальше. Время покажет но если всё будет хорошо то придётся к ней ехать в город Иршава Закарпатской обл.».

Ну, да, как в популярной тогда советской песне пелось: «Ты только жди!»

Вторая навязчивая тема у солдат: что делать после демобилизации? Таких как я, кто уже имел профессию, тем более диплом специалиста, в нашей части было наперечёт. Валентин планировал:

> «Кроме того, что я радиоделом буду заниматься, хочу учиться и работать по такой профессии что б она была связана с политической работой. Охота этим заниматься. Не знаю получится ли. Ты спрашиваешь об изучении Ленина. За последнее время занимаюсь токо радиоделом конечно теоретически… Да плохо что в меня только 8 классов, а то б я и не думал куда пойти».

Через некоторое время попросил:

> «Знаешь, я без радиодела не могу. Сейчас пока теорию изучаю и обязательно стану радиоконструктором. Помоги мне в этом деле… Зайди в книжный посмотри если есть книги касающиеся конструкции и технологии изготовления любой радиоаппаратуры, приёмников, передатчиков на полупроводниках и на лампах, магнитофонов, радиол, измерительной аппаратуры и также есть в книгах описание, ветроустановка для получения переменного тока. Напиши мне я буду выписывать фотокопии с Ленинграда и Москвы».

И ещё об учёбе, знаниях:

> «Как мне хочется учиться ну и конечно и работать без работы нельзя. А главное учиться дальше и выше чтобы больше принести пользы народу».

Да, с восемью классами много пользы народу не принесёшь. Впрочем, на каком-то своём трудовом пятачке при добросовестной работе и с неполным средним человек вполне сгодится, может заслужить почёт и уважение. Но Валентину, видимо, хотелось совершать что-то очень значимое, заметное…

В очередном письме он сообщил, что стал командиром отделения. Рассказывал о достижениях: «заняли в роте третье место», «в отделении теперь уже четыре ефрейтора – это уж я постарался», а также и о проблемах с отдельными подчинёнными. Но больше и горше – о взаимоотношениях с тем же злосчастным Апреликовым и командиром взвода старшим лейтенантом Сиденко.

Болезненно переживал Валентин разлад с командиром взвода Сиденко.

Началось это с комсомольского собрания, на котором рассматривали заявления двух солдат об их вступлении. Парней поддержали командиры отделений, помкомвзвода, сам Сирица, как секретарь комсомольского бюро. А вот «злопамятный» Сиденко заартачился, вспомнил, что ещё два месяца назад им сделали замечания. Какие именно, Валентин не сообщил, но, предполагаю, не столь уже существенные, если сослуживцы не придали этому особого значения, к тому же поверили обещаниям вступающих не допускать впредь никаких нарушений.

Из-за жёсткой позиции старлея собрание было сорвано, его попросту распустили. Мне было странно про такой исход читать: если комсомольцы поверили, почему не провели голосование? Они же решают, а не отдельный офицер, даже если он член компартии! Испугались противостояния с начальством?

А вот Валентин не побоялся пойти на публичную конфронтацию со своим командиром. «Как же можно не доверять людям?» – возмущался он на собрании и в письме ко мне:

> «После он вызывает меня в канцелярию и тут мы срезались. Он говорит, что мол почему принимаешь нарушителей. Я сказал, что ведь они дали слово. Ведь человеку надо верить. Ну и пошла в нас перестрелка. Я ему вспоминал Макаренко и многих других примеров. И так мы в мнениях о вере в человека разошлись. Теперь он меня готов съесть. Мстит всё время».

То, что написал мне Сирица, в моё представление об офицере никак не укладывалось:

> «Сейчас очень плохое настроение… Вызывает меня Сиденко к нач. караула. Тот сейчас спит в кабинете. Ну и говорит мол ответь какие страны входят в Средний и Ближний восток. Я отвечаю правильно. Потом задал вопрос когда проходил 14 съезд компартии. Я говорю что не был на нем и не знаю когда он был (я сразу понял для чего эти вопросы задал). Дальше он говорит почему коза серит круглым гамном, я сказал не знаю, а он сказал мне: если ты не разбираешься в гамне то, где тебе разобраться в политике. Как интересно ты ему ответил бы но я не нашёл слов для выражения. И ещё в добавок два ком. отделения Апреликов и Соколов сидят рядом и смеются тоже с Сиденком.

> Как же теперь хорошо служить и относиться к нему? А? Я теперь как дурной не знаю что и делать. Наверно придётся отказаться от ком. отделения и от сек. ком. орг. Пускай работают жёполизы а я никогда не подтирал жёпу никому в жизни и не буду. Так к примеру делают выше указанные командиры отделения. Вот такие дела. Посоветуй как после этого поступить мне».

И ещё одна нелицеприятная характеристика Валентина армейской службы:

> «Здесь любой человек будет плохим, для нашего начальства. Дело в том, что надо быть зверем для солдат тогда будешь хорош для начальства».

Потому и нужны были такие люди, как Апреликов? Впрочем, тут и от конкретного офицера зависит. Не все были такие, как Сиденко. Даже в той же нашей отдельной роте.

Не помню, что я посоветовал Валентину. Да и что мог посоветовать, находясь за восемь с лишним сотен км от ОМСР и на гражданке? Не могу сейчас предположить, как бы я повёл себя тогда в подобной унизительной ситуации. Потому что её невозможно даже представить. Со мной Сиденко никогда так не повёл бы себя. Жизнь, в том числе и армейская, убедила меня, что к тебе относятся так, как ты этого позволяешь.

Мне было жаль Валентина, старавшегося служить честно и строить человеческие отношения по-коммунистически, «по-ленински». И такое вот разочарование, крах убеждений.

Он, видимо, показал в этой жёсткой армейской среде свою мягкотелость. Ну, например, как же это так: секретарь комсомольской организации – и подобное унижение терпит?! А с другой стороны: что же это за воинская часть, что это за командиры, которые честного служаку доводят до отчаяния, до нежелания служить, точнее – прислуживаться.

Уж не помню, в какой момент и почему наша переписка с Валентином оборвалась. Через год после моей демобилизации я, как уже говорил, приезжал в Гаркалне. Мы несколько дней провели вместе с Виктором. Его отпустили со мной прогуляться по Риге. Потом мы устроили прогулку до реки Гауи.

Но не помню, чтобы мы встречались с Валентином. Наверно, его перевели в другую часть. Такая практика переброски кадров была. Сам Валентин об этом ранее писал мне. И он, кстати, сам хотел перевестись туда, где была бы более осмысленная служба – рядом с радиотехникой. И подальше от Сиденко.

Послеармейская судьба Валентина мне неизвестна. Получил ли какое-то более достойное образование? Стал ли радиотехником? Или – «политическим работником»? И если дожил до краха коммунистической системы и развала «нерушимого Союза», то – как он, «верный ленинец», но человек, ищущий справедливости и честности, на все эти метаморфозы среагировал?

Зачем я так подробно процитировал письма армейских друзей? Чтобы наглядно продемонстрировать, не в пересказе, а из первоисточника, как на самом деле проходила служба (а именно мелкие детали показывают истинное состояние), какие разные приходят в армию парни, как по-разному они реагируют на уставные требования и неуставные отношения, как по-разному складываются их дальнейшие судьбы…

В этих письмах – социальный, интеллектуальный и даже в какой-то мере идеологический срез молодёжной среды тех лет. Ведь у меня других писем парней – документальных свидетельств эпохи не было. В них всё так, как было на самом деле, а не как я навспоминал бы полвека спустя. Это – правда той жизни. Далеко не всегда благодатной, как воспевают её нынешние сторонники возврата в СССР.

Несмотря на отдельные мои личные приобретения во время службы, скажу и о её неэффективности. Зачем три года держать здоровых мужиков на примитивной охране? Чтобы овладеть навыками пользования стрелковым оружием (тем более устаревшим и снятым с вооружения автоматом ППШ), достаточно одного месяца. Это – не ракетная установка, не танк и не самоходка… Плюс некоторое время – для изучения устава, приёмов поведения в полевых условиях, строевой подготовки. И то, что, в конце концов, государство согласилось на использование контрактников и аутсорсинговых фирм для обслуживания воинских частей, а на срочную службу стали призывать лишь на год, это – безусловный плюс. Современная армия должна быть профессиональной, с высокой выучкой, оснащённой самой передовой техникой. Только такая она способна реально противостоять хорошо оснащённому внешнему врагу. Это – аксиома.

И ещё: армия существует для защиты страны, её народа, а не для обслуживания генералов и не для решения текущих, порой весьма сомнительных политических задач правящей верхушки в международных отношениях.

### В логове «вражеской» армии

Через тридцать четыре года после моей демобилизации я мог сравнить нашу армию с «вражеской» – американской. Конечно, я там не служил, а лишь несколько часов побывал в воинской части, к тому же не на полевых учениях. И мои сравнения не о боеготовности, а о том, в каких условиях жили их военные и как они готовились к выходу на гражданку.

В начале 1990-х международный Фонд Алердинка помогал налаживать контакты Запада с обновляющейся Россией. И прежде всего через журналистов. Фонд организовывал круглые столы, которые даже транслировались нашим телевидением. А к нам, в газету «Куранты», при поддержке этого Фонда на стажировку из американского города Атланта прибыл корреспондент Дэвид Голдберг. Он два месяца считался нашим сотрудником, писал на те темы, которые выбирал сам. Мы ему в этом помогали, поскольку русский язык он знал недостаточно.

При поддержке того же Фонда с ответным визитом в США от «Курантов» полетели я и корреспондент международного отдела Костя Эггерт. Теперь он носит семейный титул – «фон Эггерт». После «Курантов» работал в «Известиях», потом много лет возглавлял московское бюро «БиБиСи», оттуда был приглашён в российский филиал «Эксон-Мобил», затем – радиостанция «Коммерсантъ-FM», телеканал «Дождь»… А в нашей редакции это была первая его профессиональная журналистская работа. Но он единственный, кто хорошо владел английским, да и претензий к его работе у меня не было. Так что такую почётную поездку вполне заслужил.

В Атланте нас принимал тот же наш стажёр Дэвид Голдберг. Он организовывал интересующие нас встречи с американцами. В то время в нашей стране одной из горячих тем стали сокращения в армии и проблемы приспособления кадровых офицеров к «мирной» жизни, причём в условиях перехода к рыночным отношениям, которые нашему народу были, по сути, неведомы. И нам было интересно узнать об опыте американцев. Ну, и заодно – посмотреть, как же живут простые солдаты.

Об этом в газете «Куранты» одиннадцатого февраля 1992 года был опубликован наш отчёт о посещении военной базы, история которой началась ещё в 1885 году. В Форте Макферсон размещалась Третья армия (скорее всего, только часть этой армии), которая была известна на весь мир своими боевыми действиями в районе Персидского залива (в 1990–1991 гг.), участием в операции «Буря в пустыне», устроенной американцами в ответ на агрессию Ирака против богатого, но практически безоружного Кувейта. В нашей стране уже была повержена коммунистическая система с её монополией на всю идеологию, а потому мы писали правдиво, без традиционного для нашей прессы антиамериканизма. Мы просто с любопытством узнавали и потом честно рассказали отечественным читателям о бытовом армейском опыте:

> «Многое поражает в Америке советского человека. Но эмоции не аргумент. Особенно для самых стойких борцов за наш социалистический путь. Поэтому мы постараемся избегать эмоций, а будем говорить языком фактов и цифр. В том числе о частной жизни в американской армии

> После консультаций с Пентагоном нам разрешили посетить армию. Нас не интересовали ни оружие и его качество (не сомневаемся – оно, как и во всем, выше, чем у нас) и количество (а тут мы впереди планеты всей), ни боевой дух армии, ни идеологическая обработка военных для создания «образа врага». Нам просто хотелось узнать, как живут американские солдаты и офицеры. От чего, собственно говоря, и зависит боевой дух. А также узнать, как военные готовятся к гражданской жизни. И последнее для нас особенно важно, учитывая сокращения в нашей «непобедимой и легендарной».

> Что такое советская воинская часть – всем нам, даже не служившим, хорошо известно: это массивные ворота на въезде, гигантские заборы, километры колючей проволоки. В Форт Макферсон (Fort McPherson), что на окраине города Атланты и где размещается штаб 3-й армии, мы въехали, не увидев никаких заборов. Нет даже КПП?! Стоит на шоссе небольшой дом. Рядом грациозными жестами военный регулировщик пропускает довольно интенсивный поток своих машин – их легко определить по специальному пропуску на лобовом стекле. Нам, чужакам, он объяснил, откуда можно позвонить, разрешил развернуться за его спиной (а если бы мы вдруг помчались в глубь базы?). И после звонка сопровождавшего нас американского коллеги какому-то начальнику мы на «своей» же машине, безо всяких письменных пропусков и досмотра наших вещей проехали на почти не доступную прежде для советских журналистов территорию.

> Припарковав скромную «Мазду», мы пересели в шикарный «Бьюик», и офицер управления внешних связей этой армии привез нас к неказистому одноэтажному зданию, где в течение нескольких часов мы выведывали «секреты» боевого духа «потенциального противника». И вот какие секреты удалось выведать (за достоверность всех данных ответственность несет американская сторона).

> В армии США можно служить с 17 лет – но только с разрешения родителей. С 18 – можно решать самому (самой). В том числе и выбирать – то ли стать профессиональным военным до пенсии, то ли просто подработать. Минимальный срок найма – 8 лет. Но можно лишь 2 года провести в армейской части, остальное время – в резерве, где ты рискуешь только тем, что в случае экстремальной надобности тебя срочно призовут под ружье.

> Восемь недель – столько готовят любого новобранца к армейской жизни. Затем индивидуальная подготовка – от 4 недель до полутора лет в зависимости от будущей службы.

> Минимальная зарплата солдата – 697 долларов в месяц, не считая расходов на еду, форму, проживание в казарме, обучение и лечение. Только просим вас не пересчитывать в рубли по нынешнему валютному курсу – бессмысленная затея. По нашим наблюдениям, за два месяца солдат может заработать на войне приличный подержанный автомобиль.

> Если солдат женится, ему доплачивают, поскольку после этого он живет за пределами военного городка. Если он местный (хотя стараются так не делать – близость дома ослабляет дисциплину) и столуется дома, то ему платят на питание.

> Подъем – в 6.30. «Рабочий день» – с 9.00 до 17.00. Отслужив, можешь переодеться в гражданское и идти на все четыре стороны, заниматься, чем хочешь. Можешь повеселиться за бутылкой горячительного – это не наказуемо.

> Наиболее разумные пользуются отличной возможностью получить высшее образование. На этой военной базе – три колледжа. Почти на любой вкус. Срок обучения – от двух до четырех лет. В одном из колледжей можно получить степень магистра. Служи и учись. Этому не только не препятствуют, а, наоборот, способствуют. Случалось, брали с собой на длительные полевые учения преподавателей колледжа.

> Армия платит за обучение солдат в колледже. Но за каждый год обучения он должен отслужить по два года. Если учиться по другой, не связанной со службой профессией, оплачивают 75 процентов.

> Чтобы стать офицером, нужно иметь за плечами не менее четырех лет обучения в каком-либо колледже и окончить школу офицеров или школу резерва. Предварительная подготовка – 20 недель. Если же, еще будучи студентом, вы надумаете после выпуска посвятить себя военной службе, Пентагон возместит затраты на обучение. Взамен также надо отслужить по два года за каждый год колледжа.

> Минимальная зарплата офицера – 1444 доллара в месяц. У старшего лейтенанта (а им становятся обычно на четвертый год службы) – две – две с половиной тысячи. Кроме того, офицеру платят по 120 долларов в месяц на столовую, где цены ниже, чем в обычных точках питания. На семью он тоже получает. Офицеры, за исключением высших начальников, или снимают, или (те, что побогаче) покупают дом. Причем занимаются этим самостоятельно. Квартирмейстер лишь консультирует.

> Отпуска военнослужащие вольны проводить где угодно, в том числе и за границей. Хотя в недалеком прошлом порядки в чем-то были схожи с нашими: посещение соцстран «не рекомендовалось». Правда, нашим офицерам даже в Болгарию почти невозможно было попасть.

> Американские военные чаще всего получают более разностороннее образование, и, казалось бы, им не очень нужно задумываться о будущем. И все же в американской армии стараются помочь перейти на гражданку с наименьшими материальными и психологическими издержками.

> Не знаем, как в других американских частях США, но в этой недавно создан специальный координационный центр. Он готовится к сокращениям в войсках. За полгода до увольнения уточняют, как дела со здоровьем, с жильем, деньгами, мирной профессией. Специальные советники готовы проконсультировать. Причем в одинаковой степени и солдат, и офицеров, и вольнонаемных, и членов их семей.

> Пока немногие воспользовались услугами этого центра (и в основном члены семей военных). Но то, что он создан, показывает внимание к своим кадрам. Которые к тому же в отличие от наших более приспособлены к конкуренции, к выживанию в рыночных условиях.

> Для тех солдат, что будут получать профессию после демобилизации, дают «солдатский чек» – 10800 долларов. Специально для обучения.

> Нас познакомили с двумя демобилизующимися.

> Леонард – подполковник, черный, родом из Флориды. Скоро выходит на пенсию. Служил в восьми местах, в том числе за границей: в Германии, Вьетнаме, Южной Корее, на Гавайских островах. Жалеет ли, что выбрал профессию военного? Нисколько! Выбрал он ее сознательно, по принципиальным соображениям. Учитывал, что будет при деньгах, что попутешествует по белу свету, что рано выйдет на пенсию. Все так и случилось. В свои 46 лет он в отличной физической форме, обеспечен (имеет дом) и готов к активной гражданской жизни.

> Покинув армию после 25 лет службы, Леонард будет получать пенсию 32 тысячи долларов. Это 60 процентов его базового оклада, или 37 процентов всего дохода. Специалист по биологическим и химическим методам ведения войны, он станет заниматься проблемой человеческих ресурсов (это не только занятость). К новой работе уже подготовился.

> А солдата зовут Синди. Это – красивая, стройная женщина. И она не единственная здесь представительница прекрасного пола.

> Синди родом из Калифорнии. Ей тридцать. Прослужив пять лет, она вынуждена демобилизоваться, так как у ее мужа очень хорошая работа и он, боясь потерять место, не хочет колесить за женой-солдатом. А это у них, видимо, правило такое – служить в разных местах. Муж сказал категорически: «Армия меня ночью не согреет…»

> Синди уже не просто солдат, а «специалист». Это нечто среднее между рядовым и сержантом. Вот ее бюджет. Базовый месячный оклад – 1124 доллара. Плюс 300 долларов – квартирные (она ведь живет с мужем не в казарме). Плюс 133 – за коммунальные услуги. По 6,5 доллара в день – на еду. Кстати, столовая здесь одна и для солдат, и для офицеров.

> Тяжело ли ей физически? Есть ли скидка на то, что она женщина? Никаких скидок! Все, как у мужчин. Те же нагрузки, тот же режим, те же обязанности по службе… Для армии все равно – мужчина ты или женщина. И Синди, как и все, один уик-энд в месяц и две недели в году специально занимается физическими упражнениями, стрельбой, на тактических учениях.

> Демобилизовавшись, Синди не покинет Форт Макферсон. Она будет служить здесь же вольнонаемной. По финансовой части. К этому она подготовлена в армии.

> Так в чем тогда для нее и для многих других разница – быть профессиональным военным или вольнонаемным? Вольнонаемных-то вроде бы не станут мучить муштрой, посылать на полевые занятия, передислоцировать невесть куда. Нам показалось, что тут играют роль два основных фактора. Первый – доход: все-таки есть доплаты к окладу и главное – ниже налоги. На пенсию выходят гораздо раньше. Второй – патриотизм. Да, это почти забытое у нас сейчас слово мы не раз слышали из уст американцев. Они надевают военную форму и из патриотических соображений. Когда мы вернемся к этому?..

> Мы не хотим рисовать исключительно розовый портрет Америки и ее армии. Тут своих проблем предостаточно (и СПИД, и наркотики…). Но мы рассказываем о достижениях другой страны, чтобы яснее было видно, в какой средневековой яме мы находимся. В нашей сверхмилитаризованной стране практически каждый здоровый мужчина, если не родственник высокопоставленных чиновников, хоть сколько-нибудь служил в армии и может сравнивать условия жизни. Когда мы сообщили, что советским солдатам платят больше, чем прежде, и это составляет в месяц аж полдоллара, то наши собеседники долго не могли понять, в чем смысл «шутки». Или перевод был ненормальным?..

> Жизнь наша ненормальная. Потому-то ее никто со стороны, из нормального, цивилизованного мира, никак понять не может. Мы и сами все меньше и меньше понимаем ее и то, почему столько лет терпели эту ненормальность да еще выдавали за мировое достижение.

> Прежде чем покинуть Форт Макферсон, мы заглянули в казарму. Ну, у них после наших казарменных просторов – теснота. У нас – это же целый спортзал. А у них – конура метров 12–15. Правда, у нас – на десятки и сотни человек, а там – на двух солдат или на одного сержанта. И их «конура» похожа по обстановке и уютному интерьеру на домашнее жилье, а наши «спортзалы» – извините, доблестные маршалы и генералы, – на свинарники.

> А возле казарм – длинные ряды частных машин. Солдатских и сержантских. Похоже, плох тот солдат, который не имеет своей «тачки».

> Вот так и живут американские военные-профессионалы. Смотреть на это с высоты всех наших «героических побед» тошно…»

Что сказать в качестве алаверды к этому репортажу? Видно, что у них служба в армии – профессиональная работа с соблюдением человеческого достоинства. У нас – «обязанность» и зачастую – унижение при выполнении «гражданского долга».

### Мобилизационное предписание для офицера запаса

Воинская служба в нашем Отечестве не заканчивается с демобилизацией. Она приобретает иной характер. Так как я получил высшее образование, то меня из ефрейторов перевели сразу в офицерский состав – стал старшим лейтенантом. А офицеров-запасников заставляли принимать участие в некоторых акциях Минобороны, проходить переподготовку.

Когда я жил в Якутске, мне дали предписание явиться с вещами на сборы. Но в назначенный день у меня случилось обострение ишемической болезни сердца (ИБС), были явные признаки стенокардии – болела грудь. Я никуда не пошёл, посчитал, что в таком состоянии едва ли можно признать меня защитником Родины. Кого и как предупредить о своей немощи в выходной, я не знал.

Но Советская Армия сама меня нашла: в нашу квартиру ввалился разъярённый полковник Цысов – лично сам глава Якутского горвоенкомата! Моему доводу о ИБС он не поверил, потребовал указать, кто и когда поставил мне такой диагноз. Мне скрывать нечего, я спокойно рассказал. Это же не за день до призыва у меня возникла такая болячка. Любой приезжий с «материка» тяжело переживает акклиматизацию в аномальных условиях Якутска, где стоградусная годовая амплитуда колебаний температуры, где постоянно аномально высокое атмосферное давление, где осадков выпадает меньше, чем в пустыне Сахара.

Тем не менее, полковник оштрафовал меня за неявку на 10 (десять!) рублей – видимо, только такая сумма была в его власти. Позже я узнал, что он очень грубо разговаривал с моим кардиологом, наорал на эту интеллигентную женщину.

Мой коллега по этой командировке в воинскую часть, редактор местной «молодёжки» Лёня Левин отправился на сборы. Их направили в Даурию, к границе с Китаем. Напомню, в те годы, после войны с китайцами на Амуре за пустынный остров Даманский, положение там было очень тревожным.

Кстати, наша страна повела себя в этом конфликте с «братским» Китаем не самым лучшим образом. Вопреки договорённостям – по нашим понятиям. Дело в том, что границу определяли по середине судоходной части русла Амура. Но со временем она обмелела, своенравная река углубила другую протоку, и остров должен был отойти к Китаю. Но наши, вопреки международному договору, не захотели отдавать этот пустынный клочок земли. Боролись до последнего. Советское телевидение, самое правдивое СМИ в мире, так же, как и сейчас про Украину, денно и нощно показывало и доказывало агрессивность соседа. Нам демонстрировали кадры, как китайские гражданские (!) люди с криками и с палками наперевес подступали к нашим доблестным воинам, пытаясь их оттеснить с острова. Но наши бедные солдатики мужественно, молча, без выстрелов и рукоприкладства, мешали этому, не имея разрешения применить оружие.

В конце концов, остров-то всё равно пришлось отдать. По международному закону. А сколько было выплеснуто агрессии на китайцев! Не меньше, чем нынче на украинцев и грузин.

Говорят, напоследок нашим военным разрешили пальнуть по острову из современных «Катюш», дабы оставить за собой в буквальном смысле выжженную землю. За достоверность этой информации не ручаюсь. Но охотно верю, что так и было.

Надо попутно напомнить, что к этому времени отношения с великим соседом вообще были очень напряжёнными. После смерти Сталина китайцы обвиняли советских руководителей в ревизионизме, в предательстве коммунистической идеи и тому подобных грехах. Так что приграничные конфликты, доходившие до взаимных обстрелов, были не редкостью.

Но для Левина всё обошлось, никаких провокаций не случилось. К тому времени мы и китайцы утихомирились. И в принципе Лёня остался доволен и знакомством с военной техникой, и отлучением от гражданки – отдохнул от редакторских забот за казённый счёт. А я даже жалею, что не использовал такую возможность: за счёт армии побывать у границы с Китаем.

Потом мне объяснили, что если бы я побывал на сборах, меня произвели бы в капитаны. Но этого я не хотел. Капитан – это офицер уже более высокого ранга, а значит и срок службы в запасе дольше. Эта перспектива меня не грела.

В Якутске меня больше не тревожили. Позже, в Москве, я, как запасник, выполнял по заданию райвоенкомата разовые поручения: проверял состояние техники, которая была в собственности гражданских организаций, но одновременно числилась и на учёте в военкоматах. В нашем миролюбивом Отечестве вся движущаяся техника в случае объявления войны могла быть передана в армию, а посему она должна быть в постоянной боеготовности, то есть, попросту говоря, исправна.

Я ездил по организациям центра Москвы, где тогда жил и стоял на военном учёте, а это были госучреждения, и осматривал «газики», записанные в армейский резерв, составлял акты проверки и сдавал их в райвоенкомат. Зачем это нужно было делать не профессионалу, когда есть государственный контроль со стороны ГАИ, не понимаю. Какая-то профанация, видимость деятельность, показуха.

Поскольку наша страна, как издавна повелось, окружена сплошь врагами, то мы, резервисты, должны были быть всегда начеку. В военный билет вклеивали «Мобилизационное предписание». В моей вклейке была сказано: в случае объявления войны явиться на второй день с вещами по такому-то московскому адресу, а в случае невозможности туда добраться, прибыть на сорок второй километр по Рязанскому шоссе. Это не анекдот, а сущая правда: до московской улицы – невозможно, но за сорок вёрст в Подмосковье – запросто. Не анекдот, потому что Москву могли и разбомбить, нанести по ней ядерный удар. Мы жили под страхом нападения на нас американского агрессора и прочих злобных империалистов.

Впоследствии эту мобилизационную вклейку заменили на новую, сохранившуюся у меня до сих пор. Там записано:

> «На основании Конституции СССР и Закона СССР «О всеобщей воинской обязанности» с объявлением мобилизации Вы обязаны, не ожидая повестки военного комиссариата явиться в течение одного часа по адресу: Мантулинская ул. дом 24 РВК При невозможности прибыть по этому адресу Вы обязаны явиться по адресу: пл. Восстания, дом 1 При явке иметь при себе вещи, указанные на обороте».

Ну, тут выбор адреса для явки не сложный: Мантулинская и площадь Восстания рядом.

Отмечу, что в числе обычных вещей для военного сбора указаны продукты питания. Государство не было уверено, что оно сможет само так быстро мобилизоваться, чтобы своевременно обеспечить своих защитников хотя бы сухим пайком. Это в наших лучших традициях!

Не знаю, обязан ли я следовать этому мобилизационному предписанию в возрасте, превысившему восьмидесятилетие. Никто мне ничего не объяснил. Наверно, потому, что у нас уже другая страна, не СССР. Хотя и сейчас власть и верные ей прислужники-СМИ нагнетают военный психоз, поскольку, по их понятиям, опять вокруг нас одни враги. Опять началась гонка вооружения, на которую тратятся гигантские средства, опять наших военнослужащих отправляют защищать «национальные интересы страны» за кордоном. Врагами стали даже недавние братья по советскому строю и даже по славянской крови. Докатились…

Подобное уже не раз бывало в истории нашего многострадального государства и ещё более многострадального народа, когда наши воины оказывались за границей без объявления нашей страной войны другим государствам. Их всегда называли «добровольцами».

В своё время Сталин отправлял «добровольцев» в Испанию в 1936–1939 годах, где они пытались защитить левое правительство Народного фронта. «Добровольцы» воевали с использованием там советских самолётов и другой государственной техники: не за свой же счёт они купили. Защитить не удалось. На помощь генералу Франко пришли Муссолини, Гитлер, а также Португалия. Одни наши «добровольцы», пройдя там боевое крещение, стали хорошими командирами в годы Второй мировой войны. Другие впоследствии были обвинены в измене и репрессированы.

Потом Сталин отправил «добровольцев» в Корею. В связи с тем, что СССР отказался провести там единые выборы в органы власти под эгидой ООН, в 1948 году на советской и американской зонах, разделённых 38-й параллелью, возникли два самостоятельных государства. Соответственно: на севере – коммунистическое с жесточайшим тоталитарным режимом, нищее, полуголодное, с ядерным оружием; на юге – демократическое, с бурно растущей экономикой, сделавшей из бедной территории одну из самых технически развитых стран Азии и даже, пожалуй, мира.

Но почти сразу после раздела началась война. С переменным успехом. То северные корейцы на всех фронтах оттеснили собратьев до морского побережья. Но при поддержке американцев южные корейцы дошли почти до границы с коммунистическим Китаем. И тогда могущественный сосед «разрешил» одному миллиону своих «добровольцев» выступить на защиту братьев по классу (что ему – миллион?!). В этой войне участвовали и наши «добровольцы», в том числе с применением нашей военной техники: авиации, артиллерии и т. д. Почти так же, как нынче на Юго-Востоке Украины. И так же власть не признавала, что воюют кадровые специалисты. «Добровольцы»! «Добровольцы» с государственной техникой?

Но я вот ещё на чём хочу заострить внимание. Я встречал некоторых «добровольцев». Это – несчастные люди. Неизвестные герои. Не получившие ни общественного признания (они даже не имели право публично рассказывать о своих воинских подвигах), ни соответствующую социальную помощь, даже если становились инвалидами, когда оказывали «братскую добровольческую помощь».

Схожая ситуация и с нашими военспецами, которых было немало в африканских странах, где после Второй мировой войны бурно закипело так называемое национально-освободительное движение против колонизаторов, а после деколонизации начались гражданские войны. Конечно, наши военные помогали тем политическим силам, которые боролись за «социализм». В советском понимании. И с этими «добровольцами» мне тоже довелось беседовать. Им тоже было запрещено говорить об участии в зарубежных спецоперациях. Но горечь за то, что государство, посылавшее их там, в тяжелейших, непривычных условиях Африканского континента умирать за чужие идеи, бросило на произвол судьбы, забыло о них, замалчивало об их подвигах, развязывало им языки. Они в недоумение: за что они рисковали? Почему государство их, по сути, предало?

Не сомневаюсь, что если бы Родина на самом деле сейчас оказалась в опасности и я был бы уверен, что стране нужна моя реальная, а не показушная помощь, я бы взял в руки оружие, невзирая на возраст. Защищают Отечество не только и не столько по приказу власти. Не Сталина-Путина люди защищают, а свою семью, свой дом, своих близких. Это лидеры развязывают войны – по личной прихоти и амбициозности, а воюют, отдают свою жизнь солдаты.

### Где мы служили – теперь натовцы

В последнее время наши новостные ленты заполнялись истеричными сообщениями: НАТО размещает свои войска в балтийских странах, вблизи от границ с Россией. Вот, мол, какие они агрессоры. При этом прокремлёвские пропагандисты стараются не связывать эту «агрессию» натовцев с нашей реальной агрессивной внешней политикой. После событий в Грузии и Украине бывшие «братские советские республики» и не менее «братские» союзники по Варшавскому договору не на шутку испугались за свою независимость. Тем более что большинство россиян поддержало такую внешнюю политику, радуясь возврату величия страны, возврату части «потерянной территории» и не понимая, как это может отразиться на их будущем. Это только в старой советской песне сладко поётся, что «Мы – мирные люди, но наш бронепоезд Стоит на запасном пути». На самом деле мы люди в своём большинстве агрессивные, понимаем своё величие как власть над соседями.

Лично я не верю, что Путин и его самое ястребиное окружение настолько безумны, что могут напасть, скажем, на балтийские страны, дабы вернуть территорию СССР. Не хочется в это верить. Ведь тогда будет реальная война с мировыми державами. И дело даже не в том, что объединённые силы НАТО мощнее российских. Для победы любая из сторон способна применить ядерное оружие (Путин, кстати, не исключил такую возможность), а в такой битве победителей не будет: страны превратятся в пепелища.

Тем не менее, имея в своей истории печальный опыт «дружбы» с Советским Союзом, соседние страны решили подстраховаться и призвали на помощь натовские части. Размещённые там батальоны, конечно, в соотношении с реальной российской армией слишком малочисленны, однако эта демонстрация подчёркивает серьёзность намерений НАТО – в соответствии с принципами альянса, защищаться коллективно.

Путин всё время твердил об опасности приближения НАТО к нашим границам, призывал западных лидеров не делать этого, но своей политикой в отношении Грузии и Украины, сделал это приближение реальностью. Спасибо!

Я не считаю натовских генералов белыми и пушистыми. Вояки – везде вояки. Им, если не повоевать всерьёз и надолго, то хотя бы опробовать новейшие разработки. И, показывая на агрессивность России, они выторговывают у своих политиков дополнительные средства на вооружение. При этом, напомню, доля оборонных средств в бюджетах стран НАТО пока меньше, чем у России. Похоже, опыт самоистощения при Брежневе ничему не научил нашу нынешнюю власть. Так всегда и везде происходит: гонку вооружения и прямые военные действия затевают правители, а расплачивается весь народ…

Информации для размышления.

«Бывшие склады боеприпасов советской армии» в Латвии, по некоторым сведениям, стали объектом туристического интереса. Больше ни для чего они уже не пригодны…

Что сейчас размещается на территории танкового полка, где я проходил курс молодого бойца, не знаю. Судя по информации последних советских лет, в Паплаке была авиабаза, а также ракетная часть. Посёлок развивался. Однако после ухода советских войск он разрушается… Повеселиться на развалинах, оставшихся от оккупантов, это ли не воспитание у местного подрастающего поколения ненависти к нам?

И самое важное. Октябрь 2015 года. На станции Гаркалне разгружается бронетехника Германии и США. Это там, где мы, топая по шоссе, орали боевую песню «Дальневосточная, даёшь отпор!», теперь – натовцы!!! Правда, размещаются они не в этом посёлке, а в соседнем – Адажи, где создана военно-техническая база. Гаркалне – только перевалочный пункт.

Не знаю, станут ли эти новейшие события уроком для наших самых упёртых создателей России, бряцающей оружием. История ясно показывает, что насильно мил не будешь. Принуждение к дружбе рано или поздно заканчивается крахом.

Зачем России вмешательство в противоборство политических сил на Украине и активное военное участие в сирийской ловушке? Последствия этих разорительных действий, если наш народ их не остановит, могут оказаться для нас весьма печальными. После бесславной войны с Японией в России случилась революция 1905 года. Февральская революция 1917 года, которая смела царское самодержавие, – это расплата за участие в Первой мировой войне. Война в Афганистане привела к краху брежневского Советского Союза…

Когда в 1904 году разгорелась русско-японская война, Лев Толстой предупреждал («Одумайтесь!»):

> «…Все просвещенные люди не могут не знать того, что всеобщие вооружения государств друг перед другом неизбежно должны привести их к бесконечным войнам или к всеобщему банкротству, или к тому и другому вместе; не могут не знать, что кроме безумной, бесцельной траты миллиардов рублей, т. е. трудов людских на приготовления к войнам, в самых войнах гибнут миллионы самых энергических, сильных людей в лучшую для производительного труда пору их жизни… Не могут просвещенные люди не знать того, что поводы к войнам всегда такие, из-за которых не стоит тратить не только одной жизни человеческой, но и ни одной сотой тех средств, которые расходуются на войну… Все знают, не могут не знать главного, что войны, вызывая в людях самые низкие, животные страсти, развращают, озверевают людей».

И это «озверение», наряду с надломом экономики и напрасной тратой производительных сил страны, – тяжелейшее последствие военной истерии. Разве сейчас, в 2020 году, мы не замечаем, как многие россияне «озверевают»? Любое инакомыслие, отклоняющееся от «патриотической» линии, любые антивоенные акции, призывы против вмешательства в зарубежные конфликты воспринимаются как враждебное действие в ущерб нашему государству…

А впереди ещё одно тяжелейшее испытание: ущерб экономике после коронавирусной эпидемии, а значит и ухудшение благосостояния населения. Как будем выкарабкиваться из этой ситуации с багажом «озверевания», кого будем винить в своих бедах?

## «Близится эра светлых годов…»

> «Работа, беспокойство, труд и нужда есть… доля почти всех людей в течение всей жизни. Но если бы желания исполнялись, едва успев возникнуть, – чем бы тогда наполнить человеческую жизнь, чем убить время?»

> Артур Шопенгауэр, «К учению о страданиях мира»

### Вновь на Московском инструментальном

Едва сняв гимнастёрку и солдатские сапоги, я принялся искать работу. Без раскачки, без гулянки с девочками и дружками, как, дабы избавиться от армейских воспоминаний, обычно практиковали многие дембели. У меня уже были мысли о смене профессии, даже печатались мои крохотные заметки, но пока я был специалистом только по холодной обработке металла.

По советским законам на МИЗе меня после армии были обязаны принять на прежнюю должность. Но я решил сначала поискать счастье на стороне. Может, где повыше зарплату предложат (на оборонных предприятиях, например) или найдётся должность поинтереснее? Захотелось также поднабраться новых впечатлений – ведь собирался заняться литературным трудом.

В те времена не было специальных рекламных изданий о трудовых вакансиях. В многомиллионной столице лишь одной-единственной газете – «Вечерней Москве» разрешалось в массовом порядке печатать объявления. Но там выбор был невелик и случаен. Зато на каждом заводском заборе висели гигантские объявления «Требуются». В основном требовались токари, фрезеровщики, шлифовщики и прочие станочники. Даже «почтовым ящикам», то есть предприятиям оборонных и наиболее продвинутых научно-технических отраслей. Лишь изредка мелькали инженерные должности. Однако только не для «ящиков» – попасть туда просто так, с улицы практически было нереально.

Зашёл на «Готовальню», где «требуются» (теперь ликвидирована, в здании – бизнес-центр), на другой завод, третий… Везде зарплата человеку с техникумовским дипломом не выше, чем на МИЗе. И круг обязанностей – не более интересный. В общем, вернулся в родной отдел кадров. Моё место в девятом цехе было занято, предложили конструкторскую должность в конструкторском бюро отдела главного механика. Я согласился.

И это оказалось даже более интересным занятием.

Задача ОГМ – обеспечить работоспособность всей наличной заводской техники. В большом хозяйстве постоянно что-то ломается: то шлифовальный станок, то фрезерный, то пресс, то какое-нибудь приспособление, то вентиляционная установка… Даже въездные ворота. Поскольку много старого оборудования, то зачастую надо решать задачу с неизвестным: готовых чертежей нет, и ты как бы заново конструируешь сломанную деталь.

Мне досталось обслуживание всего заводского кузнечно-прессового оборудования. Его мы изучали в техникуме мимоходом. Но тем интереснее мне показались мои новые обязанности. К тому же некоторые молоты и прессы были такими допотопными, что приходилось на ходу что-то изобретать, чтобы продлить им жизнь.

Вообще кузнечно-прессовое оборудование в СССР было в числе самой отстающей от мирового уровня техники, а тем более устаревшим было то, чем пользовались старые отечественные предприятия. Это все понимали, и устраивали некие просветительские мероприятия. Вот и я попал на научно-техническую конференцию, которую проводили в Доме техники имени Ф. Э. Дзержинского.

Этот старинный дворец на Мясницкой улице никакого отношения к «железному Феликсу» не имел. Разве что размещался рядом с КГБ. Место – памятное: с 1834 года особняк принадлежал археологу, библиофилу и нумизмату А. Д. Черткову. Здесь, по сведениям историков Москвы, занимались в библиотеке или просто бывали в гостях Пушкин, Жуковский, Гоголь, Погодин, Щепкин, Загоскин, поэт Глинка, Роберт Шуман, Лев Толстой.

Сохранившиеся (а может, новодельные, псевдостаринные) интерьеры и соприкосновение с памятным пространством никак не располагали к восприятию информации о новых прессах и молотах. К тому же сообщения были занудными, да и тема не увлекала меня своей перспективой, поскольку я мечтал о другой профессии. Удобно расположившись на мягком кресле в лоджии, где оказался одиноким слушателем, я… хорошенько выспался. Вот и учи таких технарей уму-разуму…

Я не исключаю, что и многие другие «научно-технические конференции» имели подобный же эффект на слушателей, а потому кпд от таких многочисленных мероприятий едва ли был выше паровозного. Тем более что и вообще научно-технический прогресс в СССР шёл с большим отставанием от мирового развития.

В КБ я оказался четвёртым сотрудником. Здесь ещё после техникумовского распределения работал мой дружок, партнёр по шахматам, стиляга и вообще неординарный парень – Володя Смирнов. Пока я ходил через день на ремень, он тут поднабрался опыта и уже стал мэтром.

Неординарность в нём проявлялось во всём поведении. Возможно, это было протестом против его трудного, серого, тоскливого детства. Отец погиб на фронте. Мать с трудом вытягивала троих малолетних детей на скромную зарплату работницы пекарни. Жили в девятиметровой комнатке. В ней умещалась лишь одна койка – для мамы, крохотный стол и один стул. За столом письменные уроки делали по очереди. Мальчишки спали на полати, устроенной над койкой. Из-за плохого питания Володя с детства страдал язвой желудка. Возможно, этому способствовало мамино угощение – свежий, пушистый, нередко даже ещё тёплый хлеб. А врачи не рекомендуют его есть – такой он вреден для желудка. Но было голодное время, поведение диктовали потребности организма, а не врачи.

Все трое получили техникумовское образование. Стипендии с детства помогали им выживать. Старшему брату – Анатолию потом удалось поступить в МГИМО (Международный государственный институт международных отношений). Этот престижный вуз был и остаётся под особым контролем МИДа и спецслужб. Многие мечтали туда поступить, но не всем удавалось. Нужны были особые рекомендации и… протекция. МГИМО был и остаётся прибежищем для детей из элитных семей. Думаю, Анатолию, помимо собственных усилий, помогло то, что его отец погиб на войне. К таким абитуриентам тогда ещё сохранялось особое предрасположение.

Володя из-за язвы не мог туда поступить, как и во многие иные вузы, где были военные кафедры. Не мог он поступить и в учебное заведение КГБ, о чём я уже рассказывал. Причём своим желанием войти в эту систему он меня очень удивил. Хотя диссидентом его не назовёшь, но он нередко с иронией относился к общественным мероприятиям, к государственным политическим акциям. Правда, не публично, а в наших частных разговорах. Может, на выбор такого варианта повлиял на него старший брат: ведь выпускник МГИМО это, по сути, сотрудник спецслужб. Или его, как меня в отрочестве, манила неординарность службы разведчиком?

Зато ему удалось поступить в архитектурный институт. Не могу сказать, что у него были какие-то склонности к рисованию, но к дизайну – были. Он, например, подсказал мне, как сконструировать мебель в современном стиле. И, когда я показал отцу чертежи книжного стеллажа и письменного стола необычайного вида, опытный столяр, привыкший к классической форме мебели, был ошарашен. Но в осуществлении проекта помог: сделал для моего комбайна ящики и дверцы. Подобного стеллажа в магазинах тогда купить было невозможно.

Володя искал свой особый стиль в одежде. Жёлтый пиджак – это протест всех стиляг тех лет против серятины, всеобщего равенства в этом скучном единообразии. За своё стиляжничество он чуть не поплатился исключением из комсомола. Я бы не допустил его осуждения, но в тот момент я на заводе не работал, служил в армии. И его без меня пропесочили на комитете, поставив на нём клеймо «стиляга». Однако из комсомола не решились выгнать.

Узнав, что у меня появилась импортная швейная машинка типа «зиз-заг» (купил в кредит!), принёс выкройку для модерновым брюк. Тогда подобные выкройки распространяли или в качестве приложения к журналам или из рук в руки. И мы с ним сшили себе такого вида, с такими карманами, такой ужины брюки, каких не было в советской торговле.

Ещё в техникуме он, учась в другой группе, часто бывал в нашей компании. Но некоторые мои сокурсницы его недолюбливали за острый язык, за нестандартные оценки и шуточки по поводу «примерного поведения». Он нарочито так делал или у него сложилось по его несладкой жизни – играл роль современного Печорина, нигилиста, которому на бытовавшую мораль и этику наплевать. С ним было не просто общаться, но интересно. Ещё, когда учились, мы нередко по вечерам бродили по нашему посёлку, и он пересказывал содержание только что им прочитанных приключенческих романов. Нас соединяло также увлечение шахматами. При этом он, не изучая теорию, на первом этапе очень часто обыгрывал меня.

В литературе у него тоже были свои «нестандартные» предпочтения. Он особенно выделял Маяковского. Не за поэму про революцию и Ленина, а за его лирику. Помню, любил цитировать: «А мне начхать, царица ты иль прачка…» И выпускник архитектурного «начхал»: женился на продавщице овощной лавки. Что его привлекло в ней? Наверно, «формы». Брак, конечно же, быстро распался. По несовпадению взглядов и принципов бытия.

Несмотря на свой нигилизм, к обязанностям конструктора он относился серьёзно и вдумчиво.

В последний раз мы с ним встречались, когда я, уже журналист, готовя материал для «Московского комсомольца» о дискуссионных клубах и зная нестандартность его мышления, попросил высказаться. Его слова я использовал в публикации. Потом мы созвонились. Он скептически оценил начатый мною разговор о возможности в советских условиях публично дискутировать о смысле жизни. Посчитал его пустопорожним и бесперспективным. По большому счёту, он оказался прав.

Как потом Володя жил, не знаю. Из-за моих переездов в другой район Москвы, а потом и в Якутию, контакты оборвались.

Сотрудницы КБ были поопытнее Володи. И прежде всего – руководитель Надежда Павловна. Она была технически более грамотной, чем её непосредственный начальник – главный механик завода. Тот – чистый практик, как говорилось – «от сохи», без специального образования. Тем не менее, интеллигентная, тактичная, она никогда не демонстрировала перед ним своё превосходство. Однако принципиально и последовательно отстаивала своё мнение при решении особо трудных технических задач. И всегда была права.

Строгая, но корректная, она терпеливо поправляла мои ошибки, неизбежные на первом этапе.

Она никогда ни на кого не повышала голос. Всегда говорила тихо. И вообще была какая-то потухшая. Похоже, когда-то случилось большое горе, которое так и не отпустило её. У неё не было ни мужа, ни детей. Может, её близких репрессировали? Или они погибли в горниле войны?

В своём дневнике 17 марта 1959 года я записал такую её прямую речь о своём житье-бытье:

> «– Я за всю жизнь не износила резиновые боты. И в пальто уже десять лет хожу. Пусть у меня кулацкая психология [отголоски бытовавшего тогда советского мнения, будто кулаки – непременно куркули, чрезвычайно скаредные, гипертрофированные скупердяи], зато я не буду просить взаймы.

> Кто придёт ко мне, говорят, что я и мечтать не могла о такой комнате. Всю жизнь мечтала хотя бы о пяти метрах собственной комнаты, а здесь – целых тринадцать.

> На Юг я не поеду отдыхать, лучше на Северный Кавказ [под Югом она подразумевала побережье Чёрного моря, а под Северным Кавказом – горы]».

Такой вот скромнейший уровень жизни. Ей не хватало денег даже для того, чтобы красиво и добротно одеваться (у руководителя КБ!). И в тоже время у неё самоограниченный уровень требований и желаний. Клетушка в тринадцать квадратных метров – счастье!

Женщин-одиночек в послевоенное время было очень много. И среди ИТР женщины преобладали количественно, тем не менее, чаще всего заводские подразделения возглавляли мужики. Так что наша руководительница была редким исключением из советской патриархальной практики. Это говорит о её высокой квалификации.

Фамилию начальницы я, к большому сожалению, позабыл и в дневниковых записях не нашёл. Зато помню фамилию другой женщины нашего КБ – Пушкина. Как этой рыжей-конопатой Раисе досталась такая громкая фамилия, она толком не смогла объяснить. Говорила: она давно у её семьи. Кроме фамилии более ничем она не запомнилась – этакая тихая рыжая мышка. Таких исполнительных, но безынициативных было большинство. И тоже без мужа…

Старое оборудование и отсталые технологии – раздолье для рационализаторов. К нам в конструкторское бюро они часто захаживали – за советом, за проверкой жизнеспособности своей идеи, за помощью в её конструкторском оформлении. Чаще всего это были простые работяги без технического образования. Опыт и постоянные технологические проблемы подталкивали их к поиску новых решений. К этому добавлялся рублёвый стимул: за внедрение рационализаторских предложений платили. На счету самых активных были десятки реализованных, а значит и оплаченных предложений.

Неожиданно к нам со своей навязчивой идеей зачастил… спортивный инструктор Виктор Александрович. Тогда на предприятиях ввели такую должность. Их задачей были организация производственной гимнастики (особенно там, где сидячий или монотонный труд) и спортивных соревнований.

Именно благодаря его настойчивости я записался в лыжную секцию Измайловского парка. Вёл её заслуженный мастер спорта Владимир Серебряков. Человек уже довольно преклонных лет. Он ли стал чемпионом РСФСР в 1919 году (СССР ещё не было), точно не знаю. По возрасту и по званию вроде бы подходит. Да и «заслуженного» просто так не дают. Как спортсмен и тренер в 1950-е годы он был довольно известен. Рассказывал нам, что во время войны тренировал тех, кого забрасывали в немецкий тыл со специальным заданием. Среди них была и Зоя Космодемьянская. Она, по словам тренера, была очень выносливой, несмотря на молодость, и настырной, ни в чём не хотела уступать мужикам, ходила на те же дистанции и с такой же выкладкой.

Спортинструктор предложил нам с Володей доработать его идею небольшого, мобильного элеватора. Почему спортсмен увлёкся этим? В детстве он голодал – остался без родителей, попал в детдом.

Кстати, утверждал, что его маленького к себе на колени посадил сам товарищ Дзержинский. Этот сын польского шляхтича и профессорской дочки стал первым руководителем большевистской ЧК. Я не раз слышал подобные истории про «колени Дзержинского»: почему-то таких детей в Советском Союзе оказалось не меньше, чем взрослых, которые вместе с Лениным несли бревно во время субботника на территории Кремля в 1920 году! Впрочем, если учесть, что в 1920-е годы в Стране Советов официально числилось около пяти миллионов беспризорных детей (вот «достижение» в ходе развязанной большевиками Гражданской войны!), то, возможно, действительно немало детишек побывало на коленях чекиста-хозяйственника.

Во время войны Виктор Александрович видел, как горят нивы с созревшим хлебом. Мысль солдата сработала так: до ближайшего элеватора – многие километры бездорожья, будь он рядом – урожай бы спасли. Идея странная вдвойне. Во-первых, хлеба горели на корню не только от взрывов снарядов и бомб, но и по заданию Сталина, чтобы хлеб не достался врагу. То, что при этом голодать будут прежде всего оставшиеся на оккупированной территории наши сограждане, вождя не волновало, главное – навредить врагу. Во-вторых, строительство множества небольших элеваторов экономически не выгодно. Лучше строить надёжные дороги и крепкие машины. Но, несмотря на наши неопровержимые доводы, спортинструктор долго мучил нас своими эскизами…

Уже через несколько дней после второго пришествия на МИЗ меня ждал сюрприз. Позвали в бухгалтерию. Оказывается, мне, когда я уже надел солдатскую шинель, начислили премию за последний месяц моей гражданской службы. Строгая финансовая отчётность и скрупулёзное исполнение служебных обязанностей сделали благое дело – пополнили пустой послеармейский карман!

Но этих денег мне не хватило для оплаты подготовительных курсов на журфаке МГУ. До окончания приёма туда оставались считанные дни. Где взять деньги? Выручила заводская касса взаимопомощи. Хотя я проработал лишь несколько дней, деньги мне дали. Взаимовыручка, тем более такая не унизительная, – великое дело.

Кассы взаимопомощи стали создавать ещё в девятнадцатом веке: для развития собственного дела часто требовались средства (нередко это был беспроцентный кредит), да и экономические кризисы, банкротства и забастовки потребовали поддержки попавших в беду работников. Социальное новшество капитализма прижилось и на советской социалистической почве.

### Райком-то – Сталинский!

От возврата на активную комсомольскую работу в заводском масштабе я отказался, сославшись на грядущие вступительные экзамены в МГУ. Однако мой преемник на посту заводского комсомольского лидера Владимир Каналин стал уговаривать меня избраться комсоргом отдела. Поскольку это несравнимо по затратам времени с чрезвычайно хлопотной и неблагодарной должностью члена, а тем более секретаря заводского комитета комсомола, то я согласился.

Хотя моё личное отношение к Каналину было насторожённо-скептическим. Уж слишком «деловым» он показался. Мне писали в армию, как он сумел «заработать» на молодёжных воскресниках порядка одной-двух тысяч рублей. Не для себя лично, конечно, а для комитета комсомола. Как организатор таких мероприятий, я знал, что определить стоимость подобных работ весьма сложно. Как подсчитать, сколько стоит, например, сбор и вывозка мусора или металлолома, коли в этом принимают участие разные работники предприятия, не только молодые, да и объём сделанного уточнить невозможно. Но ему это удалось. Легко! Ведь его папа работал замом директора завода! И папочка обеспечил сыночку хорошее мнение перед вышестоящей инстанцией.

Эта инстанция, то есть Сталинский райком комсомола (был такой район в Москве – позже стал называться Первомайским), оценив деловые заслуги нашего секретаря, хотела его заполучить к себе в штат. Однако, реально оценив свои предпочтительные перспективы на заводе (он заканчивал вечерний институт, плюс папа с высокой должностью), от этого предложения отказался. Взамен он предложил поговорить со мной.

Может, его предложение было связано и с личным мотивом? Дело в том, что, когда я служил в армии (его почему-то не «забрили»: болел, папа помог?), он стал активно оказывать внимания моей девушке. А теперь решил, что мой уход с завода поможет ему в соперничестве?..

И вот меня вызывают в райком комсомола. Секретарь райкома Харламов, который помнил меня по моей доармейской общественной должности, спросил: «Не скучно быть просто комсоргом?» И предложил перейти к ним на штатную работу. А почему бы не перейти? Не ради карьеры, а чтобы лучше познать жизнь в её разнообразии, коли я решил поменять профессию технаря на журналистскую. Согласился, оговорив, что у меня на носу вступительные экзамены в МГУ и мне придётся отпрашиваться на подготовку. Обещал отпускать.

На заводе мой уход встретили без восторга. Что меня даже удивило: я же не какой-нибудь высококвалифицированный инженер. Но, возможно, во мне увидели перспективного администратора среднего звена: мастера, зама начальника цеха, а то и начальника цеха. Тем более что ИТРовцев мужского пола явно не хватало. Со мной изъявил желание поговорить даже сам главный инженер завода Николай Хвалёнов! Он с укоризной заметил: «Убегаешь?»

Хвалёнова я уважал. Сравнительно молодой руководитель, но авторитетный. И внешне эффектный мужчина. Красиво одевался. Выделялся на заводском фоне интеллектуальностью. Был не ретроградным, заскорузлым администратором. По работе мы с ним никак не пересекались: где – он, второе лицо на заводе, и где – я, молодой, начинающий специалист. Мы контактировали по моей прежней комсомольской должности. Когда я секретарствовал, он вёл один из комсомольских политкружков – по международной политике.

Почему по международной? Он на некоторое время был откомандирован в Женеву. Работал там в какой-то то ли международной комиссии, то ли в советской внешнеторговой организации. И это был единственный политкружок, куда ребята ходили с охотой, а не под страхом наказания за нежелание расширять свой политический кругозор. Потому что Хвалёнов умел рассказать о событии своими словами, не цитатами из газеты «Правда» (была такая самая главная партийная газета страны, которая задавала тон всей коммунистической пропаганде).

Вероятно, даже непродолжительное пребывание за границей, да ещё в такой благополучной стране, как Швейцария, очень сильно повлияли на него. Хвалёнов чурался чисто партийных дел, занимался только инженерией. И речь его была какой-то иной, чем у всех других заводских руководителей. При этом отмечу, он никогда никаким даже случайно оброненным словом не позволял критических высказываний о нашем социалистическом строе, о нашей «народной» власти. Тогда я эти два фактора – его работа за границей, и его отстранённость от партийной демагогии – никак не сопоставил, считал, что Хвалёнов просто более эрудированный человек (что правда). Лишь позже я убедился: все советские люди, часто бывавшие за рубежом, а тем более поработавшие там, как-то иначе, чем мы, не выезжавшие туда упёртые недотёпы, говорили и о других странах, и о своей.

### Из дневника функционера

Итак, четырнадцатого мая 1959 года я стал комсомольским функционером.

Для начала расскажу, что из себя представлял Сталинский районный комитет комсомола. Нынче ведь таких организаций нет. Располагался он в старом кирпичном доме, от которого не осталось и следа. На его месте, на Ткацкой улице построено многоэтажное жилое здание. Соседнее старое здание, где размещались райком партии и райисполком, сохранилось. В нём теперь – скромный торговый комплекс. Произошло это не только в соответствии с духом нового, предпринимательского времени, но и потому, что для новой районной власти ещё до перестройки возвели большой административный комплекс напротив станции метро «Семёновская».

В райкоме комсомола было два штатных секретаря – первый и второй, а также несколько отделов. Самый большой – организационный. У завотделом в подчинении было три инструктора, курировавших отраслевые группы комсомольских организаций: строительных организаций, торговых и бытового обслуживания, промышленных предприятий. На инструктаж комсомольского актива последней группы наняли меня. Второй по численности был отдел учёта. Очень важные у него административно-статистические функции: каждый комсомолец, принятый «в ряды» или начавший работать в одной из организаций района, обязан был встать здесь на учёт. И, напротив, сняться – при выбытии из комсомола по возрасту или из-за перехода на работу в другой район.

В остальных отделах было лишь по одному штатному сотруднику – заведующему. Это – школьный отдел (он же руководил и пионерской работой), спортивный, пропаганды (он же занимался культурой и вузами).

Если к этому прибавить ещё бухгалтерию и разный обслуживающий персонал – от секретарши до электриков, то получится не такой уж и маленький штат. А таких райкомов только в Москве было более трёх десятков! Это вам не нынешние скромные штатные единицы, централизованно руководящие прокремлёвскими молодёжными организациями. Про скромные молодёжные организации Компартии РФ уж и не говорю.

Кроме штатного состава у райкома был общественный. На районных конференциях, где участвовали представители всех комсомольских организаций района (в пропорциональном количестве), избирали членов пленума райкома. А те в свою очередь выбирали членов бюро и в том числе секретарей. Формально, по уставу, избранные члены пленума и члены бюро райкома выше по статусу нас, штатных работников аппарата. Но, по факту, всеми делами заправляли мы, функционеры. Пленум райкома собирался раз в несколько месяцев, бюро проходили каждую неделю. А мы-то работали ежедневно. И во всех организациях СССР – партийных, советских, комсомольских – именно аппаратчики реально рулили всеми делами. Чиновники! А общественность – члены всяких пленумов – это «законодательное» прикрытие всяких действий исполнительной власти.

Что же входило в мои обязанности как инструктора орготдела? Нет, не ловить чубастых стиляг, как показано в фильме «Стиляги». А контролировать работу комсомольских организаций. Их, подопечных, было у меня более трёх десятков, в которых в общей сложности насчитывалось свыше четырёх тысяч комсомольцев. Как и что контролировать?

Воспользуюсь моей записной книжкой того периода. Первое моё самостоятельное серьёзное мероприятие – совещание секретарей комсомольских организаций. Судя по записи, вот о чём я с ними говорил. Кто-то ещё не отчитался перед райкомом по взносам. Почти все не сдали «лицевые счета». Это – формализованные в рублях средства, которые комсомольцы якобы заработали на экономии ресурсов, на сдаче металлолома и т. п. Напомнил я о «трудовой вахте в честь Дня советской молодёжи», который отмечался в конце июня. Не случайно, что именно в этот день «Московский комсомолец» традиционно (с тех ещё пор!) проводит свой газетный праздник.

Отметил неприглядное явление: на двенадцати моих подопечных предприятиях в текущем году не приняли ни одного комсомольца. Позор!

Ещё позорнее, что вступившие в «передовой отряд молодёжи» не спешили получать в райкоме членские билеты. Таких я насчитал два десятка человек, причём некоторые не торопились за этим важным документом с портретом Ленина – уже год и более! Это что же за комсомольцы! Это кого вы там у себя принимаете?

Почти такое же количество тех комсомольцев, которые давно уволились с предприятий, но так и не снялись с учёта. Мёртвые души! Не снялись – значит, взносы не платят. Не поддерживают свою молодёжную организацию рублём. А это, судя по Уставу, одна из самых главных обязанностей комсомольца – ежемесячно платить по одному проценту от заработка, а учащимся – сколько-то копеек.

В помощь четырём строительным управлениям «Ремстройтреста» некоторые комсомольские организации должны были организовать молодёжь на субботники. Святое дело, заведённое, как известно ещё Лениным, когда большевики довели великую страну до разрухи: хоть изредка работать безвозмездно для победы социализма. Без этого, видимо, трудно было социализм построить и людей воспитать в духе преданности идеям Ильича и его соратников.

А на 21 мая был назначен городской субботник – для безвозмездной работы в Парке юности. Это на Ленинских (Воробьёвых) горах – тогда там возводили комплекс Дворца пионеров.

С этим субботником произошёл казус. Поехать должны были представители предприятий подконтрольной мне группы. Собралось у райкома человек пятнадцать – двадцать из назначенных нами организаций. Так получилось, что большинство оказалось из закрытых предприятий, связанных с полупроводниками и прочей тонкой продукцией. Почти все – девочки, привыкшие работать в капроновых халатах. Но это не страшно – мусор собирать могут и девочки. Но были они, как и полагалось работницам престижных «почтовых ящиков», весьма эффектно одетыми, не для субботника, а для свиданий после честно отработанного трудового дня. Этакие порхающие бабочки, а не комсомолки в красных косынках и кожаных куртках, какими их рисовали художники в первые годы советской власти.

Приехали мы на автобусе в Парк юности. Подвели нас к котловану строящегося объекта. Прораб объяснил: здесь начнут закладывать фундамент, надо очистить от мусора. А мусор был мокрый и грязный – после дождей. Глянули вниз мои комсомолки – и отпрянули. Ну, и парни в знак солидарности отказались спускаться. Как я ни уговаривал, ни увещевал, ни пугал наказанием за срыв важного мероприятия городского масштаба – ни в какую! Все категорически отказались. Мне было неловко, что из-за формально спущенного сверху задания – выделить столько-то человек и без предупреждения о характере работы – возникла конфликтная ситуация, в которой больше правы комсомольцы, чем «рукой водящие» функционеры. И вместо «праздника бесплатного, одухотворённого труда» – забастовка! Однако срывать субботник я не захотел. Первое моё самостоятельное мероприятие! Пришлось, как и в армии, во время забастовки солдат, отказавшихся от выгрузки россыпного цемента из вагона, подать личный пример – первому полезть в грязный котлован. Хотя я тоже был в цивильной одежде – обычном костюмчике, а не в строительной робе. За мной спустились парни, нехотя, одна за одной потянулись и девчонки. Для них мы выбрали наименее грязный фронт работы. Почистили-таки котлован – прораб похвалил…

И с каким же «энтузиазмом» в следующий раз комсомольцы пойдут на очередной субботник?

В райкоме регулярно проводились заседания аппарата, то есть всех штатных сотрудников. «Прозаседавшиеся» – эта меткая оценка Владимира Маяковского совработников вполне относилась и к младшим чиновникам – комсомольским функционерам. Делалась нахлобучка за невыполненные задания и накачка на ближайший период. У меня сохранилась запись первого такого совещания, в котором я принял участие. На пятый день моей там работы. Вот какие наказы от начальства поступили:

> «1. Отбор и направл. девушек на целинные земли. Индивидуальная работа с комс. В субботу отчитаться. 10.00. [тогда суббота была официальным рабочим днём]

> Собрание домработниц-комс. до 25/V-59 г.

> 2. Пленум РК ВЛКСМ

> До 27/V собрать материалы:

> – бригады ком. труда: состав, к-во,

> – ударники ком. труда: состав, к-во,

> – участие в рационализаторстве и изобр.

> – шефство над новой техникой:

> контроль над новой техникой, к-во комс. постов (посмотреть МТЗ, АТЭ-1)

> – создание комс. фонда семилетки.

> – досрочное выполнение плана 1959 г.

> – благоустройство и строительство.

> – шефство над детскими учреждениями.

> – сбор металлолома, макулатуры.

> Собирать в домах лезвия и др. металл. дет.

> – техническая учёба молодёжи.

> Рейд по использованию оборуд., рационализ., изобретательство.

> – эстафета фонда пятилетки.

> – развернуть шире работу с бр. комтруда.

> – воздействие политсети на комс.

> – роль мастера, нач. цеха в воспитании молодёжи.

> – воспитание комсомольца делами, подбор кадров.

> – учёба актива, учёба всех комс.

> – улучшение спортивно-массовой раб.

> – дружины, участие комсомольцев».

Вот ещё несколько фактов моей инструкторской работы из «дневника функционера»:

> «Срочные дела. 1. Штаб по новой технике: собрать, утвердить состав на бюро РК, подготовиться по материалам совнархоза, готовить вопрос на бюро РК. 2. Шефство над сваркой: выяснить предприятия в РК КПСС; собрать секретарей к/о, членов комитетов комсомола, председателей советов молодых специалистов и ВОИР, БРИЗ [бюро по рационализации и изобретательству]; наметить главные, ударные организации. 3. Главмосстрой: вызвать секретарей к/о к инструктору РК КПСС [речь о помощи строительным организациям]…

> Совещание группы: День молодёжи, участники парада [на ежегодный летний молодёжный праздник комсомольские организации должны был по разнарядке выделять людей]».

Какой глобальный и весьма серьёзный набор задач для комсомола! Но как заводские активисты, общественники, имеющие ещё и производственные обязанности, могли всё это успеть исполнить? Разумеется, не успевали. А мы их песочили. И, чтобы выглядеть не хуже других, многие секретари фактически занимались составлением отчётов на бумаге. А это было главное: уметь создать впечатление, что задания райкома и ещё более вышестоящих организаций выполняются. По сути, сама система толкала на приписки и увиливания…

Помимо общегосударственных задач, определённых компартией, комсомол занимался моральным воспитанием молодёжи. Иногда вмешательство выглядело или комично, или, что ещё хуже, трагично.

На каком-то предприятии увидел такое вот объявление о комсомольском мероприятии, не удержался и записал:

> «Надя Гусева. Что с ней случилось? В чём её ошибки? Так ли должна вести себя Н. Гусева? Девушки, подумайте об этом и приходите на собрание, помогите разобраться Наде в её ошибках».

В чём провинилась Гусева, произошла ли эта публичная разборка, пришла ли на неё в чём-то провинившаяся девушка, не знаю. Но подобные обсуждения морального облика комсомольцев нередко практиковались ретивыми активистами. В том числе нередко вмешивались в личную жизнь.

### Где эта улица, где тот завод?

Любопытна судьба предприятий, комсомольские организации которых я курировал. На месте завода стальных изделий, стоявшего возле станции метро «Электрозаводская», теперь крупный многоэтажный торговый центр. Напротив него, по другую сторону Большой Семёновской улицы тогда был деревообделочный завод. Теперь его невысокие и модернизированные корпуса превращены в офисы. Исчез с лица земли грязный, шумящий «Котлотопстрой». На его месте – напротив кинотеатра «Родина» и станции метро «Семёновская» как раз и возвели новый офисный центр района. Прямо к наземному павильону станции «Семёновская» был прилеплен небольшой аккуратный заводик – почтовый ящик со зловещим номером 666. Делали там какие-то маленькие узлы (кажется, моторчики) для ВПК. Корпус предприятия превращён в торговые ряды. На Ткацкой улице был завод имени Лепсе (назван в честь латышского большевика Яниса Лепсе, ставшего видным профсоюзным деятелем СССР в 1920-е годы, похоронен в Кремлёвской стене). Называли его так не официально. На самом деле это тоже был п/я. Сейчас он обрёл открытое, современное имя, связанное с выпуском аппаратуры для космических целей. Чуть дальше, в глубине кварталов стоял завод топливной аппаратуры – предприятие солидных средних размеров. Он сохранился. Но теперь значительная часть административного корпуса отдана под ресторан и стоматологию.

Какова судьба таких моих подопечных маленьких предприятий, как «Красный художник», фурнитурный завод, химзавод № 5, вулзавод, «Аремз-1», «Гидрометприбор», «Дормаш», «Металлодеталь», кожзавод № 22, «Метиз № 1», «Металлоигрушка», «Оптик»?

Бывший завод «Красный художник» на Малой Семёновской стал ООО «Гамма», где выпускают продукции для детского творчества и профессиональных художников, а также канцелярские товары.

Фурнитурный завод, основателями которого были знаменитые предприниматели и меценаты Бахрушины, уехал в другой район Москвы. Вероятно, слился с похожим производством.

Химзавод № 5 перебрался в деревню Путилково Красногорского района Московской области.

«Гидрометприбор» сохранился на том же месте, стал ОАО.

Правопреемником завода «Дормаш» теперь стало производство в городе Плавске Тульской области.

Название «Металлодеталь» сохранилось у какой-то фирмы, но совершенно по другому адресу и, возможно, не имеет отношения к заводу той моей поры.

Судьбу вулканизационного завода, кожзавода № 22, «Метиза № 1», «Металлоигрушки» и «Оптика» выяснить не удалось. Скорее всего, их вымели с московских улиц действия городской власти по выводу вредных производств за пределы столицы, а также суровая действительность рыночной экономики.

Даже некоторые весьма солидные предприятия, в том числе связанные с оборонкой и с новейшими технологиями, не устояли перед ударами судьбы. Достаточно вспомнить «Хромотрон». С какой помпой производство телевизорных экранов переехало с Электрозаводской улицы, где в огромной промзоне размещался электроламповый завод (как ни странно – тоже «почтовый ящик»), в новые корпуса в конце Щёлковского шоссе! Но вот парадокс рыночной экономики: теперь в цехах «Хромотрона» – один из крупнейших московских торговых комплексов. И уже ничто там не напоминает о «передовом социалистическом производстве».

«Аремз-1» был основан в первую пятилетку как первое в стране специализированное авторемонтное предприятие, потому и номер у него такой сохранился. Он по-прежнему значится там же, на Вольной улице, 28, однако, судя по репликам посетителей интернета, от него остались рожки да ножки. Один из них пишет: «В одном из подвальных помещений находится клуб/звукозаписывающая студия». Другой дополняет: «Да ничего там нет, всё в аренду сдано, от завода осталось %10, оборудование старое, изношенное – работают два с половиной человека». Третий (тоже грамотей, но с юмором) дополняет весьма важный штрих современной тенденции (цитирую по оригиналу): «На пропускной весят имперские флаги, иконы – производительность наверно повышают». Но этим записям несколько лет. Сайт завода не работает. Я не был на месте, не проверял, и что там на самом деле сейчас, не знаю.

А мы-то, комсомольцы 1950–1960-х, боролись за повышение эффективности работы предприятий, технического уровня, за экономию и пр. Почему-то не помогло… И даже наоборот – привело к столь печальному концу многих производств, оказавшихся ненужными, лишними в эпоху кардинальных перемен в экономике страны.

### Карьеризм осуждали, но без комсомола карьеру не сделаешь

Особо контролируемая мною, как инструктором, задача – в каждой первичной организации нужно было заранее, ещё до отчётно-выборного собрания, определиться с будущим секретарём комитета комсомола. Это не так просто, как покажется на первый взгляд: даже ради будущей карьеры не всякий юноша (или тем более девушка) стремился выбиться в комсомольские лидеры. Роль официального молодёжного руководителя не была престижной. По двум причинам. Во-первых, отношение к комсомолу в целом было прохладно-равнодушное. Павки Корчагины и прочие юноши с горящим взором, коими изображали молодых революционеров мастера соцреализма, остались в боевом прошлом, скорее даже – в пропагандистском прошлом. Во-вторых, эту общественную нагрузку надо было исполнять, как говорится, не отходя от станка или от кульмана. О чём я уже красочно поведал. Так что желания избираться не было, а тем более оставаться на очередной срок.

Только пять – семь предприятий и вузов в нашем районе имели освобождённых секретарей, то есть централизованно получавших зарплату от комсомола. Такие штатные единицы появлялись, когда в организации числилось более четырёхсот членов ВЛКСМ. Часть комсомольских секретарей освобождались от профессиональных обязанностей за счёт «внутренних ресурсов». То есть человек формально получал зарплату, например, как инженер, как специалист по соцсоревнованию, как инструктор по физкультуре, а фактически занимался только комсомольской организаторской работой. И таких липовых спецов было по стране тысячи и тысячи!

При этом райкомам комсомола и парткомам хотелось иметь во главе комсомольских организаций самых авторитетных, самых деловых, но такие люди, как правило, связывали своё будущее с профессиональным ростом и не желали уходить в политику. Приходилось уговаривать. А парторганизация, исчерпав все доводы, нередко просто приказывала. Возникали конфликты. Ведь если не согласишься – могут потом не принять в партию, а без членства в КПСС хорошую карьеру не сделаешь. Нередко просто давали указание молодым партийцам возглавить комсомольскую организацию. Чтобы увильнуть, без риска получить наказание, нужны были очень весомые факты… И я всегда был как бы между двух огней: и секретаря надо подыскать сто́ящего, и не обидеть хорошего человека, решить проблему без насилия.

По сути, комсомольского вожака выбирали не комсомольцы, а заводское партбюро и райком комсомола. И это «продуманное решение» выносилось затем на отчётно-выборное собрание. Все заранее знали, кого уже подобрали. Бунтовали против такого метода? Единичные противостояния возникали. Когда навязывали уж слишком одиозную, непопулярную фигуру. И то при условии, что была подходящая альтернатива: и не дурак, и согласен надеть этот хомут. А так в большинстве случаев было наплевать, будет ими руководить Владимир Петров или Пётр Владимиров.

И уж совершенно невозможно было представить, чтобы кто-то встал и при всех сказал: «Я хочу быть секретарём комитета!» Это в какой-нибудь «прогнившей» Америке студент мог выдвинуть себя в президенты молодёжной организации. А у нас за такое самовыдвижение, за такой «карьеризм» не то, что не избрали бы, ещё и из комсомола выперли с позором.

Карьеризм считался одним из самых больших пороков, признаком буржуазности и никак не укладывался в коммунистическую мораль. Хотя – вот парадокс! – само вступление в комсомол и партию, работа в комсомольских и партийных органах были непременным условиям карьерного роста! Да и в заявлениях о приёме писали: «Хочу быть в первых рядах строителей коммунизма». В «первых»! Не во вторых, не за чьими-то спинами, и, тем более, не в последних!

Но «первые» должны быть самыми сознательными и самыми жертвенными («прежде думай о родине, а потом о себе»!).

Урок сознательности и самопожертвования я получил в первый же месяц работы в райкоме. Мне нужно было сдавать вступительные экзамены на журфак МГУ. Пришёл к секретарю райкома договариваться. Я же предупреждал его при приёме меня на работу, а он обещал отпустить, как положено по закону. «А когда у тебя первый экзамен?» – «Через три дня». – «Тогда и отпустим». – «Но мне же надо готовиться». – «Комсомолец всегда должен быть готов к испытаниям!» Вот так я и поступал в МГУ – утром на экзамен, потом в райком. Вот так держал своё слово комсомольский начальник. Моё «красное колесо» закрутилось…

Однако была не только шаблонная обязаловка, но и светлая сторона той райкомовской работы. Молодость брала своё! Часто вопреки стандартам. Мне повезло с непосредственным начальником. Галя Воскресенская, строгая и требовательная, не была «сухарём», человеком-протоколом. Да и коллективчик подобрался добропорядочный и лёгкий на подъём. Нам, молодым, активным, энергичным, ещё не успевшим заплыть бюрократическим жирком, ничто человеческое было не чуждо. Чуть ли ни каждый выходной (а выходным был тогда только один день – воскресенье) мы отправлялись в поход – пеший ли, на байдарке, на лыжах… И, что удивительно, не было ни одной коллективной попойки. В Москве. В загородных вояжах – да, непременно. Как же без горячительного? Но всегда в меру, культурненько. Чаще нас согревал другой напиток:

Эх, подружка,
Моя большая кружка,
Полулитровая моя.
Поишь меня, поишь меня горячим чаем,
За что тебя, за что тебя я уважаю…

В эти загородные поездки Галя приглашала девушек и парней со стороны. Я не знаю, где она их находила. Но почему-то все – образованные и хорошо воспитанные.

Отдельно мне запомнилось наше чисто мужское байдарочное плавание по Москве-реке. По двум причинам. Во-первых, нам, трём парням, было так хорошо под жарким летним солнцем, что мы решили… прогулять! Просто остались ещё на одну ночёвку. Представляете: сразу три сотрудника райкома не вышли на работу! И никого не предупредили! А как предупредить, если вдали от цивилизации?! И где мы – никому не известно. В общем, нам залепили по выговорешнику. По настоянию инструктора горкома комсомола Ларисы Суриной, которая, на нашу беду, в тот злополучный понедельник вдруг вздумала провести незапланированную встречу с нашим райкомом. Проинструктировала…

А вторая причина особой памяти о том плавании – секретность спецтерритории. Нас всё время гоняли с берегов Москва-реки. Чуть подольше задержимся на песочке – покупаться, позагорать приготовить обед, откуда-то, как из-под земли возникает аккуратный, вежливый человек в штатском: кто мы и зачем остановились тут, надолго ли? Странно – пустынный берег, насколько хватает глаз – ни одного строения, даже забора с колючей проволокой нет, и никаких предупредительных знаков…

Дело в том, что на противоположном берегу реки – сплошь правительственные дачи. Все эти Горки, Барвихи и пр. И чем ближе к Москве, тем всё жёстче контроль за нами. А когда уже пешком, с рюкзаками шли к станции Усово, то нам казалось, что чуть ли не из-за каждого куста за нами наблюдают внимательные глаза «майора Пронина». Или сержанта. Противно было чувствовать эту враждебность в родном Подмосковье. Сейчас, в двадцать первом веке, подозрительность и враждебность в этих элитных местах по отношению к «чужакам» стали гипертрофированными.

Было у меня ещё одно параллельное с сухими функционерскими обязанностями событие. В Стране Советов было принято дружить. Трудовые коллективы, населённые пункты, целые области – друг с другом. Дружба подразумевала и соревнование в достижении наилучших показателей. И хотя все понимали, что невозможно объективно сравнить один город с другим, даже если численность их жителей сопоставима, тем не менее как-то умудрялись выявить победителя. До сих пор традиция подобной дружбы ещё кое-где жива, и мы слышим, что такой-то город побратим с другим – в нашей стране или даже за рубежом.

Наш район дружил-соревновался с Нарвским районом Ленинграда, тоже очень индустриальным. Достаточно назвать такие гиганты, как Кировский завод (исторически правильнее его надо бы называть Путиловским, по фамилии его создателя) и «Светлана». Что выпускал Кировский – всем было известно: трактора и танки. По причине крупных размеров готовой продукции, скрыть это было невозможно при всей секретности. Что изготавливали на предприятии с ласковым женским именем, известно не было и знать никому не полагалось. Созданное ещё в конце девятнадцатого века предприятие выпускало электролампы. Отсюда и название появилось: «СВЕТовые ЛАмпы НАкаливания». Потом здесь стали изготавливать электронику, а такое производство было повсеместно в нашей стране засекречено. Тем более что основным потребителем был ВПК.

Надо было как-то поддерживать контакты с дружеским районом, обмениваться делегациями, опытом. И вот такой «делегацией» нежданно-негаданно оказался я. В единственном числе.

Возможность для такой поездки возникла по весьма прозаической причине. В то время Никита Хрущёв стал сильно сокращать армию (кстати, это тоже сказалось на падении его авторитета). Офицеров, не дослужившихся до пенсии, куда-то надо было пристраивать. Один из них оказался в нашем райкоме. Он только начал работать, а у него пропадал проездной, по которому офицер мог бесплатно проехать один раз в год в любой конец страны. Чтобы не пропадала привилегия, решили её использовать в благих коллективных целях. Честь представлять наш район выпала на мою долю. И хотя на документе стояла другая фамилия – Некрасов, тем не менее билет я оформил, поскольку тогда проезд был не именным и паспорт не требовался.

В Ленинграде меня разместили в какой-то маленькой комнатушке, которая, вероятно, была предназначена для размещения гостей невысокого ранга. Окна выходили прямо на Нарвские ворота.

Ко мне прикрепили третьего секретаря райкома (нештатного) – красивую девушку Терезу, активистку из объединения «Светлана». Зная, что завод этот закрытый, я не расспрашивал её, кто она по профессии, чем занималась до перехода в комитет комсомола. Она провела меня по центру Ленинграда. В сравнении с Москвой он показался мне мрачным: и света на улицах мало, и людей, и здания в основном серые, и февральская погода была промозглой, и горожане какие-то потухшие. Да и мой гид, при всей её корректности, была не улыбчивой.

Один раз она как-то оживилась, когда привела меня к достопримечательности Невского проспекта – «Лягушатнику». Мы спустились в полуподвал, а там кафе-мороженое, отделанное в зелёные цвета. За этот необычный интерьер ленинградцы и назвали безымянное кафе «Лягушатником». И мороженое было вкусным, и обстановка располагала к расслабленности. Здесь я впервые услышал смех горожан, в основном, конечно, юных. И было в этом скромном помещении уютно и празднично…

В последующие ленинградские вояжи я вновь старался попасть в «Лягушатник», но то ли из-за появления многих других кафешек, то ли новые хозяева превратили его в обычное точку быстрого питания, никакого романтического настроения эти посещения уже не вызывали… А может, это романтическое ощущение в 1960 году проявилось просто из-за контраста с окружающей послеблокадной обстановкой? «Лягушатник» был редкостным светлым пятном на фоне тусклой жизни вообще и примитивной государственной сферы обслуживания в частности.

Работа в райкоме, пусть даже в комсомольском, при всём скепсисе в отношении к самому комсомолу, многие считали большой удачей для карьеры, надёжной ступенькой для служебного роста. Если ты избирал стезю административного роста, а не творческого.

Из комсомольского уходили в партийный райком, или из районного уровня на городской, или в исполком местного Совета, или на административные должности государственных структур и предприятий… А это, считай, ты уже в элитной обойме навсегда. Если не проштрафишься, будешь себя вести правильно, в соответствии с линией партии.

Так, наш первый секретарь райкома, выпускник МАМИ (Московского автомеханического института) Александр Борзунов стал заместителем министра автомобильной промышленности! Второй секретарь Анатолий Орас – работником райкома партии. Галю Воскресенскую пригласили в горком комсомола, потом она возглавила Московский комитет защиты мира. Завотделом Некрасов, тот самый бывший военнослужащий, устроился руководителем отдела кадров на «почтовом ящике»…

Пришли в райком новые люди, и их тоже впоследствии пристроила система. Три наших секретаря стали секретарями Московского горкома партии! Причём движение было цепочкой – один повысился и потащил за собой друзей. Двое из них – Леонид Матвеев и Валерий Жаров, выдвиженцы из МВТУ. Позже, при Горбачёве они отличились, когда на пленуме горкома полоскали своего нового шефа – Бориса Ельцина, который захотел реконструировать закостеневшую партию.

Ещё один – Юра Прокофьев стал секретарём Бауманского райкома партии и на этом посту на всю страну отметился, когда чуть ли не под руки поддерживал больного, уже почти бессильного генсека КПСС Черненко, попытавшегося позировать в момент опускания бюллетеня на каких-то выборах. За эту поддержку или за какие иные заслуги Юрий даже стал первым секретарём МГК КПСС и последним на этом посту в советской истории этой партии. Позже мы с ним вместе депутатствовали в Моссовете. Точнее, врозь – в разных фракциях. Хотя на момент избрания в наших карманах лежали членские билеты одной партии. Но он возглавил группу депутатов-коммунистов, а я вошёл во фракцию «Демократическая Россия».

А наш райкомовский секретарь Женя Аверин вдруг стал сначала замом главного редактора, потом и главредом «Московского комсомольца». Позже он возглавлял «Книжное обозрение».

Рассасывались по разным структурам. Партия продвигала свои проверенные кадры. Пестовала себе замену с «младых ногтей»…

Случалась и карьера с минусом. Инструктор, который при мне курировал комсомольские организации торговли, так привык получать от подопечных «подарки», что получил срок за взятку…

Я вовремя понял: функционерская работа меня затягивает в бюрократическое болото, насыщает мою речь жуткой, далёкой от писательской стези, лексикой. И всё это отдаляло меня от моей главной цели – литераторства. Твёрдо решил оттуда выбираться.

Тогда была популярной фотография эпохи Гражданской войны: деревенская изба с заколоченной досками дверью и надписью «Райком закрыт. Все ушли на фронт». А в мирное время шестидесятых годов райком недопустимо было закрыть, к тому же эта важная ступенька в карьерной лестнице не пустовала. Однако это почти, как в КГБ, – если попал в эту политическую функционерскую среду, выбраться оттуда по своей воле не просто, особенно, если себя неплохо зарекомендовал и попал в перспективные. Могли даже помешать выбрать свой, независимый трудовой путь.

### На строительстве Большой Москвы

> «Я бы строить дом пошёл,

> пусть меня научат».

> Владимир Маяковский, «Кем быть»

Для ухода из райкома я выбрал беспроигрышный, благородный вариант. В то время началось строительство Большой Москвы (теперь снова об этом говорят!!!). Столица бурно застраивалась и расширялась. Благодаря Хрущёву началось крупномасштабное жилищное строительство, в том числе на прирезанных у области территориях, возводились новые производственные корпуса, в основном для ВПК и объекты соцкультбыта. Рабочих не хватало, москвичи не очень охотно шли на грязную работу – копаться в глине на «нуле», в растворах, красках, быть вечно вымазанным и пропахшим… Власть была вынуждена разрешить привлечение на стройки иногородних по определённому лимиту – с правом дальнейшей прописки и получения жилья.

Комсомол должен был не отставать от требований жизни и партии – объявил набор рабочих на строительство Большой Москвы по комсомольским путёвкам. Что давали такие путёвки? Возможность улучшить свои жилищные условия. Правда, это было весьма туманное ожидание – десять лет! Реально было только одно «преимущество» – беспрепятственное увольнение с предыдущего места работы. Другие привилегии мне не известны. Этой привилегией я и воспользовался. Секретарь райкома Валера Жаров меня отговаривал, намекал на повышение, но я упёрся, обещая уйти во главе сагитированной мною группы будущих строителей.

Я ходил по своим подопечным комсомольским организациям, говорил о новой инициативе комсомола, о наборе добровольцев. Но кому была охота уходить с насиженного заводского места на непрестижную строительную работу? Однако, как ни странно, такие находились. Скорее всего, у них что-то не сложилось на предприятии. А может, всё-таки надеялись на получение нового жилья.

Перед тем, как покинуть райком, я решил воспользоваться привилегией функционера и взял путёвку в дом отдыха ЦК ВЛКСМ. Он располагался на высоком коренном берегу Москва-реки, в нескольких километрах вниз от Звенигорода. В этом заведении санаторного типа поправляли здоровье комсомольские функционеры и просто активисты со всего Союза. В нашей комнате, например, были парни из Волгограда, Саратова, Челябинской области… Мы жили в отдельном небольшом деревянном доме. Функционеры более высокого ранга занимали номера в главном корпусе – трёхэтажном здании. Впервые в жизни я питался пять раз в день: перед сном давали кефир.

Отдых был активный. Днём – лыжные прогулки по шикарным окрестностям. Прямо от ворот можно было по крутому спуску съехать на реку. Да и окружающий лес привлекал своей нетронутостью, огромными деревьями.

По вечерам – танцы. Коллективные рассказы историй и анекдотов, чаще всего с особым «смыслом». Там, именно там я услышал ответ на вопрос «Что такое сарделька?»: «Это – сосиска в возбуждённом состоянии».

Были шутки и розыгрыши. По местному радио вдруг голосом Левитана передали сообщение ТАСС, что впервые в мире в космос отправлен корабль с человеком на борту. Голос был настолько похож, а текст был так убедителен, а мы, после запуска спутника, так верили в неизбежный успех нашей науки и техники, что восприняли это за правду, орали и прыгали от восторга… И разочаровались. До полёта Гагарина ещё оставалось четырнадцать месяцев.

Все активно, я бы даже сказал надрывно, веселились ещё и потому, что пили безбожно. В доме отдыха спиртное, естественно, не продавали. До Звенигорода далековато. Запасались в соседних деревнях. Каждый день приносили сумками. Серьёзные вроде бы люди – секретари обкомов и горкомов комсомола, почувствовав себя «на свободе», без контроля со стороны комсомольской паствы и партийного начальства, отрывались по полной программе.

Но это ещё не главное грехопадение.

Третий этаж главного корпуса пустовал – в ожидании иностранцев, которые учились в советских вузах, где вот-вот должны были начаться каникулы. Комнаты не запирались, и они стали прибежищем для спаривания самых «передовых строителей коммунизма». Такого откровенного, необузданного сексуального удовлетворения мне не приходилось наблюдать. Я в своей юной жизни уже успел побывать в доме отдыха. Но тот принадлежал профсоюзу, там отдыхали труженики предприятий. Возможно, и там, вдали от семей, трудовых коллективов и парторганизаций что-то происходило ЭТАКОЕ, но незаметно. А здесь – как с цепи сорвались. И ничего и никого не стеснялись.

Я не знаю, как бывало в этом ДО ЦК ВЛКСМ ранее, но тут руководство было озадачено, тем более в преддверии приезда иностранцев. Однако ничего поделать с функционерами не могли. Профилактические беседы не повлияли.

Кто-то пустил слух, что в кефир, которым потчевали на ночь, добавляют средство для полового бессилия. Многие отказались его пить. И мы, те, кто не был излишне озабочен сексуальными подвигами, выпивали по несколько стаканов за раз. Кефир был вкуснейшим, цековским! И на дармовщинку!

Когда третий этаж был заполнен студентами из стран почти со всего мира (учились, разумеется, те, кто разделял коммунистическую идеологию и кто потом у себя на родине становился партийным деятелем), массовый секс принял иную форму. За неимением пустых «номеров» оргии, не стесняясь, устраивали в своих комнатах коллективно. Уже никому не мешало, что парочки располагались на соседних койках!

Если бы эту картинку заснять скрытой камерой и пустить в массы, то как бы рядовые комсомольцы, а тем более не комсомольцы, стали воспринимать призывы молодёжных лидеров к укреплению морального облика, к верности идеалам коммунизма???

Перед тем, как уйти из райкома на стройку, я решал непростую задачку: какую строительную профессию выбрать мне, дипломированному специалисту? Конечно, ту, что связана с техникой. Стать бульдозеристом? Экскаваторщиком? Автокрановщиком? Слишком грязная работа. Но главное – нужно было учиться около года. Мне не хотелось терять столько времени. Я же знал, что на стройку иду временно, ненадолго. Поэтому выбрал четырёхмесячные курсы машинистов башенного крана. Да и работа почище. Электромоторы – это не коптящие советские двигатели внутреннего сгорания. И внешней грязи вокруг поменьше – не в котловане или в растворе ковыряться.

Среди однокурсников превалировали горластые и мордастые парни и девки, но была и исключительная особа – милая, тонкая, интеллигентная девушка Юля из Сокольников. Как же её занесло в такую среду? Несчастье. Училась на балерину, но однажды провалилась на сцене в люк. Перелом ноги – конец карьере. Что делать? Для работы крановщицей хромота – не помеха. Зарплата по советским меркам вполне приличная, и работа вполне доступная для хрупкой девушки. Мы подружились, но как она потом работала, не знаю, никаких контактов после курсов не возникло.

На практику я попал к крановщику, который был, хотя и опытным, но ленивым и пьющим. С ним ничего не могли поделать. Во-первых, крановщиков не хватало, а во-вторых… «Да как же его уволишь?» – прореагировал мастер на мой вопрос, естественно возникший после двух-трёх дней моей стажировки. – У него жена – депутат Моссовета!» Вот, оказывается, в чём была польза депутатства!

Не более часа крановщик знакомил меня с рычагами и контроллерами, показал, что надо нажимать, чтобы кран ездил по рельсам в ту или иную сторону, чтобы поворачивалась стрела, как делать майна и вира. Этот трубчатый кран МБТК-80 был тогда новинкой на стройках, и нас на курсах познакомить с его устройством не успели. И, тем не менее, урок наставника был предельно коротким. Уже часа через два он заявил мне категорически: «Ну, ты уже тут всё освоил. Дерзай, студент! Я пойду чайку попью». И ушёл на весь день «пить чай».

От такого доверия у меня в первые минуты все поджилки затряслись. Вот подъезжает очередной панелевоз, майную, то есть опускаю крюк с тросами к кромке панели. Стропальщик цепляет за петли, кричит: «Вира!» Я нажимаю нужный рычаг, а панель не поднимается. За что-то она там зацепилась, или стропальщик не полностью её отвязал от кузова. Кран поднатужился, панель, вдруг как рванёт вверх! Стропальщик успел увернуться, а панель, закружившись, ударила торцом в уже приваренную панель первого этажа, которая треснула. Крик, мат!!!

Дальше – больше. Привезли кабину сантехнического узла. Так сказать, в полном сборе. Из её хрупких стен торчат концы труб. Кабину надо очень точно опустить в уже подготовленное пространство. Операция не простая, требует осторожности, неспешности. Не всё зависит от крановщика, но и от того, кто командует. «Майна потихоньку!» Майную. «Стоп! Ещё немного майна… Стоп! О-о-о, ё…» Слышу лёгкий хруст, тяжёлый мат и вижу, как от сантехнической кабины отвалился кусок торчавшей канализационной трубы.

На обед в строительный вагончик я пришёл, как в воду опущенный. Думал, меня побьют. «Что, первый день работаешь? Ну, не переживай. Панель замажем, трубу подварим…»

До сих пор, иногда проезжая мимо это панельного дома, что стоит на Нижегородской улице, напротив конечного круга шестнадцатого троллейбуса, мне становится стыдно за то, что так напортачил и сделал дом калекой на всю его жизнь.

Но, когда закончилась моя стажировка, строители предложили: «Получишь корочки – приходи на наш объект…» Большего признания того, что я неплохо освоил новую профессию за столь короткий срок, трудно было ожидать.

Место работы после курсов определял не я, а управление механизации № 10 треста «Мостроймеханизация № 5», где я числился в штате. Крановщиков распределяли по стройплощадкам с учётом места проживания. Первый мой самостоятельный объект оказался неподалёку от дома. На 2-й Карачаровской улице достраивали производственный корпус завод «Пластмасс». Но счастье близости этого места работы оказалось недолгим. Здесь быстро достроили, меня перевели на возведение другого многоэтажного производственного объекта – на Рязанском проспекте.

Странное было ощущение: ещё совсем недавно я приходил сюда к родственникам, а за их многоэтажным домом начинались пустыри и низкорослые постройки Московской области. И вот уже всё застроено до горизонта. И стало частью столицы. Как быстро тогда осваивались новые, прирезанные подмосковные территории!

Здесь тоже поработал недолго. Попал туда на окончание строительства. Там теперь – какой-то научно-исследовательский институт.

Перевели меня на возведение школы возле станции Новогиреево. Классное место – вокруг луга, в минуты затишья загорал на душистой травке. Обедать ходил в стоявший за лугом тамбурный цех. Никогда не догадаетесь по названию, что там делают. А там девичьи руки вышивают… знамёна! Полностью женский коллектив. Так что появление молодого, симпатичного, перспективного парня (и это всё про меня) вызывало массу откровенных реплик.

Удивительный перекрёсток жизни: одна из этих девушек потом оказалась нашей квартиранткой, и мне довелось отмечать с тамбурщицами какой-то праздник с винообильным застольем и ласковым приёмом. Большинство из них – лимитчицы или, в лучшем случае, жительницы Подмосковья. И это стало залогом повышенного внимания к коренному москвичу с жильём. Но с моей стороны взаимности не случилось, хотя девушки оказались милыми, культурными.

На стройке же контингент совсем иной. Это другая среда, и другие отношения. Мужики матерились, не стесняясь присутствия и пожилых женщин, и молодых. Да и те могли пульнуть в ответ солёное выраженьице. Я был белой вороной. Как-то один пожилой строитель меня спросил: «Наверно, в институте учишься?» «Почему так решили?», – удивился я справедливой догадке. «Нежный ты какой-то. Не как мы». Понятно: не матерюсь, и вообще грубых слов не использую, правильная, почти книжная речь, со всеми, особенно с женщинами, вежлив. Потому и «нежный». Не как они, соль земли.

Одноэтажную школу возвели быстро. Не знаю, сохранилось ли это здание, ведь весь этот микрорайон теперь тесно застроен многоэтажными зданиями. Меня перевели ещё дальше – в Некрасовку.

Сегодня это – широко рекламируемый новый столичный жилищный комплекс из высоких зданий за пределами МКАД. А тогда на месте этого комплекса собиралось московское говно, то есть сюда по подземным коммуникациям стекались канализационные воды. В первой половине прошлого века эти стоки в основном шли на поля аэрации в Люблино и в Косино. Затем косинские поля аэрации с их всепроникающими запахами ликвидировали – слишком близко подошли жилые дома, да и территория нужна была под застройку.

Отстойники сделали возле посёлка Некрасовка: на многих гектарах на песчаной почве раскинулись рукотворные пруды, где обсыхали отходы столичной жизнедеятельности. Но техническая революция позволила более продуктивно использовать это бросовое полезное вещество. Стали строить цеха по переработке канализационных стоков.

Сначала меня направили на кран, который стоял возле давно уже строившегося цеха, где потом что-то должны были химически перерабатывать. Работа была клёвая. Утром краном цепляешь клетку со сварщиком, поднимаешь под крышу, сварщик прикрепляет клетку к колонне и там полдня что-то приваривает. А ты сидишь и читаешь книжки. Я никогда в жизни так много не читал литературы, как в то время! И это было очень своевременно: я как раз готовился сдавать экзамены на журфаке по истории литератур – отечественной и зарубежной. На обед я опускал сварщика на землю, после обеда поднимал – до окончания смены. Более комфортной работы у меня никогда за всю жизнь не было!

Но там, к сожалению, фронт работы тоже быстро завершился. И меня перевели на главный, ударный объект – строительство метантенков. Возводили четыре огромных резервуара диаметром метров по двадцать пять – тридцать и примерно такой же высоты. Это – тенки. Русское слово «танк» произошло именно от этого зарубежного аналога, означающего не более как «резервуар», так сказать резервуар для военных. А мы строили резервуары для получения метана из городских стоков. Канализационную жижу закачивают в эти сосуды, непрерывно перемешивают. В результате химической переработки получают ценное сырьё, из которого делают немало бытовых вещей. Из «божьего дара» – для дома! Брр-р! Увы, это так.

То ли план подгонял, то ли уже обозначилось отставание от графика, работа шла по-ударному. Мне приходилось целый день крутиться между четырёх метантенков, обеспечивая рабочих арматурой, вязальной проволокой, раствором… Видимо, объект был на особом контроле, потому что раствор подавался непрерывно, даже в морозы.

Объект для меня оказался по разным причинам особо примечательным.

Во-первых, я впервые в жизни (и в последний раз!) публично выматерился. Я не то, что не мог ругнуться, что было нормой в сугубо мальчишеской среде, не использовал ненормативную лексику даже в анекдотах: или вообще не пересказывал те, что с особо солёными выражениями, или заменял мат эвфемизмами.

Случилось вот что. Приезжает ко мне бригадир и начинает ругаться: у тебя тут ограничители болтаются, а тут рельсы криво лежат. Но это не моя забота – путейцы должны были и рельсы подравнивать и ограничители хода крана крепко устанавливать, чтобы не дай бог я не уехал за пределы рельсов – тогда каюк: и крану, и мне. Слушал его, слушал и вдруг неожиданно чётко без каких-либо предварительных комментариев произнёс: «А пошёл ты на х…!» Действительно, это же не моё дело. Ты, бригадир, вовремя не проконтролировал, теперь заметил, вот и сообщи, кому надо, чтобы всё исправили. Он оторопел. Явно не ожидал от гнилого интеллигентика такой же реакции, как от бывалого строителя. Не огрызнулся, не полез в драку. Молча закрепил ограничители и убрался восвояси. Оказывается, в некоторых случаях на Руси действительно без мата не решишь деловую проблему.

Во-вторых, однажды, напротив, пригодились мои интеллектуальные познания – технические. Прораб объяснил мне, что они получили более ёмкие бункеры для приёма раствора. Сроки поджимают – надо увеличивать производительность. Но для подъёма более тяжёлых бункеров, надо изменить рычаг – поднять стрелу моего крана, а это уменьшит вылет стрелы. Что в свою очередь потребует располагать бункеры ближе к крану, но стройплощадка не позволяла это сделать. И строители вынуждены заказывать меньше бетона, чем могут вместить бункеры. Как быть?

Я сел за расчёты. Всё-таки в механике, в сопромате, в рычагах, нагрузках и опрокидывающих моментах я разбирался. Получалось, что при осторожном поднятии бункеров возможно их полное наполнение. Но делать это надо было так: я слегка приподнимаю один конец бункера, не отрывая его от земли. В этот момент у бункера сохраняются точки опоры, и кран справляется с весом. Затем под собственной тяжестью, по мере моего постепенного подъёма, бункер ползёт по земле, также сохраняя опору на почву. Это самый опасный момент. Строители, следившие за моим экспериментом, говорили, что они остолбенели, когда увидели, как мой кран встаёт на дыбы: иногда задние пары колёс отрывались от рельсов.

Конечно, это был риск, причём мой личный риск, поскольку в тонкости этой операции я никого из своего начальства не посвятил. Дурак, конечно, круглый дурак. Сейчас, лучше зная жизнь, я бы так не поступил: мог бы ведь и в тюрьму загреметь, в случае чего. Самое главное в работе – как минимум разделить ответственность за нестандартное действие с непредсказуемыми последствиями. А лучше – переложить эту ответственность на других. На то и существуют начальники. Но всё обошлось – всё-таки я был неплохой технарь! И уже более или менее опытный крановщик.

Интересно, что после того, как я ушёл с этого объекта и вообще из строительной сферы, увидел сюжет в сатирическом киножурнале «Фитиль» про мою точку! Приехал самосвал с раствором, но строители отказались принимать бетон – перегруз. Разгневанный водитель уехал и пожаловался в «Фитиль». На ускоренных кинокадрах с высоты птичьего полёта видно, как самосвал «танцует» рядом с бункерами, прицеливаясь вылить бетонную смесь, но никто груз не принимает, и машина уезжает за горизонт… Видимо, сменивший меня крановщик не стал брать на себя ответственность за опасное деяние. И правильно поступил: не уверен – не обгоняй.

Я был неправ и в другой нестандартной ситуации. Однажды после дождей сразу стукнул крепкий мороз. Приехал утром на работу: конструкции крана заледенели, трос примёрз к блокам. Включал, выключал контроллер, крутил стрелу туда-сюда – бесполезно. И вот по обледенелой башне я полез с молотком к стреле отбивать ледяную корку. Как я удержался на десятиэтажной высоте и не свалился – до сих пор не понимаю. Но трос ожил, как и кран. Ожила и стройка. А нужен ли был этот мой героизм?

Но тогда я был рад и горд, что стройка не замерла, поскольку без моего крана никто на такую высоту бетон поднять не смог бы.

Был я рад и горд и в тот момент, когда мы перед каким-то съездом «родной» коммунистической партии вовремя завершили очередной этап (может, строители выполнили своё предсъездовское обязательство?). Второй смены на объекте не было. Мы задержались на работе допоздна, выполнили всё, что было намечено. А потом всем кагалом пошли к станции Люберцы пешком, автобусы уже не ходили. Но работяги не ныли, не матерились по привычке на начальство и судьбу. Напротив настроение было приподнятое: так славно поработали!

А вы говорите соцсоревнование не нужно. Вернее, это я теперь, набравшись опыта и знаний, говорю: соцсоревнование было липой. Как может одно стройуправление соревноваться с другим, работающим на совершенно ином объекте, а значит в других условиях? А как может бетонщик соревноваться с арматурщиком, а крановщик с бульдозеристом? И так по всем отраслям – туфта и показуха.

Но тем морозным вечером мы, уставшие, голодные, шли со стройки довольные собой: мы сделали это!

Кстати, дух состязательности, моральной заинтересованности в более высоких показателях, насколько я знаю, активно внедряли за границей, например, японцы. Они не только вешали на стену портрет начальника, на который рассерженные рабочие могли плюнуть, выплеснув свои негативные эмоции от слишком напряжённого темпа работы, о чём трубили наши пропагандисты, но и портреты «передовиков»!

И ныне во многих частных российских компаниях публично поздравляют лучших. В некоторых отраслях заведено отмечать лучших по профессиям. И дело тут не только в премиях. Просто сама состязательность, если она честная, получение моральной удовлетворённости от своего труда, публичной благодарности начальства и соответствующей хорошей оплаты труда свойственны не только советскому социализму-коммунизму, а любому строю. Это нужно любой человеческой натуре, даже самой меркантильной. Доброе слово ведь и кошке приятно. И рабу.

### Возвращение в комсомольские функционеры

Неожиданно меня разыскала Галя Воскресенская, тогда уже работавшая в Московском горкоме комсомола, и сказала, что во Фрунзенском райкоме столицы требуется инструктор. Я Галю не разыскивал, и со стройки уходить не торопился. Но Фрунзенский район для меня, будущего журналиста, был чрезвычайно привлекателен. Он занимал приближённую к Кремлю территорию – между Садовым кольцом, улицей Горького (теперь снова Тверская) и Москвой-рекой. Никаких заводов и фабрик. Зато: театры, вузы (консерватория, институт иностранных языков, МГИМО, ГИТИС, литературный институт, Щукинское училище), академические институты, ТАСС, редакции газет и журналов, Союз писателей, Центральный дом литераторов, Центральный дом журналиста, Союз и Дом архитекторов, Дом дружбы с зарубежными странами, министерства (внешней торговли, иностранных дел, внутренних дел), банки!.. Интеллектуальная жизнь бьёт ключом!

Первый секретарь райкома Владлен Кутасов, очень подкованный и продвинутый человек, устроил мне экзамен по знанию… театра и литературы. Он сразу понял, что я далеко не интеллектуал высокого полёта, читал в основном только по университетской программе, не очень-то недостаточно знаком с современной литературой, мало посещал выставок художников, очень редко – театры, не бывал на концертах классической музыки. Секретарь объяснил причину тщательного «допроса»: такой уж район – приходится общаться с творческой элитой. Но, тем не менее, веря рекомендации Гали Воскресенской и учитывая мою учёбу на журфаке, решил принять на работу.

В мою подопечную группу входили все редакции и издательства, ТАСС, творческие дома, министерства, банки, прокуратура и другие госучреждения… Театры, Союз писателей и некоторые другие творческие союзы он мне не доверил. Но и так моя группа была довольно объёмная и хлопотная. Одно Министерство внешней торговли чего стоило. Там насчитывалось более полутора тысячи комсомольцев, причём они были разбросаны по всей Москве, так как многие внешнеторговые организации (всякие «Станкоимпорты», «Разноэкспорты» и пр.) располагались не в высотке на Смоленской площади, а в отдельных зданиях.

Нужно ли говорить, как мне тогда повезло: и общение с интеллектуалами, и работа под началом Кутасова, не заскорузло-шаблонного секретаря! Он не был «инакомыслящим», шестидесятником (по крайней мере, открытым). Философ по образованию, он тянулся к знаниям, а не к голому администрированию. Мы все его за это очень уважали. Он и ушёл-то потом из райкома не на повышение в партийные или вышестоящие комсомольские органы, а в общество «Знание». Хотя это была и напрямую подчинённая Центральному комитету КПСС структура, но всё же не столь прямолинейно-административная, коими были райкомы.

В общем, трудно переоценить, как много дала для моего развития и самообразования функционерская работа в таком центральном районе столицы, где молодёжь, даже комсомольская, отличалась от молодёжи промышленного района, рабочей окраины (если сравнивать общий настрой, а не отдельных индивидов) своей нестандартностью, стремлением познать западную культуру, которая тогда с трудом пробивалась сквозь советский «железный занавес». Я не столько инструктировал, сколько впитывал.

Хрущёвская «оттепель» сказывалась на всеобщем «потеплении», осветлении умов, открытости во взглядах, а тем более в таком районе, где «коэффициент культуры, интеллигенции» был выше, чем в среднем по Москве.

Мне очень нравилось бывать в Центральном доме литераторов. Хотя тамошняя комсомольская организация (вместе с Союзом писателей) и не была в моём «подчинении», но там постоянно происходили всякие интересные мероприятия: творческие встречи, диспуты. Да просто сама атмосфера и без «мероприятий» была совсем иной, чем окружающий мир. Широко раскрытыми глазами смотрел я на советских классиков. А почти все завсегдатаи ЦДЛ считали себя «классиками».

Неоднократно видел там постоянного посетителя ЦДЛ Михаила Светлова. Мэтр почти всегда был под кайфом. Но не терял чувство юмора. Правда, порой мрачноватого.

Слушал я не публикуемые стихи молодых и пока ещё широко не признанных авторов (в основном про Сталина, культ личности и т. п. актуальные темы).

Любил сражаться с мастерами пера в пинг-понг. Например, с Анатолием Гладилиным, который потом, когда снова начали закручивать гайки, эмигрировал.

Хотя театры Кутасов мне не доверил, но однажды поручил деликатное дело – присутствовать на комсомольском собрании в Театре на Малой Бронной. Там шли затяжные административно-творческие бои. И одно из таких сражений в защиту творческой труппы от грубого администрирования директора театра Когана решили организовать комсомольцы. Они обратились за поддержкой в наш райком. И даже в партийный райком. Но в партийном увильнули от этого скандального дела. Возможно, партийцы были готовы поддержать вечного директора, которым тот оставался ещё долгие-долгие годы, пережив нескольких весьма талантливых главных режиссёров (в частности Анатолия Эфроса), но не могли не замечать и нараставшего недовольства актёров и режиссёра Андрея Гончарова нездоровой обстановкой в коллективе… И почему-то в такую взрывоопасную кутерьму бросили меня, ничего не знавшего не только о сути скандала, но и вообще о театральной кухне.

Формальным поводом отправить в перегретый котёл стало то, что собрание считалось комсомольским. Открытым. А ещё выбор на меня пал, вероятно, по причине отсутствия моей связи с какой-либо из группировок, то есть для театра я был нейтральной фигурой. Пришла почти вся труппа. Набросилась с обвинениями на директора. Тот в ответ отвечал не менее гневными филиппиками в адрес «недисциплинированных» сотрудников. На самом деле, как я понял из этого шума и гама, шло вечное противостояние: кто в театре главный – директор или режиссёр, администратор или художественный руководитель, кто должен определять путь развития и обеспечивать успех?

Увы, эта проблема по-прежнему остаётся для творческих организаций, не только в театрах, одной из самых жгучих. И до сих пор возникают скандалы на этой почве, увольнения и уходы.

Несмотря на мой невысокий статус и на недостаточную компетентность, я всё же решил выступить. А иначе зачем я тут? Вероятно, я выступил довольно грамотно. Позиция актёров, защищавших не просто себя и режиссёра, но и в некотором роде свободу творчества от формального, дуболомного администрирования, была мне понятнее и ближе. Я не стал напрямую говорить, как это делали актёры, что директор зарвался, превышает свои полномочия (пусть это райком партии и городское управление по культуре или министерство культуры оценивают). Зато я поддержал инициативу комсомольцев за то, что организовали этот выпуск пара, публичный, открытый и честный разговор, что, в отличие от закулисных интриг, этот нелицеприятный разговор поможет укреплению коллектива, а вовсе не разрушает его.

После окончания многочасового собрания ко мне подошёл комсомольский секретарь актёр Толя Грачёв и поблагодарил за выступление, за поддержку. И особенно мне были приятны тёплые слова мэтров театра – Бориса Тенина, Лидии Сухаревской и Лидии Смирновой… Чувствовал себя неловко, когда они, уходя, по очереди пожали мне руку… Это я должен был благодарить этих великих актёров за их творчество, но я онемел…

Выпуск пара действительно умиротворяюще подействовал на обстановку. По крайней мере, на какое-то время. Андрей Гончаров впоследствии возглавил более статусный тогда Театр Моссовета, а сюда пришёл Анатолий Эфрос, при котором Театр на Малой Бронной на какое-то время стал одним из самых популярных в столице…

Много-много лет спустя, так вот закольцевалось, я переехал в этот район (теперь уже Краснопресненский), и актёры Театра на Малой Бронной выдвинули меня кандидатом в народные депутаты Моссовета по здешнему округу. Вряд ли кто тогда, на этом собрании, мог узнать во мне того юного комсомольского инструктора. Ведь я уже журналист. И я не стал напоминать о том давнем скандальном собрании и своём функционерском прошлом: начались переломные девяностые годы…

В райкоме давали мне и другие специфические поручения. Так, в Москву приехала молодёжная группа из Греции. Мы их встречали, сопровождали, вместе бывали на общественных мероприятиях. А потом второй секретарь райкома Алла Северина вдруг попросила меня проводить одну из юных гречанок к дяде на Малую Бронную. Это было время, когда в Греции начались гонения на коммунистов, и многие из них эмигрировали в Советский Союз. Но и здесь они жили в полулегальном положении, по крайней мере, их пребывание не афишировалось, скрывалось от посторонних глаз. Когда мы позвонили в квартиру, дверь, оставленная на цепочке, приоткрылась, из щели выглянул насторожённый мужчина. Но он тут же просиял, увидев свою племянницу. Поблагодарил меня за доставку ценного подарка, и мы расстались…

Сходное поручение я выполнял и по сопровождению иракского коммуниста в Библиотеку имени Ленина. После государственного переворота, организованного партией «Баас» (Партия арабского социалистического возрождения), и разгрома Компартии Ирака тамошние наследники Маркса и Ленина, также перешли на нелегальное положение. Многие, кто успел и сумел, перебрались в СССР. Но до чего же они были напуганы и не верили в своё надёжное укрытие даже в Советском Союзе, что пришлось этому деятелю сверхосторожно пробираться в научный зал. Шли по библиотеке мы так: сначала я захожу в помещение – коридор или зал, оглядываюсь, нет ли тут усатых и смуглых посетителей (хотя спецслужбы Ирака могли нанять и людей арийской внешности!), потом докладывал моему спутнику о безопасности, и тогда он, осторожно, неспешно, осматриваясь, шёл дальше…

И совсем уж уникальное поручение нам в райкоме выдали накануне очередных выборов в Верховный Совет СССР. В нашем, самом центральном районе столицы были прописаны и жили многие видные партийные деятели. Они и голосовали здесь. Избирательный участок, куда они приходили отдать свой голос, располагался на улице Герцена (Большая Никитская), в издательстве МГУ. Несмотря на то, что их участие, разумеется, в целях безопасности, не афишировалось, советские люди, отчаявшиеся иным способом добиться справедливости, приходили сюда и напрямую вручали свои письма-жалобы руководителям страны. Наша задача, объяснили нам компетентные люди, – выяснить у авторов письма, указали ли они обратный адрес. А вызвано это желание было тем, что однажды Никите Хрущёву вручили письмо, в котором сообщалось о какой-то жуткой трагедии, а обратного адреса не сообщили, и спецслужбам пришлось потратить немало усилий, чтобы по поручению главы КПСС выяснить, где живёт и автор письма и где вообще случилось это несчастье – чуть ли не убийство (или угроза убийства).

Рано утром мы вдвоём с райкомовским коллегой начали дежурить неподалёку от избирательного участка. Место это не жилое. Пустынное. Холодно. И мы, в ожидании просящих и партдеятелей, забрались в телефонную будку, что стояла на углу возле Зоологического музея МГУ. К будке тут же подошёл человек. Поскольку мы не звонили, то уступили ему наше убежище. Потом, после его ухода, мы снова спрятались в будке, и заметили, что в трубке была выкручена мембрана. Для безопасности…

И вот начали появляться «легендарные личности»… Сейчас уже не могу вспомнить, кто из них раньше, кто позже. Возможно, их передвижение кем-то определялось, потому что они приходили в разное время, с определённым интервалом.

Все они жили рядом, и все добирались пешком. Шли неторопливо, без охранников. Было удивительно смотреть на проходящего мимо тебя престарелого «первого маршала» Клима Ворошилова. Маленький, со слезящимися глазами, но ещё крепенький. Улыбнулся стоявшим на обочине людям и даже отдал честь… Столь же крохотный, усохший появился Вячеслав Молотов. Прошёл мимо с каменным лицом, ни на кого не глядя. И две сопровождавшие его худосочные девицы (кто такие, не знаю) так же никак не реагировали на окружающую среду, отводили взгляды.

И вот эти, почти немощные, большевистские «крошки Цахес» (полтора метра с кепкой) безраздельно правили нами в течение десятилетий, вершили судьбы миллионов соотечественников и подданных других государств!..

Пришёл Михаил Суслов, тонкий сухой, с неприязненным, пронзительным взглядом сквозь очки. Тоже никак не прореагировал на людей, которые обеспечивали ему девяносто девять процентов поддержки «блока коммунистов и беспартийных»…

Но вот резко затормозил кортеж автомобилей. Это Хрущёв приехал из своего особняка на Ленинских (Воробьёвых) горах. Все оживились: и охранники, и просители. И мы приблизились. Тут же люди стали пытаться вручить благодетелю и защитнику свои письменные обращения прямо в руки. Но в руки не получалось. Не все смогли вплотную приблизиться к лидеру страны, и охранники перехватывали конверты. Всего было с десяток просящих. Мы с напарником выбрали одну немолодую, бедно одетую женщину. И, как только она передала письмо и пошла по улице, мы устремились за ней. Догнали, поздоровались. «Ой, я так и знала…», – испуганно прореагировала она на наше обращение и, будто силы её покинули, остановилась. Мы её успокоили, лишь спросили, не забыла ли она указать обратный адрес, чтобы ей направили ответ на обращение. Нет, не забыла. А с чем связана просьба? Отсидел сын срок, вернулся, однако и с пропиской тянут, и, следовательно, устроиться на работу не может. Боится, что снова он покатится по криминальной дорожке. А это действительно было большой проблемой: сказывались трудная социальная адаптация отбывших срок да самоуправство и самодурство местных правоохранителей и администраторов…

Тем временем в райкоме комсомола случилось событие, которое направило мою жизнь по другому руслу. К моему глубокому сожалению, ушёл Кутасов. Умница. Креативный, как сказали бы сейчас, человек. Таких, кстати, было немало в советской действительности, в том числе в комсомоле и даже в партии. Не они, конечно, делали погоду. Но они делали эту погоду лучше, светлее, более обнадёживающей. И в этом было историческое противоречие такого вкрапления в систему: подобные светлые головы лишь продлевали жизнь этой антигуманной и в конечном итоге бесперспективной системы, лишь питали людей иллюзиями, что мы победим зло и несправедливость, что действительно идём к светлому будущему, что вот-вот и мы построим коммунизм, где все будут счастливы, стоит только победить хапуг, мздоимцев, бюрократов и прочую нечисть. Но нечисти, как оказалось, становилось всё больше, а тонкий слой порядочный людей – всё тоньше.

Уйти Кутасов был вынужден. «По семейным обстоятельствам». Умница – но он сглупил. Мы видели его жену (и сына). Симпатичная, интеллигентная женщина. Однако… бес в ребро! Кутасов влюбился во второго секретаря райкома комсомола. Алла Северина до того была секретарём комитета комсомола в Библиотеке имени Ленина (теперь – Российская государственная библиотека; кстати, никакого отношения к созданию этого гигантского хранилища печати и рукописей большевистский вождь не имел, он лишь брал оттуда книги, причём, как рассказывали, он заказывал их на дом, то есть в Кремль, и пора бы этой библиотеке присвоить имя Румянцева, чей первый в России публичный музей послужил базой для создания этой сокровищницы культуры). Так вот «библиотекарша» Алла ни красотой, ни умом не блистала, только фигурой и молодостью. А любовь зла… Кутасову пришлось уйти, чтобы не было семейственности. К тому же его могли турнуть из райкома за «аморалку».

### Зуб мудрости глупому человеку только помеха

> Спасибо всем, кто нам мешает,

> Кто нам намеренно вредит,

> Кто наши планы разрушает

> И нас обидеть норовит!

> Валентин Гафт

Новая метла была придирчива. Понимая, что мы Кутасова уважали больше, пыталась руководить нами с неким усилением бабского гнёта. А я был неопытен в административных играх, оставался по-детски слишком примитивно-прямолинейным. Мне многое не нравилось, как и что Северина поручала. До интеллекта её будущего мужа ей было далеко. Я часто и даже по пустякам вступал с ней в пререкания, пытаясь доказать свою правоту. Промолчал бы. По молодости ещё не понял: ругаться с начальством, что плевать против ветра.

Мне стало тошно, и я объявил об уходе из райкома. Это ещё одна глупость: нельзя заранее предупреждать об уходе, поскольку начальство понимает, что ты уже не тот работник, «хромая утка», ценности в тебе не видит и само может ускорить разрыв. Однако я предупредили её, поскольку знал, что лучше не таиться, в любом случае с нового, потенциального места работы обязательно позвонят в райком, чтобы получить нужные им сведения обо мне. Северина меня не уговаривала, не удерживала, даже вроде бы обрадовалась, что строптивый мальчишка сам уйдёт, по-хорошему.

Но по-хорошему не получилось.

Я решил наконец-то найти себе работу в журналистике. Или что-то близкое. Предлагали устроиться во «Внешторгиздате». Но лишь затем, чтобы возглавить комсомольскую организацию, сплошь состоящую из девчонок (эффектных и не глупых!). Мне подыскивалась какая-то невысокая административная должность, но для работы редактором или переводчиком у меня не было ни образования, ни опыта.

Взяли анкету во внешнеторговом объединении «Международная книга». При этом меня успокоили, что военный плен отца никак не повлияет. Раз он вернулся на Родину до 1948 года, то это чёрное пятно моей (!?) биографии мне в данном случае не помешает. И хорошее знание иностранного языка на первом этапе не понадобится. Для проверки попросили перевести с английского какую-то зарубежную телеграмму. Может быть, и с ошибками, но смысл делового текста я понял. Анкету взяли, но вакансии не было, надо ждать.

Используя дружеские отношения с комсомольскими секретарями, я пытался найти что-то подходящее в редакциях и издательствах. В Госкомитете по кинематографии пообещали меня взять к себе в создающийся пресс-центр (кажется, чуть ли не первый в советских госструктурах). Но штатное расписание ещё не утвердили, тоже надо ждать.

А ждать уже было невмоготу. Северина ласково и нежно проворковала: «Если ты уходишь, то решай этот вопрос побыстрее: то ли ты работаешь, то ли нет…» В принципе, как начальник, она была права: сотрудник в подвешенном состоянии – это не полноценный сотрудник.

И я решился на отчаянный шаг: решил уволиться, согласившись пока поработать в пионерском лагере ТАССа. Меня рассматривали в этом агентстве как потенциального сотрудника нового, создаваемого отдела, который должен был выпускать информационный бюллетень для местных СМИ всей страны: районок, многотиражек и тому подобных. Однако и тут ещё не было утверждено штатное расписание. И в ожидании этого места я решил лето поработать в пионерлагере.

В общем, всё вроде бы складывалось не плохо: и волки сыты (то бишь Северина, которая наконец-то расстанется со мной), и овцы целы (я приближался к журналистской работе). Но произошёл несчастный случай…

У меня разболелся зуб мудрости. Я промаялся всю ночь. К утру зуб успокоился, я заснул и проспал до обеда. Очнулся в глубокой печали. Со всей очевидностью я понял, что сорвал кустовое комсомольское собрание! На него мы пригласили в Домжур комсомольцев из моих подопечных малочисленных организаций.

В некоторых первичках было лишь по пять – десять комсомольцев. Общественная жизнь в таких организациях еле теплилась, информация о районных делах вообще практически не доходила. То ли сверху поступила такая команда, то ли у нас так решили – собирать по «кустам», с учётом делового профиля учреждений, и перед ними должны были выступить с отчётом члены бюро райкома комсомола. На моём кустовом собрании было намечено выступление секретаря комсомольской организации Союза советских обществ дружбы с зарубежными странами Гали Куликовой. Но накануне она позвонила мне и по-дружески попросила освободить её от этой почётной миссии, так как у неё на этот день группа иностранцев объявилась. Не исключено, что никаких экстренных встреч у неё не было, а просто она испугалась отчитаться от лица всего райкома, не знала, что рассказывать. Но… как не уступить милейшей женщине?! И я, придурок, не посоветовавшись с начальством, взял на себя наглую ответственность освободить её от этого поручения и самому выступить с отчётом вместо неё, хотя и то и другое не мой уровень компетентности. В конце концов, решил я, о работе райкома знаю лучше неё. Она в бюро РК на общественных началах, а я, хоть всего лишь инструктор, зато в штате.

И при «развитом социализме» таксофоны не у каждого дома имелись, а тогда мне нужно было бежать на соседнюю улицу – с полкилометра. Да и тот не работал: проглотив несколько пятнашек, телефонный аппарат так и не позволил мне предупредить, что собрание не состоится. Поехать? На электричке, а потом на метро… Я бы всё равно уже не успел, да и отлучиться надолго из дома я не мог, не на кого было оставить маленького сына. Жена, как назло, срочно отправилась к врачу и задержалась там…

Всё в тот день было против меня!

Мои подопечные комсомольцы, бесполезно прождав обещанного собрания, с гневом сообщили в райком о ЧП (районного масштаба?). В другой раз они были бы даже рады, что никакого собрания нет, а тут, потеряв в неизвестности своё драгоценное время, жаждали крови. И возмездие состоялось. Меня очень строго пропесочили на бюро райкома комсомола: видимо, посчитали несерьёзной причину моего непоявления и непредупреждения – больной зуб и сломанный телефон… Тут – идеология, авторитет комсомола, а он лепечет про зуб и телефон. Увы, я не придумал никакой «страшной» истории про свой неприезд, рассказывал, как всё было на самом деле. Но со стороны мой рассказ действительно выглядел глупо, по-детски. Правда не всегда полезна.

Даже мой подопечный секретарь МИДа Володя Устинов отметил несерьёзность моего объяснения. Слов хотя бы сочувствия или частичного разделения вины за случившееся от Куликовой я не услышал. Лишь Володя Петровский, секретарь комитета комсомола Минвнешторга, не оправдывая меня за случившийся срыв и понимая, что надо мной сгущаются тучи, стал говорить о том, как много я работаю в первичных организациях, какие хорошие, деловые отношения у меня сложились с ними. После заседания он мне признался, что Северина накручивала членов бюро, чтобы меня посильнее пропесочить и наказать. Она явно боялась, что после ухода Кутасова коллектив разболтается. И суровое наказание меня должно было устрашить других сотрудников.

Заступничество Петровского никак не сказалось на смягчении наказания (попутно замечу, что много лет спустя мы случайно, тепло встретились с ним в аэропорту Копенгагена, он тогда работал торгпредом в этой уютной стране). Получив поддержку бюро, Северина взялась за меня всерьёз. Послала заведующую отделом учёта в мой микрорайон проверить «моё алиби». Уличный телефон к тому времени отремонтировали. К стоматологу я в тот злополучный день ведь не обращался, зуб мудрости вырвали позже, так что моё объяснение о нестерпимых зубных болях документально не подкреплялось, выглядело отговоркой. В довершение всей картинки моего «преступления» перед комсомолом и Отечеством завучётом выяснила, что жена не была в поликлинике (а где?). И получилось, что мои искренние, правдивые объяснения выглядели не только наивными, глупыми, но ещё и лживыми…

Северина раздула моё персональное дело и довела его до партсобрания. У нас была единая первичная организация с райкомом партии. Мне объявили выговор. Правда, без занесения в личное дело. Это мягче чем – с занесением, но жёстче, если бы «поставили на вид». Такие вот были градации в партийных наказаниях. Но самое жестокое из них – это исключение из КПСС. А это ещё хуже, чем быть беспартийным.

Кстати, эту заведующую отделом учёта вскоре попёрли за аморалку: она связалась с женатым работником райкома партии. Бог наказал её за… принципиальность при разборе моего личного дела? Но, возможно, и меня тогда бог наказал. За другой случай.

В самом начале моей работы в этом райкоме Кутасов поручил мне деликатное дело. Был у нас такой сотрудник Виктор Жогин. Начинающий поэт. Даже успел книжицу своих стихов издать. Из райкома он решил уйти в Комитет молодёжных организаций. Но в чём-то проштрафился перед советским государством. Кажется, где-то что-то ляпнул недозволенное, забыв, что «оттепель» не повод для «разнузданной» свободы мнений. Компетентные люди сообщили в райком. Кутасов решил дезавуировать свою рекомендацию. А в КМО, подкрышную молодёжную структуру, просто так, с улицы никого не брали.

Почему Владлен поручил это сделать именно мне? Ведь он же мог просто позвонить в КМО. Наверно, ему было неприятно лично портить карьеру парню. Да и других сотрудников Кутасов, вероятно, не стал напрягать, так как те неплохо относились к Виктору – он был на хорошем счету, добросовестный, эрудированный, умный. А я – новичок, ещё не знал его. И моя душа не дрогнула от такого паршивого задания. Кутасов не настраивал меня на отрицательную характеристику Жогина, мне было поручено лишь передать слова об отказе от рекомендации. Не детализируя причину. Что я и сделал, посетив КМО. Это произошло ещё до прихода туда будущего формального лидера ГКЧП с дрожащими руками – Геннадия Янаева.

Признаюсь, у меня не было угрызения совести, поскольку я уважал Кутасова и доверял ему. Однако горький след от чего-то нехорошего остался у меня на всю жизнь.

Вот такая выстроилась цепочка: я невольно стал участником крушения карьеры хорошего парня – меня райком наказал; завучётом помогла Севериной меня обгадить – её выперли с позором… Система в действии! Система самоочищения? Или система коллективной гадости?

На прощание Аллочка Фёдоровна ласково предупредила меня, что свою рекомендацию по моей предполагавшейся работе в ТАССе она отозвала. Я о такой рекомендации её не просил. Но, понятное дело, что, прежде чем брать меня на работу, в столь важную государственно-идеологическую структуру, как ТАСС, оттуда справлялись обо мне. Безусловно, туда, под крышу ЦК КПСС и КГБ, брали только по рекомендации.

Работа в престижном ТАССе мне обломилась. Позже я был даже рад такому повороту – это не та контора, в которой надо набираться журналистского опыта. Прийти туда каким-то начальником – другое дело. Или с целью попасть за границу – мечта советских граждан. Но набираться мастерства? Увольте!

Но в тассовский пионерлагерь меня взяли. Так что на лето я был обеспечен заработком и записью в трудовой книжке. И на том спасибо – не осудят за тунеядство, как тогда было принято наказывать советских безработных, особенно тех, кто не ладил с властью.

По прошествии времени и здравому размышлению я подумал, что такое суровое наказание за плёвый проступок сослужил мне в будущем хорошую службу. Это заставило меня реальнее и строже оценивать своё личное поведение и иначе выстраивать отношения с начальством, с административной системой в целом. С начальником поспоришь, а он – часть системы, которая не простит тебе даже малейшую ошибку, если ты становишься ей неугоден. Гибче надо, парень, гибче… Присоединяйтесь, товарищи Панков, присоединяйтесь…

Так закалялась сталь! В мирное время.

### «Взвейтесь кострами синие ночи, мы – пионеры, дети рабочих…»

> «Вперед,

> отряды сжатые,

> по ленинской тропе!

> У нас

> один вожатый —

> товарищ ВКП».

> Владимир Маяковский, «Песня-молния»

Как райкомовскому сотруднику, мне сначала предложили быть старшим пионервожатым. Я согласился. Подумал, что если мой друг, Витя Воробьёв, руководил пионерлагерем аж самого Президиума Верховного Совета СССР, то почему бы и мне не попробовать! Как хорошо, что Валентин Кузьмин, фотокорреспондент «Фотохроники ТАСС», передумал и согласился ещё один сезон отработать старшим вожатым. Он опытный, и, вероятно, сразу раскусил, что я в этом деле профан. Это только потом я понял, что не справился бы с этой жутко хлопотной и чрезвычайно ответственной работой. Я ничего не умел. И вообще пионерлагерную жизнь знал плохо (приобщился к ней лишь на одну смену и то отдыхающим). Это не администрирование в райкоме.

Не знаю, где позже воссоздали пионерлагерь ТАСС, а в 1964 году он располагался в Кораллове. Это то самое Кораллово под Звенигородом, где Михаил Ходорковский, глава нефтяной компании «ЮКОС», в девяностые годы организовал благотворительный лицей-интернат «Подмосковный» для детей из малообеспеченных семей, жертв терактов, сирот. И хотя у Ходорковского отняли «ЮКОС» и вообще весь бизнес, а его самого сначала упекли в не пионерский лагерь, а потом выперли из родной страны, тем не менее благотворительный интернат, где дети учатся бесплатно, продолжает действовать.

Кораллово известно с пятнадцатого века. Оно переходило от одного влиятельного владельца к другому. Каждый вносил в его обустройство свою лепту. Появились приличный господский дом, парк с прудами, церковь, другие постройки. И название со временем менялось: Караулово, Каралово, Коралово и, наконец, Кораллово. Усадьба пережила несколько трагедий: её разоряли французы в 1812 году, большевики – в 1930-е (опустошили церковь), немцы – в 1941-м…

В моё время усадьбу занимал весьма посредственный профсоюзно-комсомольский дом отдыха. А пионерлагерь располагался через дорогу, прямо в густом лесу. В 1980-е годы я побывал там: на месте тассовского пионерлагеря – бурелом.

Лагерь стоял на берегу крохотной речки Сторожки, что, пробиваясь сквозь густые заросли и бугры, впадает в Москва-реку, омывая там высокий, лобастый холм, где обосновался Саввино-Сторожевский монастырь, первая на Руси лавра.

Название речки – явно русское. Подавляющее большинство имён рек на московской земле остались от угро-финских племён, живших здесь до славян. А вот название Сторожки, похоже, произошло от пограничного расположения и оборонного значения её для Звенигородского удельного княжества. Сторожили тут древние славяне свой покой, своё хозяйство от набегов супостатов. А место действительно удобное для защиты: глубокая впадина Сторожки, широкое раздолье Москвы-реки и их высоченные коренные берега.

В 1941 году здесь проходила линия обороны. Немцы дошли до Сторожки, дальше не продвинулись. Они захватили усадьбу Кораллово. И на том месте, где стоял пионерлагерь, и в ближайших окрестностях ещё сохранялись остатки обветшавших, полузасыпанных оборонительных сооружений, окопы, блиндажи. Однажды мы специально сходили с моим отрядом в лес, чтобы набрать трофеев войны. К тому времени почти четверть века прошло после боевых действий в этих местах, и ведь мы кое-что нашли: детали оружия, корзины для крупных снарядов… А сапёры каждое лето, несмотря на давность той жестокой войны, всё равно прощупывали территорию металлоискателем. Заботились об отпрысках сотрудников государственного учреждения.

Особая забота о детишках проявилась и в борьбе с… насекомыми. В подмосковном лесу комаров и прочих врагов спокойной жизни – мириады. И однажды нам приказали на ночь крепко закупориться и не выглядывать до утра. «Нас утро встречает…» Нет, оно встретило не так, как поётся в этой задорной советской песне. Не прохладой, а смрадным запахом той жидкости, которой опрыскивали, и… миллионами трупов насекомых. Вся земля была засыпана умерщвлёнными комарами, мухами, бабочками, кузнечиками и всем тем, что ещё вчера здесь летало, прыгало, ползало, стрекотало, жужжало… Тишина. Как после атомной бомбардировки. Слава богу, последствия ядерного взрыва воочию увидеть не довелось, но напрашивалось именно такое сравнение.

Не было слышно не только привычных звуков насекомых, на которые в общем-то и внимания особого не обращаешь – это просто повседневный фон. Не было слышно и видно птиц! Если они выжили (мёртвых мы не видели), то улетели подальше от места химической атаки. От этого кладбища, где отравлено, уничтожено столько их еды!

Я был в шоке. Мои пионерчики отнеслись к этой экзекуции терпимее. Они подобное уже видели: такая же ликвидация проходила предыдущим летом. Но как в конечном итоге это отразилось на их психике, на их морально-нравственных качествах, на их дальнейшем поведении? Кто-нибудь такой эффект просчитал, продумал?

Кроме этого исключительного события жизнь в пионерлагере проходила по заранее отработанному ритуалу. Утром всех будит горн. Непременная зарядка, обязательная для всех. Умывание, одевание… Построение всех отрядов на линейку. Доклады старшему пионервожатому и начальнику лагеря о том, что всё в порядке. Или – информация об отсутствии кого-то по болезни. Завтрак.

Далее по плану каждого отряда. Работали кружки. Проводились спортивные соревнования. Готовились к празднествам.

Я несколько раз водил ребят в однодневные походы: к Саввино-Сторожевскому монастырю, к берегу Истры, к истокам Сторожки, спрятанной в каньоне от солнечных лучей, а потому с исключительно холодной водой…

Ходить в походы или не ходить – дело добровольное. Поскольку в каждом отряде был не только пионервожатый, но и преподаватель, то за оставшимися в лагере ребятами она и присматривала. Те, кто предпочитал провести время в походе, всегда оставались довольными. Помимо осмотра достопримечательностей (монастыря, мемориального домика Сергея Танеева, остатков военных блиндажей), они ещё обучались туристическому делу: как вести себя на маршруте, где и как устраиваться на бивак, как развести костёр и, что не менее важно, как его загасить и убрать за собой все следы отдыха. Судя по подмосковным лесам, этому далеко не везде учат, а потому наши превосходные лесные массивы превращаются в гигантские свалки, а то и в пепелища.

Кое к чему новому и я приобщался в лагере. Поскольку некоторые тассовские сотрудники работали за границей, то лагерь был снабжён записями самой современной западной музыки. Над корпусами гремели танцевальные мелодии и песни, не доступные простому советскому человеку. «Тлетворное влияние» капитализма преодолевало железный занавес.

Конечно, пионерские песни и марши тоже звучали. Например, песня Исаака Дунаевского на слова Владимира Шмидтгофа:

«Эх, хорошо в Стране Советской жить!
Эх, хорошо Страной любимым быть!
Эх, хорошо Стране полезным быть,
Красный галстук с гордостью носить!
Меряя землю решительным шагом,
Помня твердо заветы отцов,
Знай один лишь ответ – боевой наш привет:
Будь готов! Будь готов! Будь готов!»

А каков «Гимн пионеров», сочинённый «комсомольским» поэтом Александром Жаровым! Приведу текст полностью, он достоин этого, как образец советской пропаганды, как пример промывания мозгов сызмальства:

«Взвейтесь кострами, синие ночи!
Мы пионеры – дети рабочих.
Близится эра светлых годов.
Клич пионера: "Всегда будь готов!"
Радостным шагом с песней веселой
Мы выступаем за комсомолом.
Близится эра светлых годов.
Клич пионера: "Всегда будь готов!"
Грянем мы дружно песнь удалую
За пионеров семью мировую,
Будем примером борьбы и трудов.
Клич пионера: "Всегда будь готов!"
Мы поднимаем алое знамя.
Дети рабочих, смело за нами!
Близится эра светлых годов.
Клич пионера: "Всегда будь готов!"»

Как-то не стыковалось содержание песен с реальностью: в пионеры принимали не только «детей рабочих». Как раз они-то не всегда были лучшими в учёбе, поведении, общественной жизни. А получается, в соответствии с классовым подходом, что «эра светлых годов» – только для них. И другой принципиальный вопрос: к чему быть готовым? К защите Родины и младших – это понятно. А доносить на соседа-«врага», пытать и расстреливать без суда и следствия всех подозрительных, в том числе заслуженных людей: революционеров, учёных, деятелей культуры, директоров предприятий и учреждений, священников?.. Нет, большинство слушало эти патриотические песни, до поры до времени веря в справедливость нашего строя и не веря в то, что многое делалось в Стране Советской незаконно, неправедно, негуманно… Помогало открыть глаза на реальность, далёкую от песенной картины, само государство. Но это происходило с нами позже – когда уже снимали красные галстуки и становились взрослыми…

Соглашаясь стать вожатым в пионерлагере, я не сомневался, что легко справлюсь с этой работой. Полагал, что опыта комсомольской работы достаточно. Но там я работал со взрослыми, я не общался с детьми. А это совсем иная публика.

Ещё не успел наш автобус отъехать от Тверского бульвара, как подходит ко мне пацан в довольно затрапезной одежде, не свойственной для деток из журналистских семей, и протягивает растопыренную ладонь: «Познакомимся? Стас». Я опешил от такой нагловатой фамильярности. Это с каких пор дети позволяют себе так обращаться к взрослому знакомиться – первыми и на «ты»? Да ещё к прямому начальнику.

И тут мне в голову стукнуло: я для пионерчиков не начальник, забудь про прежнее к тебе почтительное обращение, когда ты был функционером. Ты им просто друг. Хоть и старший, но друг, свой в доску, с которым они будут делить лагерную жизнь в грядущие два месяца. У них здесь уже сложились отношения. И между собой, и с вожатыми. Судя по всему, этот тринадцатилетний Стас – отрядный «авторитет». Неофициальный лидер. Почти как в криминальном мире. И он решил сразу обозначить свой статус и, по возможности, указать мне на мой уровень в этом сложившемся коллективе. Да, не просто будет с этим парнем.

Его рука повисла в воздухе, как и наши отношения.

До поры до времени я не вмешивался в его лидерские замашки.

В первое же застолье был ошарашен криком мальчишек, сидевших вместе со Стасом. «Тики-таки, тики-таки, хай, хай, хай!» – раздалось на всю столовую. Мне сначала показалось, что кричали «Хайль!». Не модное в то время «Хинди – Руси, бхай, бхай!», а именно «Хайль!». Кровь ударила в голову. Я сдержался. Поскольку это не повторилось, и взрослые почти никак не прореагировали, я отложил разговор про эту кричалку. Старший вожатый потом мне объяснил: это традиционный возглас первого отряда. Понятно: детишки проверяли меня на вшивость.

Девочки моего отряда жили вместе с воспитателем в деревянном доме дачного типа. А меня с мальчишками руководство лагеря разместило в одной огромной армейской палатке. В этом плюсы для вожатого: всё под контролем и много чего замечаешь.

Как-то после отбоя я услышал странное шебуршание. Около койки Стаса. Подошёл к нему, он что-то спрятал под подушкой. Я приподнял её – там с десяток… перочинных ножей. Зачем он их собрал, взяв у мальчишек? Выиграл? Показал свою власть? Гордый «авторитет» ничего не объяснил, другие – тоже. Я и не стал выяснять. Просто сгрёб их, а утром раздал.

Каждое утро – зарядка. Хочешь – не хочешь, а каждый должен подчиниться этому правилу. Стас старался увильнуть от неё. А если и появлялся вовремя, то – в своих неизменных и незаменимых коричневых вельветовых штанах. Все мои просьбы приходить в шортах (или трусах) и угрозы наказать его за нарушение спортивной формы, остались без последствий. Хотя Стас открыто не грубил мне, но отношения, и без того натянутыми, стали ещё более скрыто-враждебными. Так что жили мы параллельно. А такое существование не в пользу вожатого.

Сколько я ни приглашал его сходить со мной в турпоход, никак не соглашался. Даже в душные дни он предпочитал оставаться в лагере. И в тех же плотных вельветовых штанах. Я догадывался, что он из бедной семьи: ведь в ТАССе не только журналисты работали, но и уборщицы, сантехники… Но почему всегда в штанах? Разговор с ним об этом никак не складывался. И только перед самым закрытием лагеря тайна открылась: у Стаса была повреждена одна нога. То ли от травмы, то ли после полиомиелита. Я был расстроен. Ну, почему же никто, даже опытный, всех знающий Кузьмин не соизволил предупредить? Тогда бы к этому трудному подростку я отнёсся иначе и нашёл подход.

Но Стас был не единственной моей проблемой среди мальчишек. Неоднократно пытался сбежать из лагеря цыганистый на вид Саша Воронцов. Вероятно, его спихнули в летний лагерь против его воли. Причём, не первый раз. Он хотел вольницу, а тут – режим. Личные отношения у нас были внешне нормальными. Он не хамил, не грубил, но был вещью в себе. Он просто в принципе плохо относился к лагерной жизни. Об этом я узнал тоже не сразу.

Особенность его поведения знали по прежним летам, и начальник лагеря в тайне (даже от меня) разрешил ему ходить в соседнюю деревню и общаться с лошадью. Ну, явно цыган! Саша готовил театрализованный номер к торжественному закрытию лагерного сезона. И он преобразился, оказался весёлым, кампанейским и больше не пытался сбежать.

Вместе с Сашей к подготовке «циркового номера» была приобщена и девочка – Наташа Татаринова. Тоже не простой ребёнок. Умница, но замкнутая, вещь в себе. И ей тоже нравилось общаться с лошадью, и она как-то раскрепостилась, стала общительнее, доверчивее (спустя много лет Наташа стала журналисткой, возглавляла отдел информации в редакции «Московской правды»!). Спасибо начальнику лагеря (им был журналист-международник), который нашёл персональный подход в сравнительно жёсткой системе, где все стоят в линеечку, ходят колоннами и почти всё делают по общему сигналу.

К сожалению, мне сдержанности и терпения в общении с пацанами не хватило.

Меня раздражало, что эти сопляки нагло курили. Я тем более был непримирим, что сам не курящий. К тому же это и пожароопасно. Прячась от взрослых, они иногда курили даже в палатке, лёжа в постели. Да и в нашем густом лесу было опасно. Мои замечания игнорировались, уничтожаемые мной спички и сигареты компенсировались новыми пополнениями. Откуда они их брали? Такими большими были запасы? Или бегали в магазин соседней деревни? Моё бессилие так изнурило меня и разозлило, что при десятой ловле с поличным самого заядлого курильщика, я тряхнул его за плечи, не ударил, а именно тряхнул – зло и сильно. Из-под рубахи посыпались сигареты… Это был сынок известного в те годы телекорреспондента Дунаева, известного своими пропагандистскими антиамериканскими репортажами из Вашингтона и Нью-Йорка. Видимо, сынок полагал, что ему, за папины заслуги перед властью, всё дозволено, а потому мои замечания и лагерные правила не указ…

Почти такой же неподдающейся для меня проблемой было стремление некоторых мальчишек опорожниться прямо у выхода из палатки. Это не признак болезни. Мне бы об этом врачи рассказали. Во втором отряде были два близнеца-«опрудониста», матрацы которых чуть ли не через день вывешивали на заборе для просушки от несдержанных ночных излияний. Просто у кого-то из моих не было желания добежать несколько метров до отдельно стоящего туалета. Запах сгущался, а поймать ночных ленивцев никак не удавалось. Я, намаявшись днём, слишком крепко спал. Но однажды застукал. Выхожу в тамбур, а там уже журчит струя. Мальчик облегчается, не выходя из палатки. Не сдержался я – дал сзади в ухо, чтобы побыстрее завершилась эта мочиловка. Непедагогично. Тут же стало стыдно за рукоприкладство. К тому же мальчишка-то в общем неплохой, смирный и безвредный. Как его угораздило? Темноты, что ли, боялся? Прочитав ему нотацию, я… извинился за оплеуху.

Два эти события случились почти одновременно. К концу сезона. Видимо, у меня накопилась усталость, наложенная на житейские и предыдущие трудовые проблемы. Слухи дошли до Москвы, до родителей моих пионерчиков, а потом и до лагерного начальства. Меня вызвали на педсовет. Осудили. При этом, правда, отметили, что у меня сложились прекрасные отношения с девочками моего отряда. «Они в нём души не чают», – сказал физрук в мою защиту. Так что наказание было не жестоким. Справедливым. Дали доработать до закрытия лагеря.

С женской половиной отряда я действительно с первого дня поладил. Они меня обожали. Расставались – у некоторых выступили слёзы. Хотя были девочки и с трудным характером, но тут мне хватило терпения и выдержанности.

По традиции этого отряда мы назначили встречу на ВДНХ после окончания сезона. Приехали трое или четверо мальчишек, а девчонки – почти все. Конечно, они эмоциональнее, более впечатлительные. Даже стихи мне читали. Помню две строки из одного их собственного стихотворения: «На полу стоит мокас. По мокасу ходит муха». О чём – запамятовал, но помню, что стихотворение было любопытным. И не про любовь к Родине, стихи – про внутренний мир подростка, про настроение.

В связи с осуждением моего педагогического метода (скорее, антипедагогического) об ожидаемой работе в правительственном ТАССе нечего было и думать. Я даже и не заикался об этом.

К райкомовскому скандалу прибавился и лагерный. Так мы губим себя, свою карьеру. Мы – кузнецы своего несчастья.

### Советский безработный. Как это унизительно! И опасно…

> «…И остался я без работы. Может, думаю, на портного выучиться?»

> Сергей Довлатов, «Компромисс»

Одно из достижений социалистического строя – отсутствие в СССР безработицы. Так на весь мир твердили коммунистические пропагандисты. Конечно, когда в газетах пишут, что в капиталистических странах безработица есть всегда, а порой она достигает угрожающих размеров и там происходят социальные взрывы, то советские люди радуются, что живут при социализме. У нас-то, мол, работа есть всегда и для всех.

Есть-то есть – когда ты плывёшь по течению. Если бы я остался на заводе, то, скорее всего, всё было бы в норме. А я захотел найти себя на другом поприще? И жизнь перевернулась. За одной оплеухой (уже теперь мне) следовала другая.

Вот и лето прошло – стали ещё более туманными трудовые дали… После пионерлагеря надо было куда-то устраиваться. Разумеется, я мог бы воспользоваться корочкой машиниста башенного крана. Уж на стройках-то вакансия всегда найдётся. Без куска хлеба не остался бы. Но зачем входить в одну и ту же реку? Да и я же твёрдо решил идти в журналисты! А для этого нужна такая малость, как научиться писать.

Хотя какие-то практические шаги в этом направлении я успел совершить, ещё работая во Фрунзенском райкоме комсомола. Тогда «Вечёрка», чтобы получать более оперативную информацию из многочисленных районов Москвы (их тогда было более трёх десятков), при поддержке парторганов стала создавать общественные корпункты. И кого же туда включить как не студента журфака. Я к этому поручению райкома партии стать «рабочим корреспондентом» (тогда внештатников так и называли, независимо от их должности и образования) отнёсся серьёзно и с надеждой.

Встретился с Соколовской, курировавшей в «Вечерней Москве» эти корпункты. Она сама предложила мне первую тему – рассказать о будущем Новом Арбате. Трасса уже была пробита. Крушители всего старого сломали Собачью площадку и другие милые старинные арбатские места. Будущий проспект представлял из себя пустынный плацдарм после массивных «боевых действий». Остатки домов уже увезли. Но ещё ничего не строили и даже котлованы не рыли. Вот и надо было красочно описать москвичам: ради чего затеяли эту грандиозную ломку, и что там строители коммунизма воздвигнут на века.

Мой опус опубликовали. Он был не маленьким. Я рассказал о будущих высотках, которых находчивые москвичи назовут потом «вставной челюстью Москвы». О новых магазинах и питейно-едальных заведениях, которых так не хватало многомиллионной столице. О том, по каким замечательным тротуарам будут прохаживаться москвичи и туристы… Мой репортаж по будущему Новому Арбату снабдили иллюстрацией архитектурного проекта.

Соколовской материал понравился. Она предложила мне написать о строителях. Кажется, тема была связана с контролем качества работы. И это задание я неплохо одолел. Однако, потеряв возможность устроиться в ТАСС, я не стал напрашиваться в «Вечёрку».

Одна из сотрудниц райкома партии, несмотря на объявленный мне выговор, предложила рекомендовать меня на вакантную должность зама главного редактора в каком-то подконтрольном ей журнале. Я благоразумно отказался. Я – замглавреда? Не смешно. Простые информации-то толком не научился писать. После двух тривиальных заметок в «Вечёрке» – и в замы?

Эта райкомовская дама, видимо, хорошо относилась ко мне, но я ранее об этом даже не догадывался, и вообще мы были мало знакомы. Может, она проявила заботу обо мне, правильно поняв, что Северина просто сводит со мной счёты? После моего отказа пойти в журнал, она дала мне телефон редактора общественно-политического отдела «Советского спорта». Я и спорт??? Но отдел-то – общественно-политический!

Встретились. Поговорили. Редактор отдела напомнил, что в этой газете печатался сам Евгений Евтушенко. Кажется, в семнадцатилетнем возрасте. С какими-то стишками «по случаю». И подписями к снимкам делал.

Редактор поручил мне подготовить материал о комсомольских организациях спортивных сборных команд СССР. Оказывается, и такие были.

Встретился я с прославленной фехтовальщицей на рапирах Галиной Гороховой. Жила она недалеко от Казанского вокзала, в более чем скромной комнате в прогнившем доме, стоявшем впритык к железной дороге. Примерно там, где сейчас возвышается мост Третьего транспортного кольца. Если бы не куча кубков и медалей, не поверил бы, что здесь живёт столь именитая спортсменка, многократная олимпийская чемпионка и чемпионка мира, комсорг команды фехтовальщиков: столь убогим выглядело её жильё.

С комсоргом гимнастов Валерием Кердемелиди встретился в спортивном зале ЦСКА. Призёр Олимпийских игр, чемпионатов мира и Европы продолжал тренировки и не мог уделить мне много времени.

Был я и в команде по настольному теннису, с кем-то ещё встречался. Но результат оказался нулевым. Трудно было из спортсменов выудить что-либо интересное для читателей. О внутренних проблемах, скандалах они не хотели говорить.

Вот такая, к примеру, в советское время случилась трагедия в гимнастической среде. Возникла ослепительная семейная пара – Михаил Воронин и Зинаида Дружинина. На загляденье! Оба именитые спортсмены, чемпионы мира и олимпийских игр. Миша – скала, супермен. Зина – самая красивая, самая женственная и притягательная среди гимнасток того времени. Хотя тогда блистали многие советские звёзды первой величины. Ах, как она подходила к снарядам! Изящные движения, необыкновенная манера держать тонкие длинные руки – это поражало.

Она жила в подмосковной Салтыковке. И однажды наши пути пересеклись. Когда электричка ещё стояла на Курском вокзале, Зина зашла в вагон и села напротив меня. Я, признаться, обомлел от такого совпадения. Подумал, не познакомиться ли, воспользовавшись случаем? Но побоялся обидеть «звезду» своей навязчивостью…

И вот это божественное создание погибло от алкоголя. С Ворониным они развелись. Зина лишилась сына и спорта. Утверждают, что когда во время московской Олимпиады 1980 года делали зачистку от пьяниц и прочего недостойного асоциального элемента, Зинаиду отправили за сто первый километр. Потом она работала… земледелом на Балашихинском литейно-механическом заводе. Это с её-то волшебными руками! А заводчанки даже не подозревали, что рядом с ними трудится олимпийская чемпионка…

Эта драматическая история, честно говоря, притянута к данному моему сюжету за уши. Она случилась через несколько лет после моей встречи с Валерием Кердемелиди и другими комсоргами. Но мало ли какие конфликты возникали внутри команды и в то время! Я уж не буду акцентировать внимание на допинге. Лично у меня нет сомнения, что его всегда принимали советские (и не только советские) спортсмены – ради «великих» достижений, громких побед и сиюминутной славы. Даже ценой собственного здоровья. На это работала целая индустрия. Этому способствовало государство, так как спорт в нашей стране всегда был и остаётся частью политики и пропаганды преимуществ нашего строя.

Однако тогда не было принято разглашать какие бы то ни было внутренние конфликты и проблемы. Меры принимались за кулисами. А отступления от правил честного спорта оставались тайнами за семью печатями. Выдать их было равносильно предательству Родины. Если только дело не доходило до уголовных наказаний, как, например, случилось с выдающимся футболистом Эдуардом Стрельцовым.

Да и как в «воспитательной работе» вычленить роль комсорга и всей временной комсомольской организации, которая функционирует только во время сборов, когда главные лица в команде – её начальник, тренеры и прочие обременённые административными обязанностями взрослые люди?! Ну, допустим, кто-то нарушил режим – выпил или вовремя не явился на тренировку. Пропесочили на собрании. И что? Рассказать о чём думал гимнаст N., когда ему «прочищали» мозги? Или о том, что он пообещал вести себя правильно? Ну, ещё политинформации проводили. Вот и всё «воспитание». Скучно. Как об этом напишешь?

Если бы такое задание я получил в нынешнее время, написал, что все эти комсомольские организации – туфта. Культурнее – фикция. Тогда и подумать о таком раскрытии темы я не мог. Писать надо было в соответствии с правилами социалистического реализма: или о хорошем, или о перевоспитании. В общем, не справился с заданием. И отпал я от «Советского спорта», где начинал Евгений Евтушенко. Даже не стал напрашиваться на другую тему. Просто растворился…

Зато несколько раз напечатался в газете «Гудок». В истории этой газеты были славные страницы. В первые советские годы там печатались такие популярные писатели, как И. Ильф, Е. Петров, М. Булгаков, М. Зощенко, В. Катаев, Ю. Олеша, К. Паустовский, Л. Славин, С. Смирнов. Пока не прикрыли эту вольницу.

Гудковский гонорар помог мне на какое-то время хоть как-то сводить концы с концами. Но в штат газеты не приглашали. Им требовались скорее железнодорожные специалисты, чем гуманитарии.

В Госкомитете по кинематографии по-прежнему кормили «завтраками»: «Штат ещё не утвердили. Звоните».

Из «Международной книги» – ни слуху, ни духу. Сам я не пытался выяснить обстановку. Обещали ведь: как только, так сразу… Такой серьёзной организации лучше не докучать. Там настырных не любят, там более ценят послушных. К тому же напрашиваться туда бедным, всеми брошенным родственником – заранее поставить крест на карьере в её недрах.

С деньгами было совсем плохо. Если не удавалось перезанять очередную десятку, то иногда на день у меня оставалось лишь… пять копеек. Как раз на билет в метро. В один конец. Чтобы добраться до места встречи с очередным кадровиком. На электричку я билет традиционно не покупал. А от Курского или Казанского вокзала шёл пешком – не барин.

Я потерял всякую надежду на журналистскую или иную близкую к этому работу. Решил устроиться… проводником на поезда дальнего сообщения.

Южные направления – все блатные. Проводники на этих рейсах нелегально подрабатывали, перевозя без оформления кавказские фрукты, украинские и молдавские продукты.

Мне захотелось попасть на поезда, идущие в Сибирь, а ещё лучше на Дальний Восток. За две недели рейса можно накопить много любопытных наблюдений, разное случается в пути, да и народ в дороге очень разговорчив. Потом две недели дома, и ты можешь заняться творчеством! Увы, обломилось.

Кадровик, просмотрев мою анкету, заявил: «Я не могу тебя взять – у тебя диплом техника. Запрещено дипломированных специалистов брать на простую должность. Да ещё не по профилю». Я не стал выяснять, было ли такое правило на самом деле. Возможно, и было: в советской стране ввели много чудны́х ограничений. К тому же, если кадровик не хочет внедрять чужого человека в свою среду, где все кормятся от рейсовиков, то найдёт другую причину для отказа. В «мире честных контрабандистов» не нужны чужие глаза и уши – я же студент журфака! Вдруг что-нибудь раскопаю и обнародую.

Неожиданная помощь пришла из моего Фрунзенского райкома комсомола. Зав школьным отделом Ира Дроздкова, зная, что я летом отработал в пионерлагере, спросила, соглашусь ли я стать пионервожатым в средней школе. Спрашивала не случайно: платили за такую хлопотную работу очень мало. И туда шли в основном девчонки. Те, что собирались поступать в педвуз или уже учились на вечернем отделении. Из вожатых в педагоги – прямой путь. Я согласился. Для моей будущей литературной деятельности (а я об этом не забывал) то, что надо! Вспомнил опыт Антона Макаренко, педагога и писателя.

Вакансии были в нескольких школах, но Ира предложила мне 124-ю. Ей директриса нравилась.

### Трудовик, физик, классный руководитель…

Созвонившись, я поехал на Большую Бронную без промедления. Типичное серое кирпичное здание проекта 1930-х годов. Точь-в-точь как 439-я школа, где я учился. Но ту построили на окраине, практически на пустыре. А эту – в центре столицы. Никак эта стандартная серятина не вязалась с исторической частью города. Впрочем, исторического здесь сохранилось мало. Эклектика! Рядом: синагога и удушающая громадина Стройбанка; дореволюционный доходный дом, давший приют десяткам советских семей, ринувшихся из провинции в столицу, и бесхитростная современная многоэтажка с встроенной поликлиникой. А чуть далее, на углу двух Бронных, – стекляшка. Эту модерновую закусочную с журавлём перед входом облюбовали советские кинематографисты, и она стала натурой в каком-то художественном фильме. Позже её перестроили…

Директор Софья Абрамовна Филановская встретила меня приветливо, но, как показалось, с некоторым сомнением: мужчина, уже не юнец, член партии, и – вожатый? Тем не менее, согласие дала. Я тоже не был в восторге от предложенной должности. Но какой же голодный откажется от куска хлеба?

Однако когда я в следующий раз приехал с документами, собираясь сразу же приступить к воспитанию пионерчиков, меня ждал сюрприз. «Я тут подумала, – сказала Софья Абрамовна, – чего вам, человеку с жизненным опытом, и – вожатым?» Я похолодел: отказывает? «У нас, – продолжала директор, – уволился учитель труда. У вас же диплом техника. Согласитесь вести уроки?» Неожиданное предложение! Я согласился. А что – я же технарь.

В то время советское руководство, обеспокоенное, непопулярностью рабочих профессий, решило прививать любовь к физическому труду со школьной скамьи. В средних школах ввели профориентацию. 124-я стала базой по электротехнике. Специалисты из каких-то серьёзных предприятий вели занятия в старших классах – с девятого по одиннадцатый. По особой программе. А в средних классах были уроки труда по металлу и электромонтажу, по дереву и по рукоделию. Столярным делом занимались только мальчики. Рукоделием, естественно, только девочки. А вот у меня – и те, и другие.

В моей мастерской были не только верстаки с тисками, но также токарные и сверлильные станки. Тогда предприятия по заданию партии списывали и дарили школам старое оборудование, на котором, тем не менее, ещё можно было обрабатывать металл. Так что я обучал детишек тому, что я сам умел, – пользоваться напильником, сверлить в них отверстия и вытачивать красивые детали.

Операции требовали чёткого соблюдения правил безопасности. Я помнил про свой оставленный на станке ноготь, про случай с работницей на заводе «Фрезер», у которой коса намоталась на вращающуюся деталь станка, и женщину скальпировало… Но судьба милостива была по отношению к моим ученикам, зато учителя за что-то наказала… Расскажу чуть позже.

У меня часто возникал недоумённый вопрос: а нужно ли вот этой девочке, которая занимается в музыкальной школе, учиться правильно держать напильник? И, глядя, скажем, на сына главного режиссёра Театра на Малой Бронной Андрея Гончарова, я тоже невольно задумывался: зачем ему портить нежные ручки, приученные держать смычок? Мне было жаль мальчика.

Впрочем, из мальчика вырастит мужчина, а мужик в доме должен уметь хотя бы гвоздь забить. Ещё лучше, если он справится с элементарными проблемами в электропроводке. Этому я тоже учил.

Помимо обработки металлов, были у меня электромонтажные уроки. Однако, признаюсь, электротехнику я знал слабо. В техникуме её не любил, да и была она у нас на периферии учебного курса. И никаких практических знаний: как грамотно и надёжно крепить розетки, изоляторы, как соединять параллельные и последовательные цепи, я осваивал вместе с учениками. Перед каждой новой темой тренировался, чтобы на уроке выглядеть настоящим спецом.

Уроки мои были не только теоретическими, но и практическими, полезными. Так, я придумал конструкцию простейшего бра, которое можно было изготовить в условиях школьной мастерской. Заготовки я сам покупал в «Детском мире». Сейчас, когда в Москве (да и во всех российских городах) – огромное количество магазинов со стройматериалами, колоссальные по площади специализированные рынки, где можно купить всё для ремонта квартир и дач (и даже для строительства), трудно представить, что тогда нигде нельзя было легально приобрести кусок фанеры или жести, доски, пластик… Это всё распределялось лишь госпредприятиям. И только «Детский мир» торговал отходами производства, и там можно было что-то выбрать. В специальном отделе магазина отоваривалось мужское население всех возрастов, пытавшееся что-то смастерить своими руками.

Так что мои ученики не только получали отметки, но и приносили домой эти простейшие предметы. У нас на даче до сих пор сохранилось такое бра, которое я сделал в качестве наглядного пособия и образца для изготовления.

На уроки труда ко мне никто из коллег не приходил. А вот на физику однажды пришла завуч Валерия Ивановна Петина. В принципе она или директор обязаны были контролировать подчинённых. Как при этом себя чувствовали учителя, не знаю. Но полагаю, что не совсем комфортно. Одно дело, когда ты полный хозяин и учишь бестолковых детишек, а другое – когда должен показать начальству, что ты владеешь и темой, и вниманием учеников.

Однажды я сам напросился на урок к нашему прекрасному педагогу Ольге Александровне Ланской, которая в соответствии со своей знаменитой фамилией, преподавала литературу и русский язык. Уроки её нравились старшеклассникам. Её метод изучал и пропагандировал городской отдел народного образования. Даже телевидение приезжало снимать, сделали какой-то познавательный сюжет.

Я объяснил Ольге Александровне, что хочу поучиться у неё. Она дала согласие на моё присутствие. Не могу сказать, что я был в диком восторге от данного занятия. Урок – это ведь как выступление артиста или лектора, бывают не совсем удачные дни. Или физическое состояние не то, или вдохновение покинуло, или тема не затронула душу. И в тот день не было ожидаемого мною блеска – шло рутинное занятие на закрепление пройденного материала. Впрочем, Ольга Александровна сама об этом предупреждала. И, видимо, она хотела, чтобы я пришёл к ней на более выигрышную тему. Но я сказал, что мне главное поучиться методике.

Если уж у самой Ланской бывают спады, то что говорить обо мне, зелёном юнце?! Как назло, когда пришла завуч, была не простая тема для занятия: разница между весом и массой. Мне кажется, опроси сейчас десяток взрослых, которые в добром здравии и в своей памяти, и лишь двое-трое внятно ответят на этот каверзный вопрос. Легче было вести уроки с наглядными пособиями или с использованием конкретных житейских примеров, скажем при объяснении понятия «инерция». А тут – одни теоретические умозаключения. К тому же меня сковывало присутствие Валерии Ивановны. Она сидела на задней партии, проверяла ученические тетради (она ведь тоже вела какой-то предмет). Вроде бы не мешала, в мою сторону не смотрела, а это было ещё хуже для меня, я привык видеть глаза и ощущать реакцию аудитории, пусть даже негативную. А тут – полный молчок и глаза опущены.

Я был недоволен своим уроком. Валерия Ивановна сделала лишь одно замечание. Нет, не замечание. Это был вопрос: «А вы проводите закрепление темы?» Но он прозвучал как упрёк: я этого не сделал. По методике надо обязательно в конце урока опрашивать учеников, чтобы и они «закрепили» полученную информацию, и я оценил, насколько они разобрались в теме. Мне стало стыдно перед завучем, выглядел я полным профаном. Но я же не учился в педвузе. На журфаке методику занятий, конечно же, не преподают. Да и я сам ничего не прочитал о такой важнейшей части педагогики.

Иногда по наитию и чтобы чаще опрашивать учеников и больше им ставить оценок, я делал это «закрепление». Но только тогда, когда оставалось время для этого. А в данном случае эту тему я так долго разжёвывал, поскольку не знал, как притихшие, скованные при завуче ученики воспринимают новый материал, что еле успел закончить свои объяснения до звонка. Обычно у меня уроки проходили довольно живо, с хорошим диалогом. А тут не получилось.

Вся моя «теоретико-методическая подготовка» основывалась на прочтении книг уважаемых советской педагогикой Ушинского и Макаренко. Ушинского я не понял – слишком заумным, наукообразным он мне показался, оторванным от советской практики. Хотя вот такое его высказывание может повлиять на поведение учителя:

«Если педагогика хочет воспитывать человека во всех отношениях, то она должна прежде узнать его тоже во всех отношениях».

Именно так я и вёл себя, стараясь по-человечески сблизиться со школярами, особенно с моими, из моего класса. Старался побывать у них дома.

У Макаренко я понял главное: не врать ученикам, быть честным и справедливым. Меня удивило, как Антон Семёнович ответил на вопрос о верности своему слову. Когда его спросили «А если вы скажете ученику, что вы его убьёте, вы убьёте?» «Конечно, – уверенно ответил Макаренко. И добавил: – Но я этого не скажу».

Это был для меня ещё один урок ответственности за свои слова. Первый мне преподал писатель Леонид Пантелеев своим рассказом «Честное слово». И я старался по-макаренковски давать только такие обещания, которые обязательно мог выполнить и не обещать того, в чём не был до конца уверен, или когда далеко не всё зависело от меня. Лучше сказать «я постараюсь» – это выражение моей позиции, моего отношения к случаю, к ситуации, чем обещать «я сделаю», а потом не выполнить обещанного. И это моё отношение к данному слову, как мне кажется, ученики оценили.

Когда я начал учительствовать, мне только исполнилось двадцать пять лет. Возможно, близость к ученикам по возрасту располагала их к большей откровенности со мной, к желанию поговорить не на тему урока. На уроках физики этого не происходило, а вот в мастерской не раз они просили, причём не только те ученики, у кого я был классным руководителем: «Анатолий Семёнович, давайте поговорим».

Они редко предлагали конкретную тему. Им просто хотелось пообщаться неформально. Я был к ним ближе других учителей не только по возрасту, но и по менталитету. Вы посмотрите, как общаются даже с посторонними людьми, не говоря уж об их собственных детях, учителя с большим школьным опытом: как правило, менторски, с навязыванием своего мнения, с нежеланием понять собеседника. Я, помня наставления Макаренко, старался говорить с ними как с равными. По крайней мере, никогда сходу не отвергал их доводов, мол, мал ещё рассуждать, иди и делай, как я сказал. «Тебе, что, сто раз повторять? – нередко слышал и в школе, в которой сам учился, и в школе, где учительствовал.

И обращение к ученикам у меня было иным, чем у большинства учителей. Школяры удивлялись, как это я всех их помню и обращаюсь к ним по именам. А когда они мне сказали об этом своём удивлении, удивился я: а как же иначе, ко мне же не обращаетесь «Панков!», а по имени и отчеству. Это тем более было важно в общении с учащимися старших классов. В одиннадцатом – им было по восемнадцать-девятнадцать лет.

Эти старшеклассники уже не выглядели мальцами, парни – почти мужики, готовые вскоре идти на службу в армию. И не случайно, что одна моя коллега, замужняя, закрутила роман с одиннадцатиклассником. Тот был внешне весьма эффектным парнем, но с какой-то внутренней червоточинкой. Недаром одноклассницы его недолюбливали и удивились выбору уважаемой ими учительницы. Но любовь зла, та потеряла голову. Семья её распалась. Она вышла замуж за своего ученика, который как раз закончил школу. Брак, как и ожидалось всеми, кто хорошо знал обоих, вскоре тоже распался…

А девчонки – это же невесты! Умницы, красавицы! И недаром у меня… Но об этом позже.

И всех этих повзрослевших акселератов (многие были выше меня!) напрягало отношение к ним со стороны учителей, будто они по-прежнему первоклашки. А я обращался к ним на «вы». Что тоже было не обычным для советской школы.

Важно было и то, что большинство учителей – женщины. Им на роду написано быть матерями, и они вели себя как мамки, день и ночь наставляющие несмышлёнышей на путь истинный. Были в нашей школе и мужики: физик Борис Васильевич Воздвиженский, математик Фёдор Иванович Мусатов, физкультурник, ответственный за электротехнический курс и «столяр». К трём последним относились – так себе. Без негатива, но и без особой душевной близости. Физика и математика уважали – высококлассные преподаватели.

Борису Васильевич был Героем Социалистического Труда, что редкость для учительского сословия – не шахтёр, не лётчик. Но уважали его не за это почётное звание, а за спокойное, уравновешенное, уважительное отношение к ученикам и за знание предмета. Школьники рассказывали мне про его заслуги на войне, где он однажды (с его слов, конечно) проявил себя как толковый физик, приготовив из подручных средств взрывчатое вещество, и тем помог выполнить боевую задачу. Этой фронтовой историей Борис Васильевич не себя возвеличивал, он был скромным человеком (никогда звезду Героя не носил), а показывал важность и практичность знаний физики.

Однако Воздвиженский и Мусатов были уже преклонного возраста и далеки от повседневных интересов молодёжи. Как и большинство преподавателей-женщин. А на дворе – хрущёвская оттепель! Подрастающее поколение увлекалось модными поэтами, западной музыкой, читало не напечатанное и новейшие печатные издания, ходило на выставки современных художников… На юные головы обрушилась новая информация, параллельная официозной. Их распирало от её обилия, от несовпадения с тем, чем их пичкали государственные СМИ, преподаватели и родители с устаревшими взглядами. Им хотелось высказаться, услышать мнение взрослого человека.

И, насколько я знаю, кроме меня только Ольга Александровна Ланская, химичка Тамара Семёновна, да ещё две-три учительницы могли удовлетворить этот запрос, понять их терзания, не окрикнуть «вы ещё не доросли так рассуждать!», а поговорить на равных. Софья Абрамовна тоже могла понять молодёжь. Не ретроград, она знала запросы учеников. Но она – директор. Ей не хватало времени на прямые доверительные разговоры со школьниками. Ведь чаще приходилось проводить воспитательные беседы с нерадивыми, проблемными учениками, с их родителями и, конечно же, с учителями.

Поэтому, когда просьбы учеников были особенно настойчивыми и конкретными, я соглашался поговорить на внеурочную тему. Сразу предупрежу: ничего крамольного, откровенно антисоветского никто себе не позволял: ни я, ни школяры. Однако их вопросы о ситуации в стране, где хоть и стало дышать легче, но не хватало продуктов и элементарных вещей, где несправедливость встречались на каждом шагу, бывали весьма острыми.

Иногда разговор заходил о «плохих» соучениках и «отсталых» учителях, ища у меня совета и сочувствия. Про учеников – можно, обычно им уже всё в глаза высказано, и это помимо всего прочего ещё и самооценка. Про моих коллег – я тут же пресекал, объясняя, что заочно перемывать косточки это аморально. С чем-то или с кем-то не согласны – идите в директору. И попытки жаловаться на моих коллег прекратились.

Можно сказать, что я был либеральным учителем. Но с учениками моего восьмого класса, где был классным руководителем, вёл себя жёстко. Был с ними строже, чем с другими. Ну, как же, мне надо было бороться за повышение успеваемости и укрепление дисциплины! Но был и более внимательным к отдельным индивидуумам.

В те годы превалировало мнение о пользе раздельного образования по уровню подготовленности. Создавали спецшколы с более интенсивным обучением иностранным языкам. Специализировались на углублённом изучении математики, физики. Страна, особенно наука, нуждалась в специалистах высокого уровня. Были классы, рассчитанные на подготовку к работе в определённых научных сферах, в конкретных учреждениях. И, хотя не все они становились Эйнштейнами и Эдисонами, это, конечно, сыграло определённую положительную роль. Но имело и другие последствия. Для системы образования.

Отличников и хорошистов стали отделять от более слабых учеников и в обычных средних школах. Это произошло и в 124-й. В тех классах, куда отобрали лучших учеников, успеваемость, естественно, была выше. Эти школьники и внешне выглядели иначе, и вели себя по-другому. Как правило, они были из семей с бо́льшим достатком и с более высоким образовательным цензом. Это сказывалось на возможности обеспечить детишек хорошим отдыхом, перспективными внешкольными занятиями по интересам, современной одеждой и т. п. В моём же восьмом классе многие были детьми простых работяг (слесарей, дворников, уборщиц), в лучшем случае – рядовых инженеров и интеллигентов с невысоким доходом, немало – из разведённых семей.

Однако учителям психологически комфортнее было общаться именно с теми, кто послабее, признавались коллеги. Даже притом что среди них больше двоечников, прогульщиков. Но с «отборными» возникали другие сложности. Их общий уровень подготовки благодаря семье был выше. Они во многом уже имели своё мнение по разным вопросам – от методов преподавания их любимых предметов до бытовых и политических проблем. И с ними было сложнее тем учителям, которые сами послабее, менее информированы по жизни. К тому же у некоторых благополучных и развитых детишек развивался гонор от социального превосходства.

У меня с моим восьмым классом сложились нормальные, деловые и человеческие отношения. Помню их первую реакцию на моё появление. Первый мой рабочий день в школе. Я ещё не провёл ни одного урока. Крутился в мастерской, осматривал своё хозяйство, готовился к первому занятию. Открылась дверь, заглянули девчушки, захихикали: «Он! Это он!» Сороки пошли по школе разносить новость о новом трудовике, таком молодом.

В тот же день неожиданная встреча произошла на втором этаже, когда пошёл в учительскую. «Ой, Толя», – передо мной встала удивлённая Наташа Таранец, которая совсем недавно была в моём отряде пионерлагеря. Пришлось деликатно объяснить, что теперь я не вожатый, а учитель, и придётся называть меня ещё и по отчеству. Этот переход на «вы» никак не испортил наших добрых с ней отношений.

На первое родительское собрание пришли почти все. Понятно, дети рассказали, что появился новый учитель, к тому же почти юноша. Родители с любопытством рассматривали преподавателя, который некоторым из них годился в сыновья. Собрание прошло, как и полагается, с информацией об оценках, о претензиях предметников к отдельным нерадивым деткам, о дисциплинарных замечаниях. Я же отметил и тех, кто заслуживал похвалы. Родителям это всегда приятно. Когда деловая часть завершилась, кто-то спросил: «И какое ваше первое впечатление о классе?» Я не знал, что им говорил мой предшественник, тоже трудовик. Я чистосердечно признался, что класс мне нравится.

Поскольку многие дети были из трудных семей, я по мере моих физических возможностей (я же вёл уроки в две смены, да ещё продолжал учиться на журфаке) старался познакомиться с бытовыми и семейными условиями.

Со своим классом было принято устраивать совместные вечера отдыха и «культпоходы».

«Вечеров» у нас с 8 «А» было немного. Дело это хлопотное и нужны заводилы. Особо рьяных заводил в классе не было. Помнится, мои школьники подготовили вечер в духе уже популярной тогда телепередачи «КВН». Кстати, нынешнее молодое поколение, скорее всего, и не знает, что так назывался советский телевизор – с крохотным экраном, и чтобы лучше было видно, к нему приставляли линзовые увеличители изображения. Вопросы на нашем вечере готовили сами ребята, я не цензурировал. Были смешные, были не очень. Не было «инакомыслящих». И, разумеется, потом – танцы. По моим наблюдениям, в классе не было явно складывающихся парочек, и танцы проходили скромно, «по-пионерски».

В духе времени я организовал посещения промышленных предприятий. Одно – на горячее, на старейший металлургический завод «Серп и молод», основанный ещё за тридцать четыре года до прихода к власти большевиков французским предпринимателем Юлием Гужоном. Видел, как в широко открытых глазах школяров вспыхивали искры интереса в ответ на огни и грохот невиданного ими вживую металлургического процесса. Второе посещение – на «холодное» предприятие, на мой родной МИЗ. Здесь ни сильного шума, ни искр – монотонный труд серийного производства. Но тоже это вызвало интерес, особенно у мальчишек. Но это – чистое любопытство, едва ли кто всерьёз подумал связать свою жизнь именно с этим инструментальным производством, так же как и со сталеварением. Но я, как классный руководитель, выполнил поставленную верховной властью задачу – приобщать подрастающее поколение к производственным делам.

Запомнилось и наше своеобразное коллективное купание – в мороз на открытом воздухе. Мороз, конечно, был очень слабеньким, однако над нашими головами клубились испарения и долго над водой держать руки было холодновато. Но ребятам нравилось, необычно, экзотика! А купались мы в бассейне «Москва», который вырыли на месте снесённого в 1931 году большевиками храма Христа Спасителя и который всё-таки ликвидировали, когда в 1990-е годы решили восстановить храм, основанный на народные средства в честь победы в 1812 году.

Наиболее эмоциональным «внеклассным мероприятием» был просмотр фильма «Живые и мёртвые». Не все, вероятно, читали книгу Константина Симонова, но помнили про нашу Великую Победу над нацизмом, про непобедимую Красную Армию. Однако мало кто в те годы знал, даже среди взрослых, как на самом деле начиналась та великая битва с коварным и сильным врагом, какие потери несла наша армия в первые месяцы войны. Вышли школьники из кинотеатра притихшие, задумчивые. Никто никому не ставил подножку, никого не дёргали за косичку…

### Ещё и турист

Особо доверительные и тёплые отношения у меня сложились с теми школьниками, кто увлекался туризмом. И до меня два учителя – физкультурник и географичка – ходили с ними по Подмосковью. Но их походы, как мне показалось, не оставили глубокого следа у школяров. Не помню ни одного их восторженного воспоминания. То ли маршруты были слишком скоротечными (один-два дня), то ли места не столь запоминающимися (хотя вроде бы – популярные), то ли эти учителя и на природе вели себя слишком по-учительски, как бы отрабатывая обязаловку.

Узнав, что я опытный турист, Софья Абрамовна благословила меня на эту трудную стезю.

Это только кажется, что всё просто: собрали рюкзаки и потопали. А если что случится в дороге – учитель ответит за всё. И не каждый педагог готов взять на себя такую ответственность – вплоть до уголовной. И не каждый физически в состоянии ходить многие километры с рюкзаком. И мало кто имеет туристический опыт. Поскольку я занимался туризмом с восемнадцати лет, это увлечение для меня было естественным продолжением моей повседневной жизни. К тому же я уже имел опыт хождения по дорогам Подмосковья с детьми – теми, что отдыхали в пионерлагере. Правда, там походы были однодневные, без ночлега.

В первые же зимние каникулы (январь 1964 года) с группой школьников я отправился в пятидесятикилометровый лыжный поход с четырьмя ночёвками по маршруту Полушкино – Васильевское – Волково – Шихово – Саввино – Дютьково – Кораллово – Борсково – Рубцово – Новоиерусалимская. На День Советской армии мы пошли в тридцатичетырёхкилометровый поход Звенигород – Манихино с двумя ночёвками. Через месяц, в весенние каникулы, мы преодолели восемьдесят пять километров по маршруту Катуар – Турист – Хотьково с семью ночёвками…

Сейчас я спокойно перечисляю эти маршруты и удивляюсь: как это я осмеливался с детишками отправляться в неизвестные мне места без гарантии устройства на приемлемый ночлег. Особенно зимой. Летом турист – хозяин положения, где захотел, там и остановился, в Подмосковье везде найдёшь лапник, чтобы обеспечить мягкое, относительно тёплое и сухое даже в дождь ночное ложе, и с дровами для костра не проблема. А зимой? Со школьниками в лесу не заночуешь. Спальники-то не у всех были. И вообще опасно для ещё не натренированного детского организма. Приходилось напрашиваться на ночлег в крестьянские дома.

Поскольку я давно занимался лыжными походами и знал отношение местного населения к туристам, то не сомневался, что всегда найдётся ночлег в каком-нибудь гостеприимном доме. Но в нашей взрослой компании бывало не более шести – семи человек. И люди вполне степенные, дисциплинированные. А тут всегда – более десятка шустрых, непредсказуемых школяров. Обычно мы сначала вели разведку, где живут одинокие старички. Они, как правило, охотно впускали. Им веселее провести зимний вечер с весёлой детворой.

Помню, был у нас такой неприятный из-за плохой погоды поход в начале декабря 1964 года. Мы очень долго шлёпали по раскисшей дороге от Красной Пахры, к тому же разбитой, вероятно, военной техникой, в сторону Апрелевки, прежде чем добрели до какой-то деревни. Устали, не было сил шевелить даже языком. И промокли – была самая противная погода, когда температура воздуха пляшет возле нуля. То снег, то дождь. Уже стемнело. Но на наше счастье быстро нашли ночлег. Пожилая пара хозяев не только расположила нас в своей не слишком-то просторной избе. Бабуля достала из подпола квашеной капусты, солёных огурцов и… солёный арбуз!

Ребята из столичного центра были в недоумении: за что? Почему так приветливо встретили совершенно чужих, вспотевших, в грязной обуви людей? Кто мы им? Надо ли говорить, какое это имело благотворное влияние на созревающие души?! Вот это воспитание! А не шаблонные пионерские линейки. Не комсомольские собрания по заранее заготовленному плану. Не заумные наставления учителей. Не ежедневные тычки всегда чем-нибудь недовольных родителей.

Но получали мы и другие уроки в походах.

Как-то зимой отправились в лыжный поход в самое туристическое место тогдашнего Подмосковья, в район Парамонова оврага. Шли мы туда не от железнодорожной станции Турист, а параллельным Ярославке курсом. Шли долго. Мороз с каждым часом крепчал, достиг минус двадцати пяти градусов. К тому же на холмах нас терзал ветерок. Не сильный, но я испугался, что поморожу доверенных мне детей. Мы никак не могли найти пристанище. Я запоздало понял, что зря мы пришли в эту туристскую Мекку. Московские «турики» так надоели местным жителям, что они со злобой захлопывали перед нашими замерзающими носами свои двери, едва услышав первые слова с просьбой о ночлеге. И мы всё шли и шли из деревни в деревню.

Уже приближалась ночь. Когда ситуация стала совсем критической, а мои походнички еле шевелили ногами, я устроил привал у какого-то амбара. Привалились к его ледяным стенам, сесть было не на что. Но зато за его «широкой спиной» спрятались от ветра.

Этот отдых придал нам силы и помог преодолеть ещё какое-то расстояние. И мы всё-таки нашли приют под крышей. В какой-то деревне нам разрешили заночевать то ли в начальной школе, то ли в клубе, сейчас уже не вспомню. Наверно, потому не вспомню, что и сам был почти без сил.

Тот злополучный поход, к счастью, закончился без клинических последствий. На следующий день мы покатались с крутых гор, разогрелись. Никто не заболел. Но это был урок для меня: надо более ответственно относиться к выбору маршрута, ты не один, с тобою дети, необходимо учитывать силы и возможности каждого. Особенно самого слабого.

После нескольких подмосковных походов сложилась устойчивая группа. Разношёрстная и разновозрастная – от восьмиклассников до одиннадцатиклассников. Но в целом костяк был дружным и уже опытным. Они даже принимали участие в районных соревнованиях, где на время проходили трассу с препятствиями – по бревну, через овраг, по «кочкам», которых устроили из обрезков брёвен, ставили палатку и разводили костёр, доводили воду в котелке до кипения…

Накопив опыт и проверив группу на физическую и морально-коллективную прочность, я стал планировать дальние, долгие походы.

Тогда школьный туризм активно поощрялся государством. В том числе и финансово. Районные отделы народного образования (РОНО), которым административно подчинялись школы, выделяли деньги на питание каждого участника похода и на хознужды. Сумма была не велика, но всё же – подспорье для семейного бюджета. Особенно, если родители хотели освободить себя от необходимости устраивать ребёнка в летний загородный пионерлагерь, на дачу или к родственникам в деревню. Сдали его под ответственность школы и конкретного учителя – и одной головной болью меньше.

Чтобы получить дотацию на дальний поход, надо было утвердить маршрут и всю группу в РОНО и в МосгорДЭТС (Московская городская детская экскурсионно-туристическая станция). А для этого нужно было нарисовать схему передвижения и заранее обеспечить пристанища по всему маршруту. Конечно, летом проблем с этим быть не должно, можно установить палатки на любой поляне. Но если потребуется заночевать в городе? Да ещё в курортном месте. Или если поход зимний? Я писал письма в местные школы, турбазы с просьбой разрешить нам переночевать. Практически отовсюду мы получали благожелательные ответы. А если и не получали (что было чрезвычайной редкостью), то были уверены, что на месте договоримся.

Было и ещё одно официальное требование к организации путешествия – идеологическое. Не просто бродить по лесам и долам, наслаждаться природой, ловить рыбку и купаться, а ещё и развиваться. Надо было запланировать посещение мест, связанных с историей страны. И особенно приветствовалась революционная (в большевистском понимании) и военная тематика.

### По «Золотому кольцу» в поисках идеального образа большевика и нормальной еды

Очень хотелось в каникулы пройтись по знаменитому туристическому маршруту – Золотому кольцу. Давняя мечта. Но запланированное на июль-август путешествие внезапно оказалось под угрозой срыва…

Моя мастерская располагалась на первом этаже школы. Тёплым апрельским днём за окном (там был пустырь между школой и Стройбанком) показались любопытствующие мордочки. Если бы они просто посмотрели, как трудились мои ученицы, так нет же, они стали корчить рожицы. Отвлекали девочек, мешали уроку. Я полез открывать, окно, наступил одной ногой на кем-то поставленные у стены под подоконником щиты, правую руку поднял, чтобы повернуть ручку окна, щиты подо мной рухнули, рука пробила стекло, оно лопнул по диагонали, и по этой диагональному «лезвию» проехала моя рука.

Кровь полилась фонтаном. Я зажал разрез левой рукой. Понимая, что сейчас могу потерять сознание, сел на стул и спокойно попросил ученицу Тоню достать из нашей аптечки нашатырный спирт. Она, бледная, дрожащая, намочила из пузырька ватку, поднесла к моему носу. «Это не нашатырный спирт», – так же спокойно сказал готовой упасть в обморок ученице. Это была перекись водорода. Понюхав вату, я закрыл руку бинтом и пошёл в поликлинику, что была как раз напротив школы. Со стороны, может, это было даже смешно: идёт человек с высоко поднятыми руками. Сдаваться… Минут через двадцать приехала скорая. В Институте имени Склифосовского сорок пять минут два хирурга мне сшивали сосуды, сухожилия, нервные волокна. Один из них деловито спросил меня (с грузинским акцентом): «Рука нужна?» «А как же, – в тон ему деловито, без трагизма в голосе ответил я. – Ведь собираюсь быть знаменитым журналистом. Как же я буду писать?..» Жаль, я не запомнил фамилию этого хирурга-грузина…

Сшили, зашили длинный разрез вдоль кисти, слово мяч зашнуровали, наложили гипс. Чувствовали прикосновение постороннего предмета только большой и указательный пальцы, остальные «не откликались». Потом занимался специальными упражнениями – с тёплым воском и теннисным мячом постепенно, рука стала разрабатываться. Не чувствовал, даже ожога, только мизинец.

Гипс я носил недели три. А у меня приближались экзамены на журфаке, и я должен был успеть до них сдать курсовую работу. Писал её по любимому Чехову – о его характеристике «буржуазной прессы». Пишущей машинки не было. Писал… левой рукой. Жизнь припрёт – и на голове научишься ходить… Но более всего меня беспокоило (и не только меня): смогу ли я отправиться в столь длинный поход? Мои школяры-турики приуныли. Смог. Хотя раненое место болело, а если ударялся сшитым узлом сосудов, сухожилий и нервов, боль пронзала всё тело. Но это ничто по сравнению с впечатлениями от увиденного в посещении «старинной Руси». Боли забыты, а вот картинки увиденных городов и сёл запомнились на всю жизнь…

Наше путешествие по Золотому кольцу имело цель не только посетить старинные города, познакомиться с природой, но и со всем, что имело отношение к Михаилу Васильевичу Фрунзе. Почему именно с ним? Потому что наш московский район назывался Фрунзенский. К тому же на этом маршруте действительно было много мест, связанных с этих революционером и военачальником. Для воспитания детишек «в духе преданности» оказалось важным то, что сей деятель не дожил до сталинских репрессий, и значит не надо объяснять, как это бывало с другими героями нашей Истории, почему участник революции вдруг оказался «врагом народа», «диверсантом», «вредителем» и даже «английским шпионом»…

Хотя и про Фрунзе не всё было гладко. Безусловно, этот полумолдаванин-полурусский был талантливым самородком. Из-за революционной деятельности он мало проучился в Петербургском политехническом институте. Тем не менее, был одним из самых способных красных командиров, стал военным теоретиком. В последние месяцы своей жизни (1925 год) возглавил Реввоенсовет и Наркомат по военным и морским делам, сменив на этих постах главного на тот момент соперника Сталина Льва Троцкого…

Старт длительного, более месяца, путешествия был дан в моей квартире. Потому что запланировали с ближайшей станции Чухлинка выехать во Владимир рано-рано утром, на первой электричке.

Вероятно, не все россияне знают, что по стране можно передвигаться электричками. Это, конечно, с потерей некоторого времени, но намного дешевле. К тому же за такой проезд можно и не заплатить. Ах, как не педагогично. Но такова была «традиция». К тому же мы пришли впритык к своему поезду, а следующий шёл лишь час спустя. А нас ещё ожидала стыковка с владимирской электричкой. И день, по сути, был бы потерян.

О том, как началось наше путешествие, гораздо лучше меня «запомнил» походный дневник. В первый день путешествия его вёл ученик десятого класса Саша Карчава, умный, толковый парень, с чувством юмора и острый на язык. Резидент улицы Герцена (Большой Никитской).

> «День первый. Он начался в 4 утра. Девочки безнадежно проспали. Мальчики сидели на лавочке около дома Анатолия Семеновича. Ушла 1-я электричка. Наконец – вышли. Для начала забыли ведро. А потом – и фотоаппарат. Помахали рукой еще одной электричке. Ждем. Слава богу, сели. Едем… Билеты остались в кассе. Всю дорогу спали и ждали контролеров».

Почему «билеты остались в кассе»? Да, мы опаздывали, но и экономия важная вещь. Только от Петушков до Владимира проезд стоил шестьдесят копеек (сколько от Москвы до Петушков, не помню и соответствующей записи нет). Всего-то шестьдесят копеек. Но сравним с другой суммой. РОНО дал нам дотацию по 20 рублей 25 копеек на каждого участника. Разделим на двадцать пять дней похода, которые были официально зарегистрированы нами по «фрунзенскому» маршруту Владимир – Иваново, получается менее восьмидесяти одной копейки. А мы реально путешествовали на десять дней дольше. Конечно, родители добавляли. Но некоторые дети были из семей с весьма скромным достатком, если не сказать – бедные. Собственно говоря, потому они и радостно соглашались отпустить своё чадо почти на все каникулы, что для них это было дешевле.

Так что экономить надо было на всём, в том числе и на проезде. Не педагогично? Согласен. Но реально, жизненно – в те годы бесплатным проездом старались воспользоваться практически все. Тем более что очень ранним утром риск напороться на ревизоров был минимальным.

Дальше цитирую Сашин дневник:

> «Владимир встретил нас скверной старушонкой. Маринка сказала, что осматривать соборы она пойдет в платье (все девчонки были в брюках), иначе не пустят. Здесь и вступила на сцену эта старушка. Она сказала: “Вас и так не пустят. Нечего вам там делать”. Я оборачиваюсь и вежливо говорю с улыбочкой: “Здравствуйте!” Богомолка говорит: “Пугало огородное”. Я не отвечаю. Подходит наш троллейбус. Я поворачиваюсь и говорю: “До свидания”. Старуха подхватывает свои сумки и норовит влезть в троллейбус вперед меня.

Негостеприимность Владимир проявил и дальше: нам не разрешили ночевать практически в забронированном ранее интернате».

Приют мы всё-таки нашли – в школе № 3. Что касается сценки на троллейбусной остановке – подобное отношение к себе московские дети встречали потом и в некоторых других населённых пунктах нашего маршрута. Два мира – два менталитета. Провинциально-патриархальный и столичный. Причём, что меня особенно поражало, наибольшую злобу по отношению к нашей группе проявляли старушонки в церквях: злобно шипели. Хотя девочки, как полагается, покрывали головы платками, но заходили в брюках, что по тем временам ещё было некоторым новшеством для провинции. Видимо, это и раздражало богомолок, которые к тому же, судя по их хозяйскому поведению – скоропостижному сбору почти целых свечных огарков, прислуживали здесь.

Все мы впервые были в этом древнем русском городе. Разумеется, все видели храмы московского Кремля, но и здешние произвели сильное впечатление. Их величие подчёркивалось великолепным видом на долину Клязьмы. Чего не хватает Москве – так это такого пространства и широкого вида, как в Санкт-Петербурге и Владимире.

Цитирую следующие записи дневника, которые сделаны уже другим нашим участником похода – скорее всего девочкой:

> «Осмотрели памятники архитектуры: Дмитриевский и Успенский соборы, которые были построены в XII и XIV веках. Дмитриевский собор, архитектура которого сходна с византийскими соборами, украшен тонкой резьбой по камню. Успенский собор, действующий, расписан группой иконописцев во главе с Андреем Рублевым [Андрей Рублёв участвовал, но вряд ли он был «во главе»]. Архитекторы позаботились и о местоположении соборов: они стоят на высоком обрыве над долиной Клязьмы. Далее наша экскурсия направилась к Золотым воротам – памятнику XIV века. Они служили в качестве триумфальной арки и в целях обороны. Сейчас во внушительных помещениях Золотых ворот разместилась Галерея Славы – мемориальный музей владимирцев – героев Советского Союза.

…Когда вернулись домой, обнаружили, что потеряли маршрутку. Новую получили во Влад. обл. ДЭТС».

На следующий день мы решили ещё раз осмотреть соборы.

> «Вошли внутрь. Шла служба. Успенский собор выглядел совершенно по другому, чем вчера: вчера его освещала лишь одна лампочка, а сегодня горели люстры, было много народу, пел хор. Постояв полчаса, вышли на улицу. Лил дождь».

Обязательное посещение местного краеведческого музея. Строки из дневника:

> «Очень интересен отдел музея, в котором показано Владимирское княжество в период расцвета, т. е. в X–XIII в. Нас интересовало также революционное прошлое Владимира. Во Владимирской каторжной тюрьме содержался М. В. Фрунзе».

Мне из музейной экспозиции особенно запомнилась книга с параллельными словарями: русским, французским, немецким и английским. Когда молодого революционера поместили в здешней тюрьме-централе, он, приговорённый к смертной казне, по этому своеобразному изданию учился английскому языку. По крайней мере, так рассказывали в музее. Царская власть помиловала узника. На свою беду. Воспользовался ли Фрунзе, став советским военачальником, иностранным языком, не знаю. Возможно – когда сочинял свои военные трактаты, читал западных специалистов в оригинале. Что, кстати, тоже могло сказаться на судьбе Фрунзе…

Владимир мы покидали с радостью. Этот крупный промышленный центр питал нас в своих городских столовых только… горохом. На первое – суп гороховый, на второе – каша гороховая. Шутили, что хорошо бы и кисель был гороховый. Но киселя вовсе не было, пили только чай. А напиток под названием «кофе желудёвый» никто не стал выбирать. В своём отчёте об этом путешествии – «Паспорте туристского маршрута», который я сдал в МосгорДЭТС, я сообщил: «Во Владимирской области – только хлеб, маргарин и горох».

Это – наглядная ситуация с продуктами того времени. Мои юные спутники были в шоке. Впрочем, как и я. В Москве тоже было трудно с продуктами. Но всё же, побегав по магазинам и потолкавшись в очередях, можно было достать, скажем, пшено. Живя в информационном вакууме, когда газеты и телевидение сообщали лишь о трудовых победах да происках мирового капитала, мы даже представить не могли такую провинциальную скудость. Вот и воспитывай детишек в духе патриотизма и преданности «идеалам Великого Октября»!

Можно ли в таких бедных, голодных районах воспитывать школьников, как надо, как требовала Компартия? Не это ли противоречие между декларациями власти и реальностью, а проще – враньё, и приводило к недоверию, сомнениям, нигилизму, инакомыслию? Невольно возникал вопрос: за что же боролся большевик Фрунзе? За что проливал кровь тех, кто верил ему в построении «светлого будущего», и тех, кто сопротивлялся этому, пытаясь повернуть страну на другой путь развития России?

Но таких исторических сравнений тогда вслух я не произносил. И потому, что ещё не созрел для «очернения» советского строя. И потому, что я – учитель, воспитатель. Воспитатель в духе властвующей коммунистической идеологии. Хотя, наверняка, кто-то из продвинутых детей и думал об этом, да боялся сказать вслух.

Вспоминался рождённый в те годы анекдот. Армянское радио спрашивают: «Зачем нас всё время кормят горохом?» «Чтобы с треском влететь в коммунизм», – ответило всезнающее радио. Может, этот «треск» потом и сказался на том, что некоторые мои спутники по российской глубинке, впоследствии покинули Родину?

До Суздаля дорога не только длинная для пешего перехода, она не интересная. Да и зачем топать вдоль асфальта, когда по нему можно докатить на автобусе?!

Этот древний город оставил яркое впечатление. Все мы попали туда впервые. Ведь личных машин ни у кого не было, а общественным транспортом туда добираться обременительно. Да и не было тогда моды на посещение этого замечательного городка.

Нам повезло там вдвойне. Во-первых, мы нашли место для ночлега в школе-интернате № 2, что стояла в самом центре. Свидетельствует дневник:

> «Устроились в детдоме, где нас хорошо приняли. Нам даже выдали постельные принадлежности! Сервис! Одно неудобство для тех, кто высок ростом: короткие кровати».

Интернат стоял по соседству с… Красной площадью.

> «После обеда играли в футбол на Красной площади – это довольно курьёзно, ведь не каждый играл в футбол на Красной площади».

Да, в Суздали была такая площадь. Позже, неоднократно бывая в городе-музее, я так и не смог найти её. Всю застроили! Всё вокруг закатали в асфальт. Всю историю. К тому же не может быть в стране красной власти две Красной площади. Москва, по сути, приватизировала это название. Как и слово «Кремль». Хотя кремль – это распространённое для русских городов сооружение. Кое-где пытаются отстоять это название, но в общероссийском масштабе оно ассоциируется только со столицей.

Незадолго до этого в Суздали снимали фильм «Женитьба Бальзаминова». Все дома в центре были покрыты рекламой эпохи царизма. И все эти старинные вывески типа «Ресторацiя съ нумерами», «Для любителей знатоковъ» (с красочным изображением рака), «Модная обувь собственного изготовления» и тому подобные создали необыкновенную ауру. Мы словно на машине времени вернулись в старые добрые русские времена, когда можно было за пятачок вдоволь наесться и напиться.

Из всех церковно-монастырских осмотров наибольшее впечатление на меня произвёл Покровский женский. Не особой архитектурой, а памятью об особой монахине. Здесь отбывала наказание Евдокия Лопухина, первая жена Петра I и последняя русская царица. Не слишком ли жестоко с ней обошёлся суровый муженёк? Провинилась она перед первым императором тем, что была навязана ему матушкой-царицей, и тем, что придерживалась домостроевских обычаев и не воспринимала прозападных увлечений мужа, что была дочерью стрелецкого головы (а стрельцы, как известно, взбунтовались), а потому и была не любимой. К тому же Евдокия родила сына Алексея, который оказался замешанным в заговоре против отца.

И, конечно, запомнилась суздальская деревянная церковь, которую тогда Владимир Басов запечатлел в кинофильме по пушкинской «Метели».

Мы надеялись, что вдали от областного центра с питанием будет получше. Мол, во Владимире всё съели прожорливые пролетарии, выпускавшие трактора и прочие железки. А за его пределами – поля и колхозы. Уж что-то они там выращивают. Но и на древней благодатной земле с продуктами было не намного лучше.

Естественно, что и в Суздали, более похожем на большую деревню, чем на город, мы тоже, как и во Владимире, не могли разжечь костёр и приготовить себе нормальную туристскую еду из московских пакетиков, консервов, вермишели и других продуктов. Поэтому тоже пришлось питаться в столовой.

Из дневника:

> «В столовой нам стало тоскливо. И вот почему: меню здесь состоит из гороховых блюд – суп гороховый, котлеты гороховые, оладьи опять же гороховые. Слава богу, компот не гороховый! Все эти блюда к тому же дороги и невкусны».

И здесь нас кормили «реактивной» едой. Но до коммунизма было ещё очень далеко…

Из Суздаля нам предстояло дойти до Клязьмы. Путь немалый – тридцать километров. Но, несмотря на столь длинный переход, мы не могли пройти мимо Кидекши. Много веков назад она была даже резиденцией Юрия Долгорукого. Стояла на торговом пути. Но он её забросил. Княжение в Москве и тем более в Киеве было престижнее и безопаснее. При нём здесь построили церковь Бориса и Глеба.

Во времена татаро-монгольских нашествий Кидекша была разорена. Позже здесь основали монастырь. Вероятно, тогда и возвели крепостные стены. Вряд ли их построили столь низкими, какими мы их увидели. Скорее всего, за долгие годы запустения стены утонули в земле. В некоторых местах они были не выше человеческого роста. Так долгая история этого края слоем за слоем покрывала здешнюю территорию. Крепость стала вроде как игрушечной, построенной для детей.

И вся эта историческая территория производила тогда печальное зрелище. Постройки были заперты и, казалось, доживали последние дни. В настоящее время, насколько я знаю, всё-таки удалось там навести хоть какой-то порядок.

Под горой – узкая речушка Нерль. Вообще в этих краях две Нерли. Почему – не знаю. Может, это слово что-то означало на языке тех древних жителей, что обитали здесь до славян. По обеим речкам можно спускаться на байдарке. Но здесь места – пустынные, безлесные, голые, а потому какие-то тоскливые. Или нам так казалось, так как пошёл дождь.

Были бы запас времени и погода получше, возможно, мы бы сделали крюк, чтобы увидеть одно из чудес средневековой русской архитектуры – храм Покрова на Нерли. Любители старины специально ездят туда, чтобы полюбоваться его архитектурными достоинствами. Хотя он намного ближе к автотрассе Владимир – Муром, чем к Суздалю. Говорят, храм чуть не разрушился, когда многие годы, во времена борьбы советской власти с православием, а заодно и с архитектурными памятниками, за ним не было надлежащего ухода. Но теперь с ним всё в порядке. Стоит на совершенно голом месте, зато радует своими удивительными пропорциями.

За Нерлью начался густой лес. Шли мы по компасу, стараясь, тем не менее, пользоваться дорогами и тропами. Топали восемь часов. И почти всё время под дождём. Дорога раскисла. Идти было тяжело.

Появились первые проблемы: у некоторых стёрты ноги. Сказалось и отсутствие туристического опыта (хотя всех я проверял на подмосковных маршрутах, но ведь не на таких длинных), и, главное, – новая, не обношенная обувь. Особенно больно было смотреть на кровавые мозоли у Жени Краснокутской. Я предложил ей отдать мне рюкзак или хотя бы облегчить его. Но интеллигентная девочка отказалась и мужественно, не отставая от других и не ноя, шагала с нами все последующие дни.

Очень тяжело было идти в тот первый длинный переход ещё и потому, что по всему пути нас сопровождали ягодные плантации. Один короткий привал не помог утолить аппетит (всё же это не надоевший горох, первая ягода сезона, до Москвы такая вкуснятина ещё не добралась!). И мои юные спутники, несмотря на мои окрики, часто наклонялись, на ходу срывая спелые плоды, сбивали темп. Так что наш ход был рваным, изнуряющим.

Ночлег устроили неподалёку от села Песочное.

Из дневника:

> «С земляникой мы напрасно прощались: здесь её в изобилии. Купили в деревне молока и сготовили ужин. Одолевают комары, страшно лезть в палатку».

Следующий день оказался ещё более сложным. Дневник повествует:

> «Сидим на берегу Клязьмы, страшно усталые и сытые. Уже довольно поздно. Ну, был денёк!

> Вышли со стоянки у Песочного мы поздно – часов в 11. Жара – не меньше 300, а тут ещё первые 5–6 км по полю. Пришли в деревню и сразу – к колодцу, обливаться. Вроде бы, легче стало, да и дорога пошла лесом. Но после двух переходов вымотались и сделали привал в сосновом лесу, где была масса черники. Мы мирно паслись, когда услышали крик Юры Федосеева: “Гадюка!”. Он увидел змею, гревшуюся на солнце. Напуганная воплем, она куда-то уползла. Судя по рассказам Юры, сей гад лесной был не меньше анаконды.

> Просидев в черничнике часа два, со скрипом двинулись дальше. Привал оказал на нас разлагающее действие: разморило жарой, ощущение разбитости усилилось. Дошли до посёлка Второво, сделали ещё привал. У многих стёрты ноги. Идти ещё километров 7, а сил нет. Но до Клязьмы дойти-то надо!

> У железной дороги, которую мы пересекли, встретили цыганский табор. Взобрались на холм и километрах в 4-х увидели Клязьму.

> Наконец, наша группа, напоминавшая группу заключённых из концлагеря без конвоя, подошла к Клязьме».

Мы, жители столицы, даже представления не имели, что цыганские таборы существуют в реальности, а не только в кино. В Подмосковье их не разрешали разбивать. И, видимо, до сих пор не разрешают. А в других областях цыгане по-прежнему, как и столетия назад, живут в каких-то временных хибарах.

Помня приставучесть цыган на улицах Москвы, я хотел побыстрее провести группу мимо. Но не удержался и почти на ходу сделал несколько снимков цыганских детишек. Эту экзотику в натуральном виде не захотелось упускать. Цыганята спокойно восприняли, что их, как экзотику, фотографируют и к нам не приставали ни с гаданием, ни с иной просьбой.

Для пущей уверенности в безопасности ночлега мы переправились на другой берег и прошли ещё километра два, до того места, где нас никто посторонний не смог бы увидеть и прийти к нам в «гости».

По берегам Клязьмы мы дошли до Коврова. Города, где стоит памятник знаменитому оружейнику Дегтярёву. Про ручной пулемёт Дегтярёва, по крайней мере, половина населения страны слышала – мужская, так как им была вооружена наша армия. Но тут не только автоматы делают. Здесь куётся военная мощь страны и благодаря другому оружию. Точнее, кусочек этой мощи…

В Коврове заночевали в школе № 16. Утром сразу же отправились по Клязьме «чудесным трамвайчиком» – на маленьком кораблике. Плыли с полусотню километров и приплыли в село имени 8 Февраля. Я никак не хотел поверить, что в названии нет ошибки. Но местные попутчики заверили, что тут нет ошибки и что название дали не в честь пресловутого 23 февраля или международного Восьмого марта, а именно – восьмого февраля. И рассказали такую историю.

Ещё в царское время один помещик недорого продал этот населённый пункт другому (или проиграл в карты, что даже вероятнее). И тот в честь удачного приобретения решил поименовать благоприобретённое село этим счастливым днём – 8 февраля. И ведь даже всесильная большевистская власть почему-то не стёрла с карты здешней губернии это странное название. Действительно, а зачем менять экзотику на затёртые календарно-праздничные дни: 8 марта, или 23 февраля, или 1 мая, или 7 ноября, или 5 декабря (бывший «День Конституции»), или 22 апреля (день рождения вождя мирового пролетариата тов. Ульянова-Ленина) и т. д.? Кому-то хватило ума.

Звучит, конечно, странно – «имени…». Но таких странностей в нашей стране множество. В Подмосковье, например, есть посёлок имени Воровского (особенно странно это звучит, если ударение поставить на предпоследний слог – будто здесь проходят воровские сходки), есть – «имени Максима Горького» и т. д. «Где ты живёшь?» – «В имени…» То ли в «Вымени», то ли «в имении…» Дико!

### Вместо иконописи – лаковая миниатюра

От 8 Февраля – недалеко, километров семь, до посёлка Холуй (ударение на первом слоге!). Ещё одно чудом сохранившееся экзотическое название. Оно связано с рекой, на которой в старину для ловли рыбы ставили плетни – холуи.

Здесь известный народный промысел – лаковой миниатюры. Изделия делают из папье-маше. Доводят их до блеска в прямом и переносном смысле. Ими восторгаются любители такого рода украшений. В том числе и зарубежные.

Занялись здесь лаковой миниатюрой не по своему хотению, а вынужденно. Холуй был давним местом иконописи. Местные мастера выполняли заказы Троице-Сергиевской лавры, многих монастырей и церквей Севера Руси и даже из-за рубежа империи. Однако с приходом большевиков-богоборцев иконопись повсеместно запретили. Чем занимались здешние мастера, как выживали, одному их богу известно. Лишь в 1930-е годы их вовлекли в этот небожественный художественный народный промысел, разрешив создать артель…

Пятнадцатый день путешествия запечатлён сразу в двух дневниках. Сначала процитирую Сашу:

> «Встали очень рано в 4 часа, а может и раньше [специально – чтобы побольше пройти до жары]. Завтракать не дали, но ропот был подавлен. Во время марша нас можно было снимать для фильма «Сорок первый» – когда там все идут и шатаются от жажды и усталости. Мы тоже шли и шатались от голода. Как мы дошли до Холуя, я помню слабо. Помню только, что все магазины были закрыты…»

Продолжу рассказ строками из девчачьего дневника:

> «Сначала шли вверх по Тезе. Потом перешли её по шлюзу. Благодаря шлюзам река судоходна до Шуи. Через полчаса вошли в деревню, где узнали дорогу на Холуй. Через час сидим (частично лежим) на ступенях местного храма искусства и думаем, что делать. Пошли в музей, но не у всех хватило сил для его осмотра: многие прикорнули в уголках. Осмотрели музей, пошли в столовку. Перед заброшенной церковью антирелигиозный плакат, над которым у нас даже посмеяться сил не было».

Этот огромный, установленный на высоких столбах антирелигиозный щит я сфотографировал. Так что его содержание воспроизвожу без подтасовок:

> «Колхозники колхоза “Большевик” решили с 1964 г. не проводить старые религиозные праздники.

> Установили новые колхозные праздники “Весны и лета” в июне месяце.

> Праздники проводятся по бригадам:

> 7 июня Маланино-Дерягино, Свергино, Ковшово, Дягилево.

> 14 июня Красное, Лужки-Николаевка, Раменье, Понькино.

> 21 июня Потанино-Мокеиха, Б-Дорки, М-Дорки, Новая.

> Товарищи! Поддержим почин колхозников. Создадим все необходимые условия для торжественного проведения праздников».

Так вот почему не хватало продуктов. Призывали бороться с «религиозным дурманом», а не с большевистским, который последовательно уничтожал крестьянство, настоящих хозяев земли, радетелей за хорошие урожаи и тучные стада.

Из дневника школьницы:

> «После завтрака немного поспали на ступенях клуба и направились на село Преображенское. Идти довольно далеко: около 15 км. На первом привале нас опять одолел сон. Полчаса поспали – и дальше. Прошли километра 4 – соблазн: гороховое поле. Не устояли и наелись.

> К концу третьего перехода увидели растущие вдоль дороги яблони. Здесь действовали на ходу.

> В Преображенское пришли еще часа через 1,5. Здесь мы должны сесть на автобус, который довезет нас до Палеха. Ждали автобус долго. Наконец, он пришёл, и мы в него с трудом втиснулись. Через час мы в Палехе. Пообедали и поискали ночлег. В Палехе оказалась турбаза, расположенная в здании начальной школы. Там и устроились».

А вот свидетельство Саши:

> «Палех – довольно приятный поселок, и как нам в этот день показалось знаменателен своей столовой.

> Остановились на турбазе. Причем спали опять на кроватях.

> С дороги решили искупаться, но речка Палешка оказалась чрезвычайно противной и грязной.

> День 16-ый.

> Сегодня мы вовсю проветрились в соборе и музее.

> На центральной улице Палеха чуть в стороне от проезжей части ловят карасей. Ловят в небольшом пруду. Палехские мальчишки рыбачат здесь удочками см 50 длинной, с привязанным к ней куском бечевки, с крючком, без наживки и грузила».

Палех – сказочное место. Разумеется, все мы слышали про его мастеров и его шкатулки, которые признавались ценным подарком… для иностранцев. У соотечественников они пользовались меньшим спросом. И не из-за художественных качеств – они несомненны, а из-за сравнительно высокой цены. Зачем покупать для домашних мелочей одну палехскую шкатулку, когда за те же деньги можно приобрести с десяток полиэтиленовых или фанерных коробочек той же вместимости? Со временем, конечно, шкатулочки со сказочными сюжетами стали всё более востребованными как подарки. А те, что с коммунистической символикой, входили в обязательный ассортимент подарков зарубежным друзьям. Да и своим коллегам – тоже. Выбор – безошибочный, идеологически выдержанный.

Предположу, что имя своё населённый пункт получил от хозяев, как полагают, родственников Рюриковичей, – князей Палецких, владевших им в средние века. На Руси, наверно, не менее половины всех сельских поселений названы в честь своих хозяев. Или по фамилии, или по имени.

О том, что палешане исстари славились иконописью, советская пропаганда старалась не афишировать. Здесь были большие мастера. Но пришлось, чтобы выжить после запрета всего религиозного, плести лапти, заняться извозом, изготовлением посуды и игрушек, сапожничать… В лучшем случае участвовали в реставрации храмов, что тоже прекратилось из-за гонений на церковь, и расписывали деревянные изделия…

Деловую жизнь Палеха сохранила технология из подмосковного Федоскина. Не сразу к новому ремеслу привыкли палешане-иконописцы, да и сырья – папье-маше у них своего ещё не было. Но постепенно всё наладилось. И палехская лаковая миниатюра стала востребованной. Сюжеты для раскраски шкатулок, коробочек, портсигаров используют разные – от сказочных до большевистских…

В мастерскую нас не пустили. Об истории возникновения народного промысла и его нынешних делах поведали в местном музее.

В Палехе мы ночевали в начальной школе, занимавшей небольшую избу. Вокруг – густой сад. В саду – пирамидки со звёздочками на острых концах. Присмотрелся к надписям. Красноармеец такой-то умер в январе 1945 года. Сержант такой-то умер в июне 1945 года… Десятка два таких пирамидок. Оторопь взяла. Война с нацистской Германией завершалась или уже закончилась, а люди, судя по обилию здесь могилок, продолжали умирать.

Нам пояснили: здесь в то время располагался госпиталь.

Раненых с поля боя вытаскивали санитарки, везли их сюда за тысячи километров от фронта, красноармейцы уже знали, что гитлеровцы близки к поражению или уже капитулировали, но им здесь не смогли сохранить жизнь. И каково же было их состояние, когда они через окна видели, как с каждым днём в саду прибавлялись печальные холмики. Почему же их хоронили прямо здесь, под окнами госпиталя, на виду у тех, кто еле цеплялся за жизнь? Почему не отвозили умерших подальше? Ответа мы не получили.

И каково детишкам начальной школы день за днём видеть эту траурную картину? Воспитание ненависти к врагам? Или воспитание равнодушия к умершим?

Кстати, этих похороненных здесь бойцов вряд ли засчитали как военные потери. Они же умерли не на поле боя, а некоторые – когда нацисты уже капитулировали.

Помимо всего прочего Палех запомнился превосходной едой, о чём Саша отметил в дневнике. Кроме традиционного набора еды советского общепита в местной столовой пекли блины. Мы заказали по две порции толстых, пахучих, сытных блинов. Отвели душу…

Мы обратили внимание, что после пересечения границы Владимирской области с Ивановской, с продуктами стало лучше. В столовых разнообразнее меню, да и в магазинах кое-что из съестного можно было купить. Получается, что хотя продовольственный кризис был по всей стране, но почему-то с разным уровнем потерь. От кого это зависело? От местных руководителей? Или от союзных госучреждений, что распределяли продовольствие и другие товары?

Подчас нам приятнее было питаться в походе, у костра. Особенно, когда к этому располагает погода и удобное место. Продолжу Сашины зарисовки с натуры:

> «День 17.

> Весь этот день шли по шоссе в Шую. На привале спросили у какой-то старушки ск. км до Шуи. Она ответила, что 10 с гаком. Впоследствии оказалось, что гак был 5 км.

> На привал остановились в березовой роще. Место было отличное, очень красивое, много дров. В этот день готовили мальчишки. Вернее, не все мальчишки, а мясистый М. Урусов. На первое он сварил изумительные щи, на второе изумительную кашу, на 3-е изумительный кисель. Девочки завидовали и привередничали, весь Мишкин успех свалили на костер».

На всякий случай поясню Сашино «свалили» – не в смысле выбросили, а в смысле поставили в заслугу.

Мишка Урусов – действительно «мясистый», плотный парень, всё намеревался помериться со мной в борьбе. Я мягко уходил от такого предложения, понимая, что по комплекции и, возможно, по его опыту борьбы, я бы был повержен. А это для престижа учителя убыток.

### Туристов сюда притягивают левитановский Плёс и Волга, а не память о Фрунзе

Ещё в Москве мы знали, что в Шуе живёт человек, воочию видевший Фрунзе. Он пришёл к нам. Помятый пенсионер, не бритый и вообще какой-то смурной. Был трезв, но производил впечатление если не алкаша, то крепко пьющего человека. И ведь знал, что придёт на встречу со столичными школьниками.

Тем не менее, разговор состоялся. Рассказ свидетеля школьники записали. Однако ничего принципиально нового к образу «несгибаемого большевика» он не добавил. Да и что он мог добавить? Был мальчонком. Дневниковых записей, разумеется, не делал. А память со временем путает реальные воспоминания с хрестоматийной пропагандистской информацией. Вот отсюда и общие слова, какой был Фрунзе: умный, решительный, настоящий большевик и т. п. При этом в глазах – никакой искорки. Словно в сотый раз прокручивал надоевшую ему пластинку. Видимо, он давно вошёл в музейную роль, стал записным рассказчиком о революционере, о котором не опасно повспоминать, поскольку тот не был репрессирован «народной властью».

Интересно, а как самому-то этому рассказчику удалось выжить в лихолетье 1930-х годов? Может, он вертухаем был? Не исключено. Впрочем, и верных чекистов хорошенько почистили, не пощадили, не освободили от сталинской повинности – каждой области, каждого района и города разоблачить и уничтожить столько-то «врагов народа» за такой-то срок. Но об этом не спросишь. А о своей причастности к этой службе люди помалкивали. И этот рассказчик как-то уклончиво сказал о своей работе в прошлом…

В областной центр Иваново доехали поездом. Идти от Шуи пешком смысла не было. Скучно, пыльно. Надо было экономить силы для более зелёных и водных участков нашего долгого пути. Ехали, как свидетельствует Саша, непедагогично:

> «Я, Илюша [Кубанцев], Леня Чарный, Вовочка Юрьев и кто-то еще заперлись в тамбуре и нам были не страшны любые контролеры. Иваново встретило нас не очень дружелюбно. Битый час торчали во дворе интерната. Наконец, разрешение на ночевку получили и, как только вошли в комнаты, повалились спать, как убитые. Этот ненормированный сон длился 5 часов. Проснулись, пошли в баню. Как говорит Зощенко, “Бани у нас ничего, мыться можно”.

> День 22. Иваново – большой город. Здесь продают мороженое, ходят троллейбусы и автобусы».

Характеристика юмориста Саши достойна этого областного центра. Город показался не интересным, не запоминающимся, однообразным, без архитектурной выдумки. Виной тому, как я полагаю, стало то, что в связи с бурной индустриализацией – строительством и расширением предприятий «лёгкой промышленности» потребовалось много жилья и не нашли ничего лучшего, как снести многие старые дома, которые, как мы видим по сохранившимся кварталам в других российских городах, создавали местный колорит. Купцы, фабриканты, богатые специалисты строили для себя красиво, с выдумкой и добротно. Нет, сломали «наследие царского прошлого» и проложили прямые безликие проспекты. К тому же почти без зелени. Пыльно, шумно, скучно… Может, потом что исправили, но во время нашего похода было именно так.

Традиционное первое «мероприятие» – посещение краеведческого музея. Он располагался в каком-то старинном здании и выгодно отличался от соседней стандартной советской архитектуры.

Из дневника:

> «На нас музей произвел сильное впечатление. Во-первых, музей открыли специально для нас, и мы получили возможность облазить все закоулки. Самый выдающийся экспонат – это, конечно, часы, с множеством циферблатов и стрелок, часы, которые показывают все, что связано со временем.

> …Конечно, как и в каждом уважающем себя краеведческом музее, здесь был бивень мамонта, обитавшего на территории области».

Часы – действительно уникальные. Они показывали время в нескольких городах мира! А ещё запомнилась «музыкальная шкатулка»: вращается металлическая пластинка с множеством дырочек, и звучит вполне понятная мелодия.

Значительную часть музея здесь, конечно же, занимала экспозиция, посвящённая революционному прошлому. Точнее, большевистскому революционному прошлому Иваново-Вознесенска. Ни в одном музее страны тогда нельзя было получить не то, что более или менее полную информацию о тех социалистах (не большевиках), что реально свергали царское самодержавие, а даже намёка на их участие в этом революционном действии. А вот как эти белые «контрреволюционеры» боролись с большевиками – тут раззудись фантазия и пропаганда!

Видное место, безусловно, занимала память об участии в иваново-вознесенских событиях Михаила Фрунзе, который в тревожное для большевиков время – в 1918 году, возглавлял местную власть.

Потом из краеведческого через весь город отправились в мемориальный музей Фрунзе. По свидетельству Сашиной записи:

> «Музей маленький. В нем всего два зала: приемная и кабинет Фрунзе. Совсем немного экспонатов».

Я цитирую Сашин дневник, потому что ничего не помню об этом музее. Видимо, был он слишком уж тривиальный. Ну, а что там могло сохраниться после 1918 года, когда Михаил Васильевич восседал здесь как «комиссар Ярославского военного округа»? Старинный стол, украшенный резьбой по дереву и изъятый из какой-то царской или купеческой конторы, письменный прибор, стул да телефон с вертушкой…

Коммунистическая пропаганда всячески поднимала на щит этого, безусловно, талантливого военачальника. При этом всячески обходила молчанием его загадочную смерть во время операции. Вот какую версию выдвинул об этом в книге «Воспоминания бывшего секретаря Сталина» Борис Бажанов, который в 1923–1928 годы работал рядом с генсеком:

> «Между тем Сталин вел себя по отношению к Фрунзе скорее загадочно. Я был свидетелем недовольства, которое он выражал в откровенных разговорах внутри тройки по поводу его назначения. А с Фрунзе он держал себя очень дружелюбно, никогда не критиковал его предложений. Что бы это могло значить?..

> Загадка разъяснилась только в октябре 1925 года, когда Фрунзе, перенеся кризис язвы желудка (от которой он страдал еще от времени дореволюционных тюрем), вполне поправился. Сталин выразил чрезвычайную заботу об его здоровье. "Мы совершенно не следим за драгоценным здоровьем наших лучших работников". Политбюро чуть ли не силой заставило Фрунзе сделать операцию, чтобы избавиться от его язвы. К тому же врачи Фрунзе операцию опасной отнюдь не считали.

> Я посмотрел иначе на все это, когда узнал, что операцию организует Каннер с врачом ЦК Погосянцем. Мои неясные опасения оказались вполне правильными. Во время операции хитроумно была применена как раз та анестезия, которой Фрунзе не мог вынести. Он умер на операционном столе, а его жена, убежденная в том, что его зарезали, покончила с собой. Общеизвестна "Повесть о непогашенной луне", которую написал по этому поводу Пильняк. Эта повесть ему стоила дорого.

> Почему Сталин организовал это убийство Фрунзе? Только ли для того, чтобы заменить его своим человеком – Ворошиловым? Я этого не думаю: через год-два, придя к единоличной власти, Сталин мог без труда провести эту замену. Я думаю, что Сталин разделял мое ощущение, что Фрунзе видит для себя в будущем роль русского Бонапарта. Его он убрал сразу, а остальных из этой группы военных (Тухачевского и прочих) расстрелял в свое время».

Это лишь версия. Причём человека, сбежавшего из-под сталинской опеки. Однако слухи о причастности «вождя» к гибели сорокалетнего наркома, председателя Реввоенсовета на больничной койке распространялись вплоть до нашего времени. Этому способствовал и тот факт, что жена Софья Алексеевна, то есть уже вдова, покончила с собой.

В моей старой записной книжке сохранился телефон их дочери – Татьяны Михайловны. Как известно, после смерти родителей преемник Михаила Фрунзе на наркомовском посту Климент Ворошилов взял её и брата Тимура на воспитание. Лётчик Тимур геройски погиб на войне. Татьяна стала учёным, профессором, специалистом по органической химии. Когда мы собирались в путешествие, по местам, связанным с именем её отца, ей было всего-то сорок четыре года. Жила она на какой-то улице, названной в честь её отца (их в Москве несколько). Мои ученики хотели с ней встретиться. Но не получилось. Видимо, она не захотела ворошить тяжёлое прошлое. Да и что она могла рассказать об отце, если она видела его в последний раз, когда ей было только пять лет?! Лишь повторить известные пропагандистские сведения? А ворошить историю о причинах смерти родителей она себе никогда не позволяла. По крайней мере, мне неизвестны какие-либо её мнения об этом. Выжила в то опасное время, и на том спасибо…

В «текстильной столице» посетили мы и предприятие (как же без «трудового воспитания»?) – меланжевый комбинат. Школьники с интересом смотрели на производство. И с облегчением вздохнули, когда вышли из цеха. Грохот там стоял такой, что «трудовое воспитание», пожалуй, имело обратный эффект: в таком шумном производстве работать всю жизнь? Нет уж.

Из Иванова мы на поезде доехали до Волги, на берегу которой стоит город Кинешма. Это – довольно развитый индустриальный центр. Росту старинного городка помогла железная дорога. Местные купцы и промышленники были очень заинтересованы к её прокладке сюда. Здесь уже зарождалась промышленность, а железка дала новый толчок. И вот что интересно и что не афишировалось в советскую пору: все эти производства – кожевенное, чугунолитейное, химическое, текстильные и прочие – возникли не на средства казны, а на деньги предпринимателей! Разумеется, в советское время, когда частное предпринимательство было запрещено, всё строили за государственный счёт.

На знакомство с городом время не тратили. Посмотрели на памятник маршалу Василевскому. В то время, благодаря, лакировочным фильмам о войне с Германией, этот военачальник был широко известен в нашей стране. Памятника Фёдору Боборыкину руководителю народного ополчения, спасавшему единство Руси в «Смутное время» семнадцатого столетия, тогда, естественно, ещё не было, да и не могли его поставить: он же не «красный полководец», не большевик.

Продолжаю из Сашиного дневника, живые сиюминутные впечатления они порой ярче воспоминаний, к тому же показывают детали, о которых уже и не помнишь:

> «Впервые увидели Волгу. Мы долго стояли у парапета. Волга здесь некрасивая: вся в бензиновых подтеках, серая, грязная. Но зато первый привал на Волге нам очень понравился. Все это место было изрезано множеством оврагов, спускавшихся к Волге. В оврагах были отличные малинники, которые мы и облазили».

Из Кинешмы двинулись в Плёс пёхом по правому берегу, потому что там видели лес. Не по кромке воды. Из-за притоков пришлось отдалиться от Волги.

И снова цитирую дневник:

> «День 24. С утра уходить не хотелось. Первый раз купались в Волге. Потом я, Сережа Моисеев, Саша Меньшов, Игорь Румянцев добрали ту малину, которую не успели съесть вчера.

> Вышли довольно поздно – часов в 6. Перешли через залив, образованный Волгой, по мосту, достойному описания. Мост этот в длину никак не меньше 700 метров, зато в ширину не более 1,5 м. Сбит очень плохо, из горбыля, над водой возвышается см на 40.

> Надвигались сумерки, а мы еще шли по шоссе, и никакого леса не предвиделось, кроме как за Волгой.

> Это была самая романтичная ночевка – в недостроенном доме. Когда вошли в деревню, было уже совсем темно и нас никто не видел, зато мы отлично разглядели какой-то странный, явно не жилой дом. Подошли ближе. Оказался недостроенный клуб. На сцене поужинали. А затем на мягких стружках легли спать».

В одном из переходов по лесу у нас произошла удивительная встреча. Идём напрямую через густые заросли и вышли прямо на пионерлагерь. «Кубинцы! Барбудос!» – встретили нас истошными криками дежурившие у входа пионерчики. Я и некоторые мои школяры в походе отрастили бороды. А бородатые сподвижники Фиделя Кастро, как и сам вождь кубинской революции, тогда были советскими национальными героями, самыми верными в мире нашими друзьями. Поэтому запропагандированные местные дети подумали, что к ним пожаловали «барбудос» (бородачи). О том, что современные соотечественники могут отрастить бороды, им и в голову не пришло. Ведь борода была практически под запретом. Она была как идеологический вызов: или напоминание о царском времени, или намёк на причастность к евреям-эмигрантам.

В Плёсе мы расположились лагерем на окраине и выше всех зданий.

Место изумительное! Исаак Левитан, побывав здесь, на несколько лет связал свою жизнь и творчество с этим уникальным волжским местом. Специалисты насчитывают до двухсот работ художника, навеянных здешними видами.

Волга тут зажата высокими берегами. Русло прямое. Будто – канал. Хорошо просматривается. Поэтому здесь и построили крепость ещё во времена борьбы с монголо-татарскими отрядами – для охраны границы Владимиро-Суздальского княжества. Если судить по первому упоминания в летописи, то Плёс на несколько лет старше Москвы.

По вечерам, сидя у костра, мы свысока следили, как внизу проплывают огоньки теплоходов. Необыкновенная картина. Да, длительным походом мы заслужили и эту картинку, и этот спокойный отдых у костра с гитарой и песнями.

Из дневника:

> «Четыре дня жили, как дачники. Купались, ездили за Волгу за малиной, играли в карты на конфеты (конфеты покупались в плесском магазине). Кроме палаток использовали шалаш, построенный рыбаком чуть дальше лагеря… Чуть ниже нас, тоже в шалаше, жил Леша-рыбак. Он работал в Магаданской области.

> Работал он 3 года без отпуска, а теперь получил сразу 5 месяцев. Был в доме отдыха на Кавказе, в плесском доме отдыха, а теперь живет в шалаше, ловит рыбу. Он часто приходит к нам. Днем играем с ним в карты, вечером, у костра, рассказывал про свою работу, про север, про людей, которые прокладывают там, в стране 50-градусных морозов и комаров-людоедов, новые линии электропередачи.

> За 4 недели экспедиции мы настолько отвыкли от безделья, что и здесь старались найти какую-нибудь работу. Например, Юрка построил шалаш. Мы с Ленькой Чарным свалили здоровенную сосну, которую повалила буря, но сосна, падая, застряла в густых кронах своих сестер. Мы не только повалили её, но и распилили и отнесли в лагерь».

Однажды проснулись от гудков. Кто гудел, не видно. Вся узкая долина Волги закрыта туманом. Как там речники не устроили «дорожно-транспортное происшествие»?

Из Плёса на трёхпалубном теплоходе мы отправились в Ярославль. Саша в дневнике записал:

> «Вечером 4-го дня у нас был прощальный ужин – кончилась лесная жизнь. Теперь нам предстояло жить только на пароходах и в Ярославле. Наш ужин состоял из огромного списка блюд, куда входила также и конская колбаса [говяжья или свиная колбаса была недосягаемым в провинции продуктом!]. Последний раз мы пели наши песни у костра.

> По-моему, в час мы потушили костер и двинулись к пристани. Погрузились на противненький пароходик “Юрий Гагарин”».

Моей рукой в последние строки дневника внесена правка: «на современный теплоход “Космонавт Ю. Гагарин”». «Противненьким», как выразился Саша, он, видимо, назван потому, что мы плыли в каюте четвёртой категории. Где-то внизу, где было шумно от работающих двигателей, пахло отработанным топливом и какой-то застарелой затхлостью плохо убираемого помещения.

В старинном русском городе Ярославле нас более всего привлекли не монастыри, а набережная Волги. Очень эффектное место! Приятное для прогулок и созерцаний: широкая река, теплоходы, мост, просторная набережная… Тем более – в мой день рождения. Пусть и без спиртного.

Из Ярославля в Москву опять на теплоходе. Почему не на поезде? Не помню. Из-за экономии или, чтобы посмотреть весь водный путь до столицы? Любопытное с технической точки зрения, но нудное по затрате времени преодоление многочисленных шлюзов канала «Москва – Волга», построенного зеками. Северный речной порт. И вот: «Дорогая моя столица…»

Тридцать пять дней позади. За это время мы пешком одолели почти двести километров! И несколько сотен км – на поездах, автобусах и теплоходах. Спели десятки песен, рассказали сотни анекдотов, съели килограммы каш и супов из консервов, а также – местных ягод, натёрли мозоли на ногах и руках… Впечатлений и воспоминаний – на всю жизнь.

Не знаю, как мои юные спутники, а я ещё побывал в некоторых городах «Золотого кольца»: Суздали, Угличе, Ярославле, Плёсе. Эти среднерусские места «окольцевали» меня на всю жизнь. Благо, они теперь вполне доступны для машинного марш-броска…

### По местам советских мифов

Ровно через год, летом 1965 года, я замахнулся на мой самый дальний, самый длительный и самый экзотичный школьный поход – по Крыму. Он продолжался пятьдесят дней! Почти все каникулы. Пешком мы одолели около двухсот километров. Причём некоторые километры – напрямую, без дорог и троп, пересекая урочища.

И чтобы хорошо физически подготовить группу, я весной организовал тренировочный поход по Подмосковью. На длительный срок мы могли пойти только в период майских праздников. Договорился с директором школы, что нас на несколько дней освободят от занятий до и после Первомая.

За восемь дней мы пешком преодолели почти полторы сотни километров по маршруту Дубосеково – Старая Руза – Петрищево – Верея – Боровск – Балабаново. Поход оказался тяжёлым, очень некомфортным. Этот весенний период в московском регионе всегда непредсказуем. И в те дни то дождь лил, то снег шёл и к ночи подмораживало. При этом сильный ветер. «Разверзлись хляби небесные». Под ногами – раскисшая почва. По глинистой дороге лучше не идти, забуксуешь. И по траве едва ли легче. В некоторых обводнённых низинках даже пришлось делать переправы: рубить осинки и наводить мостки.

Но зато это оказалось великолепной подготовкой к длительному походу по горам Крыма. Не только физической, но и моральной: мы преодолели! И не возникало нытья. И была взаимоподдержка.

Но был и другой урок от этого похода.

Начнём со старта. Дубосеково. Кто в те годы не знал про подвиг двадцати восьми панфиловцев у этого разъезда. Все погибли, но отбили атаку немецких танков! Книги, фильмы, статьи, воспоминания… Школьные сочинения на эту тему.

Никто из нас до этого здесь не бывал. Но я не помню, что говорил школьникам, сойдя с электрички. Да и что я мог сказать? Лишь повторить прописные истины: здесь наши герои до последнего сражались и т. д. и т. п. Думаю, что мы просто посмотрели на эти мирные места, и каждый сам воспроизвёл в своей голове картинку смертельного боя. Итоги подобного осмотра исторических мест я никогда не подводил и закрепляющих вопросов и сентенций не произносил. Не в моих это правилах было. Получил школьник информацию – ну и переваривай, делай сам свой вывод. А какой тогда могли сделать вывод? Героизм! И всё…

Кто бы из нас тогда мог подумать, что нас воспитывали на вымышленных фактах, что подвиг двадцати восьми панфиловцев – это выдумка ушлых корреспондентов, растиражированная советской пропагандой? Как заявил ровно три четверти века спустя директор Государственного архива РФ доктор исторических наук Сергей Мироненко, этот подвиг – один из мифов, насаждавшихся государством.

Я никогда в своей жизни особенно-то и не интересовался этим боем, не вдавался в подробности. Но у меня, ещё школьника, изначально возник естественный вопрос: откуда корреспондентам стали известны детали подвига, в том числе кто мог передать им слова политрука Клочкова «Россия велика, а отступать некуда – позади Москва», если, как сами же авторы публикаций в «Красной звезде» и «Комсомолке» утверждали, что все воины погибли?

А не было этих слов. Когда началась проверка военной прокуратурой «дела панфиловцев», корреспондент Кривицкий подтвердил, что это выдумка. И количество погибших взята с потолка. И их фамилии, переданные для присвоения им звания Героев, были взяты на авось (при этом кто-то остался жив, кто-то сдался в плен). И не было в те дни ни одного донесения ни от одного военачальника об этом героическом бое. И немецкие источники не сообщали, хотя якобы наши подбили огромное число их танков.

Генерал-полковник С. Штеменко в записке министру Вооружённых сил СССР Н. Булганину 28 августа 1948 года сообщает:

> «Каких-либо оперативных документов и документов по линии политических органов, конкретно упоминающих о действительно имевшем место героическом подвиге и гибели 28 панфиловцев в районе разъезда Дубосеково, не найдено совершенно…»

И вывод прокуратуры (из архивных данных):

> «Таким образом, материалами расследования установлено, что подвиг 28 гвардейцев-панфиловцев, освещённый в печати, является вымыслом корреспондента Коротеева, редактора «Красной звезды» Ортенберга и в особенности литературного секретаря газеты Кривицкого».

Подвиг двадцати восьми – выдумка, но ведь какие-то красноармейцы сражались в этом районе, чтобы хоть на день, хоть на несколько часов задержать врага, рвавшегося к нашей столице. Трагические будни первых месяцев войны с нацистами. И пусть стоит памятник жертвовавшим собой воинам ради будущих побед. Но забудьте вы про двадцать восемь. Ради чего лгать?

А самое странное и страшное: зачем же продолжать лгать, когда уже разобрались? Зачем министру культуры Мединскому нужно было отстаивать советский миф, тратить деньги на новый художественный фильм? И зачем этот псевдоисторик снял директора архива Мироненко, сказавшего правду? Пошло это выглядит, мерзко. Во лжи ни культура не развивается, ни патриотизм не воспитывается.

У разъезда Дубосеково мы не задерживались: посмотрели и потопали. И все выше написанные размышления – это плод моих нынешних знаний. А вот в другом историческом месте на нашем пути – в Петрищеве – реально столкнулись с последствиями «героического прошлого».

Мы пришли к этой деревне уже под вечер. Остановились на ночлег на ближайшей опушке. Как раз неподалёку от псевдомогилки Зои Космодемьянской. Её, под именем Тани, сначала похоронили здесь, возле Петрищева. И лишь в 1942 году, после опознания матерью и знакомыми, перезахоронили на Новодевичьем кладбище. А эту оградку над прежним местом захоронения оставили.

Вечер был очень холодным, после дождливого дня наступил мороз. К тому же дул свежий ветерок. Еле-еле развели костёр. Нам было неуютно. Мы решили пораньше, сразу после ужина, устроиться на ночлег, чтобы с утра пройтись по деревне. Может быть, с кем-то из жителей поговорить. Но планы наши круто изменились.

На огонёк костра к нам пожаловали местные мальчишки. Нет, не для того, чтобы поделиться своими восторгами по поводу героизма Космодемьянской и что-то рассказать нам. Они, воспитанники советской школы, не скрывали своей ненависти к «партизанке» Зое, а к нам, воспринимая нас, как апологетов Зои, отнеслись крайне враждебно. Не придумывая никаких причин, просто хотели побить, как чужих пришельцев. С большим трудом мне удалось предотвратить драку.

Впервые о такой народной «любви» я узнал ещё в далёкое советское время – в 1961 году. Одна моя хорошая знакомая тогда лежала в московской больнице вместе с жительницей из Петрищева. Из той самой деревни, где Зоя (Таня) была схвачена и казнена. Эта сельская женщина не только безо всякого пиетета рассказывала о героине, а даже с ненавистью. Ведь за то, что хозяин избы, которую собиралась поджечь Зоя, выдал её квартировавшим в деревне немцам, позже был расстрелян. Пострадали и другие жители. Об этом отношении петрищевцев к героине в советской печати, разумеется, не сообщали. И я тогда не очень-то поверил этому рассказу.

И вот теперь, приведя к этой известной на всю страну деревне школьников, чтобы воспитывать их на примере мужественной девушки, якобы (если верить официозной версии) не выдавшей других из своей группы и произнёсшей памятные слова о том, что гитлеровцы всех не перевешивают, я столкнулся с другой, не пропагандистской ситуацией.

Я не хочу опорочить героическое поведение Космодемьянской после того, как её схватили и варварски допрашивали. Но Космодемьянская – не разведчица и не партизанка, как её всегда называли, а диверсантка! Это принципиальная разница! И оперативные задачи и методы были иные. Целью её было не уничтожение живой силы и техники противника, а уничтожение жилья в тылу врага, чтобы немцам негде было зимовать. Это Александр Матросов (по современной версии он – Шакирьян Мухамедьянов) жертвовал своей жизнью (если, конечно, всё это правда, а не очередная подтасовка советской пропаганды: у некоторых военных специалистов есть сомнения в преднамеренности броска Матросова на вражеский пулемёт, да и закрыть широкую амбразуру ДЗОТа своим телом он практически не смог бы, но в любом случае он жертвовал в этом бою собой), а Зоя жертвовала жизнью мирных сограждан, которые волею судьбы и из-за позорного поражения Красной Армии в первые месяцы войны оказались пешками в «игре» Сталина с Гитлером.

Нашему «мудрому вождю», переложившему ответственность с себя на миллионы красноармейцев, захотелось ценой жизни попавших в оккупацию людей, остановить гитлеровцев. Это он отдал зверский приказ о ведении тактики выжженной земли. Верховный главнокомандующий хотел тем самым лишить «германскую армию возможности располагаться в сёлах и городах, выгнать немецких захватчиков из всех населённых пунктов на холод в поле, выкурить их из всех помещений и тёплых убежищ и заставить мёрзнуть под открытым небом». Для этого предписывалось «разрушать и сжигать дотла все населённые пункты в тылу немецких войск на расстоянии 40–60 км в глубину от переднего края и на 20–30 км вправо и влево от дорог».

Красиво звучит – чтобы «земля горела под ногами» оккупантов. Но от этого в первую очередь страдали наши соотечественники, которых этот античеловеческий приказ оставлял умирать от голода и холода. И этот приказ должен был, по замыслу его автора, заставлять людей уходить в лес, в партизаны. На практике порой было всё наоборот, он невольно толкал людей на сотрудничество с оккупантами, чтобы сохранить жизнь своих семей.

Так что жертвенные действия смелой диверсантки Космодемьянской – по своей сути жестокосердные, с антигуманным подтекстом, созданным по воле Сталина.

Подвиг Зои был нужен для поддержания боевого духа Красной Армии и всего советского народа. После того, как за четыре месяца гитлеровцы быстро прошагали до Москвы, коммунистической пропаганде надо было сосредоточить внимание испуганного населения не на позорном отступлении нашей армии, а на героизме отдельных личностей. Даже ценой мифологизации их поступков…

Получив наглядный урок патриотического воспитания, утром нам уже было не до знакомства с Петрищевом.

### По Крыму – до «Крымнаша»

Симферополь. Это ещё не тот желанный южный город, к которому обычно стремятся отдыхающие. Можно было на поезде из Москвы сразу отправиться к морю поближе, но у нас была обширная программа знакомства с горным Крымом.

Мы устроились в школе № 3. При ней до нашего приезда был городской лагерь, и поэтому мы спали с комфортом, на раскладушках. Это действительно редкость. Чаще всего приходилось на полу какой-нибудь комнаты или в физкультурном зале расстилать свои палатки. У школы был огромный сад. Нам разрешили полакомиться яблоками – при условии, что мы бережно отнесёмся к деревьям. Это привлекло моих школьников не менее, чем экскурсии по достопримечательностям крымского центра. А может быть, даже более.

Сходили, как заведено, в краеведческий музей. Далее процитирую свой походный дневник:

> «На окраине Симферополя, недалеко от турбазы, можно осмотреть место бывшей столицы скифов – Неаполь Скифский. Сейчас раскопки прекращены. С холма Неаполя Скифского открывается широкая панорама. Внизу и на соседних холмах расположился Симферополь. В Салгирской долине синеется гладь водохранилища. А дальше начинаются горы. Ещё слишком пологие, со спокойным профилем, но уже горы. Видны два массива: слева – Демерджи, правее – Чатыр-даг.

> Симферополь – ещё не южный город. Но троллейбусы с надписями “Ялта” и “Алушта” напоминают, что море рядом».

«Ещё не южный город» – потому, что в нашем понимании Юг – это берег моря, куда мы стремились всем телом и душой.

В бывшую татарскую столицу Бахчисарай отправились на автобусе – не пилить же по пыльной дороге. Хотя сюда заезжают практически все туристы, приехавшие в Крым, древний город не показался нам тогда хорошо оборудованным для отдыха гостей.

Главной целью посещения Бахчисарая для нас был, конечно, Ханский дворец. И, разумеется, Фонтан слёз с двумя «пушкинскими» розами. Они всегда лежат на одной из полочек фонтана. Всегда омываются струящейся по полочкам слегка журчащей водой. И кажется, что на цветах не капли, а слёзы… «Пушкинские» и именно две – потому что так запечатлел свои чувства после посещения Бахчисарая наш главный российский поэт:

«Фонтан любви, фонтан живой!
Принес я в дар тебе две розы.
Люблю немолчный говор твой
И поэтические слезы».

Этот фонтан якобы построил хан Кырым-гирей возле мавзолея своей возлюбленной. Он так её любил, так любил… Но впоследствии фонтан перенесли на это место в Ханском дворце.

Здесь, как и по всему Крыму, выселение здешних татар без суда и следствия и запрет на их возвращение на исконную землю тогда не обсуждалось. Мы даже, как говорится, и не заикались на эту запретную тему. Да, откровенно говоря, мы мало что знали про эту трагедию целого народа. Как и других, выселенных с родной земли, «отцом всех народов» «товарищем» Сталиным.

Об этих злодеяниях против своего народа официальная пропаганда тщательно скрывала. Правдивая информация порой просачивалась сквозь тщательные заслоны цензуры благодаря устным рассказам свидетелей, но страна-то большая – пока молва разнесёт весть. К тому же против такой неофициальной информации начинала действовать массированным артиллерийским огнём информация официальная: выселяли за предательство… Хотя и те же крымские татары, и чеченцы, и ингуши, и калмыки сражались в рядах Красной Армии, рядом с представителями всех народов СССР (за исключением некоторых малочисленных). Кто конкретно предавал, того и надо было судить…

Из Бахчисарая мы отправились в Севастополь. С заходом в пещерные города. Это – одно из чудес Крыма, с которыми надо непременно ознакомиться.

Вот часть моих дорожных записей:

> «Мангуп представляет из себя высокое плато с четырьмя мысами. Между Дырявым и … [неразборчиво] проходит дорога, по которой могут заехать даже машины. Но туристы обычно идут по тропке, которая поднимается напрямую на … (?) мыс через пролом каменной стены. Приблизительно в середине подъема на камне находчивый народ-туристы оставил автограф: “С легким паром!”. Пару хватает, вот рюкзаки были бы полегче!

> Сразу около стены – площадки, на которых (и только на них!) можно устроить привал с костром, предварительно договорившись со сторожем. Рядом – вода.

> Виды с Мангупа, особенно с Дырявого мыса, открываются изумительные. Интересно осмотреть и сами пещеры-дома. Некоторые очень хорошо сохранились. Только настенная роспись в них современная: “Таня + Вова = любовь”, “Одесский техникум”, “Привет из Курска! 1963 г.” и т. д. Вам представляется возможность по праву послепроходца забить все предыдущие надписи аршинными буквами и с более притягательным содержанием. Тем более что милиции там нет, а у некоторых – совести.

> На противоположной от четырех мысов стороне плато Мангупа есть спуск. Тропинка ведет от самого места привалов. Спуск не очень крутой, но каменистый. Повернув направо, мы вышли на дорогу, которая ведет на Терновку и дальше на Чернореченскую. От Терновки до Севастополя ходит автобус. Дорога вьется по долине между гор и садов. Здесь много грецкого ореха. Наверху виднеются пещеры Эски-Кермена и других интересных мест. У нас на осмотр не было времени. Но большее впечатление, чем Чуфут-кале и Мангуп, остальные пещерные города вряд ли могут дать.

> Около Чернореченского нас застали внезапные сумерки [не сразу мы привыкли к резкому южному окончания светового дня], и мы разбили бивак на случайном месте около сада. Ночью светилась огнями окраина Севастополя – Инкерман, наверху около Сапун-горы мигали огоньки автомобилей. Около нас шуршала прибрежной травой вода в Черной речке. Сильно и неприятно пахло какой-то “ненашенской” травой.

> По дороге на Инкерман видели остатки дота. Здесь шли тяжелые бои за Севастополь. Снизу видно здание диорамы Сапун-горы.

> Инкерман начинается за горой Сахарная Головка. Река Черная раздается в ширину. Становится многоводной, спокойной. На левом берегу видны нагромождения каменных глыб. Здесь были взорваны каменоломни [вероятно, когда гитлеровцы выкуривали партизан].

> В Инкермане мы сели на катер и через 20 минут высадились на Графской пристани. Проблемы с ночлегом не было. Мы заранее писали в школу, которая находится около вокзала…»

Такие вот незатейливые записи, сделанные по горячим следам. Я писал дневник для сдачи его в МосгорДЭТС, чтобы другие туристы могли воспользоваться нашими рекомендациями. Поэтому в нём подробности о местах ночлега, дровах, воде, продуктах. Но самое интересное и нестандартное осталось «за кадром».

Так, я не зафиксировал трагический случай: одного из моих юных спутников укусила змея. Мы остановились на ночлег возле Садового. Ребята стали устраиваться, а я отправился в село на разведку. Этот парень пошёл за дровами. Подойдя к куче сухого валежника, он наклонился, протянул руки… И чуть не протянул ноги. Змея отдыхала на куче, а он не заметил её, и она, защищаясь от «нападения», вцепилась ему в руку, между большим и указательным пальцами.

Мне в этой драматической ситуации повезло вдвойне. Во-первых, недалеко находился ФЭП (фельдшерско-акушерский пункт), и там был медик. Парню тут же сделали укол. Когда ученики сообщили мне, я побежал в ФЭП. Парень сидел бледный-бледный. Но – живой! Случись это где-то вдали от населённого пункта, успели бы мы спасти мальчишку?

Во-вторых, повезло в том, что этим парнем оказался мой двоюродный брат Володя. Ему было пятнадцать лет, он учился в техникуме, но захотел отправиться со мной в Крым, и с разрешения директора я его взял с собой. Парень он крепкий, но один глаз у него почти не видел. Я без кавычек употребил слово «повезло», потому что, случись такое с нашим школьником, резонанс в Москве был бы более сильным. Естественно, про укус змеи дети написали родителям (не жалеют они нервы своих близких!), те, взбудораженные, побежали в школу. Но то, что в беду попал мой родственник, это как-то снижало потенциальное обвинение в том, что учитель недосмотрел…

В ФЭПе рассказали, что у них бывали случаи, когда змеи кусали коров. Греется на солнышке вражина «подколодная», повиснув на суку, а мимо проходит стадо. Это нервирует ползучую, она – цап, корова – дохнет.

Весёлое начало путешествия! То ли ещё будет… А было потом ещё вот что.

Мы до темноты шли намеченным маршрутом. Засветло не выбрали подходящего места для ночлега и устроились там, где уже заканчивались силы и пешеходное время. Пользуясь теплом крымской ночи и отсутствием в горах комаров, палатки не ставили, расстелили их и сделали из них коллективные спальники. После скомканного ужина Наташа Таранец пожаловалась на неприятные ощущения на виске. Посветили фонариком – клещ! Скорее всего, он впился давно. Углубился так, что сковырнуть уже не получилось. И пинцетом не достать – не за что ухватить. Пришлось мне проводить экстренную хирургическую операцию. Продезинфицировав, я надрезал кожу лезвием для бритья. Это было нелегко. При свете фонариков, дрожавших в ребячьих руках! Стоя! А следовательно голова «пациентки» от моего даже лёгкого усилия качалась. Но главное – надрезать кожу на виске!!! Ух!..

Операция закончилась благополучно. И без последствий.

Утром проходившая мимо местная женщина укорила: «Что же это вы остановились на змеином месте?» И действительно – расположились рядом с кучей сухого-пресухого валежника. Любимого места для пресмыкающихся. И завтрак оказался поспешным, скомканным.

Зато был шикарный и неспешный привал с обильной едой на другой стоянке. Перед этим мы прошли небольшой, но очень сложный участок – напрямую через лесные заросли. Дорога была. Но, похоже, после партизан ею никто не пользовался. И кроны подраставших деревьев и кустарников сомкнулись над ней. Беспрепятственно по этому коридору можно было продвигаться только на четвереньках, что с тяжелеными рюкзаками было невозможно. Шли почти в полный рост, как солдаты в «психическую атаку».

Среди растений оказалось немало врагов человеческой кожи. Особенно докучал кизил. Приятно, конечно, на ходу сорвать его зрелые плоды и подкрепиться. Но кизиловые колючки цеплялись не только за одежду. Они пронзали тонкие рубашки и драли кожу. Особенно досталось мне, так как я шёл первым и буквально своим телом продирался сквозь заросли. Моя тенниска на спине висела клочьями. Этакое спинное декольте. А кожа была вся исполосована до крови, как после экзекуции розгами.

Но другого варианта я не стал выбирать, поскольку идти рядом с дорогой было ещё сложнее. К зарослевым препятствиям прибавились бы подвижные камни под ногами.

За эти муки мы были вознаграждены. Вдоль дороги росло такое количество белых грибов, что мы оторопели. Не поверили, что это реально, не во сне. Куда собирать? Единственным пригодным сосудом для такого обилия лесных даров оказался громадный полиэтиленовый пакет, в котором с нами путешествовала гитара. За несколько минут мы заполнили треть пакета грибами. А потом с большим трудом и болью, стараясь не смотреть на «плантации», проходили мимо.

За перевалом заросли закончились, и открылась широкая долина. На пологом спуске мы увидели одинокое дерево и устроились на ночлег возле него. Как всегда сумерки наступили внезапно. После лёгкого ужина улеглись в расстеленных палатках.

Когда утром я выполз из палатки, посмотрел вверх и – заметил на дереве плоды. Груша! А чуть поодаль от привала мальчишки обнаружили картофельное поле… Ну, что я всё о хорошем, да о хорошем. Я же собирался в этой части рассказать о бедах. А она пришла оттуда, откуда никак нельзя было ожидать…

Нет, мы не отравились грибами. Грибы были отменные. Ни одного червивого! Все чистенькие – как на подбор для продажи на Центральном рынке Москвы! Я никогда не понимал, почему белые грибы так называются, если шляпка у них коричневая. А эти, крымские, были почти белые. Если точнее: светло-бежевые. А в разрезе – ослепительно белые. Так и просились на сковороду. Но сковороды у нас, конечно, не было. Зато мы таскали по горам три десятилитровых ведра.

В одном ведре, до краёв, мы сварили грибной суп с картошкой. В другом ведре – картошка с грибами, как второе блюдо. И тоже до краёв! Поскольку жаль было не использовать все грибы.

И что тут началось… По сколько половников густющего грибного супа съел каждый из нас – трудно определить. Ели столько, сколько влезало. Так же, и с картошкой. До третьего ведра – с киселём, очередь так и не дошла. И едоки вообще ни до чего не дошли, особенно мальчишки. Они лежали кверху пузом, поглаживали вздувшиеся животы и охали. Мне тоже было тяжело. И я испугался. Не за себя, а за ребят. Наиболее ретивые съели столько, что как бы заворот кишок не случился. И тогда… я спровоцировал возню. Будто я не учитель, а один из отдыхающих в пионерлагере, где драка подушками – неотъемлемое занятие к концу смены. Я начал кидаться всем, что было доступно мне в лежачем положении. Мальчишки приняли мой вызов. Начали толкаться, крутиться. И постепенно тяжесть в животах рассосалась…

Итак, из Инкермана мы приплыли в Севастополь. Он произвёл впечатление сонного города. Не такая уж и жара стояла, а просто он после московской толчеи показался пустынным. Хотя был выходной день. Причину этого я видел в том, что до 1959 года Севастополь был закрытым городом. Туда нельзя было просто так приехать. Военно-морская база! Повышенная секретность! Вокруг – комендантские посты. Теперь же, хотя соседняя Балаклава, считавшаяся базой подводных лодок, ещё оставалась в запретной зоне, Севастополь открыли для всеобщего знакомства. А как же иначе знакомиться с героической историей страны, тогда единой?!

На каждом шагу памятники – Корнилову, Нахимову, Тотлебену, матросу Кошке… Сапун-гора, усыпанная военной техникой времён Второй мировой. И Малахов курган… Про этот курган был снят художественный фильм. До сих пор помню эту душещипательную сцену, как сухопутные матросы, уходя со связками гранат навстречу ползущим танкам, курили и передавали друг другу папиросу. Последним под танк бросился, на звук ползущей машины, ослепший матрос…

Легендарные места, легендарные люди. Про всё это мы до тех пор только читали, смотрели фильмы, а тут всё на самом деле… Вот она священная земля! Мне кажется, на моих юных спутников это произвело впечатление. Хотя никаких сногсшибательных эмоций и высокопарных слов никто не произносил.

Запомнившимся стало и посещение развалин Херсонеса. Правда, это лишь крохотный кусочек древней истории и не слишком тогда приспособленный для восприятия экскурсантами без гидов (никакой информации не было!), но, за неимением тогда возможностей поехать в Грецию, Турцию и все прочие страны, и эти чудом сохранившиеся колонны вызывали трепет. Хотя не на всех и ненадолго. Мальчики тут же полезли ловить крабов, бесстрашно выползавших из-под камней…

Все экскурсии мы провели, конечно, на следующий день. А в первый же час после устройства в школе мы пошли… в баню. Надо было смыть накопившуюся на теле пыль после многодневного перехода. Баня оказалась закрытой. Воскресенье – выходной день! Это нас удивило. Казалось бы, именно в воскресенье это коммунальное предприятие должно работать в усиленном режиме. Но в советские годы всё делалось в интересах трудящихся. Тех трудящихся, что трудились в сфере услуг и торговли, а не тех трудящихся, что хотели помыться или что-то купить в промтоварных магазинах.

Мы уже собрались убраться восвояси и попробовать поискать доступ к пляжу, что в боевом городе практически было невозможно, как вдруг открылась дверь, женщина спросила, чего мы хотим. И, узнав, кто мы, впустила нас! Мы помылись в выходной день! Ах, какой гостеприимный город! Ах, какие гостеприимные жители здесь!

Вечером второго дня мы, усталые после экскурсий, сели возле школы подышать посвежевшим воздухом. Тихо-мирно сидели на лавках. Подходит стайка парней (как нежно – стайка, точнее – кодла). Постарше моих пионерчиков и помощнее. И давай приставать, явно провоцируя драку. Мне с трудом удалось их утихомирить. Пришлось давить на то, что я, как учитель, отвечаю перед родителями за жизнь и здоровье каждого моего подопечного. Думаю, они не сразу поняли, что я и есть учитель, так как по росту и ширине плеч они явно превосходили меня. И случилась бы потасовка, моей команде, даже при моём активном участии, не удалось бы с ними сладить. Парни хулиганистые, настырные, «патриоты своей улицы», настоящие защитники своего местного порядка. Из тех, про кого говорят: собака лев на своей улице. И кому «почесать руки» – всё равно, что «хорошо провести время». Хотя мы никак не покушались на их порядки. И даже от усталости не пели походные песни, как обычно делали, сидя у костра.

И что же это за напасть такая: как увидят «хозяева» гостей, так обязательно у них возникает желание поработать кулаками?!

И все приятные эмоции от пребывания в «городе боевой славы» растворились. Мы не стали задерживаться в полупустынном Севастополе и дальше знакомиться с достопримечательностями. Заспешили в горы.

Шли напрямую, не ища дорог. Поэтому, хотя в день, если судить по карте, проходили небольшой отрезок, однако на самом деле путь был раза в полтора длиннее, так как пересекали ущелья: вверх – вниз, вверх – вниз… Очень изнуряющие были переходы.

На третий день пришли к Скельской пещере, известной своими великолепными подземными залами. Это сейчас там сделали цивилизованный спуск для туристов. А тогда мы не смогли проникнуть внутрь. Надо был иметь специальное оборудование. На худой конец, хотя бы надёжные канаты. Ничего у нас не было для покорения этого подземного царства. И мы отправились дальше в горы – по местам боевой славы.

В то время широко освещалось партизанское движение в здешних краях. И туристы непременно посещали места бывшей дислокации партизан. Мы шли по, казалось бы, совсем глухим местам, и вдруг натыкались на шалаши, явно поставленные сравнительно недавно. А возле каждого шалаша самодельная вывеска: здесь располагался такой-то штаб…

Особую известность приобрёл так называемый Чайный домик. Мы вроде бы вышли именно к нему. Это старая изба лесного кордона. Встретил нас лесник. Человек уже не молодой. Переселенец из Тамбовской области. Мы не уточнили, когда он здесь «акклиматизировался». Может, получив ранение во время войны, остался здесь, в горном лесу. Может, переехал сюда, когда выгнанное отсюда коренное татарское население «за сотрудничество с оккупантами», заменяли русскими из других районов страны. Может, случайно попал сюда, гонимый неласковой судьбой – то ли от алиментов, то ли от «заклятых друзей»…

Пока я разговаривал с лесником, мои мальчишки пошарили по окрестностям и нашли детали оружия, оставшиеся после партизан. Сложили в кучу и зафиксировали на фото- и киноплёнку. Для отчёта, что мы ознакомились с местами боевой славы.

### Ради чего рисковали в походах?

От Чайного домика мы напрямую вышли к Большому каньону. Ещё одна из достопримечательностей Крыма. Сначала мы были потрясены видом на дне каньона. Дошли до такого узкого места, когда, расставив руки, могли касаться обеих его сторон. Запрокинув головы, смотрели, как над ущельем в недосягаемой высоте парили птицы.

Потом прошли по размеченной, туристической тропе на верхнюю точку одного из берегов каньона и с удивлением смотрели, как внизу, а глубина достигает трёхсот метров, муравьиной струйкой передвигалась группа туристов. И вдруг из этой глубины до нас донеслись их крики восторга. Крики усиливались в узкой расщелине и долетали такими мощными, будто внизу стоял гигантский рупор. Мы ошалели от этих звуков. Кричали в ответ. Но обратной связи не получилось: на дне каньона нас, конечно же, не слышали. Зато нам предупредительно отвечало эхо каньона.

На следующий день после купания в «ванных», созданных природой в каменном ложе за миллион лет существования этого чуда природы, я отправился в Ялту на разведку. Поднялся на плоскую и голую поверхность яйлы, где пролегала дорога Бахчисарай – Ялта. По ней ходят автобусы, но я решил проверить наш будущий пеший маршрут.

Выйдя к гребешку горы, я замер от потрясающего вида на Чёрное море с высоты тысячи трёхсот метров. День был солнечный. И хотя лёгкая дымка висела над морским простором, скрывая горизонт, ближе к берегу можно было рассмотреть отдельные судёнышки.

В таком туристическом месте обязательно должен быть общедоступный спуск, решил я. И не ошибся. Легко нашёл его, едва отклонившись от шоссе.

Но это уже не туризм, а почти альпинизм. В некоторых местах спускаться пришлось, держась за толстую проволоку, крепко закреплённую на склоне. В других – чуть не катился по осыпи. Несколько раз пересекал автомобильную дорогу, которая серпантином спускалась к Ялте. А везде перед дорожным полотном – обрыв, и при каждом спуске здесь возникала опасность: а вдруг из-за поворота выскочит машина…

После того как в городском доме культуры подтвердили, что готовы нам предоставить ночлег на две ночи (мы заранее списывались с местной туристической организацией), я плотно поел в столовой. Глядя вверх, на зубцы Ай-Петри, понял, что пеший подъём я не осилю. Да и зачем? Сел на рейсовый автобус. Допотопная носатая «коробочка», скрипя всеми своими дряхлыми частями и тяжко вздыхая мотором, поползла в гору. Не помню, сколько было разворотов на сто восемьдесят градусов, чтобы каждый раз по очередной ступеньке подниматься вверх. Дорога узкая, со встречным транспортом автобус едва расходился. Смотреть вниз, в сторону пропасти, было страшно. Особенно, когда мотор почти замирал.

Через несколько крутых поворотов я понял, что зря я так плотно поел, моё нутро взбунтовалось. Но, видимо, не только я так нерасчётливо насытился. То из одного окна, то из другого высовывались женщины и откровенно блевали. Но другого варианта освободиться от содержимого желудка не было возможности, шофёр не имел права останавливаться на серпантине. Я кое-как вытерпел до своей остановки на яйле.

Следующим утром я повёл мою группу проверенным мною маршрутом. После охов и ахов от вида на манящее море начались ахи и охи от взгляда на крутую тропу, которая почти отвесно падала вниз. Не спеша, с подстраховками, и, несмотря на рюкзаки, мы благополучно спустились до вожделенной Ялты. И тут случилось такое, чего забыть невозможно.

Я, как и полагается, вёл ребят гуськом. Мы уже шли по городской улице, поэтому порядок и дисциплина здесь должны быть особо точно соблюдаемы. Я часто оглядывался на свою группу: не пытается ли кто вылезть на проезжую часть. И вдруг почти уткнулся головой в грудь человека, который был на голову выше меня. И в милицейской форме с погонами полковника. «Вы что это себе позволяете?» – грозно обратился он ко мне. Я ничего не понял, оглянулся, мои пионерчики удивлённо замерли в ровном строю, с удивлением глядя на недоброго «дядю Стёпу». «Почему на улице в таком виде? – Он жестом показал на мои шорты. – Ещё раз увижу, вышвырну из города».

Как среагировать в такой ситуации? Неужели он не видит, что мы туристы, с рюкзаками, на маршруте? Что же, нам костюмы для встречи с курортным населением надеть? Будь я один, непременно ответил бы жёстко, вступил в объяснения и спор. Но я – учитель, на меня смотрят мои ученики. Я, не проронив ни слова, устало смотрел в красную, пышущую сытостью и начальственным превосходством морду этого мента. Смотрел до тех пор, пока он не пошёл своей дорогой, а мы своей.

Ялта нам не понравилась. Городские пляжи были переполнены. Единственное свободное для нас место оказалось возле мусорного бака. Но и там негде было лежать. Мы по очереди стояли, охраняя одежду тех, кто купался. Набережная, конечно, красивая, но какая-то выставочно-вычурная.

И поспешили уехать из неё. На троллейбусе! Вероятно, это была единственная в Советском Союзе междугородная троллейбусная линия. Экзотично. И не воняет выхлопными газами, чем грешили все отечественные автобусы.

Очередное чудо крымской природы – Красная пещера (Кызыл-Коба, или Кысыл-Коба). Мы прошли село Перевальное и остановились на две ночёвки невдалеке от этой пещеры, прямо под плодовыми деревьями.

Здесь произошло то, за что мне до сих пор страшно и стыдно.

Мы пошли осматривать пещеру с мальчишками. Запаслись фонариками и углубились по широкому проходу, испещрённому не только надписями, что здесь были Васи из разных городов необъятной страны, но и стрелками с указанием, куда идти и что там можно увидеть. Потом, разумеется, мы отклонились от этого слишком цивильного маршрута. Пролезали в узкие отверстия. Продвигались по щелям, круто уходящим своей пустотой вниз, упирались в холодные и влажные стенки руками и спинами. Наградой нам были залы со сталактитами и сталагмитами. Подземные реки и озёра…

Несколько раз мы пересекались с двумя взрослыми парнями, которые, как они нам объяснили, искали новый путь снизу вверх: из холодной части в тёплую (или наоборот). Они неожиданно скрывались в каких-то щелях, потом так же внезапно появлялись на нашем пути. Видимо, возвращались из тупиковых ходов. Передвигались они очень быстро и уверенно. Чувствовалась подготовка. И знание пещеры. Хотя познать её было почти невозможно.

Они рассказали нам случаи, когда люди пропадали здесь, заблудившись, в многочисленных ходах и лазах. Одного солдатика нашли лишь через неделю после пропажи.

Мы послушали их, но продолжили движение. Через полтора часа я решил, что пора возвращаться. Тем более что когда я пролез сквозь узкое горлышко в широкий зал, увидел за спиной на стене этого зала надпись большими чёрными буквами: «Всё. Дальше ходу нет. Капец!» Значит, мы пришли оттуда, где «капец»?

Я попросил мальчишек задержаться в этом просторном зале, отдохнуть, предупредив, что сейчас отправимся в обратный путь. А сам пошёл на разведку. Пройдя метров десять, я услышал какие-то звуки. До сих пор были слышны только наши шорохи, да звуки капель. Я продвинулся ещё чуть дальше. И увидел, что мой тоннель соединяется с другим, более широким, и по нему… идут люди. Со свечками. Туристы в сопровождении гида. В нормальной одежде. Чистенькие.

У меня всё похолодело. Я же собирался с ребятами вернуться назад! Смогли бы мы в сложнейшем лабиринте найти именно тот путь, который нас привёл бы к выходу? Мы запросто могли заблудиться. Судите сами: Кызыл-Коба – самая большая пещера Крыма. Её исследованная часть, по новейшим современным данным, составляет порядка двадцати пяти километров! Она шестиярусная. Перепад высот – двести семьдесят пять метров. А мы были без еды. Без питья. Без запасов батареек. Без факелов и спичек. Легко одеты: в шортах и теннисках. Конечно, оставшиеся на поверхности девчонки подняли бы тревогу. Я предупредил их, что в случае нашего слишком долгого отсутствия позвать на помощь местное население, спецслужбы. Конечно, одну ночь мы смогли бы потерпеть без еды и сна. А если бы не одну ночь? При низкой температуре земного чрева!

Однако мой испуг за возможные печальные последствия неподготовленного проникновения быстро растворился в воспоминаниях об увиденном в недрах пещеры. Молодость! На следующий день я повёл на подземную экскурсию девчонок. Они пошли в цивильной одежде. Я и не собирался с ними повторять предыдущий маршрут. Мы прошли по экскурсионному коридору. Недалеко. В каком-то зале я оставил их и решил попугать, вернувшись с другой стороны. Мне это удалось. Но ценой дополнительного моего стресса.

Оставив девчонок, наслаждавшихся осмотром зала, я свернул в боковой проход. Но уткнулся в очень узкий лаз. Возвращаться не хотелось. Еле-еле просунул плечи. Дальше путь мне преградил… мой фонарик. Он висел у меня на верёвочке, и, когда я полз, его заклинило у меня под грудью. А спиной я упёрся в острые выступы свода. Пытался вернуться, но эти выступы вонзились в тело. К тому же не во что было упереться руками. Обратного пути мне не было. Что делать? Я не запаниковал, хотя понимал, что девчонки едва ли меня услышат. Извиваясь, как ящерица, и сдирая кожу (не в первый раз), я всё-таки чуть-чуть сдвинулся назад и теперь мог подбородком толкать фонарик. И я преодолел этот лаз. И свой страх…

Следующим чудом природы на нашем пути был водопад Джур-Джур. Широкой полосой вода сбегает вниз по каскаду, а потом с пятнадцатиметровой высоты падает в озерцо, которое сама же и вымыла в горной породе.

После тяжкого перехода с немалой поклажей я с таким наслаждением омывал своё утомлённое тело. Девчонки не рискнули, да и из мальчишек лишь двое подставили себя под сильно бьющие струи. Я и не настаивал на массовом купании. Меня пугала возможность падения с водой какого-нибудь принесённого предмета.

Мы заночевали возле водопадного озерца. Это была наша последняя ночь в горах. Под мерный шум Джур-Джура и на воздухе, насыщенном влагой, крепко спалось. К тому же напряжённость горного маршрута, где днём и ночью ждёшь неприятного сюрприза, отступила. Обтоптанные вокруг воды места указывали на то, что мы добрались до цивилизации.

Но утром прекрасное настроение враз оборвалось, едва я открыл глаза. Удивился, что все мои спутники уже на ногах. Обычно я вставал раньше них, будил дежурных. А тут расслабился. И сразу же заметил что-то неладное. Все на месте. Но что-то произошло. Произошло ЧП. Мой братишка смирный Володя ночью… стукнул моего ученика.

Этот Серёга случайно оказался в нашей компании. Обычно, как уже отмечал, я не брал в дальние путешествия ребят, не проверенных в подмосковных походах. А тут его заботливая мамаша неожиданно попросила взять его в Крым. Видимо, не смогла по-другому пристроить на летний отдых. Я отказывался. Совсем не знал этого парня. Не учил его физике, он уже перерос «мои параллели». В поход со мной ни разу не ходил, не просился. А тут – нате! Мамаша обратилась к директору школы. Софье Абрамовне я не смог отказать. Тем более что в принципе ничего плохого за этим учеником не водилось. Не хулиганил, не дрался и вроде не хлипкий.

Но он сразу же показал себя чужаком в нашей команде – едва мы отъехали от московского вокзала. Как всегда, пока поезд идёт до ближайшей станции, по вагонам ходили продавщицы со сладостями, мороженым. У нас было заведено: или покупаем все, или никто. Посоветовались, решили, что обойдёмся, дотерпим до крымских сладостей. Впереди долгий путь, надо экономить деньги на южные соблазны. А этот Серёга купил себе мороженое и в одиночку наслаждался.

Я ему объяснил наш порядок. И, не откладывая, устроил сбор всех наличных денег. Так мы договорились с родителями. Оприходовал по списку. И потом ребята тратились только на полезные и приятные вещи: южные шляпы, тёмные очки, воду, мороженое и т. д. Так что спиртное и курево они купить не могли.

Но, как известно, свинья грязи найдёт. И когда я, расслабившись, крепко спал под джурджурский шум, Серёга ушёл к другой тургруппе, расположившейся неподалёку. Мало того, что он ушёл, никого не предупредив, но ещё и прилично хлебнул там спиртного. Вот мой Володя и красочно «объяснил» ему, что так делать нельзя. Попросту врезал разок.

Я решил избавиться от этого случайного попутчика. Ведь на берегу моря соблазнов гораздо больше. К тому же неизвестно, как скажутся последствия володиного «воспитания», вдруг обиженный захочет отомстить. Когда мы спустились с гор и остановились в Рыбачьем, я отвёз Серёгу в Симферополь, посадил на поезд, попросил проводницу присмотреть за парнем. И дал телеграмму в школу о возвращении нарушителя дисциплины. Кстати, он не сильно возражал против возвращения в Москву – то ли горы ему надоели, то ли рюкзак за спиной.

А на следующий день коллективную попойку устроил я сам. В мой день рождения.

Мы жили в нескольких метрах от пляжа. На пришкольном участке, весьма неприглядном, неухоженным и без пышной южной растительности. Зато его не огородили забором. А пляж – через приморское шоссе. Палатки не ставили, просто расстелили на скудном травяном газоне. Одна природная радость: над нами стояло персиковое дерево. С плодами. Правда, недозрелыми.

Пляж в Рыбачьем – протяжённый, с километр будет. Днём – плотно укомплектован телами загорающих, ночью располагались отдельные группки туристов. Запомнились парни из Эстонии, добравшихся сюда на мотоциклах.

На нашем пляже стояла бочка. Такая, из каких обычно продавали квас. А из той торговали вином в розлив. Местного производства. С низким алкоголем. Потому, видимо, и разрешили продавать этот, скорее, холодительный, чем горячительный напиток. От такого не захмелеешь даже в жару. Тем более рядом с морской ванной. Я загодя проверил это на себе.

Купил полведра праздничного напитка, и мы устроили «застолье». Застелили полотенцами прямоугольник символического стола прямо на газоне, разложили бутерброды, нарезали овощи… Сели по-турецки. «С двадцатисемилетием, Анатолий Семёнович!»

А ещё – учитель! Пьёт с учениками вино!?

Позволил я это непедагогическое мероприятие не только потому, что у вина градусов было едва ли больше, чем у кваса, и, пожалуй, меньше, чем у пива. Иначе не разрешили бы продавать на общественном пляже, да ещё в жару! В нашей стране периодически возникали кампании по борьбе с алкоголем. Именно – с алкоголем, а не с алкоголизмом. Но в годы моей учительской работы появилось мнение, что надо не запрещать алкоголь – это бесполезно, к тому же ничего кроме вреда здоровью из-за перехода на потребление опасных напитков и вреда бюджету из-за снижения доходов не возникало. А надо просвещать население, прививать культуру винопития. Логика была такая: вот, скажем, в Грузии или во Франции много пьют. Но алкоголиков, не в пример нашей стране, меньше. По крайней мере, их не видно на улицах, как у нас.

Этому течению поддался и я. Потому и позволил себе совершить этот непедагогический поступок. Весьма спорный. И с точки зрения воспитания, и ещё более – с точки зрения моей административной ответственности.

Меня оправдывает только то, что, насколько я знаю, никто из ребят, которые бывали со мной в походах, не стали злоупотреблять алкоголем. А курили многие. Но ведь я к этому приучить не мог, я же не курил. И в походе этому противодействовал.

Не знаю, по какой причине, но нас выперли с пришкольного участка. Мы сорили, загрязняли? Нет, ведь мы же здесь не готовили себе пищу на костре. Обедали в столовой, а завтрак и ужин готовили на пляже. Мы ломали кусты, деревья? Нет, мы бережно относились к тощим растениям, робко выстроившимся вдоль шоссе. Мы уничтожали газон? Там была такая высохшая трава, что нанести ей ущерб уже практически не было возможности. К тому же мы большую часть времени проводили вдали от места ночлега. А ночевали мы в расстеленных палатках, по крымской традиции не ставили их.

Думаю, оставшийся за главного какой-то второстепенный сотрудник (кажется, завхоз) то ли формально выполнял приказание директора: никого не пущать, то ли ждал от нас компенсации за своё молчаливое согласие на наше проживание. Мы не сильно огорчились, хотя ночевать на самом пляже было менее уютно. Зато до воды ещё ближе.

И эта близость подтолкнула нас к желанию плавать перед сном. За час до полуночи, когда все приходящие растворялись в окрестностях, мы шли купаться. Причём – в «белых» плавках. То есть без плавок. Просто единственное оставшееся не загорелым пятно на наших телах как раз соответствовало профилю плавок. Мы так нецивилизованно купались, чтобы не ложиться спать в мокрой одежде или не устраивать дополнительную процедуру по переодеванию. Разумеется, на такое плавание решилась только мужская часть группы. Да и то не все.

Это было удивительное ощущение, когда ты в темноте уплываешь далеко-далеко, так что посёлок превращается в узкую цепочку огней, ты лениво перебираешь конечностями и как бы сливаешься с морем, с нежным покачиванием ласковых волн, уставших за день и теперь тоже готовящихся ко сну. И за день накопленный в теле жар солнца растворяется в солёной морской воде.

И вдруг идиллия исчезла. Что-то неприятное, скользнуло вдоль живота и далее, касаясь нежных оголённых мест. Медуза! Вот ещё одна, ещё… Никакого вреда от них не было, хотя случается, что и медузы обжигают… Но комфорт исчез, возникло ощущение опасности. И от ночных плаваний мы отказались…

У нас были маски, ласты – нырять и смотреть подводный мир очень интересно. И даже поискать добычу с ружьём для подводной охоты. Но вдоль длинного пляжа, где много купающихся и нет крупных камней, где бы пряталась живность, подводные картинки – однообразны. В поисках новых ракурсов мы с мальчишками ушли за пределы посёлка, поднялись на прибрежный перевал, и за ним обнаружили махонький пляжик, где в интимной обстановке загорала лишь одна парочка.

Подковообразную бухточку окружали скалы, и наиболее игривые из них спустились в глубину и торчали островерхими макушками.

Я заплыл под выступ обрыва и обнаружил подводный грот. Углубился. А там – шевелит щупальцами осьминог. Даже не знаю, насколько он опасен, но страх холодком пронзил моё тело, и я поспешил вынырнуть.

Мальчишкам ничего не сказал. А то, чего доброго, могли испытать судьбу – поохотиться с подводным ружьём. Мы плавали, ныряли, наслаждаясь тёплой водой и её прозрачностью. Фыркали, как морские животные, шумно выплёскивая воду из дыхательных трубок.

Я нырнул вслед за мальчишкой под скальный островок, острой пикой торчащий над водой. Мой юный, тонкий спутник скользнул в отверстие, я за ним и… застрял. Мои плечи заклинило между стенками этой дыры. Острые сколы вонзились в меня. Назад? Но упереться не во что, руки уже по ту сторону дыры. Да и позволят ли вернуться впившиеся острые выступы? Раздумывать и выбирать способ освобождения было некогда – у меня же не было акваланга. Кое-как, шевеля плечами, я исхитрился их поочерёдно пропихнуть. Но застрял нижней частью своего тела. Это не плечи – двумя половинками по очереди не проползёшь. Извиваясь угрём, я с болью, сдирая кожу, еле-еле протиснулся тазом. До воздушной поверхности добрался на последних каплях воздуха в лёгких…

Извечный вопрос: ради чего мы рискуем? По глупости? Ради острых ощущений? Эх, молодость, молодость… Нет у неё страха перед возможными трагическими последствиями. И смерти в молодости не боятся. Если, конечно, она не смотрит тебе в глаза…

### Вдоль линии Маннергейма

После нескольких подмосковных лыжных походов я решился на дальнее лыжное путешествие. И в мартовские каникулы 1966 года мы отправились в Ленинград, чтобы оттуда на местном поезде добраться до Карельского перешейка. Но выяснилось, что намеченный пункт для начала лыжного перехода, находится в недоступной для нас пограничной зоне. Билеты туда можно купить лишь по специальному разрешению. Купили до самой дальней доступной нам станции. Оттуда и пошли. На юг-запад. В сторону моря.

Места там экзотические. Обычно туристы выбирают водные маршруты по Карелии. Это – край многочисленных озёр и рек. Зимой маршрут другой, но и он весьма интерес. Необычный для москвичей ландшафт. Идёшь то среди скал, окружённых сосняками, то вдоль берега многокилометрового узкого озёра, то по густому-прегустому лесу. Ну, и, разумеется, видели остатки «линии Маннергейма», сооружённой финнами для защиты от южного «добрососеда».

Что кроме этого более всего запомнилось мне из этого похода? Тяжелейшие снежные участки по непроторённым местам. Моя «лекция» для учеников начальной школы. Снежные ванны и болезнь члена нашей группы (впервые!). Недружественное к нам отношение местного населения. Непорядочное отношение моего ученика к месту ночлега.

По порядку.

Не зная эти места, маршрут я прокладывал по карте. Нашей конечной целью было добраться до Балтийского моря, точнее – до репинских Пенатов, и мы порой шли напрямую, не выбирая протоптанных дорог. Но то, что летом легко преодолимо, зимой оказалось большой проблемой. Особенно тяжело нам дались первые переходы, в северной части маршрута. Там и снега было очень много, причём ещё не подтаявшего, пушистого, и рюкзаки, ещё не опустошённые прожорливыми ребятами, довольно тяжёлые.

Сейчас не вспомню, между какими населёнными пунктами мы пробирались по снежно-лесной целине. Нам надо было преодолеть всего-то менее десяти километров, но запомнились они нечеловеческими усилиями. Естественно, я шёл впереди, чтобы и путь выбирать, и протаптывать лыжню. Вместе с лыжами я утопал до коленей! Еле-еле продвигался, месил снежную массу почти на месте. Вскоре я выдохся. Мне показалось, что не рационально мне, самому тяжёлому участнику группы идти первому. Пустил вперёд самого крепкого парня, но он полегче меня. Тот одолел лишь несколько сотен метров. Пустил другого – ещё меньше выдержал. К тому же мне идти за ними, легковесными, тоже некомфортно.

Все выбились из сил, пора отдохнуть, но как – на снегу? Сесть на него и тем более лечь я запретил. Разрешил присесть на лыжные палки. Это не совсем отдых, но всё же немного перевели дух. Пора идти дальше, но вижу, что одна ученица, Оля Гладкая, совсем без сил. Взял её рюкзак, повесил себе на грудь и снова пошёл первым. И уже шёл без остановок. Понял, что останавливаться во всех смыслах опасно.

Это был наш самый тяжёлый переход. Если обычно за день преодолевали до двадцати с лишним километром, то тогда – лишь эти десять…

В таких экстремальных природных условиях контакты с местным населением были неизбежны – ночевать в лесу было невозможно. И встречи эти были разными.

После очередного перехода выбрались на берег длинного-предлинного озера. Мы потом вдоль него полдня шли. На ночлег нас пустила местная школа. С условием, что до занятий мы освободим класс. Школа начальная. Крохотная. Просто изба. И в одной комнате занимались ученики всех классов – с первого по четвёртый. А их всего-то было менее десяти.

В качестве платы за ночлег учительница попросила меня рассказать школьникам о Москве. То ли я, не выспавшись и не поев, не смог найти нужный тон, и моя «лекция», признаюсь, оказалась прескушнейшей, постыдной. То ли ученики были ошарашены явлением непрошенных гостей, и рассказ о далёкой, незнакомой им Москве не вызвал никакой реакции у слушателей. Они сидели, как истуканчики, аккуратно сложив худенькие ручонки на партах и замерев до конца нашей встречи, без какой-либо искорки интереса в глазах. Они не задали ни одного вопроса. Не произнесли ни одной фразы. Я уж подумал: может, там занимались не русские дети, а финские, карельские, саамские? Но учительница-то говорила по-русски чисто.

Более тёплая и контактная встреча с местными жителями произошла на затерянном в лесах хуторе. Шли мы, шли строго по компасу через густые, почти непролазные леса и набрели на одинокий дом. Большой. Коттедж – правда, уже заметно обветшавший. Вероятно, он когда-то принадлежал большой финской семье, выгнанной с родной земли советскими пришельцами после «победоносной» битвы с Финляндией за эти места в начале Второй мировой войны.

В большом доме жила пожилая русская женщина с маленькой девочкой, наверно, внучкой. Женщина оказалась очень приветливой. Даже обрадовалась, что мы у неё заночуем. Видимо, заскучали они вдали от цивилизации вдвоём (если не считать неразговорчивую домашнюю скотину). Денег за ночлег не взяли, а попросила нарубить дров. Я колол, мальчишки аккуратно складывали в дровницу. Работа шла у нас споро, мы разохотились и остановились лишь тогда, когда она, увидев результат, ахнула: «Да нам теперь до конца холодов хватит!»… Как приятно сделать приятное приятным людям!

Горячая встреча у нас случилась в большом селе, которому после захвата этой местности Красной Армией вместо финского дали русское название – Волочаевка. Видимо, в честь того дальневосточного населённого пункта, о котором поётся в боевой, победной песне: «Штурмовые ночи Спасска, волочаевские дни…» Правда, мы потом, покинув это село, вспоминали не «дни», а ночь. Которую провели под осадой местной «боевой» молодёжи.

Обойдя всё огромное село, мы не нашли доброхотов, никто не захотел пускать к себе на ночлег незваных гостей. И обрадовались, когда на ночлег нас пустил завклубом. И преждевременно обрадовались. Был уже вечер, в клубе крутили кино. Не лишать же жителей удовольствия из-за незваных гостей, которые, как известно хуже… А после сеанса начались танцы! Дружно сдвинули ряды к задней стене. Туда же придвинули и нас. Вместе с рюкзаками. Голодные и усталые мы еле-еле терпели этот сельский праздник. И какой же на Руси праздник как минимум без скандала?

Несмотря на наш усталый вид, какой-то местный бравый Донжуан стал нагло требовать, чтобы мои школьницы согласились с ним танцевать. Я, как верный пёс, охранял моих девочек. Раз этого любителя танцев отшил. Вежливо. С объяснениями, что мы приехали издалека, уже несколько дней в походе, очень устали, голодные. Не помогло. Второй раз отшил…

Ближе к полуночи танцы закончились. Мы решили воспользоваться печкой, чтобы ужинать не всухомятку. Только достали продукты, услышали настойчивые стуки. Кто-то попытался открыть широкую, двухстворчатую дверь, что обычно имеется в каждом кинозале для быстрого выхода зрителей. Это ломился тот самый Донжуан. С дружками. Мы заблокировали дверь половой щёткой. Для надёжности подпёрли дверь сцепкой стульев.

Вскоре послышались подозрительные звуки под сценой. Сельские парни попытались проникнуть в зал через подполье. Мы вовремя заметили этот манёвр противника. Для крепкой обороны пригодилось пианино. Не в каждом сельском клубе имеется сей музыкальный предмет. Не знаю, как часто им пользовались по прямому назначению и хорошо ли он настроен. Но нам и без настройки он пригодился: придавили им люк.

Ужин приготовить не успели. Нападающая стая бросила в окно что-то тяжёлое. Стекло разлетелось по полу. Из-за угрозы получить ранение в боевой Волочаевке пришлось кухню покинуть. Но атака прекратилась. Вероятно, стук разбитого социалистического (или колхозно-совхозного) имущества отрезвил сельских хулиганов. Они исчезли. Или затихли? Выжидают, когда мы выйдем наружу для удовлетворения естественных надобностей?

Но я не пустил школьников наружу. Выход из щекотливого положения был найден. Мы по очереди в качестве ночного горшка использовали… бачок с питьевой водой. Простите, волочаевцы, но у нас другого варианта не было, потому что у вас не было в клубе не только туалета, но и другой посуды. Мы, конечно, потом бачок сполоснули, но… Пейте на здоровье!

Утром нас навестил завклубом. Он уже всё знал. И про ночные атаки, и про разбитое окно. Привёл меня в дом, где жил зачинщик нападения. Утром у того был не столь грозный вид. Скорее испуганный. Был похож на дворняжку, поджавшую хвост. Наверно, ему не поздоровилось от разгневанной мамаши, для которой это не только позор на всё село, ещё и затраты – на восстановление окна.

Вернувшись в клуб, я поторопил ребят со сбором. Мы ушли по целине. И я ещё долго, пока мы не скрылись в лесу, оглядывался: не преследуют ли нас волочаевские мстители?

Потом у нас ещё одна беда приключилась. Впервые за все мои походы со школьниками здесь, на Карельском перешейке, одна из учениц простудилась.

Когда по утрам я традиционно обтирался снегом, я не заставлял это делать моих спутников. Но постепенно мальчишки этим увлеклись. Может, кто-то и из девчонок захотел бы, да присутствие мужского пола не позволяла оголиться. Так что они не закалялись. Кроме того нарушали некоторые мои правила. Так, в начале каждого перехода я требовал одеться полегче: без верхней одежды, только футболка и один свитер. Сначала кажется холодновато, но уже через полчаса организм так «раскочегарит», что можно очень сильно вспотеть. И те «замерзавки», которые тайком в начале маршрута одевались потеплее (у каждого из нас было по два свитера), начинали снимать с себя лишнее. А это уже опасно. К тому же заболевшая Оля Гладкая нарушила ещё один мой запрет: ей стало жарко, и она поела снежку.

Когда мы добрались до цивилизации, я отправил её в Репино на попутной грузовой машине. Не одну, конечно, а в сопровождении командира отряда Саши Меньшова. Оля – в кабине, Саша с лыжами – в кузове. Где наша группа будет ночевать в Репино, я не знал. Поэтому место встречи обозначил просто: в 17.00 возле почты. Я никогда не бывал на побережье Финского залива, но не сомневался, что в таком известном курортно-дачном месте обязательно есть почта. Ну, а если мы запоздаем к этому времени, то Саша будет выходить на свидание через каждый час, до ночи.

Но мы не опоздали. Честно, не пользуясь попутным транспортом, преодолели последние километры нашего похода на лыжах, и вышли к берегу моря. Пологому, как пляж, но пустынно-заледенелому. В назначенный час Саша ждал на крылечке уже закрытой почты. С ночлегом он договорился. Место отдыха было весьма скромным, но это – не сельская изба, а вполне цивилизованное помещение, небольшое, уютное (в какой-то школе).

На утро я назначил экскурсию в Пенаты. Но вместо культпохода пришлось разбираться с жалобой хозяйки помещения: на висевшей в коридоре люстре пропали подвески. Не уверен, что они были хрустальными, но без них у люстры был обиженный вид. Как и у хозяйки.

И тут возник конфликт, которого я никак не ожидал. Я не сомневался в справедливости требования вернуть подвески: кроме нас в здании никого не было. Однако виновник скандала (было понятно, что это не девчонка) не признавался, а остальные не стали его выдавать. Я не на шутку разозлился. Мне было стыдно: в каком виде показали себя москвичи! Но я не стал выяснять, кто обесчестил люстру. Чтобы подавить свой гнев, я дал час на устранение конфликта и ушёл.

Использовал я этот час своеобразно. В знак протеста против такого постыдного поступка и нежелания сознаться я решил сходить в Пенаты один. Однако радости от посещения этого желанного места не получил. И настроение паршивое. И, к тому же музей был закрыт, внутрь войти было невозможно, осмотрел только снаружи.

Когда вернулся, подвески уже были на месте. Я не знаю, был ли без меня какой серьёзный разговор среди моих юных спутников. Тем не менее, ученик из моего класса, сознался в своём грехе. А для такого признания ему нужно было переломить себя. Парень в принципе не плохой, но со своеобразным, капризно-взрывным характером. Возможно, сказывались безотцовщина и слишком прямолинейные требования матери. Она не раз жаловалась мне, что не может совладать с ним. Воспитание без мужа было не эффективным. Надеялась, что в походах со мной его подростковый гонор поутихнет. Недавно, разыскивая по интернету своих спутников по школьным походам, я обнаружил, что этот А. (не хочу раскрывать его имени) зарегистрировал автомобиль, иномарку. Значит, с ним всё в порядке…

Вот такая клякса заключила моё последнее дальнее путешествие со школьниками…

Однако горькую пилюлю этого происшествия перекрыл неожиданный подарок от этой моей последней в школе тургруппы. Это была магнитофонная запись их встречи в домашней обстановке. Поездка на них произвела такое сильное впечатление, что им захотелось встретиться и обменяться воспоминаниями. Более всего, как я понял, им врезались в память даже не виды Ленинграда и его окрестностей, не природные особенности региона, а трудности перехода, преодоление, когда иссякали силы и когда проявилась взаимная поддержка. Они выплёскивали накопившиеся эмоции бессистемно, вспоминая самые яркие, приятные и неприятные эпизоды. Опустошив себя, напевали песни, просто молчали… К сожалению, очень дорогой для меня подарок так и остался на магнитной ленте, не был оцифрован, и воспроизвести эту встречу, это признание в дружбе, в полезности таких путешествий уже стало невозможно. Не выдержал испытание временем материал магнитофонной ленты, а в памяти это сохранилось. По крайней мере, у меня…

### Директор школы в двадцать восемь лет? Судьба и райком избавили…

Уходившая на пенсию директор и коллектив школы выдвинули меня в директоры. Я к этому не стремился, не выказывал никаких желаний. И посчитал этот вариант несерьёзным, а потому и не очень беспокоился по поводу исхода этого предложения: будь, что будет. Но райком компартии (тогда во всех сферах решающее слово оставалось за партийными органами) отказал. Под предлогом, что у меня нет педагогического образования (ещё не было даже высшего!).

И правильно сделал! Запоздалое от меня спасибо!

Лет через пятнадцать после ухода из школы мы с женой, поехали в автобусную экскурсию по цветаевским местам в Москве. Экскурсоводом (вот так встреча!) оказалась одна из моих школьниц-туристок Людмила Злобина (по крайней мере, такова была её девичья фамилия). После экскурсии мы поговорили. Она, в частности, сказала мне: «Не знаю, что приобрела журналистика, но школа потеряла – это точно».

Что приобрела журналистика – пусть судят читатели тех изданий, где я работал, а вот школа не много потеряла. Да, я был не обычным советским учителем. Не столько надзирателем за нравственностью и успеваемостью учеников, сколько их другом. Может быть, в силу своей близости в возрасте: я был старше одиннадцатиклассников всего на шесть лет! Но, пожалуй, больше по ментальности. И дело не только в пристрастии к туризму.

Я уже говорил, что они со мной делились популярными в то время среди молодёжи книгами авторов, которых не очень-то одобряла власть, записями модной, полузапрещённой музыки, песен. Мы же не пели в походах «Взвейтесь кострами…». Предпочитали Визбора, Городницкого, Кима, Окуджаву, Галича… Они приносили мне ещё не разрешённые для публикации произведения Солженицына («Собачье сердце» и «Зойкина квартира»)… Они мне доверяли, были уверены, что я для них свой, не выдам, не пожалуюсь в комсомол, в партбюро или директору.

Но я не был своим для партийно-административной системы. Формально – я же член КПСС – был своим, но из-за желания быть честным и справедливым всё время оказывался чужаком. В той коммунистической системе, как, кстати, и ныне при нынешней «вертикали», главное было быть не честным, а угодливым. А я, как уже отмечал, порой несдержанно резал правду матку, за что и получал по макушке. Держать язык за зубами я ещё не научился. И даже если бы мне разрешили стать директором школы, я бы сломал себе шею в первый же год своей работы.

Система требовала от любого директора – маскировки недостатков, приписок, лакировки, безоговорочной поддержки всех предписаний вышестоящих органов советской власти и партийных установок (подчас неразумных, тупых). Как бы я, скажем, реагировал на требование обеспечить установленное тогда обязательное восьмилетнее образование и тем более – введённое позже обязательное среднее образование? Ну, не хочет разгильдяй учиться. Его учителя и уговаривают, и за уши вытягивают, дополнительно занимаясь, и натужно выводят тройки, занимаясь, по сути, приписками. Ведь второгодники и бросившие учёбу – это большой прокол школы, «неуд» учителям и директору. Не правильнее было бы реально оценивать способности и возможности каждого ученика? Понимаю, что это моё мнение спорное даже сейчас, а тогда было бы просто наказуемо.

Спорным и скользким было и моё представление, что школа призвана не столько заставлять учеников зазубривать знания, сколько научить мыслить, рассуждать, анализировать, самостоятельно работать с первоисточниками. А этого-то коммунистическая система как раз и опасалась. Главная её идеологическая цель в школьном образовании – напичкать неразумных детей «правильными» мыслями и представлениями, что такое в Стране Советов «хорошо», а что такое «плохо». Разумеется, не в понимании Владимира Маяковского, а в соответствии с линией партии.

За крамольное желание научить школьников мыслить можно было поплатиться и куда большим наказанием, чем просто быть выгнанным с позором с поста директора.

Я тогда не подозревал, что есть такие продвинутые советские педагоги, которые как раз и призывали учить мыслить и что за это они жестоко были наказаны. Как раз во время моего учительства в журнале «Народное образование» (№ 4, 1964 г.) была опубликована статья философа Эвальда Ильенкова «Школа должна учить мыслить!». Автор и журнал воспользовались хрущёвской оттепелью, чтобы донести до трудившихся в советских школах масс, это вредное мнение, которое противостояло официозной педагогике. Его мысли, увы, по-прежнему современны и… крамольны. Поэтому, учитывая моё к этим нестандартным соображениям благожелательное отношение, процитирую их как, в определённой степени, и моё педагогическое кредо:

> «Очень часто, и, пожалуй, гораздо чаще, чем кажется, мы путаем здесь две очень разные вещи. Особенно на практике. Развитие способности мыслить и процесс формального усвоения знаний, предусмотренных программами. Эти два процесса отнюдь не совпадают автоматически, хотя один без другого и невозможен. «Многознание уму не научает», хотя и «много знать должны любители мудрости». Эти слова, сказанные две с лишним тысячи лет назад Гераклитом Эфесским, не устарели и поныне.

> Уму – или способности (умению) мыслить – «многознание» само по себе действительно не научает. А что же научает? И можно ли ему научить (научиться) вообще?

> На этот счет существует далеко не безосновательное мнение, согласно которому ум (способность мыслить, «талант» или просто «способность») – «от бога». В более просвещенной терминологии – «от природы», от папы с мамой. В самом деле, можно ли внедрить в человека «ум» в виде системы точно и строго отработанных «правил», схем операций? Короче говоря, в виде «логики»? Приходится сделать выводы – нельзя… Известно, что самые лучшие правила и рецепты, попадая в глупую голову, не делают эту голову умнее, но зато сами превращаются в смешные нелепости. Это, увы, слишком хорошо известно. Вряд ли кто будет оспаривать, что преподавание формальной логики, введенное в школах некоторое время назад «по личному указанию товарища Сталина», не увеличило числа «умных» и не уменьшило числа «глупых» среди выпускников средней школы…

> Ум, способность самостоятельно мыслить, формируется и совершенствуется только в ходе индивидуального освоения умственной культуры эпохи. Он, собственно, и есть не что иное, как эта самая умственная культура, превращенная в личную собственность, в личное достояние, в принцип деятельности личности. В составе «ума» нет ничего, кроме этого. Это – индивидуализированное духовное богатство общества, – если выразиться высокопарным философским языком.

> А это, говоря попросту, означает, что ум («талант», «способность» и т. д.) представляет собой естественный статус человека – норму, а не исключение. Нормальный результат развития нормального в биологическом отношении мозга в нормальных же – человеческих – условиях.

> С другой же стороны, «глупый» человек – человек с непоправимым недостатком «способности суждения» – это прежде всего изуродованный человек, человек с искалеченным мозгом. И эта «искалеченность» органа мышления есть всегда последствие «ненормальных», «неестественных» (с точки зрения подлинных критериев человеческой культуры) условий – результат грубо-насильственных «педагогических» воздействий на этот нежный (особенно в раннем возрасте) орган.

> «Зубрежка», подкрепляемая бесконечным «повторением» (которое следовало бы называть не матерью, а скорее – мачехой учения), калечит мозг и интеллект тем вернее, чем, как это ни парадоксально, справедливее и «умнее» сами по себе усваиваемые при этом истины. Дело в том, что глупую и вздорную идею из головы ребенка быстро выветрит его собственный опыт; столкновение такой идейки с фактами заставит его усомниться, сопоставить, спросить «почему?» и вообще «пошевелить мозгами». «Абсолютная» же истина никогда ему такого повода не предоставит. Абсолютам всякого рода вообще противопоказаны какие бы то ни было «шевеления», – они неподвижны и жаждут только новых и новых «подтверждений» своей непогрешимости. Поэтому зазубренная без понимания «абсолютная истина» и становится для мозга чем-то вроде рельс для поезда, чем-то вроде шор для работяги-лошади. Мозг привыкает двигаться только по проторенным (другими мозгами) путям. Все, что лежит вправо и влево от них, его уже не интересует. На остальное он просто не обращает уже внимания как на «несущественное» и «неинтересное». Это и имел в виду большой немецкий писатель Б. Брехт, говоря, что «человек, для которого то, что дважды два четыре, само собой разумеется, никогда не станет великим математиком».

> Каждому известно, как мучительно переносит любой живой ребенок эту грубо-насильственную операцию над его мозгом – «зазубривание» и «вдалбливание». На изобретение этих поэтически-выразительных терминов взрослых могли вдохновить только очень неприятные воспоминания детства. Ребенок не случайно, не из каприза, переживает «вдалбливание» как насилие.

> …«Учить мыслить» нужно прежде всего с развития способности правильно ставить (задавать) вопросы. С этого начинала и начинает каждый раз сама наука – с постановки вопроса природе, с формулировки проблемы – то есть задачи, неразрешимой с помощью уже известных способов действий, известных – проторенных и затоптанных – путей решения.

> Ум, приученный к действиям по штампу, по готовому рецепту «типового решения» и теряющийся там, где от него требуется самостоятельное (творческое) решение, именно поэтому и «не любит» противоречий. Он старается их обходить, замазывать, сворачивая опять и опять на затоптанные, рутинные дорожки. И когда это ему в конце концов не удается, когда «противоречие» упрямо возникает вновь и вновь, такой «ум» срывается в истерику – именно там, где нужно «мыслить».

> Поэтому-то отношение к противоречию и является очень точным критерием культуры ума. Даже, собственно говоря, показателем его наличия».

За свои крамольные философские взгляды Ильенков, участник войны с Германией, прошедший боевой путь до Берлина, сторонник ленинизма, сын писателя – лауреата Сталинской премии, стал чуть ли не «врагом народа». Во всяком случае, ему здорово досталось от официозных философов и партийных деятелей. Не знаю, почему Ильенков покончил с собой в годы брежневского застоя: затравили, разуверился в коммунистической идеологии и практике или из-за какой-то неизлечимой болезни?

Но точно известно, что за дружбу с этим философом-оппозиционером был наказан академик Василий Давыдов, психолог и педагог. Философские воззрения Ильенкова он пытался использовать на практике в московской экспериментальной школе № 91. Однако в 1983 году его сняли с должности директора Института общей и педагогической психологии Академии педагогических наук СССР, исключили из партии и, как неблагонадёжного, отстранили от работы в 91-й школе.

Увы, об этом нестандартно мыслящем учёном и педагоге я тогда ничего не знал. Прежде всего потому, что школьными проблемами к тому времени уже не интересовался. И потому, что о подобных деяниях продвинутых людей советская пропаганда умалчивала. Разве что только если надо было развенчать враждебные действия. И о наказании Давыдова не знал. Хотя вроде бы должен был знать: ведь в этой школе учился мой сын Сергей. Правда, он поступил туда тогда, когда эксперименты Давыдова были прикрыты. Однако к этой школе родители по-прежнему относились с уважением и доверием, некоторые возили своих чад, даже живя в другом районе столицы, ещё до нынешней системы свободного выбора учебного заведения.

Во время поездки в США в 1992 году я, конечно же, воспользовался редкой возможностью и посетил местную школу, неподалёку от города Атланта. Потом была публикация в газете «Куранты» (1992 г.). В те годы в США была весьма обострённой проблема расового неравенства. А в штате Джорджия, где происходили волнения негритянского населения, где родился лидер Движения за гражданские права чернокожих Мартин Лютер Кинг, где в его честь создан эйкуменистический мемориал, проблема национальной толерантности коснулась и системы образования. В школе, которую мы посетили, в коридорах – портреты чёрных, которые в той или иной степени внесли свой вклад в историю США, Джорджии и Атланты. Это посчитали чрезвычайно важным, чтобы подчеркнуть значимость негритянского населения для США – с целью повышения самооценки и познания белыми их роли, а также разрушения расового барьера. Это – своего рода признание важной роли вообще оппозиционного движения, роли людей, мыслящих не так, как власть предержащие…

Но тогда меня в большей степени интересовали особенности обучения в обычной средней школе. В ней, в частности, отмечались такие особенности американской системы обучения, о которых в нашей стране заговорили только сейчас. И прежде всего – неформальность общения. И столы ставят не в ряд, когда школьники смотрят друг другу в затылок, а – так, чтобы – глаза в глаза. И учитель общается с учениками не как ментор. И так далее.

Как видим, новации в американской школе тех далёких лет перекликаются с предложениями наших прогрессивных педагогов типа Ильенкова.

### После школы о школе и школьниках

Школьная система, даже без учёта идеологической направленности, по своей природе весьма консервативна. Школа учит прошлому, опирается на устоявшиеся, общепринятые принципы и понятия. А меня тянуло к новациям, что чревато в железобетонной среде. Я не смог бы на глазах доверявших и всё знавших учеников быть неискренним в угоду системе. И система сломала бы меня в два счёта.

А сломать меня было очень легко. В связи с тогдашней моей административной недоразвитостью вообще, неопытностью в школьных делах и в силу желания делать полезное по своему усмотрению, а не по велению партии, я бы очень быстро наломал дров. Я и так их успел наломать. По мелочи, но наломал. Впрочем, когда речь идёт о репутации, о возможном противостоянии с системой, мелочей не бывает. Как известно, именно в деталях чёрт находит лазейку к твоим недостаткам.

При первых разговорах в коллективе о выдвижении меня в директоры, некоторые учителя стали ко мне проявлять не свойственное ранее повышенное внимание. Так, завуч начальных классов, с которой наши школьные заботы до тех пор никак не пересекались, вдруг подошла вплотную, тепло посмотрела мне в глаза, пощупала мой пиджак и предложила помочь купить новый костюм. Мол, теперь я должен выглядеть солиднее. Хотя у меня не было претензий к моему костюму, сидевшему на мне идеально и ещё не истёртому временем и бурной жизнью. Подхалимов я всегда недолюбливал, сторонился. Одно из самых скверных человеческих качеств. Но впервые подхалимствовали ко мне. Да так явно, без стеснения, что меня… Нет, я не взорвался с негодованием. Меня этот нелепый жест пожилой дамы скорее рассмешил. И мне стало жаль её. Может, она испугалась, что новый директор, как новая метла, выметет её из-за пенсионного возраста? Я вежливо отказался от её непрофильных услуг.

Нынешнему поколению поясню причину превентивного предложения пожилой учительницы. В те «счастливые» советские времена приобрести достойный костюм можно было только по знакомству, из-под полы. Не хочешь озолотить продавцу или завмагу ручку – ходи в стандартной одёжке. А по одёжке, как известно, встречают…

Это была реакция лишь одного человека только на моё возможное назначение. А если бы, став директором, я новой метлой начал выметать явные огрехи, предъявлять к кому-то более жёсткие требования, то мне могли припомнить мои собственные проколы. Точнее, не мне, а сообщить в РОНО или райком партии. Скажем, про алкоголь в школьном походе, в чём я уже здесь признался. Кстати, это стало известно завучу школы. Или аморальное поведение – связь со школьницей при моём семейном положении.

Сознаюсь, с одной из старшеклассниц начались «не уставные» отношения. В турпоход N. ходила с нами лишь дважды. В лыжные. Регулярнее наши встречи (деловые) были по комсомольской линии, как с членом школьного комитета. Девушка впечатляла не столько внешним видом (хотя была весьма привлекательной), сколько необъяснимой внутренней силой, энергией и, как бы сейчас сказали, креативностью, смелыми для того времени взглядами на ситуацию в стране. С ней было интересно обмениваться новейшими книгами, впечатлениями о прочитанном. Я многое узнавал о бурлящих мыслях и идеях в молодёжной среде уже, по сути, нового поколения.

Обменивались за пределами школы, во время «экскурсий» по соседним переулкам. Взаимное притяжение усиливалось с каждой прогулкой… Что ж, сердцу не прикажешь. Однажды я не удержался и… поцеловал её. Однажды. Но это, видимо, было отражено в девичьем дневнике. Откровенную запись прочитала её мама. Она увидела там что-то такое страшное, что её напугало последствиями и привело к директору. Софья Абрамовна успокоила её, сказав, что я не записной ловелас, вполне порядочный человек. Поговорила директриса и со мной. Успокоилась, узнав, что, во-первых, дальше невинного (?) поцелуя дело не дошло, во-вторых, что я не собираюсь разводиться, а значит развиваться наши отношения с N. не могут. При этом директор признала, что девушка она чрезвычайно интересная, такой запросто можно увлечься, тем более, что та увлеклась мною. Тем не менее, Софья Абрамовна поверила, что я поступлю «мужественно», не буду морочить голову юной деве. Так оно и получилось. Я поступил «мужественно» и, в соответствии с тогдашней общепринятой моралью, приказал своему сердцу замолчать. Тем более что нашлись «добрые люди» в школе, которые разъяснили моей жене, кто такая для меня эта N. И всё «рассосалось». Пренеприятнейшим образом, с долгоиграющими последствиями.

Я рассказываю об этом случае не для иллюстрации моей мужской «победы». Какая тут победа? Скорее, поражение, раз отказался от девушки, которая поразила моё сердце и мой ум. Но эти первоначально невинные прогулки могли выйти мне боком, став я директором: связь с ученицей, моральный разложенец! И неважно, что девушке было уже девятнадцать лет, но она же – ученица! И донесли бы куда следует те, кому я, парвеню, не понравился бы в ранге их начальника.

Так что поступившее тогда приглашение на работу в «Московский комсомолец» оказалось своевременным. Дело не только в не назначении директором. Я уходил в свою долгожданную профессию. Да и вряд ли ужился бы с новым директором, довольно серой личностью. Которого, кстати, довольно быстро уволили, так как он был дружен с «зелёным змием». Чем же он показался райкому КПСС и руководству РОНО более приемлемым, чем я? Конечно, по формальным параметрам, как уже сказал, я не подходил. Но зачем же прислали такого директора?

Когда я увольнялся, некоторые учителя удивлённо спрашивали: «Мы думали, что вы будете директором, а вы вообще покидаете школу»… Да, школу я покинул. Навсегда. И не жалею об этом. Так же как не жалею, что поработал в школе…

Жалею только, что потерял связи с учениками. Лишь с некоторыми я случайно встречался.

Двое – Саша Карчава и Тамара Иванова тоже стали журналистами, и наши пути пересекались.

Саша присутствовал на моей первой пресс-конференции в Домжуре, когда я рассказывал о только что созданной газете «Куранты». Как же было неожиданно и приятно получить записку с вопросом от моего ученика, нет, от моего спутника в школьных туристических походах! Он окончил Институт восточных языков и уже работал в Агентстве печати Новости. Через два года после той нашей встречи, перешёл на дипломатическую работу. И в недавнем времени был чрезвычайным и полномочным послом в Шри-Ланке и Мальдивской Республике!

Я его разыскал в Фейсбуке. Он меня – по моему московскому городскому телефону. Позвонил из Коломбо!

Рассказал о некоторых школьных туристах. Саша Меньшов, который был командиром нашего отряда в походах по Крыму и Карельскому перешейку, закончил физтех, но потом работал в мидовском УПДК. Его школьная дружба с Наташей Таранец логично переросла в семейную жизнь. Марина Попова тоже закончила физтех, но умудрилась стать адвокатом, получив второе образование – юридическое. В девяностые годы избиралась депутатом райсовета. Замужем, живёт в Лондоне, у неё две дочери и внуки. Ещё один наш турист – Лёня Чарный, выпускник Института стали и сплавов, эмигрировал в Америку. Илья Кубанцев, командир отряда в походе по «Золотому кольцу», – тоже уже дедушка, у него пять внуков. Живёт в Москве, хотя его брат давно уже перебрался в США. Илья, как и предполагалось, окончил геологоразведочный институт. Причём учился там вместе с Павлом Гусевым, будущим главным редактором и хозяином «Московского комсомольца».

И плюс к этому вороху информации Саша Карчава (Александр Алексеевич!) поведал удивительнейшую историю про ещё одну нашу спутницу в турпоходах – Женю Краснокутскую. Мы с ней не встречались после моего ухода из школы и не переписывались. Но судьба её настолько уникальна, что не рассказать о ней я не имею права.

Женя великолепно училась. Закончила школу с золотой медалью, поступила на мехмат МГУ. На факультете познакомилась с Михаилом Брином. Они поженились. У них родился мальчик Серёжа. С работой у них возникли какие-то проблемы. Не исключаю, что затруднения были связаны с их «пятым пунктом», который мог помешать Михаилу, как пишут в интернете, готовить диссертацию по выбранной им тематике. И молодая перспективная семья решила поискать счастья в чужой стране.

В 1979 году они эмигрировали. В США у них, в конечном счёте, всё там сложилось великолепно. Михаил стал преподавателем Мэрилендского университета, почётным профессором. Евгении «пятый пункт» не помешал утроиться в Национальное агентство по воздухоплаванию и исследованию космического пространства, которое подчиняется федеральному правительству! И хотя она не запускала космические корабли, была «лишь» климатологом, но сам факт: эмигрантка из Советского Союза, комсомолка с Тверского бульвара – в недрах полузакрытой организации! И американцы не побоялись! Потом Евгения возглавляла благотворительную организацию ХИАС, которая оказывает помощь еврейским иммигрантам. Эти биографические сведения я почерпнул из Википедии, так что если там наврали, я не виноват. После публикации в Фейсбуке моего снимка мне удалось установить с ней прямой контакт по электронной почте.

А что же стало с мальчиком-то, её сыном? Знающие люди уже, наверно, догадались: Сергей Брин – это создатель и идеолог Google (вместе с Ларри Пейджем)! Один из богатейших людей мира по версии журнала «Forbes» в 2018 году его состояние оценивалось в 47 миллиардов долларов! Вот такой поворот судьбы!!! Рассказывают, что он в составе группы американских школьников побывал на своей Родине. Она на него произвела удручающее впечатление.

А Тамара Иванова работала корреспондентом ТАСС, не раз бывала на пресс-конференциях, так или иначе связанных со мной – как депутатом или как редактором. Однажды ей надо было сделать выбор между служебным долгом и уважительным отношением ко мне. Было какое-то мероприятие, касавшееся обвинений в мой адрес (в шуме и гаме девяностых, когда политические страсти были накалены до беспредела, их возникало немало). Зная меня, она понимала, что я не мог себе позволить то, что мне инкриминировалось, однако, как представитель государственного информационного агентства, не могла не дать сообщение о высказанном обвинении. Тамара поступила в высшей степени морально и профессионально. Тут же написав информацию (в ТАССе ценится скорость), показала её мне. Видно, было, что она переживает за меня: «Я постаралась дать текст как можно нейтральнее». Я прочитал заметку и подтвердил, что всё изложено правильно. Да, сообщалось об обвинениях в мой адрес. Это мне неприятно, болезненно. Но автор заметки лишь констатировала публичный факт и не довершала своими домыслами. Это – совершенно правильный, объективный подход журналиста. А не пропагандистский материал в угоду работодателю.

Случайно, как я сказал, встретился с её одноклассницей – Людой Злобиной, ставшей гидом по памятным местам Марины Цветаевой. И не случайно – с другой школьной «походницей», ставшей дизайнером, Ирой Добронравовой, которая навестила меня, когда я стал редактором «Курантов». Где-то как-то пересеклись (Москва – тесный город) с ещё одной «моей» школьницей-туристкой Аней Яковлевой, уже работавшей в кремлёвском музее. Случайно (или не случайно?) встретились на улице с N.: замужем, двое детей…

Совсем недавно на мой пост в Фейсбуке о Зое Космодемьянской (она его одобрила) отозвалась Татьяна Викулова, одноклассница Люды Злобиной и Тамары Ивановой. Добрым словом вспомнила про газету «Куранты». Сообщила горькую весть: умерла Тамара. Мои ученики уже умирают?! Но чему удивляться: они все – уже пенсионеры. Если дожили до этого социального барьера.

С остальными – никаких контактов.

В 124-й школе я побывал и после того, как уже не работал там. Точнее в бывшем школьном здании на Большой Бронной. Там, после передислокации 124-й в другое здание, разместилось Всесоюзное агентство по авторским правам (ВААП). И такое совпадение: в 1989 году, когда в СССР начались демократические преобразования, некоторые сотрудники этого агентства решили поддержать меня на выборах в Моссовет.

А когда я уже стал главным редактором газеты «Куранты», здесь вместо ВААП появилось Российское агентство интеллектуальной собственности. И его генеральный директор, замечательный журналист Андрей Черкизов (Семёнов) устроил встречу в узком кругу. Мы обсуждали назревшие вопросы о цензуре, о правах руководителей СМИ и прочие перестроечные темы. Среди приглашённых оказался Алексей Аджубей – мой кумир во времена хрущёвской оттепели, бывший главный редактор «Известий», зять Никиты Хрущёва.

И ещё меня потрясло удивительнейшее совпадение: встреча проходила в бывшем кабинете физики, где я учил школьников познавать законы материального мира.

Формально 124-я школа ещё некоторое время сохранялась. Под этим номером она, слившись с соседней 125-й, расположилась на Малой Бронной, в доме 7, напротив театра. Директором школы одно время была Светлана Александровна, которая сама заканчивала 124-ю. Ещё при мне папа-генерал устроил её учителем истории после окончания пединститута.

В 2014 году, в ходе реорганизации образовательной системы Москвы, 124-я фактически прекратила своё самостоятельное существование. Её влили в конгломерат во главе со школой № 2123 имени Мигеля Эрнандеса. Причём тут этот испанский поэт первой половины прошлого века? В моё время у этой школы был номер 110 (Столовый переулок). Она специализировалась на углублённом изучении испанского языка. Потому и получила имя испанского поэта, сторонника республиканцев в ходе гражданской войны 1936–1939 годов.110-я считалась одной из лучших в районе. Недаром в ней учились дети советских знаменитостей: политиков, военачальников, деятелей культуры… Вот под её крыло и приняли 124-ю, а также бывшую 112-ю, что в Большом Козихинском переулке.

Но дело, видимо, не только в том, что 110-я традиционно считалась более авторитетной. У 124-й, как и у многих школ этой части столицы, стало меньше учеников. Это – следствие сокращения числа жителей в центре Москвы и социальных изменений. Здесь всё больше обосновывается богатых горожан, покупающих коммуналки. Люди победнее уезжают в спальные районы, довольные тем, что прекратились их мучения от советского коллективного образа проживания нескольких семей при одном туалете и одной кухне. Люди побогаче предпочитают отдавать своих чад в спецшколы с углублённым преподаванием иностранных языков. А то и отсылают за границу. И происходит естественная для больших городов селекция.

Естественная, но противоречивая по своим последствиям. Она усугубляет расслоение общества, что сказывается на обстановке в стране, продолжая состояние «гражданской войны». Но теперь не между «белыми» и «красными», как было прежде, а между бедными и богатыми…

Мне очень жаль, что я не встретился с Софьей Абрамовной, когда стал журналистом. Профессиональная круговерть и личные проблемы отдалили меня и от школы, и вообще от Москвы. Когда я уехал в Якутск, она присылала мне туда письма. Обращалась по-матерински. Так и подчёркивала. С пожеланиями помочь житейским советом в моём, как она полагала, сложном профессиональном и личном положении вдали от родного города. Но я такое опекунство воспринял насторожённо.

Когда стал редактором «Курантов», я попросил одного из лучших наших журналистов Таню Куликову сделать с Софьей Абрамовной интервью о её сложном жизненном пути. Как так получилось, что мужа подмяла «Красная колесница», уничтожила его как «врага народа», а её саму и её сына не тронули, более того ей, еврейке, позволили вступить в КПСС и стать директором средней школы в центре Москвы? Как она жила все эти долгие годы без мужа, с тяжким грузом личной трагедии и каждодневным ожиданием опасности?

Софья Абрамовна согласилась на встречу. Текст был подготовлен. И вдруг она запретила публиковать беседу. Подумала, подумала и испугалась смелости своего разговора о положении евреев в минувшей советской действительности. И сын поддержал её опасения: мало ли как ситуация в стране развернётся; сейчас, в 1990-м году – перестройка, гласность, а что будет завтра? Как в известном советском анекдоте про Леонида Брежнева: а вдруг красные вернутся? Тем более что они ещё и не совсем тогда ушли, а лишь уступили малую часть общественного пространства новоявленным демократам и примкнувшим к ним чиновникам.

Меня это разозлило и обидело. Разозлило: ну, сколько же можно дрожать, бояться этой системы, которая на глазах рушилась? Обидело: моя уважаемая директриса не поверила в мои добрые намерения, в то, что я не хочу и не сделаю ей зла?

Попросил Таню ещё раз поговорить, убедить. Это ничего не дало. И я ей позвонил, попытался объяснить важность её воспоминаний. Бесполезно. Только выяснилось, что не за себя Софья Абрамовна боялась, а за своего великовозрастного сына. Где он работал, не знаю, но, возможно, в какой-то секретной организации, где лучше быть верным власти арийцем, даже если ты еврей. По крайней мере, не заострять внимание на «национальном вопросе».

Наши отношения оборвались.

Был ли я прав, что настаивал на разговоре на такую щекотливую тему? Как журналист – безусловно. Была ли Софья Абрамовна права, что остерегалась публичной огласки своего мнения, своей судьбы? Глядя на нынешнюю ситуацию, когда в стране снова активизировалась ксенофобия, когда с каждым днём и с каждым новым законом ужесточается отношение к инакомыслию, пожалуй, скажу, что – да. Это политик, отстаивая свои взгляды, готов идти на плаху. А нужно ли просто специалисту, не политику, – инженеру, учёному, менеджеру – рисковать тем, что власть «наградит» тебя чёрной меткой: «экстремист», «иностранный агент» или иной опасный для режима элемент? Не лучше ли после трудов праведных быть в полном спокойствии за себя и свою семью? Се ля ви… Многолетнее битие в СССР определило сознание.

### Необязательный эпилог

> «Содержание моей книги – я сам, а это отнюдь не причина, чтобы ты отдавал свой досуг предмету столь легковесному и ничтожному».

> Мишель де Монтень, «Опыты»

Построение моего рассказа о жизни и окружавшем меня мире в советское время оказалось не таким простым, как я предполагал, принимаясь за это странное параллельно-тематическое описание. Но всё-таки, уверен, оно более правильное, чем перечисление событий жизни в чисто хронологическом порядке. Мы все живём в параллельных мирах. Работа – работой, политика – политикой, кухня – кухней, отдых – отдыхом… На первый взгляд, всё вроде бы перемешано. В суете повседневной жизни нам чаще всего недосуг раскладывать её по полочкам. Но если внимательнее проследить, как мы на самом деле живём, то окажется, что мы постоянно существуем в параллельных сферах. Потому-то можно испытать счастье и удовлетворение и в годы политических репрессий, и при бедности, и при слабом царе, и при правителе-тиране. И, напротив, можно почувствовать себя несчастным, отброшенным судьбой («не то, чтоб жизнь, а так – дерьмо»), хотя вокруг вроде бы наступило благоденствие или, по крайней мере, видны перемены к лучшему…

Показывая параллельные линии жизни в советский период, я всё время был на грани повторов, возвращения к одним и тем же фактам, событиям, персонам. Я старался минимизировать эти огрехи. Если всё же что-то не выскреб жёстким пером редактора, извините…

Я не стал здесь повторять то, что уже написал в книге «По скользкой дороге перемен. От стабильности Брежнева до наследства Ельцина», – свой путь от коммунистической идеологии к антитоталитарной, к рыночной экономике и свободе слова. Я там рассказал о том, как работал в разных СМИ: «Московский комсомолец», Агентство печати Новости, «Водный транспорт», «Социалистическая Якутия», подмосковное «Ленинское знамя», «Советская Россия», «Труд», «Советская Аджария». О том, как стал депутатом Моссовета в составе фракции «Демократическая Россия» и инициировал создание в 1990 году (ещё в эпоху КПСС!) первой в СССР официальной антикоммунистической газеты «Куранты». О том, как завоевания в конце 1980-х и в 1990-х годах прогрессивной части населения страны на пути демократизации стали мешать новому, авторитарному режиму… Кому интересно, как начинались и проходили горбачёвская «перестройка» и реформы Ельцина-Гайдара, могут почитать выше названное издание. А также составленные мною «Письма из 90-х с надеждой и разочарованием». Обе книги есть и в интернете…

Возможно, меня можно обвинить в излишней политизации всех сторон моей личной жизни и событий советского времени. Но, как сказал Иосиф Бродский в своей Нобелевской лекции, «для человека, чей родной язык – русский, разговоры о политическом зле столь же естественны, как пищеварение». Не было бы желания сопоставить своё бытие с происходящим вокруг «политическим злом», не стал бы и приниматься за воспроизведение хроники-дневника моей, не очень-то значительной для общества, личной жизни.

Это – не амбициозное желание «наследить» в Истории, а, повторюсь, попытка показать историю советского периода правдиво, честно, а значит объективно через свои субъективные свидетельства и переживания, используя при этом, по возможности, документальные подтверждения. Это в некоторой степени – мой ответ тем, кто пытается нарисовать историю нашей страны, в том числе и период СССР, в соответствии со своими текущими идеологическими и политическими потребностями – в ущерб правде, вопреки фактам. Я – тоже свидетель Истории. Один – из миллионов. Но реальный свидетель.

Господа присяжные заседатели, примите мои свидетельские показания во внимание. Да, они субъективны, потому что у меня тоже есть право голоса и оценки, но, заверяю, они лишены подтасовок…