# Крест, орёл и полумесяц. Часть 1. Последний крестовый поход

Дмитрий Ольшанский

На дворе XV век. Византийская империя истекает кровью и не в состоянии защитить свои земли от могущественного Османского государства. Перед непобедимым турецким воинством склоняются города, страны и целые народы. Лишь немногие из христианских правителей находят в себе смелость бросить вызов мусульманскому владычеству на Балканах. Один из них – молодой король Владислав. Получив поддержку папы римского, он спешно собирает войска, готовясь нанести удар в самое сердце Османской империи. Борьба идет не только на поле брани, но и посредством дворцовых интриг и тайных союзов, в которые оказываются вовлечены самые могущественные люди этого времени…

Хорошо было бы не родиться на свет или умереть еще ребенком, чтобы избежать тех испытаний, которые выпали на мою скорбную долю. Но, видимо, Богу было угодно сохранить мне жизнь, чтобы я поведал обо всем, что видел и знаю.

С тяжелым сердцем начинаю свой рассказ, ибо воспоминания о прошлом, словно острые кинжалы, вонзаются в мою израненную душу. Многие из тех, кого я любил, навсегда канули в пучину этих страшных событий. Воспоминания о них всегда будут жить со мной, но я хочу, чтобы и после моей смерти ни одно имя не было предано забвению.

Человеческая память – вот единственное средство, способное одолеть смерть. Бессмертен тот, чье имя и деяния будут помнить и чтить сквозь века, и только такая жизнь имеет хоть какой-нибудь смысл.

Именно поэтому я не прекращаю свой труд, стараясь воссоздать и изложить все то, чему я сам был невольным свидетелем или узнал впоследствии.

Друзья и враги, греки, турки и латиняне, императоры, короли и султаны, полководцы и простолюдины – все они достойны упоминания, и эта история будет целиком посвящена им. Жизни и судьбы этих людей столкнулись в смертельном противостоянии много лет назад – такую роль им уготовил Господь.

И пусть спустя тысячелетия, до самого конца существования мира, в людях живет память о тех, кто сложил свои головы под стенами древнего Константинополя весной 1453 года.


Запись, сделанная в монастыре св. Ясона и Сосипатра, 1466 год


Глава 1

Франдзис

Лето 1443 года. Селимврия


Я собирал в дорогу все необходимое и отдавал последние распоряжения.

Мой господин – благородный Константин, деспот Мореи[1] и брат нынешнего императора Иоанна VIII – просил меня как можно скорее вернуться в Константинополь. Неизвестно, какие дела заставили его так скоро вызвать меня из Селимврии, однако я несказанно обрадовался этому.

Константинополь был моим родным домом, где я провел детство и юность, где жила моя семья и были похоронены мои предки. Сейчас этот некогда величественный город пришел в ужасное запустение и представлял весьма печальное зрелище. А вместе со столицей медленно угасала вся империя ромеев[2].

Я много читал об истории Константинополя и часто рисовал в своем воображении его ослепительный образ, который сгинул в глубине веков. Каким был Новый Рим во времена своего расцвета?

То был город златоглавых храмов и роскошных дворцов, зеленых садов и помпезных сооружений, театров и широких площадей. Лучшие архитекторы в течение столетий трудились над созданием его облика, а со всех уголков земли сюда свозились бесчисленные богатства. О сокровищах Константинополя ходили легенды, и многие путешественники желали удостовериться в их подлинности. «Город из золота и мрамора» не имел себе равных ни в чем и по праву назывался столицей мира!

Вот зрелище, достойное того, чтобы на него оглянулся бог, созерцая свое творение![3]

Воистину, это были золотые времена нашей великой и просвещенной цивилизации! Константинополь рос, богател и процветал, в то время как власть могущественных василевсов простиралась почти над всем Средиземным морем, охватывая три континента…

Что осталось нам от той великой державы? Всего лишь счастливые воспоминания.

Год за годом, словно пораженное каким-то страшным недугом, государство ромеев неуклонно слабело под давлением внешних и внутренних обстоятельств. Все, что оставалось сейчас от тысячелетней империи, – лишь несколько городов да ряд островов в Эгейском море.

Но по-прежнему Константинополь все еще был столицей и там властвовал православный император, а значит, сердце нашего народа продолжало биться.

Стук в дверь прервал размышления – на пороге тяжело дыша стоял мой секретарь Алексей. Юноша уже давно завоевал любовь всех местных прелестниц. Русые спадающие до плеч волосы, большие карие глаза и невероятная эрудиция не могли остаться незамеченными в этом небольшом провинциальном городке. Если бы не природная скромность и чувство меры, Алексей уже давно пропал в объятиях какой-нибудь состоятельной матроны.

В руках юноша держал запечатанный свиток. Судя по взмыленному виду Алексея, дело было особой важности.

– Проходи, Алексей, – пригласил его я. – Что это у тебя?

– Письмо, – немного отдышавшись, ответил он. – Гонец просил передать как можно скорее.

– От кого оно? – поинтересовался я.

– От нашего апокрисиария[4] в Риме, – ответил Алексей, делая шаг к столу.

«Что за новости могли прийти из Рима?» – подумал я, принимая послание. Но, внимательно прочитав написанное, понял, что новостей действительно много.

– Спасибо, Алексей, – сказал я, откладывая письмо в сторону. – Что там с моим отъездом? Уже все готово?

– Да, – ответил он, немного замявшись. – Но только… Я хотел бы отправиться вместе с вами.

Алексею не было еще и двадцати лет, он происходил из знатного, хотя и обедневшего рода. Вот уже пять лет, как я взял его на службу. Он отличался исключительной сообразительностью и находчивостью, а кроме того обладал склонностью к иностранным языкам, что позволяло брать его с собой в различные дипломатические миссии.

– Ты нужен мне здесь, – решительно сказал я. – До тех пор, пока император не принял иного решения, я его наместник в этом городе, и мне нужен человек, который будет извещать меня обо всем, что здесь происходит.

Алексей понимал, что спорить бесполезно, и потому лишь молча кивнул в ответ.

– Обещаю, вскоре ты тоже сможешь навестить своих родных в столице, – улыбнулся я, стараясь его приободрить. – Но дела государства прежде всего, и ты должен это понимать.

– Можете на меня положиться, – без особой радости пообещал Алексей. – Что мне следует передать гонцу? Пусть ждет ответа?

Я еще раз взглянул на свиток и, немного подумав, сказал:

– Нет, ответа не будет. Я лично передам императору это письмо, и пусть василевс[5] решает, какие действия следует предпринять. А теперь можешь идти и сообщи посланнику, чтобы переночевал у нас, а завтра утром пускай отправляется в обратный путь.

Алексей отрывисто кивнул и вышел из комнаты.

Когда дверь захлопнулась, я протер усталые глаза и медленно поднялся из-за стола, чувствуя, как кровь наполняет онемевшие мышцы. На улице уже вечерело, и лучи заходящего солнца струились в комнату через настежь открытое окно кабинета, окрашивая стены в ярко-розовый цвет. Стояла невыносимая духота, и потому я решил немного прогуляться по саду, который манил свежестью и обещал спасение от вездесущего зноя.

Во время прогулки еще раз перечитал письмо из Рима. Новости были великолепными! Эти несколько строк вновь вселили в мое сердце надежду, что все принесенные нашим народом жертвы оказались не напрасны.

Прошло почти три года с тех пор, как папа Евгений IV объявил крестовый поход против турок. Османская империя вновь набирала силу, и следовало во что бы то ни стало положить конец ее притязаниям на земли Восточной Европы.

Этот поход в первую очередь был нужен Константинополю, который в течение многих столетий сдерживал волны арабских и турецких завоевателей. Теперь его сил едва хватало для обороны собственных предместий, и помощь с запада была нужна как никогда.

Ради спасения своей родины император Иоанн лично отправился во Флоренцию, где признал верховенство римского папы в делах церкви и пошел на другие уступки, которых потребовали от него латинские епископы. Такова была цена военной помощи, и, хотя соглашение было подписано четыре года назад, до сегодняшнего дня я сомневался, что Святой престол предпримет хоть какие-то решительные действия против турок.

Однако сейчас в своих руках я держал доказательства обратного!

В письме сообщалось, что молодой венгерский король Владислав III подготовил армию во главе с прославленным полководцем Яношем Хуньяди, который уже не раз отличался в боях с османами. Сербский правитель Георгий Бранкович также обещал оказать походу всю возможную помощь. К союзу против турок примкнул и караманский эмир Ибрагим-бей, который своими кровавыми набегами опустошал восточные провинции Османской империи и вынуждал султана держать здесь значительные силы.

Более благоприятного момента для наступления представить было трудно, и папа Евгений IV в этом письме заверял императора Иоанна, что войско крестоносцев выступит в поход еще до конца лета.

Новости были прекрасными, но я всегда с недоверием относился к латинянам и хорошо понимал, что вовсе не из благородных побуждений папский престол решил помочь нам в борьбе с турками.

Православная вера – это все, что наш народ сумел сохранить во времена бесконечных смут и потрясений. Именно она до сих пор сплачивала нас и помогала оправиться от горьких поражений.

Но теперь мы должны были отказаться и от нее.

Церковная уния, которую подписал наш император Иоанн VIII от имени своих подданных на Флорентийском соборе, ставила православную церковь в зависимость от Рима. Эта мера была вынужденной – западные монархии не спешили помогать тем, кто не разделял их веру.

«Потерять душу, чтобы спасти тело», – так трактовали унию многие видные философы и священники. Однако сомнения не покидали меня: сможем ли мы спасти тело, даже продав свою душу?

Я хорошо помню день возвращения императора в Константинополь после подписания унии. Мертвая тишина повисла тогда над городом. Люди безмолвно взирали на своего повелителя, и в их глазах читались самые горькие чувства: разочарование, гнев, тревога и страх. Никто не приветствовал императора, и единственным звуком, сопровождавшим Иоанна по дороге в свой дворец, был одинокий стук подков его лошади.

Из скромности я не посмел сообщить императору свою точку зрения. Но на мой взгляд, судьба восточных христиан не волнует никого на Западе. В них по-прежнему видят лишь схизматиков и еретиков, которые никак не хотят принять латинскую веру. Это противостояние длится столетиями, а старые обиды забыть непросто, особенно если из-за них пролилось так много крови…

Так рассуждал и покойный Мануил, отец нынешнего императора. Однажды он призвал юного Иоанна к себе и сказал ему:

– Помни, сын мой, османы больше всего на свете опасаются нашего союза с латинянами, поскольку думают, что такой союз может принести им много бед и несчастий от стран Запада.

Если же латиняне вновь будут настаивать на объединении церквей, как это было раньше, будь в этом деле их верным союзником, особенно когда тебе необходимо запугать турок. Но не предпринимай ничего, чтобы воплотить унию в жизнь, поскольку твои подданные никогда не согласятся на это, ибо латиняне причинили им слишком много зла. Произойдет великая смута, и она толкнет православных в руки нечестивых мусульман.

Такие слова внушал мудрый император своему сыну, и я один был тому свидетелем. Однако Иоанн все исполнил иначе, опасаясь больше турок, нежели смятения среди своих подданных.

Прежде чем отправиться на Флорентийский собор, Иоанн известил султана о своих намерениях, заверил в своей дружбе и верности ему. Однако умный и проницательный Мурад быстро распознал ложь и спросил посланников императора:

– С какой же целью ваш государь едет в Европу?

– Это вызвано финансовыми затруднениями, – отвечал апокрисиарий Андроник Иагр, как ему было велено. – Император едет просить займа у европейцев.

– Мне не кажется правильным, что ваш государь утруждает себя такой дальней поездкой, – возразил Мурад. – И чего он добьется в Европе? Лучше ему было бы обратиться ко мне, и, если император испытывает нужду в деньгах или в чем-либо еще, я готов возместить за него долги и дать много больше сверх того!

Так говорил султан, прекрасно понимая, какую игру затеял против него Иоанн. Османский владыка более всего ненавидел двуличие и, желая проучить императора, повелел осадить Константинополь. Впрочем, вскоре он смягчился и отозвал свою армию назад, поддавшись уговорам первого визиря Халиля-паши, давнего союзника греков.

Но недолго радовались ромеи – на смену мусульманским ордам пришли латинские епископы. Они желали самолично убедиться в том, что греки склонились перед Римом. Самодовольные агенты понтифика и не подозревали, что среди населения Константинополя растет недовольство. Никто не собирался мириться с новыми порядками, и первым, кто заявил об этом во весь голос, стал митрополит Марк Эфесский. Будучи другом императора, он демонстративно отказался от сана патриарха и поклялся, что до самого последнего вздоха будет бороться с постулатами Флорентийского собора. Вокруг него тут же сплотились все, кто выступал против унии, его поддерживали монахи, придворные, епископы, простой люд. Проповеди Марка всегда собирали толпы горожан и пользовались успехом, ибо ненависть к латинянам всегда была велика.

Раскол в обществе нарастал день ото дня и грозил перерасти в гражданскую войну. Стремясь предотвратить кровопролитие, Иоанн приказал заключить Марка Эфесского под стражу. Но даже в заключении неутомимый митрополит продолжал свою деятельность. Когда же император по просьбе подданных вернул ему свободу, ликующая толпа наполнила улицы Константинополя и с почестями встречала возвращение митрополита Эфесского.

Только тогда Иоанн окончательно понял, что проиграл. Он и сам уже начинал сожалеть о своем решении, понимая, что уния с западной церковью приносит одни несчастья и без того исстрадавшемуся народу. Но он не желал разрывать соглашение с римским папой, который требовал немедленно исполнить взятые на себя обязательства. Оказавшись таким образом в положении hac lupi, hac cani[6], император вел двойную игру: с одной стороны, не отрекался от унии, с другой – не торопился претворять ее положения. Однако это приносило лишь новые беды для раздираемого смутой города.

Единственным выходом мог бы стать удачный военный поход против османов. В таком случае ромеи увидели бы, какую пользу принесло объединение двух церквей. Но годы шли, а помощи с запада все не было…

И вот – случилось! Христианская армия двинулась на восток! Если крестоносцам улыбнется удача – турки навсегда будут изгнаны из Европы, если же Фортуна окажется на стороне османов… Для христиан на Балканах наступят темные времена.

Солнце почти скрылось за горизонтом, и я уже собирался вернуться обратно в свой кабинет, когда услышал шаги за спиной. Обернувшись, я заметил человека, который неподвижно застыл в тени деревьев. Нижняя часть его лица была закрыта маской, а из-под надвинутого капюшона смотрели холодные, как свет мерцающих звезд, глаза. Непонятно, как этот незнакомец мог очутиться здесь, в окруженном высокой стеной и бдительной стражей поместье императорского наместника. Мое сердце учащенно забилось – первой мыслью было немедленно позвать на помощь, однако что-то удержало меня.

«Кто ты? И что здесь делаешь?» – спросил я как можно спокойнее, стараясь не выдать волнения.

Человек ничего не ответил, а лишь неспешно приблизился. Я старался сохранять хладнокровие, хотя в случае внезапного нападения защищаться было нечем. Оказавшись рядом со мной, незнакомец вытащил из рукава аккуратно свернутый лист бумаги и, не говоря ни слова, протянул его мне. Как только я принял посылку, он развернулся и скрылся в глубине сада так же бесшумно, как и появился. Проводив странного гостя взглядом, я оставался стоять неподвижно, различая лишь тихий шелест листвы да отдаленное ржание загоняемых в стойло лошадей.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я сумел взять себя в руки. Лишь убедившись в том, что в саду никого больше нет, я аккуратно развернул письмо, пытаясь прочитать его содержимое, однако в сгустившейся темноте не смог разобрать ни строчки. Вернувшись в дом, я поднялся в свой кабинет, плотно прикрыл за собой дверь и при слабом свете настольной свечи прочел следующее:

«Ромеи! Отныне вы можете спать спокойно – в ближайшее время султан не будет тревожить ваши границы и угрожать вашим поселениям. Вскоре Мурад получит страшные новости из Амасии о своем сыне. Старайтесь использовать этот момент для того, чтобы вернуть себе утраченные земли и освободить их от ига османов».

В конце была подпись: «Друг греков».

После появления таинственного курьера содержание письма не слишком удивило меня. С моей стороны придавать какое-либо значение написанному было бы величайшей глупостью. Вполне возможно, кто-то решил таким образом подшутить надо мной.

Я еще раз взглянул на исписанный листок. Почерк был незнаком. Тогда я убрал письмо и попытался забыть о происшедшем, однако мысли непрестанно возвращались к этому странному гостю и его посланию.

«Ну хорошо, – рассудил я. – Если в записке написана правда, то содержание ее будет легко проверить – «страшные вести из Амасии» султан Мурад мог получить только об одном из своих сыновей – Алаэддине. Если с ним действительно что-то случится, скрыть это никак не удастся, и новость быстро достигнет Константинополя. Следовательно, надо лишь немного подождать…»

Глава 2

Халиль-паша

Дебют


Султан великой Османской империи Мурад II был сражен страшным горем. Его любимый сын, наследник престола Алаэддин Али погиб от рук неизвестных убийц. Уже третий день султан не выходил из своих покоев, никого не принимая. Даже великий визирь Халиль-паша боялся беспокоить повелителя в столь скорбный час.

Три дня и три ночи оплакивал Мурад смерть своего сына, проводя это время в неустанных молитвах, не смыкая глаз и почти не притрагиваясь к еде.

Не прошло и шести лет с тех пор, как тяжелая болезнь унесла жизнь старшего наследника – Ахмета, на которого султан возлагал большие надежды. Тогда, как и теперь, Мурад всей душой жаждал удалиться от дел, пожить в покое и уединении. Бесконечные войны и дворцовые интриги смертельно утомили его. Впрочем, он понимал, что не может покинуть свой трон сейчас, когда армия крестоносцев выступила в поход против его империи. Чтобы справиться с новыми угрозами, нужно было вновь собирать войско, но известие о смерти Алаэддина лишило Мурада сил заниматься вопросами государства. Перепоручив это великому визирю, султан закрылся в своих покоях, желая побыть наедине со своим мыслями.

Приняв власть из ослабевших рук повелителя, Халиль-паша всеми средствами пытался предотвратить надвигающуюся катастрофу. По его приказу был созван диван[7], на котором предстояло решить вопрос о противодействии крестоносцам, которыми руководил знаменитый полководец Янош Хуньяди. За минувший год этот венгр дважды наносил поражение османским войскам, освободил захваченные турками земли Венгрии и теперь, поддерживаемый христианским населением, переправлялся через Дунай, вступив на территорию Сербии.

Положение Османской империи было угрожающим!

Борьба с вечно враждебным Караманом истощила силы государства, и теперь, едва заключив хрупкий мир на востоке, османам приходилось изыскивать силы для отражения угрозы с запада. Территорию государства продолжали опустошать многочисленные мятежи и бунты, которые некому было подавлять. Османская империя, спаянная железной волей султана Мурада, была готова развалиться в любой момент, и для ее спасения требовались решительные меры.

Заседание дивана затягивалось, слов говорилось много, а никаких конкретных решений так и не было принято. Многие сановники, уставшие от бесконечных споров, мечтательно поглядывали во двор, где ловкие слуги сновали с подносами, полными различных кушаний для опочивальни повелителя.

Тревога перед вторжением крестоносцев быстро уступала место размышлениям о будущем правящей династии. Ведь, кроме самого султана, в живых оставалось только два ее представителя. Это были младший сын Мурада Мехмед и его дальний родственник Орхан, который ныне находился в Константинополе при дворе императора Иоанна. Вельможи сходились во мнении, что необходимо призвать Мехмеда ко двору в Эдирне, однако Халиль прекратил пустые споры и потребовал вернуться к нависшей над империей угрозе со стороны крестоносцев.

– Необходимо заключить перемирие с королем Владиславом, – предложил Исхак-паша, первый после визиря сановник в государстве. – Наша казна слишком скудна, а времени слишком мало, чтобы собрать достаточную армию и перебросить ее на запад.

– Неверные зашли слишком далеко, – возразил ему Турахан-бей, убеленный сединами ветеран многих сражений, чья воинственность лишь укрепилась с годами. – Их армия уже марширует по территории Сербии! Нужно остановить Хуньяди любой ценой и лишь после заключить мир на наших условиях!

– Войско крестоносцев увеличивается с каждым днем, – вторил ему невозмутимый и осторожный Саруджа-паша. – Если мы не вмешаемся сейчас, то потеряем контроль над балканскими землями.

– А если вмешаемся и потерпим поражение? – не сдавался Исхак-паша. – За истекший год неверные уже дважды одерживали победу над нашими войсками!

Напоминание о горьких поражениях резко обострило споры.

– Давно уже пора призвать к ответу тех, кто повинен в наших неудачах! – крикнул Касым-паша, молодой и подающий надежды бейлербей западных провинций империи. – Только тогда у военачальников пропадет желание сдаваться в плен неприятелю.

– Кого ты имеешь в виду? – ехидно спросил Саруджа. – Может быть, Шехабеддина-пашу?

– Именно его! – оживился Касым. – Такие полководцы – позор для нашей армии. Из-за таких, как он, неверные осмелились бросить вызов Османской империи, полагая, что среди сынов Аллаха не найдется достойных воинов, чтобы проучить их!

– Шехабеддин доказал свою несостоятельность, – согласился Исхак. – Не следовало платить за него выкуп, а если и платить, то лишь затем, чтобы потом передать в руки палачу!

– Пусть для начала отчитается перед повелителем за свое семилетнее пребывание на посту бейлербея Румелии, – усмехнулся Касым. – Думаю, там за ним водится достаточно грехов, чтобы падишах самолично отправил его на плаху.

Эти слова были встречены с одобрением, однако Халиль уже устал от пустой болтовни.

– Не забывайте, что именно султан возвел Шехабеддина в должность бейлербея Румелии, – напомнил визирь. – И только повелителю решать, жить ему или умереть.

Вельможи склонили головы в знак согласия.

Халиль и сам не питал любви к Шехабеддину-паше. Заносчивость и высокомерие этого человека, посеянные на благодатную почву султанской милости, усиливались год от года. Как полководец Шехабеддин показал себя с наихудшей стороны, что особенно проявилось в битве у Железных ворот, когда его восьмидесятитысячная армия была наголову разбита венграми под командованием все того же Яноша Хуньяди, у которого под рукой было не более двадцати тысяч воинов. Сам же Шехабеддин попал в плен и был выкуплен султаном за баснословные деньги.

– Что касается вторжения христиан… – Визирь провел рукой по своей пепельной бороде. – Думаю, что перебрасывать наши армии с востока бессмысленно, для этого у нас нет ни времени, ни средств, поэтому приказываю…

Халиль выдержал небольшую паузу и, оглядев совет внимательным взглядом, кажется, принял окончательное решение.

– Турахан-бей, – обратился он к пожилому полководцу. – Ты сию же минуту отправляешься в Пловдив. Тебе следует организовать оборону города и подготовить все необходимое для нашей армии, которая пройдет через этот район.

– Будет исполнено, – кивнул военачальник.

Затем визирь повернулся к Касыму-паше:

– Ты будешь отвечать за подготовку армии. Я наделяю тебя для этого всей властью. Костяк нового войска составят воины, которые только что вернулись из Анатолии, к ним присоединятся отряды янычар из Эдирне, можешь также рассчитывать на подкрепления из Софии и Видина. Только поторопись – к сентябрю армия должна быть готова. Ты все понял?

– Армия будет готова в срок! – живо откликнулся Касым, радуясь возможности показать себя в деле. – Благодарю за оказанное доверие.

– Вот и решено, – сказал визирь, собираясь уже объявить об окончании заседания, но тут его прервал один из присутствовавших в зале санджак-беев[8].

– Мудрый Халиль, ты, кажется, позабыл обо мне! – послышался звучный голос, выдававший в его обладателе иноземца. – Неужели у тебя не найдется задания и для моих храбрецов?

Все взоры тут же устремились на высокого чернобородого мужчину с орлиным носом и отважным взглядом воина, презирающего опасность. Этим человеком был Искандер-бей – талантливый полководец и любимец самого султана, в жилах которого текла албанская кровь.

– Неужели ты успел пресытиться жизнью в столице? – снисходительно поинтересовался Халиль. – Повелитель высоко ценит твое общество и не хочет отпускать тебя.

– Полагаю, повелитель простит мою дерзость, когда я принесу ему голову Яноша Хуньяди на золотом блюде!

Халиль призадумался. До сих пор Искандер-бей не знал поражений. Получив свое грозное прозвище в честь Александра Македонского[9], он, казалось, достиг вершин воинской славы. Неудивительно, что теперь он хочет померяться силой с одним из лучших христианских предводителей.

– Хорошо, – согласился Халиль. – Отправляйся в свой санджак и собирай верных людей. Ты присоединишься к армии Турахана в Пловдиве.

Искандер приложил руку к груди и поклоном поблагодарил визиря за оказанную милость.

– На этом все! – сказал визирь, взмахнув худощавой рукой. Один за другим вельможи стали покидать зал совета, и вскоре комната опустела.

Выждав некоторое время, Халиль тоже направился к выходу, надеясь, что на этот раз сумеет избежать вопросов о здоровье падишаха. Вопросов далеко не праздных, учитывая, что султан вот уже несколько дней не появлялся перед взорами подданных. Но что мог ответить Халиль, который и сам уже не раз тщетно обивал порог государевой опочивальни, рассчитывая на краткую аудиенцию!

Очутившись в полутемном дворцовом коридоре, освещаемом лишь слабыми бликами светильников, Халиль двинулся в сторону своего кабинета, однако почти сразу же услышал за своей спиной чьи-то мягкие шаги. Накопившийся за долгие годы смертельный страх заставил его обернуться, однако свет факела выхватил из темноты хорошо знакомые черты главного хранителя султанских покоев. Широкое, лоснящееся лицо кизляра-аги[10] светилось белоснежной улыбкой, которая казалась не менее фальшивой, чем льстивые речи, которые изливались из его уст.

– Сегодня вечером повелитель ждет вас у себя, – прошептал он так, словно кто-то в этом пустом коридоре мог услышать их разговор. Впрочем, Халиль не сомневался, что кто-то его все-таки слышит, ибо дворец султана бережно хранит свои тайны, но едва ли человек сам сумел бы сохранить их, находясь в пределах дворца.

Халиль коротко кивнул, стараясь не выдавать охватившего его волнения: зачем повелитель хочет видеть его под покровом ночи?

Тем временем евнух отвесил поклон и бесшумно растворился во тьме коридора, оставляя визиря один на один со своими мрачными мыслями.

Итак, падишах решил прервать свое уединение и переговорить с ним наедине. Но к чему такая тайна?

За долгие годы службы у Мурада визирь так и не смог привыкнуть к неожиданным причудам своего государя.

Однако стоило признать, что Мурад был действительно выдающимся правителем и поступки его хотя и были неожиданными, но всегда шли на пользу империи.

За время правления султана Османское государство достигло небывалого доселе могущества. Мурад сумел закончить дело своего отца и восстановить империю, которая чуть было не прекратила существование после вторжения ужасного Тамерлана. Все двадцать лет своего правления султан провел в бесконечных войнах против недружелюбных восточных соседей и алчных западных правителей, подавляя при этом многочисленные восстания внутри самого государства.

И все же по своей натуре султан был миролюбивым человеком, который предпочитал военным походам и кровопролитным сражениям общение с философами и поэтами. Он не раз всерьез помышлял, чтобы удалиться от власти, и охотно делился этими мыслями со своим визирем. Однако Мурад слишком хорошо сознавал, какая огромная ответственность лежит на его плечах, и потому продолжал ежедневно трудиться на благо своей державы.

И среди друзей, и среди врагов султан прослыл справедливым и добрым человеком. Те, кому довелось лично общаться с Мурадом, отмечали его проницательный ум и широкий кругозор. Благодаря своей начитанности он мог на равных спорить с видными учеными и богословами. При этом султан благосклонно относился к каждому, кто проявлял интерес к знаниям, и сам не жалел денег на возведение все новых мектебов и медресе[11].

Именно при Мураде у власти окончательно закрепилась старая османская аристократия во главе с Халилем-пашой. Ее представители занимали ключевые посты в государстве, практически полностью контролируя экономику, армию и внешнюю политику Османской империи. Ставленники великого визиря легко добивались новых должностей и укрепляли свое положение, жертвуя немалые суммы на насущные нужды султана.

Свою неоспоримую власть Халиль направил на то, чтобы установить мирные отношения с соседями, полагая, что лучше укреплять могущество Османской империи деньгами, а не мечом. Такая политика приводила в бешенство янычар и сипахов[12], для которых война была главным ремеслом и смыслом жизни. Но визирь мог не обращать внимание на ропот военных, у него были свои верные отряды тимариотов[13], которые получали земельные наделы за свою преданность лично ему.

Халиль был настолько самоуверен, что даже не скрывал своей дружбы с греками, древнюю культуру которых высоко ценил и уважал. Посланники из Константинополя всегда могли рассчитывать на радушный прием. В свою очередь император Иоанн не скупился на подарки и для самого Халиля, что позволило несколько смягчить политику султана в отношении Романии[14]. Однако влияние визиря все же не было столь велико, чтобы окончательно избавить греков от турецкого нашествия. Многие города так или иначе оказались под властью османов, и для новой войны нужен был лишь повод.

Дождавшись положенного часа, Халиль направился в покои повелителя. Смутно догадываясь, с какой целью султан позвал его к себе, визирь взял все необходимое: чернила, перья и стопку чистой бумаги – длительная служба у Мурада научили его предусмотрительности.

Перед покоями султана его ожидал мускулистый чернокожий евнух, неусыпно стороживший покой своего хозяина. Почтительно склонив голову, слуга промолвил:

– Я доложу повелителю о вашем прибытии, – с этими словами он несколько раз стукнул костяшками по деревянной дверце и, тихонько приоткрыв одну из створок, проник внутрь. Спустя несколько секунд евнух вновь показался снаружи, жестом приглашая Халиля зайти. Визирь переступил порог и оказался в опочивальне султана.

Комната была очень плохо освещена, и Халиль не сразу различил силуэт Мурада, стоявшего к визирю спиной перед раскрытым настежь окном. Ночная прохлада приятно разливалась по душной комнате, выветривая стойкий запах благовоний и едва уловимый аромат грешного напитка. Визирь печально покачал головой – он до последнего надеялся, что султан сумеет избавиться от своего дурного пристрастия. Но разве можно иначе заглушить столь ужасную боль?

Остановившись у двери, Халиль выдержал небольшую паузу, затем негромко промолвил:

– Повелитель. По вашему приказанию я прибыл.

Мурад молча обернулся, но Халиль не узнал своего государя – за три дня он постарел лет на десять! Осунувшееся и усталое лицо султана избороздили новые морщины, глаза запали, волосы на голове и бороде припорошило сединой. Взгляд его был рассеян и лишен какого-либо выражения.

– Да, проходи. Нам есть о чем поговорить, – наконец произнес Мурад своим привычно тихим голосом. Заметив бумагу и чернила в руке визиря, он добавил: – Никто не должен знать о нашем разговоре.

Халиль все понял и аккуратно сложил свои принадлежности на небольшой письменный столик. Затем собеседники устроились на удобном диване, возле которого был накрыт роскошный дастархан[15]. Изобилие всевозможных кушаний быстро напомнило Халилю, что с самого утра он почти не притрагивался к еде, однако есть в присутствии султана было немыслимой дерзостью.

– Скажи мне, Чандарлы, справедлив ли я был по отношению к своим сыновьям? Достаточно ли времени уделял им? Быть может, в их смерти и моя вина? – начал Мурад, отпив воды из золотого кубка.

Султан сделал паузу, казалось, он говорит сам с собой и не ждет ответа на свои вопросы, однако визирь хранил молчание, хорошо зная характер повелителя и ожидая, что государь продолжит свою речь. И действительно, через минуту Мурад заговорил снова.

– Я старался воспитывать своих сыновей так же, как и мой отец воспитывал меня. Хотел, чтобы они продолжили мое дело и были достойны наследия, что я им оставляю. Однако смерть настигла их раньше срока. Скажи, за что судьба так жестоко обошлась со мной?

– Повелитель, – осмелился вставить слово Халиль. – Ваша слава гремит на весь мир, простой народ боготворит вас, враги дрожат при одном только упоминании вашего имени. Но даже вы не в силах изменить волю Аллаха…

– Мой сын и внуки были убиты в собственных постелях, Халиль! – вскричал Мурад, стукнув кулаком по столу так сильно, что медная посуда, стоявшая на нем, со звоном попадала на пол.

Халилю еще не доводилось видеть султана в таком отчаянии. Мурад умел сдерживать свои чувства и старался сохранять самообладание в любых ситуациях, однако теперь сделать это было не под силу даже ему. Немного отдышавшись, падишах продолжил:

– Я хочу, чтобы расследование было доведено до конца! Пусть найдут тех, кто решился на это злодеяние, и меня не волнует, какие чины стоят за всем этим!

Немного помолчав, Мурад поднял на визиря свой потухший взор.

– Как я слышал, убийцу уже нашли? Кто этот человек?

– Да, повелитель, – поспешно ответил Халиль, облизав пересохшие от волнения губы. – Сложно в это поверить, но им оказался Кара-Хизир, до этого много лет верно служивший династии Османов. Вскоре его доставят в Эдирне, и я обещаю, он расскажет нам все, что знает!

– Распорядись, чтобы все происходило в строжайшей тайне, его жизнь должен забрать я, а не кто-либо другой, – произнес Мурад, уставив на визиря раскрасневшиеся глаза. – Я уверен, что за убийством моего сына стоят близкие ко мне люди, и, если это так, пусть он назовет мне их имена.

Султан еще раз взглянул на визиря, который явно принял намек на свой счет, и пояснил:

– Я доверяю тебе, Халиль, – успокоил его Мурад. – Тебе и твоей семье нечего бояться, но мой сын пал жертвой чьих-то грязных интриг, и тот, кто это сделал, несомненно относится к моему ближайшему окружению. Эти люди покусились не только на жизнь моих наследников, но и на мою власть! Отныне я не буду знать покоя, пока все виновные не поплатятся за свои преступления!

Воцарилась тишина. Испытывая какие-то неведомые визирю муки совести, султан не мог найти себе места. Наконец он встал, снова подошел к раскрытому настежь окну и уже более спокойным тоном произнес:

– Согласно заветам моего отца я старался укреплять могущество государства всеми возможными средствами. Я работал день и ночь, не жалея ни себя, ни своих подданных. И вот я достиг всего, чего хотел и к чему стремился – моя страна вернула себе утраченное величие, весь мир, как в былые времена, трепещет перед армией османов, а народ живет в благоденствии.

Голос Мурада опять сделался тихим:

– Какой толк теперь от всего этого, если я потерял самое дорогое, что имел, – моих любимых детей? Зачем мне эта безграничная власть, если я не смог защитить даже их? Все, что я создал, – это лишь пыль и прах. С точки зрения вечности я и сам всего лишь песчинка, увлекаемая течением времени.

Султан поглядел на перстень с большим кроваво-красным рубином, который он снял с руки своего покойного сына.

– Роль, которая выпала мне волею судьбы, вряд ли была предусмотрена для меня, – проговорил он. – Я никогда не жаждал власти и хотел лишь одного – покоя. Если бы только я мог удалиться от дел и зажить тихой, безмятежной жизнью…

Султан горько покачал головой и замолчал, углубившись в свои размышления.

Халиль не смог выдержать такой тяжелой паузы и произнес:

– Повелитель! Вы не должны укорять себя за то, что случилось. Вы – отец нашего народа и столько сделали для процветания империи! Вам выпало нелегкое бремя, но ведь Аллах посылает испытание каждому, дабы укрепить его дух и веру. Вспомните хотя бы, что у вас есть еще один сын…

Султан резко обернулся:

– Мехмед? Ты говоришь о нем?

Халиль заколебался. Младшему сыну Мурада Мехмеду было 12 лет, и сейчас он жил в Манисе, куда его в возрасте шести лет отправил сам султан. Официально было заявлено, что Мехмед отправляется туда с целью получения необходимых знаний и опыта государственного управления, но все понимали, что это путешествие равносильно ссылке – султан всегда полагал, что трон после него займет один из его старших сыновей, и не желал создавать им конкурента в лице Мехмеда.

Халиль никогда не понимал такого неприязненного отношения султана к своему сыну. Сам визирь плохо знал Мехмеда, однако был наслышан о его своевольном и непослушном характере. Говорили, что юный принц крайне вспыльчив и высокомерен, но при этом легко осваивает все новое и обладает замечательной памятью. Халиль подозревал, что вздорный характер принца объясняется старой обидой на своего отца, который всегда относился к нему холодно и несправедливо.

– Да, повелитель, – проговорил визирь. – Мехмед уже не ребенок, и пришло время обучить его искусству государственного управления. Полагаю, что нужно призвать наследника ко двору.

Мурад тяжело вздохнул.

– Ты все верно говоришь, Халиль, обычаи и порядки требуют этого, однако…

Султан погладил свою густую бороду, как он часто делал в период тяжелых раздумий.

– Видишь ли, я всегда старался быть справедливым по отношению к своим подданным. В моем государстве каждый должен получать то, что заслуживает. Любая несправедливость должна караться независимо от того, кто ее совершает. Но что делать, если я сам допустил несправедливость? Кто в таком случае должен покарать меня? Ответь.

– Только Аллах, – тихо промолвил Халиль.

– Только он, – согласился султан. – От взора Всевышнего ничто не может ускользнуть. Я могу врать себе, но Его обмануть не в силах. И вот мое наказание – он забрал двух любимых сыновей, а оставил Мехмеда… Ты полагаешь, что я говорю ужасные вещи? Пусть так. Я убит горем и могу нести разную чепуху, однако мой сын… – султан покачал головой, – он чужд мне.

Халиля тревожило состояние султана, однако он не смел прервать его речь.

– Мехмед рожден от женщины, которую я никогда не любил, – продолжал султан. – Все свое детство он провел вдали от столицы, каждый день ожидая смерти. Его душа пропитана ядом ненависти и недоверия. В этом повинен я.

Мурад горько усмехнулся.

– Знаешь, Халиль. За долгие годы я научился читать души людей, подобно книге. Я погружался в самые темные глубины человеческого сознания, где обитают зависть, гордыня, коварство и страх. Подобно ядовитым скорпионам, они терзают душу человека и однажды вырываются наружу. Такой человек теряет контроль над разумом и может быть опасен. Но знаешь, что может быть еще страшнее?

– Что, государь? – кротко поинтересовался визирь.

– Когда такой человек получает власть.

Султан прохаживался по комнате и продолжал говорить:

– Безграничная власть, Халиль, очень опасная вещь, она может обернуться как великим благом, так и великим злом. Это не дар свыше, а испытание, которое не каждый сможет выдержать.

– Мне кажется, что не стоит вам торопиться с выводами, – осмелился прервать султана Халиль. – Мехмед еще очень юн, и правильное воспитание, возможно, пойдет ему на пользу. В конце концов, молодости тоже присущи свои недостатки. Да, он вздорен и своенравен, но вспомните себя в его годы.

Султан коснулся бороды, как он делал всегда, принимая серьезное решение.

– Безграничная власть всегда открывает истинное лицо человека, – задумчиво проговорил он.

Сказано это было так тихо, что Халилю пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова повелителя.

Повернувшись к визирю, Мурад произнес уже громче и тверже:

– Что же, я принял решение. Мы призовем Мехмеда ко двору, и пусть он проявит себя.

– Мудрое решение, повелитель, – согласился Халиль.

– Увидим, – прошептал Мурад.


* * *

Поздней ночью во дворцовую тюрьму в Эдирне тайно доставили закованного в цепи человека. Лишь немногие знали, кто он и с какой целью его привезли. У дверей темницы, куда поместили пленника, постоянно дежурила стража, набранная из личной гвардии султана. Ни один человек не мог войти сюда без личного дозволения государя или великого визиря. Еда, передаваемая заключенному, также проходила тщательную проверку. Тюремщики шептались, выдвигая различные гипотезы относительно узника. Наиболее распространенным был слух, что это кто-то из родственников султана, иначе зачем к заключенному приставили охрану?

Еще до рассвета к пленнику пожаловал первый посетитель.

Халиль-паша переступил порог каменного мешка и внимательно посмотрел на изможденного человека, который с трудом приподнялся на ноги. Было видно, что пленник подвергался многочисленным побоям и пыткам – лицо его превратилось в кровавое месиво, на руках и спине были видны полосы от ожогов и глубокие запекшиеся раны, а одежда несчастного оказалась изорвана и покрыта бурыми пятнами крови.

Визирь долго всматривался в узника и, казалось, не узнавал в нем человека, с которым когда-то был дружен – так сильно он был изуродован за последние несколько дней ужасных истязаний.

– Не думал, что нам суждено будет встретиться при таких обстоятельствах и в таком месте. – Халиль обвел взглядом темницу. – Неужели ты надеялся избежать расплаты за преступление?

Узник не отвечал и лишь угрюмо глядел на визиря, прислонившись к стене от усталости. Он едва держится на ногах, но все еще сохранял присутствие духа.

Халиль подошел вплотную к заключенному и, аккуратно взяв того за плечи, произнес:

– Мне нужна твоя помощь, Хизир. Ты знаешь, что я был тебе добрым другом все эти годы. Поэтому послушай, что я скажу. Ты совершаешь большую ошибку, защищая тех, кто толкнул тебя на это злодеяние. Ведь ты для них – никто, просто разменная монета, которой они легко готовы пожертвовать. Ты знаешь, что воздух Эдирне отравлен предательством и интригами, а нити заговора так или иначе ведут к окружению султана. Сколько еще честных и порядочных людей должно погибнуть, прежде чем во дворце наступят наконец покой и порядок? Ты можешь помочь мне, я ведь знаю, что ты предан нашему государству и не желаешь смуты.

Пленник продолжал смотреть на визиря пустыми глазами, словно размышляя о чем-то своем.

– Султан хочет знать правду, что на самом деле случилось в Амасии и кто стоял за убийством его сына, – продолжил Халиль. – Если ты мне все расскажешь, я обещаю тебе легкую смерть и безопасность твоей семье.

– Не надо пустых обещаний, визирь, – прохрипел узник. – Я знаю, что за участь меня ожидает, но какие бы пытки ко мне ни применяли, вы услышите лишь одно: я действовал в одиночку, по собственной инициативе, и это убийство целиком на моей совести.

Халиль отступил на шаг.

– Ни один здравомыслящий человек не поверит в это, – резко проговорил он. – Убийство наследника престола и его детей… Чтобы совершить подобное, нужна длительная подготовка, в одиночку тут не справиться. Да и зачем тебе это было нужно?

– Я заботился о благе империи, – ответил Хизир. Несмотря на боль, его губы исказила усмешка.

– Сколько можно повторять одно и то же, – вздохнул Халиль. – Как же, позволь узнать, убитые тобой дети угрожали благу империи? Кому они мешали?

– Я уже все сказал, и добавить мне нечего.

Халиль начинал терять терпение. Достав из просторного рукава скрепленный печатью свиток, он показал его Кара-Хизиру.

– Ты знаешь, что это такое? – спросил визирь и, не дожидаясь ответа, произнес: – Это смертный приговор твоей семье.

В глазах узника, кажется, впервые промелькнул страх, хотя он и постарался тщательно его скрыть.

– Султан жаждет крови, и он не удовлетворится лишь одной жизнью, – пояснил Халиль. – Твои родственники и близкие находятся под угрозой, их всех ждет смерть. Если тебя не волнует собственная судьба, подумай хотя бы о них!

Кара-Хизир склонил голову набок, размышляя над словами визиря, а затем ответил:

– Пусть сначала сюда приведут мою семью. Тогда я смог бы убедиться, что с ними все в порядке.

Халиль почувствовал, что узник опять выскальзывает из его сетей – никто так и не смог найти близких родственников этого человека, хотя их начали разыскивать сразу же, как только стало известно об убийстве. Хизиру удалось спрятать свою семью от гнева султана еще до того, как он совершил преступление, и сейчас, вероятно, он хочет быть уверен в том, что нашел им подходящее укрытие.

– Их приведут к тебе, – пообещал Халиль. – Но я хочу знать, правда ли, что в заговор с целью убить наследника входили особо приближенные к султану люди?

Хизир слабо улыбнулся.

– Брось эти игры, Халиль, – усмехнулся он. – Ты хочешь услышать всю правду об этом деле? Тогда приведи ко мне моих жену и детей. А до тех пор я не произнесу ни слова.

Подметив замешательство визиря, Хизир добавил с усмешкой в голосе:

– Только, боюсь, вам так и не удалось добраться до них.

Халиль был взбешен. Стало очевидно, что разговорить пленника просто так не получится – этот человек не боялся ни смерти, ни пыток. Такая самоотверженность поражала визиря, и он не мог взять в толк, ради чего этот безумец готов терпеть ужасные страдания, если можно разом положить конец всему.

– Не торопись, Хизир, – сквозь зубы проговорил сановник. – У нас впереди еще много времени. Куда бы ни скрылись твои родные – султан найдет их, и тогда ты пожалеешь, что не рассказал нам все добровольно.

Кара-Хизир нахмурил брови, но так ничего и не ответил.

– Что ж, подумай над тем, что я тебе сказал. – Халиль повернулся к выходу, но, обернувшись, добавил:

– Забыл сказать, скоро к тебе пожалует сам повелитель. Надеюсь, к этому времени у тебя будет что ему рассказать.

Дверь камеры захлопнулась за спиной визиря, послышался звон ключей и скрип плохо смазанного замка.

Халиль чувствовал себя скверно. Он понимал, что единственный способ узнать имена заговорщиков – это найти семью Хизира. Но где их искать? Уже больше месяца поиски идут безрезультатно. Возможно, они уже давно покинули пределы Османского государства, и тогда найти их не представляется возможным.

Сейчас репутация великого визиря висела на волоске – если он не справится с этим заданием, былого доверия между ним и повелителем добиться будет сложно, особенно теперь, когда обвиняемый в убийстве был ставленником самого Халиля.

Старый визирь догадывался, что кто-то желает ослабить его позиции при дворе и, возможно, убийство наследника каким-то образом связано с этим. Однако отступать было не в правилах Халиля, иначе он не дожил бы до своих седин. Его враги сделали свой ход, теперь пришла его очередь.

Визирь начал действовать…

Глава 3

Крестоносец

Октябрь 1443 года

Начало дневниковых записей


2 октября 1443 года

Сегодня знаменательный день для всей нашей армии – мы выступаем в Крестовый поход! С божьей помощью мы очистим земли Сербии и Болгарии от турецких полчищ, и после стольких лет я наконец-то смогу вернуться к себе на родину.

Дом… Что ждет меня там? Что скажут отец и мать, когда я появлюсь на пороге?

Прошло почти восемь лет с тех пор, как я выбрал свою судьбу. Пришлось отказаться от всего, что я имел, порвать с прошлым, с родными и близкими. Но мог ли я поступить иначе? Ведь только мое добровольное изгнание уберегло семью от ужасной участи, на которую их обрекли наши заклятые враги. По крайней мере, мне хотелось бы в это верить…

Мои родители до сих пор являются ко мне во снах, но их силуэты бледны и размыты, словно в густом тумане. Я не знаю, что могло статься с ними за годы нашей разлуки. О судьбе своих братьев и сестры я также ничего не ведаю.

Сестра была единственной из всей семьи, кто поддерживал со мной связь после моего бегства. Ее письма я храню как самое дорогое сокровище и часто перечитываю эти аккуратно выведенные строки. Сколько себя помню, она всегда была рядом и защищала меня. В детстве я часто дразнил ее из-за непослушных прядей волос, которые постоянно выбивались из ленты и нелепо торчали в разные стороны. Она злилась, надувала губы и щеки, а потом мы вместе смеялись. Это были самые теплые воспоминания из детства. Помню я и ее печальные, полные слез глаза, которые смотрели мне вслед, когда конь уносил меня прочь от родного дома.

Вот уже четыре года я не получал от нее никакой весточки, и нехорошее предчувствие закралось в сердце. Турки хозяйничают в землях моего отца, и ходят слухи, что их жестокость не знает предела. С христианами они не церемонятся, и только отступившись от Бога, можно спасти свою жизнь в мусульманском плену. Я хорошо знаю своего отца, его гордость никогда не позволит преклонить колени перед завоевателями и тем более изменить своей вере. Он скорее предпочтет умереть, чем жить с вечным ярмом на шее. Все остальные члены семьи последуют его примеру, чего я боюсь больше всего на свете. И все-таки нельзя терять надежду: мой род один из древнейших и уважаемых на Балканах – турки не причинят зла тем, за кого можно получить хороший выкуп. В конце концов, надежда – это все, что у меня теперь осталось.

Однако сейчас не время думать о прошлом. Мой командир ожидает меня в своем шатре для доклада.

Вот уже три года я сражаюсь под началом Яноша Хуньяди. Этот человек воплощает в себе выдающийся гений полководца и холодный расчет дипломата. Именно благодаря его стараниям этот поход получил такую широкую поддержку в Европе.

За свою продолжительную военную карьеру Янош Хуньяди не потерпел еще ни одного поражения. Вместе с ним я принимал участие в битвах при Семендрии, Германштадте и в ущелье Железные ворота, после которых имя трансильванского воеводы прогремело на весь христианский мир. Благодаря его поддержке польский король Владислав взошел на венгерский престол, и вся страна поднялась на борьбу против османов. Для меня большая честь сражаться бок о бок с этим человеком, и я уверен, что под его командованием нас непременно ожидает успех.

За годы, проведенные на службе у Хуньяди, я смог сделать блестящую карьеру. Он не догадывается ни о моем происхождении, ни о цели, которую я преследую в этом походе, впрочем, это ему и не нужно. Моя задача – обучить новобранцев, число которых растет день ото дня – армия постоянно прирастает добровольцами из местного христианского населения. И хотя костяк войска составляют венгры, к нам уже присоединились отряды из многих христианских земель, так что ныне в походе участвует свыше тридцати тысяч человек.

Конечно, турки способны выставить армию много большую, чем есть у нас, однако султану потребуется много времени, чтобы собрать и подготовить ее для похода. А ведь до зимы уже недалеко, и едва ли османские командиры рискнут встретить холода на горных перевалах. Скорее всего они перейдут в наступление только будущей весной, а до этого мы должны освободить территорию Сербии, заняв как можно больше крепостей, а затем двинуться на Софию – столицу Болгарского царства, которую султан, конечно, не отдаст нам без боя.

Миновав часовых, я вошел в просторную палатку главнокомандующего, где в это время шло жаркое обсуждение предстоящего похода. Сам Янош Хуньяди, невысокого роста, облаченный в начищенные до блеска пластинчатые доспехи, с густыми, спадающими до подбородка усами, выглядел внушительно и грозно. Он стоял во главе длинного стола, не принимая никакого участия в спорах, и читал присланные с последним курьером донесения.

Я занял свободное место за столом в самом дальнем его углу, стараясь лишний раз не показываться на глаза напыщенным венгерским офицерам. Многие из них сражались с Хуньяди еще во времена гуситских войн, а я появился в окружении воеводы недавно и тем провоцировал их злобу и недоверие. Впрочем, какое мне было до этого дело?

Янош Хуньяди оторвал взгляд от своих бумаг и, заметив меня, произнес:

– Где тебя черти носили?! Докладывай, как обстоят дела с пополнением?

Взгляды всех присутствующих тут же устремились в мою сторону.

– Наши последние победы над турками пробудили в людях веру в успех этого похода, и теперь у нас нет недостатка в добровольцах, – начал я свою речь. – За последние сутки к нам примкнуло более сотни человек из числа местных жителей. В основном это крестьяне и монахи, их обучением уже занимаются.

– Хорошо. – Хуньяди, похоже, не сильно интересовали мои слова. Он сделал мне знак, указав на место подле себя, а затем обратился к командирам.

– Как я уже говорил, наша армия, несмотря на все принятые меры, движется слишком медленно, и это дает возможность туркам лучше подготовиться к обороне, – угрюмо проговорил он. – Из полученного донесения я узнал, что османы стягивают свои силы в районе города Пловдив к юго-востоку от Софии. Вероятно, они попытаются отрезать нас с запада, прервав пути снабжения войска и вынудив повернуть обратно. Они всеми силами хотят помешать нам закрепиться на этих землях, и, если их план сработает, весной нам придется начинать все сначала.

Выдержав небольшую паузу и оглядев всех присутствующих проницательным взглядом, Янош продолжал:

– Турки полагаются на свое численное превосходство и думают, что мы попытаемся избежать крупного сражения. Данное заблуждение следует использовать. Мы заставим их воевать на наших условиях! Но времени у нас крайне мало – с каждым днем противник получает подкрепления, и вскоре султан бросит против нас все свои силы. Необходимо продвигаться как можно быстрее, иначе мы не попадем в Софию до холодов.

Один из присутствующих польских военачальников, воспользовавшись паузой, решительно возразил:

– Командир! Что, если эти трусы уйдут в глухую оборону? На мой взгляд, следует закрепиться в сербских землях, а уже весной выступать на Болгарию.

Польский генерал был в чем-то прав: не имея достаточных запасов для длительной осады такого города, как София, мы рисковали оказаться в окружении и умереть от голода под стенами болгарской столицы.

Янош Хуньяди нахмурился.

– К сожалению, султан не будет смиренно ожидать нашего наступления. – Воевода обвел собравшихся долгим взглядом и указал на лежавшие перед ним письма. – Мне стало известно, что следующей весной турки начнут наступление. Они уже заключили перемирие с Караманом и теперь могут сконцентрировать свои главные силы в Европе. Переброска султанских войск идет полным ходом, и однажды эта лавина обрушится на нас. Однако сейчас инициатива принадлежит нам, а значит, нужно действовать быстро и решительно, только в этом залог нашего успеха!

Однако поляк продолжал стоять на своем:

– Риск все же остается! – настаивал он. – До Софии почти четыре сотни миль! Если война затянется…

– Османам плохо знакомо понятие «затяжная война», – оборвал его воевода. – Они атакуют стремительно и так же стремительно отступают. А риск на войне – дело привычное, впрочем, как и смерть, – Янош Хуньяди вздохнул, в его глазах ненадолго промелькнула искра печали. Однако, когда он заговорил снова, его голос был все так же спокоен:

– Есть ли еще среди вас те, кто не согласен со мной?

Командиры переглянулись, и несколько из них высказали схожее с польским генералом мнение.

– Ну что ж, я могу понять ваши опасения, – сказал воевода, делая едва заметный знак рукой. Заметив его, один из офицеров, охраняющих вход, скрылся за пологом шатра.

Спустя несколько секунд он вернулся и, подойдя к Хуньяди, прошептал ему на ухо несколько слов. Выслушав донесение, воевода приказал: «Зови его!»

В шатер ввели белокурого юношу, одетого в мипарти[16], на котором был изображен герб сербского короля Георгия Бранковича. Посланник поклонился воеводе, тот поприветствовал его кивком головы. Все знали, что отношения между Хуньяди и сербским князем были, мягко говоря, натянутыми, однако в этой войне им пришлось объединить усилия против общего врага, и этот союз оказался весьма успешным.

Благодаря поддержке и содействию Георгия Бранковича большая часть Сербии уже перешла под контроль крестоносцев. Однако османы продолжали удерживать ряд крепостей, чем затрудняли продвижение его армии на соединение с нашими войсками.

– Чего хочет твой господин? – поинтересовался Хуньяди у молодого гонца.

– Турки бегут, но некоторые сербские города по-прежнему остаются под властью мусульман, – начал свою речь посланник. – Чтобы освободить эти крепости, нам потребуется немало времени и людей.

Воевода окинул взглядом собравшихся командиров.

– Что скажете, друзья? Кто из вас желает отправиться к сербскому князю?

Ни один из полководцев не произнес ни слова – венгерские и польские генералы менее всего желали сражаться за чужие интересы, и Хуньяди это прекрасно осознавал.

– Что ж, раз нет желающих, я сам постараюсь выбрать достойных, – воевода провел рукой по своим густым усам и еще раз окинул взором командиров. – Такую важную миссию следует поручить человеку осторожному и терпеливому. Турки наглухо засели в своих крепостях, и, чтобы выкурить их оттуда, потребуется немало времени и осмотрительности.

Бросив взгляд на польского генерала, воевода произнес:

– Я прошу вас, пан Томаш, передать деспоту мое послание, а вместе с ним и небольшое подкрепление. Ваш отряд насчитывает три сотни человек, если не ошибаюсь?

Поляк коротко кивнул, не произнося ни слова.

– Этого будем мало, – покачал головой Хуньяди. – Добавим к нему еще шесть сотен. Вы, господа, надеюсь, не откажетесь поддержать наших союзников?

Последние слова воеводы были направлены к тем трем венгерским офицерам, которые за несколько минут до этого согласились с мнением польского командира. Ни один из этих троих не воспротивился приказу, хотя на их лицах читалось негодование.

– Отлично! – потирая руки, сказал воевода. – Отправляться в путь можете уже завтра. Вечером я отдам вам все необходимые бумаги. А сейчас ступайте…

Поляк и венгры, пробурчав что-то под нос, вышли из палатки. Следом за ними увели и сербского посланника. После этого Хуньяди вновь оглядел присутствующих своим проницательным взглядом, словно стараясь разгадать тайные помыслы каждого.

– Надеюсь, больше нет никаких возражений? Хорошо! Тогда прошу сделать все, чтобы армия продвигалась без задержек, – приказал воевода. – От этого зависит успех всего похода.

Чуть помолчав, он добавил:

– Да, и еще одно. Со дня на день мы ожидаем прибытия Его Величества короля Владислава. Вместе с ним приедет папский легат… этот Чезарини, – последнее имя Хуньяди произнес с нескрываемым отвращением. – Кроме того, с ним прибудет несколько отрядов его личной охраны, а также добровольцы из Италии. Хотя на последних я бы не очень-то рассчитывал… На этом все. Пусть сегодня солдаты отдохнут. А завтра утром выступаем в путь!

Командиры, шепотом переговариваясь между собой, стали медленно покидать палатку, я было последовал за ними, но Янош окликом попросил меня задержаться. Когда мы остались одни, он подозвал меня к себе ближе.

– Ты выполнил мое поручение? – негромко спросил он, словно опасаясь, что нас могут услышать.

– Да, – ответил я, протягивая ему запечатанное послание.

Два дня и две ночи я прижимал этот свиток к груди, имея строгое распоряжение уничтожить его при малейшей опасности, но о содержании данной бумаги мне было неизвестно.

Хуньяди сломал печать, быстро пробежал глазами по пергаменту и улыбнулся.

– Знаешь ли ты, о чем говорится в этом послании?

– Не имею понятия, – честно признался я.

– Тем лучше, – кивнул воевода.

Прежде чем я успел сказать хотя бы слово, в темном углу шатра появилась фигура мужчины, которого я прежде не замечал. Когда свет упал на его смуглое лицо с глубоко посаженными миндалевидными глазами, я непроизвольно опустил руку на рукоять меча – человек несомненно служил султану, об этом говорила не только его странная внешность, но и пестрое облачение силяхдара[17], которое проглядывало из-под плотной темной накидки. Но что он делает в шатре у воеводы?

– Не стоит горячиться, – Хуньяди опустил руку на мое плечо. – Это Иса, он наш верный друг и союзник.

Человек, чье имя произнес воевода, бросил на меня короткий взгляд и сделал едва заметный кивок головой.

– Ты все слышал сам, – по-дружески обратился Хуньяди к своему необычному гостю. – Как видишь, я ничего не утаиваю от твоего господина. Надеюсь, что он не предаст и мое доверие.

– Мой господин не из тех, кто нарушает свое слово, – с небольшим акцентом заявил пришелец, все еще искоса поглядывая на меня. – Но что насчет нашей просьбы?

– Она исполнена, – воевода протянул принесенный мною свиток. – Этот юноша рисковал своей жизнью, чтобы доставить сюда высочайшее дозволение сербского князя миновать его земли. Вы также получите людей, которые помогут вам добраться до Албании. Теперь дело только за вами.

– Об этом не беспокойтесь, – ответил Иса, принимая свиток из рук воеводы. – Султан дорого поплатится за то, что сотворил с нашим народом. Их кровь взывает к отмщению!

– Только не нужно спешить, – предупредил воевода. – До определенного момента султан должен быть уверен в преданности твоего господина.

– Он ничего не узнает, – прозвучал ответ.

– Хорошо, – кивнул Хуньяди. – До вечера оставайся в лагере и жди моих указаний.

Иса поклонился и, подобно призраку, бесшумно исчез за тяжелым пологом шатра. Несколько секунд мы стояли в тишине, затем воевода нарушил молчание.

– Все, что ты увидел и услышал, должно оставаться в строжайшей тайне, – предупредил он меня. – Не спрашивай ни о чем, в скором времени сам все узнаешь, а пока…

Хуньяди подошел к своему письменному столу, на котором среди бумаг, чернильниц и других письменных принадлежностей стояла деревянная шкатулка, украшенная причудливыми узорами. Открыв резную крышку, воевода достал туго набитый кошелек.

– Это небольшая плата за все твои старания, – с этими словами он сунул кошелек мне в руки. – И за молчание тоже.

Я принял подарок, хотя никогда не испытывал нужды в деньгах, и Хуньяди это знал. Заметив мою неловкость, он пристально посмотрел на меня.

– Ты, вероятно, хочешь о чем-то меня спросить?

– Да, – пришлось признаться мне. – Я не стану спрашивать о необычном посетителе и о том, что содержалось в письме сербского князя. Уверен, эти тайны будут скоро раскрыты. Но зачем ты обрушил свой гнев на того несчастного польского офицера, который всего лишь нашел смелость возразить тебе? У нас на счету каждый человек, а опытные воины вообще на вес золота. Если король узнает…

– Король не будет оспаривать мои решения, поверь мне, – прервал расспросы воевода. – Кроме того, я поступил так не по собственной прихоти.

– Ты отослал людей прочь лишь за то, что они высказали свое мнение! – возразил я. – Все решат, что ты это сделал из-за собственного тщеславия.

– Пусть думают, что хотят, – отмахнулся Хуньяди. – Я давно привык к козням у себя за спиной. Однако эти господа не поедут к сербскому деспоту, куда я их якобы собираюсь направить. В тех распоряжениях, которые они сегодня получат, будет указано совсем другое задание.

– Это задание как-то связано с Исой? – догадался я.

Янош окинул меня тяжелым взглядом.

– Ты умен, Константин, – медленно проговорил он, не сводя с меня пристального взора. – Но иногда это лучше скрывать, а иначе найдутся люди, которые захотят укоротить твой язык. Поверь, это не угроза, а добрый совет на будущее.

Я кивнул в знак того, что усвоил этот урок. Тогда воевода продолжил:

– Впрочем, ты заслуживаешь знать хотя бы часть правды, и я тебе ее открою.

Тщательно обдумывая каждое свое слово, воевода начал рассказывать.

– Дело в том, что кое-кто из султанских военачальников готовится преподнести своему повелителю неожиданный сюрприз. – На лице полководца промелькнула улыбка. – Сейчас этот человек крайне нуждается в опытных и проверенных бойцах, и я могу ему их предоставить.

Янош Хуньяди любил говорить загадками – этого было у него не отнять.

– А как же сербский князь? – поинтересовался я. – Как он отнесется к тому, что ты пренебрег его просьбой о помощи?

Воевода посмотрел на меня с едва заметной улыбкой.

– Ты что, до сих пор не понял, Константин?! – разочарованно покачав головой, выпалил Хуньяди. – Ни о чем таком Георгий Бранкович меня и не просил.

– Но как же тот посланник… – растерялся я.

– Всего лишь один из моих людей, – усмехнулся он. – Надо признать, что свою роль он исполнил блестяще.

Я был обескуражен словами венгерского полководца.

– Зачем тогда нужно было устраивать весь этот спектакль? – с ноткой возмущения воскликнул я.

– На то у меня есть несколько причин, – медленно произнес Хуньяди, и его лицо вновь сделалось серьезным. – Главная заключается в том, что никого не удивит, если я отправлю несколько отрядов на помощь сербскому князю. Как говорил мой любимый шурин, если хочешь что-то скрыть, всегда действуй открыто. Понимаешь меня?

Разумеется, я понял.

Янош Хуньяди был из породы тех людей, кто никогда и никому полностью не доверяют. Даже со своими командирами он делился только теми сведениями, которые необходимо было знать для исполнения той роли, которую воевода отводил им в своем плане.

Я не разделял такую позицию и решился высказать свои опасения:

– Ты замыкаешь все на себя. Если с тобой что-нибудь случится, командиры не будут даже знать, какие приказы были отданы. Я понимаю, что в твоей голове уже созрел план наших действий, но как можно в одиночку контролировать все?

– Этому я учился долгие годы, – признался Хуньяди, подливая в свой кубок густое вино. – Подобные знания даются нелегко. Вначале ты должен испить горечь предательства, затем пройти через боль утраты, и если после этого твой дух будет так же силен и крепок, ты сумеешь понять, что доверие подобно слепоте – оно ведет тебя по дороге чужих ошибок и редко приводит к намеченной цели.

Я не успел сказать и слова, как мой собеседник продолжил:

– Ты должен понять, как тяжело управлять столь разношерстной армией. Здесь собрались авантюристы со всей Европы, и каждый вступил в наши ряды, лелея определенную цель. Я должен объединить этих людей, заставить их стать единым целым и действовать под моим началом.

Янош взял свой кубок и отпил вина.

– Армия – это клинок. А клинок должен быть не только острым, но и крепким. Иначе он может сломаться в самый неподходящий момент. Чтобы клинок был крепким, нужна жесткая дисциплина, иначе я бы не одержал ни одной серьезной победы. Мои солдаты могут ненавидеть меня, но делать то, что им положено, они все равно должны! Oderint dum metuant[18]!

Хуньяди прошелся вдоль стола, потом остановился и пристально посмотрел на меня:

– Тебя не удивляет моя откровенность?

– Я полагаю, это тоже часть какого-то блестящего плана, – с легкой ухмылкой произнес я.

Хуньяди редко смеялся, но в этот раз не смог удержаться.

– Ты мне определенно нравишься, Константин, – произнес он, вытирая слезы. – Ты принес много пользы для армии. Пожалуй, ты заслуживаешь некоторого повышения.

Я замер в ожидании. Янош Хуньяди призадумался, по привычке разгладил усы, а затем произнес:

– Я хочу сделать тебя капитаном аргулетов[19]. Ты, насколько я знаю, хорошо держишься в седле, и боевого опыта тебе не занимать. На первое время под твое начало перейдут две сотни человек.

Мне сразу стало ясно, что это решение воевода продумал заранее. Хочет еще раз проверить меня. Ну что же, я готов.

– Это большая честь для меня!

– Брось! Чести в этом совсем немного. Но ответственность действительно большая. Поэтому не подведи меня, Константин, я полагаюсь на тебя.

Я склонил голову.

– Все, можешь идти, – сказал Янош и, усевшись за свой рабочий стол, принялся изучать лежавшие там донесения.

Однако я не сдвинулся с места. Хуньяди воплощал в себе все качества, которыми мне хотелось обладать: предусмотрительность, терпение, спокойствие и хладнокровие сделали его практически неуязвимым, но затеянная им кампания казалась мне весьма рискованной.

Набрав воздуха в легкие, я спросил прямо:

– Веришь ли ты сам в успех нашего похода?

Янош оторвался от своих бумаг и промолвил:

– С чем связаны твои сомнения? Долгие годы я воевал с турками и хорошо изучил их тактику. Думаю, у нас достаточно сил, чтобы противостоять им. Гораздо больше меня смущает приезд Чезарини. Этот фанатик имеет большое влияние на молодого короля и может загубить все дело своими советами.

Ненависть Хуньяди к представителям Римской церкви была мне хорошо известна, я не знал причины этой давней вражды, поэтому решил расспросить его о другом.

– Я слышал, король Владислав твой близкий друг.

– Верно, – усмехнулся Хуньяди. – Однажды я оказал ему небольшую услугу, в результате чего он обрел венгерскую корону.

– Владислав еще очень молод, что нам следует ожидать от него?

Янош Хуньяди любил своего монарха и поэтому сказал с необычайной для него теплотой:

– Наш король – замечательный человек. Он хочет покрыть свое имя славой и рвется в бой, подобно всем юношам в его возрасте.

– Молодости свойственно мечтать о великом, – сказал я. – Кто знает, быть может, он станет тем счастливчиком, который сумеет воплотить свои мечты в реальность.

– Посмотрим, – коротко сказал Хуньяди. Он потянулся за пером, обмакнул его в чернила и продолжил работу. – Но королю еще нужно поднабраться опыта. Это первый поход в его жизни, и я не хочу, чтобы он совершил какую-нибудь глупость.

– Все люди имеют право на ошибку.

– Только не король! – сурово возразил полководец. – Цена его ошибки – тысячи человеческих жизней. Поэтому я надеюсь, что Владислав будет прислушиваться к моим советам хотя бы из уважения к нашей дружбе.

– Скоро мы это узнаем, – сказал я, оставляя воеводу наедине с бумагами.


* * *

7 октября 1443 года

Сегодня к нам присоединился король со своей свитой и несколькими сотнями добровольцев, которых удалось набрать в Италии и Венгрии. Люди охотно шли за Владиславом, ибо он обладал редким даром воспламенять сердца людей и вселять в них добрую надежду.

Воспитанный на идеалах рыцарства и христианского благочестия, юный король единственным из монархов Европы откликнулся на призыв папы и стал одним из организаторов похода против турок.

С его прибытием в нашем лагере начался настоящий переполох – все хотели посмотреть на молодого короля, о котором уже ходило множество слухов.

Не обращая внимания на ругань и проклятия, которые то и дело сыпались мне в спину, я протиснулся сквозь толпу, желая увидеть все собственными глазами. Внезапно какой-то громила загородил мне дорогу.

– Ты куда лезешь, мозгляк? – сквозь зубы процедил он. – В первом ряду стоят лишь те, кто служит в гвардии Его Величества.

Я обернулся назад – раскрасневшиеся от духоты, обозленные лица воинов явственно говорили о том, что по дороге обратно я одними ругательствами не отделаюсь.

– Придется тебе потерпеть, – развел руками я. – К тому же, пока короля охраняют такие богатыри как ты, ему явно бояться нечего.

Великан сплюнул на землю и осклабился.

– Ну что же, ты сам напросился!

После этих слов громила сжал кулаки. Едва я успел пригнуться, как закованная в сталь перчатка пролетела всего в дюйме от моего лица. Послышался глухой звук.

– Ах ты фукин фын! – воскликнул стоявший позади меня офицер, хватаясь за разбитый нос. Сквозь его пальцы заструилась кровь.

Понимая, что без насилия здесь уже не обойтись, я не стал терять времени даром. Воспользовавшись секундным замешательством, развернул корпус и с силой двинул громилу чуть повыше колена, а затем нанес удар в челюсть. Удар оказался точным, и великан рухнул в дорожную пыль без сознания.

Похоже, этого оказалось достаточно, чтобы ни у кого больше не возникало ко мне никаких вопросов. Поверженного гвардейца оттащили прочь, а я занял его место.

Наконец на поляне появился король. Облаченный в расписанные золотом и эмалью доспехи, Владислав гордо восседал на белоснежном скакуне. Словно осознавая значимость момента, верный конь неторопливо нес своего хозяина по усыпанной лепестками роз мощеной дороге, давая возможность солдатам наглядеться на своего предводителя. Голову короля украшал царственный венец, из-под которого на плечи падали темные волосы, присущие всем представителям рода Ягеллонов. На еще совсем юном и благородном лице монарха играла лучезарная улыбка, а глаза горели предвкушением скорой битвы.

С теплотой и достоинством Владислав приветствовал крестоносцев. Затем он вместе со всей своей свитой проследовал в походный шатер Яноша Хуньяди, где состоялся военный совет.

На это заседание мне попасть не удалось, и я отправился к своим новобранцам, которых еще предстояло натаскать для будущих вылазок.

Время от времени меня замещал старый друг – Джакобо. Я познакомился с ним во время странствий по Италии. Он был единственным сыном обедневшего миланского дворянина, который погиб при весьма загадочных обстоятельствах. Растратив отцовские деньги, вспыльчивый юноша, который вдобавок успел отличиться в десятках дуэлей, под страхом смерти вынужден был бежать из родного города. После нескольких лет скитаний и мытарств Джакобо наконец избрал путь кондотьера, сколотил отряд головорезов и поступил на службу к Яношу Хуньяди. Несмотря на множество различий, мы быстро нашли с ним общий язык и стали хорошими друзьями. Я знал, что на Джакобо можно было положиться в любом деле, и потому охотно делился с ним всеми новостями, которые получал. Единственное, о чем ни я, ни он не любили говорить, так это о нашем прошлом.

Я отыскал итальянца на окраине лагеря, где он обычно занимался обучением новобранцев. Джакобо внимательно следил за своими учениками, которые отрабатывали очередной прием в парах. Заметив меня, он улыбнулся и, не останавливая занятия, быстрым шагом пересек площадку.

Ростом он был пониже меня, но гораздо шире в плечах. Его красивое загорелое чисто выбритое лицо обрамляла копна черных как смоль волос, которые волнами спадали ему на плечи.

– Как проходит обучение? – поинтересовался я, рассматривая еще не оперившихся юнцов, которые неуклюже сжимали рукояти своих spada schiavonesca[20].

Джакобо покачал головой:

– Ты об этих девицах? – он небрежно махнул в сторону своих учеников. – Я постарался отобрать самых лучших, но и с ними предстоит еще много работы. Некоторые имеют боевой опыт, но для миссии, которую нам поручил Хуньяди, требуется особая подготовка. Мы сейчас не можем требовать от них большего.

– Для первых вылазок достаточно, чтобы они умели хорошо держаться в седле, кое-как орудовать мечом и луком, – сказал я. – Крупных столкновений пока не предвидится.

– Турки – великолепные наездники, – возразил Джакобо, скрестив руки на широкой груди. – Это у них в крови. Против османов гораздо лучше действует закованная в сталь пехота или тяжелая конница. То, что мы задумали, чистое самоубийство.

Джакобо, как и я, уже три года сражался в венгерском войске, и обмануть его было трудно. Он сразу понял, что задача, которую поручил нам Янош Хуньяди, едва ли оставляет нам шансы уцелеть.

– Мы простые солдаты, Джакобо, и не должны обсуждать приказы, – сказал я и, улыбнувшись, похлопал его по плечу. – К тому же ты добровольно вызвался помогать, так что вполне сознавал, на что мы идем.

– Да, после стольких лет я успел привязаться к тебе и не хотел бы видеть, как османы насадят твою безмозглую голову на копье, – усмехнулся Джакобо. – Надеюсь, все-таки нам это зачтется?

– В этом не сомневайся, – ответил я, а про себя подумал: «Либо на земле, либо на небесах».

* * *

На следующий день мы узнали, что турецкая армия двинулась из Пловдива нам навстречу. Вскоре, несомненно, ожидается крупное сражение. Тем не менее Янош Хуньяди пребывает в добром расположении духа, и, кажется, все идет по его заранее продуманному плану. У меня нет повода сомневаться, он уже не раз доказывал, что является гениальным стратегом. Однако на войне за ошибки своих командиров как правило расплачиваются обычные солдаты, а единственная плата здесь – это жизнь…

Глава 4

Франдзис

Осень 1443 года. Константинополь


Император Мануил II, которого любили и почитали все, даже турецкие султаны, покинул этот мир, оставив пятерых сыновей. Еще при жизни он сделал своим соправителем старшего из них – Иоанна VIII, который и взошел на престол после кончины отца. Надо сказать, что Иоанн старался быть достойным императором, его доброта, ум и забота о своих подданных на первых порах снискали ему популярность среди народа. Однако едва он начал переговоры с Римом, как все его былые заслуги была разом забыты. Народ не желал принимать условия Флорентийского собора, и никакие доводы не могли изменить такого положения вещей.

Слабое здоровье и огромное количество нерешенных проблем вскоре стали сказываться на душевном самочувствии государя: с возрастом обострились хронические заболевания, он был подвержен частой смене настроения и страдал от глубоких приступов меланхолии.

Иоанн был бездетным, а это, в свою очередь, провоцировало бесконечные конфликты между его братьями, которые надеялись занять трон после смерти императора.

Вторым сыном Мануила и главным претендентом на престол был Феодор. По характеру он был похож на своего старшего брата. Обладая глубокими познаниями в науке и искусстве, он окружил себя видными философами, учеными и художниками, в чьем обществе мог проводить целые дни напролет. Но как правитель он проявил себя слабо – за время правления в Морее он не добился каких-либо значительных успехов. Вместе с этим Феодор не раз предпринимал попытки уйти в монастырь, но каждый раз менял свое решение. Он считал себя полноправным наследником Иоанна и не скрывал своих притязаний на трон.

Однако Иоанн не желал видеть его своим преемником, о чем не раз говорил мне лично. Самым достойным из сыновей Мануила был мой господин Константин, который по старшинству следовал после Феодора, но по своим личным качествам и талантам несомненно был впереди него. Не раз отличившись в боях с врагами, он смог укрепить и расширить границы нашего государства, проявил себя как деятельный и справедливый правитель и тем снискал себе большое уважение среди простых людей.

Двое младших братьев – Димитрий и Фома – ничем особым не выделялись.

Димитрий был тщеславен и алчен до власти. Он открыто перечил василевсу, а однажды даже поднял мятеж против Иоанна, вступив в сговор с турками. Его войска подошли тогда к самым стенам Константинополя и разорили всю округу. Император запросил помощи у Константина, и тот не замедлил ее оказать. Димитрию пришлось отступить и покаяться перед своими братьями. Его простили и разрешили остаться в Константинополе. Однако он продолжал плести интриги и доверия ни у кого не вызывал.

Фома был самым спокойным среди сыновей Мануила. Он, кажется, и не мечтал о короне. Во всех делах Константина он был его верным и главным помощником, при этом с Димитрием у Фомы сложились крайне неприязненные отношения.

Вражда между столь не похожими друг на друга братьями истощала и без того ослабевшую империю, однако власть – даже власть над руинами – слишком притягательна, чтобы прекращать борьбу. В ход шли не только мечи солдат и кинжалы убийц, но также тончайшие политические интриги, которыми был окутан двор василевса.

Слабеющий Иоанн слишком часто подпадал под влияние тех или иных слухов, чем умело пользовались враги Константина, и мне приходилось прикладывать большие усилия, чтобы отвести очередной удар, направленный против моего благородного господина.

Тем ужаснее мне показалась новость, что император своим повелением отсылает Константина в далекий Морейский деспотат, возвращая оттуда Феодора. Эта перестановка ясно свидетельствовала, что именно Феодор считается главным наследником, и в случае кончины василевса он займет освободившийся трон.

Константин, столь отважный на поле брани, но столь осторожный во всем, что касалось его семьи, безропотно согласился с повелением императора и уже готовился отплыть из столицы. Не теряя ни минуты, я направился во дворец с целью образумить своего покровителя.

Когда я добрался до покоев Константина, из дверей прямо мне навстречу вылетел царевич Димитрий. Он тяжело дышал, а лицо его пылало гневом. Бросив на меня презрительный взгляд, он прошел мимо, не говоря ни слова. Удивленно поглядев ему вслед, я прошел в опочивальню, которую император отвел для Константина.

Даже по сравнению с общей скромностью Влахернского дворца его покои отличались удивительной простотой. Кровать, стол и стулья здесь были изготовлены из самого обыкновенного дерева, лишь изукрашенного цветными росписями. В отделке комнаты практически отсутствовала столь излюбленная многими вельможами позолота или слоновая кость. Пожалуй, единственным предметом роскоши, на котором можно было задержать восхищенный взор, был узорчатый ковер – подарок давно почившего султана Мехмеда, доброго друга и союзника ромеев. Однако при всей скромности комната всегда была наполнена светом, этот эффект достигался благодаря двум широким сводчатым окнам, обращенным на юго-восток.

Самого Константина я нашел на залитой солнцем террасе, где он часто любил отдыхать во время, свободное от государственных дел. Моему господину тогда исполнилось тридцать восемь лет. Как и отец, он был высок, строен и красив – то была характерная черта многих Палеологов, которые отличались мужественностью и статностью, а примесь французской, итальянской и армянской крови делали их черты лишь еще более яркими и выразительными.

В Константине жила бьющая через край энергия, которую он всю свою жизнь стремился употребить на благо своей страны. Этот человек с детства презирал любую несправедливость и во всех своих решениях руководствовался голосом совести. Он был добр к своим подданным и милосерден к врагам, но при этом зарекомендовал себя как прекрасный командир, у которого было множество славных побед. Его невероятная харизма позволяла легко сходиться с людьми и обеспечивать их беззаветную преданность. Такой человек мог бы стать блестящим правителем. Даже сам Иоанн признавал, что Константин выгодно отличается от своих братьев, и втайне заверял меня, что предпочел бы сделать своим преемником именно его.

Увидев меня, Константин улыбнулся:

– Георгий! Как я рад тебя видеть! – воскликнул он, похлопав меня по плечу, однако я заметил, что мой господин чем-то сильно озабочен.

– Я видел вашего брата, – сказал я после короткого приветствия. – Кажется, он сильно разгневан.

Улыбка сползла с лица Константина. Он облокотился на парапет и печально покачал головой.

– Димитрий совсем лишился рассудка. Только что он умолял меня поднять открытый мятеж против императора и разделить его корону. Он даже разработал план, как избавиться от Иоанна, чтобы все решили, что это несчастный случай.

Константин посмотрел на меня со всей серьезностью.

– Если о нашем разговоре станет известно василевсу, Димитрий наверняка поплатится головой, и на этот раз никто не сможет смягчить его участь.

– Похоже, Димитрий пребывает в отчаянии, – заметил я, как следует осмыслив поступок царевича. – Что могло стать причиной?

– Страх за свою жизнь, – ответил Константин, вглядываясь в сияющий на солнце купол Святой Софии, хорошо различимый из любой точки города. – Кто-то внушил ему, что Иоанн желает расквитаться с ним за все прошлые обиды.

Несмотря на высокомерие и надменность, Димитрий не обладал ни смелостью, ни самостоятельностью. Я знал, что во дворце найдется не один десяток людей, способных управлять слабым духом царевича в своих целях. Сам того не ведая, он превратился в орудие политической борьбы. Очень опасное орудие.

– Если не принять меры, Димитрий может зайти очень далеко… – начал я, однако Константин не дал мне договорить.

– Я сам займусь этим, Георгий, – сухо проронил правитель Мореи. По его глазам мне стало понятно, что он не желает, чтобы кто-то вмешивался в их семейные дела. – Однако ты пришел поговорить со мной не о брате?

– Не о Димитрии, это верно, – согласился я. – Но о Феодоре. Благодаря вашей уступке он еще на один шаг приблизился к короне василевса. Мне кажется, что покидать столицу в столь непростой момент крайне опасно.

– Я заранее знаю, что ты сейчас скажешь, Георгий. Но не изменю своего решения и не стану противиться воле императора.

Замолчав, Константин вновь устремил свой взор на расстилавшийся перед ним огромный город.

– Ты же понимаешь, в каком тяжелом положении мы сейчас находимся, и потому я не хочу новых раздоров в правящей семье. Посмотри вокруг! Той великой империи, о которой нам любили рассказывать наши учителя, давно нет!

Константин указал на Августеон – форум, вдоль которого возвышались гордые статуи ромейских императоров, правивших столетия назад.

– Нам часто рассказывают о славных победах прошлого, но прошлое – утешение для стариков, а мы должны подумать о том, что будет завтра!

Печаль, сокрытая в словах моего господина, была мне близка и понятна, но я не стал прерывать его, ибо Константин продолжал говорить голосом своего сердца.

– Мы с тобой живем в век великих перемен. Оглянись – мир вокруг меняется, но, когда я смотрю на Константинополь, мне кажется, что время здесь остановилось. Если бы сейчас Константин Великий взглянул на город, основанный им тысячу лет назад, он без труда узнал бы его, несмотря на ужасное запустение, которое царит повсеместно.

Грустно покачав головой, он добавил:

– Я чувствую, что время, которое история отвела Константинополю, подходит к концу. Нас ожидает судьба Рима. Но мы еще можем бороться, и я сделаю все, чтобы защитить свое государство. Надеюсь, Господь поможет мне в этом.

Я терпеливо выслушал речь своего господина и лишь затем промолвил:

– Мне хотелось бы верить, что Господь услышит ваши молитвы, но прежде следует заручиться поддержкой иных сил.

Константин кивнул головой, веля мне продолжать.

– Армия и религия – вот две надежные опоры для трона, – произнес я. – Но если солдаты готовы отдать за вас жизнь, то многие простые горожане, поддавшись на проповеди Марка Эфесского, готовы взяться за оружие, чтобы сохранить независимость православной церкви. Вам не заслужить их доверия, если вы вступитесь за латинян.

– Люди всегда верят своим пастырям, – задумчиво произнес Константин. – К тому же я и сам отчасти разделяю воззрения Марка, он умеет находить дорогу к сердцам людей.

– Мне уже довелось в этом убедиться, – вкрадчиво промолвил я. – Георгий Куртесий, наш общий друг, уже переметнулся к его сторонникам. Странная метаморфоза – государственный судья и член синклита вдруг ударился в религию и превратился в обычного фанатика.

– Опасного фанатика, – поправил меня Константин. – Куртесий никогда не понимал, что речи Марка, сколь бы правдивыми они ни были, не принесут много пользы. Оба они замкнулись в своей вере и не хотят видеть, что творится сейчас в государстве. Они настраивают народ не только против Рима, но и против моего брата, называют его отступником, как когда-то называли Юлиана[21]. Этого я простить им не могу.

Константин отошел от парапета.

– Но пока не будем об этом. Лучше обсудим, что нам предстоит сделать, – сказал он, предлагая мне сесть.

Мы устроились за небольшим столиком, который стоял тут же, на террасе.

– Крестовый поход имеет своей целью изгнание турок из Сербии и Болгарии, – продолжил Константин. – А мы должны позаботиться о наших собственных интересах.

– Что вы имеете в виду? – взволнованно спросил я.

– Я имею в виду Балканы, – ответил Константин, проводя рукой над столом, словно там была расстелена карта. – Пока турки отвели свои основные силы на север, мы ударим по их южным рубежам. Закрепиться на полуострове будет несложно – греки устали от османского гнета и будут всячески содействовать нашему делу. Кроме того, афинский герцог Нерио обещал поддержать нас, если я предоставлю защиту его владениям.

Имя афинского герцога оживило в моей памяти не самые приятные воспоминания.

– Нерио всегда боялся турок больше, чем василевсов, и я не уверен, что он решится действовать открыто против султана, – засомневался я. – К тому же есть определенные осложнения личного характера…

– Понимаю твои опасения, – уловил мой намек Константин и, подлив себе немного вина, продолжил. – Нерио не забыл, что я поддерживал его противников в борьбе за афинский престол, однако он должен понимать, какая опасность нависла над его княжеством со стороны османов. Старые счеты должны остаться позади, главное, что сейчас наши цели совпадают. Он нуждается в союзе с нами не меньше меня, поэтому я надеюсь на его помощь.

– История показала, что Нерио слаб и ненадежен, – упорствовал я. – Не следует полагаться на него полностью. Он до сих пор правит лишь по милости султана.

– Именно поэтому он и будет действовать заодно с нами. Ему известен переменчивый нрав турецкого правителя.

Осушив свой кубок, Константин посмотрел на меня и спросил:

– Что скажешь, Георгий? Ты одобряешь мой план?

Помолчав несколько секунд, я промолвил:

– Я больше дипломат, нежели воин, и не могу рассуждать о таких вещах, как военная стратегия, однако вполне представляю себе политические последствия этого шага.

– Продолжай. – Константин не сводил с меня глаз.

– С одной стороны, вы без борьбы уступаете престол своему брату Феодору. Однако война, которую вы развяжете на Пелопоннесе против турок и латинян, объединит греческие города под вашей рукой и обеспечит верность армии. Ваши победы сделают вас кумиром народа, в то время как ошибки Феодора могут подорвать его авторитет.

– Ты неисправим, Георгий, – рассмеялся Константин. – Во всем ищешь политическую выгоду.

– Просто я слишком хорошо знаю характер вашего брата и понимаю, чего ждут люди от своего правителя, – объяснил я, по примеру Константина наполняя свою чашу янтарным вином, которое источало аромат императорских виноградников. – Если военная удача будет на вашей стороне и Балканы вернутся в состав империи, то это станет первым шагом к восстановлению нашего государства. Греки не забыли о своем великом прошлом и мечтают вернуть его.

– Многое может возродиться из того, что уже умерло[22], – задумчиво кивнул Константин.

Я поставил чашу на стол, так и не притронувшись к напитку.

– Следует понимать, что это возможно лишь в том случае, если крестовый поход закончится удачно, – заметил я. – В противном случае Мурад обрушится на вас со всей силой, и тогда помощи ждать будет неоткуда. В одиночку удержать Балканы невозможно, а участь тех, кто вздумает сопротивляться османам, слишком хорошо известна.

Константин продолжал смотреть на меня, но мысли его, кажется, были уже далеко за Эгейским морем, где находились благодатные земли Морейского деспотата. Когда я закончил свою речь, он промолвил:

– Я понимаю, чем рискую, Георгий. Но теперь нет места колебаниям. Либо я сделаю что задумал, либо буду до конца своих дней сожалеть об упущенной возможности вернуть наши исконные земли, где продолжают жить тысячи православных греков. Малодушие – лежать, если ты можешь подняться![23]

Я знал Константина с раннего детства и не раз видел огонь, который вспыхивал в его глазах. Он был полон решимости совершить задуманное, и если бы я даже захотел, то не смог бы его остановить.

– Через неделю я отправляюсь на Пелопоннес, – заявил Константин, когда волна нахлынувших на него чувств несколько спала. – Феодор же прибудет в Константинополь. Однако здесь он задерживаться не должен, ты понимаешь меня?

Я кивнул.

– Среди его сторонников очень много вельмож, которые заинтересованы в смерти императора, – продолжал напутствовать меня Константин. – Поэтому ты должен как можно скорее сопроводить Феодора подальше от столицы – в Селимврию. Там он не сможет злоумышлять против Иоанна. Как только выполнишь это поручение, приезжай ко мне в Мистру[24]. Мне понадобится твоя помощь.

– Я последую за вами куда прикажете и буду рад оказаться полезен, – поспешил заверить я. – Однако при дворе ходят недобрые слухи. Я слышал про заговор с целью убить императора и боюсь, что это убийство не вызовет гнева людей. Вы нужны здесь, господин!

– Нет! Я должен ехать, – твердо сказал Константин. – Мое дело – война, твое – дипломатия. Только тебе я могу доверять и прошу: следи за всем, что происходит при дворе. Император любит тебя и прислушивается к твоим советам, так постарайся оградить его от опасности.

Мне пришлось согласиться. Напряжение в Константинополе действительно нарастало день ото дня – религиозные фанатики, ведомые Марком и Куртесием, с одной стороны, коварные замыслы вельмож и царевичей – с другой. В такой ситуации Иоанну могла потребоваться поддержка верных людей.

Мы допили вино и распрощались. Было отрадно видеть, что Константин преисполнен энтузиазма и вновь рвется в бой, однако избранный им путь был слишком опасен и вселял страх за жизнь моего доброго покровителя.

Я покидал покои своего господина в глубокой задумчивости и не сразу заметил Анастасию, которая, словно призрак, вдруг предстала передо мной. На ней был тонкий полупрозрачный хитон, который лишь подчеркивал красоту ее тела. Черные, слегка растрепанные волосы спадали на плечи, а кожа была такой белоснежной, что казалось, будто она светится в темноте.

– Здравствуй, – поприветствовал я девушку, хотя и знал, что не получу ответа. Анастасия лишилась дара речи еще до моего знакомства с ней, впрочем, вполне возможно, что говорить она не умела никогда.

При дворе Константина Анастасия появилась менее года назад, почти сразу после несчастной кончины второй супруги деспота. Убитый горем, царевич искал утешения в вине и молитвах, но нашел его лишь в этой хрупкой девушке, по воле рока оказавшейся на его пути. Иначе как еще можно объяснить то загадочное стечение обстоятельств, что позволило им встретиться на этой земле?

Возвращаясь из очередной морской экспедиции против османских пиратов, Константин наткнулся на разбитый о скалы когг, не имевший никаких знаков принадлежности к какому-либо государству. Из всего экипажа выжила только одна девушка, каким-то чудом сумевшая продержаться в холодной воде, уцепившись за обломок мачты. Когда несчастную подняли на палубу, она почти не дышала, и едва ли ей удалось избежать цепких лап смерти, если бы не чудом оказавшийся в этих водах Константин. Вскоре девушка очнулась, но сказать, откуда она и как ее зовут, не смогла. Немота, похоже, была врожденной, поскольку саму девушку данный факт нисколько не смущал. При дворе ей дали имя Анастасия, что буквально означает «возвращенная к жизни». С того дня Анастасия не отходила от Константина ни на шаг, ловила каждый его вздох, а в ее больших бездонных глазах читалась глубокая признательность к своему спасителю. Очень часто человек проникается симпатией к тому, кому обязан жизнью. А мы словно берем ответственность за дальнейшую судьбу спасенного, привязываемся к нему незримыми нитями. Нечто подобное испытывал и Константин. Потеряв жену, он нуждался в человеке, который бы сам нуждался в нем. Анастасия с готовностью приняла эту роль и превратилась в некое подобие тени для своего покровителя.

Тогда я еще не знал, какую роковую роль предстояло сыграть этой хрупкой и безмолвной красавице в судьбе Константина, да и всей империи.


* * *

Покидая Влахернский дворец, я едва не столкнулся с Иоанном Далматасом – еще одним неотлучным спутником Константина и его давним боевым товарищем. Это был крепкий загорелый мужчина тридцати пяти лет с мужественными чертами лица, голубыми глазами и светлыми волосами. Он был прирожденным воином со всеми присущими настоящему солдату качествами. Честь и благородство не были для него пустым звуком, кроме того, он был далеко не глуп. Во дворце Далматаса недолюбливали. Вероятно, всему виной была его прямолинейность – Иоанн не умел скрывать своих чувств и часто говорил в лицо все, о чем было бы благоразумнее промолчать.

Поначалу я также не воспылал к нему теплыми чувствами, но вскоре понял, что это абсолютно бескорыстный и честный человек, который так же был беззаветно предан Константину, как и я сам.

Далматас кивком ответил на мое приветствие.

– Я слышал, что Константин берет тебя с собой в Морею? – спросил я, останавливая его на бегу.

– Да, он оказал мне такую милость, – ответил Далматас. – Судя по всему, нас ожидает грандиозная кампания. А то я уже начал бояться, что скорее состарюсь, чем снова возьму в руки меч.

– Уже рвешься в бой? Неужели мирная жизнь недостаточно хороша для тебя?

– Признаться честно, я рад, что представилась возможность поскорее уехать отсюда. Устал от бездействия, от двора и интриг, устал, что латиняне устанавливают свою монополию на торговлю и ходят в шелках, пока обычные греки с трудом добывают себе пропитание. В своем собственном городе мой народ стал изгоем! Как можно спокойно смотреть на все это? – Иоанн покачал головой. – Нет. Мое место определенно не здесь. По мне, так лучше достойная смерть в бою, чем жалкая жизнь среди лицемеров и лжецов. Я солдат и должен быть там, где приношу наибольшую пользу своей стране.

– Брось! Ты же еще так молод, Иоанн! – воскликнул я. – Найди себе хорошую жену, заведи детей, построй дом, в конце концов! У каждого человека должно быть место, где его ждут те, кого он любит и куда ему хотелось бы возвращаться снова и снова. Разве это не есть счастье? Разве человек создан для того, чтобы убивать и разрушать, подчиняясь бессмысленному инстинкту?

– Нет. Но он должен уметь защищать то, что создает, – хмуро проговорил Далматас. – Кто защитит мою семью в случае моей гибели? Я отдал императору право распоряжаться своей жизнью, когда вступил в ряды его армии, и не хочу оставлять жену вдовой, а детей сиротами. Слишком много я повидал таких семей.

Из родственников Иоанна в живых оставались только старшая сестра и ее маленькая дочь, они жили на одном из небольших островков в Эгейском море, который до сих пор находился под властью Константинополя. Остальная семья Далматаса погибла при взятии турками Фессалоники десять лет назад. Возможно, именно это событие определило его дальнейшую судьбу и стало причиной того, что Иоанн так никогда и не был женат.

– Ну что же, решать тебе, – вздохнул я. – Возможно, однажды ты изменишь свое мнение.

– Не раньше, чем это сделает Константин, – неожиданно произнес Далматас. – Вот о ком ты должен беспокоиться в первую очередь, Георгий. Я слишком хорошо помню тот день, когда не стало нашей госпожи. С ее последним вздохом Константин потерял смысл жизни, и я вижу, что эта рана не дает ему покоя до сих пор.

Я нахмурил брови, вспоминая прекрасную супругу моего господина, погибшую в расцвете своей красоты.

– Прошло еще не так много времени со смерти Екатерины, – произнес я. – Боль утраты до сих пор гложет Константина, и он не желает прислушиваться к моим советам. В той трагедии он винит только самого себя, хотя всем известно, что лишь неудачное стечение обстоятельств послужило причиной гибели госпожи. Я постараюсь убедить его, что новый брак необходим как для его подданных, так и для него самого, однако сомневаюсь, что сейчас он согласится со мной. Будем ждать, Иоанн. Во время похода постарайся быть все время рядом с ним, а об остальном я позабочусь.

Далматас явно торопился, да и меня ждали дела. Простившись с ним, я спустился по ступеням Влахернского дворца и, оказавшись в тесном лабиринте улиц, двинулся в сторону городских ворот.

Вдалеке блестел купол храма Святой Софии – грандиозного сооружения, воздвигнутого тысячу лет назад в дни расцвета империи и поражавшего всех своими небывалыми размерами и красотой. Для людей, впервые увидевших этот собор, он представлялся созданием небесных сил, а те, кто лишь слышал о нем, не могли поверить, что такое чудо действительно может существовать на земле.

Храм стал свидетелем многих событий, происходивших в Константинополе за долгие века. Дважды он был разрушен в результате землетрясений, а в 1204 году пришло новое бедствие. Алчные европейцы овладели городом и ворвались в храм, прослышав о неисчислимых богатствах, хранящихся в нем. Позабыв о своей христианской вере, они разграбили и осквернили святое место, не останавливаясь ни перед убийством монахов, ни перед расхищением императорских усыпальниц. Множество драгоценностей, золотых украшений и священных реликвий было вывезено в Европу. После изгнания крестоносцев из Константинополя в 1261 году и восшествия на престол ныне властвующей династии Палеологов внутреннее убранство храма Софии было частично восстановлено, однако вернуть собору его былое великолепие так и не удалось.

От ворот я двинулся по центральной улице Константинополя – Месе, вдоль которой теснились прилавки торговцев, ювелиров и ремесленников. Это была самая оживленная часть города. Горожане спешили по делам, иностранцы разглядывали старые постройки и церкви, богато одетые ромеи и венецианцы неспешно прогуливались по улицам, купцы из заморских стран предлагали прохожим свои диковинные товары. Сложно было поверить, что город постепенно вымирает, оставляя вместо живописных дворцов и парков только руины и заросшие поля. Население Константинополя уже давно перестало быть единым целым, обособившись в отдельные кварталы и поселения, которые в свою очередь были обнесены собственными стенами или заборами.

Да, кое-где еще стояли богатые постройки, но было видно, что город терзает бедность. Правительство расходовало последние деньги на содержание общественных учреждений, но с каждым годом блеск Константинополя тускнел, и даже императоры, испытывая крайнюю нужду, ограничивали себя во всем.

Однако этот неповторимый город, которому перевалило за тысячу лет, продолжал изумлять каждого, кто попадал сюда. Казалось, что сами стены его были пропитаны мистическим духом прошлого, памятью о той древней цивилизации, что навсегда исчезла в глубине веков и стала основой для мифов и легенд, которые будут рассказывать потомкам.

И все же Константинополь по-прежнему возвышается на берегах Босфора как зримый памятник ушедшей эпохе. Мне хотелось верить, что лучшие времена этого города еще впереди…

Глава 5

Халиль-паша

Расплата


Sibi quisque peccat.

(Каждому приходится расплачиваться за свои грехи)

Петроний


Меня зовут Халиль Чандарлы. Я потомок древней и знатной династии. Мой дед, а затем отец были великими визирями, и я унаследовал их власть и могущество, чтобы служить Османскому государству. Видит Аллах, я не желал для себя ни богатства, ни славы, и лишь благо империи являлось благом для меня самого. Много лет я находился на службе у султана Мурада II и смиренно выполнял свой долг. Кто мог знать, что всего за несколько дней моя жизнь круто изменится и мне придется выдержать многие испытания, главное из которых, похоже, еще впереди. О Аллах! Помоги мне достойно перенести все горести, не позволяй страху овладеть моей душой и позволь поскорее предстать перед твоим светлым ликом…

* * *

За несколько лет до этого

Султан Мурад спустился в зал для переговоров, где его уже дожидались члены дивана во главе с великим визирем. Низко склонившись, Халиль первым поприветствовал повелителя.

– Я рад, что вы наконец решили прервать свое уединение, – прошептал он, целуя перстень на руке султана.

Мурад бросил на визиря усталый взгляд.

– Я и так слишком долго избегал своего сына.

Затем Мурад коротко ответил на приветствие остальных сановников, после чего каждый занял отведенное ему место. В просторном зале воцарилась напряженная тишина. Все с нетерпением ожидали появления того, кому в недалеком будущем будет суждено принять бразды правления Османским государством.

Через минуту появился смуглокожий кизляр-ага и, низко поклонившись султану, объявил:

– Принц Мехмед покорно ждет приглашения!

– Пусть войдет, – приказал султан.

Евнух снова поклонился и скрылся за порогом. Через считаные мгновения большие двери зала распахнулись, и в комнату вошла группа людей. Среди них было несколько седовласых улемов и высокопоставленных сановников – все в расшитых золотом кафтанах и белоснежных тюрбанах. Впереди, гордо вскинув подбородок, шел мальчик двенадцати лет. Его внешнее сходство с султаном сразу бросилось в глаза окружающим, и все внимание было приковано исключительно к нему одному.

Халиль с интересом разглядывал молодого принца, которого не видел уже многие годы. Отдельные черты Мехмеда напоминали его мать, красавицу-гречанку, в остальном он был точной копией отца: точно такой же болезненно-бледный цвет лица, на котором выделялся крючковатый нос и полные алые губы, непослушные черные волосы, короткая шея и широкие плечи. При этом он был довольно красив. Особенно поражали его выразительные глаза, отливающие каким-то необычным желтоватым блеском.

Мехмед был хорошо знаком с дворцовым этикетом и делал все как положено. Присутствие стольких видных вельмож нисколько не смутило мальчика. Наоборот, казалось, чувство собственной значимости переполняет его. Он с интересом осматривался по сторонам и взирал на вельмож с вызовом, присущим людям гордым и тщеславным.

Султан же был воплощением спокойствия и внимательно смотрел на Мехмеда, как будто стараясь проникнуть в его душу. Даже когда спутники принца, взяв слово, стали подносить повелителю дары и восхвалять своего воспитанника, Мурад продолжал глядеть на своего сына, не произнося ни слова.

Мехмеда этот взгляд, похоже, нисколько не тяготил. Когда его учителя закончили свою речь, Мурад поблагодарил их и любезно попросил сына рассказать о своей жизни в Манисе и о том, чему он там научился.

Мехмед держался достойно: не робел и отвечал уверенно. В нем чувствовался внутренний стержень. Тем не менее было видно, что образованием принца не сильно занимались – на многие вопросы султана касательно наук он отвечал с трудом, а когда Мурад решил проверить познания принца в иностранных языках, Мехмед впервые засмущался и не смог ответить ни на один из вопросов отца.

Во взоре Мурада блеснула искра крайнего неудовольствия, однако он сумел скрыть чувства под маской притворного благодушия.

– Вы проделали долгий путь, – обратился султан к своим гостям. – Ступайте и немного отдохните.

Он сделал знак евнухам, а те попросили Мехмеда и его свиту следовать за ними. После этого султан отпустил и всех прочих вельмож, только Халилю было дозволено остаться. Когда двери закрылись, султан обратился к визирю:

– Что скажешь, Халиль? Как тебе наш наследник?

– Мальчик неглуп, повелитель, – подобострастно начал Халиль. – Но, на мой взгляд, следует заняться его обучением.

– Верно, Чандарлы, – согласился Мурад. – Образованием и воспитанием Мехмеда практически не занимались. Все полагали, что ему никогда не стать султаном, и потому на многое закрывали глаза. Тут есть и моя вина, нужно было уделять сыну больше внимания, но я не мог и подумать, что судьба так распорядится жизнями его старших братьев.

Султан тяжело вздохнул и несколько секунд сохранял молчание.

– Что же, я исправлю эту ошибку, – произнес он спустя некоторое время. – С сегодняшнего дня найми ему лучших учителей. Пусть изучает языки, литературу, философию и другие науки. Я хочу также, чтобы ты вызвал сюда Ахмеда Курани. Пусть Мехмед учится под его присмотром.

– Не беспокойтесь, повелитель. Я все исполню.

– Хорошо. Мехмеду будет нужна твоя поддержка. Постарайся стать ему другом и завоевать его доверие. – Султан взглянул в глаза визиря. – Я полностью полагаюсь на тебя, Халиль.

– Благодарю вас, повелитель. – Визирь низко поклонился. – Для меня честь служить вам и вашей семье.

Мурад одобрительно кивнул.

– Теперь расскажи мне, что сейчас происходит на западе, – переменил тему султан. – У меня есть сведения, что крестоносцы уже перешли Дунай. С каждым днем они продвигаются все дальше и становятся все сильнее.

– К сожалению, это так, – ответил Халиль. – Крестоносцы ежедневно получают пополнение из числа местных христиан. Однако Турахан-бей уже собрал войско и сейчас движется навстречу венграм. Ему на помощь идет подкрепление, во главе которого стоит славный Искандер-бей. Если христиане рискнут дать генеральное сражение, то исход кампании может быть определен уже в первых числах ноября.

Однако радужные заверения визиря не удовлетворили Мурада.

– Не стоит недооценивать противника, – сурово произнес он. – Этот Хуньяди пока не знал поражений. Если наша армия потерпит неудачу и на этот раз, то мы потеряем контроль над всей Сербией. Полагаю, что и греки попробуют урвать свой кусок – у них есть свои интересы на Балканах, и, видимо, скоро там будет неспокойно. Кроме прочего, меня тревожит Караман, который только и ждет, когда мы ослабим свои позиции на востоке… Нас окружают шакалы, Халиль. И если мы потеряем бдительность, нас разорвут на куски.

Султан поправил перстень на руке и продолжил:

– Кроме того, до меня доходят слухи о предательстве. Говорят, что некоторые наши крепости и города на западе сдаются без боя. Ты мне об этом ничего не докладываешь!

– Этого не может быть, повелитель, – поспешил оправдаться Халиль. – Я бы знал.

Султан поднял на визиря усталый взгляд.

– Ты, похоже, осведомлен не лучше меня, – вздохнул Мурад. – Но я не стану винить тебя за это. В последнее время многие вельможи стали скрывать правду. Они боятся моего гнева и стараются выставить все в благоприятном свете, не понимая, что их недомолвки угрожают благополучию и безопасности империи!

Султан опустил взор к полу и глухо добавил:

– Все думают, что из-за смерти сына я стал слаб и уже не в состоянии управлять державой. – Мурад сжал кулаки. – Они ошибаются, Халиль. Вот увидишь, у меня еще достанет сил, чтобы в последний раз послужить своему народу.

Султан нахмурил брови и почесал лоб. Некоторое время он молчал, словно собираясь с мыслями, но затем вновь поднял на визиря свой тяжелый взор.

– Что там с Хизиром? Ты нашел способ вытянуть из него правду?

Халиль ждал этого вопроса. Уже целый месяц убийца принца Алаэддина и его детей сидел в темнице и отказывался выдавать своих сообщников. Он уверял, что действовал в одиночку, а в качестве мотива называл личную обиду на принца. Самые страшные пытки оказались бесполезны – Хизир продолжал упорно твердить одно и то же. Через неделю после заключения в Эдирне к пленнику пожаловал сам повелитель с тем, чтобы лично допросить убийцу своего сына. Однако даже присутствие султана не позволило вытянуть из покалеченного узника ни слова. Такая несговорчивость разозлила Мурада. В порыве гнева он выхватил свой меч и изрубил бы Хизира на куски, если бы не увещевания великого визиря, который умолял не торопить смерть узника. С большим трудом Мурад сумел подавить ярость, но потом еще долгое время пребывал в чрезвычайно скверном настроении, вновь замкнувшись в себе.

Сам же великий визирь не терял времени даром. Все свои средства он сосредоточил на поисках семьи Хизира. Это был единственный ключ, позволяющий раскрыть тайну, которую скрывал бывший сановник. Работа была не из легких, кто-то приложил все усилия к тому, чтобы поиски зашли в тупик. Кроме того, Халиля не оставляла мысль, что родственников убийцы могли уничтожить в первую очередь, устранив тем самым единственный способ подавить волю пленника.

Однако упорство визиря вскоре принесло свои плоды – через месяц удалось найти и допросить одного из дальних родственников Хизира, то был старик, о котором, судя по всему, забыла даже его родня, вероятно, поэтому заговорщики не стали его трогать. Он знал немного, однако для Халиля и этого оказалось вполне достаточно. Через неделю люди визиря напали на след, и вскоре в их руках оказалась практически вся семья Хизира. Это была личная победа визиря, и он ликовал. Теперь оставалось надеяться, что сердце убийцы еще не настолько очерствело, чтобы, видя муки своих родных, не возжелать помочь хотя бы им.

Халиль ждал вопроса повелителя и знал, что на него ответить.

– Преступник близок к тому, чтобы рассказать нам все, что знает. Мы уже вытянули из него сведения, каким образом он сумел пробраться в покои принца незамеченным. В этом деле был замешан кое-кто из охраны вашего сына, но этих людей уже нет в живых. Имена основных заговорщиков этот презренный пока не называет, но это вопрос времени. Обещаю, к концу недели мы узнаем от этого человека все, что нам нужно.

– Поторопись, Халиль, – прорычал султан. – Я не могу дышать одним воздухом с этим шакалом! Пусть выдаст свою стаю и отправляется на суд к Аллаху! К концу недели буду ждать от тебя подробный отчет.

Халиль почтительно склонил голову, ожидая дальнейших распоряжений султана.

– Теперь можешь идти, – сказал Мурад. – И помни: сейчас ты – мое доверенное лицо, я отдал в твое распоряжение и свою империю, и своего сына. Постарайся не подвести меня.

Пожелав падишаху долгих лет жизни, Халиль вышел в коридор и лишь теперь смог перевести дыхание.

Сейчас в руках великого визиря сосредоточилась огромная, практически неограниченная власть в Османском государстве, но султан, похоже, был готов дать ему гораздо больше. Ни отец, ни дед Халиля не могли мечтать о таком безраздельном могуществе! В детстве они учили его беспрекословно повиноваться султанам и выполнять каждое повеление без трепета и сомнений, но теперь Халилю этого показалось мало!

На пути к вершинам власти он преодолел множество опасностей, отправил на тот свет не одного конкурента, и вот, добившись всего, о чем мечтал, Халиль был вынужден стать простым исполнителем султанской воли! Даже его собственная жизнь зависела от прихоти повелителя, ибо он в любой момент мог превратить могущественного визиря в пыль, что прибивается к подошвам бедняков на рыночной площади Бедестана[25]! И хотя Халиль знал, что Мурад никогда бы так с ним не поступил, опасения были отнюдь не беспочвенны. Он не раз слышал о шелковых шнурках, которыми евнухи душили неугодных сановников. Другим султан отправлял этот шнурок в качестве подарка, и вельможа сам приводил приговор в исполнение. Сколько уже таких приговоров было вынесено за последние годы, и сколько несчастных сгинуло бесследно в мрачных коридорах султанского дворца!

От всех этих мыслей визирю стало не по себе, однако его мрачные размышления прервали громкие голоса, которые раздавались из смежного коридора. Через несколько секунд из-за поворота появилась группа вельмож, во главе которых шел невысокий круглолицый человек, хорошо знакомый великому визирю.

– Шехабеддин-паша?! – Халиль был крайне удивлен такой встрече. – Что ты здесь делаешь?

– Приветствую тебя, визирь, – сказал, поклонившись, Шехабеддин и расплылся в улыбке. – Я прибыл сюда по приказу нашего повелителя!

Хотя Халиль прекрасно понимал, что без приказа государя этот презренный человек никогда бы не посмел явиться в столицу, такой ответ сильно уязвил его самолюбие.

– С какой же целью государь вызвал тебя? – поинтересовался визирь, хищно вглядываясь в лицо своего давнего соперника.

– Об этом мне не сообщили, – пожал плечами вельможа. – Но, вероятно, дело срочное, если я потребовался султану.

– Наш султан чрезмерно добр к своим слугам, – холодно сказал Халиль. – Он простил тебя за твои военные промахи, но не стоит думать, что он позабыл о них. Благосклонность нашего повелителя заслужить легко, но гнев – еще проще, так что впредь будь аккуратней, паша.

Улыбка Шехабеддина несколько потускнела, однако он быстро справился с собой и дружелюбно ответил:

– Моя жизнь – ничто. Я с радостью готов принести ее в жертву нашему властелину!

– Не нужно пустой болтовни! – резко перебил его Халиль. – У Железных ворот сложили головы многие тысячи наших солдат, ты же сдался в плен, предпочитая позор достойной смерти. И вот теперь ты стоишь передо мной, целый и невредимый, пытаясь уверить меня, что для тебя жизнь не имеет никакого значения? В таком случае знай: я не султан, тебе не нужно передо мной оправдываться! Но если повелитель доверит твою жизнь в мои руки, хорошо подумай, какие аргументы ты приведешь, чтобы спастись от неминуемой кары.

Не дожидаясь ответа, Халиль резко развернулся и пошел прочь, пытаясь совладать с нахлынувшим на него гневом. Он не сомневался, что этот разговор скоро станет известен повелителю. Шехабеддин-паша был довольно влиятельной фигурой во властных кругах Османской империи, и еще никто не смел разговаривать с ним подобным образом. Однако даже ему недоставало сил тягаться с великим визирем, и Халиль это знал. Он считал свои слова вполне справедливыми, потому ни за что не стал бы извиняться за сказанное, даже если того потребует султан!

Однако визирь был раздосадован отнюдь не из-за того, что в порыве гнева опустился до угроз. Он не понимал, почему повелитель не сказал ему ни слова о приезде Шехабеддина. До сих пор Халиль считал, что пользуется полным доверием Мурада, ведь раньше у государя не было от него тайн. Почему же он не предупредил его о своих планах на этот раз? И что это за срочная миссия, ради которой Шехабеддин так спешно явился в столицу?

Халиль предчувствовал недоброе. Его интуиция говорила, что в Османском государстве грядут роковые перемены, а за долгие годы при султанском дворе он научился доверять интуиции, которая еще ни разу его не подводила.

Не подвела она его и теперь…


* * *

В тот вечер великий визирь допоздна работал в своем кабинете, расположенном неподалеку от покоев султана. Глаза уже начинали слипаться, и, рассудив, что остальные дела могут подождать до завтра, он стал собираться домой. Поместье Халиля находилось совсем недалеко от дворца, и в хорошую погоду можно было без труда преодолеть этот путь пешком. Однако в распоряжении визиря всегда находилась повозка, готовая в любой момент доставить его в нужное место.

Едва Халиль вышел в коридор, как мимо него пробежало сразу несколько евнухов, состоявших на службе в гареме. С ужасом в глазах они без устали судачили друг другу о каком-то «ужасном происшествии». Остановив и расспросив одного из них, Халиль узнал, что этой ночью в темнице тяжело ранили какого-то узника.

По спине визиря пробежал холодок.

«Неужели они добрались до него? – промелькнула мысль в его голове. – Но как? Я же принял все возможные меры!»

Через несколько минут Халиль спустился в подземелье, где находились пленники, и быстрым шагом направился в его самый дальний конец. Впереди, в полумраке, царило непонятное оживление. У одной из темниц столпились четыре стражника, главный тюремщик и еще несколько незнакомых людей, по-видимому, врач и тюремная прислуга.

Заметив визиря, все расступились и притихли. Халиль перешагнул через порог, ведущий в камеру, и глухой стон вылетел из его груди.

Кара-Хизир, убийца Алаэддина и его детей, неподвижно лежал на полу. Из перерезанного горла все еще сочилась живая кровь, поблескивая в неровном пламени факелов. Глаза мертвеца неподвижно глядели в потолок, а на лице его не было ни страха, ни ужаса, ни печали, а только безмятежное спокойствие.


Глава 6

Ноябрь 1443 года

Первые победы


3 ноября 1443 года

Сегодня нас ожидало первое серьезное столкновение с армией османов.

Как и предвидел Янош Хуньяди, турки одним мощным броском перерезали нам путь к отступлению на запад, а затем стали готовиться к решающему сражению. Османы разбили свой лагерь на опушке возле реки Моравы, несомненно, планируя дать бой именно в этом месте, однако наш воевода сумел выманить их в поле недалеко от города Ниш. Место он приметил заранее и сумел как следует подготовиться к предстоящему сражению.

Турки появились ранним утром третьего ноября и развернули свои войска на другом конце поля. Их армия была велика – она примерно вдвое превосходила нас числом. Тем не менее было заметно, что наши противники привели с собой большое количество плохо обученных крестьян, набранных из подконтрольных османам христианских деревень и городов. Многие из этих несчастных испуганно озирались по сторонам, другие недобро поглядывали на турецких чаушей[26] размахивающих плеткам над их головами. Не слишком надежные воины, впрочем, недостаток профессиональных солдат ощущался и у нас, поэтому исход битвы в конечном счете должны были решать талант командиров и военная удача.

Солнце едва взошло, когда две армии схлестнулись в жестокой битве.

Волна за волной обрушивались османы на позиции христиан, однако так и не смогли добиться успеха. Потеряв убитыми несколько сотен человек, турки отступили, но лишь затем, чтобы, перегруппировавшись, атаковать снова.

После ожесточенной схватки правый фланг нашей армии стал медленно отступать и османы, издавая победные крики, ринулись на крестоносцев, желая обратить их в бегство. Однако отступление происходило организованно, и турки каждый раз наталкивались на железную стену из щитов и копий. Османский командир, увидев, что на правом крыле его войскам сопутствует успех, послал им на помощь дополнительные силы. Турки полагали, что уже завладели инициативой, и остервенело рвались вперед, подбадриваемые победным боем литавр и пронзительным воем медных труб.

В тот момент, когда османы вклинились в ряды христиан достаточно глубоко и стали теснить их по всему фронту, Янош Хуньяди подал знак своим военачальникам, и протяжный гул десятков боевых рогов разнесся по полю битвы, перекрывая звуки турецкого оркестра.

Османы не сразу поняли, что произошло, и продолжали напирать на плотно сбившиеся ряды крестоносцев. В этот момент наша тяжелая кавалерия показалась из-за холмов. Увидев это, турецкий военачальник стал поспешно отдавать новые приказания, но было уже слишком поздно.

Противник попался на нашу уловку. Многие тысячи турецких солдат оказались в ловушке, когда стальная лавина закованных в доспехи христианских рыцарей обрушилась на них с тыла. В тот же самый момент раздался новый сигнал, и тяжелая пехота крестоносцев вдруг прекратила отступление и, выставив мечи и копья, принялась буквально перемалывать застигнутых врасплох магометан. Оказавшись в прямом смысле слова между молотом и наковальней, турки в мгновение ока утратили боевой дух и бросились врассыпную, помышляя лишь о том, чтобы спасти свои жизни.

В считаные минуты османская армия была деморализована, что и предрешило исход битвы. Отчаянно пытаясь переломить ситуацию, турецкие военачальники пустили в ход последние резервы, преимущественно состоящие из янычар. Эти воины сражались без страха и гибли с улыбкой на устах, но даже они были не в силах сдержать натиск тяжелой кавалерии. Вскоре все до единого янычары оказались перебиты или втоптаны в грязь копытами лошадей. Бой продолжался еще около часа, пока немногие оставшиеся в живых турки не обратились в бегство, преследуемые нашей конницей.

Среди бегущих я заметил и османского полководца. Отбросив свое знамя и растеряв всю свиту, он спешил укрыться в лесной чаще, которая виднелась неподалеку. Заметив это, я пришпорил коня и бросился следом. После утомительного многочасового сражения силы моего скакуна были на исходе, но я был уверен, что их еще хватит для этого безумного броска.

Османский военачальник не сразу услышал погоню и, уже уверовав в свое спасение, хотел сбавить темп, однако, увидев меня, снова попытался оторваться.

Гул битвы быстро остался позади, и вот мы уже мчались вдоль реки, распугивая притаившихся в камышах уток. Конь турецкого офицера был хорош, но недостаточно вынослив и силен, чтобы долго выдерживать галоп с закованным в тяжелые доспехи всадником на спине. Мой же все еще был способен сохранять набранный темп, и я знал, что этого будет достаточно.

Вскоре дистанция между мной и османских полководцем начала сокращаться, я уже видел вспотевшее и перепуганное лицо агарянина, когда из леса выскочил огромный отряд сипахов. Они появились со всех сторон и уже вскинули луки, готовясь нашпиговать меня стрелами.

– Стойте! – услышал я знакомый голос. Вперед выехали двое мужчин в отливающих золотом юшманах[27] и высоких шлемах. В одном из них я сразу же узнал Ису, таинственного силяхдара, с которым встречался Янош Хуньяди еще в начале похода.

– Ты действительно прыток, Константин, не напрасно воевода доверяет тебе, – произнес Иса, и на губах его промелькнула улыбка.

– Похоже, на твой счет он ошибался, – выдохнул я, уже готовясь к смерти.

Иса покачал головой и взмахнул рукой, но вместо того, чтобы пустить в меня стрелы, сипахи опустили оружие.

– Ты многого не знаешь. – Османец окинул меня взглядом. – И не понимаешь.

В этот момент к нему обратился второй всадник – сурового вида воин с крючковатым носом и длинной черной бородой:

– Мы теряем здесь время, а путь неблизкий.

Иса почтительно склонил голову, сделал знак отряду, и через секунду всадники сорвались с места и устремились в сторону реки.

– Прощай, Константин, – махнул на прощание Иса. – Если на то будет воля Господа, мы еще встретимся!

С этими словами он пришпорил своего коня и бросился догонять своих товарищей.

Еще некоторое время я не двигался с места, решительно не понимая, что произошло. Продолжать погоню не имело никакого смысла – османский полководец давно скрылся в чаще. Поэтому я возвращался в лагерь, и голову мою занимали все новые вопросы.


* * *

Когда сражение подошло к концу, солнце стояло в зените, и уставшие воины грелись в его лучах, устроившись на бивуаке недалеко от места битвы. Само поле сплошь было усеяно мертвыми телами и тяжелоранеными бойцами. Крестоносцы бродили туда-сюда, высматривая своих товарищей и добивая раненых врагов. Повсюду валялись сломанные копья, щиты, доспехи, порванные знамена и флаги османов.

Отдав последние распоряжения своим людям, я спешил на встречу с воеводой и внимательно осматривался по сторонам, пытаясь хотя бы приблизительно оценить потери нашего войска. Это сражение не прошло бесследно и для меня – клинок одного из сипахов с такой силой опустился на мою кирасу, что ее нагрудник треснул попал. Если бы этот страшный удар пришелся на незащищенное место, я бы наверняка был уже мертв, однако этой участи удостоился сам обидчик – ответным ударом я пронзил его кольчужный доспех, да с такой силой, что потом мне стоило немалых трудов вытащить лезвие меча из мертвого тела.

Неподалеку от места битвы располагался лагерь военнопленных. Там за наскоро возведенной изгородью сидели, понурив головы, пленные турки. Полураздетые, перепачканные грязью и кровью, в большинстве своем раненые – они представляли собой довольно печальное зрелище и вызывали сейчас жалость, хотя пару часов назад каждый из них, не колеблясь ни секунды, мог оборвать мою жизнь. Но теперь я видел перед собой не грозных воинов-османов, наводящих ужас на весь христианский мир, а обычных испуганных людей, которые оказались на этой войне не по зову сердца, а по приказу и принуждению. Я не мог поверить, что они могли добровольно оставить свои дома, свою семью, своих детей, чтобы умирать и убивать с именем своего Бога на устах. Но разве не жесток такой Бог, который разлучает жен и мужей, отцов и сыновей ради того, чтобы они отдавали свои жизни и забирали чужие, прославляя его имя?

С другой стороны, много крови пролилось и в христианском мире. Даже из-за подозрений в ереси теперь можно запросто отправиться на костер или сгинуть в ужасных застенках инквизиции. Об этом я был хорошо осведомлен, путешествуя по западным землям. Я слышал и видел много жутких вещей, каждый раз содрогаясь при мысли, на какие ужасные деяния способен человек, особенно тот, кто полагает, что совершает правосудие от имени Господа. Такие люди уже давно узурпировали право распоряжаться жизнью и смертью. Даже всесильные короли и императоры не всегда решаются бросить открытый вызов Церкви. Тех же, кто смеет оспаривать этот несправедливый порядок, безжалостно преследуют, пытают, а затем передают светским властям, чтобы те «обратили плоть грешников в пепел».

Но когда и почему западные королевства стали жертвой столь опасного лицемерия? Отчего воля отдельных людей именуется «волей Господа» и обращена против тех, кто не боится поднимать свой голос в защиту справедливости и закона?

«Нет, – отвечал я себе. – Здесь нет и не может быть ничего общего с учением Христа. Погрязшие в разврате и купающиеся в роскоши отцы церкви возвели свой собственный культ. Он основан на страхе невежественной толпы и кострах инквизиции».

И хотя я тоже сражаюсь под знаменем Иисуса Христа, славя имя его и обращаясь к нему в своих молитвах, на эту войну меня привело отнюдь не религиозное рвение…

Взглянув еще раз на пленников, сидевших на земле, я пошел прочь. Мне было хорошо известно будущее этих людей: большинство попытаются обменять на рыцарей-христиан, за других потребуют выкуп. Судьба остальных была плачевна: их убивали или делали рабами. Сам Янош Хуньяди не поощрял убийство пленных и старался по возможности использовать их более эффективно. Так, например, они занимались обустройством лагеря, рыли выгребные ямы, чистили конюшни и выполняли множество других задач, которыми часто пренебрегали обычные воины.

Пройдя через все поле, я наконец нашел Хуньяди, который разбил свой шатер на месте ставки османского главнокомандующего. Он уже успел снять свои тяжелые доспехи и сейчас прогуливался в удобном походном одеянии, неотлучно сопровождаемый своими мадьярскими телохранителями. Заметив меня, воевода подал знак своей охране, и рыцари расступились.

– А вот и наш герой! – Янош похлопал меня по плечу, затем, обратив внимание на треснувший нагрудник, добавил:

– Жаркая сегодня вышла схватка, не так ли?

– Турки – прирожденные наездники, – ответил я, вспоминая страшные мгновения битвы. – Их кони быстры, а стрелы разят без промаха. Я потерял половину своего отряда.

– И все же ты и твои люди показали себя блестяще, – одобрительно кивнул Янош Хуньяди. – Все произошло в точности так, как я задумал. Их конницу нужно было нейтрализовать любой ценой, ты, надеюсь, и сам это понимаешь.

К своему сожалению, я понимал это лучше других, ибо знал, что веду своих людей на смерть. Нам предстояло совершить невозможное – сковать легкую конницу турок и не допускать ее к месту сражения. Для этого я разбил все свои силы – две с половиной сотни бойцов – на небольшие отряды по сорок – шестьдесят человек, доверив их проверенным в боях людям. Нанося стремительные удары, которые Джакобо называл змеиными бросками, мы так же стремительно удалялись, вынуждая турок постоянно отвлекаться на свой тыл. После двух часов такой игры в кошки-мышки люди с трудом держались в седлах, а кони уже не развивали нужной быстроты бега, однако, несмотря на потери, задача была выполнена.

В не меньшей степени Янош Хуньяди был доволен и собой, ведь он единственный, кто настаивал на том, чтобы дать туркам открытый бой, в то время как остальные предлагали отступить в Ниш. К счастью, король Владислав поддержал позицию Хуньяди, и после этого все споры утихли.

– Турки быстро учатся на своих ошибках и наверняка извлекут урок из этого поражения, – сказал воевода, поглядывая на усеянное трупами поле. – Легких побед впредь ожидать не стоит. Впрочем, крупных сражений, на мой взгляд, не предвидится вплоть до самой Софии. Полагаю, османы попытаются закрепиться там.

– Стены Софии крепки, и турки не сдадут город без боя, – заметил я. – Осада может затянуться до зимы, а это гибельно для нашей армии. Неужели ты надеешься занять город до холодов?

Янош посмотрел на меня с легкой улыбкой – в любой ситуации у него всегда был наготове план действий, и на этот раз он сказал с полной уверенностью:

– Мы будем в Софии еще до начала декабря.

Я не стал высказывать свои сомнения вслух, хотя и не мог разделить подобной уверенности. Путь до города был неблизким, да и турки, хотя они и разбиты наголову, все еще могли оказать серьезное сопротивление. Однако я верил в талант своего воеводы и поэтому убеждал себя, что все будет именно так, как он сказал.

– Есть еще одно, о чем ты должен знать, – произнес я. – Сегодня во время сражения я видел Ису.

Триумфальная улыбка тут же сползла с лица Яноша Хуньяди.

– Где ты его видел? – не глядя в мою сторону, спросил он.

– Неподалеку от места сражения. Он возглавлял отряд сипахов, – я запнулся, воскрешая в памяти недавние события. – Впрочем, был там еще чернобородый воин, к которому Иса относился с большим почтением.

Хуньяди разгладил усы, и его лицо немного просветлело.

– Забудь обо всем, что ты видел, – посоветовал он мне. – И не смей никому рассказывать об этом случае.

Я кивнул, сознавая, что, если не буду следить за языком, воевода может запросто лишить меня и языка, и жизни.

В этот момент из-за пригорка появилось несколько всадников. Впереди ехал статный юноша лет двадцати. Я быстро узнал в нем короля Владислава. Он скакал в отливающих серебром латных доспехах на белоснежном жеребце в сопровождении эскорта из дюжины знатных рыцарей, которые двигались чуть позади него.

Охрана Хуньяди почтительно расступилась, пропуская короля.

– Прекрасная победа, Янош! Этот день войдет в историю крестовых походов! – торжественно воскликнул Владислав. Его лицо светилось от радости. – Передай войскам от моего имени, что сегодня они заслужили отдых. Пусть сейчас же достанут бочки лучшего вина и накормят солдат до отвала. Я хочу, чтобы в будущих битвах они проявили такую же стойкость духа и верность святому делу, которому присягнули, отправляясь в этот поход.

– Ваше Величество, – поклонившись, воевода обратился к королю. – Я хотел бы переговорить с вами относительно дальнейших наших действий. Следует решить ряд важных вопросов…

– Сегодня никаких военных советов, Янош, умоляю тебя. – Владислав изобразил несчастный вид. – Пусть твои грандиозные планы подождут до завтра, когда рутина похода вновь возьмет свое, а сегодня я приказываю праздновать победу так, чтобы сам султан, сидя в Адрианополе, услышал победные крики нашей доблестной армии и затрясся от злобы!

– Как прикажете. – Янош смотрел на молодого короля, и в его глазах читалась отеческая забота. – Я забыл поздравить вас, ведь это был ваш первый серьезный бой, и вы достойно показали себя во время сражения.

Владислав усмехнулся.

– На моем счету нет ни одного убитого турка, – разочарованно сказал он. – Если бы ты позволил мне вмешаться в битву на час раньше, то убедился бы, что подаренный тобой клинок я ношу не только для красоты.

– Я не хотел подвергать вашу жизнь опасности, – произнес воевода. – Безопасности короля следует уделять повышенное внимание. Каждый солдат в моей армии с радостью пожертвует жизнью ради вас.

– Я тоже солдат крестовой армии! – резонно заметил Владислав. – И не хочу, чтобы моя корона давала какие-либо привилегии на поле брани.

– Обещаю, что в следующий раз вы сможете принять в битве самое непосредственное участие, – спокойно промолвил Хуньяди. – Все же чрезмерно рисковать тоже ни к чему. Ваша жизнь намного ценнее жизней каждого из нас, и, если вы пострадаете, боевой дух армии упадет, а успех нашего дела окажется под угрозой.

Король задумчиво посмотрел на воеводу.

– Я, конечно, ценю твою заботу, но не следует переоценивать опасность. Меня охраняют лучшие рыцари Европы, и я не собираюсь отсиживаться в тылу. Мои люди должны видеть, что их король бьется плечом к плечу рядом с ними!

Конь Владислава зафыркал, словно поддерживая слова своего господина, а король в свою очередь ласково похлопал того по шее.

– Вы вольны поступать так, как считаете нужным, – вздохнул воевода. – Я не могу указывать вам, что следует делать.

– Верно, – усмехнулся Владислав, радуясь, что смог одержать победу в этом споре. – Не можешь. Я ценю твои советы, но оставь мне возможность принимать собственные решения. Солдаты должны видеть во мне предводителя и верить в меня, а твоя слава затмит любого.

На это Хуньяди нашел что возразить.

– Я всего лишь верный вассал Вашего Величества, и едва ли история вспомнит мое скромное имя. Но у вас впереди великое будущее и великая цель. Ваше имя будут помнить еще многие поколения благодарных потомков. Но я прошу помнить об уроках, которые давал. Поверьте, благоразумие не есть трусость, а храбрость не выражается в опрометчивых поступках. Путь к успеху лежит через осторожность, а неоправданный риск может погубить дело. Мы ведем войну, тут важен холодный расчет и трезвый взгляд. Ничто не должно затуманивать ваш рассудок и отвлекать от главной задачи – победы над врагом. Научитесь контролировать свои эмоции, и перед вами склонятся могущественнейшие из монархов. Недаром ведь говорят, что власть над собой – высшая власть.

Владислав задумался над словами воеводы. Похоже, что события, происходившие с ним в прошлом, все-таки научили его прислушиваться к мудрости своего преданного вассала.

– Я приму это сведению, – после непродолжительной паузы изрек Владислав. – Сейчас мне пора ехать, вечером прибудет большая делегация из Ниша, вероятно, будут благодарить нас за то, что мы спасли их город от турок. Ты будешь присутствовать?

– Разумеется. У меня есть к ним пара просьб, которые, я надеюсь, они выполнят хотя бы из чувства благодарности к своим спасителям, – говоря это, Хуньяди то и дело поглядывал в сторону городских стен, над которыми реяли знамена венгерского короля и трансильванского воеводы. Таким образом местный князь старался выразить всемерную поддержку крестовому походу, но по взгляду воеводы я понял, что он рассчитывает на более существенную помощь.

– Вот и славно, – Владислав бросил на меня короткий взгляд и снова обратился к воеводе. – Тогда до вечера.

Развернув и пришпорив коня, король удалился в сопровождении своего эскорта.

Янош проводил всадников долгим взглядом и озабоченно вздохнул, скрестив руки на груди. Я не хотел мешать его раздумьям и молча стоял рядом, улавливая легкое дуновение свежего осеннего ветра, что приносил немыслимое облегчение после удушливого смрада недавней битвы.

Наконец воевода прервал затянувшееся молчание.

– Что ты думаешь о нашем короле, Константин? – как бы невзначай спросил он.

Я не знал, что именно хочет услышать от меня Хуньяди.

– Всякого влечет своя страсть, – пожал плечами я. – Для Владислава это было первое крупное сражение, и он одержал в нем блистательную победу. Этот успех пьянит и запросто может вскружить ему голову, а молодость и темперамент короля только подливают масла в этот огонь.

– Ты говоришь так, будто хорошо знаком с ним, – усмехнулся Хуньяди.

– Нет, но я хорошо помню себя в его годы, когда мне пришлось выдержать свой первый серьезный бой. Ты тоже должен помнить тот день. Ведь тогда у реки Сава полегло много людей с обеих сторон…

– Я помню, – тихо произнес Хуньяди, глядя куда-то вдаль. – Турки готовили западню и атаковали стремительно – из густого тумана, так что не сразу удалось разобрать, где свои, а где чужие. В результате весь авангард был уничтожен, но тебе каким-то чудом удалось выжить…

– Господь милосерден к глупцам, – пожал плечами я.

– Можно ли объяснить твое спасение только этим?

Я заметил искорки подозрения в глазах воеводы.

– У меня нет для тебя другого ответа. Но ты хотел узнать, что я думаю о Владиславе? Так вот слушай, ибо я знаю, что за огонь пожирает его душу.

Помолчав немного, я продолжил:

– В тот день, когда турки набросились на нас подобно диким зверям, я едва ли был старше нашего короля и еще не успел отличиться в бою. И хотя страх сковал мою душу, я сражался с яростью загнанного волка, и враги один за другим падали под разящими ударами моего клинка. Из моих товарищей не уцелел никто. Они были намного лучше, сильнее и опытнее меня, но это их не спасло. Как и я, они не верили, что их земной путь может оборваться вот так, в единый миг. Мы еще не умели ценить человеческую жизнь, а наши сердца не ведали боли утрат.

Именно тогда я впервые увидел этот отвратительный лик смерти, и душу мою пронзил ледяной ужас. Многое во мне изменилось с тех пор. Я научился ценить каждый дарованный мне день, и стараюсь наполнить его смыслом, чтобы в час своего конца не сожалеть о минувшем.

Похоже, воеводу заинтересовал мой рассказ, поэтому я продолжил:

– Даже будучи королем, Владислав остается обычным человеком со своими страстями и слабостями. В нем я вижу себя каких-то пять-шесть лет назад – двадцатилетнего юношу, энергичного, гордого, честолюбивого и бесстрашного. Он так же, как и я в его годы, презирает смерть, а еще больше – трусость. Голос разума не может заглушить в нем все эти чувства, лишь зрелость и опыт смогут изменить его.

Янош Хуньяди выслушал меня и некоторое время размышлял над сказанным. Наконец он проговорил:

– Да, ты все понял верно. Владислав слишком молод и горяч, чтобы оценить опасности, которые окружают его в этом походе. Но это далеко не все…

Хуньяди посмотрел на своих телохранителей и, приказав им ждать его возвращения, предложил мне пройтись. Мы миновали несколько групп христианских рыцарей, которые шумно отмечали минувшую победу. Им, похоже, уже выдали обещанное королем вино, и теперь они поочередно славили имена святых, что покровительствовали им в этом походе. Лишь удалившись на почтительное расстояние, где не было ни единой живой души, воевода спросил:

– Ты знаешь, почему Владислав отправился в этот поход?

– Вероятно, по настоянию папы римского, – ответил я. Это был самый очевидный ответ из всех возможных.

– И да, и нет, – покачал головой Хуньяди. – Видишь ли, венгерскую корону Владислав получил при условии, что он окажет всестороннюю поддержку крестовому походу.

– Война религиозная – всего лишь прикрытие для политических интересов. Это всем хорошо известно, – пожал я плечами.

– Но только не для Владислава, – произнес воевода, поднимая указательный палец к небу. – Во-первых, церковь серьезно занималась воспитанием нашего короля, и сейчас он, пожалуй, действительно верит, что наш поход санкционирован самими небесами, и едва ли допускает в свое сердце сомнения на этот счет. В этой мысли его не устает укреплять кардинал Чезарини, который больше полагается на силу молитв, чем на сталь меча.

По лицу воеводы пробежала недобрая тень, и лишь затем он продолжил:

– Во-вторых, для Владислава этот поход – лучший способ доказать, что он достоин короны, которую носит. Ведь борьба за венгерский престол еще не окончена, и очень многие желали бы видеть на троне другого представителя рода Ягеллонов. Но Владислав считает себя выше этих политических дрязг и не стремится к борьбе за власть. Больше всего он мечтает прославить свое имя, превзойти в этом своих великих предков и тех, кто живет ныне. Помыслы его чисты, но в этом и заключается его слабость… Он совсем не ценит собственной жизни.

Янош потер подбородок и продолжил:

– Пока Владислав наслаждается плодами своего триумфа, мы должны подумать над тем, как обеспечить ему безопасность.

– Короля и так охраняют день и ночь, – возразил я. – Он не пьет, не ест и не надевает ничего, что не было бы как следует проверено его слугами.

– Нет, – оборвал меня воевода. – Я хочу, чтобы кто-то защищал его во время сражения. Следил за ним, давал советы, если нужно. На поле боя мне сделать это будет трудно, сам понимаешь.

Заложив руки за спину, Хуньяди добавил:

– Его жизнь дорога мне, как своя, и доверить ее защиту я могу только проверенным людям, – он посмотрел на меня.

Я быстро понял, к чему клонит воевода.

– Ты хочешь, чтобы я охранял Владислава во время сражения? Это безумие! Меня никогда в жизни не подпустят к королю!

– Речь не идет, чтобы охранять его мечом, – спокойно сказал Янош Хуньяди. – Я просто хочу, чтобы ты следил за ним и не давал ему совершать самоубийственных поступков.

– Король не станет слушать меня! Кто я такой?

– Герой многих сражений, – без тени насмешки сказала Хуньяди. – Я уже рассказывал королю о твоих успехах. Напомню ему еще раз, если нужно.

Венгр бросил на меня хитрый взгляд и добавил:

– К тому же в королевской гвардии и так часто говорят о тебе после того случая с их командиром.

– Какого случая? – удивился я.

– Не прикидывайся. – усмехнулся Хуньяди. – Ты ведь не каждый день ломаешь людям челюсть? А тот здоровяк пришел в себя только под вечер.

– Надеюсь, с ним все в порядке? – спросил я, с сожалением вспоминая подробности того конфликта.

– Жить будет, – ответил Янош, а затем лукаво подмигнул. – Заодно и словечко перед королем замолвит.

После воевода подошел и, ткнув пальцем мне в грудь, добавил:

– Завоюй его доверие, как ты однажды завоевал мое.

Тот разговор я запомнил очень хорошо.


* * *

8 октября 1443 года

Через два дня после битвы наша армия, пополненная добровольцами и провиантом из Ниша и близлежащих деревень, вновь двинулась в путь. Надо отметить, что Яношу Хуньяди пришлось приложить немалые усилия, чтобы уговорить жителей пожертвовать часть своих припасов для армии, а кое-что из провизии нам даже пришлось закупить.

– Где же ваше христианское благочестие?! – кричал воевода, с печалью наблюдая за тем, как пустеет его казна. – Как можно устанавливать такие грабительские цены для тех, кто пришел вас защищать?

– Тебе не кажется, – аккуратно заметил я, – что у местных крестьян и без того едва хватает провизии? А ведь впереди зима…

–Не говори чепухи! – отмахнулся от меня воевода. – Турки давно прогнали отсюда всех церковников, а значит, не осталось никого, кто мог бы грабить местных крестьян.

Воевода огляделся, нет ли поблизости кардинала Чезарини.

– Пока сюда не пожаловали епископы, местным не грозит голодная смерть. А у меня за спиной двадцать пять тысяч ртов! Некоторые-то и в поход этот отправились только для того, чтобы наконец набить себе брюхо!

Возмущенный наглостью местных купцов и феодалов, считающих возможным наживаться на крестоносцах, Хуньяди без зазрения совести объявил, что все беглые крестьяне, скрывающиеся от своих хозяев в окрестных лесах, вполне могут рассчитывать на защиту и полное прощение, если вступят в его армию. После этого под знамена Владислава встали по меньшей мере две тысячи здоровых мужчин, которые имели весьма темное прошлое и едва ли походили на добропорядочных христиан, мечтающих умереть во имя благой цели. Увидев среди добровольцев множество беглых, воров, мошенников и даже убийц, местные князья потребовали немедленно выдать их правосудию, однако Хуньяди не стал их слушать, в конце концов, за участие в походе каждый крестоносец был вправе рассчитывать на отпущение всех прошлых грехов. Спорить с категорическим ответом венгерского предводителя, за спиной которого стояло двадцать пять тысяч вооруженных воинов, никто не стал. Поэтому очень скоро мы продолжили двигаться на восток, освобождая от турок все новые территории.

Местные жители встречали нас восторженно. Они устали от долгих лет османского ига и были рады видеть воинов-христиан на порогах своих домов.

Несмотря на то что в некоторых местах турки продолжали оказывать ожесточенное сопротивление, пока еще ни один город нам не приходилось брать штурмом – горожане сами открывали ворота и впускали наши войска.

За неделю не произошло ни одного крупного сражения, видимо, турки так и не смогли собрать новую армию или, наученные горьким опытом, просто не решались завязать очередной бой.

Столь успешное начало похода вселяет в меня уверенность, что мы устраним любую преграду на своем пути!


* * *

10 октября 1443 года

Всего через неделю после битвы у Ниша мы вышли на границу с Болгарией, захватив последний крупный сербский город – Пирот. Теперь дорога на Софию была открыта. От болгарской столицы нас отделяет чуть больше пятидесяти миль, а про османскую армию по-прежнему ничего не слышно. Больше препятствий на нашем пути нет, и все верят, что взятие Софии – всего лишь вопрос времени…


* * *

19 ноября 1443 года

Мы стоим под стенами Софии.

Остался последний рывок, и одна из целей нашего похода будет достигнута!

Внимательно осмотрев высокие неприступные стены, я с уверенностью заключил, что с ходу взять город не получится. Похоже, турки пришли к точно такому же выводу. Они наглухо закрыли ворота и, судя по всему, готовятся к затяжной обороне.

Штурм будет стоить нам многих жизней, а осада займет много времени.

Когда кольцо вокруг Софии сомкнулось, Янош Хуньяди отправил в город посла с предложением к османскому наместнику сдать город миром. Ему и его людям была обещана жизнь, а также возможность свободно покинуть Софию.

Через пару часов был получен ответ. Наместник наотрез отказался сдаваться и пригрозил крестоносцам, что, если они попытаются штурмовать город, он прикажет сжечь Софию дотла вместе с жителями, и тогда христианам достанутся лишь зола и обугленные головешки.

Ответ турецкого наместника вызвал новые споры среди командиров. Одни полагали, что турки не решатся поджечь город, а значит, нужно немедленно готовиться к штурму. Другие высказывались более осторожно и предлагали для начала разузнать, что сейчас происходит в городе.

Янош Хуньяди внимательно выслушал мнения офицеров, однако сам говорил мало, и я начинал догадываться, что он вынашивает собственный план взятия города. После битвы у Ниша прошло больше двух недель, и с тех пор мы с ним почти не разговаривали. Каждый был поглощен выполнением собственной задачи: воевода занимался делами армии, день и ночь просиживал за отчетами и принимал различные депутации, в том числе весьма подозрительные… Впрочем, я старался не обращать на это внимания, ибо верил, что все затеянное им в итоге приведет нас к победе.

И вот София была перед нами. Мы не сомневались в силе собственной армии и были полны решимости идти на штурм в любое время. Стоило лишь отдать приказ.

– Привести войска в боевую готовность, – коротко произнес Хуньяди, когда прочие офицеры выдохлись от длительных споров. – Пусть ожидают моих распоряжений.

Когда участники собрания разошлись, уже начало смеркаться, и многие полагали, что воевода планирует ночной штурм, однако мне показалось, что Хуньяди задумал нечто иное.

Примерно через час, когда ночь окончательно вступила в свои права, лагерь крестоносцев пришел в движение. Воевода как никто другой знал о плохой организации христианской армии, в которой число профессиональных солдат составляло не больше половины, да и те были собраны с разных концов Европы и признавали лишь своих командиров. Поэтому он решил использовать только те части, на которые мог полностью положиться. Прежде всего это были закаленные в боях ветераны, которые воевали с ним против турок еще в Семендрии и Германштадте, когда звезда трансильванского воеводы только всходила на небосклоне мировой истории. По своим боевым качествам, а главное – дисциплине, эти отряды выгодно отличались от остального войска. Хуньяди решил задействовать в атаке на город около восьми тысяч человек. Остальным был отдан приказ ждать дальнейших распоряжений.

Для меня было непонятно: зачем бросать на штурм лучших солдат, ведь очевидно, что первая волна атакующих несет самые тяжелые потери. Однако я знал, что Янош Хуньяди никогда не совершает необдуманных поступков. Только не на войне.

Мой небольшой отряд также был избран для ночной операции. Две сотни всадников, облаченные в тяжелые доспехи, заняли свои позиции и дожидались моих приказов. Я не знал всех деталей предстоящего задания и понимал, что, возможно, посылаю своих людей на верную гибель. Но как любит повторять Джакобо: «Войны без жертв не бывает, и любая победа неизменно оплачивается кровью».

Стояла глубокая ночь. Редкие облака проносились над спящим городом, молодой полумесяц освещал голубоватым сиянием стены и башни болгарской столицы. В этот поздний час Янош Хуньяди призвал к себе всех командиров, задействованных в предстоящем штурме. Мы прибыли в ставку главнокомандующего, которая располагалась на небольшом холме прямо напротив городских ворот. Войско, уже готовое к наступлению, находилось чуть дальше и скрывалось в покрытой туманом низине, чтобы противник не успел заметить приготовлений к штурму.

Хуньяди сидел верхом на огромном широкогрудом жеребце и внимательно вглядывался в ночную тьму. Мне показалось, он пытается разглядеть что-то на стенах города. Когда все командиры собрались на холме, он обернулся к ним и проговорил:

– По моему знаку начинайте! – бросив эту фразу, воевода вновь устремил свой взор на стены.

Все вокруг стихло, ни одного звука не доносилось ни с нашей стороны, ни со стороны безмятежно дремавшего города. Только холодный осенний ветер чуть слышно шумел опавшей листвой, развевая наши знамена и флаги.

Время шло. Напряжение нарастало с каждой минутой, но воевода, подобно каменному изваянию, по-прежнему сидел неподвижно и, не отрываясь, глядел в сторону Софии, точно надеясь разрушить стены города одним лишь своим взглядом. Следуя его примеру, все командиры застыли на месте и боялись даже пошевелиться, полагая, видимо, что это может расстроить все замыслы их командира.

Я тоже неотрывно наблюдал за городом, хотя и не знал, какой сигнал ожидает получить Хуньяди. Спустя еще примерно полчаса, когда нервы у всех были и вовсе на пределе, я заметил на одной из башен Софии слабый огонек, который двигался то вправо, то влево – видимо, какой-то человек размахивал зажженным факелом. Вскоре условный знак заметили все, и обстановка немного разрядилась, однако Хуньяди продолжал ждать, не выказывая никаких эмоций и не двигаясь с места. Генералы были немного озадачены таким поведением воеводы, однако вскоре огонь вспыхнул и на другой башне.

Тогда Янош Хуньяди глубоко вздохнул и отер пот со лба. Похоже, за непроницаемой маской в эти минуты скрывалась целая буря эмоций.

– Начинайте, – хрипло произнес он, и командиры тут же бросились к своим отрядам.

Через несколько минут армия крестоносцев пришла в движение, и вскоре я увидел, как по полю маршируют отряды закованных в броню латников, следом за которыми выдвигалась легкая пехота и лучники.

Крестоносцы были разбиты на штурмовые отряды по три-четыре сотни человек в каждом. Атакующие двигались организованным строем, стараясь производить как можно меньше шума. При этом я заметил, что никакой осадной техники у них не было. Когда передовые отряды оказались почти у самых стен города, ворота Софии, словно по мановению Божьей десницы, открылись и нападающие устремились внутрь.

Османы явно не ожидали такого предательства. В городе была объявлена тревога, и до нас долетел отдаленный шум сражения. Однако битва была недолгой, и вскоре мы увидели, как повсюду спускаются зеленые флаги с полумесяцем, а на их месте водружают знамена с изображением креста. Звон мечей стал постепенно уступать победному кличу наших солдат.

Когда на востоке забрезжил рассвет, город уже был в наших руках.

Глава 7

Франдзис

Ноябрь 1443 года. Константинополь


Appetit finis, ubi incrementa consumpta sunt.

(Если рост прекратился, близится конец)

Сенека


Долгие столетия Восточная Римская империя приходила в упадок. Кондотьеры и завоеватели вторгались в пределы страны с грабительскими набегами, а измученные нуждой крестьяне поднимали одно восстание за другим.

После захвата и разграбления Константинополя крестоносцами в 1204 году на его руинах была создана Латинская империя, а остальная территория государства была поделена между небольшими княжествами. Император ромеев и его двор нашли себе прибежище в Никее[28]. В течение следующих шестидесяти лет Ромейская держава фактически прекратила свое существование. И вот в 1261 году ворота Константинополя вновь открылись перед православным императором. Им стал Михаил Палеолог, положивший начало новой правящей династии.

Михаил был умен и энергичен. Бросив взгляд на разоренную латинянами столицу и голодные глаза своих подданных, он тут же приступил к бурной деятельности. Были заключены новые торговые соглашения, восстановлены города, отстроены крепости. Жизнь понемногу начинала налаживаться.

Но несмотря на возвращение государя, империя так и не смогла восстановить своего прежнего влияния. На западе давно провозгласили свою независимость ее бывшие вассалы – Сербское и Болгарское королевства, в Анатолии боролись за власть турецкие бейлики и монгольские завоеватели. Многочисленные венецианские и генуэзские колонии прибрали к рукам всю морскую торговлю. Одна из таких колоний, Галата, раскинулась прямо напротив Константинополя, словно символизируя могущество и силу итальянских республик, которые отныне властвовали в Средиземном море.

Несмотря на эти трудности, Михаил Палеолог оказался мудрым правителем и приложил немалые усилия для укрепления страны. Окруженная со всех сторон врагами, империя все-таки смогла выстоять и начать новый этап своей истории. Казалось, что возрожденное Ромейское государство снова станет доминирующей державой на Востоке, а Константинополь вновь, как и в прежние времена, будет блистать своей роскошью.

Однако главные испытания были еще впереди.

Михаил умер в венце своей славы, а последовавшие за его смертью бесчисленные восстания и гражданские войны быстро истощили воссозданное им государство. Сопредельные державы только и ждали удобного случая, чтобы оторвать кусок от агонизирующей империи. Палеологи старались всеми силами укрепить власть в стране, однако даже между собой представители династии не могли достигнуть согласия. Междоусобные войны и дворцовые перевороты стали обычным делом. Спустя несколько десятилетий в империю из Европы была завезена страшная болезнь – «черная смерть», которая опустошила целые города, а трупы людей оставались гнить под солнцем, потому что некому было предать их земле.

Стоны и плач разносились по Ромее, но это было только началом наших бед.

Верно подметил один римский поэт: «Что бы ни творили сумасбродные цари – страдают ахейцы»[29].

Из-за чудовищного неравенства по стране прокатились многочисленные бунты. Пока алчные чиновники и купцы набивали карманы, большая часть населения страны жила в нищете, истощенная непомерными податями. Многие крестьяне, отчаявшись добиться справедливости, забирали свое нехитрое имущество и отправлялись на поиски лучшей жизни. Отныне некому было вспахивать заброшенные поля, которые быстро прорастали сорной травой или переходили в руки оборотистым иностранцам, выкупавшим землю за бесценок для своих нужд.

К моменту вторжения турок в середине 14-го столетия империя была не в состоянии оказать сколько-нибудь значительного сопротивления, и вскоре под властью османских завоевателей оказалась большая часть ее земель, а само государство ромеев превратилось в данника турецкого султана. История не знала подобного унижения со времен завоевания Рима ордами варваров!

Однако таков закон времени: на место старому всегда приходит что-то новое. Любое государство развивается подобно живому организму: рождается, растет, крепнет, затем наступает период зрелости, за которым следуют неизбежные старение и смерть.

Восточная Римская империя просуществовала более тысячи лет и по праву может считаться долгожителем. Но ничто не длится вечно…


* * *

В последние дни осени 1443 года в Константинополь вернулся царевич Феодор.

Царевич вступал в город подобно победителю – по дороге, усеянной лепестками роз, под звон колоколов и радостные возгласы толпы. Особенно радовались противники церковной унии. Наиболее вероятный претендент на престол уже не скрывал, что после смерти Иоанна разорвет постыдное соглашение с католической церковью.

Сам Марк Эфесский вышел встречать Феодора, а тот, спрыгнув с коня, преклонил колени перед митрополитом, выражая тем свое глубочайшее почтение. Увидев это, толпа разразилась еще большим восторгом.

– Да здравствует Феодор! – кричали горожане.

– Веди нас за собой! – отзывались другие.

Я смотрел на это помешательство с большой тревогой. Царевич Феодор, который за долгие годы проявил себя как слабый и никчемный правитель, теперь превратился в любимца толпы. Люди были готовы обожать его только за то, что он ненавидит латинян точно так же, как и они!

А позади царевича, разделяя всеобщее ликование, стояли его верные сторонники – вооруженные, снабженные деньгами и озлобленные на императора. Им было нечего терять, и они прибыли в город лишь с одной целью – надеть на Феодора корону василевса.

Я надвинул капюшон и поспешил во дворец – император должен выслушать меня, иначе его жизни грозит опасность!

– Георгий, ты что здесь делаешь? – Из толпы ко мне протиснулся крупный широкоплечий мужчина. Это был Андроник, комит императорских конюшен[30].

– Пришел посмотреть, что за шум, – я мотнул головой в сторону процессии. – Но теперь спешу во дворец. Извини.

Я уже хотел уходить, но Андроник догнал меня.

– Императора сейчас нет во Влахернах, – сказал он. – Он отправился на службу в Святую Софию.

– Благодарю, – поспешно кивнул я. – Значит, отправлюсь туда.

– Погоди! – Андроник замялся, было видно, что он подбирает слова. – Не ходи туда.

– В чем дело? – удивился я. – Почему мне не следует туда ходить?

Он уставился на меня, перебирая губами, но так и не выдавил ни слова. Андроник никогда не отличался исключительным умом и получил свою должность лишь потому, что умел ладить с лошадьми. С людьми у него получалось хуже.

– Ты язык проглотил? – я начинал терять терпение.

Сановник замотал головой, а на его лбу выступила испарина. Понимая, что ничего больше вытянуть из него не получится, я пошел прочь, но Андроник вновь догнал меня.

– Георгий… Извини, я несу всякий вздор. Кроме того… Мне тоже нужно в Софию.

Я покачал головой, но спорить с настойчивым конюшим не стало. Мы нашли повозку и, подгоняя кучера, устремились по мощеной камнем дороге. Улицы были немноголюдны, многие лавки закрылись очень рано, а питейные заведения пустовали. Мне было известно, что нынче во всех храмах будет происходить поминовение страшного землетрясения, поразившего Константинополь семь веков назад[31], и я полагал, что император отправился в Святую Софию именно с этой целью.

Возница высадил нас возле ипподрома, дальнейший путь нам предстояло одолеть пешком. Мы благополучно добрались до площади перед Храмом Святой Софии, но и тут к своему неудовольствию я увидел толпу людей, облаченных в черные мантии – так одевались наиболее агрессивные и ортодоксальные сторонники Марка Эфесского. Они кричали и шумели на все лады. Мне хотелось как можно скорее миновать их, но тут на площади появилась группа венецианских моряков, которые сопровождали богато одетого человека.

– Эй вы! Безбожники! – крикнул один из греков, преграждая дорогу латинянам. – Куда это вы собрались?

– Пошел прочь, собака! – ответил ему предводитель венецианского эскорта. – Если тебе еще жизнь дорога.

– Вы слышали! – воскликнул грек, обращаясь к своим товарищам в черных рясах. – Этот латинянин угрожает нам! Да кто ты такой, чтобы так разговаривать?

За спиной у нарушителя спокойствия уже собралось дюжины две фанатиков, они плевались и проклинали венецианцев, а те в свою очередь потянулись к мечам.

– Пойдем отсюда, Георгий, прошу! – потянул меня за рукав Андроник.

– Нет, погоди. – Я решил посмотреть, чем все это закончится.

Обстановка накалилась очень быстро. Один из моряков выхватил аркебузу и выстрелил над головой столпившихся греков. Те от страха закрыли головы руками, кто-то бросился наутек, а венецианцы, сомкнув строй, устремились прямо на них. Избивая и отталкивая людей, они расчищали себе дорогу в порт, однако очень скоро греки пришли в себя и стали отвечать ударами на удар. Они хватали латинян, вытаскивали по одному из строя, валили их на землю, били ногами. Кто-то притащил палки, и избиение приобрело новую силу.

Озверевшие венецианцы потеряли остатки терпения и выхватили мечи. Сразу несколько греков оказались зарублены на месте. Это охладило толпу, она отступила, а венецианский командир скомандовал своим людям: «Вперед!»

Насмерть перепуганный богач, которого защищали моряки, побросал все свои вещи и бросился к ожидавшему его кораблю. Но на него уже никто не обращал внимания. Площадь перед Софией превратилась в место настоящего сражения. Люди пускали в ход все, что попадалось под руку, даже каменная брусчатка была разобрана на снаряды.

Я огляделся по сторонам в поисках стражи – но ни одного из них не было поблизости. Куда-то исчез и Андроник.

Проклиная все на свете, я бросился в Храм Святой Софии и к своей удаче увидел нескольких гвардейцев, которые смиренно застыли перед входом в ожидании окончания службы.

– Скорее, за мной! – приказал я. Стражники переглянулись и, не задавая лишних вопросов, выбежали на улицу.

К этому времени мраморные плиты уже были перемазаны кровью, всюду лежали раненые, но свалка продолжалась.

– Именем императора, остановитесь! – кричал я, растаскивая дерущихся, пока гвардейцы пытались навести порядок.

Последнее, что удалось заметить, как один из венецианцев, словно обезумев, набросился на стражника. Затем я почувствовал резкую боль, и весь мир мгновенно погрузился во тьму.


* * *

Я пришел в себя лишь спустя несколько часов. Голова раскалывалась на части, а события минувшего дня казались мне теперь лишь страшным кошмаром. Возле постели сидела моя жена. Ее глаза были заплаканы, но вместе с тем смотрели на меня с трепетом и любовью.

«Георгий», – шептала она, гладя мою руку, и в этот момент, несмотря на дикую боль, я чувствовал умиротворение и покой.


* * *

Окончательно поправиться мне удалось через пару дней. Причиной травмы стал угодивший в голову булыжник. Слава Богу, удар был не настолько сильным, иначе все усилия лекарей оказались бы напрасными.

Уже только теперь я узнал все подробности происшествия и то, что произошло после.

Итак, толпа, подогреваемая речами сторонников Марка Эфесского, набросилась на венецианских моряков, которые сопровождали в порт католического епископа. Моряки в ответ применили оружие и убили нескольких нападавших. Убитыми оказались и несколько латинян, включая командира, который, к несчастью, являлся отпрыском одного из знатных венецианских родов.

Император потребовал тщательно разобраться в случившемся, однако ни та, ни другая сторона не согласились помогать расследованию. Сторонники Марка Эфесского опасались, что Иоанн будет рассматривать дело в угоду латинян, а венецианский наместник в городе заявил, что император ромеев вообще не вправе судить итальянцев и что он самолично определит вину своих земляков.

Напряжение между противниками и сторонниками церковной унии достигло предела, и это чувствуют все: греки, итальянцы, духовенство и сам император. Город напоминает пороховой склад, готовый взорваться в любой момент.

Едва оправившись, я поспешил во дворец. События начинали складываться скверно, и нужно было обо всем предупредить императора.

Я вошел в небольшую комнатку, отделявшую рабочий кабинет василевса от зала ожиданий, и лицом к лицу столкнулся с посетителем, которого только что принимал у себя Иоанн. Им оказался Марк Эфесский – человек замечательных качеств, с которым я был знаком много лет. В самом раннем детстве он лишился матери, и воспитанием его занималась мачеха, которая никогда не питала к своему пасынку теплых чувств. Из-за раздоров в семье он часто сбегал из дома, ища место для успокоения и уединения. Когда он свел знакомство с моими родителями, они отнеслись к нему с большой заботой и вниманием, а вскоре он стал частым гостем в нашем доме. С тех пор мы сблизились и стали почти как братья, однако жизнь определила нам разные поприща, и со временем наша связь ослабела. Даже здесь, в Константинополе, мне редко удавалось встретиться с ним лично, но мои любовь и уважение к этому человеку за все эти годы ничуть не угасли.

Марк был облачен в старую поношенную рясу небесно-голубого цвета и передвигался с большим трудом, постоянно опираясь на палку. Последние годы его мучила жестокая болезнь, вероятно, полученная во время двухлетнего заточения на острове Лемнос. Ему едва перевалило за пятьдесят, а на вид он уже сделался глубоким старцем, и никто не смог бы сказать с уверенностью, сколько ему еще отмерено судьбой. Сейчас он вел борьбу на два фронта: на одном – с неотвратимо приближающейся смертью, на другом – с католиками-унионистами, и, судя по всему, победа над последними имела для него куда более важное значение.

Рядом с Марком шел какой-то монах с удивительно бледной кожей и, что сразу же бросалось в глаза, огромным родимым пятном на левой стороне лица. Монах, проходивший первым, бросил на меня холодный подозрительный взгляд, а вскоре меня заметил и митрополит.

– Как я рад видеть тебя, Георгий! – радостно сказал Марк, заключая меня в крепкие объятия. Затем, повернувшись к монаху, он коротко произнес. – Ступай, Евгений, нам надо поговорить.

Монах склонил голову и безмолвно удалился.

– Мне сообщили о том, что с тобой случилось, – произнес митрополит. – Прости этих людей, Георгий, уверен, они не мыслили дурного.

Я улыбнулся. Марк говорил искренне и, как обычно, не хотел замечать чужие пороки.

– Я стараюсь учить людей добру, но они по простоте своей все понимают не так, как следует, – печально продолжил он. – А ведь я каждый раз говорю, что враждую лишь с латинской церковью, но не с людьми.

– Люди слушают твои речи, но слышат лишь только то, что хотят услышать, – ответил я. – Своим проповедями ты не искоренишь человеческую злобу, но подогреешь смуту, а ведь наше государство слабеет на глазах, и внутренние распри лишь приближают его конец.

– Конец есть у всего сущего, – ответил митрополит словами Вергилия. – Гораздо важнее то, как мы его встретим.

– О чем ты говоришь! – воскликнул я. – Неужели ты полагаешь, что империю уже не спасти?

– Что ты называешь империей? – ответил Марк вопросом на вопрос. – Неужели Константинополь с окрестностями еще можно называть империей?

– Не только, – возразил я. – Ведь империей мы называем и наследие, которое до сих пор хранится в наших сердцах и в памяти. Это история, культура…

– И, безусловно, религия, – тихо произнес Марк.

Я уже начинал понимать, к чему он склоняет наш разговор.

– Ты, как и я, глубоко верующий человек, Георгий, – сказал митрополит. – Только вера твоя совсем иного рода. Ты веришь, что наше государство по-прежнему велико и могущественно. Ты отказываешься осознать факт, что однажды его не станет. Ты веришь, что его еще можно спасти, и готов приложить для этого все силы. Так почему же мне отказывают в возможности защищать то, что дорого мне?

– Никто не ставит тебе преград, Марк! – возразил я. – Но ты должен понимать, что сейчас не самое лучшее время для вражды с латинянами. В конце концов, они такие же христиане, как и мы. У нас общий враг, и нужно объединить усилия для совместной борьбы. Уния – это последняя возможность получить помощь из Европы. Почему нельзя пойти по пути примирения и хотя бы теперь позабыть о былой вражде?

Марк прикрыл глаза и плотно сжал тонкие губы. Время от времени он испытывал страшные боли, которые накатывали подобно волне и отступали столь же внезапно, как появились.

– Когда-то я думал точно так же, – немного поморщившись, сказал он. – Но это было еще до того, как я посетил Флорентийский собор. Там я видел и слышал достаточно, чтобы понять, насколько заблуждался, возлагая надежды на Римскую церковь. Они говорят много красивых слов и притворяются нашими друзьями, но на деле…

Он покачал головой.

– Я знаю, что мои слова вряд ли убедят тебя, однако прошу, выслушай меня, – проговорил Марк с мольбой в голосе. – Уния не принесет пользы нашему народу. Отказавшись от веры отцов, мы, наоборот, потеряем все, что имеем. Латиняне уже давно позабыли, где обитает Бог, они ослепли от своей алчности и погрязли во грехе. Союз с Римом – это не выход.

Указав перстом на дверь императорской приемной, Марк добавил:

– Даже Иоанн признал, что подписанная им уния была ошибкой, и теперь он глубоко раскаивается в содеянном.

– Тем не менее сейчас крестоносцы успешно сражаются против султана, – напомнил я. – Как видишь, на этот раз Рим услышал наши мольбы о помощи. А сейчас мы как никогда нуждаемся в союзниках!

– Ты рассуждаешь, как и положено государственному мужу, – понимающе кивнул митрополит. – Но ты до сих пор не понял, что козни латинян ничем не лучше гнета султана. Последний хотя бы не посягает на нашу веру.

– Да, но это именно он предал Фессалоники мечу! – воскликнул я, не в силах заглушить боль в своем сердце, вызванную страшными воспоминаниями из прошлого. – Это его орды пытались осадить Константинополь и выжигали греческие поселения, уводя людей в рабство! Никто не может знать, какие действия он предпримет в будущем. Быть может, Мурад вновь возжелает завладеть этим городом.

– На все Божья воля, Георгий, – спокойно ответил Марк. – Если Константинополю суждено пасть, мы с тобой не в силах изменить его судьбу. Зачем же утяжелять страдания и сеять раскол среди людей, отдаваясь на откуп папскому престолу? Константинополь должен до конца оставаться оплотом истинной православной веры.

– Ты предлагаешь отказаться от единственной реальной помощи, которую мы можем получить для защиты города! – пытаясь воззвать к разуму митрополита, проговорил я. – Но иного выбора у нас нет! Ты говоришь мне, что все предопределено и сопротивление ни к чему не приведет. Извини, но я не верю в это! За все в этом мире следует бороться, а за свой дом – в первую очередь. Я готов принести любую жертву ради этого, пусть даже это будет моя собственная жизнь!

Марк посмотрел на меня своими добрыми глазами.

– Послушай меня, Георгий, – вкрадчиво произнес митрополит. – Я предчувствую тяжкие времена и для нашей веры, и для нашего города. И времена эти настанут очень скоро. Но запомни мои слова: мы сможем пройти через все испытания, преодолеть беды и лишения и снова набрать былую силу только в том случае, если останемся самими собой. Сохранившись как православная нация, мы продолжим путь, который наметили нам наши отцы и деды, и вновь обретем величие. Стены Константинополя – это далеко не все, чем нам надлежит дорожить.

Он положил свою бледную руку мне на грудь и прошептал:

– Сумей сохранить веру в своей душе. Это то, что ни турки, ни латиняне никогда не смогут забрать без твоего позволения, и это однажды вновь возродит наш мир.

Что же, Марк Эфесский был из тех людей, которые умеют заставить других прислушиваться к своим словам, и я молча размышлял над всем, что услышал, пока легкое прикосновение митрополита не вывело меня из этого забытья.

– Государь ожидает тебя, Георгий, – мягко промолвил Марк. – Ступай к нему и помни, что я сказал: не противься тому, что предначертано свыше, но до конца держись своей веры. И не надейся на латинян. Ты увидишь, они не смогут спасти ни наш город, ни наши души.


* * *

Встреча с императором была недолгой, но при этом весьма необычной.

Иоанн выглядел подавленным и усталым. Бесконечные ссоры между его братьями, тяжелое финансовое положение, в котором оказалась империя, неудавшаяся попытка заключить союз с западной церковью – все это тяжело сказывалось на его слабом здоровье.

На годы правления Иоанна пришлось слишком много потрясений, впрочем, то же самое можно было бы сказать о любом правителе из династии Палеологов. Его отец, мудрый и прозорливый император Мануил, в течение многих лет сдерживал натиск турок, ведя тонкую дипломатическую игру и раздувая гражданские войны внутри Османской империи, но даже ему не удалось остановить экспансию мусульман.

Иоанну можно было посочувствовать. Будучи далеко не глупым человеком и стремясь лишь ко всеобщему благополучию, он в итоге не смог дать своей стране ничего, кроме нескончаемых смут. Не лучше сложилась и его семейная жизнь. Трижды вступая в брак, он пережил всех своих жен, которые не оставили ему наследника. Императору исполнилось пятьдесят лет, и он был страшно одинок. Лишь только царица-мать всегда была ему единственной надежной опорой.

Когда я прошел в покои василевса, то увидел следующую картину: император, сойдя со своего золотого трона, нервно бродил по зале и с раздражением в голосе отчитывал человека, стоявшего перед ним на коленях. Судя по изорванной и грязной рубахе, собеседник Иоанна успел побывать в какой-то переделке.

Император заметил меня и жестом приказал подойти. Когда я приблизился, то узнал человека, которого прежде принял за оборванца. Им оказался Андроник. Мужчина глядел перед собой, словно нашкодивший ребенок, его широкое лицо было усеяно кровоподтеками, а из густой бороды вырвано несколько клочьев.

– Георгий, ты уже не раз выручал меня своим советом, помоги и на этот раз, – обратился ко мне Иоанн с надеждой в голосе.

– Я целиком в вашем распоряжении, государь.

– Ты хорошо знаешь нашего верного и любимого Андроника, – император указал на несчастного вельможу. – Так вот, венецианцы требуют от меня его голову.

Услышанное несколько испугало меня.

– На каком основании?

– Латиняне заявляют, что именно он организовал нападение на епископа, в результате которого погиб один из их офицеров, – император с укором посмотрел на Андроника. – Как видишь, они уже попытались устроить над ним самосуд, однако посланная мной стража успела спасти его от лютой смерти. Но как быть теперь? Венецианцы просто так этого не оставят.

Я задумался. В таком щекотливом деле сложно было найти единственно правильное решение. Венецианцы не прощали обид и слишком сильно влияли на жизнь Константинополя, чтобы оставить их требования без ответа.

– Андроник, – обратился я к сановнику. – Скажи, ты причастен к нападению?

Мужчина поднял на меня испуганные глаза и замотал головой.

– В тот день ты ведь что-то хотел мне сказать. Ведь так?

– Прости, Георгий, я не понимаю, – глухо проговорил Андроник.

Он что-то скрывал и скрывал неумело, однако при императоре я не стал допытываться до правды. Для того еще будет время.

– Андроник должен искупить свою вину, – сказал я после недолгих раздумий. – Однако приговор ему следует вынести от вашего имени и только после тщательного разбирательства. Пусть на суде присутствуют все, кто пожелает, но решать его судьбу должен только император.

– Едва ли венецианцы удовлетворятся этим, – задумчиво проронил Иоанн, поправляя усыпанный самоцветами венец.

– Венецианцы ищут лишь повод, чтобы навязать вам свою волю, – произнес я. – Если суд состоится, они будут вынуждены согласиться с вашим решением.

Император задумчиво поглядел на Андроника, а тот по-прежнему стоял на коленях и ловил каждое наше слово, ибо от этого теперь зависела его жизнь.

– Пожалуй, именно так я и поступлю, – сказал Иоанн, одарив меня снисходительным взглядом. – Ты все слышал, Андроник? Теперь твоя жизнь вне опасности. Однако пока я не улажу это дело, тебе и твоим близким придется пожить во дворце под охраной.

– Спасибо, государь! – Несчастный вельможа, захлебываясь слезами радости, кинулся целовать край императорского платья.

– Благодари за это не меня, а Георгия, – строго сказал ему император. – И впредь не совершай подобных глупостей.

Андроник бросил на меня полный признательности взгляд и поспешил удалиться через небольшую потайную дверцу, надежно скрытую под тяжелым пурпурным балдахином.

Когда мы остались одни, василевс медленно опустился на трон.

– Как я устал от государственных забот! – проговорил он, закрывая лицо руками. – Вот и ты собираешься покинуть меня, Георгий.

Император лишь недавно узнал, что я собираюсь отправиться в Морею, и эта новость сильно огорчила его.

– Я не стану удерживать тебя, – продолжил Иоанн. – Но обещай, что вернешься, как только твои услуги потребуются в столице.

– Ваша воля – закон для меня, – почтительно промолвил я.

– Ты, конечно, уже слышал о судьбе Димитрия? – как бы невзначай проронил василевс.

– С царевичем что-то приключилось? – спросил я, не понимая толком, о чем говорит государь.

– Он готовил заговор против меня, – пояснил Иоанн. – Лишь по просьбе матери я сохранил ему жизнь. Однако кое-кто из моих людей считает, что к этому делу причастен и Константин.

Испугавшись за жизнь своего господина, я поспешил вступиться за него, однако императора меня остановил.

– Не волнуйся, Георгий, я не хуже тебя знаю Константина. Он не опустится до такой подлости. —Иоанн вдруг помрачнел. – Жаль, что я не могу сказать того же о других своих братьях.

При этих словах я вспомнил о Феодоре.

– Государь, – промолвил я. – Несколько дней назад в столицу прибыл царевич Феодор, и в тот же самый день произошло нападение на латинян. Не кажется ли вам это странным?

Император поднял на меня глаза.

– Неужели ты полагаешь, что эти события как-то связаны?

– Не хотелось бы так думать, но я уверен, что с его приездом многие ваши враги почувствуют себя увереннее.

– И кто эти враги? – пожал плечами василевс. – Противники церковной унии? Но я уже давно прекратил их преследование, а Марк Эфесский – один из моих ближайших советников.

– Марк Эфесский тут ни при чем, – попытался объяснить я. – Он искренне верит в то, что делает, но за его спиной стоят люди, которые, прикрываясь именем нашего доброго митрополита, преследуют свои интересы…

– Довольно, Георгий! – Иоанн прервал меня взмахом руки. – Ты уже давно и преданно служишь нашей семье. Тебе доверял мой отец, и я тоже доверяю тебе, но не стоит злоупотреблять моим терпением.

– Государь, я…

– Выслушай, – повелительно промолвил император. – Мои братья уже много лет ведут скрытую борьбу между собой. Каждый из них надеется взять власть в свои руки, когда меня не станет. Я знаю, чью сторону поддерживаешь ты, и потому говорю тебе: не вмешивайся в этот конфликт, он не принесет тебе ничего хорошего.

Иоанн предостерегал меня не напрасно. Видимо, он знал о моих письмах к султану Мураду от имени Константина и переговорах с архонтами, которые я вел, желая заручиться их поддержкой для своего господина.

– Я сделаю все, как вы приказали, – покорно ответил я. – Обещаю, что воздержусь от дворцовых интриг.

Император одобрительно кивнул.

– О Феодоре не беспокойся, он скоро покинет столицу. А теперь можешь идти… Хотя нет, постой.

На несколько секунд в зале повисла тишина. Затем император, кажется, подыскал нужные слова:

– Скажи мне, ты ведь был очень близок с моим отцом… В последние годы, – начал он. – Он делился с тобой мыслями гораздо чаще, чем даже с нами. Скажи, что отец говорил обо мне? Хотел ли он, чтобы я унаследовал престол после него?

Я давно ждал этого вопроса, но до сих пор не знал, что следует ответить. Перед смертью император Мануил подозвал меня к себе и прошептал: «Мой старший сын Иоанн стал бы прекрасным правителем из всех возможных, но не для нынешнего времени. Он замышляет великое, но такое, чего требовали бы более благоприятные времена, а теперь нам требуется иной человек – не василевс, но воин, облеченный императорской властью. К несчастью, Иоанну не под силу это бремя, и боюсь, как бы из-за своих замыслов он не привел Константинополь к гибели».

– Ваш отец всегда гордился вами, – проговорил я, вспоминая лицо покойного императора Мануила – мудрое и одновременно строгое. – Он полагал, что лучшего претендента на престол из его сыновей, да и вообще среди ромеев, подыскать было бы трудно.

– Спасибо тебе, Георгий, – промолвил император, явно приободренный моими словами. Уходя, я заметил на лице василевса некоторое подобие улыбки.

Уважение и признание отца – вот чего всю жизнь добивался Иоанн. Что же, я сказал ему именно то, что он хотел услышать. Остальное императору знать необязательно.

В конце концов, какая польза от правды, если она не принесет никому счастья?

Глава 8

Халиль-паша

Роковое решение


В последнее время великому визирю пришлось провести немало бессонных ночей. Ошибки тех, на кого он так полагался, могли стоить ему очень дорого.

После убийства Хизира во дворце начался настоящий переполох. Халиль поднял на ноги всю дворцовую стражу и пообещал щедрую награду каждому, кто сможет разузнать хоть что-нибудь об этом происшествии. Были допрошены все стражники, дежурившие в тот вечер, а также заключенные из соседних темниц. От последних удалось узнать, что поздно вечером к Хизиру заходил какой-то человек, но лица его никто разглядеть не смог. Узнав имена тех, кто должен был нести караул в это время, визирь послал разыскать их, однако ни в караульной, ни в казармах их не было. Сбежать они не могли – Халиль отбирал стражников из своей личной охраны, и каждый из них был безраздельно предан ему. Да и куда им бежать – на стенах дворца день и ночь дежурили бдительные янычары-балтаджи, вооруженные секирами и луками. Они наверняка бы заметили чужака, а уж тем более несколько человек, пытавшихся выбраться за пределы сераля.

Пока шли поиски пропавших караульных, новость о таинственном убийстве быстро разлетелась по дворцу и вскоре достигла султанских покоев. Желая понять причину суматохи, Мурад выбежал из опочивальни и в окружении охраны спустился в казематы дворца, где в это время все еще находился Халиль. Великий визирь пытался что-то объяснить султану, однако тот жестом приказал ему замолчать.

– Я доверил тебе жизнь своего сына, а ты даже не смог сберечь жизнь заключенного.

Сердце визиря сжалось от страха, впервые он не знал, что сказать своему владыке. Мурад же пошел осмотреть место преступления. Презрительно глянув на покойника, он что-то тихо прошептал, а затем направился обратно в свои покои, даже не взглянув на подавленного Халиля.


* * *

Прошло несколько дней.

Халиль вновь председательствовал на заседании дивана. Вчера он еще верил, что недовольство султана удастся сгладить хорошими новостями с запада. Он надеялся, что Турахан легко нанесет поражения войскам крестоносцев и освободит захваченные христианами земли, однако сегодня его надежды были разбиты в прах.

– Сражение под Нишем проиграно, – такими словами начал свою речь гонец от Турахана.

Все присутствующие с тревожными лицами уставились на визиря. Он изо всех сил старался сохранять самообладание, хотя внутри все рокотало, словно в жерле вулкана.

«Вину за эти неудачи султан непременно возложит на меня, – рассуждал Халиль. – Очередной козырь в руках моих врагов, и всему виной моя неосмотрительность!»

Тем временем гонец продолжал зачитывать письмо своего командира.

Турахан писал, что его армия совместно с армией Касыма-паши отступает к Софии, оставляя после себя выжженную землю. Однако крестоносцы продвигаются достаточно быстро и, по его словам, вероятно, уже пересекают границу с Болгарией. Османский полководец просил у султана разрешения оставить город с тем, чтобы подготовить войска для новой битвы.

– Это все, что он хотел сообщить нам? – спросил Халиль у гонца.

– Нет. Также он просил вручить вам вот это письмо, – посланник выудил запечатанный документ.

Халиль кивнул слуге, и тот забрал письмо у посыльного.

– Я ознакомлюсь с ним позднее, – сказал визирь. После недолгого молчания он обратился к вельможам, коротко обрисовав сложившуюся ситуацию. – Турахан хочет оставить Софию, сохранив там лишь небольшой гарнизон. Султан вряд ли одобрит эту затею, но все зависит от того, как я представлю ему это дело.

– С вашего позволения, – подал голос Исхак-паша, второй визирь дивана. – Болгарская столица находится всего в двухстах милях от Эдирне, а Хуньяди преодолевал и большие расстояния за считаные недели. Может быть, следует закрепиться там и выиграть время?

– Хуньяди не пойдет на штурм хорошо укрепленного города, в котором засели остатки армии Турахана и Касыма, – рассудил Саруджа-паша, пряча руки в полы теплого кафтана. – Вероятнее всего, он блокирует город и двинется дальше. В таком случае Эдирне окажется под угрозой, потому что собрать новую армию против крестоносцев будет сложно, а из Анатолии подкрепления подойти не успеют.

– Вопрос, сумеет ли Турахан реорганизовать армию и остановить крестоносцев до того, как они явятся сюда, – сказал Исхак-паша.

– Кажется, Хуньяди смогут остановить только холод и сугробы, – недобро усмехнулся Саруджа. – Все мы знаем, с каким непримиримым и хитрым врагом имеем дело. Этот венгр, без сомнения, даст отрубить себе руку, если будет уверен, что второй сможет ухватить нас за горло. И у этого человека сейчас есть только одна цель – Эдирне, поэтому он не станет тратить время на осаду Софии. Либо крестоносцы возьмут этот город сразу, либо двинутся дальше.

– Янош Хуньяди – сильный противник, – согласился Халиль. – Но даже у него не хватит сил на эту авантюру. Оставив позади себя армию Турахана, он отрежет себе путь к отступлению и окажется в западне. Сейчас ему помогает лишь то, что он ведет бои на христианских землях, здесь такой поддержки он получить не сможет. Однако соглашусь, что сейчас рисковать не следует и наша армия в любом случае должна быть неподалеку от столицы. На мой взгляд, следует предложить государю вывести наши основные силы из Софии и занять наиболее выгодные позиции на подступах к Эдирне.

Большинство присутствующих поддержали это предложение, и после обсуждения всех деталей визирь распустил совет. Задержался только его друг и верный помощник – Исхак-паша.

– Тебе удалось что-нибудь разузнать? – осведомился Халиль, когда они остались наедине.

– Тела стражников нашли в одном из подвалов недалеко от темницы, – ответил Исхак. – Им перерезали горло. Свидетелей, разумеется, нет, каких-либо следов обнаружить тоже не удалось.

– Снова концы в воду, – покачал головой Халиль. – Мастерство и дерзость, с которой действуют эти люди, впечатляет. Однако дворец султана – не Амасья, здесь сложно что-либо утаить.

– Мои люди непрерывно ведут расследование, и я доложу, как только узнаю что-нибудь важное.

– Держи меня в курсе всего, а пока постарайся усилить охрану дворца своими лучшими людьми. Я не хочу, чтобы подобные события повторились снова.

Халиль тяжело вздохнул и добавил:

– Нам противостоит кто-то очень влиятельный. Возможно, эти люди даже восседают в совете, поэтому я попрошу тебя пристально следить за каждым пашой, беем или агой, кто так или иначе мог быть связан с недавними убийствами. Особое внимание обрати на Шехабеддина. Этот шакал снова вернулся в столицу и явно что-то замышляет,

Исхак-паша внимательно выслушал приказ визиря.

– Постараюсь сделать все, что смогу, – неуверенно сказал он, ибо слова Халиля вселили в него тревогу. – И все же я полагаю, вам следует поделиться своими предположениями с султаном. Все знают, как он доверяет вам, кроме того, вас связывают и родственные узы[32].

– Я не могу затевать с ним этот разговор, не имея достаточных доказательств, – объяснил Халиль. – К тому же повелитель больше не доверяет мне. Это целиком моя вина. Чтобы вернуть его былое расположение, я должен как можно скорее разобраться в этом деле.

Тут взгляд Халиля упал на нераспечатанное письмо, полученное им от посланника из армии Турахан-бея. Он сломал печать, пробежал глазами по пергаменту. Внезапно глухой стон вырвался из груди визиря, его рука безжизненно опустилась, и письмо выскользнуло из пальцев.

– Кажется, поражение под Нишем станет лишь началом наших бед, – прошептал Халиль пересохшими от волнения губами.

Обеспокоенный состоянием визиря, Исхак нагнулся за письмом.

– Но это не почерк Турахана, – удивился он.

– Это письмо написано рукой моего брата, – сказал великий визирь. – Он регулярно предоставляет мне сведения о походе. Прочитай, что он пишет.

«Отступление нашей армии сопровождается массовым дезертирством», – прочитал Исхак отрывок письма. – Что же, это бич любой армии, тем более что в рядах Турахана сражается много сербов и болгар…

– И албанцев, – неожиданно произнес Халиль. – Не торопись успокаивать меня, просто дочитай письмо до конца.

Исхак выполнил просьбу визиря, а затем вслух прочитал фрагмент, который до дрожи поразил и его самого:

«Подлый предатель Искандер-бей дезертировал прямо из лагеря с небольшим отрядом своих сторонников. К сожалению, преследование закончилось неудачей, и ему удалось скрыться».

Сложив письмо и подавив первое волнение, Исхак воскликнул:

– Это немыслимо! Как у этого человека хватило дерзости так поступить после всех милостей, которыми его осыпал наш государь?

Этот вопрос, казалось, вывел великого визиря из забытья. Усталость в глазах визиря сменилась гневом.

– Хотя Искандер много лет служил в армии султана, но не стоит забывать, что он был сыном албанского князя и попал сюда в качестве заложника! – Визирь сжал кулаки. – Христианам-ренегатам нельзя доверять, я уже не раз говорил об этом султану! Тот, кто предал один раз, непременно предаст снова. Однако повелитель продолжает наделять этих людей все новыми полномочиями и даже делает их визирями! Придет время, когда один из них займет мое место, и когда этот день настанет, власть в стране окончательно перейдет в руки этих безродных выскочек, которые не будут чтить ни наши традиции, ни нашу историю! Во имя собственного честолюбия они будут ввергать страну в новые войны, ради него же станут презирать установленные порядки и обычаи и в конечном счете перестанут считаться даже с властью султана! Боюсь даже представить, во что тогда превратится наша великая империя!

Халиль покачал головой и замолчал. Исхак-паша, его верный друг и второй визирь, также не произносил ни слова. Сейчас он вспоминал, как когда-то, много лет назад, его, малолетнего ребенка, крестили в небольшой церквушке на берегу Эгейского моря. Он помнил, как ровно через год эту церковь сожгли вместе с его родной деревней. В тот день он лишился всего, что имел, но вскоре обрел новый дом и новую веру, а главное – именно тогда у него появился шанс стать тем, кем он был сейчас.

Исхак-паша, правая рука великого визиря могущественной державы, никогда не забывал, кто он и откуда родом. Однако сейчас второй визирь молчал, не решаясь напомнить об этом Халилю. Ведь несмотря на все свои заслуги в глазах османской знати он навсегда останется всего лишь выскочкой и христианским ренегатом, к которому никогда не будет доверия.


* * *

Еще одной головной болью для Халиля был Мехмед. Юный принц наотрез отказывался слушать учителей, которых визирь нанимал для его обучения. Он предпочитал проводить время на тренировочных площадках, где часами упражнялся с мечом, луком и другим оружием. Его привлекало военное искусство, однако иные предметы Мехмед на дух не переносил и желал поскорее избавиться от назойливых преподавателей. Одному из педагогов не поздоровилось, когда тот попытался насильно усадить принца за книги, в результате почтенный улем чуть было не лишился глаза, а в другой раз наследник престола посчитал для себя оскорбительным упрек учителя в непослушании и лени, поэтому решил проучить обидчика, намяв тому бока ножнами сабли.

Султан прослышал про такое поведение своего сына и, недолго думая, пригласил к себе муллу Ахмеда Курани, о больших способностях которого было известно во всей Анатолии. Курани внимательно выслушал падишаха и согласился заняться воспитанием принца при условии, что ему будет позволено использовать свои методы обучения. Уставший от выходок сына Мурад согласился.

Сразу же после этого Халиль и Курани направились к Мехмеду. Визирь, как и султан, возлагал большие надежды на нового учителя и желал увидеть, как тот справится со столь сложным учеником.

Войдя в покои Мехмеда, Курани почтительно поприветствовал юного принца.

– Отныне я буду лично следить за твоим обучением, – мягко произнес наставник.

Мехмеда это обстоятельство, похоже, нисколько не озаботило, и он оставил приветствие муллы без внимания.

– Твой отец направил меня к тебе, он хочет, чтобы ты вырос достойным и умным человеком, – голос Курани по-прежнему оставался мягким и приветливым. – Поэтому предлагаю незамедлительно приступить к урокам.

– Я сейчас занят, – Мехмед даже не смотрел в сторону нового учителя. Он был поглощен своим подарком – прекрасным луком, привезенным из далеких персидских земель в подарок султану.

– Своей игрушкой займешься позже, – с некоторым нажимом произнес Курани. – А сейчас я должен заняться твоим обучением… И воспитанием, если придется.

Мехмед бросил на муллу быстрый и резкий взгляд.

– Кто ты такой, чтобы так со мной разговаривать? – вспылил он. – Я уже сказал, что никуда не пойду!

– Не нужно вынуждать меня применять крайние меры. – Курани не собирался уступать Мехмеду. – Ты все равно пойдешь, и в твоих же интересах сделать это добровольно. В противном случае я отведу тебя силой.

Халиль с интересом наблюдал за этой сценой, не вмешиваясь в перепалку и желая узнать, какова будет ее развязка.

– Я сын султана, наследник престола! – объявил Мехмед, вскакивая с пола. – Никто не может прикасаться ко мне без моего дозволения!

– Я вижу перед собой лишь непослушного мальчишку, – спокойно ответил Курани. – Говорю тебе еще раз, принимайся за уроки, как велит тебе отец, иначе…

– Иначе что? Что ты можешь мне сделать, старик?

Халиля задело такое бесцеремонное обращение принца к своему почтенному учителю, и он хотел было вмешаться в спор, но Курани отреагировал гораздо быстрее. В мгновение ока в его руке оказалась палка для наказания нерадивых учеников, и едва Мехмед успел вымолвить еще хоть слово, мулла задал ему такую трепку, что Халилю было больно на это смотреть. Мехмед кричал и пытался сопротивляться, но все было бесполезно – Курани явно имел многолетний опыт проведения подобной экзекуции. Само наказание длилось недолго, и вскоре мулла отпустил принца. Весь взъерошенный, с пылающим взором и дрожащий от гнева, Мехмед был похож на затравленного зверька. И все же он не осмелился спорить с учителем, а лишь безмолвно шевелил побелевшими губами.

– Надеюсь, ты усвоил этот урок, – сказал Курани, убирая розги. – В следующий раз наказание будет намного строже. А теперь пойдем, займемся твоим обучением. Мы не должны огорчать твоего отца.

Все это Курани сказал спокойным, почти ласковым голосом, однако была в нем еще и не терпящая возражения твердость. Не желая вновь испытать на себе гнев старика, Мехмед покорно отправился вслед за своим учителем, бросив напоследок быстрый взгляд в сторону визиря. Сложно было сказать, какие чувства скрывает этот взор, впрочем, Халиль не стал придавать ему особого значения. Он был доволен результатом, которого добился Курани, и не сомневался, что теперь обучение Мехмеда сдвинется наконец с мертвой точки.

И действительно, принца с тех пор как будто подменили! Он обнаружил прекрасные способности и быстро осваивал учебный материал. Мехмед стал интересоваться историей, философией и литературой, приступил к изучению арабского, латинского и греческого языков. Кроме визиря и Курани, за успехами наследника следил и его отец. Мурад регулярно посещал уроки и лично экзаменовал сына по некоторым дисциплинам. Султан был доволен и вскоре стал проводить с Мехмедом большую часть своего времени. Днем они часто прогуливались вместе по прекрасным дворцовым садам, беседуя или развлекаясь игрой в нарды и шахматы, а вечерами Мурад просил сына прочитать ему вслух отрывки из сочинений его любимых поэтов. Такая семейная идиллия полностью изменила распорядок жизни всего дворца, а главное – она изменила и самого султана! Он стал реже запираться в своей комнате, отказался от пристрастия к возлияниям, приобрел здоровый цвет лица и снова выглядел свежим и веселым, как в старые добрые времена, когда еще были живы его старшие сыновья. Видимо, он разглядел в Мехмеде то, чего ранее не замечал, и это сильно изменило отношение Мурада к сыну. Если раньше султан и наследник испытывали взаимную неприязнь и отторжение, то сейчас они тянулись друг к другу, словно возводя новый и крепкий мост над пропастью обид и взаимного недоверия, которая разделяла их все эти годы.

Преображение султана отразилось и на управлении государством. Мурад вновь вернулся к делам и с удвоенной энергий начал решать накопившиеся проблемы, главной из которых было стремительное продвижение крестоносцев к западным границам Османской империи. Новость о взятии Софии и отступлении турецкой армии породила волну паники среди населения Эдирне, и только с большим трудом удалось навести порядок на улицах города. Мурад видел, в каком бедственном положении оказалась страна, и ситуация требовала от него решительных действий.


* * *

Халиль ожидал, что рано или поздно султан призовет его к себе, и боялся этой встречи. Визирь винил себя за все неудачи, которые случились за время его недолгого правления. В последние месяцы именно он принимал все ключевые решения в государстве и держал в руках власть, которой позавидовали бы многие визири прошлого. Однако этот опыт, несмотря на то, что он пришелся не на самое простое время, прошел для Халиля не без пользы. Великий визирь пересмотрел многие свои поступки и сделал соответствующие выводы. Теперь он стал аккуратнее и дальновиднее. Можно сказать, что Халиль переживал не меньшую трансформацию, чем Мурад, однако если султан всего лишь возвращался к своей прежней жизни, то визирь стремился начать все с чистого листа.

Направляясь в покои повелителя, Халиль был готов попросить о своей отставке с поста великого визиря. Он был уверен, что Мурад не пойдет на это, но сейчас такой шаг был необходим. Ибо только так визирь сумеет изъявить свою покорность и прочитать свое будущее в глазах владыки.

Мысленно проговаривая свою будущую речь, Халиль вошел в покои султана и к своему крайнему неудовлетворению застал там еще две персоны. Один из них – Шехабеддин, полноватый евнух – расплылся в фальшивой улыбке при виде визиря. Рядом с евнухом стоял высокий чернобородый сановник с острым ястребиным взором. Он совсем недавно появился в совете, однако Халиль уже разузнал о нем все, что только было возможно. Этого человека звали Заганос, он был родом из Албании. Как и многих других христианских детей, его зачислили в ряды янычар, и с тех пор он быстро продвигался по службе, чему явно способствовала женитьба на одной из дочерей Мурада. Заганос был умен, хитер и чрезвычайно скрытен. Такие люди, как он, идут к своей цели, не считаясь ни с чем, и Халиль чувствовал, что когда-нибудь этот человек будет представлять реальную угрозу его власти. Именно поэтому великий визирь внимательно следил за каждым шагом этого сановника и ждал удобного случая, чтобы нанести упреждающий удар.

Мурад в это время раскинулся на диване и, потягивая шербет из небольшой плоской чаши, просматривал какие-то бумаги. Его взгляд был хмур и сосредоточен. Однако едва визирь переступил порог комнаты, султан отложил документы в сторону и обратился к присутствующим:

– Я позвал вас для того, чтобы сообщить о решении, которое принял некоторое время назад.

Султан выдержал небольшую паузу, прощупывая взглядом каждого из трех сановников.

– Мое правление длится уже более двадцати лет, и многое из того, о чем я мечтал, мне удалось воплотить в жизнь. – Мурад с некоторым трудом поднялся на ноги и, оправив свой халат, стал медленно прохаживаться по комнате. – Выполняя заветы своего отца, я укрепил могущество Османского государства в Европе и в Азии. Отныне и беи, и эмиры, и короли относятся к нам с должным уважением и почтением. Меня можно упрекнуть во многом, однако никто не оспорит, что всю свою энергию и силы я отдавал на благо своей страны.

Халиль, Шехабеддин и Заганос не замедлили согласиться с этим фактом.

– Ответственность за страну и своих подданных, которая целиком лежит на мне, требует быть откровенным и в первую очередь перед самим собой. – Мурад глубоко вздохнул. – Именно поэтому я хочу отказаться от престола и передать всю власть своему сыну.

Если бы султан зачитал Халилю смертный приговор, он бы удивился гораздо меньше. То, что ощутил в эту минуту великий визирь, невозможно описать, ибо происходящее просто не укладывалось у него в голове. Судя по всему, Шехабеддин и Заганос испытывали схожие чувства.

Мурад тем временем спокойно продолжал:

– Хочу, чтобы вы знали: мое решение вполне взвешенно и обдуманно. Я знаю, что выбрал для этого не самый удачный момент, поэтому мое отречение произойдет не раньше, чем я уничтожу крестоносцев, покусившихся на нашу землю.

– Простите меня, повелитель, – хриплым голосом произнес Халиль. – Но ведь Мехмед еще очень юн для столь важной должности.

– Я был немногим старше его, когда стал султаном.

– Но у вас были мудрые наставники…

– Потому-то я и позвал вас сюда, – перебил Мурад. – Отныне вы – главная опора моего сына. Заганос и Шехабеддин займутся обучением Мехмеда ремеслу управления государством и станут его советниками. А ты, Халиль, по-прежнему будешь занимать пост великого визиря и должен исполнять все те же обязанности, что и при моем правлении.

Если минуту назад Халиль еще мог надеяться на то, что это всего лишь злая шутка повелителя, то теперь подобных надежд визирь больше не питал. Видимо, за все эти годы он так и не смог понять человека, которому преданно и беззаветно служил. Халилю оставалось уповать лишь на то, что Мехмед оправдает доверие отца и станет достойным наследником престола.

Глава 9

Осень 1443 года

Телохранитель


Gravius est malum omne, amoeno quod sub aspect latet.

(Невидимое зло всего тревожнее)

Публий Сир


Ноябрь 1443 года. Воспоминания…

Османский наместник Софии был мертв – местные жители подвесили труп вверх ногами у входа во дворец, где он жил. Повсюду лежали изуродованные полураздетые тела турок из его личной гвардии. Судя по всему, многих из них убийцы застали еще в постелях – столь внезапным оказалось нападение.

Ночная атака была просчитана до мелочей. Янош Хуньяди недаром отбирал самых лучших и проверенных воинов для этой миссии. Едва ворота Софии открылись, эти отряды стремительно и бесшумно проникли за стены города. Османы слишком поздно подняли тревогу и пытались оказать сопротивление, однако численное превосходство и инициатива в эту ночь были на нашей стороне. На помощь восставшим жителям подходили все новые и новые отряды крестоносцев, и спустя всего несколько часов город был полностью в наших руках.

Мы потеряли убитыми около сотни человек, врагов полегло в несколько раз больше, остальные предпочли добровольно сложить оружие. Как выяснилось позже, султанский военачальник решил вывести свои войска из Софии, оставив для защиты города лишь небольшой гарнизон. Это обстоятельство несколько подпортило вкус победы, однако не смогло омрачить праздничных торжеств, которые продолжались несколько дней подряд.

Нигде мы не встречали более теплого приема! Жители буквально на руках пронесли короля Владислава по улицам города, прославляя и одаривая солдат нашей доблестной армии. Мужчины размахивали руками, женщины бросали зазывные взгляды, а дети весело суетились под копытами наших лошадей.

Главный городской собор, превращенный турками в конюшню и склад, был восстановлен, а местный архиепископ провел там праздничное богослужение в честь освобождения города и во славу всего христианского мира. В этой службе принял участие и король Владислав, которому отвели самое почетное место.

Присутствовали на церемонии и Янош Хуньяди вместе с Чезарини, которые на дух не переносили друг друга и потому сидели порознь. Также в храм допустили представителей городской знати и некоторых наших воевод. Простой народ, который наводнил площадь перед храмом и даже облепил крыши близлежащих домов, наблюдал за происходящим через открытые настежь соборные врата. Среди этих людей находился и я.

Воистину то был редкий день, когда представители и восточной, и западной церквей собрались под сводами одного храма и сидели бок о бок, слушая одни и те же гимны. Общая радость и общее торжество неразрывной нитью сплачивали их, и никакая уния не добилась бы большего успеха в деле объединения христианского мира.

Я думал об этом, и во мне просыпалась надежда, что когда-нибудь точно такое же единство будет царить между греками и латинянами, которые уже не одно столетие ведут непримиримую борьбу друг с другом за признание правоты своих церковных догматов. Слишком много противоречий накопилось между нами за все это время и не сразу получится забыть нанесенные обиды. Однако сейчас я сражаюсь плечом к плечу с людьми, которых мои предки почитали за самых лютых врагов, но которые стали для меня не только боевыми товарищами, но и прекрасными друзьями. Взять хотя бы Джакобо…

– Джакобо! – подтолкнул я своего приятеля, который задремал, прислонившись к соборной стене. – Как ты умудряешься спать стоя, да еще и заглушать колокольный звон своим храпом?

– После того как я научился спать в седле, для меня не осталось практически ничего невозможного, – зевая, ответил итальянец. – Мы стоим на этом холоде уже уйму времени, и конца этому не видно. А ведь недалеко отсюда есть одно прекрасное местечко с мягкими перинами, теплым вином и гостеприимными дамами.

Джакобо никогда не отличался особенным благочестием, и сейчас его душа была обращена вовсе не к богу, а к борделю, который находился всего в одном квартале отсюда. Вряд ли мне удалось бы задержать его здесь на столь долгое время, если бы не одно обстоятельство.

– Ты прекрасно знаешь, зачем мы пришли сюда, – сказал я. – Хотя тебе ради разнообразия не помешало бы однажды исповедаться в своих грехах. Их ведь скопилось немало, верно?

– Никто не довольствуется тем, чтобы погрешать только в меру дозволенного[33], – развел руками итальянец. – Лично я предпочту жаркие объятия какой-нибудь красавицы монотонным бурчаниям этого старика в храме. А ты меня удивил, Константин, не знал, что под своей кольчугой ты носишь рясу.

Я пропустил эту насмешку мимо ушей.

– Порой ряса защищает лучше любого доспеха, – заметил я. – А ты сосредоточься, Джакобо. Раз уж решил пойти со мной, выкинь из головы всякую чепуху и постарайся не упустить ни одной детали.

– Для нападения турки выбрали не лучшие время и место, – оглядев площадь, заявил кондотьер. – Стражников здесь больше, чем горожан. Между прочим, это их работа – охранять коронованных особ, для чего здесь нужны мы?

– Этим стражникам я бы не доверил охранять даже свою лошадь. Кроме того, только мы знаем, как выглядят убийцы.

– Точнее сказать, знаешь только ты, поскольку со мной твой дружок делиться сведениями не захотел.

– Я же предупреждал, что он не любит итальянцев.

– Вы, греки, вообще не любите никого, кроме себя! Если когда-то этому старику и досадили мои земляки, то в чем здесь моя вина?

Джакобо проворчал под нос непонятные ругательства из смеси различных диалектов. Вообще в изобретении бранных слов он давно перещеголял даже самых суровых и видавших виды рубак. Похоже, его горячий темперамент и невероятное воображение просто не позволяли ему использовать избитые солдатские выражения.

– Я не понимаю, почему мы вообще должны ему доверять. – Итальянец нетерпеливо оглянулся по сторонам. – Может быть, этот старый безумец просто решил провести нас!

– Нет. Я верю ему даже больше, чем себе. То, что мы встретились с ним здесь через столько лет… Это словно знак судьбы.

Итальянец посмотрел на меня с некоторым подозрением.

– Ты очень скрытен, Константин, – сказал он. – В армии о тебе ходят самые разные слухи, есть даже те, кто считает тебя турецким шпионом, и только расположение Яноша Хуньяди помогает тебе избегать лишних вопросов. На твоем месте я был бы честен хотя бы со своими друзьями.

Я взглянул на Джакобо. Итальянец не сводил с меня пристального взора и явно ожидал исповеди, но как бы мне ни хотелось, открыть ему всей правды я не мог.

– Обещаю, придет день, когда ты все узнаешь, – сказал я, положив руку на плечо своего приятеля.

Джакобо молча кивнул, и до самого окончания церемонии мы с ним больше ни о чем не говорили. Вскоре люди стали покидать собор и медленно расходиться. Мало-помалу стала пустеть и площадь.

– Кажется, твой друг ошибся, – вздохнул итальянец, явно довольный тем, что наша миссия подошла к концу. – Что же, этого стоило ожидать, зато теперь ничто не помешает мне провести время с большей пользой для души и тела. Ты, надеюсь, пойдешь со мной?

Несмотря на слова итальянца, я не двинулся с места. Веспасиан не мог обмануть меня – кто угодно, но только не он. Мои чувства обострились до предела – я знал, что это должно произойти именно сейчас. На площади было по-прежнему много людей, и убийцы наверняка попытаются воспользоваться этой суматохой, чтобы совершить задуманное и без хлопот скрыться в создавшейся неразберихе.

Джакобо повторил свой вопрос, но, заметив мой напряженный взгляд, снова занял свое место и незаметно опустил руку на округлое навершие ронделя[34], который был заткнут за его пояс.

Из храма неспешно выходили люди, и среди них в окружении охраны шел Владислав. Позади короля следовали Янош Хуньяди и прочие вельможи. Они с трудом протискивались сквозь шумную толпу, обступившую их со всех сторон.

Сейчас был тот самый момент, когда турки должны начать действовать. Я лишь примерно представлял, как выглядели убийцы, и старался найти людей, хоть отдаленно похожих на них, однако наемников могло быть и больше, тогда мои шансы на успех были удручающе малы.

Время остановилось, секунды казались вечностью. Я подмечал каждую деталь, вглядывался в лица, старался уловить любое движение, но все было безрезультатно. Король с помощью своей охраны уже проложил себе путь и почти миновал площадь. Могло показаться, что опасность миновала… И тут я бросил случайный взгляд на одного из прохожих. Ничего примечательного в нем не было, и я, возможно, не обратил бы на него внимания, если бы не странное поведение этого человека. Боязливо оглядываясь, он шел в стороне от основной массы людей и при этом непрестанно следил за королем. Сомнений не оставалось, это один из убийц, но тогда где же остальные?

Одно мгновение – это все, что отделяло Владислава от гибели. В самый последний момент я увидел, как блеснул клинок из-под плаща у одного из монахов, который стоял ближе всех к королю. Он собирался нанести удар в спину государю, и всего шаг отделял его от цели!

Теперь было уже не до церемоний. Арбалет, который я все это время держал наготове, выстрелил – стрела пронзила руку злоумышленника, и тот со стоном выронил свое орудие на землю. Однако в ту же секунду из толпы вылетел его сообщник. Пытаясь завершить начатое, он с невероятной ловкостью подскочил к Владиславу, но на этот раз телохранители сумели защитить своего господина. Один из стражников накрыл короля своим телом и тут же получил серьезную рану, однако следующего удара не последовало – преступник уже был обезврежен и бессильно повис на руках у подоспевших солдат. Его товарища постигла та же участь, но расслабляться было еще рано.

Как я и думал, убийц оказалось более двух. Тот, которого я заметил первым, так и не решился совершить нападение. Он спешил покинуть площадь, ускорив шаг и стараясь не привлекать к себе внимания. Бросив на землю бесполезный теперь арбалет, я выхватил меч и помчался за ним. Незнакомец заметил погоню и бросился бежать. Быстро миновав людную площадь, он свернул в ближайший переулок. Я двинулся следом, стараясь не упускать беглеца из виду.

Погоня в запутанном лабиринте улиц продолжалась довольно долго, и вскоре я окончательно сбился с толку и не мог даже предположить, в каком из кварталов города мы сейчас находимся. Преступнику удавалось несколько раз скрываться от моего взора, однако каждый раз я вновь выходил на его след.

Долгая погоня изматывала, и я уже начинал чувствовать усталость, но, похоже, силы преследуемого мной бандита иссякали быстрее – расстояние между нами заметно сократилось. Вскоре мы очутились в каком-то полутемном зловонном тупике, со всех сторон окруженном глухими стенами и заброшенными бараками. Я облегченно выдохнул – выхода отсюда уже не было. Преследуемый беспомощно озирался по сторонам и медленно отступал в глубину улицы.

– Бросай оружие! – крикнул я, указывая на мизерикорд[35] в руках незадачливого убийцы. – Бежать тебе некуда!

Однако ответа не последовало. Преступник продолжал пятиться назад, не сводя с меня глаз. Я, стиснув рукоять меча, двигался прямо на него, готовясь в любой момент отразить нападение. Этот человек был способен на что угодно, он явно проходил специальную подготовку и представлял серьезную опасность, особенно для того, кто преградил ему единственный путь к спасению.

– Сдавайся! – вновь предложил я. – Обещаю, что тебе сохранят жизнь.

Дальше отступать было некуда, но, когда бандит уже коснулся стены позади себя, на его лице вдруг промелькнула хищная улыбка.

– Не о моей жизни тебе сейчас надо беспокоиться! – ухмыляясь, ответил он мне.

Я обернулся – из-за неприметного переулка появилось три фигуры. В одинаковых плащах и с масками на лицах, они были вооружены короткими обоюдоострыми клинками. Они явно поджидали нас. Ловушка захлопнулась, и я обругал себя за то, что рискнул сунуться в этот незнакомый мне квартал в одиночку. Теперь отступать было некуда, и оставалось надеяться лишь, что мои противники окажутся не столь искусными бойцами – в таком случае у меня еще оставался шанс на спасение. Я прислонился к стене дома и приготовился – четверо на одного, со мной бывало и похуже. Беглец, которого я преследовал, не стал дожидаться своих товарищей и решился нанести удар первым. Ухватив мизерикорд за лезвие, он метнул его с такой быстротой и силой, что лишь благодаря молниеносной реакции, а также некоторой доле везения я смог избежать неминуемой смерти, отразив удар мечом. Мой соперник был несколько удивлен такой ловкости, но это не остановило его, и, выхватив из-за пояса меч, он стал осторожно двигаться ко мне. В это самое время трое его сообщников окружили меня со всех сторон. Понимая безвыходность моего положения, они не торопились и старались двигаться вровень друг с другом, прижимая меня к стене и не оставляя пространства для маневра. Нужно было действовать быстро, и потому я первым перешел в наступление. Сделав несколько пробных выпадов и обманных движений, я резко развернулся, пытаясь поразить одного из противников в шею, однако враги оказались готовы к этому и без труда отбросили меня назад.

Положение становилось отчаянным. Мне противостояли не какие-нибудь дилетанты, а профессиональные убийцы, которые действовали слаженно и четко. Шансов на спасение практически не осталось – враги окружили меня со всех сторон, и я решил предпринять последнюю, отчаянную попытку. Схватка разгорелась с новой силой. Рассчитывая, что численное превосходство будет стеснять передвижение бандитов, я выманивал противников по одному, и в какой-то мере такая тактика приносила свои плоды. Но бой был неравным, и силы быстро меня покидали. Я понимал, что конец близок, и сожалел лишь о том, что моя жизнь оборвется так глупо.

Внезапно кто-то оттолкнул меня к стене, я оступился и пропустил нацеленный прямо в голову удар рукоятью меча. Кровь заструилась по лицу, я едва не потерял сознание, но все-таки сумел удержаться на ногах. Следующие несколько секунд пролетели словно в тумане. Я видел, как вскрикнул и повалился на землю один из бандитов, другой что-то закричал и взмахнул мечом, но тут же сам упал под тяжелым ударом, перерубившим его грудь пополам. Только потом передо мной, выросла фигура Джакобо, который сжимал в руках окровавленный корделач[36].

– Стоило ненадолго потерять тебя из виду, как ты опять нашел неприятности на свою задницу! – перешагивая через мертвое тело, проговорил кондотьер. – Бордели, видите ли, ему не нравятся! Можно подумать, что кишащие убийцами переулки привлекают тебя намного больше!

– Никто из смертных не бывает всякий час благоразумен[37], – попытался улыбнуться я. – Хотя, признаться, минуту назад я уже начинал сожалеть, что не поддержал твое скабрезное предложение.

Тем временем бой продолжался – два бандита все еще были на ногах. Один из них кинулся на Джакобо, а другой, тот самый, который заманил меня в эту ловушку, решил снова ретироваться, однако я преградил ему путь. Преступник посмотрел на меня полными злобы глазами и засунул руку под плащ, откуда прежде он извлек кинжал. Но испытывать судьбу во второй раз мне вовсе не хотелось. Я подлетел к бандиту и, прежде чем он успел метнуть в меня свое смертоносное орудие, со всей силы ударил его кулаком по лицу. Убийца отшатнулся. Сплевывая кровь, он, однако же, выхватил кинжал, но не успел замахнуться, поскольку я одним быстрым движением выбил оружие из его рук и тут же саданул его в висок эфесом своего клинка. Оглушенный этим ударом, бандит упал как подкошенный, и только теперь мне удалось перевести дух.

Джакобо тем временем продолжал возиться со своим противником, однако делал он это скорее ради забавы. Будучи отменным дуэлянтом, итальянец не оставлял оппоненту ни единого шанса и мог в любой момент нанести решающий удар. Когда же такая игра ему наскучила, он с легкостью сумел обезоружить, а затем и опрокинуть на землю своего врага.

Таким образом, из четырех нападавших двое были в наших руках. Тела остальных мы тоже забрали – иногда мертвые могут поведать не меньше, чем живые. Заставив выживших бандитов тащить тела своих сообщников, мы двинулись к центру города, торопясь покинуть этот недружелюбный район, где за каждым поворотом нас могла поджидать новая засада. К счастью, вскоре нам повстречались несколько венгров из армии Яноша Хуньяди. Весьма удивленные нашим уловом, они помогли доставить пленных в крепость, где их поместили под надежную охрану.

Про случившееся на площади в скором времени узнал практически каждый житель города – слухи здесь разлетались быстро. Теперь я начинал понимать, почему преступники выбрали для покушения именно это время и место. Риск для них был чрезвычайно велик, да и шансов на успех не так много, но если бы им все удалось и Владислав действительно был убит, то скрыть такое преступление оказалось бы невозможно. Сотни свидетелей мгновенно разнесли бы эту новость по всему миру – от Рима до Адрианополя. Известие о смерти предводителя крестового похода приободрило бы наших врагов, а для нас стало бы настоящей катастрофой.

Хуньяди не зря отдавал все свои силы защите короля. Владислав был той незаменимой скрепой, которая сплачивала воедино всю христианскую армию. На этот раз наши противники не смогли добиться своей цели, но кто знает, возможно, их последователи окажутся удачливее, а значит, надо быть начеку.

Уладив дела, мы с Джакобо отправились в ближайшую таверну, чтобы отметить успех.

– Вся выпивка сегодня за мой счет, – предложил я своему другу.

– Одной выпивкой ты от меня не отделаешься, – усмехнулся мой друг, подталкивая меня локтем. – Да и тебе стоило бы как следует отдохнуть. Я как раз знаю одно хорошенькое местечко. Пускают только своих, а обслуживание – по высшему разряду. Если захочешь, отправимся туда, как стемнеет.

– Это излишне, – ответил я. – Теплый ужин и бутылка хорошего вина – вот все, что мне сейчас нужно.

– В этом я готов тебя поддержать, – согласно кивнул итальянец. – Но если все-таки надумаешь разнообразить свой досуг…

Джакобо сунул руку за пазуху и достал потертую монету восьмиугольной формы.

– Это поможет тебе попасть внутрь, – сказал он, протягивая мне монету. – Покажи ее при входе, и тебя впустят без проблем.

– А как же ты? – удивился я.

– За меня не беспокойся, – загадочно улыбнулся итальянец. – Если будет нужно, я открою любые двери. Главное – знать подход.

С этими словами он похлопал по туго набитому кошельку, в котором хранил свои сбережения. Я не стал с ним спорить и молча убрал монету, благополучно позабыв про нее.

Когда мы вошли в таверну, практически все столы были уже заняты. Рассчитанные лишь на местных жителей и терпящие серьезные убытки во время оккупации города турками, многие трактиры теперь не справлялись с наплывом такого количества гостей, хотя Янош Хуньяди строго запретил солдатам шататься по городу без письменного разрешения их командиров.

В самом конце темного зала мы все-таки нашли небольшой столик. Устроившись за ним, заказали у трактирщика еду и выпивку. После всего пережитого я с наслаждением вкушал густую мясную похлебку, а Джакобо поглощал баранью ногу, вытирая сальные руки о подол и отпуская колкие шуточки в адрес служанок, снующих по узким проходам между столами. Вино быстро подошло к концу, и нам принесли еще одну бутылку, которую мой приятель осушил с той же легкостью. Наполнив свою чашу из следующего сосуда, Джакобо решил произнести речь. С трудом поднявшись с места и шатаясь, словно моряк на корабле во время шторма, он поднял свой кубок и прогремел на всю таверну:

– За здоровье короля Владислава! За его доблестную армию! И за славную победу над турками!

После этих слов итальянец залпом осушил свой бокал. Гул одобрения пронесся по залу. Многие вставали со своих мест и тоже рассыпались хвалебными речами в адрес короля, Яноша Хуньяди и сербского деспота Георгия Бранковича. Раздавались громкие обещания отпраздновать новую победу уже в Адрианополе, столице османов, кто-то даже начал исполнять походные песни. Общее оживление, вызванное словами моего друга, продолжалось довольно долго. Здесь, кажется, собрались представители всех христианских государств, которые участвовали в походе. Я успел услышать речь на болгарском, венгерском, польском, немецком, сербском языках. Половину слов мне вообще не удалось разобрать, как и принадлежность их к какому-либо из известных мне диалектов.

Джакобо был явно доволен произведенным эффектом. На его лице играла лучезарная улыбка, и он вновь наполнял свой бокал, когда к нему подбежал какой-то паренек и, прошептав несколько слов на ухо, указал куда-то в центр зала. Мой приятель взглянул в ту сторону и кивнул. Когда же парень удалился, Джакобо сказал мне:

– Кажется, за тем столиком сидят мои земляки-итальянцы. Пойду поприветствую их, надеюсь, ты не будешь против?

– Нет. Иди, если хочешь.

Джакобо снова поднялся на ноги и промолвил:

– Я отойду совсем ненадолго, а ты постарайся опять не ввязаться в какую-нибудь передрягу.

Дав такое напутствие, мой друг важно оправил свой внушительный ремень с латунной пряжкой и уверенно направился к своим землякам. Для человека, выпившего изрядное количества вина, столь стремительный шаг выглядел достаточно дерзко, однако Джакобо добрался до места без существенных происшествий и был радостно встречен шумной компанией из пяти человек.

Я вернулся к своему ужину и, покончив с ним, вылил в чашу остатки вина. Однако в этот момент мое уединение было прервано – на пустовавшем месте Джакобо неожиданно появилась женщина. Лицо ее сложно было различить в слабых бликах догорающей свечи, и лишь чарующие зеленые глаза этой особы, как два изумруда, сияли в полумраке.

Несколько мгновений я пребывал в растерянности.

«Что могло понадобиться этой женщине от меня?» – пронеслось в голове. Ответ вроде бы напрашивался сам собой, но тут незнакомка нарушила молчание.

– Здравствуй, – медовым голоском пропела она. – Я уже давно наблюдаю за тобой.

– Приятно слышать, – сказал я, стараясь получше разглядеть собеседницу. – Можешь не тратить время, я сегодня не ищу спутницу.

– За кого ты меня принимаешь! – с деланным возмущением воскликнула она. – Я не какая-нибудь уличная девка!

– Тогда что тебе нужно? – спросил я, на всякий случай убирая со стола золотые и серебряные монеты, которые мой друг изволил предъявить трактирщику в доказательство своей платежеспособности.

– Ты меня заинтересовал, – пожала плечами она. – Ты не похож на других людей в этом трактире. В тебе есть что-то особенное.

– Возможно, что я еще трезв и от меня не несет чесноком, как от большинства здесь пирующих. Согласен, это делает меня более притягательным собеседником, но я не понимаю…

Я запнулся и замолчал, мне наконец удалось различить черты этой женщины. Хотя правильнее было бы назвать ее девушкой – на вид ей нельзя было дать больше двадцати лет. Аккуратно завитые каштановые локоны струились из-под капюшона, который покрывал ее голову, при этом не скрывая молодого и привлекательного лица. Пальцы незнакомки украшали два золотых перстня, а запястье обрамлял браслет с драгоценными камнями – непозволительная роскошь для обычной горожанки. Да, моя собеседница была великолепна во всем, однако ничто не могло сравниться с дивной красотой ее изумрудных глаз, которые приковывали взор.

Я запнулся и замолчал.

«Что за вздор я несу? – пронеслось в моей голове. – Эта девушка, судя по всему, из благородной и богатой семьи. Видимо, она нашла во мне человека своего круга и просто желает поговорить. Но что за странное место выбрано для знакомства?»

Незнакомка быстро заметила мое смущение и залилась смехом.

– Почему ты замолчал? – кокетливо проговорила она. – Продолжай.

Но я не мог совладать со своими чувствами и не сказал больше ни слова.

– Быть может, ты хочешь побыть в одиночестве? – спросила она, с улыбкой разглядывая мое лицо. – Но позволь я отниму у тебя совсем немного времени.

Девушка окликнула трактирщика, и тот сразу же принес нам вина. При этом, как я заметил, он обошелся без своего привычного ворчания.

– Пусть эта бутылка станет моей платой за то время, что я украду, – смеясь, объявила она.

Разве можно было возразить ей? Своим обаянием она могла обезоружить любого мужчину, и мне не довелось стать исключением. Я не сводил с нее глаз, а в голове моей то ли от выпитого, то ли от красоты, царил настоящий хаос.

Когда вино уже плескалось в наших бокалах, она произнесла:

– Возможно, тебя несколько удивляет и смущает мое поведение, но не торопись с выводами. Кто знает, может быть, наше знакомство однажды спасет тебе жизнь? Я ведь знаю о тебе уже достаточно много, Константин.

«Имя она могла услышать из нашего с Джакобо разговора, сидя неподалеку», – успокоил я себя и спросил:

– И кто же мог рассказать обо мне?

– Кое-что мне удалось узнать, внимательно наблюдая за тобой, – ее глаза блеснули во мраке. – Мимика, жесты, манеры и многое другое могут поведать о человеке лучше любых слов.

– Это мне известно, но много ли можно узнать таким образом?

– Достаточно, но далеко не все, – признала она. – Остальное я прочитала в твоих глазах.

– Глаза часто лгут.

– Но только не мне, – серьезно проговорила девушка. – Через них я умею видеть душу человека и его воспоминания. Твое прошлое предстает передо мной сейчас как на ладони.

Она была слишком очаровательна, чтобы оторвать от нее взгляд, и я слушал ее, хотя не верил ни единому ее слову.

– Может быть, тогда расскажешь все, что знаешь? – предложил я, стараясь не глядеть в ее завораживающие глаза, которые обжигали и манили одновременно.

Девушка мягко обхватила руками чашу с вином, однако подносить ко рту не стала.

– Что ж, изволь, если тебе этого так хочется.

Ее глаза сверкнули в темноте, и мне показалось, будто холодная рука стиснула мое сердце.

– Ты грек, получивший имя в честь своего дальнего родственника, который, вероятно, даже не знает о твоем существовании, – изрекла она. – Твоя семья богата и влиятельна, однако очень несчастна, и виной тому человеческая зависть. Пока все верно?

– Об этом догадаться несложно, – с некоторым разочарованием проговорил я. – Мой акцент выдает греческое происхождение, традиция называть детей в честь родственников довольно распространена, одежда и оружие явно куплены на собственные сбережения, и бедняк не может себе этого позволить, а если бы в моей семье было все спокойно, разве стал бы я покидать родной дом? Пока твои догадки основываются лишь на обычной логике, хотя я и оценил твою проницательность.

– Пусть так, – согласилась она. – Слушай дальше. Твой отец происходит из ромеев. Он один из могущественнейших господ в ваших землях. В нем, как и в тебе, течет кровь греческих императоров, однако вы не вправе претендовать на престол. Когда-то он совершил ошибку, которая наложила темный отпечаток на всю твою дальнейшую судьбу.

На несколько секунд она замолчала, пронизывая меня своим взглядом, от которого мне теперь становилось не по себе. Слишком много правды было в ее словах.

– Ты честно пытался вернуть доброе имя своей семье, но предательство твоих самых близких друзей сделало тебя изгоем, – продолжила она свою речь. – Ты распустил слух о своей смерти и вынужден скрываться до сих пор. Только очень немногие знают, что ты жив, и до сих пор ждут твоего возвращения. Но вернуться обратно означало бы подвергнуть смертельной опасности жизни родных тебе людей, и поэтому ты не можешь решиться на этот шаг, хотя душу твою переполняет жажда мести.

– Довольно! – воскликнул я. Прошлое вновь пролетело перед моими глазами, разбередив еще не зажившие раны. Эта женщина действительно знала обо мне очень многое. Кто же мог рассказать ей об этом? – Ты хорошо осведомлена. Но я не люблю, когда шутят подобным образом. Лучше признайся, что за игру ты затеяла?

Девушка больше не улыбалась, и вместе с улыбкой как будто пропала частичка ее красоты.

– Я просто хотела, чтобы ты мне поверил, – тихо произнесла она.

– Но зачем тебе это? Чего ты добиваешься?

– Я уже сказала – хочу помочь. Мой дар – это проклятие, но, возможно, для тебя он станет спасением. Так воспользуйся им, прошу.

– О чем ты? – вопреки своей воле спросил я.

– Я видела твое прошлое, позволь теперь заглянуть в твое будущее.

– Тебе для этого нужно мое позволение? – Я попытался изобразить усмешку, но получилось слишком уж фальшиво.

– На это – да, – ответила девушка. – Но мне понадобится кое-что еще.

«Неужели весь этот спектакль разыгран только с одной целью?» – подумал я и потянулся было за мешочком с монетами.

– Я говорю не о деньгах, – угадав мои намерения, произнесла незнакомка.

– Тогда о чем? – спросил я.

– Мне нужна твоя кровь.

После всего, что произошло, было бы глупо удивляться этой просьбе. Тем не менее немой вопрос замер на моем лице.

– Совсем немного, – пояснила она. – Примерно четверть вот этого кубка.

Признаться, мне было крайне интересно узнать, что же произойдет дальше. Одним глотком осушив свою чашу с вином, я достал небольшой хорошо заточенный кинжал и провел им по своему запястью. Кровь тонкой струйкой стала наполнять сосуд, пока ее набралось нужное количество. Моя собеседница участливо предложила мне платок, чтобы прикрыть рану, но я отказался.

Развязав небольшой мешочек, девушка всыпала в чашу какую-то голубоватую смесь, после чего тщательно перемешала содержимое тонкой деревянной палочкой. Спустя несколько секунд она взяла чашу обеими руками и, склонившись над ней, стала шептать какие-то заклинания. Мне показалось это смешным, но прежде чем улыбка успела коснуться моих губ, содержимое чаши вдруг забурлило, словно под ней был разведен огонь. Теперь я следил за происходящим со всевозрастающим интересом. Гадалка тем временем прикрыла глаза и поднесла чашу к самому лицу, словно стараясь уловить слабый дымок, который поднимался со дна бокала. Так прошло по меньшей мере несколько минут, хотя я не могу судить о времени, потому что все мое внимание было поглощено манипуляциями незнакомки. Наконец, что-то прошептав про себя, она открыла глаза. Вид у нее был усталый и несчастный, а в глазах стояли слезы.

– Все напрасно, – с болью в голосе прошептала девушка. – Теперь я точно это знаю.

Помолчав и немного собравшись с силами, она устремила на меня свой проницательный взгляд.

– Итак, Константин, – повелительно сказал она. – Уверен ли ты, что хочешь знать свою судьбу? Помни, многое из того, что я сейчас расскажу, ты будешь изменить не в силах.

– Поздно отступать назад. Я готов выслушать все, что ты мне скажешь.

– Так тому и быть, – девушка прислонила три средних пальца ко лбу и на несколько мгновений прикрыла глаза, будто силясь что-то вспомнить, а затем голос ее зазвучал вновь:

– Жизнь твоя, Константин, не будет ни легкой, ни счастливой. Все испытания, что выпали на твою долю сейчас, не идут ни в какое сравнение с теми, которые тебе предстоит выдержать дальше.

Сделав небольшую паузу, она продолжила:

– Знай, что смерть уже обратила на тебя свой взор. Она последует за тобой, и путь твой будет отмечен кровью, однако ты пройдешь его до конца, не имея возможности ни свернуть, ни остановиться.

Немного переведя дух, она заговорила вновь:

– Запомни, трижды смерть попытается заключить тебя в свои объятия, и трижды ты сможешь обмануть ее, но каждый раз расплачиваться перед ней будут близкие тебе люди, а плата у нее одна…

– Когда? – перебил ее я. – Ты можешь сказать мне?

Моя собеседница взмахнула рукой, приказывая замолчать, затем нахмурила брови, вглядываясь куда-то перед собой, и наконец произнесла:

– Уже очень скоро ты встретишься с ней в первый раз. Многие не переживут этот день. Я вижу горы из мертвых тел, которые некому хоронить, и Страшный суд над теми, кому довелось уцелеть. Я вижу два золотых креста, которые вспыхнут на солнце, разгоняя сгустившуюся тьму, но лишь для того, чтобы потом угаснуть навсегда.

Я слушал гадалку с трепетом, стараясь не упустить и запомнить каждое сказанное слово, будто от этого действительно зависела моя жизнь.

– Второй раз смерть явится к тебе посреди руин пылающего города, – продолжила девушка каким-то чужим голосом. – Целая эпоха навсегда канет в историю, время порфира и пурпура уйдет, а двуглавый орел лишится короны. В третий раз смерть придет вместе с полумесяцем, который многие столетия будет светить на небосклоне в твоих краях.

Она закончила говорить и еще некоторое время сидела молча. Я тоже не произносил ни слова, пытаясь разгадать смысл загадочных пророчеств, а затем спросил:

– Что же будет после? Если мне суждено трижды избежать смерти, когда она явится ко мне в следующий раз?

Гадалка устало провела рукой по лбу и произнесла:

– День, когда ты встретишься с ней в четвертый раз, станет твоим последним днем.

– Но когда настанет этот день?

– Этого я не знаю, – вздохнула она. – В какой-то момент линия твоей жизни теряется во мраке – ты сам должен будешь определить свое дальнейшее будущее, приблизив или отдалив этот роковой день.

Говорила ли она правду – кто мог это знать? Но что-то заставляло меня доверять ей. В моей голове созревали новые вопросы, и я не знал, какой из них следует задать в первую очередь, когда она легонько коснулась моей руки и прошептала:

– Мне пора идти, Константин. Я рада, что наконец встретила тебя… Но время мое на исходе. Запомни мои слова. Только три раза смерть пройдет мимо, а в четвертый она придет за тобой, вопрос только в том, где и когда произойдет ваша встреча.

Она медленно встала, собираясь уходить, но я резко схватил ее за руку.

– Постой! У меня еще есть вопросы!

Предсказательница повернулась.

– Я знаю. Но поверь, мои ответы не принесут тебе счастья. Человек не должен знать, что готовит ему завтрашний день, ведь изменить свою судьбу никто не в силах.

– Но тогда зачем ты рассказала мне все это?

Девушка высвободила руку и посмотрела мне в глаза.

– Я долго ждала нашей встречи, Константин. У меня были на то свои причины. Я знала, что твоя судьба может быть тесно переплетена с судьбами тех, кто был мне очень дорог. Благодаря тебе я узнала так много, но…

Она покачала головой.

– Даже мне не под силу исправить предначертанное. А теперь прощай, боюсь, нам больше не суждено свидеться.

Едва эти слова слетели с ее губ, как девушка растворилась во тьме, словно ее и не было.

Я сидел неподвижно, не в силах броситься за ней вслед. Будто какая-то неведомая сила удерживала меня на месте. В эти мгновения я не замечал ничего вокруг – лишь неотрывно глядел во тьму, где растаял облик прекрасной незнакомки.

Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем это странное оцепенение ушло. Мир вдруг наполнился звуками, и вместе с ними до моего уха донесся шум переворачивающихся столов и бьющейся посуды. Я обернулся и увидел вполне привычную для такого рода заведений картину. Прямо посреди залы несколько здоровых мужиков, видимо, уже изрядно подогретых алкоголем, затеяли драку. Вокруг них собралась шумная толпа, которая подбадривала то одного, то другого участника потасовки. С большим трудом протиснувшись к этой импровизированной арене, я смог разглядеть все в деталях. В центре зала я увидал Джакобо, на котором повисли сразу трое его соперников. Было понятно, что мой приятель учинил мордобой со своими земляками, причем его нисколько не смущало число противников, которые, похоже, также успели изрядно поднабраться. Двое итальянцев, тихо постанывая, уже лежали на полу, но трое остальных наседали на Джакобо со всех сторон и, похоже, одерживали верх. Я не стал дожидаться развязки и поспешил на помощь своему другу. К глубокому неудовольствию зрителей, мне все-таки удалось разнять дерущихся и вернуть Джакобо за наш стол.

– Вот сукины дети! – отплевываясь и прикладывая платок к разбитому лицу, проговорил Джакобо. – Верно говорят, что лучше иметь дело с чертом, чем со всей этой генуэзской братией! Ух, попались бы они мне на улицах Милана…

Мой приятель продолжал отпускать страшные ругательства в адрес своих новых знакомых, однако я уже не слушал его, все мои мысли сейчас вновь были обращены к таинственной незнакомке, что исчезла, даже не назвав имени.

Через несколько минут к нам подбежал взволнованный трактирщик.

– Милостивые господа, – начал причитать он. – Я человек небогатый, а содержание такого заведения обходится мне очень дорого. Кто же теперь возместит ущерб за поврежденное имущество?

– Ты что это, морда бандитская, с нас еще и денег стрясти хочешь? – начал распаляться Джакобо, приподнимаясь со стула.

Но я прервал его и положил на стол несколько золотых дукатов.

– Этого должно хватить.

Глаза хозяина таверны радостно засветились— он, видимо, и сам не рассчитывал на такую удачу. Поблагодарив, он быстро сгреб деньги со стола и уже собирался уходить, но я придержал его за локоть:

– Получишь еще столько же, если расскажешь мне о той девушке, которая только что сидела за этим столом.

Трактирщик непонимающе уставился на меня.

– Так ведь это… – начал он. – Не было тут никакой девушки.

– Как не было? – воскликнул я. – Красивая, с зелеными глазами. Ты же сам нам вино подносил.

Тень сомнения пролетела по лицу трактирщика, однако, догадавшись наконец, о ком идет речь, он вдруг рассмеялся.

– Шутить изволите, господин? Красавицей ее уже, наверное, лет тридцать как не величают. А глаз-то у нее и верно зеленый, что камень драгоценный на солнце переливается.

Я в ярости вскочил со своего места.

– Ты чего несешь? Эта девушка тебе в дочери годится!

Трактирщик в ужасе отпрянул в сторону.

– Вам виднее, господин, – примирительным тоном сказал он. – Но вот уже, почитай, больше пятнадцати лет прошло с тех пор, как мне эта таверна от отца досталась, а она с тех пор так сюда и ходит. Сидит себе в углу, иногда вино заказывает и все наблюдает за посетителями, будто высматривает кого-то. А мне-то что? Пусть себе заходит, думаю, мне же главное, чтоб порядок был…

Трактирщик украдкой взглянул на Джакобо.

– …Да чтобы платили исправно.

Я снова сел за стол и устало протер глаза.

– Значит, давно уже ходит?

– Ей-богу, – трактирщик перекрестился. – И с тех пор я как-то не подмечал, чтобы она молодеть начала. Как была старухой, так и осталась.

«Что со мной? Пьян я или схожу с ума?»

Протянув хозяину таверны монету, я спросил:

– Ты что-нибудь знаешь о ней?

Трактирщик замялся.

– Совсем немного. Любопытство, знаете ли, в моем деле опасно, – он ухмыльнулся и кивнул головой в зал. – Мало ли кого сюда занесет. Что мне за дело? Моя задача – накормить да напоить посетителей, а остальное меня не касается.

Я не стал скупиться и дал трактирщику еще один золотой в надежде, что это развяжет ему язык. Он попробовал монету на зуб, причмокнул и продолжил:

– Вот я и говорю, больно уж странной показалась мне эта особа. Потому как… Ну, знаете ли, женщины обычно такие места посещать избегают, если, конечно, их не влечет особый интерес. А эта ходит сюда регулярно, вот я и разузнал о ней кое-что. Оказалось, что она не из местных, в город приходит лишь по особым дням и сразу же сюда идет. Садится в самом дальнем углу и вроде ждет кого-то, а потом уходит. Впервые вижу, чтобы она с кем-то из посетителей заговорила.

Я достал еще несколько монет, вручил их трактирщику и попросил:

– В следующий раз, когда она сюда зайдет, постарайся разузнать об этой женщине побольше. Меня интересует любая информация, и ты будешь щедро вознагражден за нее.

Хозяин таверны кивнул, спрятал деньги и, откланявшись, покинул нас.

Джакобо все это время с интересом слушал наш разговор.

– Кажется, я пропустил что-то интересное. Не так ли? – хитро прищурившись, поинтересовался он.

Мне не хотелось ни о чем ему говорить. Я посмотрел на запястье, порез был так же свеж, как и воспоминания о произошедшем.

– Неважно. Забудь, – ответил я, не отрывая глаз от догорающей свечи на столе.

– Брось, что с тобой такое? – не успокаивался Джакобо. – Не хочешь поделиться даже со своим лучшим другом?

– Если я расскажу тебе об этом, ты решишь, что я совсем рехнулся.

– После всего, что сегодня произошло, это немудрено, – усмехнулся итальянец. – Я умею хранить тайны, рассказывай, – тут же добавил он.

Глупо запираться от человека, которому ты обязан жизнью. Я рассказал Джакобо обо всем, что произошло, тем не менее утаив некоторые детали. Он ни разу не перебил меня, а когда мой рассказ подошел к концу, почесал затылок и сказал:

– Да-а… Если бы я не знал тебя много лет, то наверняка решил бы, что ты спятил. Но поскольку ты всегда был немного чокнутым, я не стану придавать значения этому случаю.

Я покачал головой – Джакобо был неисправим.

Забегая вперед, скажу, что трактирщик исполнил свое обещание и, воспользовавшись своими многочисленными знакомствами, вышел на след неуловимой гадалки. Ее нашли мертвой в маленьком доме на окраине Софии. В руках она сжимала кусочек порфира – древний символ власти ромейских императоров. Это объяснило мне очень многое, хотя правда вызывала во мне тревогу и страх – как именно она узнала, чья именно кровь течет во мне? Кем вообще была эта странная женщина и почему она скрывала свое настоящее происхождение? Эти тайны теперь хранит могила, как все то, что ей удалось прочитать в моих глазах. Стоит ли добавлять, что пророчества не были пустой болтовней и сбывались в точности, как предрекла эта таинственная незнакомка? Впрочем, об этом мне еще предстоит рассказать далее, так что вернемся к тому месту, на котором я остановился.

Расплатившись за еду и вино, мы с Джакобо покинули трактир. Холодный ноябрьский воздух ударил мне в лицо, и голова тотчас пошла кругом. Однако спустя пару минут мои мысли прояснились, я почувствовал себя гораздо лучше. Однако Джакобо явно перебрал с горячительным – он медленно брел рядом со мной, глядя себе под ноги и изо всех стараясь удержать равновесие. Впрочем, это у него получалось скверно.

– Проводить тебя? – участливо поинтересовался я, не без основания полагая, что мой попутчик сейчас не в состоянии самостоятельно преодолеть и двух кварталов, тогда как заброшенная еще столетия назад крепость, в которой временно разместился наш корпус, находилась совершенно на другом конце города.

– Нет, хватит с меня жесткой солдатской койки, – категорично возразил итальянец и смачно рыгнул. – Я пойду в другое место, там и отосплюсь. Не надумал составить мне компанию?

– В другой раз, – пообещал я. – Но проводить тебя все же не помешает.

Около часа мы блуждали по темным улицам Софии, пока наконец не добрались до ничем не примечательного двухэтажного дома, весьма неказистого на вид.

– Ты уверен, что пришел туда, куда нужно? – спросил я, подозрительно оглядываясь по сторонам – вокруг не было ни единой живой души.

– Я еще не настолько пьян! – возмутился Джакобо. Шатаясь, он поднялся по слегка подгнившим ступенькам, ведущим к входной двери, и несколько раз постучал в нее. Через минуту дверь отворилась, и на пороге появился полноватый мужчина средних лет в довольно солидном (для такого странного места), хотя и вышедшим уже из моды cotehardie[38], на котором поблескивал ряд серебряных застежек. Не говоря ни слова, Джакобо протянул ему восьмиугольную монету, и тот сразу же пропустил его внутрь. Переступив порог, итальянец обернулся и еще раз предложил мне пойти с ним, но я покачал головой и, пожелав ему доброй ночи, отправился по своим делам.

Сумерки уже опустились на город, а я брел сквозь мрак, практически наугад определяя дорогу. Небольшой моросящий дождь, который до этого не сильно донимал меня, теперь превратился в настоящий ливень вперемешку с мокрым снегом, и вскоре под ногами образовалось непроходимое болото. Я уже пожалел, что не последовал примеру Джакобо, но нужно было идти дальше. Меня уже ждали, и я не хотел опаздывать на эту встречу…


* * *

В старой, видевшей уже много десятилетий хижине у небольшого очага возле грубо сколоченного стола сидел сгорбившийся старик. Нельзя точно сказать, сколько лет минуло с тех пор, когда он появился на свет, но я всегда помнил его именно таким: худощавым, с избороздившими весь лоб морщинами, длинной белой бородой, опускавшейся до колен, и печальным проницательным взглядом. Рядом с ним прошло все мое детство, и сейчас нам было что вспомнить.

Веспасиан был другом и учителем моего отца, однако они были слишком разными людьми, чтобы до конца понимать друг друга. В то время гражданская война на Пелопоннесе достигла апогея, и судьба сделала их злейшими врагами. В итоге Веспасиан счел за лучшее покинуть Морею и отправился искать счастья на запад, где прочно обосновались многие его ученики и друзья.

К тому времени мне едва исполнилось двенадцать лет. С тех самых пор я не получал о нем никаких известий и лишь два дня назад, когда наше войско вступило в Софию, узнал в толпе, приветствующей крестоносцев, лицо своего учителя. В тот же день мне удалось разыскать его дом, и вот мы уже сидели у теплого очага, рассказывая друг другу удивительные истории о годах, проведенных в изгнании.

Веспасиан первым поведал мне о своих странствиях и скитаниях по миру. На этом пути он испытал немало горестных приключений, которые удалось бы пережить не каждому. Однако мой учитель, будучи глубоко верующим человеком, никогда не роптал на перенесенные им обиды, целиком полагаясь на волю Бога. В свою очередь я поведал ему о доме, о своей семье и о том страшном убийстве, которое заставило меня покинуть родину.

– Ты напрасно терзаешь себя, Константин, – промолвил старик, задумчиво выслушав мой рассказ. – Ошибка, совершенная тобой, лежит и на тех, кто подтолкнул тебя к этому шагу.

– Я убил человека, которого называл братом!..

– И уже сполна поплатился за это, – спокойно закончил Веспасиан. – Ведь, покинув родной край, ты не искал спасения. Ты искал смерти.

В глазах моего учителя отражались всполохи пламени. Он научился читать мою душу, как открытую книгу, и догадываться о том, в чем я не решался признаться даже себе.

– Рано или поздно я должен буду вернуться обратно, – после долгого молчания промолвил я. – Почему бы тебе не поехать со мной? Твои мудрость и опыт должны служить нашему народу, зачем тебе оставаться здесь?

Но старик лишь покачал головой и заговорил на другую тему.

Веспасиан знал обо всем, что творится в мире, но еще лучше знал, что происходит в Софии, ведь это именно он сообщил мне о готовящемся покушении на Владислава. Я даже боялся себе представить, откуда Веспасиан мог черпать такие сведения, но, как оказалось, ни одно его слово не было ложью, и вот я вновь наведался к нему, чтобы поблагодарить за оказанную помощь.

– Не стоит, – махнул рукой старик. – Я сделал это не только для тебя, но и для блага вашего святого дела.

Помолчав, он добавил:

– Ты знаешь мое отношение к османам. Эти язычники уже давно властвуют на землях Болгарии, угнетая христианский народ, однако и среди них есть много хороших и мудрых людей. Раскрыв тебе заговор, я подставил под удар жизни некоторых своих друзей. Господь, к сожалению, не смог пролить свет в их души, и они, несмотря на весь свой ум и талант, служили ложному идолу, но разве есть в том их вина? Знаешь ли ты, что наиболее жестокие и последовательные магометане происходят как раз из бывших христиан, которые предали свою веру в обмен на выгодные и доходные места в Османской империи?

О ренегатах я слышал немало, и даже среди моих соплеменников находились такие, кто был готов изменить свой вере. Они полагали, что под властью могущественного султана их семьи наконец обретут мир и покой, которого так не хватает в раздираемых войной христианских государствах. И это говорили люди, которые еще совсем недавно считали турок варварами и язычниками, способными лишь на грабеж и насилие!

Оставив эту тему, мы вновь погрузились в воспоминания о нашем общем прошлом, о событиях, которые заставили покинуть родные места и теперь чудесным образом свели здесь, в Софии. Я увлеченно беседовал со своим старым учителем и даже на время позабыл обо всем, что приключилось со мной за прошедший день. Ни происшествие на соборной площади, ни убийцы, ни гадалка, ни ее пророчество больше не тревожили меня. Реальность уступила место безмятежным воспоминаниям, которые ласкают и согревают душу даже в самые темные времена.

Я кутался в свой плащ и смотрел на пылающие в очаге головешки, которые никак не могли согреть это ветхое жилище. А снаружи завывал холодный осенний ветер, грозясь обрушить на наши головы прогнившие балки, которые едва поддерживали крышу над нами.

– Бедность не пугает меня, Константин, – мягко проговорил старик, подбросив в огонь несколько поленьев. – Ведь золото, богатство и власть – всего лишь прах перед лицом вечности. А поскольку еще никому не удавалось унести из этого мира больше того, что он принес в него, то и умирать бедняком гораздо легче и отраднее.

Я улыбнулся неисправимому упрямству своего старого друга.

– Спасибо тебе за все, Веспасиан! – сердечно поблагодарил я. – Ты сделал для меня очень многое, и я никогда об этом не забуду. Мой отец тоже не раз прибегал к твоим мудрым советам, прими благодарность и за него.

– К сожалению, мои слова не смогли направить его по истинному пути и уберечь от роковых ошибок, которые он совершил, – покачал головой старик.

Я не мог ничего возразить на этот горький упрек в адрес моего родителя, поэтому заговорил о другом:

– Зато благодаря тебе мы смогли спасти короля от верной гибели. Сегодня бандиты получили хороший урок, но кто знает, сколько еще у них сторонников в городе и что они предпримут дальше.

Веспасиан задумчиво разгладил свою белоснежную бороду.

– Думаю, рано или поздно они вновь попытаются совершить задуманное, – произнес он. – Будь готов к этому, но не рассчитывай на мою помощь, теперь я не смогу оказать ее тебе.

Я понимающе кивнул.

– Ты уже сделал достаточно. Если бы только Владислав знал истинное имя своего спасителя, тебя бы уже давно осыпали золотом и титулами. Ты честно заслужил все это. Отчего не хочешь получить, что тебе причитается?

Старик улыбнулся.

– В скором времени вы покинете этот город. Его заботы вас не волнуют, у вашей армии совсем другие цели, а мне предстоит здесь жить, не забывай об этом.

Я понимал, что вновь уговаривать его отправиться вместе со мной было пустой затеей – он все равно не согласится. Однако этот человек рисковал очень многим ради меня, и было бы неправильно оставлять его на произвол судьбы.

– Завтра утром я постараюсь поприсутствовать на допросе пленников. Обещаю, мы найдем каждого, кто участвовал в заговоре против короля, и тогда тебе нечего будет бояться.

Веспасиан сделал вид, что это его успокоило, хотя нам обоим было ясно, что месть со стороны тех, кого он предал, будет неизбежна. Я всей душой желал помочь ему, но не знал, что еще можно сделать.

Старик увидел мои сомнения и мягким голосом произнес:

– Не терзай себя понапрасну, Константин. Я сам выбрал свою судьбу, мне и отвечать за этот выбор. Ступай, и пусть Господь хранит тебя.

Мне хотелось упасть на колени перед своим старым учителем и расцеловать его исхудалые руки, а затем слезно умолять, чтобы он покинул город вместе с нами. Но почему-то так и не решился сделать это. Я коротко распрощался с Веспасианом и медленно направился к двери. Между нами оставалась горькая недосказанность. Она терзает меня до сих пор, ибо та наша встреча оказалась последней.

– Константин! – услышал я голос позади себя. – Совсем забыл сказать…

Веспасиан поднялся со своего стула и, опираясь на палку, подошел ко мне.

– Полагаю, что это поможет в твоих поисках. – Он взял мою руку и вложил в нее какой-то холодный металлический предмет. Я поднес ладонь к глазам и внимательно осмотрел вещицу.

– Это монета, – растерянно проговорил я.

– Непростая монета, – заметил Веспасиан. – Видишь, какой она формы? Такие здесь не в ходу. Однако есть те, кто ей все же пользуется.

– Кто же?

– Мои старые друзья, – слабо улыбнулся старик. – Которые теперь ждут не дождутся встречи со мной.

– Заговорщики? – догадался я. – Ты уверен в этом? Но для чего она им?

– Я не был вхож в их узкий круг, и они не посвящали меня во все свои дела, но, полагаю, это их опознавательный знак. Возможно, с помощью нее они узнают своих сторонников в толпе на улице или…

– Или получают доступ туда, куда путь другим может быть закрыт? – внезапно догадался я.

Веспасиан кивнул.

– Ты уже встречался с чем-то подобным? – спросил он, внимательно глядя мне в глаза.

– Возможно, – процедил я сквозь зубы. – Мне нужно срочно идти, кажется, теперь понятно, что следует делать.

Еще раз поблагодарив старика за помощь, я выбежал на улицу.

Изумление, овладевшее мной при виде знакомой монеты, длилось недолго, вскоре оно уступило место гневу и отчаянию. Все становилось на свои места, и картина, которая теперь вырисовывалась передо мной, казалась вполне ясной.

«За меня не беспокойся. Если будет нужно, я открою любые двери», – звучали в моей голове слова Джакобо. Сложно и страшно было поверить, что он замешан во всем этом деле. Итальянец спас мне жизнь сегодня, однако слишком много обстоятельств свидетельствовали против него.

Мне уже не раз приходилось сталкиваться с предательством близких людей. Однако привыкнуть к этому было невозможно, и боль с каждым разом не становилась меньше.

Наступало утро, но солнце не могло пробиться сквозь плотную пелену облаков, со вчерашнего дня нависшую над городом. Улицы заволокло густым туманом, однако горячее желание узнать правду помогало мне безошибочно угадывать дорогу.

Глава 10

Франдзис

Декабрь 1443 года. Константинополь


По неизвестным причинам отъезд Феодора было решено отложить. Такая задержка, хотя и весьма тревожная – настроения в городе менялись изо дня в день, – все же позволила мне провести больше времени с женой и детьми, чему я был несказанно рад. За безопасными стенами родного города, в окружении любящей семьи я обретал покой, которого мне так недоставало все последнее время.

Весь Константинополь, словно последовав примеру природы, замер в ожидании первых дней зимы. Иностранцы успели распродать товары, и их корабли один за другим покидали гавани города, крестьяне, собравшие урожай, занимались теперь приготовлением припасов на зиму и редко показывались на улицах. Многие состоятельные горожане отправились в свои загородные поместья. Шум и суета на время оставили Константинополь, отчего он стал казаться еще более древним и таинственным.

Серые дни, как две капли похожие один на другой, были наполнены невыразимой тоской. Император более не вызывал меня во дворец и, желая хоть как-то разнообразить свое время, я старательно рассылал письма во все концы цивилизованного мира. Мне хотелось знать обо всем, что происходит за пределами империи, и очень скоро мое любопытство было удовлетворено.

Нет, меня не заинтересовали ни вечные склоки между англичанами и французами, ни грабительские походы итальянских городов друг на друга, ни отголоски далекой борьбы католических орденов со славянскими народами. Об этом я слышал, знал прежде и, уверен, услышу еще не раз, ибо и в наше непредсказуемое время что-то остается таким, как всегда.

Но среди прочих писем я откопал послание из Смедерева[39]. Аккуратно выведенные строки повествовали о вещах, которые привели меня в трепет. Получалось так, что Искандер-бей, один из лучших турецких военачальников, которого сам Мурад любил, как родного сына, неожиданно предал своего хозяина. Со своими сторонниками он бежал в Албанию, где, размахивая султанским фирманом[40], вступил в город Дибру, расправился с турецким гарнизоном и поднял мятеж. Под знамена мятежного полководца встали тысячи крестьян и даже представители албанской знати, поскольку, как говорят, Искандер-бей сам был родом из этим земель и происходил из древнего и влиятельного рода.

Я отложил письмо. Можно себе представить бешенство султана, когда он получит это известие. Дело не только в том, что на сторону христиан переметнулся его главный любимец, гораздо хуже, что Искандер-бей отлично знал слабые и сильные стороны османского войска и теперь представлял серьезную угрозу для империи, которая и так страдала от вторжения крестоносцев.

Не теряя ни минуты, я уселся за стол и начертал короткое послание к Константину: «Время пришло». Запечатав письмо, я приготовил его к отправке. Время действительно пришло – турки не выдержат, если в войну против них вступят еще и ромеи, а единственный, кто способен повести наши войска в бой, сейчас слишком далеко от места основных событий.

Я хотел написать и императору, но после некоторых раздумий оставил эту затею. Влахернский дворец сейчас как никогда напоминает отравленное болото, где трусы, воры и лизоблюды плетут свои интриги.

Пока Константин собирает войска против турок, его братья Феодор и Димитрий злоумышляют против него, вливая ядовитые слова в уши слабеющего императора. Сам же Иоанн все больше отходит от дел и все свое время проводит в беседах с Марком Эфесским. Последний, имея столь неограниченное влияние на монарха, склоняет того к мысли, что пора разорвать все отношения с латинской церковью и изгнать из города продажных венецианцев.

Взаимная нетерпимость растет и цветет пышным цветом. Я в ужасе от того, какие плоды может дать эта отвратительная поросль.

Запечатав последнее письмо, я встал из-за стола и подошел к окну, которое выходило во внутренний дворик моего дома. Около фонтана резвились дети, а моя жена Елена внимательно следила за их играми, боясь, как бы они чего не натворили. Иоанн, так мы нарекли старшего сына, играл с мальчишками из соседних домов. Ему шел шестой год, и несмотря что его сверстники были много старше, он нисколько не уступал им ни в силе, ни в ловкости и всегда умел постоять за себя. На другом конце двора рядом с матерью сидела моя любимая дочь – Тамара. Ей недавно исполнилось два с половиной года, но уже сейчас было понятно, что она взяла от матери все самое лучшее – это и переливающиеся золотом кудри, и белоснежная кожа с румяными щечками, и пухлые алые губки. Мне же она была обязана только цветом глаз – то был цвет морской волны, но если у меня они были мутными, словно воды в заливе Золотой Рог, то у нее переливались лазурно-голубым цветом и прекрасно дополняли ее милое личико. Сейчас она была полностью поглощена раскладыванием своих кукол и не отвлекалась на игры других детей. Во дворе отсутствовал лишь самый младший из моих детей – Алексей, которому едва исполнился год. К моему большому огорчению, его здоровье было слабым. Подверженный болезням, он переносил каждую с невероятным трудом и редко покидал пределы своей комнаты. Несколько раз мы боялись, что он не протянет и до утра – настолько все было плохо. Тут несложно было бы поверить в злой рок: Алексей получил свое имя в честь другого нашего сына, который умер два года назад, прожив всего тридцать дней, и о потере которого мы скорбели до сих пор. Уставшая от постоянных переживаний, жена искала утешения в религии. Часами напролет она молила Господа спасти ее бедного сына и защитить его от всяческих несчастий. А когда Алексей пошел на поправку, Елена окончательно утвердилась во мнении, что лишь усердные молитвы способны сотворить чудо.

Я же старался делать все, чтобы моя семья жила в достатке и комфорте, однако не мог дать им то, чего они желали прежде всего.

«Детям нужен отец, а мне – муж, – не раз в сердцах говорила Елена. – Тебя не было рядом, когда родился Алексей, когда Тамара научилась ходить и когда Иоанн произнес свое первое слово. О твоей преданности Константину знают все, а о своей семье ты, видимо, позабыл».

Я пытался ей что-то возразить, но она не хотела слушать. Елена была умна и образованна, происходила из знатной семьи и хорошо разбиралась в политике, но тем не менее она оставалась прежде всего женщиной, которая хотела обычного семейного счастья и стремилась устроить все так, чтобы эта простая мечта осуществилась. Она понимала, что, если я изъявлю такое желание, император Иоанн с радостью оставит меня в Константинополе, чтобы я мог в полной мере заниматься делами его казны. Но я хотел иного. Елена же оставалась глуха к моим словам, и выхода из этого тупика, похоже, не было.

Тем временем темно-серые тучи стали застилать небо, и, как только солнце скрылось за ними, зарядил ливень. Елена тут же увела детей в дом, а я не двигался с места и продолжал смотреть на пустующий двор. Столь же пусто и одиноко сейчас было на моей душе.

Размышления питаются воспоминаниями, и сейчас в моей памяти всплывал образ юной девушки, ради которой я был готов пожертвовать всем, что имел в этой жизни. Теперь после ее ужасной гибели она часто приходила ко мне по ночам, тревожа мой сон и мое сердце. Однажды жена услышала, как я шепчу ее имя во сне, это случилось после того, как оборвалась жизнь нашего младшего сына. Ее горе тогда не знало границ, и, услышав имя своей давней соперницы, она не сдержалась и выплеснула на меня всю накопившуюся обиду.

«Я отдала тебе целую жизнь! – в сердцах воскликнула она. – Я старалась быть тебе верной и заботливой женой! Я родила тебе троих детей! Теперь Бог забрал нашего малыша, и я не знаю, как жить! А твое сердце принадлежит той, кого больше нет, и я уже не в силах сравниться с ней! В твоей памяти она навсегда останется молодой и красивой, ведь над ней не властно время! А я с каждым годом теряю цвет своей молодости, а пережитые страдания накладывают отпечаток скорби на мое прежде счастливое лицо. Но разве я заслужила это?! Почему мы не можем быть просто счастливы?»

Она еще долго рыдала и рвала на себе волосы. Я смотрел на Елену, и к горлу моему подступил комок. Мне было искренне жаль ее, ибо я знал, что ревность, которую моя жена испытывает к сопернице, не исчезнет никогда. Вечное подозрение и вечный страх, что я храню в своем сердце воспоминания о той короткой любви, делают ее жизнь невыносимой, но избавиться от этого она не в силах. Такова женская природа – любить и страдать во имя любви.

Но разве можно ее в этом упрекать! Ведь это я позволил своему сердцу затмить голос разума и тем принес столько несчастья людям, которых любил больше всего на свете.


* * *

Всю ночь шел проливной дождь, но наутро установилась прекрасная, не по-зимнему теплая погода. В этот день я отправился во Влахерны, чтобы отчитаться перед императором о проделанной работе на поприще протовестиария[41].

Но едва я оказался на дворцовой площади, как тут же понял, что спокойствие в городе продлилось недолго.

Посреди двора на высоком древке гордо реяло знамя Венецианской республики[42], а вокруг в боевом порядке выстроилось около полусотни воинов. Облаченные в золотые доспехи и алые плащи, они напоминали легендарных воинов, сошедших со страниц древних мифов. Но где тот враг, с которым они пришли сюда сражаться?

Все знали, что с венецианцами шутки плохи. Даже василевсу приходилось считаться с ними, ведь ушлые итальянцы уже давно прибрали к рукам все торговые дела Константинополя, а их колония, раскинувшаяся в черте города, стала пользоваться точно такой же независимостью от императорской власти, какой пользовались генуэзцы в Галате, располагавшейся на другом берегу залива. Фактически в черте Константинополя появился новый город со своими законами. Появились и свои силы правопорядка, которые очень скоро стали напоминать небольшую армию.

Но, несмотря на все свое влияние, венецианцы никогда не выступали против императора с оружием в руках, ибо знали, чем это может закончиться. В городе никто не любил пришлых иноземцев, и если к евреям и армянам относились с некоторой терпимостью, то надменные итальянцы вызывали только ненависть и страх.

Подойдя поближе, я увидел, что на площади, помимо зевак, присутствуют и сторонники Марка Эфесского. Они обступили венецианцев со всех сторон, выкрикивали ругательства, но близко подходить остерегались. У многих я заметил колья, топоры, вилы и другие предметы, которые только удалось приспособить в качестве оружия. Конечно, эти оборванцы не шли ни в какое сравнение с закованными в сталь бывалыми итальянскими кондотьерами и вряд ли могли что-то им противопоставить. Кроме количества. Вокруг ощетинившегося алебардами венецианского отряда собралось по меньшей мере несколько сотен фанатиков, и они продолжали прибывать.

Я пробежался глазами по площади, пытаясь отыскать Марка, но, к моему огромному сожалению, митрополита нигде не было видно. Вместо него на импровизированной сцене стоял Георгий Куртесий – один из первых и самых упрямых его последователей. Он призывал людей к оружию и обращал все свое красноречие в тираду против сгрудившихся на площади венецианцев.

Внезапно большие двери дворца распахнулись, и из них вышел Андроник в сопровождении десятка вооруженных гвардейцев. Придворный сановник выглядел усталым, но вполне довольным – никто так и не подтвердил, что он являлся организатором нападения на латинского епископа, так что Андроник отделался лишь небольшим штрафом.

Следом за ним буквально выбежал предводитель венецианцев Джироламо Минотто. То был грузный мужчина средних лет в расшитом золотой нитью бархатном дублете и с алчным взглядом торговца. Он пылал гневом и посылал страшные проклятия в адрес императора и всех греков, проживающих в Константинополе.

– Я этого так не оставлю! – кричал Минотто, ударяя себя в грудь. – За кровь моих людей можно отплатить только кровью!

Услышав слова своего предводителя, венецианский отряд перегородил дорогу гвардейцам. Те в ответ достали мечи.

– Джироламо! – крикнул я, обращая на себя внимание венецианского бальи. – Что ты делаешь?

Заметив меня, итальянец дал команду своим людям пропустить меня к нему.

– Прости, Георгий, но ваш император, судя по всему, окончательно лишился рассудка! – отведя меня в сторону, проговорил Минотто. – Еще вчера он обещал мне справедливый суд, а вместо этого он отпускает убийцу на свободу.

Джироламо Минотто всегда отличался рассудительностью и благоразумием, но теперь я не узнавал его. На щеках венецианца играли желваки, а лицо перекосилось от злобы.

– Я был там, – спокойно сказал я, – и видел все собственными глазами. Да, на моряков действительно напали, но и они повинны в убийствах. Я видел, как некоторые из них добивали безоружных, а другие напали на стражников и тяжело ранили одного из них.

Едва ли мои доводы смогли унять возмущение венецианца, однако он несколько смягчился.

– Что ж, пусть мои люди погорячились, – признал Минотто, озираясь по сторонам. – Однако этот город просто кишит фанатиками, которые вымещают свою злобу на каждом встречном иноземце. Я не хочу новых убийств, но как их избежать?

– Уведи людей!

– Ну уж нет! – огрызнулся итальянец. – Я заберу Андроника и свершу над ним правосудие, иначе эти нападения не прекратятся.

Я посмотрел на площадь. Небольшую кучку венецианцев теперь окружала толпа людей, и я не сомневался, добрая половина из них была готова наброситься на чужеземцев по первому зову.

История ничему не учит людей. И сейчас в моей памяти всплывали события из истории Константинополя почти трехсотлетней давности. Тогда в один из майских дней свора горожан ворвалась в латинские кварталы и устроила настоящую резню проживающих там иноземцев. Многие дома были сожжены, церкви превратились в дымящиеся руины, и лишь немногим латинянам удалось спастись бегством. В тот ужасный день тысячи людей были убиты, остальные проданы в рабство туркам. Но не прошло и двадцати лет, как захватившая Константинополь армия крестоносцев сполна рассчиталась с греками за своих убиенных братьев. Жестокость всегда порождает ответную жестокость – у этого правила нет исключений.

– Уведи людей! – повторил я сквозь зубы. – Иначе вас всех здесь перебьют…

Не успел я закончить фразу, как кем-то пущенный камень угодил в голову венецианского солдата. Тот со стоном упал на землю. Итальянцы сомкнули ряды и двинулись на горожан, те попятились назад и ответили новой порцией булыжников.

Мы с Минотто застыли на ступенях дворца, бессильно наблюдая, как на наших глазах разворачивается бойня. На лице венецианца я увидел смятение, он понимал, что горстка его людей не совладает обезумевшей толпой.

Вдруг мы услышали протяжное завывание рога. На площадь выбежали императорские гвардейцы, окружили пространство перед дворцом и встали между греками и венецианцами.

– Довольно! – послышался голос позади. – Я не позволю нарушать покой василевса!

В воротах дворца стоял Феодор. Он был облачен в панцирь из металлических пластин поверх пурпурной туники. Голову царевича украшал венец из жемчужных нитей.

– Минотто! – Феодор гневно посмотрел на итальянца. – Как ты посмел являться сюда во главе вооруженного отряда?

– Я требую справедливости! – голос Джироламо громом разнёсся по всей площади. Он быстро позабыл, что всего минуту назад его жизнь висела на волоске.

– Справедливость свершилась. Виновные наказаны!

– Нет! Я отказываюсь признавать этот приговор!

– Это ничего не меняет. – Царевич небрежно махнул рукой. – Константинополь – греческий город, и здесь действуют законы, которые устанавливает греческий император.

Последние слова Феодор произнес в толпу, и та разразилась одобрительными возгласами. Но мне показалось, что эту речь царевич подготовил заранее.

Венецианцы тем временем недобро оглядывались по сторонам, а Минотто, похоже, понял, что на этот раз у него не получится добиться своего.

– Значит, греческий город… Что же, я запомню эти слова, – мрачно пообещал венецианец.

Джироламо спустился к своим людям, но я успел догнать его.

– Обещай, что твои люди не станут мстить за гибель тех моряков. – Я не имел права просить об этом, и мы оба это знали, но Минотто был человеком чести, и на это была вся надежда.

Итальянец хмыкнул в ответ.

– Не волнуйся, я не дам повода к разжиганию мятежа, – пообещал он. – Но, если буря все-таки разыграется, знай, мы не станем спокойно наблюдать, как разрушают наши дома и громят храмы. У нас достаточно оружия, и мы сумеем им воспользоваться.

Бальи сделал знак солдатам, и вскоре небольшой отряд итальянцев покинул площадь.

– Как думаешь, этот упрямый торгаш выполнит свое обещание? – ко мне подошел царевич. – Вижу, что он прислушивается к тебе.

Феодор посмотрел на меня, и губы его расплылись в неприятной усмешке.

Внешне царевич очень сильно походил на своего венценосного брата, Иоанна. Все тот же нездоровый цвет кожи, меланхоличное выражение лица, плавность движений и загадочный блеск в глазах. Голос его всегда был тихим и вкрадчивым, так что зачастую приходилось напрягать слух, чтобы не пропустить сказанное. Однако я знал, что за этим смиренным образом скрывался умный и опасный человек, способный на все ради достижения своих честолюбивых замыслов. Именно поэтому в беседе с царевичем следовало тщательно взвешивать каждое слово.

Я поклонился царевичу, как того требовал этикет, а затем произнес:

– Я не хочу, чтобы жители Константинополя снова убивали друг друга, и делаю для этого все, что могу.

– Это похвально, – кивнул Феодор. – Пойдем, нам надо с тобой поговорить.

Покинув шумную площадь, мы вошли во дворец и добрались до покоев Феодора. До своего отъезда в этих комнатах жил Константин, теперь же они перешли к его брату, который сам настоял на этом, как бы подчеркивая – место подле императора отныне занимает он.

Расположившись за небольшим столиком, царевич первым начал разговор:

– Как тебе жизнь в столице, Георгий? Не скучаешь по своим странствиям?

Ласковый голос Феодора сразу же насторожил меня.

– Не скрою, моя душа не может найти себе покоя в бездействии, – ответил я.

– Я так и думал. – Феодор медленно поднялся и подошел к балкону. – Очень скоро мы уедем отсюда. Но пока императору нужна моя поддержка. Он ведь сейчас так слаб, а Константин и Фома слишком далеко от столицы.

Он испытующе посмотрел на меня, и по моей спине пробежали мурашки. Я слишком хорошо знал царевича и прекрасно видел, к чему он пытается меня склонить.

– Константин далеко, – согласился я. – Но он явится в столицу по первому зову и, если понадобится, во главе армии.

Мои слова неприятно уязвили самолюбие Феодора.

– Ох уж этот Константин, – слегка сжимая кулаки, проговорил он. – Всеобщий любимчик и герой битв. Неужели только я вижу, что за яркой оболочкой скрывается абсолютная пустота?

Я не стал отвечать на этот вопрос. Феодор и Константин не ладили между собой с самого раннего детства. А однажды они даже скрестили мечи на поле боя.

Тот день надолго врезался в мою память. Неизвестно, что произошло тогда между братьями, но когда я прибыл в Мистру из очередной дипломатической миссии, то застал Константина во главе армии, которая спешила к месту сражения, где в это самое время схлестнулись войска Фомы и Феодора. Последний одерживал верх, и только прибытие Константина спасло Фому от жестокого поражения. Однако кровопролитие это не остановило. Разгневанный Феодор лично повел своих людей на вновь прибывших солдат Константина, и кто знает, чем могло закончиться это братоубийственное сражение, если бы не густой туман, опустившийся в тот день на поле брани.

– Я понимаю твое молчание, Георгий, – вкрадчиво произнес Феодор. – Ты служишь Константину уже много лет, и я не могу винить тебя за это. Мой брат, безусловно, хороший воин. Такие люди нужны империи на полях сражений, но на троне в это время должен быть человек несколько иного рода…

Феодор выжидающе посмотрел на меня, но я не произносил ни звука, и тогда он заговорил откровенно:

– Я каждый день молюсь, чтобы Господь даровал Иоанну долгих лет царствования. Его ноша поистине неподъемна, но рано или поздно кому-то придется принять ее. К сожалению, мой брат не обзавелся потомством, поэтому следующим законным наследником престола являюсь я, и мне следует быть готовым, что судьба страны окажется в моих руках.

Феодор приблизился ко мне.

– Пойми меня правильно: я не властолюбец, но кто еще в состоянии взять на себя такую ответственность? Фома и Димитрий погрязли во взаимной вражде, а Константин не видит дальше лезвия своего меча.

Откровенность Феодора несколько удивила меня.

– Никто не оспаривает ваши права на престол, – произнес я. – Именно поэтому Константин добровольно отправился в Морею.

Однако Феодор лишь рассмеялся.

– Отказываться от притязаний может лишь тот, кто имеет на них право[43]! – произнес он с едкой усмешкой. – А какие права есть у Константина? Он должен знать свое место!

– И тем не менее ваш брат не ищет ссоры, – с нажимом произнес я. – Он понимает, что этим лишь подыграет врагам нашей империи.

Однако мои слова не произвели на Феодора желаемого эффекта.

– Неужели ты полагаешь, что я настолько глуп? – прошипел он, глядя мне прямо в глаза. – Мой брат затеял военный поход против турок только для того, чтобы таким образом завоевать популярность в столице. Морея для него – всего лишь легкий путь к трону, и ради этого он не побоится пойти по костям своих людей. Если султан повернет свои войска против нас, мы пожалеем, что родились на этот свет. И виной тому будет лишь гордыня моего брата!

Мне было неприятно слышать столь незаслуженные оскорбления в адрес моего друга и господина, но я не смел перебить Феодора, который, похоже, в очередной раз попытался на словах расквитаться с Константином за старые обиды.

– У султана появились и более опасные противники, – заметил я. – Его столице угрожает армия крестоносцев, а восточные рубежи Османской империи беспокоят непокорные эмиры. Мне кажется, что сейчас самый выгодный момент для решительных действий. Ведь, как известно, даже Геркулесу невозможно справиться со многими!

Феодор горько покачал головой.

– Если бы я верил в успех этого дела, то первым бы встал под знамена Константина! Но разговор сейчас не об этом.

Сделав небольшую паузу и склонившись к моему лицу, Феодор прошептал, будто делясь со мной сокровенной тайной:

– Ты ведь знаешь, что некоторое время назад я хотел покинуть этот суетный мир и удалиться в монастырь. Однако какая-то часть моей души тогда воспротивилась этому решению, и теперь мне стало ясно – мое место здесь.

Феодор раскинул руки, взглядом обводя сводчатые потолки своих покоев.

– Если бы я поступил так, как собирался, какую пользу это могло принести моей стране? Один монах сказал мне: «Ты хочешь посвятить свою жизнь Богу, но не лучше ли будет проявлять большее усердие в делах, нежели в молитвах? Быть может, правильнее служить Ему на том месте, которое Он предначертал тебе по праву рождения?»

Феодор поднял указательный палец вверх и замолчал, давая мне время осознать все сказанное, а затем продолжил:

– В самом деле, разве сохранение истинной веры и города, в котором она обрела свое величие, не является как раз тем, что угодно Богу? Я собираюсь исправить ошибки, допущенные Иоанном: я освобожу наш народ от гнета латинских священников, верну Константинополь его жителям, чтобы никто не посмел больше относиться к ним с пренебрежением!

Он потрясал сжатыми кулаками, и голос его становился все громче.

– Сейчас каждый, кто хочет блага для своей страны, должен действовать самозабвенно во имя нашей общей цели. Скажи, когда настанет этот день, смогу ли я рассчитывать на тебя, Георгий?

– Простите, но что же вы хотите от вашего раба? – поинтересовался я.

– Преданности! – воскликнул Феодор, и его глаза осветились каким-то безумным пламенем. – Мне нужны люди, которые разделят мои убеждения и помогут уберечь страну от катастрофы. Если ты хочешь того же – будь со мной! В обмен я предлагаю тебе власть и полномочия, на которые вряд ли когда-нибудь расщедрится мой брат. Подумай сам: чем Константин вознаградил тебя за преданную службу? Всего лишь титулом протовестиария! У меня же ты получишь гораздо больше, и поверь, твои старания не будут забыты!

Он улыбнулся, но улыбка эта выглядела настолько фальшиво, что, вероятнее всего, была призвана лишь для того, чтобы снять накопившееся напряжение.

– Оставайся пока наместником в Селимврии, – предложил мне Феодор. – И когда настанет время, я призову тебя в столицу. Твой опыт и талант будут незаменимы в делах, которые нас ожидают. Но сначала я хочу знать: будешь ли ты предан мне? Готов ли встать на мою сторону?

Я выслушал и взвесил каждое слово, произнесенное братом императора. Что-то переменилось в нем, и сложно было теперь узнать в этом человеке того, кто всего несколько лет назад собирался закрыться в монастыре от всего мира.

– Я буду предан вам, как и всей вашей семье, – уклончиво ответил я.

– Сейчас не время для пустых фраз, Георгий! – нетерпеливо воскликнул Феодор. – Оставь свою дипломатию и скажи прямо: на чьей ты будешь стороне, если наша империя останется без императора? Поддержишь ли ты законного наследника престола или же переметнешься к его противникам?

– Не стоит говорить об этом сейчас, – спокойно ответил я, стараясь не глядеть в налитые кровью глаза царевича. – Пока на троне ваш брат, все мы должны верно и преданно служить ему, каждый на своем месте и в меру своих сил.

– Ты вновь уходишь от прямого ответа, – покачал головой Феодор, и в его голосе послышалось сожаление. – Что же, пусть тогда Господь рассудит нас. Я не держу тебя более, ступай и помни: мое предложение еще в силе, но не затягивай со своим решением, ибо когда придет время, в союзниках у меня недостатка не будет.


* * *

Я оставил покои Феодора со смешанными чувствами. Этот человек, который всю жизнь тянулся скорее к книгам, нежели к мечу, более других своих братьев напоминал мне Мануила. Как и его отец, Феодор был наделен несомненными талантами и, безусловно, мог принести пользу своей стране. Однако бывший деспот Мореи был крайне непредсказуем в своих делах и поступках.

Кроме того, Феодор был чрезвычайно внушаемой личностью и целиком подпал под влияние своего окружения, в основном состоявшего из поэтов и философов, то есть людей мысли и слова, нежели действия. Он слишком глубоко уверовал в идеалы, которые создавало его воображение, и жил в каком-то своем придуманном мире, имеющем мало общего с реальностью. Однако стоило признать, сейчас Феодор действительно оставался наиболее вероятным претендентом на престол, ведь именно за ним стояла большая часть столичной знати.

– Куда это ты так спешишь, Георгий? – услышал я голос позади себя и обернулся.

С другого конца дворцовой галереи ко мне приближались двое мужчин. Первый, который и окликнул меня, был одет в дорогой, расшитый золотыми узорами хитон – непозволительная роскошь по нынешним временам. Однако Лука Нотарас мог себе это позволить. Он происходил из очень влиятельной семьи, был женат на родственнице самого императора, а недавно получил титул месазона[44]. О его несметных богатствах ходили легенды, говорили даже, что свой высокий титул Нотарас получил в обмен на прощение ссуд, которые он предоставил императорской казне. Многие недолюбливали месазона за его надменность и высокомерие, но скрывали свои чувства, поскольку Нотарас славился своей безжалостностью и давно создал себе репутацию человека решительного и опасного.

Спутник Нотараса был облачен в белоснежную мантию государственного мужа и глядел на меня с привычной суровостью, свойственной верховным служителям закона. Его запавшие под густыми бровями глаза блестели, словно у коршуна в предвкушении долгожданной добычи.

Этим человеком был Георгий Куртесий, государственный судья и бывший секретарь императора. Как и его спутник, он происходил из богатой и знатной семьи, сделал блестящую карьеру на государственной службе, и кто знает, что ждало его впереди, если бы не дружба с Марком Эфесским, которую он завел сразу после возвращения из Флоренции, где было подписано соглашение об унии. Когда-то он рьяно ратовал за союз христианских церквей, однако после знакомства с Марком взгляды Георгия резко переменились, и теперь он превратился в непримиримого борца за сохранение православной веры. В этом деле он пошел даже дальше своего учителя, и его полные гнева проповеди собирали ничуть не меньше народу, чем проповеди самого Марка.

Именно Георгия я видел сегодня во главе городской бедноты. Он знал, как управлять толпой, и умело применял свои знания для борьбы с противниками. После его обличительных речей многие чиновники боялись появляться на улицах, а латинские священники обзаводились надежной охраной для передвижения по городу.

Этих абсолютно непохожих по характеру людей объединяла общая цель – изгнание венецианцев из города и отказ от унии с Римом. Именно таких сейчас и собирал вокруг себя Феодор.

– У вас какое-то дело к царевичу? – спросил я после короткого приветствия.

– Да. Феодор желал нас видеть, – ответил Нотарас. – Ты, я смотрю, тоже удостоился такой милости. О чем же шла ваша беседа?

– Ни о чем существенном, – солгал я с самым непринужденным видом. – Я получил приказ собираться в дорогу. Вскоре мы отправляемся в Селимврию – новые владения царевича.

– Ты полагаешь, что эта поездка состоится? – многозначительно поинтересовался Нотарас.

Его тон мне не понравился.

– Что же может ей помешать? – нахмурил брови я.

– Здоровье нашего императора вызывает серьезные опасения, – вздохнул месазон. – Полагаю, что Феодору было бы лучше задержаться в столице.

– Это будем решать не мы с тобой, – холодно ответил я.

– Что же, ты прав, – дружелюбно улыбнулся Нотарас, резко переменив тему. – Как поживает Константин? Я слышал, он готовится к войне с султаном.

– О его планах мне неизвестно, – коротко ответил я. – Но следует готовиться ко всему.

– Стоит ли ссориться с турками, когда смертельная беда нависла над нашим государством? – вмешался в разговор Куртесий. – Не лучше ли попытаться пойти на сближение с неверными, дабы их гнев был направлен против тех, кто много лет стравливал нас между собой?

Слова, произнесенные Григорием, мне уже доводилось слышать сегодня на площади, и я поспешил возразить.

– Ты ведь знаешь, что Константинополь торчит словно кость в горле у султана! Без помощи запада мы обречены на вечное османское иго. К сожалению, сейчас у нас нет возможности выбирать себе друзей!

Выслушав меня, Куртесий мрачно покачал головой.

– Ты слеп, как и наш император! – проговорил он. – Ты хочешь защитить Константинополь? Тогда защити сперва его народ и его веру, ибо стены – это всего лишь пыль! Турки посягают на наши дворцы и богатства, европейцы же, кроме этого, на нашу душу. Война с латинянами началась задолго до того, как на границах империи появились османские полчища, и эта война будет продолжаться, пока последний грек не подпадет под влияние Римской церкви. Что ты будешь защищать тогда, Георгий? Итальянские торговые интересы на Черном море? Или интересы папских епископов, отъевшихся за счет бедноты?

Я позволил себе улыбнуться.

– Ты с кем-то перепутал меня, Григорий. Я не сапожник, что держит лавку возле ипподрома, не владелец кабачка, что зазывает клиентов близ ворот Святого Романа и уж тем более не бродяга, который живет в развалинах Буколеона. Оставь эти речи для их ушей, а я знаю цену словам и цену поступкам. И разницу между ними.

Куртесий посмотрел на меня, нахмурив брови, но прежде чем он успел ответить, в разговор вмешался Нотарас:

– Я думаю, что Феодор уже давно ждет нас. Нам пора.

Он бросил многозначительный взгляд на Куртесия, и тот, немного поколебавшись, произнес:

– Я не ищу вражды между нами, Георгий. Мы с тобой делаем общее дело, хотя и смотрим на вещи иначе. Вот моя рука, возьми ее, и пусть никто и ничто не встанет, между нами.

Мне хотелось верить в искренность его слов, и хотя сомнения по-прежнему вгрызались в мою душу, я принял его предложение и крепко сжал протянутую ладонь.

– Я желаю того же. Но прошу тебя, не позволяй ненависти взять верх над разумом. Помни, кому мы должны служить.

– Мы оба должны служить одной лишь Истине, – ответил Куртесий. – Проблема, что не все могут понять, в чем она состоит. Пусть каждый идет к ней своей дорогой, и однажды мы увидим, кто из нас оказался прав.

Куртесий пошел прочь. Нотарас посмотрел ему вслед:

– Религиозный фанатизм еще никого не доводил до добра, но в чем-то он прав…

Немного помолчав, он посмотрел на меня:

– Я знаю, что предлагал тебе Феодор, и на твоем месте было бы правильнее принять его предложение.

– Выгоднее – да, правильнее – сомневаюсь.

– Иного ответа и не ожидал услышать. Жаль, что мы с тобой снова оказались по разные стороны.

Он повернулся, собираясь уходить, но, обернувшись, добавил:

– Хотел бы и я по примеру Куртесия пожать тебе руку, но, боюсь, время для этого еще не пришло. И не знаю, придет ли.

С этими словами Лука Нотарас развернулся и направился вслед за своим спутником.

Я проводил его взглядом до самых покоев Феодора, куда, словно коршуны, слетались все противники унии. Фанатики и властолюбцы, они мечтают погубить императора, и если сам Феодор на это окажется неспособен, то такие, как Лука Нотарас, наверняка воспользуются своим шансом. Этого нельзя допустить.


* * *

Влахернский дворец, построенный три столетия назад, славился не только своими обширными залами, длинными галереями и прекрасными балконами. Пропитанная темными интригами тайная придворная жизнь нуждалась и в материальном оформлении. Потайные коридоры и туннели оплетали сетью практически весь дворец, позволяя услышать и увидеть то, что происходило на заседаниях, аудиенциях или даже в покоях царственных особ. Однако доступ к этим секретам был доступен лишь избранным. По счастью, я был из их числа.

Пробираясь по тесному коридору, я прислушивался к малейшему шороху, стараясь угадать правильное направление, потому что запутаться в этих темных переходах не составляло труда и для опытного человека. Коридор то и дело сужался до такой степени, что я с трудом протискивался дальше, под ногами что-то хрустело и мне не хотелось даже гадать, что бы это могло быть. И вот наконец я услышал голоса.

– Все идет как задумано, – это был голос Луки Нотараса. – Наши сторонники прибывают в город небольшими группами, не вызывая подозрений.

– Хорошо бы еще переманить кого-нибудь из офицеров, – послышался голос царевича Феодора. – Я не желаю, чтобы гарнизон вмешивался, когда придет время действовать.

– Гарнизон будет занят другими делами, – произнес Григорий Куртесий. – Не беспокойтесь.

– Будем надеяться, – отозвался Феодор. – Кстати, как поживает мой братец Димитрий?

– Томится в заключении, но все же не сломлен, – ответил Нотарас.

– Глупец, он полагает, что весь наш переворот затевается, чтобы надеть корону на его пустую голову.

В этот момент послышался глухой звук, словно кто-то отодвигал в сторону тяжелый предмет, а затем по моей спине пробежал холодок – в коридоре, помимо меня, все это время был еще один человек! Теперь он открыл потайную дверь, замаскированную в стене, и предстал перед заговорщиками. Из своего укрытия я увидел освещенную залу и человека в монашеской рясе. После этого дверь с тем же глухим звуком закрылась, и я вновь погрузился во тьму, благословляя свою удачу.

– А, Евгений! – радостно воскликнул Феодор. – Твоя провокация в порту удалась блестяще. И венецианцы, и император полагают, что это дело рук Андроника. Однако можем ли мы полагаться на его молчание?

– Если пожелаете, я заставлю его замолчать, – произнес человек, который вышел из-за стены и которого царевич назвал Евгением.

– Его судьбу я решу позже, – сказал Феодор. – Сейчас от тебя требуется собрать наших людей и по сигналу Григория спровоцировать беспорядки в день переворота.

– Будет сделано.

– Что Франдзис? – спросил Лука Нотарас. – Он единственный из сановников, кто может нам помешать.

– Он остался верен Константину и императору.

– Я вас предупреждал, что разговор с ним – пустая трата времени!

– Это уже не важно, – спокойно произнес Феодор. – Он не сможет нам помешать, а если попытается… Евгений, ты знаешь, что делать.

Воцарилась звенящая тишина.

– На этом все, – заключил Феодор. – Император велел мне покинуть столицу через две недели, так что следует торопиться.

Я услышал достаточно и двинулся прочь, наощупь определяя дорогу.

Все оказалось куда хуже, чем я ожидал: заговорщики приступили к выполнению своих замыслов. Это значит, что гражданская война не за горами, и только чудо теперь способно предотвратить ее. Впрочем, творить чудеса мне было не впервой.


Глава 11

Халиль-паша

Первое столкновение


«Всегда избирай врага среди тех, чьи мысли для тебя открыты».


Когда Халиль прибыл в свое поместье, его уже поджидал верный Исхак-паша.

– Ты привел его? – спросил визирь. Сегодня у него было прескверное настроение, но от своего друга он надеялся услышать добрую весть.

– Да, – ответил Исхак.

– Его семья?

– В наших руках.

Халиль одобрительно кивнул. Дело, которое он замыслил, было опасным, но на этот раз визирь подстраховался заранее.

Скинув с себя дорожный плащ, он прошелся по комнатам, где безмятежно спали его жена и дети. Супруга не стала дожидаться его возвращения, и это к лучшему. Тревоги большого мира не должны беспокоить ее, и если визирю приходилось совершать ужасные деяния, то он всегда знал, что делает это во имя безопасности и благополучия своей семьи.

Удостоверившись, что им никто не будет мешать, Халиль прошел в свой кабинет, отдал последние распоряжения слуге и стал ждать. Через несколько минут в дверь постучали. Визирь потер вспотевшие ладони:

– Входи!

В комнату втолкнули невысокого облысевшего человека, более всего похожего на торговца сладостями, которых можно встретить на центральном рынке города, по крайней мере, объемный живот свидетельствовал о том, что он не знает умеренности в пище. Верхняя часть лица незнакомца были завязана платком. Следом за толстяком вошел Исхак, он снял повязку, и на Халиля уставились перепуганные глаза.

– Ты знаешь, кто я? – спросил визирь.

Побледневший мужчина сглотнул и закивал головой.

– Хорошо. – Халиль откинулся на спинку стула и, сложив кончики пальцев, медленно, словно пробуя слова на вкус, произнес:

– Твое имя Ахмет, и ты долгое время служишь Шехабеддину. Я знаю, что ты посвящен во многие его тайны. Поэтому я спрошу, а ты ответишь.

Несколько секунд визирь молчал. Он видел, что нагнал страху на своего гостя и наслаждался полученным эффектом.

– С каким делом твой господин пожаловал в столицу?

Толстяк облизнул губы и прошептал:

– Пришло повеление султана.

Халиль снова почувствовал укол ревности. Повелитель явно что-то скрывал от него. И что бы то ни было, он предпочитал делиться этим с Шехабеддином.

– Расскажи, какое именно задание султан поручил твоему господину.

– Я не знаю, – промычал Ахмет.

Визирь бросил короткий взгляд на Исхака. Тот схватил толстяка за загривок и приставил к горлу кинжал.

– Говори, если хочешь жить, – прошипел он на ухо насмерть перепуганному бедолаге.

– Я ничего не знаю, клянусь! – завопил Ахмет, суча кривыми ножками. – Мой господин очень скрытен и не посвящает меня в такие дела!

– Отпусти его, – приказал Халиль. После этого он достал небольшие весы, которые частенько использовал для ведения торговых сделок. На одну чашу он поставил медную фигурку, на другую положил кинжал, который только что был приставлен к горлу Ахмета. Чаша с кинжалом тут же опустилась вниз.

– Вот видишь, как получается, – развел руками визирь. – На одной чаше с весами лежит твоя жизнь, – он коснулся фигурки, – а на другой кинжал, который должен эту жизнь оборвать. И пока все идет к тому, что я должен взять кинжал.

– Прошу, – толстяк зарыдал и упал на колени. – Я сделаю для вас все, что только захотите!

– Мне нужна информация, – вздохнул Халиль. – Что ты можешь мне предложить?

Ахмет некоторое время размышлял, кусая ногти, а затем глаза его прояснились.

– Как-то раз Шехабеддин поручил мне встретиться с одним человеком. Тот должен был передать ему какое-то послание…

– Зачем такие сложности? – удивился визирь. – Почему бы ему самому не встретиться с ним?

– Он… – толстяк запнулся. – Он боится.

–Что?! – Халиль вскочил со стула. – Ты шутить со мной вздумал?

Шехабеддин никогда не отличался добродетельностью, но уж трусом его точно было не назвать.

– Клянусь, это правда! – залепетал Ахмет. – Я знаю своего господина много лет и уверен в том, что говорю. Но, к слову, боится он не напрасно.

Толстяк некоторое время молчал, собираясь с мыслями.

– Тот незнакомец внушает ужас, – прошептал слуга. – Не знаю, как это объяснить… Но я трижды проклинал себя за то, что согласился на это поручение.

– Где ты встречался с ним? – спросил визирь, опускаясь на стул.

– У заброшенной башни неподалеку от Эдирне.

– Та, что на перекрестке? – По спине Халиля пробежал холодок. Это действительно было зловещее место, и ни один суеверный человек в здравом уме туда не сунется, если, конечно, он не желает умереть самой ужасной смертью.

– Да, – ответил Ахмет. – Мы встретились возле башни, и этот человек передал мне письмо.

– Как он выглядел?

– Он был в капюшоне, я не разглядел его лица.

– А письмо? Что было в нем, ты знаешь?

– Как можно! – возмутился слуга. – Я передал его лично в руки господину. Но… Только он не захотел его вскрывать. Бросил на стол и приказал мне убираться прочь.

Халиль задумался. История, рассказанная Ахметом, больше походила на плод его воображения, ибо страх делает человека словоохотливым. Но что, если это правда?

– Предположим, что ты не лжешь, – произнес визирь. – Но почему я должен тебе верить?

– Вы можете увидеть все собственными глазами. Скоро я снова отправлюсь к башне, чтобы передать ответное послание.

Визирь взглянул на Исхака – тот был явно недоволен такой идеей, но Халилем уже овладело любопытство. Он снял кинжал с весов, и на этот раз чаша с медной фигуркой устремилась вниз.

– Если ты лжешь, знай, что вся твоя семья умрет. – Халиль провел безымянным пальцем по лезвию кинжала. – Когда произойдет встреча?

– Скоро, – сглотнув, пролепетал слуга. – Я найду способ, чтобы сообщить.

– Хорошо. Уходи и никому ни слова.

Ахмет, рассыпаясь в благодарности, выполз из комнаты. Исхак с омерзением прикрыл за ним дверь.

– Вы действительно доверяете этому червяку? – спросил он у визиря. – А если это ловушка?

– Значит, надо подготовиться к любым неожиданностям, – ответил Халиль. – Вызови ко мне Ибрагима.


* * *

Неизвестно, как долго повелитель османов вынашивал идею отречения от престола в пользу своего сына, но, судя по всему, отказываться от нее он не собирался. Для Халиля эта новость стала ударом. Визирь вообще не любил перемен, а теперь его мир перевернулся с ног на голову, и будущее, в которое ранее он мог смотреть с уверенностью, стало теряться в густом тумане неопределенности.

Тот памятный разговор султан повелел хранить в строжайшей тайне, и отныне только четверо знали, что в государстве грядут серьезные перемены. Несмотря на огромную власть и могущество, Халиль, Заганос и Шехабеддин имели все основания беспокоиться за свое будущее, Однако закаленные в долгой и изнурительной закулисной борьбе, они не желали уступать друг другу. Каждый из троих понимал, что их положение при новом государе будет целиком зависеть от того, кто сумеет оказать на Мехмеда наибольшее влияние и заслужить его доверие.

Шехабеддин и Заганос принялись за эту работу со всем возможным усердием. С первых же дней они принялись внушать молодому наследнику идею, что завоеванная священной кровью воинов-гази[45] Османская империя ныне беззащитна против враждебных ей христианских государств. Всю вину за такое положение дел они возлагали на Халиля, которого обвиняли в продажности и малодушии.

Вскоре Халиль и сам смог оценить результаты кропотливой работы своих соперников.

Произошло это следующим образом. Как следует изучив Коран, а также книги, которыми благосклонно снабжал его Ахмед Курани, Мехмед стал живо интересоваться внешней политикой, и тогда визирь взялся обучать его основам дипломатии. Принц не пропускал ни одного слова, а по окончании занятий всегда задавал множество вопросов.

Однажды Халиль заметил, как Мехмед трудится над развернутой перед ним картой. Окуная гусиное перо в чернила, он обводил отдельные ее области и делал какие-то пометки внизу пергамента. Визирь крайне заинтересовался этой работой и спросил своего ученика, что же он делает.

– Я не могу понять, Халиль, – ответил принц, поднимая глаза на сановника. – Мой отец и учителя говорили мне, что Аллах всемогущ и что миссия османов – распространять его учение по всей земле.

– Это так, – согласился с ним визирь.

– Тогда скажи мне, почему неверные до сих пор не склонились перед нами? Почему их армии по-прежнему вторгаются в земли моего отца, а его собственные подданные восстают против своего господина? Почему нельзя разом положить конец всему этому?

Халиль ласково улыбнулся.

– Как же ты думаешь это сделать? – поинтересовался он, присаживаясь рядом с принцем.

Мехмед нахмурил брови и твердо произнес:

– Если враг извлекает меч из ножен, значит, нужно нанести удар первым. Не следует щадить тех, кто восстает против нашей власти и нашей веры, ведь страх – лучшее предупреждение любых враждебных выступлений.

«Дерзкие слова для мальчишки», – подумал визирь. И тем не менее к словам наследника он отнесся благосклонно. Халиль понимал, что юношам свойственна крайность во всем, ведь и сам великий визирь, будучи ребенком, имел совершенно другие представления о мире, в котором теперь он играл столь значимую роль.

Положив руку на плечо принца, он мягко сказал:

– Запомни, Мехмед, истинный правитель всегда должен уметь мыслить взвешенно и мудро. Этот мир слишком многообразен и велик, чтобы найти в нем средство от всех его невзгод. Сила и могущество приобретаются не только с помощью меча, и чтобы получить желаемое, не обязательно угрожать, иногда достаточно лишь попросить об этом. Понимаешь?

Принц неуверенно кивнул.

– Запомни еще одно, – продолжил говорить Халиль. – Любой благородный государь должен в первую очередь думать не о собственной славе, а о благе своих подданных. Христиане населяли земли Анатолии еще за тысячу лет до того, как Осман стал создавать свое могучее государство. Иноверцы живут бок о бок с нами и поклоняются своим богам. Мы должны принять этих людей, помочь им найти свое место в нашей империи и не дозволять никому чинить им препятствий или вреда. Так поступали твои предки, Мехмед, так поступает и твой мудрый отец. Если правитель справедлив ко всем жителям своего государства, то и в государстве его всегда будут царить мир и порядок.

– Но разве в нашей империи царит мир? – вспылил Мехмед. – Разве мятежники не тревожат наших границ? Разве крестоносцы не стремятся захватить сейчас нашу столицу? Разве греческий император, сидя в Константинополе, не строит козни против моего отца?

Только теперь Халиль смог внимательнее рассмотреть пометки, сделанные Мехмедом на карте. Константинополь – столица Восточной Римской империи – был обведен в кружок, и рядом с ним на полях красовалась арабская цифра 1.

– Что это? – нахмурившись, спросил визирь.

– Шехабеддин говорит мне, что греки – злейшие враги османов, и пока их столица находится в центре империи, нам не будет от них покоя. Когда я стану султаном, первым же делом сокрушу стены древнего города.

– Очень многие пытались сделать это, в том числе и твой отец, – покачал головой Халиль. – Стены Константинополя неприступны…

– Но европейцам удалось это сделать!

Халиль замолчал, пораженный тем, как много знаний впитал в себя этот юноша за столь короткое время.

– Если это было под силу им, то что же мешает нам повторить подобное? – рассуждал Мехмед.

– Крестоносцы тогда опирались на могучий флот, в котором имели преимущество над греками, у нас такого преимущества нет.

– Значит, возьмем этот город с суши! – не унимался Мехмед.

– Это не удавалось сделать еще никому.

– Значит, я буду первым!

– Хватит об этом! – обрезал Халиль. – Ты еще слишком юн, чтобы рассуждать о таких вещах.

– Но я уже не ребенок! – отшвырнув перо, воскликнут принц.

– Но еще и не султан! – напомнил визирь. – Ибо истинный владыка не может принимать спонтанных и необдуманных решений. Он должен руководствоваться интересами государства, а не собственной прихотью.

В комнате воцарилось молчание. Раскрасневшийся Мехмед смотрел на визиря с какой-то затаенной злобой, но Халиль старался не обращать внимания на этот испепеляющий взгляд. В эти минуты великий визирь понял, что будущий султан доставит ему еще немало хлопот.


* * *

Через некоторое время султан вызвал Халиля, Шехабеддина и Заганоса к себе, чтобы они отчитались перед ним, как проходит обучение Мехмеда.

Визирь прибыл раньше, желая переговорить с султаном наедине, но все равно в коридоре натолкнулся на ухмыляющегося евнуха.

– Здоровья вам, визирь, – сладко пропел Шехабеддин, отвешивая поклон.

Халиль вгляделся в румяное лицо своего недруга, пытаясь угадать, известно ли ему о недавнем ночном разговоре с Ахметом.

– И ты будь здоров, – кивнул визирь. – Мне доложили, что ты скупаешь участки земли по всей столице. Строишь себе новые поместья?

– Упаси Аллах! – всплеснул руками евнух. – Деньги для меня словно пыль. Я лишен радости бытия и потому желаю с позволения повелителя построить в городе несколько мечетей и общественных бань.

– Это благое дело, – согласился Халиль. – Я давно говорил повелителю, что тебя следует освободить от командования армией и снова вернуть в гарем. Здесь ты сможешь заниматься благотворительностью и помогать людям, как это делают фаворитки нашего султана.

По мягкому и напомаженному лицу евнуха пробежала тень. Любое напоминание о его гаремном прошлом до сих пор приводило Шехабеддина в бешенство. Однако он не успел ответить – в коридоре появился Мурад в сопровождении Заганоса, они о чем-то живо беседовали.

Халиль бросил взгляд на спесивого албанца, который очень быстро втерся в доверие к султану. Ну ничего, после Шехабеддина настанет и его черед!

Оказавшись в покоях султана, сановники принялись рассказывать о Мехмеде, нахваливая его ум и любопытство. Лишь Халиль не произносил ни слова.

– В чем дело, Чандарлы? – удивился султан. – Отчего ты молчишь?

– Ваш сын действительно делает успехи. Однако разум его еще не окреп и подобен скорее куску глины, из которого мастер может вылепить все, что угодно.

– Что ты хочешь этим сказать?

Халиль рассказал о недавнем споре с Мехмедом и о словах, которые бросил ему юный принц. Мурад с интересом выслушал визиря, а затем обратился к Шехабеддину и Заганосу:

– Мехмеду еще слишком рано рассуждать о вопросах войны и мира. Кто из вас приложил к этому руку?

Вперед выступил Заганос:

– Тут нет нашей вины, повелитель, – сказал он. – Мехмед уже давно интересуется делами государства. У принца не только прекрасная память, но и пытливый ум. Он умеет делать выводы на основании тех знаний, что получает в ходе наших занятий.

– Мехмед считает, что греки – наши злейшие враги! Откуда у него взялись такие мысли? – вмешался Халиль.

– Недавно он попросил меня рассказать ему про его великого прадеда, султана Баязида, а также про его сыновей, которые стали жертвой интриг императора Маниула. За десять лет смуты мы едва не потеряли наше государство и именно греки приложили к этому руку!

– Alia tempora[46], – сухо промолвил визирь, хорошо знакомый с латынью.

– Времена изменились, – неожиданно согласился с ним Заганос, подтверждая, что с латынью он знаком не хуже Халиля. – Но методы остались прежними. Всем известно, что сейчас в Константинополе живет Орхан, в котором тоже течет кровь османской династии. Находясь там в качестве почетного пленника, он уже давно превратился в орудие политической борьбы. Один из приближенных к императору Иоанну вельмож как-то шепнул мне, что его государь готов выпустить Орхана на волю, как только возникнет необходимость. Как видите, наши соседи продолжают вести свою лживую игру, и я хочу, чтобы наследник османского престола знал об их вероломстве. Ибо, как верно подметил один известный поэт: «Доверие, оказываемое вероломному, дает ему возможность вредить»[47].

Мурад, до сих пор молча следивший за перепалкой, решил наконец вмешаться:

– Я хорошо помню, какое государство досталось в мои руки после тех событий. Разрушенные города, голодные дети, братья, что убивают друг друга… Как можно желать, чтобы это повторилось вновь!

Он посмотрел на своих приближенных усталым взглядом:

– Мы – османы! И сильны не потому, что обладаем могучей армией! Мы призваны в этот мир, чтобы созидать и примирять народы. Я хочу, чтобы мой сын это усвоил!

Мурад посмотрел на визиря.

– После моего отъезда ты, мой верный Халиль, встанешь во главе государства, и именно тебе я доверяю опеку над Мехмедом. Отныне любое решение, которое он захочет принять, ему придётся согласовывать с тобой.

Халиль чувствовал на себе завистливые взгляды Заганоса и Шехабеддина. Ступень за ступенью он двигался к власти и теперь, казалось, достиг всех возможных вершин. Однако сейчас с этих самых высот он глядел вниз, туда, откуда из глубины пропасти на него взирали тысячи алчных глаз, мечтающих занять его место. Халиль вспомнил слова своего отца, который предостерегал: «Власть – это смертный приговор, и чем выше ты поднимаешься, тем скорее его приведут в исполнение».

Но визирь быстро прогнал от себя дурные мысли и, опустившись на колени перед султаном, произнес:

– Благодарю вас, повелитель. Я постараюсь оправдать ваше доверие.

Мурад кивнул и ответил:

– Ты лучше других осведомлен о делах, происходящих в нашей империи. Твои опыт и знания пригодятся молодому принцу.

Мурад собирался уже отпустить вельмож, но тут вперед выступил Шехабеддин:

– Повелитель, не хотел бы обременять вас слухами, но в городе сейчас крайне неспокойно, – начал он. – Все говорит, что Владислав встанет под стенами Эдирне уже в середине января. Его армия выступила из Софии и направляется сюда.

Мурад снова перевел взгляд на Халиля.

– Какие вести шлет нам Турахан-бей?

– Его армии соединились с армией Касыма-паши, однако отступление продолжается…

– Я в курсе этого, – прервал султан. – Однако где же он планирует остановить крестоносцев?

– Турахан рассчитывает заманить европейцев в балканские ущелья и нанести свой главный удар там.

– Какими силами? – поинтересовался султан. – Насколько мне известно, он уже потерял до трети своих воинов.

– По вашему приказу идет спешная переброска войск с восточных рубежей, – сказал Халиль. – В скором времени эти отряды будут готовы отправиться на запад в качестве подкрепления.

– Кто будет стоять во главе?

– Второй визирь, Исхак-паша.

Султан ненадолго призадумался.

– Нет! – решительно произнес он. – Мое доверие обошлось империи слишком дорого. Я лично поведу войска на запад!

Халиль не уставал поражаться неожиданным решениям своего султана.

– Простите, повелитель, но чем вызвано подобное решение? Возможно, вас не устраивает кандидатура Исхака-паши?

– Отнюдь, Халиль, – поднимаясь с дивана, сказал Мурад. – Просто пришло время вспомнить о своем долге, которым я и так слишком часто пренебрегал в последнее время из-за затянувшегося траура по моему сыну… Слишком долго я позволил себе переживать и устранился от дел. Затянувшаяся печаль привела к тому, что крестоносцы движутся к Эдирне, а Болгария, Сербия и Албания почувствовали вкус к свободе и потеряли всякий страх. Они поддерживают наших врагов. Я должен положить этому конец!

С этими словами он призвал к себе военных советников и начал обсуждать с ними план боевых действий. Собрание продолжалось до глубокой ночи. По его окончании Халиль устало брел по темным коридорам дворца, сопровождаемый одним-единственным слугой, которой шел впереди, освещая дорогу факелом. Мысли визиря, подгоняемые тревогами минувшего дня, то и дело возвращались к разговору с наследником османского престола. Уже сейчас было ясно, что совладать с Мехмедом будет гораздо сложнее, чем с его отцом. Принц уважал силу более других человеческих качеств и сам стремился этой силой обладать. Разумеется, здесь не обошлось без льстивых посулов проклятого евнуха Шехабеддина, но если так пойдет и дальше, то в будущем у Халиля возникнет немало трудностей с новым султаном.

Размышляя над этим, Халиль так увлекся, что потерял привычную бдительность. Свернув за угол, он не заметил, как темный силуэт отделился от стены. Верный слуга в последний момент успел закрыть своим телом великого визиря и тут же рухнул на пол, схватившись за глубокую рану в груди. Падающий факел успел осветить человека в черной накидке с окровавленным кинжалом в руках. К счастью, резвость слуги несколько озадачила убийцу, и Халиль поспешил воспользоваться подаренными секундами. Выхватив из рукава небольшую стеклянную ампулу, визирь одним пальцем откупорил крышку и выплеснул содержимое в лицо незнакомцу. Часть ядовитого зелья попала на одежду убийцы, но несколько капель все же угодили в узкую прорезь между маской и капюшоном. Человек отпрянул в сторону, пытаясь стряхнуть с лица маслянистую жидкость, а затем закричал от немыслимой боли. Халилю показалось, что этот жуткий крик разнесся далеко за пределы дворца, однако на быструю помощь он не надеялся. Убийца тем временем попытался довершить начатое. Ослепленный ядовитой смесью и страдая от жуткой боли, он тем не менее двигался на удивление ловко. Визирь несколько раз уклонился от ударов, отступая назад, но незнакомец был проворнее и наверняка закончил бы дело, но подоспела дворцовая стража. Осознав, что его дело проиграно, убийца всадил кинжал себе в горло и одним резким движением прервал свою жизнь. Все эти события произошли в течение одной минуты, но для Халиля эта минута показалась вечностью.

Едва придя в себя, визирь бросился к убийце и сорвал с него маску. Несмотря на страшные ожоги, оставленные ядовитым зельем, Халиль узнал в мертвеце помощника дворцового садовника, которого совсем недавно приняли в сераль. Визирь вспомнил этого невысокого смуглого юношу, который не сильно отличался от остальных слуг, за исключением разве что сильного акцента, который выдавал в нем перса или египтянина. Тогда на это никто не обратил внимания, теперь же Халиля крайне заинтересовало, каким образом этому человеку удалось проникнуть в султанский дворец – самое охраняемое место в империи, да еще и совершить такое дерзкое нападение! Не стоят ли за ним те же самые люди, которые прежде убили Алаэддина, а затем не менее жестоко расправились и со своим исполнителем – Хизиром?

Голова визиря раскалывалась от вопросов, на которые не было ответа – мертвец уже не расскажет ничего.

Глава 12

Зима 1443–1444 годов

Ледяной плен


Fortuna belli artem victos quoque docet.

(Судьба учит военному искусству даже побежденных)


5 декабря 1443 года


Ужасная снежная буря обрушилась на нас в горах, едва мы вступили в пределы Османской империи. Казалось, сама природа защищает этот край от иноземного вторжения.

Несмотря на лютый мороз, который ударил еще в конце ноября, Янош Хуньяди принял твердое решение идти на столицу османов – Адрианополь. От этой цели нас отделяли какие-то две сотни миль, и полководец надеялся, что через некоторое время столь нетипичная для этих мест стужа уляжется. Но с каждым днем становилось только хуже, и продвижение нашей армии замедлилось.

Не давали покоя и турки. Судя по всему, им удалось восстановить потери, которые они понесли в предыдущих битвах. Теперь их передовые части изматывали нас регулярными ночными набегами.

Преследовать врага было сложно – османы уничтожала на своем пути все, что могло пригодиться нам в походе. Отравленные колодцы продолжали уносить десятки жизней, а крестьяне из окрестных деревень забирали зерно и уходили вслед за турецкой армией.

Невзирая на огромные потери и страшный холод, наш воевода старается не сбавлять темп наступления. Он полагает, что турки готовятся к обороне здесь, в горах, и торопится миновать самый опасный участок гряды.


* * *

8 декабря 1443 года

Наши войска измотаны до крайности. Моральный дух армии оставляет желать лучшего. Обморожения, болезни, горные обвалы и турецкие набеги стали нашими постоянными спутниками.

Я и сам чувствую, как мои легкие заледенели в этих проклятых горах, и даже у костра я не могу как следует согреться.

Кардинал Чезарини с каждым днем все усерднее возносит мольбы к Господу, умоляя его не оставлять своих сынов в столь трудный час и в столь благородном деле. Но мольбы пока остаются без ответа, а мы продолжаем двигаться вперед по узким горным тропам, надеясь лишь на собственные силы.


* * *

9 декабря 1443 года

Сегодня Янош Хуньяди вызвал меня к себе.

– Турки прекратили отступление, – объявил он. – Судя по всему, они готовятся к сражению. Что об этом докладывают твои разведчики?

– Насколько мне известно, их армия расположилась недалеко от Златицы, – начал я. – Местность там равнинная, и это дает османам определенное преимущество – в этих условиях многочисленная конница турок сможет действовать свободнее. Кроме того, у противника есть возможность наиболее эффективно использовать свое численное превосходство над нами.

Полководец склонился над потрепанной картой, лежащей перед ним, а затем, ткнув в нее пальцем, стал медленно водить, словно что-то отмеряя. Закончив вычисления, он кивнул, явно придя к какому-то выводу.

– Что известно об их численности? – спросил Хуньяди.

– Сведения противоречивые. Кто-то говорит о двадцати, а кто-то о ста тысячах, но наиболее вероятно, что против нас развернулась армия числом в сорок-пятьдесят тысяч человек.

– Хотят ударить по нам, как только мы пересечем горный хребет, – заключил воевода. – Разумно с их стороны.

Поразмыслив, Хуньяди пристально взглянул на меня.

– Представь, что ты стоишь во главе тридцатитысячной армии, которая тает день ото дня, страдая от голода и мороза. Дорога на Адрианополь перекрыта врагом, а идти в обход в сложившейся ситуации возможности нет. У тебя есть выбор: либо повернуть назад и вернуться в Софию, чтобы переждать зиму, либо идти вперед и, рискуя потерять все, принять сражение с превосходящими силами противника. Какой из этих двух путей выбрал бы ты в сложившейся ситуации?

Я уже знал, какой ответ хочет услышать от меня воевода. И на этот раз его желания были сродни моим.

– Наши люди преодолели этот тяжелый путь не для того, чтобы сейчас отступать перед врагом, – сказал я. – Смерть преследовала их каждый день, но они не страшились ее, надеясь, что ты приведешь их к победе. Одолев природу, они не отступят и перед людьми.

Янош Хуньяди был вполне доволен таким ответом. Кажется, я положил конец его сомнениям, и теперь он принял окончательное решение. Растерев замерзшие руки и хитро усмехнувшись, он воскликнул:

– Что же, смерть ожидает нас со всех сторон, так почему бы не напиться вражьей крови перед встречей с ней! Оставим сомнения нашим врагам и двинемся вперед!


* * *

11 декабря 1443 года

Вчера наши войска, преодолев последние препятствия, наконец спустились в долину. На залитом зимним солнцем поле выстроилась армия османов, перекрывая единственный путь на восток. Легкий ветер колыхал их многочисленные бунчуки и знамена с изображением полумесяца.

До меня дошли слухи, что сам султан Мурад прибыл к своей армии, желая вдохновить ее на битву, а значит, турки будут драться с небывалым остервенением.

Всю ночь мы готовились к бою. Король Владислав собрал военный совет, на котором Янош Хуньяди предложил немедленно ударить по врагу. Памятуя о заслугах воеводы, никто из командиров не решился оспаривать его предложения. Лишь сербский царь Георгий Бранкович стоял на том, чтобы требовать у султана мира, пока удача еще улыбается христианскому войску, однако все слишком жаждали боя и поэтому Владислав встал на сторону воеводы.

После совета я медленно брел к себе в палатку. Жар все больше охватывал мое тело, а боль в костях становилась просто невыносимой. Я до последнего надеялся, что эти симптомы вызваны лишь усталостью от бесчисленных ночных вылазок, которые зачастую продолжались до рассвета и оставляли меня без сна. Однако теперь стоило признать – болезнь, с которой мой организм отчаянно боролся все последние дни, наконец взяла верх.

Я, как подкошенный, упал на мягкие шкуры, устилавшие промерзшую землю внутри моего походного жилища. Голова раскалывалась, сил не хватало, даже чтобы отстегнуть пряжки тяжелого мехового плаща, сдавливавшего грудь.

«Ничего-ничего, – успокаивал я себя. – Все пройдет, главное – как следует выспаться, и завтра я вновь займу свое место в строю».

Это было последнее, что пронеслось в моей голове, прежде чем я погрузился в тяжелый и липкий сон.


* * *

Я мчался верхом по пустынной ночной дороге, а позади меня бушевало дикое пламя, пожирая людей и уничтожая шаткие постройки. Оно следовало за мной неотступно, протягивая свои желто-красные щупальца и стараясь увлечь меня в свои смертельные объятия. Раскаленный воздух обжигал, ядовитый дым застилал все вокруг, но я гнал своего коня вперед, не разбирая дороги, потому как любое промедление означало неминуемую гибель в этом огненном аду.

Постепенно дым начал рассеиваться, и вот над моей головой засверкали звезды. Их холодное сияние вселило в меня надежду на спасение. Я пришпорил коня и прижался к нему всем телом. В какой-то момент за черной завесой дыма и пепла я увидел нечто, что повергло меня в ужас! Дорога впереди резко срывалась в обрыв, и глубокое темное ущелье раскрывало свою гигантскую пасть, готовясь поглотить меня. Поворачивать назад было поздно, поэтому я попытался уйти в сторону, но тут мой конь споткнулся, и от страшного удара о землю мое тело наполнилось жгучей болью.

Огонь приближался. Он обступал меня со всех сторон, не оставляя шанса на спасение. В пламени стали проявляться очертания перекошенного злобой человеческого лица, и вскоре я узнал в нем Матфея. Так, значит, он все-таки нашел меня. Явился из ада, чтобы свести старые счеты!

«Будь ты проклят! – закричал я, не узнавая собственного голоса. – Оставь меня наконец в покое! В твоей смерти повинен только ты сам! Чего же ты хочешь? Зачем являешься ко мне?!»

Вместо ответа я услышал громовой, раскатистый смех, который заполнил собой все вокруг. Языки пламени метнулись ко мне, и моя одежда воспламенилась. Смех с каждой секундой становился все громче, а огонь уже пылал повсюду. Выхода не было. Но в этот момент, подобно всем, кто стоит на краю гибели, я вдруг почувствовал в себе невероятную жажду к жизни, и непримиримая ярость обуяла мою душу. Словно загнанное в угол животное, которое в последней, отчаянной попытке спастись бросается на своих преследователей, я кинулся сквозь пламя. Жар ударил мне в лицо, но я все-таки вырвался из огненного круга. Уйти далеко мне не удалось – всего в двух шагах от меня простиралась бездна. Густой мрак скопился внизу, и казалось, что ущелье не имеет дна.

Тем временем пламя подбиралось ко мне со стремительной быстротой, огненный смерч взметнулся до небес, и даже небо окрасилось алыми красками. Я не решался пошевелиться и стоял на краю пропасти, смиренно ожидая конца. Но вдруг из тьмы, которая окутывала глубину ущелья, донесся тихий шепот. Словно что-то звало меня туда, что-то до боли родное и знакомое. Я напряг слух и начал различать слова.

«Иди ко мне, Константин! – доносилось до моего уха. – Не бойся! Здесь ты найдешь спасение!»

Голос очаровывал, увлекал в неизведанные глубины, но страх по-прежнему удерживал меня на краю.

«Скорее! – услышал я. – Еще немного, и будет поздно!»

Огненная лавина готовилась обрушиться на меня в любой момент, и я, не дожидаясь мучительной смерти, шагнул в пустоту. Мир закружился в бешеной пляске, где-то наверху раздался чудовищный крик…

А потом все исчезло.


* * *

В конце декабря 1443 года армия крестоносцев, утомленная затяжной кампанией в горах, медленно возвращалось в Болгарию. Сильно поредевшее войско едва насчитывало половину тех бойцов, которые полтора месяца назад с помпой выступили из Софии на Адрианополь. Несмотря на победу под Златицей, своей цели христиане так и не достигли – турки, закрепившиеся на горных перевалах, стояли насмерть, а их атаки с каждым днем становились все яростнее. Дурная погода и болезни довершили дело – Владислав принял решение вернуться, чтобы следующей весной, собрав свежие силы, вновь выступить в поход.

Дорога обратно хотя и была сопряжена со многими трудностями и лишениями, все же давалась легче. Солдаты торопились вернуться домой, к своим семьям, домам, хозяйству. Наемники рассчитывали на щедрую плату за свое участие в походе, а некоторые уже поглядывали на юг – Скандербег в горах Албании, собрав внушительное войско и объединив народ под своей властью, двинулся против османов и уже успел изгнать их гарнизоны из нескольких крепостей.

Постепенно турки перестали донимать крестоносцев своими набегами, и все решили, что на этом зимний поход подошел к концу. Никто не мог подумать, что это всего лишь короткая передышка.


* * *

26 декабря 1443 года

Почти месяц неизвестная болезнь держала меня в тисках, и лишь теперь я достаточно окреп, чтобы продолжать свои записи. Обо всех новостях и произошедших за эти несколько недель событиях мне рассказал Джакобо, едва я пришел в себя.

Судя по его словам, утром двенадцатого декабря в лагере царила небывалая суета – армия крестоносцев вовсю готовилась к предстоящему сражению. Мое отсутствие заметили не сразу, но, когда я не явился к своим отрядам, Янош Хуньяди лично распорядился разыскать меня в лагере и выяснить причину моего отсутствия. Когда посланник воеводы явился ко мне в палатку, я был уже в бреду.

Лекари перепробовали все доступные им способы лечения, однако улучшения не наступило, и все сошлись во мнении, что мой организм не устоит перед болезнью. Вызывали капеллана, и он, не ведая, что я никогда не принадлежал к его епархии, отпустил все мои грехи.

Две недели я провалялся в почти бессознательном состоянии, находясь на тонкой грани между жизнью и смертью. В какой-то момент дыхание мое оборвалось, и в течение нескольких минут я не подавал никаких признаков жизни.

– Отмучался, – тихо сказал один из лекарей. – Надо бы похоронить его.

– Да где же ты его хоронить собрался? – возразил ему один из присутствовавших при этом офицеров. – Тут земля – сплошные камни и лед. Завернем в покрывало да в пропасть…

Он не успел договорить, как произошло нечто необычное. Словно вырвавшись из черной морской пучины, я сделал глубокий вздох, затем еще один, стал задыхаться, но спустя какое-то время дыхание мое стало спокойным и ровным. Люди, секунду назад уверенные, что перед ними лежит покойник, с удивлением следили за всем происходящим. Самое страшное осталось позади, и с того момента я быстро пошел на поправку.

Сознание вернулось чуть раньше, чем сила в руках и ногах, потому еще несколько дней я был прикован к постели. Признаюсь, такое положение выводило меня из себя. Быть обузой для войска в такой сложный момент – недопустимая роскошь. Однако все мои попытки передвигаться самостоятельно оканчивались неудачей. Даже в седле я чувствовал себя новичком, хоть и провел в нем значительную часть своей жизни. Набравшись терпения, я изо дня в день увеличивал нагрузку для рук и ног, так что в скором времени почувствовал себя заметно лучше. Силы постепенно возвращались, но процесс шел крайне медленно ввиду отсутствия здоровой пищи. Голод давно преследовал нашу армию, и, хотя ртов заметно поубавилось, запасы провизии неуклонно подходили к концу.

Джакобо все это время не отходит от меня ни на шаг. Он не скрывает своей радости по поводу моего возвращения в строй и не без гордости замечает, что это выздоровление отчасти и его заслуга. Итальянец, едва узнав о моей болезни, распорядился соорудить некое подобие паланкина и приставил к нему четырех солдат. Затем он постарался собрать у моей постели всех, кто хоть немного понимал в медицине, и предложил солидное вознаграждение тому, кто найдет способ лечения моего недуга. Желающих попробовать свои умения нашлось довольно много, правда у большинства идеи заходили не дальше вскрытия сосудов, изготовления мазей из лошадиного навоза и использования клистира[48]. После такого мое пробуждение действительно показалось мне чудом.

– Счастливый ты человек, Константин! – весело проговорил Джакобо, едва я пришел в сознание. – Ничего тебя не берет: ни стрелы, ни копья, ни болезни! Боги явно благоволят к тебе!

– Мое счастье в том, что у меня есть такие друзья, как ты, – отвечал я ему и видел, как блестели его глаза. Для итальянца это была, наверное, наивысшая похвала.

В этот момент мы оба вспоминали о событиях, произошедших в Софии около месяца назад.

* * *

20 ноября 1443 года. София (воспоминания)

Нужный дом я нашел без труда. Монета, подаренная Джакобо, блеснула у меня в руке, и бандитского вида служитель отворил дверь. Итальянец не врал, это место действительно выглядело как обычный бордель. Большая, освещенная несколькими свечами комната была наполнена ароматам благовоний. В центре располагался массивный стол, который покрывала перепачканная скатерть. За ним, не обращая на меня внимания, пировали несколько человек. Разбросанная одежда, перевернутые стулья и разбитое стекло – все здесь свидетельствовало о недавней оргии, а судя по недвусмысленным звукам из смежных комнат, там она продолжалась и сейчас.

Внимания на меня никто не обращал – посетители были вдрызг пьяны, а куртизанки заработали достаточно за минувшую ночь и могли позволить себе небольшой отдых. Пройдя по длинному коридору и заглядывая во все двери, я наконец нашел Джакобо.

Итальянец беззаботно храпел, крепко обхватив за ягодицы двух молоденьких девушек, которые лежали по обе стороны от него. Мне не хотелось нарушать эту идиллию, но иного выбора не было. Подойдя к постели, я отвесил своему приятелю тяжелую оплеуху.

Надо отдать должное, Джакобо недаром считался одним из лучших кондотьеров. Не сплоховал он и на этот раз. Отпихнув перепуганную куртизанку в сторону, наемник выхватил кинжал и попытался вскочить. Все это заняло у него не больше секунды, но я оказался быстрее. Резким ударом, которому когда-то обучил меня сам Джакобо, я выбил кинжал из его рук, после чего опрокинул итальянца на пол. Девушки не стали дожидаться развязки и с криками бросились в коридор. В это время мой приятель окончательно пришел в себя.

– Константин! – воскликнул он, узнав меня, – Ты совсем ополоумел?! Что ты здесь делаешь?

– У меня есть к тебе несколько вопросов, и я хочу услышать на них ответ.

Увидев, что итальянец начинает мыслить разумно, я убрал колено с его груди, и Джакобо кряхтя поднялся на ноги. Вид у него был несчастный – вчерашний хмель еще не выветрился, а лицо отекло. Джакобо оглядел комнату в поисках воды. Потянулся к кувшину, стоявшему у изголовья кровати, но тот оказался пуст. Потерпев неудачу, итальянец сокрушенно опустился на стул.

– Мне кажется, что для вопросов тут не самое лучшее место и время, – произнес он голосом человека, который уже смирился со всеми возможными несчастиями.

– Ошибаешься, место как раз то, что нужно…

В этот момент в коридоре послышались шаги, и на пороге появился смуглый мужчина с золотой серьгой в ухе.

– В чем дело? Почему шум? – воскликнул незнакомец. Судя по акценту, он был не из здешних мест и менее всего напоминал распорядителя борделя. Окинув меня взором, он насупился:

– Ты еще кто такой? Раньше я тебе здесь не видел.

Я хотел что-то ответить, но в разговор вмешался Джакобо:

– Прости моего приятеля, Насух. В недавнем сражении бедняга получил шестопером по голове и в последнее время носится по городу, словно ужаленный демонами. Видит Бог, еще неделя простоя сведет всех нас с ума!

Тирада Джакобо, похоже, немного успокоила нашего гостя, но тень подозрения все еще присутствовала на его лице.

– Как он сюда попал?

– Моя вина, – ни секунды не размышляя, проговорил итальянец. – Это я дал монету, думал, что несколько часов в этом прелестном заведении хоть ненадолго приведут его в чувство. Но ему повсюду мерещатся турки… Впрочем, глядя на тебя, Насух, это и немудрено… Примчался сюда и давай кричать мне на ухо… Что ты там кричал, Константин?

Итальянец и незнакомец посмотрели в мою сторону, и я понял, что теперь выкручиваться придется мне. Нужно было как можно скорее избавиться от хозяина бордели, и потому, состроив наиглупейшее лицо, я неуверенно забормотал:

– Хватит валяться, Джакобо! Где твой конь? Где меч? Басурмане уже повсюду!

Произнося эту тираду, я неустанно таращился на смуглокожего человека в дверях.

Мой приятель тяжело вздохнул и, тыча в меня пальцем, произнес:

– Вот видишь, Насух! Это несчастный человек, а ты его только пугаешь…

– Довольно! – прервал незнакомец, грозно поглядывая то на Джакобо, то на меня. – Пусть проваливает, и чтобы я его здесь больше не видел!

С этим словами он резко развернулся и исчез.

– Наконец-то он ушел, – Джакобо скорчился и потер виски. – У тебя не осталось немного вина?


* * *

28 ноября 1443 года. София (воспоминания)

Рано утром, когда болгарский город еще спал, несколько десятков хорошо вооруженных человек тихо окружили неприметный двухэтажный особняк. Редкие прохожие с удивлением взирали на эту картину, но под недобрыми взглядами королевских солдат, оцепивших квартал, спешили убраться прочь.

Сегодня должна была разыграться финальная часть спектакля, к которому мы готовились несколько дней. Бандиты, совершившие покушение на Владислава, умели заметать следы, и лишь случайность вывела нас на их след. Обычная монета восьмигранной формы была пропуском в их узкий круг, но даже имея ее в кармане, нельзя было рассчитывать на доверие банды. Их неуловимый главарь знал каждого из своих подопечных в лицо, и провести его было невозможно.

В городе заговорщики контролировали целую сеть публичных домов для состоятельных горожан, в которых и устраивали свои сходки. Причем пропуском в эти заведения служили монеты, схожие с теми, которыми пользовались преступники. Лучшего прикрытия для шайки сложно было придумать. Однако моя встреча с Веспасианом и любовь Джакобо к плотским утехам быстро вывели меня на верный след.

Несколько дней я следил за участниками банды, надеясь, что они приведут меня к своему главарю, и вот, наконец, это случилось. На этот раз местом своей встречи преступники избрали обычный жилой дом. Тут собралось по меньшей мере полтора десятка человек, это было необычно, ведь ранее подобные сборища едва насчитывали шесть-семь участников. Я понял, что пришло время действовать, и приказал своим людям готовиться к бою. Соотношение сил было явно в нашу пользу, однако нельзя было позволить сбежать ни одному участнику банды. Поэтому очень скоро солдаты были рассредоточены по всему кварталу, и в моем распоряжении осталось всего около двадцати человек. Джакобо я брать не стал, так как еще не был уверен в его невиновности.

Дверь дома приоткрылась, и из нее показался человек, кутающийся в потрепанный дорожный плащ, из-под которого проглядывало лезвие клинка. В ту же секунду он был сбит с ног, и в открытый проем устремилась дюжина воинов. Ругань и крики перемешались со звуками переворачивающейся мебели и звоном мечей. Из окна выпрыгнул какой-то человек и бросился наутек, однако чья-то метко пущенная стрела быстро прекратила его бег. Как раз в это время еще двое попытались выбраться из ловушки, в которую теперь превратилось их убежище, но и эти попытки были пресечены. Остальные бандиты решили держаться до конца и вовсю использовали свое численное превосходство и узкие коридоры дома, чтобы расправляться с нападавшими. Я бросил в бой всех и сам был готов отправиться следом, когда здание внезапно охватил пожар. В доме послышались крики ужаса, кто-то попытался выбраться наружу, но огонь был словно порождением какой-то темной силы – жар от него оплавлял даже камни. В этом чудовищном пламени сгорели заживо более десятка моих людей и почти столько же бандитов. Сам главарь, воспользовавшись неразберихой, каким-то образом сумел ускользнуть, а вместе с ним пропала единственная надежда узнать, кто же стоял за покушением на короля.

Что касается Джакобо, то очень скоро он был оправдан. Хотя у меня еще долго оставались сомнения на его счет. Да, итальянец был последним человеком, которого я хотел бы подозревать, но угроза жизни Владислава все еще сохранялась, и любая ошибка могла стать роковой. К счастью, в скором времени судьба предоставила мне случай убедиться в его беззаветной преданности.


* * *

2 января 1444 года

Турки настигли наше войско к северу от Софии, отрезая единственный путь к отступлению и вынуждая дать очередное сражение. Армии двух лучших султанских военачальников – Касыма-паши и Турахан-бея – объединились, чтобы нанести крестоносцам смертельный удар.

Европейцы хмуро взирали на очередное препятствие, вставшее у них на пути. Мечты о родине, которые в последнее время всецело занимали мысли этих людей, теперь, возможно, останутся только мечтами.

Мы молим Господа, чтобы он проявил к нам свое милосердие, и готовимся к решающей схватке…


Глава 13

Касым-паша

Битва в ущелье


Audentes fortuna juvat.

(Фортуна предпочитает смелых)

Древнегреческая поговорка


Османский военачальник чувствовал, что час его славы близок. Обессиленная армия крестоносцев, которая полтора месяца назад с триумфом вошла в Софию, теперь представляла собой довольно жалкое зрелище. Не более двадцати тысяч воинов осталось под руководством Владислава и его союзника, сербского деспота Георгия Бранковича. Едва ли теперь они могли представлять серьезную угрозу. Голод, болезни и усталость сделали половину дела, и теперь нужно было лишь завершить разгром христианского войска.

Касым-паша оглядел свой лагерь. Десять тысяч отборных солдат, большинство из которых составляли конные сипахи, чьи доспехи сияли в первых лучах утреннего солнца, выстроились на поляне перед его шатром. Неподалеку расположился Махмуд-бей с войсками Анатолии. Будучи уже немолодым, этот полководец успел обзавестись всем о чем только можно мечтать – роскошными дворцами, собственным гаремом, покровительством высших сановников, всем, кроме собственно боевого опыта. Столь яркий успех объяснялся тем, что Махмуд приходился близким родственником сразу двум влиятельнейшим людям Османской империи. Брат великого визиря Халиля и одновременно зять султана, он мог рассчитывать на блестящую карьеру в будущем. Победа в этом сражении откроет ему путь к власти, и, возможно, когда-нибудь Махмуд займет место своего старшего брата.

Оба полководца готовились встретить крестоносцев в ущелье неподалеку от горы Куновица, в то время как еще одна турецкая армия под командованием Турахан-бея согласно договоренности должна была обогнуть ущелье и ударить по христианам с тыла.

Касым уже знал сильные и слабые стороны своего противника. Несмотря на горечь осенних поражений, он приобрел бесценный опыт, который весьма успешно применил в сражениях на горных перевалах. Тогда удалось сорвать наступление Владислава на Эдирне, теперь нужно было поставить окончательную точку в притязаниях европейцев на западные окраины империи.

Румелия – некогда восточная часть могучей Римской империи. Теперь так назывались все земли османов к западу от Босфора. Милостью султана править этой территорией было доверено ему, Касыму. На посту бейлербея Румелии он сменил провинившегося Шехабеддина, который чуть было не лишился головы за свое сокрушительное поражение от войск Яноша Хуньяди два года тому назад. Полководец не желал повторить участь своего менее удачливого предшественника и основательно приготовился к предстоящей битве, выбрав самое подходящее место для засады и усилив свое войско целой батареей небольших пушек, изготовленных пленными христианскими мастерами по приказанию султана.

Когда европейцы вошли в ущелье, пути назад для них уже не было.

Касым резко взмахнул рукой, и дожидавшиеся сигнала турецкие лучники первыми вступили в бой. Их стрелы градом обрушивались на крестоносцев, не причиняя, впрочем, существенного урона облаченным в тяжелые доспехи рыцарям. Однако почти сразу же раздался грохот османских пушек, который эхом разнесся по всей округе. Десятки ядер с ужасающим ревом вылетали из раскаленных железных жерл, сея смятение и ужас в рядах европейцев. Немногие снаряды достигали своей цели, но эффект тем не менее был впечатляющим.

Застигнутые врасплох христиане начали колебаться. Их продвижение замедлилось, и этим тут же воспользовались османские пушкари, которые стали стрелять прицельнее, и теперь каменные ядра проделывали глубокие бреши в неприятельском строю, круша и опрокидывая закованных в сталь западных рыцарей.

Над христианской армией нависла угроза гибели, но в дело вновь вмешался неутомимый Янош Хуньяди. Верхом на могучем боевом жеребце воевода громко выкрикивал приказы, размахивая саблей над головой, а затем лично повел своих воинов в атаку на неприятеля. Воодушевленные храбростью венгерского полководца, христиане ринулись следом. Заглушая своими криками рев турецкой артиллерии и неся огромные потери, они в скором времени преодолели крутой подъем и насыпь, за которой их уже поджидали готовые к бою анатолийские солдаты. Вскоре небольшая площадка оказалась завалена трупами. Копья и мечи засверкали на солнце, а камни стали скользкими от крови.

Касым наблюдал за сражением из своей ставки на вершине холма. Он видел, что рыцари понемногу оттесняют анатолийцев, но не спешил высылать им подкрепления. Свою задачу пехота выполнила, теперь настало время нанести главный удар. Ключевую роль в этом сражении Касым отводил своим блистательным сипахам – эти тяжеловооруженные конные воины ни в чем не уступали могучим европейским всадникам.

Касым отдал приказ, и в ту же секунду турецкая кавалерия ринулась в бой. Мощная атака проломила христианский строй, и там, где это произошло, многие рыцари оказались буквально втоптаны в землю сотнями копыт, остальные погибали от турецких сабель и луков. Легко опрокинув христианскую пехоту, сипахи устремились в тыл вражеской армии, убивая всех, кто попадался им под руку.

Осознавая, какая опасность угрожает его войску, Янош Хуньяди развернул своих мадьярских всадников и двинулся наперерез прорвавшейся в тыл турецкой коннице. Завязалась жестокая схватка. Несмотря на численный перевес, османы отступили, надеясь увлечь противника за собой. Однако опытный Хуньяди разгадал этот маневр и направил свой отряд на другой фланг, где терпели неудачу сербские войска Георгия Бранковича.

Сражение затягивалось, и противники вводили в бой свои последние резервы. Османский военачальник заметно нервничал и нетерпеливо вглядывался вдаль, ожидая прибытия армии Турахана. Но время шло, а спасительные отряды союзника все не появлялись.

Тем временем удача стала благоволить крестоносцам, которые смогли быстро восстановить строй и теперь шаг за шагом выдавливали османов с занимаемых позиций, взбираясь все выше по крутому горному склону.

Анатолийские полки, исчерпав последние силы, спешно оставили свои позиции, позволяя христианам перейти в решительную контратаку. Только турецкая кавалерия продолжала причинять христианам существенное беспокойство, но и ее возможности были не безграничны.

Через полчаса Касым понял, что надеяться его армии больше не на что – Турахан так и не пришел ему на помощь. Проклиная своего подлого союзника, полководец предпринял последнюю попытку спасти погибающее войско. В резерве у него все еще оставалось около семи сотен всадников, закаленных в боях от Ниша до Златицы. Касым рассчитывал отвлечь внимание неприятеля, пока его потрепанное войско не пересечет стремительный приток реки Моравы – только так теперь можно было спастись от полного разгрома.

– Кто из вас поведет людей? – обратился Касым к своим командирам. Однако никто не проявил желания идти на верную смерть. Вдруг вперед выступил Махмуд-бей.

–Я пойду! – вызвался он. – Мои люди готовы умереть во имя нашего дела!

Касым взглянул на вельможу с крайним неудовольствием. Султан строго наказал беречь жизнь своего зятя, однако Касым знал, что Махмуд регулярно пишет о его неудачах в столицу. И теперь появилась неплохая возможность свести старые счеты.

– Хорошо, – принял решение Касым. – Бери моих сипахов! И да пребудет с тобой Аллах!

Махмуд ловко, почти по-молодецки вскочил на коня и с радостным кличем повел своих людей на врага. Глядя вслед удаляющемуся отряду, Касым мог только позавидовать отчаянной смелости своего соратника. И умолять Всевышнего, чтобы он смилостивился над его грешной душой, ибо шансов уцелеть у Махмуда и его людей было не слишком много.

Тем временем десять сотен всадников, ведомые своим отважным командиром, нанесли свой удар во фланг наступающей венгерской пехоте и смогли ненадолго приостановить ее продвижение. Однако этот сиюминутный успех быстро превратился в катастрофу, когда с холма на торжествующих было сипахов неожиданно обрушился сам король Владислав со своей охраной. Молодой владыка, восседая на белоснежном скакуне, сражался в первых рядах, и его меч очень скоро обагрился вражеской кровью. Отступавшие под ударами турок венгры, увидев доблесть своего короля, вновь ринулись в бой и несмотря на серьезные потери смогли сдержать прорыв османской конницы.

Положение стало отчаянным. Хотя Махмуд-бей продолжал оказывать достойное сопротивление, его сил явно недоставало, чтобы сдержать натиск поляков и венгров одновременно.

На глазах Касыма-паши гибли лучшие его воины, а он не мог ничего сделать. Последние резервы были истрачены, и крестоносцы вот-вот должны были ворваться в лагерь. Осознавая это и успокаивая себя тем, что он предпринял все возможное, Касым в окружении своей немногочисленной гвардии покинул ставку и последовал за разбегающимся войском. Шум боя позади него не стихал, наоборот, он приближался с ужасающей быстротой.


* * *

Махмуд-бей

Всю жизнь Махмуд находился в тени своего старшего брата. Халиль был любимцем семьи, и их отец, великий визирь Ибрагим, с юных лет видел в нем своего преемника. Обладая острым умом и хорошими связями при дворе, Халиль сумел оправдать доверие отца и очень скоро занял освободившееся место по правую руку от султана.

Махмуд всегда считал, что не обладает и десятой долью тех талантов, которые помогли его брату взлететь так высоко, однако могущественный родственник не позабыл о нем.

Желая укрепить свое положение, Халиль сосватал за него сестру Мурада, тем самым породнившись с правящей династией Османов. Махмуд получил все, о чем можно было мечтать: титулы, власть, богатство – но счастливее он не стал, ведь во всем этом не было ни капли его заслуг.

Вторжение крестоносцев Махмуд воспринял как счастливую возможность проявить себя. После ряда неудач других османских военачальников он решил, что пришло его время. Собрав крупное войско на подвластных ему землях, он примкнул к армии Касыма, которая преследовала отступавших крестоносцев. Однако удача улыбалась ему недолго. Здесь, в ущелье возле горы Куновица, его войска были разбиты наголову, а вместе с ними и мечты о триумфальном возвращении на родину. Теперь уже следовало думать не о славе, но о спасении собственной жизни.

Махмуд видел, как сомкнулось железное кольцо вокруг его небольшого отряда, и судорожно искал выход из сложившейся ситуации.

Тем временем король Владислав все глубже вклинивался в авангард турецких всадников. Поддавшись азарту боя, молодой владыка оторвался от своих главных сил и теперь находился в самой гуще сражения всего с несколькими рыцарями за спиной. Внезапная мысль осенила Махмуда, казалось, сама судьба подсказала ему это решение.

Собрав разрозненные остатки своих всадников, османский военачальник одним ударом перерезал Владиславу все пути к отступлению, и теперь король был вынужден сражаться практически в одиночку против четырех дюжин турок. Махмуд торжествовал, казалось – вот она, заветная слава, совсем близко, нужен только один точный удар…

Шлем слетел с головы Владислава, горячая кровь заструилась по молодому лицу короля. Рядом с ним, прикрывая повелителя от вражеских атак, гибли лучшие солдаты его гвардии, и вот лишь семеро из них продолжали стойко оборонять жизнь своего владыки.

Махмуд был уже рядом. Пришпорив коня, он мчался прямиком на Владислава, но тут из горнила битвы, словно порожденный самой преисподней, вынырнул Янош Хуньяди. В окровавленных доспехах, с огромной саблей в руках, он с диким воем кинулся на турок, стараясь прорубить себе дорогу к окруженному королю.

Махмуд все же попытался опередить воеводу. Его клинок взметнулся над головой короля, однако один из христианских рыцарей подоспел чуть раньше и принял на себя смертоносный удар османского полководца. Меч Махмуда глубоко увяз в сочленении доспехов, а умирающий гвардеец, бросив на своего убийцу страшный взгляд, из последних сил вырвал клинок из рук султанского зятя и замертво рухнул на землю.

Лишившись оружия и похоронив идею об убийстве Владислава, Махмуд переключился на более насущную – спасение своей собственной жизни. Найдя самое уязвимое место в строю венгров, он с гиканьем направил туда своего коня, и, когда испуганные солдаты расступились, он оказался на свободе.

Теперь следовало во весь опор скакать к переправе через Мораву. Сейчас это был единственный путь к спасению.


* * *

Касым бессильно наблюдал за тем, как сербские войска уничтожают речную переправу. Отряд, который он оставлял для ее охраны, похоже, уже перебрался на другую сторону, и теперь единственный путь к отступлению для оставшихся в живых османов был в руках неприятеля. Однако, разрушив мост, противники сами лишили себя возможности преследовать остатки его армии, а значит, большая часть турецкого войска сможет избежать позорного плена.

Мысли военачальника сейчас куда больше занимали его союзники. Махмуд оказался смелым воином, но плохим командиром, его отряд быстро угодил в окружение и на глазах Касыма был практически полностью уничтожен. О судьбе султанского зятя Касым старался не думать. Если Халиль узнает про гибель или пленение брата, он сделает все, чтобы падишах наказал виновных.

Однако Касым видел в этом прекрасную возможность расправиться со своим давним противником Тураханом. Да! Именно на него теперь можно возложить всю вину за поражение в ущелье и хоть как-то объяснить последние неудачи.

Передовые отряды венгров тем временем уже вступали в турецкий лагерь, и Касым поспешил покинуть свой временный наблюдательный пункт. Последний раз взглянув на ущелье, раздосадованный османский военачальник вновь и вновь задавал себе вопросы, на которые не мог знать ответов: «Где же была твоя армия, Турахан? Почему ты не пришел на помощь? Что могло задержать тебя?»


* * *

Четырьмя часами ранее…

Турахан смело вел свою армию вперед через горные перевалы. Крестоносцы и не подозревают о его приближении, и когда армия христиан схлестнется с корпусом Касыма-паши, Турахан обрушится на них со всей своей мощью.

Под его началом марширует почти пятнадцать тысяч солдат. Все они – опытные бойцы и беспрекословно подчиняются приказам своего командира. Сам Турахан большую часть своей жизни провел в военных походах и по праву считался одним из лучших полководцев султана. Он пользовался широкой поддержкой среди солдат и офицеров и был до крайности предан повелителю. Единственным серьезным недостатком этого человека был довольно-таки резкий и порой грубый нрав, который оттолкнул от него многих влиятельных придворных.

Поначалу Турахан не обращал внимания на шепот за своей спиной, полагая, что его военные успехи с лихвой перекроют любые интриги знати, всегда жадной до власти. Однако вскоре он понял, что придворная клика имеет громадное влияние на Мурада и что султан зачастую смотрит на окружающий мир глазами своего первого визиря. Но отступать было не в характере Турахана: если враги желают опорочить его имя перед повелителем, он не даст им для этого повода.

Для начала следовало проучить Касыма. Этот заносчивый тип, которому недавно был пожалован высокий титул бейлербея Румелии, уже давно пытается подорвать его авторитет среди солдат, но сегодня он сумеет отомстить! Турахан решил попридержать свои войска и подождать, пока армия его союзника не истечет кровью, а сам Касым не бросится в бегство. Тогда-то он и планировал нанести свой устрашающий удар, который станет смертельным приговором и для христиан, и для заносчивого Касыма-паши.

Примерно через час, когда армия Турахана подходила к выходу из ущелья, вдалеке раздался слабый звук рога, который провозгласил начало сражения. До места, где сейчас сошлись две враждующие армии, оставалось совсем немного, и почтенный полководец рассчитывал успеть как раз в то время, когда противники будут достаточно истощены битвой.

Однако тут случилось непредвиденное.

Полагая, что все силы крестоносцев сейчас сосредоточены против Касыма-паши, Турахан менее всего ожидал встретить здесь венгерско-польскую конницу во главе с самим королем Владиславом!

Но именно такая картина предстала перед его удивленным взором, едва он миновал очередное взгорье. Христиане не собирались ждать приглашения и ударили первыми, смяв весь авангард, состоящий преимущественно из легкой пехоты, и устремились на фланги османской колонны.

Отказываясь верить в происходящее, Турахан тем не менее быстро взял командование в свои руки и приготовился дать отпор зарвавшимся наглецам. В суматохе боя было сложно определить численность врага, и османский полководец решил, что Владислав, спасаясь от войск Касыма-паши, пытается прорваться к выходу из ущелья. В таком случае ему оставалось лишь захлопнуть мышеловку, в которой оказалась христианская армия.

Организовав надежную оборону, Турахан решил не тратить силы на контратаки, пока не подойдет подкрепление от Касыма. Хотя противник нападал яростно, опытный полководец уже видел, что прорвать установленный им заслон крестоносцы не в силах.

Если бы Турахан только знал, что происходит сейчас на другом конце ущелья, то, вероятно, пришел бы в неописуемый ужас. Он был уверен, что сражается с главными силами короля Владислава, хотя на деле ему противостояла лишь десятая часть христианского войска, переодетая в доспехи королевской гвардии и снабженная соответствующими знаменами. Особенность местности, внезапная атака и блестящее командование – все это позволило небольшому отряду создать видимость целой армии в глазах османского командира.

В то время как войска Касыма и Махмуда отступали и тонули в Мораве, Турахан продолжал держать оборону, полагая, что принял на себя основной удар христианского войска.

Это был фарс, разыгранный в точности по сценарию, который утвердил трансильванский воевода Янош Хуньяди, и, если бы османы раскусили его чуть раньше, исход битвы мог быть иным.

Когда истина открылась, Турахан был вне себя от гнева. Его огромное войско пришло в движение, и очень скоро от сопротивления крестоносцев не осталось и следа. Османский военачальник быстрым маршем пересек ущелье, но было уже слишком поздно. Армия Касыма разбежалась, а крестоносцы заняли практически неприступные позиции на месте сгоревшего османского лагеря.

Турахан быстро оценил свои силы и признал, что продолжать сражение при таких обстоятельствах было бы самоубийством. В бессильной злобе глядя на своего противника, османский полководец отдал приказ поворачивать обратно. Его чрезмерная осторожность и желание избавиться от Касыма сыграли с ним злую шутку, и он знал, что теперь этой ошибкой наверняка воспользуются его недоброжелатели из ближайшего окружения султана. Что же, он сам загнал себя в эту ловушку, и теперь нужно было найти способ вернуть подорванное доверие повелителя.

Отныне путь Турахана лежал на восток, именно там находилась его последняя надежда на прощение.

Глава 14

Зима 1444 года

Герой


Dolus an virtus quis in hoste requirat?

(Кто станет разбирать между хитростью и доблестью, имея дело с врагом?)

Вергилий


5 января 1444 года

Я валюсь с ног от усталости. Перо дрожит в моей руки, а мысли путаются. Но, превозмогая себя, я все же пишу эти строки, пока воспоминания о недавних событиях свежи в моей памяти.

Итак, победа в ущелье досталась нам весьма дорогой ценой: почти каждый четвертый солдат погиб или был серьезно ранен. В таких условиях нечего было и думать о продолжении кампании. Люди хотели поскорее покинуть эти негостеприимные места, и Янош Хуньяди, несмотря на свое горячее желание преследовать турок, был вынужден согласиться.

Мы покидали разоренную Болгарию, на землях которой за последние месяцы пролилось так много христианской и магометанской крови. Этот край был отвоеван силой оружия, но сможет ли он сохранить свою вновь обретенную независимость? Это покажет только время.


* * *

Военная хитрость, или как одержать победу

при самых неблагоприятных обстоятельствах


Мне следует еще раз ненадолго вернуться к минувшей битве.

Мастер засад Касым-паша основательно подготовился к очередному бою со своим давним врагом – Яношем Хуньяди. Расположившись на выгодных позициях, захватив с собой артиллерию и собрав довольно внушительное войско, турки готовились нанести нам сокрушительный удар и поставить точку в долгой изнурительной войне. Мы и не подозревали, что шли в хорошо подготовленную ловушку, из которой по здравом размышлении нам было уже не суждено выбраться. Однако, как говорится, ничто так не противоречит рассудку и порядку, как случайность.

К несчастью для османов, планы их были раскрыты еще до начала битвы. Небольшой отряд наемников, которыми командовал Джакобо, в это время методично прочесывал местность на несколько миль окрест, надеясь раздобыть припасы для нашего войска. Возвращаясь из очередной вылазки, они случайно наткнулись на громадную армию турок, которую никак не ожидали здесь увидеть. Проследив за медленно ползущей вереницей вооруженных людей, фуражиры поспешили обо всем доложить своему командиру, который в свою очередь не мешкая отправился к Хуньяди. Трансильванский воевода быстро осознал, в каком опасном положении оказалось войско христиан, и в его холодном, расчетливом уме родился невиданный по дерзости и почти невыполнимый план.

Учитывая, что сражаться сразу на два фронта крестоносцы были не в состоянии, воевода решил замедлить продвижение вспомогательной армии турок. Для этой цели он отобрал около двух тысяч конных рыцарей, снабдил их всевозможными знаменами, раздобыл соответствующее снаряжение и бросил против пятнадцатитысячного турецкого войска, наступающего нам в тыл. Возглавить эту самоубийственную операцию он предложил мне, и я не мешкая согласился. Вместе со мной отправился и Джакобо. Тень недоверия навсегда исчезла между нами. Мы двигались навстречу смерти и готовились встретить ее плечом к плечу.

В том яростном бою, который, казалось, длился целую вечность, мы бились с армией, превосходившей нас в десять раз. Целью было ни победить, ни даже выжить, мы просто старались не умереть слишком рано, по крайней мере не раньше, чем Хуньяди расправится с корпусом Касыма-паши. Для этого нужно было убедить врага, что против него бьется целая армия крестоносцев, а не жалкая ее часть.

Почти два часа нам удавалось скрывать свой обман, но вскоре османский полководец заподозрил неладное. Тогда озверевшие турки ударили по нам со всех сторон, и в начавшейся резне погибли наши лучшие воины, остальные в панике бросились бежать, но смерть все равно настигала их. Сопротивляться дальше было бесполезно, я отдал запоздалый приказ к отступлению, однако османы уже были повсюду и пробиться сквозь их ряды оказалось практически невозможно. Вдруг мы услышали протяжный звук королевского рога. С близлежащего холма к нам на помощь спешило около сотни рыцарей, а над их головами гордо развевалось королевское знамя.

Когда я увидел их предводителя, то не мог поверить своим глазам: сам Владислав вел своих рыцарей в бой. Лицо молодого короля скрывал шлем, но сверкающие латы с двойным золотым крестом и могучий белый конь, которого польский владыка берег как зеницу ока, не оставляли сомнений, что это наш славный предводитель.

Стремительная атака польской кавалерии вырвала нас из смертельного кольца врагов. Турки осознали, что могут одним ударом решить исход всей битвы и, позабыв о существовании нашего отряда, кинулись навстречу Владиславу.

Воспользовавшись этим, мы смогли вырваться из окружения и уже бросились на помощь королю. Однако было уже слишком поздно. На наших глазах полчища агарян захлестнули королевских гвардейцев вместе с их владыкой, и вскоре беснующаяся толпа османских солдат взорвалась торжествующими криками…


* * *

Король Владислав терпеливо сидел на низком табурете, пока один из лекарей осматривал глубокую кровоточащую рану на лбу своего повелителя. Рядом, нервно подергивая усы, стоял Янош Хуньяди. Воевода был сильно обеспокоен и не находил себе места.

– Я уже говорил вам, что нельзя так рисковать. Султан пообещал огромную награду всякому, кто принесет ему вашу голову, так зачем же подставлять ее под каждый турецкий килич[49]? – ворчал себе под нос Хуньяди. – Представьте, что случилось бы, не поспей я вовремя…

– Но ты же успел, – улыбнулся король. – Я вновь обязан тебе жизнью, и когда мы вернемся в Буду, ты получишь достойную награду.

– Защищать вас – моя прямая обязанность, – немного смягчившись, промолвил воевода. – А служение стране – вот лучшая награда из всех. Но от Венгрии нас по-прежнему отделяют десятки миль, а османы по-прежнему сильны, чтобы помешать нам благополучно вернуться домой.

Тем временем лекарь закончил осмотр и, недовольно покачав головой, приложил к кровоточащей ране кусок ткани, пропитанный дурно пахнущей жидкостью. Владислав зажмурился от боли, но не издал ни звука.

– Известно ли, что случилось с тем храбрым юношей, что облачился в мои доспехи? – наконец спросил король.

– К сожалению, он мертв, – печально отозвался Хуньяди. – Турки изрубили его тело на куски, так что мы с трудом смогли обнаружить останки.

Владислав нахмурился.

– Он погиб как герой, и мы все обязаны ему жизнью, – проговорил король. – Пусть его похоронят со всеми положенными почестями.

– Я уже позаботился об этом, – заверил владыку Хуньяди. – Однако нам не следует задерживаться в этих краях надолго.

– Полагаешь, турки могут атаковать вновь? – оживился Владислав.

Янош покачал головой.

– Вряд ли. Насколько мне известно, султан чрезвычайно щепетилен в вопросах, которые касаются его семьи, а весть о нашем пленнике очень скоро достигнет его покоев.


* * *

Я с интересом наблюдал за пленным турком, одиноко сидевшим на устланной коврами земле с крепко связанными за спиной руками. Кирасу и кольчугу с него уже сняли, так что из одежды на нем остался лишь сильно потертый поддоспешник, который не мог сказать о своем обладателе ровным счетом ничего.

– И где же вы поймали этого бедолагу? – поинтересовался я, издали разглядывая опухшее от кровоподтеков лицо пленника.

– Да вот, пытался уйти через переправу, – махнул рукой немолодой сербский воин, суетившийся возле огромного походного котла. – Когда мы его стали преследовать, он, значит, в воду сразу рванул, ну и, понятное дело, ко дну пошел, на нем ведь железа понадето было – на весь наш отряд хватит.

Серб наклонился над котлом, в котором вскипало весьма приятно пахнущее варево, аккуратно зачерпнул содержимое деревянной ложкой, попробовал и одобрительно причмокнул. Тем временем я рассматривал странного османца. С первого же взгляда было понятно, что он из знатной и состоятельной семьи, иначе стал бы сербский царь держать обычного турецкого вельможу под столь усиленной охраной?

Тут серб продолжил свой рассказ:

– Десятник наш сразу уразумел, что ценная находка нам в руки попалась, ну, мы его из воды-то и вытащили. Думали, помер уже, но нет – больно живучим, гад, оказался. – Серб сплюнул, недвусмысленно показывая свое отношение к пленнику. – Он как в себя пришел, сразу что-то бормотать на своем начал, а мы-то ведь его тарабарщину не разумеем, так что кляп ему в глотку засунули, да и всех делов!

– А как же он попал к вашему князю?

– Какой-то турок на него указал, – ответил стражник, отправляя в котел несколько больших луковиц. – Говорит, мол, важный это человек, самому султану и ихнему везиру родственником приходится. Ну вот его сюда и доставили. Наш царь с ним личную беседу имел, а затем повелел перевести турка к себе в шатер и никого близко к нему не допускать.

Серб перешел на шепот.

– Ему уже и слуг выделили, и еду носят исключительно с царского стола.

– Неплохо для обычного пленника.

– Да он и не пленник вовсе, скорее почетный гость царя нашего.

– Почетный гость, значит? А почему под охраной держите тогда?

– Чтобы не убег, – развел руками серб. – Мы вначале с ним по-хорошему хотели, на ночь с него веревки даже сняли, так он такую прыть задал, что еле обратно приволокли. К тому же хоть царь и велел с ним хорошо обращаться, но оставлять без присмотра строго-настрого запретил. Этот агарянин ведь чего хочешь учудить может.

Пленный турок, словно догадавшись, что мы говорим о нем, повернул голову и уставился на меня немигающим взглядом. Из-под густых черных бровей с вызовом смотрели глаза человека, который предпочел бы скорее умереть, нежели находиться в столь униженном положении. Он сидел у костра неподалеку от нас, но путь к нему перегородила стража Георгия Бранковича. Это был его пленник, и, определенно, сербский правитель имел на него свои планы.

Поблагодарив воина за рассказ и вежливо отказавшись от совместной трапезы, я поспешил в ставку Владислава. Янош Хуньяди сообщил, что король хочет лично побеседовать со мной, и мне не терпелось узнать, какое дело у владыки может быть к простому солдату.

Стража пропустила меня к государю без промедления, и я оказался в просторном, хорошо освещенном шатре. На табурете в самом дальнем углу сидел король, терпеливо ожидающий, пока лекарь не закончит возиться с раной на его голове, а чуть поодаль лицом ко мне стоял Янош Хуньяди, скрестив руки на своей могучей груди.

– Вот и наш герой! – громко воскликнул воевода, едва завидев меня. – Не стой как истукан, проходи! Я должен представить тебя королю!

– В этом нет необходимости, – промолвил Владислав, обращая на меня свой взор.

Я поклонился королю, он тоже поприветствовал меня кивком головы. Не желая отвлекать нас от дел, лекарь поспешил закончить свою работу, собрал инструменты и бесшумно удалился. Только тогда король произнес:

– Рад наконец-то познакомиться с тобой, Константин. Янош много рассказывал о тебе, да и остальные мои советники уже обратили внимание на твои незаурядные способности. К сожалению, дела не позволяли мне встретиться с тобой раньше и соответствующим образом вознаградить за заслуги. Сейчас я это исправлю.

Владислав поднялся и подошел к своему письменному столу. Там среди аккуратно сложенных листов бумаги и других письменных принадлежностей стояла небольшая деревянная шкатулка, украшенная самоцветами. На крышке была вырезана надпись, судя по всему, на польском языке, а под ней красовался герб рода Ягеллонов – шестиконечный золотой крест на синем фоне. Король взял шкатулку в руки и протянул ее мне:

– В моем роду отвага и доблесть всегда ценились превыше всего, – сказал он. – Возьми, это мой тебе подарок.

Я принял шкатулку, но не торопился открывать ее. Король заметил мое колебание и рассмеялся.

– Я вручил тебе эту вещь за бесстрашие, а ты боишься заглянуть внутрь? – шутливо упрекнул он меня.

Не теряя больше времени, я аккуратно поднял крышку. На дне шкатулки лежал кинжал весьма необычной формы. Тонкая рукоять из слоновой кости была покрыта позолотой, а ее навершие украшал сапфир в изящном серебряном обрамлении. Еще более тонкий клинок имел три грани, которые сужались к острию – самой опасной части этого оружия. Такой кинжал мог без труда проникнуть в сочленения доспехов и даже между кольцами кольчуги. Прежде мне не доводилось видеть столь легкого, удобного, а главное – смертоносного оружия, словно специально изготовленного для наемных убийц и заговорщиков. Это был роскошный подарок, слишком роскошный для обычного воина, за которого меня здесь все принимали.

– Благодарю вас, Ваше Величество, – преклонив колено, произнес я. – Для меня будет большой честью носить его.

– Ты оказал неоценимую услугу всему нашему походу, и даже этой драгоценной вещицы будет недостаточно, чтобы я мог сполна выразить свою благодарность.

Владислав взглянул на Хуньяди, тот кивнул головой и обратился ко мне:

– Ты отличился во многих боях, Константин. Если бы вся моя армия сплошь состояла из таких бойцов, мы бы уже давно пировали в Адрианополе. Его Величество, как ты уже успел убедиться, по достоинству оценил твои заслуги и в знак своего высочайшего доверия предлагает тебе вступить в ряды его личной гвардии.

Я был несколько удивлен подобным предложением и не знал, что ответить, ведь моя собственная цель никак не вписывалась в планы польского короля.

– А как же мои люди? – аккуратно спросил я.

– О них не беспокойся, – махнул рукой воевода. – Я прослежу, чтобы им дали достойного командира, и вдвое увеличу их жалованье.

Несколько секунд я колебался, но все-таки осмелился задать этот вопрос.

– Ваше Величество, – выпалил я, – вы оказали мне высокую честь, и я готов служить вам до последнего вздоха, однако, оказав ее мне, вы отказываете в этом моим людям, каждый из которых сделал для нашей победы ничуть не меньше, а быть может, и больше моего. Если вы не сочтете это за дерзость, я прошу оказать моим подчиненным такую же милость, какую вы только что соблаговолили оказать мне.

Хуньяди откашлялся, собираясь уже что-то сказать, однако Владислав резко обернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

– А ты действительно смелее тех, кто до сих пор окружал меня. Это говорит о том, что я не ошибся в своем выборе.

Владислав перевел взгляд на Хуньяди, но тот стоял неподвижно, предоставляя молодому повелителю решать самому.

– Хорошо, я подумаю над этим, – наконец промолвил король. – Но обещать пока ничего не могу. Дело в том, что королевская гвардия редко принимает участие в сражениях, а Яношу нужны люди в бою, а не в тылу.

– Мне будет довольно и того, чтобы эти люди обеспечивали вашу безопасность, – вставил слово Хуньяди. – Впрочем, мне пора возвращаться к своим делам. С вашего позволения.

Он откланялся и вместе со мной покинул палатку короля.

– Ну вот видишь, – усмехнулся Хуньяди, когда мы отошли на достаточное расстояние. – Я же говорил, что король благоволит тебе.

– Думаю, что тут не обошлось без твоей помощи, – ответил я, встряхивая изукрашенную самоцветам шкатулку – подарок Владислава.

– Прибереги этот кинжал, он тебе еще пригодится, – посоветовал Хуньяди. – Дворец в Буде – место хоть и живописное, но не менее опасное, чем любое поле боя.

– Ты хочешь, чтобы я сопровождал короля до самой столицы? – удивился я, стараясь скрыть свое разочарование, ибо уже давно мечтал о возвращении домой.

Воевода заметил мое недовольство, однако постарался не обращать на него никакого внимания.

– Да, я хочу, чтобы ты теперь всегда был подле короля, – отчеканил Хуньяди. – Стань моими глазами и ушами в его окружении. Владислав сейчас находится в крайне щекотливом положении, и, даже вернувшись в столицу, я не смогу ручаться за его безопасность.

Воевода оглядел огромный христианский лагерь, расположенный на самом краю ущелья, в котором еще вчера шло ожесточенное сражение. Сотни костров рассеивали сгустившуюся синеву, а до наших ушей долетали слова и песни на множестве языков и диалектов.

– На войне все гораздо проще, – продолжил говорить Хуньяди. – Здесь ты хорошо знаешь своего противника, но при дворе все иначе, там нет ни друзей, ни врагов, есть лишь интересы, за которыми непременно стоят зависть, подлость, предательство и жажда власти. Я не смогу защитить короля в этом змеином логове, поэтому мне нужно, чтобы ты был рядом с ним.

– Но почему именно я?

– Потому что ты такой же породы, как все эти вельможи при дворе. Только ты куда честнее и благороднее их.

Я бросил на воеводу недоуменный взгляд, но Хуньяди лишь рассмеялся.

– Ты уже было решил, что провести старика проще простого! – воскликнул он, хитро поглядывая на меня. – Я умею разбираться в людях, Константин, иначе лежать мне сейчас на дне канавы с перерезанным горлом. По тебе сразу видно, что ты вылеплен из другого теста, нежели большинство моих рыцарей, и прибился к нашей армии не из-за славы или золота. Ты ищешь чего-то иного…

Янош почесал затылок.

– Может быть, смерти? Это многое объясняет. Тогда зачем тянуть? Вон скала, забирайся на нее и прыгай вниз, бьюсь об заклад, нам и хоронить будет нечего в таком случае.

Я промолчал, но Хуньяди не спускал с меня своих пытливых глаз, и его голос вдруг сделался серьезнее.

– Каждый человек привык ставить себя в центр мироздания. Но оглянись вокруг! За нашей спиной шагает двадцать тысяч судеб, и вряд ли среди них найдется хотя бы одна по-настоящему счастливая. Большинство историй, которые расскажут о себе простые солдаты, вполне могут лечь в основу какого-нибудь романа или песни, но кого это интересует? С того момента, когда они встали под мои знамена, их прошлое осталось позади, и меня мало волнует, кем они были и что делали раньше. Их задача сейчас – исполнять мои приказы, большего я от них не требую.

– Людьми всегда двигали желания, – пожал плечами я. – Тебе этого не изменить.

– Вот только этими, – воевода показал в сторону лагеря, – движут желания пограбить да понасильничать. Если дать им волю, они устроят такой погром, что местные жители рано или поздно сами призовут султана вернуться на эти земли. Недавно отряд таких молодчиков под покровом ночи совершил налет на деревню, мерзавцы вырезали чуть ли не половину ее жителей, а после этого загнали оставшихся крестьян в местную церквушку и подожгли. Благо вмешались солдаты Бранковича и перевешали негодяев, но этот случай надолго останется в памяти людей.

Я был наслышан об этой истории, но в памяти моей имелись и другие примеры.

– На Балканах о жестокости западных рыцарей знают не понаслышке уже очень давно, – сказал я. – Вражда между церквями ведет к вражде между людьми, и здесь могут проявляться самые отвратительные черты человеческой натуры. Страшно даже представить, что творили люди, подобные этим, две с половиной сотни лет назад в Константинополе…

– Что было, то было, – нетерпеливо перебил Хуньяди. – События, о которых ты говоришь, лишь еще раз показали всему миру коварство венецианцев[50], но сейчас совсем другое время. Захватив Константинополь, турки двинутся на мои земли, а затем к их ногам падет и вся остальная Европа. Это осознают в Риме, в Венеции, в Париже, но никто не захочет ничего делать, пока их владения находятся в относительной безопасности. Мне же остается полагаться только на себя, свое войско и молиться, чтобы мои переменчивые союзники однажды не вонзили нож в спину!

Я сочувствовал словам воеводы, ибо хорошо понимал боль, которая терзает его сердце – боль за свой народ и страну. Она понятна каждому.

– Я поступлю на службу к Владиславу, – как-то само собой сорвалось с моих уст. – Обещаю тебе.

– Вот и прекрасно, – кивнул головой Янош Хуньяди и, не говоря больше ни слова, направился в свой шатер.

С этого дня у меня началась совсем другая жизнь…


* * *

15 января 1444 года

С момента битвы в Драгоманском ущелье турки больше не тревожили нас, и вскоре армия без труда достигла безопасных границ Сербии. Однако не успели мы вступить на дружественную территорию, как с востока пришла ужасная весть.

Османский полководец Турахан-бей захватил и разграбил Софию. Соборный храм был снова превращен в мечеть, а многих священнослужителей, что так радостно приветствовали короля Владислава, турки прилюдно обезглавили, и головы их отправили султану в Адрианополь. Рассказывали и о других зверствах турецкой армии, от которых даже у видавших виды ветеранов кровь стыла в жилах.

Когда эта весть облетела всю армию, многие изъявили готовность вернуться и отомстить османским захватчикам, но погода продолжала ухудшаться день за днем, а дороги превратились в непроходимые болота. В такой ситуации Янош Хуньяди не решился продолжить войну и приказал двигаться дальше.

Война окончена, и уже ничто не помешает всем солдатам вернуться домой.

Всем, но только не мне…


Глава 15

Халиль-паша

Старые счеты

Повелитель вернулся в столицу в крайне скверном расположении духа. Все придворные застыли в страхе, гадая, против кого на этот раз обратится гнев султана.

Месяц назад крестоносцы практически вплотную подошли к стенам Эдирне, и Мурад решил ободрить свои войска личным присутствием на поле боя. В результате длительных и кровопролитных боев османам удалось остановить продвижение союзников, однако последующие сражения показали, насколько бессильны мусульмане против закованных в сталь западных рыцарей.

Решив окончательно уничтожить христиан, султан бросился в погоню за отступающей армией Владислава, однако это обернулось катастрофой для его собственного войска. К началу января стало очевидно, что силы обеих сторон полностью истощились. Мурад повернул на столицу, а Касым и Турахан отправились вслед за крестоносцами, намереваясь дать бой в узких ущельях возле горы Куновице. Весть о результатах этого сражения настигла падишаха, едва он переступил порог своего дворца, и вручил ее государю не кто иной, как великий визирь Халиль.

– О твоем брате что-нибудь известно? – хмуро спросил Мурад, прочитав донесение.

– Нет, – печально промолвил визирь, еще не успевший оправиться от потрясения. – Касым пишет, что Махмуд самолично вызвался прикрывать отход его войска, но силы были слишком неравны…

– Как Касым мог допустить такое! – вскипел султан. – Он совсем лишился рассудка, если решил, что может спасаться бегством, используя моего родственника в качестве прикрытия! За столь позорное поражение он заплатит своей жизнью!

– Возможно, в этом поражении вина лежит не только на Касыме, – попытался вставить слово Халиль.

– Объясни, – потребовал султан.

– Судя по письму, Турахан-бей так и не явился на место сражения. Вероятно, именно это стало главной причиной разгрома наших войск.

Султан сжал кулаки и процедил:

– О промахах Турахана мне хорошо известно, но что бы там ни было, нужно тщательно во всем разобраться! Я не желаю больше слушать оправданий!

– Как прикажете, повелитель, – склонил голову Халиль.

– Где Мехмед? – уже мягче спросил султан.

– Играет в саду. Позвать его?

– Нет, не нужно, пойдем посмотрим, чем он там занимается.


* * *

Яблоко лежало на вытянутой руке чернокожего раба. Бедолага зажмурился от страха и боялся даже шелохнуться. Первые две стрелы, которые пустил юный принц, прошли мимо цели, но это только раззадорило Мехмеда.

– Не дергайся! – крикнул он слуге. – Иначе прикажу тебя выпороть!

Тетива натянулась в третий раз, и стрела пролетела всего в двух дюймах от заветного плода. Терпение Мехмеда начинало подходить к концу, покачав головой, принц потянулся за новой стрелой. Как раз в эту секунду на веранде появился его отец.

– Рад видеть тебя, сын мой! – окликнул принца султан.

Мехмед вздрогнул, но через секунду улыбка озарила его лицо.

– Отец! – крикнул он, бросая на землю свой лук и устремляясь в объятия родителя. Мурад обнял сына, а затем, немного отстранив от себя, произнес:

– В походе я получал твои письма. Должен сказать, они написаны прекрасным языком и пронизаны зрелостью суждений. Учителя недаром гордятся тобой, и я рад, что ты проявляешь такое усердие на ниве познания.

– Я желаю лишь во всем походить на тебя, отец, – с почтением ответил принц. – Когда-нибудь я использую свои знания против врагов нашей империи!

Султан задумчиво посмотрел на сына, и Халиль едва ли мог догадываться, какие чувства сейчас терзают душу повелителя османов.

– Твои успехи действительно впечатляют, – проговорил Мурад, вперив взор в наследника. – Однако не забывай, что я говорил тебе: обогащая свою голову знаниями, обогащай и свое сердце кротостью, ибо только так обретается истинная мудрость.

Мехмед кивнул, слегка раздосадованный укором своего отца.

– Чем ты занимался в мое отсутствие? – поинтересовался султан, заглядывая за спину принца. – Вижу, нашел себе новое развлечение.

Мехмед оглянулся назад, туда, где все еще стоял дрожавший от страха раб, и произнес:

– Заганос говорит мне, что истинный владыка должен сам уметь постоять за себя. Мечом я уже владею неплохо, а сегодня решил попрактиковаться в стрельбе из лука.

– Стреляя в живых людей? – приподняв брови, спросил Мурад.

– Нет, в яблоко, – указал принц. – Этого человека я всего лишь попросил подержать мою мишень.

– А почему бы не воспользоваться подставкой?

– Так гораздо интересней, – развел руками Мехмед. – К тому же это всего лишь раб, во дворце найдется целая сотня таких.

Мурад немного помолчал, поглаживая свою густую бороду, а затем произнес:

– Ты должен усвоить еще один важный урок, Мехмед. Жалкая жизнь раба, конечно, не стоит ничего. Будучи слабым и беспомощным, он не посмеет ослушаться тебя, и ты волен поступать с ним так, как захочешь. Но слабость других совсем не означает, что силен ты сам. Ведь твои настоящие враги никогда не будут стоять на коленях и ждать, когда ты нанесешь свой удар.

Мехмед с самым покорным видом выслушал поучение султана и так же кротко ответил:

– Я запомню, отец.

– А теперь оставь этого раба, обещаю, я найду тебе достойного учителя.

Мехмед согласно кивнул, но прежде чем султан успел произнести еще хоть слово, поднял с земли лук, достал стрелу и, практически не целясь, выстрелил в плод, который до сих пор лежал на дрожащей руке раба. Яблоко разлетелось на две половины, а слуга облегченно вздохнул, потирая онемевшую от усталости руку.

Мурад и Халиль застыли в изумлении. Мехмед первым нарушил воцарившуюся паузу:

– Я помню каждый твой урок, отец. В том числе и самый первый, в котором ты учил меня никогда не останавливаться на полпути и доводить любое дело до конца.

Лицо Мурада несколько просветлело.

– Вижу, ты его усвоил, – кивнул султан, а затем обратился к своему визирю. – Пришли ко мне Омара, он хороший боец, пусть занимается с Мехмедом.

Халиль кивнул.

– Я пошлю за ним. Но не пора ли нам вернуться к государственным делам? – промолвил визирь. – Накопилось множество нерешенных вопросов…

– Все подождет до вечера, – перебил султан. – Сейчас я бы хотел побыть с сыном. Но ты можешь идти, возможно, появятся какие-нибудь новости о Махмуде.

Визирь поклонился, но, собираясь покинуть двор, услышал за спиной голос Мехмеда:

– Мне жаль твоего брата, Халиль, надеюсь, что он жив.

Халиль обернулся. Юный принц пытался изобразить печаль, но проницательный политик быстро разглядел притворство.

– Благодарю, – произнес визирь и быстрым шагом покинул дворцовый сад.


* * *

Все эти дни Халиль пытался узнать что-либо о судьбе своего пропавшего брата. Из писем последнего великий визирь знал, что Касым и Турахан уже очень давно враждуют между собой, и, вероятно, это стало одной из причин столь неудачной зимней кампании.

Если только Махмуд останется жив, он сумеет пролить свет на все, что пытаются скрыть полководцы. Но с каждым днем надежды на это таяли.

Тем временем Касым возвращался со своим войском в столицу, торопясь заручиться поддержкой великого визиря, чтобы гнев султана обошел его стороной. Турахан же, наоборот, молчал, и о местонахождении его армии можно было только догадываться.

Оба соперника действовали в свойственной им манере. Но теперь речь шла не о войне, а о политике, и Халилю предстояло сделать нелегкий выбор.

С одной стороны – Турахан-бей, бесстрашный и неукротимый командир, положивший свою жизнь ради величия империи. Он великолепен на поле боя, но слишком прост для тех игр, которые ведутся при дворе султана.

С другой – Касым-паша, полная противоположность Турахану. Он молод, дерзок и хитер. Благодаря своим талантам и поддержке великого визиря он сумел войти в совет и сместить Шехабеддина с должности бейлербея Румелии. Но на верность этого человека рассчитывать глупо, слишком умен и слишком честолюбив был этот сановник.

И вот судьбы столь непохожих друг на друга полководцев были целиком в руках визиря. Он мог запросто отправить их на плаху, но это не принесло бы ему никакой пользы. Нужно было поддержать одного и уничтожить другого. Колебания Халиля продолжались недолго, и вскоре он уже знал, как можно использовать сложившуюся ситуацию с максимальной выгодой для себя.


* * *

Несколько дней спустя в столицу прибыл гонец. Он тут же предстал перед султаном и, распластавшись перед троном, сообщил радостную весть:

– Великий государь, София вновь пала к вашим ногам! Турахан-бей направляет вам ключи от города и голову неверного, который осмелился вступить в сговор с крестоносцами.

Один из янычар продемонстрировал все перечисленные дары. Мурад остановил взгляд на отрубленной голове и спросил:

– Кем был этот несчастный?

– Епископ местного храма. Когда мы взяли стены города, он со своими сторонниками пытался спрятаться в соборе, однако это его не спасло.

– Вы учинили резню в храме? – с недовольным видом поинтересовался Халиль.

– Тем, кто добровольно сложил оружие, мы сохранили жизнь, – быстро ответил гонец. – Но большинство неверных не пожелали сдаваться, и нам пришлось…

– Довольно об этом! – резко оборвал султан. – Эти люди сами выбрали свою судьбу. Не желая умирать, как воины, на стенах своего города, они трусливо попрятались в церквях и прикрылись именем своего бога, дабы избежать заслуженной кары за содеянное. Это станет уроком и предупреждением для всех, кто посмеет противиться нашей воле!

Халиль долго собирался с духом, чувствуя на себе пристальные взгляды придворных. Он не желал подвергать сомнению слова султана, но его молчание многие воспримут как слабость.

– Повелитель! – обратился он к государю. – Долгие годы нам удавалось поддерживать мир между христианами и мусульманами внутри наших границ. Уважение, с которым мы всегда относились к другим религиям и культурам, сделало Османское государство могучим и процветающим. Не следует ли нам и впредь проявлять терпимость к иноверцам? Ведь пророк учил нас созиданию.

– Терпимость можно проявлять лишь к тем, кто готов ее воспринять, Халиль! – резко ответил Мурад. – Тех, кто не чтит законов нашей страны, ждет кара, и для меня не важно, мусульманин он или христианин.

Паши молчаливо наблюдали за разговором султана и его первого визиря. Среди вельмож стоял и Мехмед, который с интересом рассматривал отрубленную голову в руках янычара. После многих дней путешествия по дорогам империи страшный трофей потерял всякое сходство с тем, чем был ранее. Кожа высохла, приобрела землянистый цвет и висела лохмотьями, глаза давно выклевали вороны, а в некогда густой серой бороде, слипшейся от крови, копошились десятки желтых личинок.

Султан снова повернулся к гонцу:

– Завтра с рассветом ты отправишься обратно к Турахан-бею. Передай ему, что я принял дары и желаю увидеть его в столице как можно скорее. В Софии пусть оставит гарнизон, я не хочу, чтобы город вновь потонул в пучине мятежа.

– Как прикажете, повелитель, – почтительно склонившись, промолвил гонец.

Отпустив посланника и прочих вельмож, султан и визирь остались наедине.

– Турахан не теряет времени даром, – одобрительно произнес Мурад. – София чрезвычайно важна для нас, и теперь крестоносцам придется начинать все сначала. Что ты думаешь по этому поводу?

– София, безусловно, важна, – ответил Халиль, подергивая край бороды. – Но Владиславу уже удалось однажды вырвать ее из наших рук. Стоит ли напоминать, что именно Турахан фактически сдал город неприятелю.

Султан кивнул.

– Да, его ошибки обошлись нам очень дорого. Однако Турахан верно служил мне долгие годы, поэтому я хочу, чтобы решение о его судьбе вынес ты.

Халиль опешил от удивления.

– Я? – прошептал он. – Но, повелитель, как отнесутся к этому при дворе?

– Неважно. Ты обладаешь всей необходимой властью, и никто не посмеет чинить тебе препятствий. Помни, что после моего отречения все дела империи лягут на твои плечи. А судить по справедливости и карать за проступки – прямая обязанность любого государя.

Халиль молчаливо склонил голову.

«Судить» и «карать» – вот два слова, которые определяют сущность любой власти. Возможность безнаказанно осуждать и отправлять на смерть во все времена прельщала многих, но великий визирь, ступив на этот путь, никогда не давал пелене собственного тщеславия затмить свое истинное назначение на столь высоком посту. В этом ему всегда помогали советы отца, который, как никто другой, знал цену власти и остерегал сына от чрезмерного увлечения ею. Однако чем ближе Халиль подступал к ослепительно яркому диску абсолютного могущества, тем тише в его голове звучали слова его родителя…

– О чем ты задумался, Халиль? – спросил султан. – Ты хочешь что-то сказать мне?

Визирь пришел в себя и промолвил:

– В скором времени в столицу прибудет Касым-паша. Что прикажете делать?

– Сразу направь его ко мне, – сказал Мурад. – Послушаем, что он нам расскажет.


* * *

Долго ждать не пришлось. Вечером следующего дня бейлербей Румелии явился в столицу в авангарде своего войска. Для жителей Эдирне возвращение Касыма-паши прошло незаметно, столь же холодный прием был оказан ему и при дворе падишаха.

Настроение полководца нисколько не улучшилось при виде ухмыляющегося Шехабеддина, который, явно предвкушая расправу над своим давним соперником, вызвал его к султану.

Мурад восседал на троне во всем своем грозном величии, подле него, как обычно, стоял верный Халиль-паша. С немой мольбой взглянув на визиря, Касым преклонил колени перед государем.

– Ты подвел меня, Касым, – грозно произнес султан. – Совсем недавно я даровал тебе пост бейлербея в надежде, что ты сумеешь защитить Румелию от армии неверных. Теперь я понимаю, что этот выбор, возможно, был слишком поспешным.

Османский военачальник стоял, глядя в пол и боясь шелохнуться, дабы не навлечь на себя еще больший гнев повелителя.

– Отчего ты молчишь? – голос Мурада немного смягчился. – Тебе нечего нам сказать?

Касым собрался с духом и еще раз взглянул на визиря. Если его письма возымели влияние, Халиль безусловно постарается помочь ему, а если нет… Переживать об этом осталось совсем недолго.

Рассказ полководца о битве в ущелье был кратким, но обстоятельным. Вся вина за поражение лежит на Турахане, это ясно, он не привел подмогу, как это было уговорено, более того, вполне вероятно, он вступил в сговор с христианами.

– Ты говоришь об измене? – перебил султан. – Чем ты можешь подкрепить свои слова?

– Прямых доказательств у меня нет, – пожал плечами Касым. – Но нам удалось захватить в плен одного сербского сановника, который утверждает, что Турахан намеренно вступил в сговор с христианами и пообещал им замедлить продвижение своей армии к ущелью, если те в свою очередь обязуются вывести свои войска из Софии и других болгарских крепостей.

– Это вполне объясняет успех Турахана в Софии, – шепнул Халиль на ухо султану.

– Правдивость этих слов под большим вопросом, – ответил Мурад визирю, а затем обратился к Касыму. – Однако ты ничего не рассказал нам о Махмуде? Как получилось, что ты стоишь здесь целый и невредимый, а о его судьбе нам до сих пор ничего не известно?

Касым ждал этого вопроса и успел подготовить ответ.

– Махмуд-бей всегда отличался благородством и отвагой, – искоса поглядывая на визиря, начал свою речь полководец. – Он рвался в бой, желая покрыть свое имя славой, и я не смог удержать его…

– Должен был! – вскипел султан, ударяя кулаком о ручку трона. – Я предупреждал тебя!

– Моя вина, – опустив голову, промолвил Касым. – Он кинулся в битву, хотя я умолял его остаться в резерве. Но можно ли речами остановить горячее сердце?

Султан посмотрел на Халиля, как бы спрашивая у него совета. Однако Халиль застыл, подобно каменному изваянию, и не произнес ни слова. Тогда султан снова повернул голову к стоявшему на коленях полководцу:

– Я выслушал тебя и в скором времени приму решение относительно твоей судьбы, – сказал Мурад. – До тех пор ты отстраняешься от должности бейлербея. Ступай и не покидай столицу без моего позволения.

Касым откланялся и поспешно вышел. Оказавшись в коридоре, полководец вздохнул с облегчением. Пусть он лишился свой должности, но голова по-прежнему была на своем месте. А главное – визирь в этом споре, похоже, принял его сторону. Окрыленный надеждой, полководец гордо прошествовал мимо Шехабеддина, который с удивлением взирал на странную улыбку своего недруга.

Тем временем Мурад отдавал последние указания Халилю:

– Сделаешь все так, как я тебе сказал, и если Турахан действительно изменник, то очень скоро мы узнаем об этом.

– Да, повелитель. Но где гарантия, что он сознается?

– Если виновен, то сознается. Вот увидишь, Халиль.


* * *

Пожилого военачальника втолкнули в зал совета. Немного растерянный из-за обстоятельств, которые привели его сюда, он внимательно оглядел длинное помещение, освещенное десятком масляных ламп, и медленно двинулся к человеку, сидящему в другом конце комнаты.

– Приветствую, Турахан, – сказал великий визирь. – Рад видеть тебя в добром здравии.

– Мое почтение, Халиль, – как можно спокойнее ответил полководец. – Что за представление ты устроил? Не успел я приехать, как меня тут же схватили и чуть ли не силой приволокли сюда. Кто позволил так со мной обращаться?

– Тише, бей. Никто не желал сделать тебе ничего дурного. Это я попросил привести тебя сюда.

– Неужели нельзя было найти другой способ? – Турахан насупился и оправил свой халат. – Признаться, я рассчитывал, что государь захочет поговорить со мной лично.

– Государь не сможет принять тебя.

– Но почему? У меня есть к нему срочное дело.

– Не будем спешить. – Халиль дружелюбно взмахнул ладонью. – Можешь вначале изложить все мне.

Турахан нахмурился.

– Видимо, Касым успел раньше меня… – задумчиво проговорил он. – Что он рассказал султану?

– Это не важно. Меня интересует твоя версия событий.

– Но нельзя ли дождаться повелителя? Я хотел, чтобы он сам…

– Ты не доверяешь мне, Турахан? – повысив голос, спросил Халиль. – Думаешь, я посмею что-либо утаивать от него?

Здраво оценив сложившуюся ситуацию, полководец в подробностях рассказал о сражении в ущелье и о том, что произошло после него. Визирь внимал каждому слову, а дослушав до конца, произнес:

– Итак, ты хочешь сказать, что твои войска не поспели к месту сражения, так как были остановлены королем Владиславом?

– Да. С ним было около десяти сотен всадников и вдвое больше пехоты, потребовалось время, чтобы сломить его сопротивление.

– В своих донесениях ты писал, что Владислав погиб…

– Весьма вероятно, – нервно перебив визиря, произнес Турахан. – Мои люди видели, как его останки растоптали лошади.

– Значит, твои люди выдали желаемое за действительное! – резко произнес Халиль. – Владислав жив! Он покинул Болгарию и теперь находится в Сербии в полной безопасности, которую ему старательно обеспечивает Георгий Бранкович.

Турахан пытался что-то сказать, но визирь не дал ему произнести ни слова.

– У меня есть большие сомнения, что ты говоришь правду, – продолжил Халиль. – Многие видели Владислава, который сражался в ущелье против войск Касыма-паши. Молодой король слишком увлекся боем, и его чуть было не взяли в плен. Если бы в тот момент твои войска оказались там, война была бы уже выиграна! Как видишь, твой промах стоил империи очень дорого.

Турахан воспользовался небольшой паузой в речи Халиля:

– Свои ошибки я не отрицаю. Но не забывай, что это мои войска привели мятежных болгар к повиновению. Я с минимальными потерями вернул Софию и заставил местных князей принести присягу верности нашему султану. У меня достаточно сил, чтобы к середине весны восстановить контроль над всей Болгарией!

– И ты думаешь, этого будет достаточно, чтобы искупить свою измену?

– Измену? – Турахан вытаращил глаза на визиря.

– До государя дошли слухи о твоем сговоре с сербским правителем.

– Это наглая ложь! – едва не захлебнувшись от гнева, воскликнул Турахан. – Кто посмел выдвинуть против меня такое обвинение?

– Какая разница? – спокойно ответил Халиль. – Разве факты не говорят против тебя? Если бы не твое роковое опоздание, крестоносцы наверняка были разбиты, а вместе с ними и мечты христиан вернуть себе Балканы!

– Но я сломил сопротивление крестоносцев в Болгарии…

– Болгария – это перезревший плод, который сам падает в руки, – отмахнулся от его слов визирь. – Без поддержки христианских правителей она не в состоянии противостоять нашим войскам, и ты об этом знаешь.

– Халиль! – взмолился полководец. – Подумай сам, зачем мне это? Ты совершаешь крупную ошибку, если султан узнает…

– Повелитель знает обо всем, что здесь происходит, и я лишь исполняю его волю.

Халиль махнул рукой, и двое янычар, стоящие у дверей, направились к полководцу. Отчетливо понимая, что ему грозит, Турахан воззвал к милосердию визиря:

– Постой! Я хочу сам поговорить с султаном, он поверит мне, вот увидишь.

Но Халиль остался глух к мольбам полководца, и его ответ был столь же холоден:

– Слишком поздно. За ошибки надо платить, и здесь я ничем не могу тебе помочь.

Турахан с отчаянием посмотрел на визиря, но, понимая, что просить дальше бессмысленно, позволил янычарам делать свое дело.

Когда полководца увели, Халиль встал и долго бродил по комнате, заложив руки за спину. Пока события разворачивались по задуманному им плану и султан, кажется, вновь стал благоволить ему, но какие-то сомнения все еще продолжали грызть его душу.

Халиль вышел в коридор, где безмолвно застыл верный Ибрагим. После покушения визирь больше не рисковал бродить по темным закоулкам дворца без охраны.

На Ибрагима можно было положиться. Он отправил на тот свет многих недругов визиря и всегда ревностно оберегал его покой. Причина такой глубокой преданности уходила в далекое прошлое, когда Ибрагим еще ребенком слонялся по улицам Эдирне в поисках пропитания. Подгоняемый голодом и нуждой, он забрался в поместье Халиля, чтобы поживиться плодами из его сада. Мальчишку поймали и уже привязывали для наказания фалакой[51], но казаскер[52] повелел отменить экзекуцию. Он видел, что Ибрагим вовсе не боится ни палачей, ни палки, вместо этого он как завороженный смотрел на уставленный яствами стол – о таком изобилии мальчик даже не подозревал. Он накормил и отмыл своего юного гостя, а затем оставил подле себя. Затравленный, словно звереныш, испытавший на себе людское презрение и ненависть, Ибрагим не мог предложить этому миру ничего, кроме злобы. Визирь умело использовал это качество, взрастив преданного и хладнокровного убийцу.

Вместе со своим спутником Халиль спустился в дворцовый сад. Там на залитой солнцем площадке, поднимая столбы пыли и оглушая округу возгласами, кружили двое бойцов. В одном из них визирь узнал Мехмеда. Наследник престола отрабатывал приемы с мечом под присмотром высокого статного янычара по имени Омар. Ловко орудуя деревянным клинком, принц пытался нанести удар по любому незащищенному месту своего учителя. Тот не давал ему никакой возможности сделать это, легко парируя сыпавшиеся на него удары.

– У вас стало получаться гораздо лучше, – заметил Омар, ловко уворачиваясь от очередного выпада. – Но клинок нужно держать крепче, чтобы противник не смог выбить его из ваших рук.

– Мне надоело! – кричал разгоряченный Мехмед. – Ты слишком вяло отвечаешь на мои атаки!

– Я боюсь случайно поранить вас.

– Глупости. Мы деремся обычными деревяшками. Бейся в полную силу, я хочу посмотреть, на что ты способен!

– Как прикажете, – покорно ответил Омар, вскидывая свое оружие.

Мехмед рубанул мечом, но янычар отреагировал с молниеносной быстротой, одним ударом выбив оружие из рук своего ученика. Вскрикнув, принц прижал поврежденную руку к груди.

– Вы опять забыли наш урок, – как ни в чем не бывало произнес Омар. – Я говорил вам, что оружие нужно держать как можно крепче. Предлагаю на этом закончить занятие, пусть лекари посмотрят, что у вас с рукой.

– Нет! – громко сказал Мехмед, как будто стараясь перекричать боль. – Это всего лишь царапина. Продолжим.

Принц поднял с земли упавший меч, и занятие возобновилось.

Наблюдавший за этой сценой Халиль одобрительно качнул головой. Несмотря на слабое здоровье и вздорный нрав, в этом мальчике чувствовалась внутренняя сила, точно такая же, которая когда-то помогла его отцу добиться власти в раздираемой войной империи. Теперь визирь видел, что из этого юнца получится выдающийся правитель, и тот из сановников, кто сумеет одержать верх в борьбе за его душу, станет настоящим властелином империи.

А вот участи проигравшего навряд ли позавидует даже самый несчастный из рабов…


* * *

Халиль еще не успел покинуть сад, когда ему навстречу выбежал Исхак-паша. Он был чем-то взволнован, и визирь заподозрил недоброе.

– В чем дело? – спросил Халиль. – Ты принес новости о моем брате?

– К сожалению, нет, – отдышавшись, ответил Исхак. – Но вы должны меня выслушать.

Они углубились в самую гущу сада, где не было ни одной живой души, и все-таки Халиль велел Ибрагиму следить, чтобы никто не мог подслушать их разговор. Когда меры предосторожности были приняты, Исхак доложил:

– Я получил весточку от Ахмета. Встреча состоится сегодня вечером.

Халиль стукнул себя по лбу. После исчезновения брата он не мог ни о чем больше думать и совсем позабыл о таинственном посланнике, с которым поддерживает связь Шехабеддин.

– Значит, сегодня все закончится, – кивнул Халиль. Он не сомневался, что евнух скрывает какую-то зловещую тайну, и был уверен, что, раскрыв ее, сумеет отправить Шехабеддина на плаху. – Собери надежных людей, встретимся в назначенное время возле башни. Постарайся, чтобы никто ни о чем не заподозрил.


* * *

В назначенное время Исхак привел с собой десяток человек. Все они были опытными бойцами, но облачились в одежды обыкновенных крестьян. Двое даже тащили телегу, груженную сеном.

Халиль тоже ничем не выделялся – опоясанные кушаком льняные шаровары, высокие сапоги, рубашка, камзол и дорожный плащ. Подле визиря, прямо на пожухлой траве, расположился Ибрагим, он всматривался в темный силуэт башни, высившейся посреди руин.

Через некоторое время на освещенной луной дороге появился Ахмет. Согласно уговору он должен был войти в башню, убедиться, что курьер прибыл на место, а затем дать знак людям Халиля. Все должно было пройти гладко, и визирь уже потирал руки в предвкушении удачи.

Ахмет подошел к башне, но заходить не стал. Некоторое время он бродил вокруг, а затем остановился у покосившейся деревянной двери.

– Трусливый болван, – прошипел Исхак. – Нужно было все сделать самим.

– Терпение, – ответил ему Халиль, он знал, что Ахмет не станет рисковать жизнью родных, и оказался прав. Выждав некоторое время, слуга все-таки открыл дверь и растворился в темном проеме.

– В башню ведет только один ход? – на всякий случай спросил Халиль.

– Да, – подтвердил Исхак. – Иначе оттуда не уйти.

После этого наступило молчание. Укрывшиеся в густой растительности заброшенного сада люди ждали условного сигнала. Оружие никто не доставал – в свете луны его блеск мог отпугнуть загадочного незнакомца.

Между тем время шло – секунды складывались в минуты, и через какое-то время Халиль потерял им счет. Он полагал, что, если Ахмет до сих пор не дал о себе знать, значит, в башне, помимо него, никого больше нет.

Прошло уже больше часа, и визирь начал беспокоиться – что, если никто так и не придет?

Ночную тишину нарушало лишь легкое завывание ветра и отдаленный крик совы, кружащей в поисках добычи. Наконец возле башни промелькнула тень – человек в черном одеянии вышел из небольшого пролеска и скрылся за дверью. Халиль торжествовал – длительное ожидание было вознаграждено, и теперь предстояло только захлопнуть ловушку.

По приказу визиря наемники схватили мечи и устремились к башне.

– Ты останься снаружи, – приказал Халиль, обращаясь к Исхаку. Сановник изобразил недовольную гримасу, но визирь слишком хорошо знал своего друга и заметил, что тот не особенно горит желанием лезть в проклятую башню.

Сам Халиль в сопровождении Ибрагима вошел внутрь. Сразу же за покосившейся дверью начиналась винтовая лестница – каменные ступени с годами сильно истерлись, местами зияли провалы. Но для закаленных головорезов это не представляло проблемы – они легко перемахивали пустоты, и стук их шагов отзывался уже под сводами башни. Халиль не спешил, он знал, что незнакомец наверняка вооружен и попробует дать отпор, на этот случай визирь дал особое распоряжение – брать мерзавца живым.

Наверху уже завязался бой – послышался звон металла, а затем вниз с воплем рухнул один из людей, которых привел Исхак. Визирь покачал головой и велел Ибрагиму идти вперед – стало ясно, что с их противником сладить будет непросто. Когда они поднялись на полукруглую площадку на самом верхнем ярусе башни, их взору предстала картина жестокого побоища. Чудом сохранившаяся здесь после мародеров мебель была перевернута, пол устилали трупы, а в бледном сиянии луны поблескивали лужи крови. Холодные блики упали на лицо одного из мертвецов, и Халиль узнал в нем Ахмета. Что ж, он выполнил все, как и обещал, по крайней мере, теперь его семье ничего не угрожает. Визирь переступил через мертвое тело, и тут же уловил маслянистый запах, которым, казалось, было пропитано все вокруг. Он втянул воздух, пытаясь разобрать, что это может быть, но ничего на ум не приходило.

В этот самый момент из темноты, тяжело дыша после отчаянной схватки, выступил человек в черном плаще, накинутом поверх кожаных доспехов. Халиль не успел даже испугаться, как перед ним выросла фигура Ибрагима. Мужчина закрыл визиря своим телом, и в руках у него появились два изогнутых кинжала.

Незнакомец остановился и пару секунд оценивал своих противнков. Халиль пытался разглядеть его лицо, но ничего, кроме едва уловимых очертаний, не различил.

– Не убивай его, – скомандовал визирь своему воспитаннику. – Он нужен живым.

Ибрагим коротко кивнул. Спокойный и невозмутимый, он сделал шаг навстречу неприятелю, держа кинжалы наготове. Трупы, лежащие вокруг, его не смущали – с самого своего детства он видел одну лишь смерть, а теперь она сама стала его ремеслом.

Человек попятился назад. Он выдохся, не мог сражаться, как прежде, а в Ибрагиме незнакомец быстро разглядел опасного противника. Но вместо страха на его лице вдруг заиграла улыбка безумца. Визирь уже решил, что это просто помутнение рассудка, но тут в одной руке у незнакомца появился странный предмет, похожий на сосуд, обернутый куском материи, другой рукой он вышиб сноп искр, и ткань тут же вспыхнула.

В горле у Халиля пересохло, он машинально взглянул себе под ноги, то, что он принял за кровь, было вовсе не кровью, и этот запах… Ужас охватил визиря, он тут же понял, что произойдет в следующую секунду, но Ибрагим среагировал быстрее – схватив своего хозяина за грудки, он отшвырнул его на лестницу за мгновение до того, как все пространство комнаты охватили ревущие языки пламени…


* * *

Халиль очнулся от резкой боли в пояснице. Удар о каменные ступени едва не вышиб из него весь дух – в таком почтенном возрасте подобные трюки мало для кого проходят бесследно. Визирь аккуратно пошевелил конечностями и, найдя, что никаких серьезных травм у него нет, попытался подняться. Вокруг клубился едкий дым. Он валил из комнаты, где всего несколько минут (или уже часов?) назад происходило отчаянное сражение.

– Слава Аллаху, вы живы! – воскликнул Исхак. Он взбежал по винтовой лестнице и оглядел изорванную и обгорелую одежду визиря. – Что здесь произошло?

– Жидкий огонь, – прохрипел Халиль и в его горле сразу же запершило. Он попытался откашляться, но лишь бурдюк с водой, который протянул ему сановник, позволил говорить дальше. – Пойдем, мне надо кое-что проверить.

– Туда? – удивился Исхак. Комната, из которой валил густой дым, более всего напоминала ворота преисподней.

Визирь не стал отвечать. Сняв с головы платок, он разорвал его на несколько полос, смочил водой и приложил к лицу. Исхак последовал его примеру. После этого они двинулись в окутанное смогом помещение. К счастью, большая часть дыма уже улетучилась сквозь огромную дыру под потолком, и тем не менее находиться здесь слишком долго было опасно. Халиль огляделся – кое-где на камнях все еще виднелись язычки пламени, деревянная мебель выгорела полностью, а от людских тел остались лишь обугленные головешки. Если здесь и было что-то важное, теперь оно уничтожено.

– Уходим, – скомандовал Халиль. Выходя на лестницу, он в последний раз окинул сгоревшее помещение, и тут его взор упал на полуразрушенную каменную перегородку. Повинуясь своей интуиции, он подошел поближе и увидел, что за грудой каменных обломков есть небольшое пространство. Там на полу лежал человек. Ибрагим!

– Скорее, сюда! – подозвал он Исхака, и они вместе вытащили тело на лестницу. Каменное укрытие, за которым успел укрыться Ибрагим, спасло его от смерти, однако пламя все-таки оставило на его руках и лице жуткие ожоги. И тем не менее сердце Ибрагима билось. Халиль улыбнулся – воспитанник в очередной раз умудрился перехитрить смерть, а заодно спасти и его жизнь. Впервые он смотрел на Ибрагима не как на послушное орудие, а как на человека, который предан ему всей душой. А ведь за долгие годы во дворце визирь уже давно разучился доверять.

Два высших сановника империи переглянулись, подхватили тело и двинулись вниз по лестнице, желая поскорее покинуть это проклятое место.

Глава 16

Франдзис

Весна 1444 года. Константинополь – Мистра


Как я и предполагал, царевич Феодор не собирался покидать Константинополь добровольно.

В предрассветных сумерках улицы города вдруг оживились, а многочисленные колокола начали бить тревогу. Знатные горожане запирали свои поместья, купцы сворачивали торговлю, а бедняки прятались в хижинах, умоляя небеса сжалиться над их грешными душами. Никто не знал, что происходит, но всем было ясно – в Константинополе нынче небезопасно.

Я выглянул в окно Влахернского дворца. Так и есть – множество людей устремилось сюда, рассчитывая застать императорскую стражу врасплох. Под длинными плащами заговорщики прятали мечи, кинжалы и арбалеты, рассчитывая пустить их в ход при первой возможности. Много среди них было и наемников – профессиональных убийц со всех концов мира, которые не терзались муками совести и готовы были проливать чью угодно кровь.

С первыми лучами солнца дворец был окружен, а на крышах близлежащих домов появились лучники. Неспокойно было и в других частях города – там религиозные фанатики, подогреваемые речами Георгия Куртесия, стали нападать на латинян и городскую стражу.

– Не волнуйтесь, государь, – обратился я к Иоанну Палеологу, в тревоге застывшему перед окном. – Ситуация в городе под контролем. Мятеж скоро будет подавлен.

– Где Феодор? – поинтересовался император, разглядывая толпы мятежников. – Он сейчас с ними?

– Пока это неизвестно, но полагаю…

Император резко повернулся ко мне – от его прежней меланхолии не осталось и следа. Теперь лицо Иоанна пылало гневом.

– Я никогда не поверю в измену Феодора! – воскликнул он. – Во всяком случае, не раньше, чем его обнаружат среди зачинщиков мятежа.

Я не стал спорить – после заключения Димитрия под стражу Иоанну было сложно принять, что и другой его брат оказался предателем.

Снаружи раздались крики, вой труб и лязг металла – это вступала в дело императорская гвардия. Я оттащил императора от окна, и в самое время – несколько стрел пронзили пурпурные шторы и едва не задели нас.

Теперь я не видел, что творится на площади, но мог предположить. Войска императора окружали Влахернский квартал, лучников перебили сразу, остальным предложили сдаться. У заговорщиков не было шансов, они должны были сложить оружие…

Послышался звон мечей, затем все резко оборвалось.

Что ж, не все оказались столь благоразумными. И тем не менее я уже слышал, как по коридору раздавались шаги солдатских сапог.

– Ваше Величество! – перед нами предстал высокий и сухопарый комит эскувитов[53]. – Мятеж подавлен, все заговорщики схвачены, трое убиты при попытке к сопротивлению.

– Где Феодор? – холодно осведомился император.

– Мы так и не смогли найти его среди зачинщиков, – ответил офицер.

– Вы просто не там искали! – послышался громкий голос. Все обернулись – в дверях стоял царевич Феодор. Не теряя времени, он направился через зал прямиком к императору и опустился перед ним на колени.

– Государь, – слезно начал царевич. – Мне горько сообщать тебе эту новость, но, похоже, наш брат Димитрий оказался заодно с мятежниками. Вот, мне удалось перехватить его воззвание к людям.

Феодор показал измятый лист бумаги и зачитал вслух:

«Ромеи! Довольно терпеть слабовольного императора – ставленника латинских епископов. Пришло время обнажить мечи во имя нашей веры и изгнать ненавистных азимитов[54] из нашего города!»

Далее шли перечисления всех преступлений и злоупотреблений, которые творили венецианцы и генуэзцы в Константинополе, и о попустительстве властей такой безнаказанности.

Закончив читать, Феодор передал послание потрясенному императору.

В зале наступила мертвая тишина. Все знали, что за подобный проступок есть лишь одно наказание – смерть.

– Государь! – возвысил голос я, нарушая общее оцепенение. – Не торопитесь принимать решение. Димитрий действительно повинен во многих грехах, однако к этому мятежу он не причастен. Я убежден в этом!

Иоанн посмотрел на меня с надеждой, Феодор – с ненавистью.

– Ты всегда отличался осторожностью, Георгий, – сказал император. – Но ты видишь и сам – Димитрий призывал народ к восстанию!

– Вашего брата всего лишь ловко использовали, – я бросил короткий взгляд на Феодора. – И я смогу это доказать!

Император был взволнован и с трудом сдерживал нетерпение.

– Вы помните о недавнем нападении на латинского епископа? – продолжил я.

– В том, которое организовал Андроник?

– В том, в котором обвинили Андроника, – поправил я. – Однако подобные нападения происходили и в других частях города с единственной только разницей – эти нападения обходились без жертв, а потому и не привлекали столь пристального внимания. Из этого можно заключить, что все эти бесчинства организованы одними и теми же людьми. Андроник, как и царевич Димитрий, всего лишь пешка в их игре.

Феодор рассмеялся, Иоанн уставился на меня как на умалишенного.

– Чтобы выдвигать подобную теорию, необходимо иметь доказательства, – произнес император.

– У меня они есть!

Смех Феодора мгновенно прекратился.

– Что же это за доказательства? – поинтересовался император.

Я достал запечатанный конверт.

– Это письмо написано Андроником. Здесь он обстоятельно рассказывает о случившемся и заявляет, что нападение на латинского епископа было подготовлено заранее, а его самого заставили участвовать в нем под страхом смерти.

– Откуда нам знать, что он не лжет? – усмехнулся Феодор. – Он мог написать все что угодно!

– Он и написал, – повернувшись к царевичу, ответил я. – Не только о нападении, но и о готовящемся перевороте, и обо всем, что должно было произойти сегодня днем. Прошу вас, Ваше Величество, вы можете убедиться в этом сами.

Император сломал печать и внимательно ознакомился с содержанием документа.

– Почему Андроник не рассказал мне все с самого начала? – сокрушенно произнес император.

– Он боялся, государь, – объяснил я. – Не только за свою жизнь, но и за жизни своих родных.

– Но кого он боялся? – воскликнул император. – В записке не сказано ни слова об этом!

– Думаю, теперь вы можете спросить у него об этом сами, – произнес я, краем глаза наблюдая за тем, как бледнеет лицо Феодора.

Император выпрямился и взмахнул рукой.

– Немедленно привести ко мне Андроника! – приказал василевс. – И, если он подтвердит свои слова в моем присутствии, я незамедлительно отдам приказ о казни всех, кто замешан в этом деле!

Посланники императора тут же отправились исполнять поручение, однако спустя некоторое время вернулись ни с чем. Лица их выражали крайнее смятение.

– В чем дело? – осведомился император.

– Андроник мертв, – ответил один из стражников. – Он вскрыл себе вены.

Мне показалось, что земля уходит из-под ног. Я с трудом сдерживал себя, осознавая, что в одну секунду рухнуло все, что я так долго готовил. Феодор, напротив, ликовал и практически не скрывал этого. Император же был потрясен и, не найдя в себе силы что-то сказать, молча опустился на трон.

– Андроник не смог выдержать тяжести своих грехов и сам вынес себе приговор, – как можно более скорбно озвучил Феодор. – Он был всем нам как брат.

После этих слов я едва не потерял самообладание, но император лишь устало посмотрел на Феодора.

– Завтра утром ты, как и было решено ранее, покинешь Константинополь и отправишься во вверенную тебе провинцию. Георгий тебя сопроводит.

Я и Феодор встретились глазами – отныне мы стали заклятыми врагами.


* * *

Легкий соленый бриз приятно ласкал мою кожу, и я, прикрыв глаза, наслаждался лучами весеннего солнца. Вокруг расстилалась лазурно-голубая гладь Эгейского моря, и наш корабль, почти бесшумно разрезая волны, относил меня все дальше от стен древнего Константинополя.

Вчера я благополучно сопроводил Феодора в Селимврию – его новое владение. После провала мятежа царевич сделался угрюмым, однако мечты о престоле не покидали его. Всю дорогу мы не разговаривали, и лишь в самом конце путешествия Феодор обратился ко мне:

– На этот раз ты оказался хитрее меня, Георгий. Однако Иоанн не будет править вечно, и однажды я все-таки взойду на престол. Только, боюсь, ты этого уже не увидишь.

– Ваши слова похожи на угрозу.

– Это и есть угроза, – глядя мне прямо в глаза, произнес Феодор. – Я не прощаю ошибок даже своим друзьям, не говоря уже о врагах. Сейчас ты отправишься к моему брату Константину. Но помни – его новые владения когда-то принадлежали мне, и там у меня достаточно верных людей, способных привести мою угрозу в действие.

С этими словами он ушел прочь, и до самого моего отъезда мы не обмолвились больше ни словом.

Спустя пару дней я сел на корабль и отправился в путь. Погода благоприятствовала, но я неустанно молился, так как боялся оказаться в руках кровожадных берберов, которыми кишели окрестные воды. Они не знали пощады и, если не убивали сразу, то отправляли на невольничий рынок в Тане[55], где уже давно шла бойкая торговля людьми.

И действительно, пару раз мы видели черные паруса вдали, но, к счастью, Господь был на нашей стороне, и очень скоро корабль достиг берегов Эвбеи. Дальнейший путь мне предстояло проделать по суше.

Моя дорога лежала в Мистру – столицу Морейского деспотата и последней крупной провинции, остававшейся под властью Константинополя.

Оказавшись в порту, я стал подыскивать сопровождающего – путь до города был не только далек, но и крайне опасен. Именно тут меня встретил латинский рыцарь Альфред, который представился посланником царевича Константина.

– Мне приказано сопроводить вас в столицу, – торжественно и деловито сообщил он, подкрепив свои слова письменным распоряжением Константина.

Этого, к сожалению, оказалось достаточно, чтобы я доверил ему свою жизнь.

Мы оседлали самых быстрых и выносливых лошадей, какие только были в порту, и отправились в путь. Солнце уже поднималось над холмами, а мне не терпелось успеть в Мистру до вечера – в противном случае пришлось бы искать пристанище на постоялом дворе за чертой города. Словно заметив мое волнение, рыцарь уверил, что знает кратчайший путь до города и велел следовать за ним.

Мы свернули с людного тракта и направились по незнакомой пустынной дороге, теряющейся в густой молочной дымке, но я слишком устал, чтобы тревожиться об этом. Спустя какое-то время мы оказались в заброшенной роще, возле развалин старого поместья. Здесь мой спутник попридержал коня и оглушительно свистнул. В тот же миг на дорогу выскочило несколько людей. Один подскочил ко мне и стащил с коня, другой скрутил руки за спиной. Все это произошло так стремительно, что я не понял, как оказался обездвиженным и лежащим в дорожной пыли.

– Поднимите его, – послышался властный голос Альфреда. Возле самого моего лица блеснула сталь. – Ну вот мы и приехали, Георгий.

– Что вам нужно? – стараясь сдержать дрожь в голосе, воскликнул я. – Денег? Я хорошо заплачу за свою жизнь!

– За твою жизнь нам уже заплатили, – под общий смех произнес Альфред. – Извини, ничего личного. Не надо было тебе вмешиваться в игру царственных особ.

С этими словами он выхватил кинжал и наклонился ко мне, а я, зажмурив глаза, стал усиленно молиться, понимая, что это конец. Вдруг до моих ушей донесся свистящий звук, подобный птице, что рассекает крылом воздух. Я резко открыл глаза и увидел, что лицо Альфреда побледнело, а глаза вылезли из орбит. Потом кинжал выскользнул из рук рыцаря, а сам он повалился на землю рядом со мной. В спине его, точно в сочленении доспехов, торчала рукоять метательного ножа.

– Мне уже говорили, что рыцарство безнадежно вырождается, но только сейчас я увидел этому прямое доказательство, – эти слова принадлежали молодому человеку, облаченному в длинный, несколько потрепанный дорожный плащ, из-под которого проглядывали металлические пластины доспехов. Незнакомец стоял посредине дороги, сжимая в руке слегка искривленный меч.

Бандиты с удивлением глядели на убийцу своего предводителя, однако, придя в себя, оскалились и стали вытаскивать топоры и тесаки – обычное оружие разбойников, промышляющих на больших дорогах. Наверняка они были дилетантами в ратном деле, но их было четверо, а противник всего один.

Мое сердце бешено колотилось. Я стал искать возможность помочь своему спасителя, но он, похоже, в помощи не нуждался.

– Вы еще можете уйти, – невозмутимо предложил он бандитам, однако те лишь начали медленно приближаться, обступая его со всех сторон. Увидев это, он пожал плечами. – Ну что же, выбор сделан.

Незнакомец сорвал с себя плащ и метнул его в лицо одного из противников, легко отразив удар тесака, он увернулся от топора, а затем рубанул в ответ, орошая землю брызгами крови. Снова выпад, пируэт, клинок с невероятной скоростью описал дугу, и вот еще один из бандитов схватился за живот и с хрипом повалился на землю. Оставшиеся двое разбойников переглянулись, но не стали убегать, а лишь с яростным рыком набросились на своего врага. Оружие зазвенело, рассекая воздух, но не прошло и полминуты, как незадачливые убийцы нашли свою смерть.

Незнакомец протер клинок куском материи, перешагнул через трупы и, наклонившись над мертвым телом Альфреда, вытащил метательный нож. Затем этим же ножом он разрезал веревки на моих запястьях.

– Вы спасли мне жизнь, – унимая дрожь, промолвил я. – Как я могу отблагодарить вас?

Мужчина посмотрел на меня и улыбнулся.

– В этом нет нужды, – ответил он. – По правде это я должен благодарить. Вы едва не пострадали по моей вине.

Носком сапога он пнул мертвое тело Альфреда.

– Я охотился за ним больше месяца. Убийца и насильник. Но крайне умный и осторожный. Хорошо, что он решил прикончить вас именно в этой роще, в противном случае подобраться к нему незаметно было бы невозможно.

– Так вы оказались здесь не случайно! – догадался я.

– Я следил за вами от самой гавани, – ответил незнакомец, склоняясь над телом рыцаря. – Надеялся, что он приведет меня к своей банде. Так и произошло.

Он взглянул на меня сверху вниз.

– Эти негодяи хотели лишить вас жизни. Вы знаете причину?

Я призадумался.

– Этот рыцарь представился посланником деспота Константина. У него даже была соответствующая бумага…

Незнакомец быстро обыскал мертвое тело и нашел документ, о котором я говорил.

– Так, что у нас здесь? – пробежав глазами по письму, проговорил он. – Печать и почерк совпадают. Скверно, но с этим я разберусь, – он свернул бумагу и поднялся на ноги. – Я сопровожу вас в Мистру. Дороги нынче опасные, ни к чему путешествовать в одиночку.

После всего я был не склонен доверять кому-либо, однако выбора не оставалось.

Мы вскочили на коней и двинулись в путь. Всю дорогу провели молча – каждый из нас думал о чем-то своем. Однако вопреки опасениям мой спутник хорошо знал местный край, и еще до захода солнца нам удалось добраться до конечной цели нашего путешествия.

Для столицы столь крупной провинции Мистра считалась относительно небольшим городом, однако красота ее поражала каждого останавливающегося здесь путника. Расположенная в одном из самых живописных мест Пелопоннеса – на склонах горы Тайгет – она словно впитала в себя всю энергию этого края, дав начало новому расцвету греческой культуры.

Поэты, ученые и философы стекались сюда со всего мира, и здесь, вдали от войн и невзгод, продолжали вести свою просветительскую и творческую деятельность. Перебрались в Мистру и многие представители константинопольской знати, желающие найти покой от бесконечных политических конфликтов, подобно злой болезни раздирающих империю изнутри. Благодаря этому Мистра из небольшой крепости-поселения, построенной когда-то латинянами, превратилась в процветающий город с мощеными улицами, ухоженными парками, большими библиотеками и роскошными дворцами.

– Здесь нам придется расстаться, – махнув рукой, сказал мой спутник. – Уверен, что скоро свидимся.

Сказав это, он пришпорил коня и помчался вверх по улице. Только теперь я понял, что из-за потрясения так и не узнал имени своего спасителя.


* * *

Через нижнюю часть города, расположенную у подножия горы, я двинулся вверх по дороге. Тут находились относительно новые постройки, предназначенные в основном для странствующих путников: постоялые дворы, конюшни, трактиры, ремесленные мастерские и многое другое, однако жилых домов здесь было относительно немного. Чуть выше по склону начиналась стена, которая опоясывала так называемый Средний город. Здесь проживала большая часть населения Мистры, однако из-за крутого рельефа плотность его была невысока. Благодаря стараниям правителей в Среднем городе было возведено более десятка церквей и храмов, но здесь напрочь отсутствовали площади, а улицы были столь узки и извилисты, что две груженые повозки не имели шанса разъехаться и должны были уступать друг другу. Преодолев первые два уровня, я наконец оказался перед воротами, ведущими в Верхний город. Это была самая древняя и загадочная часть города. Именно здесь, почти на самой вершине горы, располагался дворец морейских деспотов. Одного взгляда на это здание хватало, чтобы понять – местные правители не скупились на обустройство своей резиденции и за полтора века смогли превратить небольшую цитадель латинских князей в хорошо укрепленный замок с галереями, огромными залами, башнями и собственной часовней.

Мне повезло – ворота дворца оказались открыты, и я прошел внутрь вместе с группой иноземных купцов. Взойдя по склону и миновав широкий двор, я внимательно огляделся по сторонам. Несколько стражников с самым недружелюбным видом двинулись ко мне.

– Что тебе нужно здесь? – грубо спросил один из них, гигант в пластинчатом доспехе-клибалионе и с увесистой лабрисой[56] за спиной.

– Фока, ты, похоже, не узнаешь меня? – улыбнулся я.

Здоровяк протер глаза и внимательнее вгляделся в мое лицо.

– Георгий? Ты ли это? – обрадовался он, заключая меня в объятия. – Сколько лет прошло!

– Не так много. За этот срок ты даже не обучился хорошим манерам, – проговорил я, с трудом высвобождаясь из тисков великана. – Скажи лучше, где сейчас Константин?

– В северо-западном крыле дворца, – указал Фока. – Держит совет, как с турком воевать.

Воин расправил плечи и мечтательно добавил:

– А по мне, так все просто: видишь турка, руби башку!

– Если бы все наше войско состояло из таких удальцов, мы бы не рассуждали, а действовали, – вздохнул я, похлопав приятеля по плечу. – Что вообще делается здесь? Есть какие-нибудь новости?

– Откуда же им взяться, – развел руками Фока. – После того переполоха, который ты здесь устроил, мятежники и нос высунуть боятся. Так что все идет своим чередом.

Тут лицо великана переменилось и он, наклонившись ко мне, добавил:

– Прости, Георгий, не мое это дело. – Фока оглянулся по сторонам. – Но только странную девку Константин с собой привез.

Заговорщицкий тон моего давнего знакомого сбил меня с толку.

– Анастасия, ты говоришь о ней? – понял я, вспоминая черноволосую красавицу, с которой не разлучался мой господин. – Что ты нашел странного в бедняжке, кроме того, что она немая?

Фока странно посмотрел на меня.

– В том-то и штука, Георгий, – терпеливо объяснил он мне. – Что никакая она не немая!

Мне трудно было скрыть удивление. Я даже не нашелся, что ответить. Увидев мою заинтересованность, мой приятель отвел меня в сторону и продолжил излагать:

– Ты знаешь, Георгий, я, может, и не шибко умен, но дело свое хорошо знаю. Так вот, стою как-то в карауле, а ночь-то спокойная, ни звука, ни ветерка, даже собаки эти проклятущие гавкать перестали. Словом, хотел уже вздремнуть немного, как вдруг слышу, будто крадется кто-то. Ну, думаю, не зря я секиру накануне точил. Поднялся и пошел аккуратно вдоль стены, чтобы не спугнуть. Все обошел, осмотрел и уже хотел назад воротиться, как вижу – Анастасия…

Фока набрал воздуха в грудь.

– Стоит она на коленях в саду, словно молится. Только не молитва то была. Руки вытянула, голову запрокинула… и шепчет.

Воин многозначительно посмотрел на меня и продолжил.

– И шепот тот странный… Не на нашем с тобой языке, а на диавольском каком-то. Резкий, неприятный… И вот что еще… Стыдно сказать, но одежды на ней совсем никакой не было.

Я слушал, и все это не укладывалось у меня в голове.

– Она тебя не заметила?

– Нет, – воин замотал головой. – Я сразу же прочь пошел, ибо ясно как день – ведьма она, а от них жди неприятностей. Утром, едва взошло солнце, сразу в храм пошел. Хотел уже батюшке все рассказать, так ведь он ее на костер сразу потащит, а господин-то наш в ней души не чает. Недавно женушку свою схоронил, второго такого удара не переживет, боюсь.

Я некоторое время размышлял над тем, что услышал. Все это могло ему привидеться, однако Фока никогда не обладал настолько буйной фантазией, да и к выпивке пристрастия давно уже не имел.

– Слушай внимательно, – сказал я. – О том, что ты видел той ночью, никому больше ни слова. Понял?

Фока кивнул.

– Я сам во всем разберусь.

С этими словами я пошел дальше, однако мысли мои роились вокруг Анастасии. Ее странное появление всегда вызывало во мне множество подозрений, но во имя блага своего господина, который совсем недавно потерял супругу, я счел нужным промолчать. Но если выходит так, что девушка специально скрывает свое прошлое, может ли она быть опасна для Константина?

Мучимый подобными размышлениями, я миновал небольшой дворик. Теперь передо мной возвышалось длинное прямоугольное здание, которое носило название «Крыло Палеологов». В коридорах не было ни единой души, и я спокойно двинулся вперед, гадая, в какой из комнат заседает Константин со своими людьми. Однако путь дальше мне преградил человек в офицерской форме, который появился так неожиданно, что я невольно вздрогнул.

– Деспот сейчас никого не принимает, – холодно проговорил гвардеец, опуская руку на эфес полуторного меча.

– Думаю, для меня он сделает исключение, – улыбнулся я, несмотря на весьма недружелюбный вид моего собеседника. – Доложите ему, что прибыл Георгий из Константинополя.

Услышав мое имя, офицер округлил глаза, словно увидел перед собой призрак. Он явно не ждал моего появления, и это казалось подозрительным. В моей голове тут же всплыли слова бандитов: «Не надо вмешиваться в игру царственных особ». Интересно, были ли у них сообщники во дворце?

После случая на дороге и беседы с Фокой я уже не знал, кому здесь можно доверять.

– Довольно, Павел, пропусти этого человека, – послышался знакомый голос в конце коридора. – Перед тобой протовестиарий самого императора, а также близкий друг и наперсник нашего деспота. Нельзя заставлять таких людей ждать.

Я обернулся и увидел приближающегося к нам Иоанна Далматаса. После долгой разлуки мы обнялись как старые друзья.

– Как прошло твое путешествие? – осведомился он. – Все благополучно?

– Об этом позже, – улыбнувшись, ответил я.

– В таком случае пойдем к Константину, он уже давно ждет тебя. – Далматас уверенно зашагал вперед, приглашая меня идти следом.

Стражник почтительно отступил в сторону. Проходя мимо, я бросил на него короткий взгляд – что-то в лице этого человека показалось мне знакомым.

– Давно он здесь? – спросил я, поравнявшись с Иоанном, когда мы отошли на почтительное расстояние от караулившего офицера.

– Довольно давно, – ответил Иоанн. – Его зовут Павел. Раньше он служил на севере Пелопоннеса, но Феодор перевел его в Мистру за какие-то особые заслуги.

– Вот как, – задумчиво протянул я. – А у него не было случайно брата?

– Был, – кивнул головой Иоанн, впрочем, нисколько не удивившись моей осведомленности. – Но он давно мертв. Погиб в какой-то передряге, я мало что об этом знаю. Лучше спроси у Павла, он все видел собственными глазами.

– Интересно будет послушать, – кивнул я. – Как звали его брата?

– Матфей, – ответил Далматас, а затем, внимательно посмотрев на меня, спросил. – Почему тебя так заинтересовала эта история?

– Вполне может статься, что когда-то я был знаком с этим Матфеем… – я задумчиво потер подбородок, вспоминая прошлое. – Но не будем сейчас об этом.

Мы с Далматасом вошли в просторное помещение церемониального зала, освещенное огромными окнами, через которые буквально врывался ослепительный солнечный свет.

Сейчас здесь находились трое: сам Константин и двое его ближайших сподвижников – Алексей Ласкарис и Иоанн Кантакузен.

Кантакузен, суровый, немолодой уже полководец, учитель и правая рука Константина, прохаживался вдоль колонн и довольно громко пытался что-то объяснить присутствующим. Неподалеку за большим овальным столом, облокотившись на спинку стула и заложив руки за голову, с откровенно скучающим видом сидел Алексей Ласкарис. Он был намного моложе Иоанна и с трудом переносил длинные монологи последнего, хотя и преклонялся перед заслуженным авторитетом знаменитого соратника. Константин, деспот Мореи, наблюдал за беседой, восседая на своем троне, украшенном тончайшей резьбой и драгоценными камнями.

Едва мы с Далматасом переступили порог, все взгляды сразу же устремились в нашу сторону. Иоанн Кантакузен прекратил свою речь, а Константин приподнялся со своего трона и, улыбаясь, направился ко мне.

– Наконец-то ты прибыл! – произнес он, обнимая меня за плечи. – Я уже начал волноваться, не постигло ли тебя в пути несчастье. Ты же знаешь, в морях сейчас крайне неспокойно.

– На суше дела обстоят не лучше, господин, – ответил я, решив не раскрывать подробности утреннего происшествия. – Каждый, кто покидает столицу, будь то купец или обычный путник, рискует потерять в дороге не только свое имущество, но и жизнь.

– К сожалению, это так, – печально вздохнул деспот. – Престиж императорской власти падает на глазах, и дальше будет только хуже.

Константин покачал головой, будто отгоняя дурное видение.

– Нет, Георгий, хватит оглядываться в прошлое! – торжественно продекламировал он. – Наша империя – это прогнившее старое здание, чей век давно позади и которое уже нельзя починить. Я собираюсь выстроить новое могучее и великое государство, начало которому будет положено здесь, в Мистре!

Я был рад видеть своего господина в столь бодром состоянии духа.

И все же как сильно он отличался от своих братьев! Слова Константина всегда находили дорогу к сердцам людей, а его непреклонный, пылкий оптимизм заражал окружающих и заставлял каждого поверить в свои силы.

Впрочем, сама атмосфера Мистры, казалось, не позволяла мыслить о дурном. После удушающей столичной меланхолии бьющая ключом жизнь этого города стала для меня глотком свежего воздуха. Я словно вырвался из мрачного, сырого подземелья навстречу яркому солнцу и просыпающейся весне.

Видимо, Константин испытывал те же самые чувства, и поэтому совсем неудивительно, что именно этот город стал отправной точкой всех его дальнейших завоеваний.

– Пойдем, Георгий, сейчас ты все увидишь сам!

Он подвел меня к огромной слегка пожелтевшей карте, расстеленной по столу, словно скатерть, и принялся водить по ней пальцем.

– Я восстановил укрепления на Коринфском перешейке, и сейчас мои войска контролируют единственную дорогу на полуостров, – сказал Константин, указывая на узенькую полоску суши, соединяющую Пелопоннес с Балканами. Могу обрадовать еще тем, что почти весь полуостров объединился под моими знаменами, и уже через месяц моя армия будет готова.

– Простите, повелитель, но вы сказали почти?

– Верно, – кивнул Константин. – Осталось заручиться поддержкой нескольких крепостей на севере и, самое главное, заставить Патры прислать войска. Я знаю, что ты имеешь большое влияние на местных архонтов, и хочу поручить эту миссию тебе.

Я посмотрел в глаза Константина. Неужели он забыл, что именно связывает меня с этим городом? Или, наоборот, помнит слишком хорошо?

– О Патрах у меня сохранилось много воспоминаний, – медленно проговорил я, не сводя с деспота пристального взгляда. – Жаль, не самых приятных.

Константин молча кивнул, показывая всем своим видом, что он не забыл. Из всех, кто находился в комнате, лишь он один мог понять, о чем я говорю.

Пятнадцать лет назад Константин осадил Патры, желая вырвать этот город из рук латинян. Битва была ожесточенной и кровопролитной, но Константин каждый раз лично вел людей на штурм, вдохновляя их своим примером. Во время одной из таких атак метко пущенная стрела пронзила шею лошади Константина, так что она сразу же упала замертво. Заметив это, осажденные кинулись на раненого предводителя ромеев, желая пленить или уничтожить своего главного врага, однако я успел усадить Константина на своего скакуна и отправить в лагерь. Самому же мне, впрочем, спастись не удалось, и после жестокого избиения меня оттащили в город и бросили в темницу. Почти два месяца я провел в страшном и сыром подземелье, наполненном мышами и насекомыми. Еды мне почти не давали, так как в самом городе царил страшный голод.

Наверное, я так и сгинул во мраке, если бы мне на выручку не пришла красавица Феофано, дочь одного из городских архонтов. Мои несправедливые страдания тронули ее чуткое сердце, она тайком носила мне еду и вселяла надежду своим добрыми словами. Не имея ничего для ответной благодарности, я рассказывал девушке о дальних странах, в которых побывал, и о людях, которые там живут, об их причудливых обрядах, привычках и обычаях. Феофано слушала с придыханием и каждый раз возвращалась, чтобы послушать новые истории. Я не успел заметить, как привязался к этой хрупкой и очаровательной девушке, которая смотрела на меня большими бездонными глазами.

Узнав вскоре, что ее отец вместе с другими вельможами замыслил прилюдно казнить меня на главной площади города, Феофано, рискуя всем, попыталась освободить меня, но сама была схвачена и заключена в темницу. Подобная самоотверженность тронула меня, и я уже не мог выкинуть образ прекрасной Феофано из головы.

Лишь когда архонты Патр поняли бессмысленность дальнейшего сопротивления, они освободили меня и попросили передать Константину их предложения о мире. Вскоре город склонился перед ромеями, и в знак признательности деспот передал Патры под мое управление. Первым же делом я вызволил Феофано из темницы и помиловал ее жестокого отца. В тот вечер, стоя на балконе дворца, она призналась мне в своих чувствах, и я был не в силах противиться ее чарам, совсем позабыв о жене и детях, что дожидались меня в далеком Константинополе. Два года безмятежной жизни в Патрах пролетели словно сладкий сон, но император вновь призвал меня к себе, и я, как всегда, поспешил исполнить его волю. Покидая Патры, я расставался и с Феофано, еще не зная, что смерть уже наложила на нее свой отпечаток и нам больше не придется встретиться вновь…

– Осталось уладить еще один вопрос, – нарушил затянувшееся молчание Иоанн Кантакузен. Его громкий, по-военному резкий голос мгновенно вывел меня из оцепенения. – Мы до сих пор не получили никаких вестей от Афинского герцогства. Нерио, похоже, не спешит помогать нам, он явно выжидает, боясь вызвать гнев султана.

– Уверен, он станет решительнее, когда мои войска вступят в пределы его княжества, – сказал Константин, все еще не спуская с меня глаз. – Сейчас на месте герцога я бы опасался отнюдь не османов…

В эту минуту в зал вошли двое. Судя по виду, вновь прибывшие были офицерами и приехали явно издалека. Один был облачен в кожаный обитый металлическими пластинами панцирь, другой – в чешуйчатый ламеллярный[57] доспех. Длинные, несколько поношенные походные плащи ниспадали с плеч, касаясь мраморного пола. Лишь когда они вышли на свет, я узнал одного из этих людей. Тот самый человек, которому еще утром я был обязан жизнью, стоял, склонив голову перед Константином.

– Ваш приказ выполнен, – промолвил мой спаситель. – Все крепости и поселения к западу и югу от Аргоса согласились прислать войска. Они будут в столице уже до конца марта.

– Прекрасно, – кивнул Константин, а затем обратился ко мне. – Георгий, подойди, хочу тебя познакомить с одним из самых деятельных и блистательных своих командиров. Знакомься, это Рангави.

– С вашего позволения, нам уже удалось познакомиться. И все же для меня это большая честь, – сказал я, улыбаясь своему спасителю.

Имя Рангави с недавних пор было хорошо знакомо многим в Морее и далеко за ее пределами. Превосходный солдат и успешный командир, он являл собой пример доблести и отваги, на таких принято равняться. Одолеть Рангави в бою не удавалось еще никому – он мастерски владел своим излюбленным клинком, специально изготовленным парамерионом[58], который внешне напоминал турецкую саблю. Многие полагали, что именно этот таинственный клинок наделяет своего обладателя невероятной силой и делает его абсолютно непобедимым. Еще Феодор, бывший правителем в этих краях, уверял меня, что нет лучшего бойца во всей империи, а может быть, и во всем мире. Я бы, пожалуй, усомнился в правдивости этих легенд и слухов, если бы сам не стал свидетелем его невероятных умений.

Для своей оглушительной боевой славы Рангави был еще довольно молод, он едва переступил тридцатилетний рубеж, хотя на его потемневшем от загара лице то и дело попадались белесые отметины – следы многочисленных схваток с неприятелем. Однако шрамы не портили его благородной и приятной наружности. Невысокий, но при этом пропорционально сложенный, с темными вьющимися волосами на голове и коротко стриженной бородкой – он не сильно выделялся среди прочих офицеров. Разве что ярко-красный плащ, скрепленный серебряной фибулой – облачение комита одной из лучших местных тагм[59] – придавал его виду сходство со спартанскими воинами древности.

– Так вы уже знакомы? – удивился Константин, переводя взгляд то на меня, то на Рангави.

– Я не хотел беспокоить вас, – признался я. – Однако по дороге сюда меня пытались убить.

– Убить? – в гневе повторил Константин. – Кто это был? Турки? Латиняне?

– Обычные наемники, – вставил слово Рангави. – Они не имеют ни национальности, ни чести. Им кто-то хорошо заплатил и снабдил нужными бумагами.

Он достал тот самый свиток, который забрал у убитого им рыцаря.

Константин внимательно осмотрел бумагу.

– Этот приказ написан моей рукой, – подтвердил деспот. – Я передал его Василию, офицеру своей гвардии. Он должен был встретить Георгия и сопроводить сюда!

– Скорее всего, Василия уже нет в живых, – спокойно заключил Рангави. – Он слишком много трепал языком… Осталось только узнать, с кем именно, и мы найдем предателя.

– Иоанн! Немедленно разберись с этим делом, – распорядился Константин. – В конце концов, гвардия находится в твоем подчинении.

– Будет сделано, – решительно произнес Далматас. Больше всего на свете он ненавидел, когда бросали тень на доброе имя гвардейского корпуса.

После этого Константин наскоро закончил совещание, и мы остались наедине.

– Кто твои враги, Георгий? – с тревогой осведомился он. – Кому ты перешел дорогу на этот раз?

Я позволил себе легкую улыбку.

– Наша с вами дружба имеет такое свойство, что мои враги остаются моими врагами, а ваши непременно становятся и моими. Однако для последних вы стоите слишком высоко. Стрела не долетит до солнца, но легко поразит птицу, парящую под ним.

Константин откинулся на спинку трона, поглаживая бороду и о чем-то размышляя.

– Значит, все-таки Феодор, – медленно произнес он. – В этом городе слишком много его людей. Тебе по-прежнему грозит опасность.

– Не волнуйтесь об этом. Завтра же я покину город и отправлюсь в Патры. Там мне никто не сумеет причинить вреда.

Константин посмотрел на меня пристальным взглядом.

– Никто, кроме тебя самого.

– Не надо об этом, господин… – попытался протестовать я.

– Ты до сих пор не забыл о ней? – с нажимом спросил Константин. – Поэтому ты так торопишься там оказаться?

– Я отправляюсь в Патры по вашему приказу.

– Не лги мне, – перебил меня деспот. – Ты бы все равно отправился туда, прикрываясь иными предлогами. Запомни, Георгий, я не желаю видеть, как ты сам уничтожаешь себя. Она мертва, а у тебя в Константинополе семья и дети.

– Я не забываю о них ни на секунду.

– Вот и славно, – кивнул Константин. – Однако твоих слов недостаточно. Поскольку в прошлый раз ты едва не свел счеты с жизнью, я не позволю тебе сделать этого снова. С тобой отправится мой человек.

Он два раза хлопнул в ладоши, и в комнату, позвякивая доспехами, вошел Фока.

– Такому компаньону буду только рад, – сказал я, кивком головы приветствуя гиганта.

– Вас ждет опасное путешествие, – напутствовал нас Константин. – Однако теперь мы не можем мешкать. Крестоносцы во главе с Владиславом отступают в Буду, оставляя Болгарию и Сербию без защиты. Нет сомнения, что уже весной султан восстановит контроль над своими западными границами и двинется сюда с новой армией. Мы должны быть готовы ко всему… В том числе и к ударам в спину.


Глава 17

Январь-февраль 1444 года

Дорога на запад

21 января 1444 года

Понурив головы, в окружении эскорта из вооруженных солдат приговоренные медленно брели к месту предстоящей казни. Несмотря на лютый мороз, все облачение несчастных составляли изорванные грязные рубахи да деревянные башмаки. Руки преступников крепко связали за спинами, и возле каждого шел солдат с обнаженным мечом. Обреченные то и дело спотыкались и падали, тогда их били плетьми и палками, а затем вновь ставили на ноги.

В назидание остальным деспот Георгий Бранкович приказал прогнать приговоренных перед всем войском, чтобы каждый мог лицезреть, какая участь ожидает дезертиров, убийц и насильников. Солдаты мрачно следили за этой процессией и шепотом обсуждали последние события, благо за минувшую неделю их накопилось немало. Я слушал, о чем ведут разговоры в строю, и мне становилось горько, что столь крепкая и закаленная в боях армия распадается на глазах.

Расскажу обо всем по порядку.

В середине января мы наконец пересекли границу с Сербией, и наше крестоносное воинство вздохнуло с облегчением. Долгий и тяжелый поход, из которого вернулось менее половины его участников, наконец-то подошел к концу. Уставшие от постоянных лишений солдаты рассчитывали, что теперь они смогут обрести то, чего им так недоставало в последние месяцы: теплую еду, кров и мягкую постель.

И действительно, поначалу все шло неплохо. Местный люд встречал нас как героев, прославляя на каждом углу имена предводителей похода – короля Владислава, Яноша Хуньяди и в особенности Георгия Бранковича, владыку этого края. Нас с почетом принимали во всех городах, через которые лежал наш путь, в церквях при нашем приближении не смолкали колокола, и все жители сбегались посмотреть на триумфальное возвращение армии крестоносцев.

К сожалению, это продолжалось недолго, и вскоре мы стали получать первые тревожные сообщения о насилии и убийствах, чинимых нашими солдатами. Воевода повелел расследовать каждое такое дело и жестоко наказывать преступников, но это не помогало – донесения продолжали приходить с пугающей регулярностью.

Я знал, что причиной беспорядков является голод, неотступно следовавший за нашей армией. Местные жители старались обеспечить нас всем необходимым, как могли, однако этого катастрофически не хватало, и в войске началось брожение. В адрес сербов посыпались обвинения в сговоре с турками, мол, те хотят заморить крестоносцев голодом. Кто-то даже распустил слух, что крестьяне намеренно прячут зерно в амбарах, лишь бы оно не досталось войску. Разумеется, это была наглая ложь. После суровой зимы крестьяне и сами едва сводили концы с концами, но мало кого из оголодавших солдат это волновало.

Конечно, железная дисциплина, которой была спаяна наша армия, и суровые наказания охлаждали многие горячие головы, но даже этого оказалось недостаточно. Некоторые солдаты, дезертировавшие из войска, сбивались в разбойничьи шайки и терроризировали местное население. Бывали случаи, когда целые деревни брались за вилы, чтобы защитить себя от таких набегов.

Конечно, в глазах простых обывателей все это не прибавляло доблести крестоносцам. Но хуже всего было то, что эти события внесли серьезный раскол в ряды нашей собственной армии. Сербы стали недружелюбно смотреть на венгров и поляков, а те платили им той же монетой.

Когда взаимное недоверие вылилось в несколько стычек с кровавым исходом, Георгий Бранкович решил принять жесткие меры. В первую очередь он сформировал ополчение для поиска дезертиров и объявил большую награду за каждого пойманного беглеца – живого или мертвого. Затем сербский деспот приказал арестовать всех зачинщиков беспорядков внутри войска. Многие из арестованных были венграми, и Янош Хуньяди потребовал немедленно передать этих пленников ему, чтобы он самолично определил вину каждого из них. Однако Бранкович ответил отказом и вскоре приговорил всех заключенных к смертной казни, чем вызвал еще больший гнев воеводы.

«Что он себе позволяет! – кричал Хуньяди, вздымая сжатые кулаки. – Как он смеет арестовывать моих солдат! Возможно, я бы и сам их всех перевешал, потому что ценю дисциплину превыше всего, но отныне все будут думать, что я не в состоянии постоять за своих людей. Скажи мне, какой авторитет теперь будет у меня в глазах всего войска?»

Я молчал, не желая попасть под горячую руку, и надеялся, что эта буря скоро утихнет. Однако с каждым днем становилось только хуже. Даже Владислав оказался не в силах помирить своих двух главных союзников.

Сейчас, когда пленных дезертиров проводили мимо рядов нашей армии, я высматривал венгерского воеводу, но он на казнь так и не явился. Некоторая часть его окружения тоже отсутствовала, зато Георгий Бранкович восседал на самом видном месте в окружении всей своей свиты, внимательно наблюдая за происходящим.

И вот заключенных вывели на большое поле, где находился наскоро возведенный эшафот. На помосте стояли палач с двумя помощниками, несколько солдат, а также католический священник. Процессия остановилась, и стражники начали отвязывать заключенных от массивной цепи, которую они волочили за собой. Затем солдаты выстроились кольцом вокруг эшафота, и казнь началась.

Приговоренные, словно только сейчас придя к осознанию, что их ждет, с ужасом отпрянули от эшафота, некоторые в отчаянии даже попытались прорваться сквозь оцепление, но все оказалось бесполезно. Солдаты без всякой жалости били их древками копий до тех пор, пока снег не окрасился кровью, а несчастные не сбились в кучу. Порядок был восстановлен.

По знаку офицера все двадцать три обвиняемых стали подниматься на эшафот, и когда это было сделано, один из стоявших на помосте рыцарей зачитал им смертный приговор. Затем наступила очередь священника, произнося молитву, он поочередно подошел к каждому из смертников, прижимая к их дрожащим губам деревянный крест и шепча положенные молитвы. После капеллана за дело принялся палач.

Тысячи людей, затаив дыхание, следили сейчас за обреченными. Кто-то из них все еще молил о пощаде, кто-то прощался с товарищами, один выкрикивал проклятия, и поэтому его очередь пришла первой. Помощники палача завязали ему глаза и накинули веревку. Один миг – и несчастный уже болтался в петле. Всего через минуту такая же судьба постигла второго, за ним последовала очередь третьего, и так далее, пока на эшафоте не оказалось двадцать три повешенных тела.

Пожалуй, нет ничего хуже такой смерти. Ведь даже в проигранном бою у человека есть шанс выжить, здесь же тебя заранее вычеркивают из списка живых, хотя сердце твое продолжает биться, а мозг продолжает мыслить. Человек, приговоренный к смертной казни, словно похоронен заживо. Можно сказать, что он погибает не тогда, когда топор или веревка обрывают его жизнь, а в момент объявления приговора. Его тело еще живет, но душа медленно истлевает, и к моменту казни от человека остается лишь слабая тень того, кем он был прежде. Всякому приходится расплачиваться за свои грехи, так говорили древние римляне, однако такую смерть я бы не пожелал никому и молюсь, чтобы она миновала меня.

Площадь вокруг эшафота вскоре опустела. Я в последний раз взглянул на повешенных и тоже пошел прочь, стараясь больше не думать о случившемся. Мне хотелось надеяться, что участь этих грешников послужит наглядным примером для остальных и что подобного более не повторится.

Но мысли отказывались мне повиноваться, перед моим взором вновь представала картина недавней казни. Странно, что, видя столько крови и убийств, я по-прежнему не переношу подобных зрелищ. Нет ничего ужаснее обреченности, когда в душе гаснет последний луч надежды.

Не в силах самостоятельно справиться с гнетущими впечатлениями, я направился к человеку, который, без сомнения, мог помочь мне в этом.


* * *

Михаила я нашел без труда. Он, как всегда, прогуливался возле своего шатра, до сих пор не имея возможности свободно перемещаться по лагерю. Несколько сербских гайдуков[60] стояли неподалеку, внимательно наблюдая за своим подопечным.

Я окликнул его, и Михаил поднял на меня свой привычно-задумчивый взгляд. Немногие из нашего войска пожелали бы составить компанию этому человеку. Да и о чем они бы говорили с пленным турком? Особенно после того, как Георгий Бранкович запретил под страхом смерти приближаться к своему трофею. Для меня сербский деспот сделал исключение лишь по просьбе самого Михаила.

– А, это ты, Константин! – кивнул он. – Проходи. Может быть, хоть ты поделишься со мной последними новостями.

Увидев меня, сербские стражники покорно расступились.

– Боюсь, что много рассказать не смогу, – ответил я, усаживаясь рядом. – С того момента, как мы вступили на территорию Сербии, все идет спокойно.

Михаил усмехнулся.

– Что же тогда происходило сегодня утром? – спросил он. – Давно ли казни стали для вас столь обыденным делом?

Я приподнял брови от удивления.

– Похоже, ты осведомлен не хуже меня. Неужели деспот разрешил тебе присутствовать на казни?

– Нет, но я немного понимаю по-сербски, а из тех обрывков, что долетали до моих ушей, можно сделать определенные выводы.

– Ты прав, – сказал я, протягивая руки к потрескивающему костру и стараясь не глядеть в проницательные глаза турка. – Увы, в последнее время у нас такое далеко не редкость. Но дезертиры есть в любой армии, разве не так?

– Верно, – ответил Михаил. – Но только в армии нашего султана большая редкость, чтобы кто-нибудь из воинов грабил и убивал своих единоверцев, тем более безоружных, а твои собратья этим не гнушаются.

– Согласен, но полагаю, что и в твоих землях происходит нечто подобное. Вспомни хотя бы недавнюю войну с Караманом. Тогда султан жестоко расправлялся с мятежниками, и даже их семьи не избежали его гнева.

– Да, но только Караман был и по-прежнему остается нашим врагом, а ваши войска чинят беспредел на территории своих союзников. – Пленник улыбнулся и подтолкнул меня локтем. – Теперь-то я понимаю, почему европейцы не в силах остановить нас.

Не имея что возразить, я достал кожаный бурдюк и сделал несколько глотков, демонстративно игнорируя завистливый взгляд турка, который явно был готов на время позабыть про учение пророка Мухаммеда и приобщиться к моему грехопадению. Однако, испив вина, я лишь отер капли с бороды и закупорил сосуд.

– Прости, – обратился я к своему собеседнику, который теперь смотрел на меня весьма укоризненно. – Если твои стражи увидят, что я пою тебя непонятно чем, не поздоровится нам обоим. К тому же тебе, как всякому праведному мусульманину, еще предстоит вкушать этот напиток в раю, а вот на свой счет я совсем не уверен, поэтому и спешу приобщиться к благам земным, не уповая на уготованное мне за пеленой смерти.

Михаил не ответил, лишь перевел свой взор на пляшущие языки пламени и едва слышно прошептал:

Жизнь – пустыня, по ней мы бредем нагишом.

Смертный, полный гордыни, ты просто смешон!

Ты для каждого шага находишь причину —

Между тем он давно в небесах предрешен[61].

Я внимательнее посмотрел на собеседника, гадая, почему бы ему вздумалось пофилософствовать.

– Весьма мудрые слова, – заметил я. – Кто это написал?

– Один персидский поэт, – не отрывая взгляда от костра, изрек пленник. – А еще он говорил: «Если ты не поделишься вовремя с другом – все твое достоянье врагу отойдет».

Я пропустил колкость мимо ушей.

– И то истинно, что кратко, – одобрительно заключил я. – А ты снова удивляешь меня, Михаил.

Услышав, как я его назвал, турок покачал головой и с досадой произнес:

– Эх, слышал бы тебя сейчас мой брат.

Тогда я и не догадывался, кем был его брат, хотя он частенько вспоминал о нем, особенно когда злился. А злился он всякий раз, когда я называл его Михаилом. На самом же деле моего собеседника звали Махмуд, но я для удобства переложил его имя на греческий лад.

– Брось, не сердись, – примирительно сказал я и предложил сменить тему разговора.

Турок незамедлительно согласился.

Странно было подумать – еще две недели назад мы оба сражались по разные стороны, а вот теперь греемся у общего костра, как старые приятели. Что ж, я был рад, что судьба не позволила нам встретиться на поле боя, а свела лишь теперь, в относительно безопасном месте.

Мне уже было известно кое-что о моем собеседнике. Он происходил из знатной семьи, знавал многих османских сановников, сам руководил провинцией где-то в Анатолии, но о большем я расспрашивать не стал. В конце концов, это не имело никакого значения.

Несмотря на свой несомненно высокий титул, Михаил был удивительно легок в общении. В нем не было и следа того высокомерия, которое знатные люди зачастую демонстрируют тем, кто значительно ниже их по статусу или рангу. Благодаря этому мы быстро нашли с ним общий язык и, несмотря на некоторые разногласия, прекрасно относились друг к другу.

В лице Михаила я нашел интересного собеседника, великолепно образованного и осведомленного во многих вопросах, и, похоже, это чувство было вполне взаимным. Мы беседовали о религии, истории, традициях наших народов, о философии и литературе. Часто нам приходилось спорить, но это лишь укрепляло взаимное уважение.

Пленник любил рассказывать о своей родине и людях, которые там проживают. За эти несколько дней я узнал об османах много удивительного, о чем ранее не мог и догадываться. Я был благодарен ему за эти неоценимые знания (которые впоследствии не раз спасали мне жизнь).

– Как думаешь, что будет дальше? – неожиданно спросил меня Михаил. – Продолжится ли эта война?

– Война не прекращалась ни на миг, – ответил я. – Христиане и мусульмане всегда будут бороться друг с другом, ибо если одна из сторон прекратит натиск, другая непременно поглотит ее.

– Ты думаешь так, а вот я полагаю иначе, – возразил Михаил. – Верно, что религия разделяет наши народы, как верно и то, что изменить это пока не в наших силах. Однако пропасть между мусульманином и христианином ничто по сравнению с пропастью между невежественными дикарями и мудрецами. Не так ли?

– Предположим, так. Но что ты хочешь этим сказать?

– Рассуди сам, – продолжил Михаил. – Что будет, если взять два племени варваров, заставить каждое поверить в своего бога, а затем свести их вместе?

– Будет бойня.

– Так, а теперь представь, что в те же самые условия мы поставили две группы вполне образованных людей. Что мы получим тогда?

– Сложно сказать…

– Если в этой группе не окажется ни одного варвара, до убийства точно не дойдет, – закончил свою мысль Михаил. – Для образованного человека не составит никакого труда договориться с себе подобным, какой бы веры тот ни придерживался. Получается, что если людей разъединяет религия, то необходимо лишь трудиться над их образованием, и тогда вместо различий они найдут много общего.

–Эта мысль мне по душе, – после некоторого раздумья согласился я. – Но ты рисуешь мир слишком просто. Религия – орудие политики, и сама по себе она не опасна, но в руках людей умных и дальновидных может превратиться в разящий клинок, от которого никто не в силах защититься.

– Да, но ведь основная цель всех крестовых походов, насколько мне известно, это война с исламом.

– Далеко не для всех, – возразил я. – Загляни в свою душу, разве ты пошел на эту войну лишь для того, чтобы убивать неверных?

Мой собеседник не ответил, но было видно, что я попал в точку, и теперь следовало нанести следующий удар.

– В этом ты не одинок. Оглянись вокруг: христиане и мусульмане убивают своих единоверцев гораздо чаще, чем друг друга. Мы можем прикрывать свои поступки сколь угодно высокими словами о вере и благородном рвении, но на самом деле причина их всегда крылась в другом – жажда власти, корысть и тщеславие. Вот три основы, на которые опирается наш мир. Так было во все времена. И не важно, что мы провозглашаем на словах – религию или свободу, побудительный мотив всегда останется прежним.

Михаил некоторое время молчал, размышляя над сказанным.

– Ты откровенен со мной, Константин, и слова твои, безусловно, правдивы, но кое в чем ты ошибаешься, – изрек он наконец. – Ты говоришь, что религия – лишь орудие, я же полагаю, что религия – это сам миропорядок. В тот самый момент, когда тысячи лет назад наши предки впервые принесли жертву языческим богам, вера стала неотъемлемой частью истории и ее движущей силой. Именно религия создала мир, в котором мы сейчас живем, и все вокруг нас определяется ею.

Я вновь отпил вина и молча посмотрел на огонь. В словах Михаила была своя правда, хоть я и не разделял ее полностью. Закончить этот разговор нам не удалось – весь лагерь пришел в движение, войско снималось со стоянки. Мне нужно было возвращаться к Владиславу, а Михаила ожидал сербский деспот Георгий Бранкович. На том мы и распрощались.

Через час, когда солнце уже было в зените, войско выступило в путь. Мороз, который несколько дней подряд надежно сковывал землю, ослаб, и под давлением тысяч сапог и сотен копыт дороги оказались полностью разбиты. Это сильно замедлило наше продвижение, однако уже к концу следующего дня мы достигли очередной цели.

Перед нами высились стены Белграда.


* * *

26 января 1444 года

После теплого приема, оказанного нам в городе, Владислав, Хуньяди и Георгий Бранкович собрались на последний военный совет. Пришло время решать, что делать дальше. Минувшая кампания принесла неплохие плоды, немногие рассчитывали на такой успех, однако туркам вновь удалось захватить Софию и оккупировать почти всю территорию Болгарии, а значит, очередной поход на восток был не за горами.

Больше всех за новую экспедицию ратовал папский легат Джулиано Чезарини. Он ратовал за то, чтобы снова бросить войска в бой, едва сойдет снег.

– Турки деморализованы как никогда! – истерично восклицал кардинал. – Они понимают, что их бог отвернулся от них и не стоит им теперь надеяться на победу. Сейчас лучшее время, чтобы довершить начатое!

– Но наши силы слишком малы, чтобы рассчитывать на какой-либо успех, – с сомнением в голосе рассудил Владислав.

– Рим оповестил всех христиан Европы о нашем триумфе, и очень скоро ряды крестоносцев пополнятся свежими силами! – уверял короля Чезарини. – Венеция уже выразила готовность поддержать нас своим флотом.

Тут слово взял сербский деспот.

– Я не думаю, что нам следует торопиться с решением о новом походе, – аккуратно сказал он. – Со дня на день прибудут посланники от султана. Посмотрим вначале, что Мурад ответил на наши мирные предложения.

– Как можно вести переговоры с этим язычником! – вспылил Чезарини. – Вспомните, сколько зла он успел причинить христианам за время своего правления и сколько еще бед мы от него натерпимся, если не прогоним его орды обратно за Босфор!

В зале воцарилась тишина. Горячие слова кардинала нашли отклик в сердцах офицеров, но желание вернуться домой было сильнее.

– Что думаешь, воевода? – обратился Владислав к молчавшему все это время Яношу Хуньяди.

– Я бы тоже не стал спешить, Ваше Величество, – ответил Хуньяди. – С имеющимися у нас силами, как вы уже правильно заметили, шансы невелики, а для того, чтобы снарядить новую экспедицию, потребуется время.

– За это время султан и сам оправится от поражений, – не унимался Чезарини. – Он соберет новую армию и вновь восстановит контроль над своей территорией. Тогда нам придется начинать все сначала.

Янош покачал головой.

– Турки уже почувствовали нашу силу, – сказал он, глядя на суетливого кардинала. – И поверьте, они будут счастливы заключить мир на любых условиях. Особенно теперь, когда у нас в руках столь ценный пленник.

Хуньяди взглянул на Бранковича, как будто давая понять тому, о ком идет речь. Но на лице сербского деспота не дрогнул ни один мускул – он сам собирался использовать свой трофей в переговорах с султаном.

– Что же… Продолжать кампанию против турок, похоже, действительно не имеет смысла, – заключил Владислав. – Для этого у нас нет ни сил, ни средств, однако я обещаю, что летом мы вернемся к вопросу о созыве нового крестового похода, и, надеюсь, на этот раз вся Европа откликнется на наш призыв.

Последняя фраза предназначалась для Чезарини, и кардинал был вполне удовлетворен таким решением.

– Сейчас мы должны приложить максимальные усилия, чтобы заключить временное перемирие с султаном. Георгий, твоя дочь, как я слышал, имеет определенное влияние на Мурада. Она может поспособствовать нам?

Сербский деспот кивнул.

– Мара сделает все от нее зависящее. После стольких лет в браке с Мурадом она знает, как добиться от него нужного решения.

– Прекрасно, – кивнул Владислав. – В таком случае мы будем ждать от тебя известий.

Бранкович кивнул.

– Полагаю, теперь пришла пора расстаться, – произнес польский король, с признательностью оглядывая всех присутствующих. – Я вместе с Хуньяди возвращаюсь в Буду, Чезарини держит путь в Рим, а ты, Георгий, отправляйся в свои земли. Они как никогда нуждаются в защите.

На этом совещание завершилось, а уже на следующий день войско крестоносцев перестало существовать как единое целое.

Сербские солдаты во главе со своим правителем отправились на юг, Хуньяди и Владислав с венграми и поляками двинулись на северо-запад, остальная часть бывшей армии направилась на поиски новых приключений. Многие, как и обещали, устремились в Албанию для поддержки Скандербега в его освободительной борьбе против османов, другие возвращались домой, а третьи отправились по миру, чтобы продать свой меч каждому, кто готов был предложить за него хорошую плату.

Перед отъездом я успел повидать Михаила. Он покидал город вместе с сербами, а значит, наши дороги здесь должны были разойтись. Напоследок я подарил ему пару теплых рукавиц и свой подбитый мехом плащ, поскольку хорошо знал капризы местной погоды. Турок был очень растроган и в свою очередь вручил мне перстень с нежно-голубым камнем, каким-то чудом не отобранный во время продолжительного плена.

– Если однажды удача подведет тебя, Константин, – сказал он мне, – этот подарок, быть может, выручит тебя из беды. Не бойся называть мое имя, если спросят, кто тебе его дал.

Тогда я и не предполагал, что этот подарок однажды спасет мою жизнь.

– Спасибо… Махмуд, – улыбнулся я своему новому другу.

На том мы расстались, как мне казалось, навсегда.


* * *

3 февраля 1444 года

Сегодня мы вступили в столицу Венгерского королевства – Буду.

Тысячи людей высыпали на улицу и чествовали нас как героев.

«Да здравствует король Владислав!» – кричали они. И я снова видел счастье и радость в глазах горожан. Но в эти минуты перед моим мысленным взором представала объятая пламенем София – совсем недавно там точно так же выкрикивали хвалебные слова нашему войску, кидали пестрые ленты под копыта наших лошадей, а в храмах проходили праздничные богослужения. Но теперь там вновь хозяйничают турки, льется христианская кровь и оскверняются святыни. Разве заслужили мы теперь такие почести?

Я гнал такие мысли прочь, ибо знал, что триумф, которого удостоился Владислав, был нужен для укрепления его власти. Гражданская война за корону Венгрии еще не закончилась. Тысячи сторонников малолетнего короля Ладислава втайне ждут его возвращения, а германский император Фридрих неоднократно изъявлял желание присоединить мадьярское королевство к своим обширным землям. Но до тех пор, пока военные успехи сопутствуют молодому королю, его власть будет нерушима, и это прекрасно понимают даже его злейшие враги.

Впрочем, сам Владислав, казалось, был чужд любых интриг и не склонен купаться в лучах славы. В столицу он вступал как обыкновенный солдат – пешком, без коня и доспехов, с понурой головой и деревянным крестом в руках.

Еще накануне Янош Хуньяди умолял короля проявить благоразумие. Кричал, что победитель турок не может выглядеть как обыкновенный смерд, а должен внушать ужас и почтение. Но Владислав только отмахивался от его слов и продолжал облачаться в рубище:

– Мне нечем похвастаться перед моим народом, – смиренно говорил он. – В этой войне ты проявил чудеса смекалки, а юноша, который облачился в мои доспехи и сел на моего коня, – чудеса храбрости. Я же достоин лишь тех почестей, которыми удостаиваются все прочие солдаты моей армии.

Напрасно воевода призывал проклятия на голову неразумного короля, Владислав все сделал именно так, как задумал. Молодой король шел впереди своего войска, всем видом выказывая смирение и кротость, и вместо золотых лат на нем была обыкновенная рубаха, а вместо имени короля было приказано славить имя юноши, который пожертвовал своей жизнью ради его спасения.

Так мы прошествовали через весь город под любопытные и вместе с тем удивленные взоры горожан. Я знал, что поступок короля еще долго будут обсуждать в пропахших пивом и прогорклым маслом тавернах, но мне не было до этого никакого дела. Все мои мысли сейчас были обращены к родному дому. Я уже давно мечтал увидеть родные берега Пелопоннеса, вдохнуть воздух тех мест, обнять мать и отца. За это я наверняка заплачу жизнью, но уж лучше встретить смерть на своей земле, чем вечно скрываться, словно вор и беглец.

Узнав о моей затее, Джакобо похлопал меня по плечу и заявил, что непременно отправится вместе со мной, поскольку без него я словно малое дитя и непременно попаду в какую-нибудь передрягу. Я слушал его вздорные слова и улыбался. Тихая и спокойная жизнь королевского двора была невыносима для такого авантюриста и дебошира. Все нутро итальянца переполняла жажда приключений, и я был уверен, что на Пелопоннесе он найдет то, что ему нужно.


* * *

5 февраля 1444 года

Сегодня я заметил Яноша Хуньяди в сопровождении весьма странного человека. Высокий, смуглый, с пепельно-серой бородой и необычными миндалевидными глазами… Его лицо показалось мне знакомым, но как я ни старался, не мог вспомнить, где именно его видел.

– Подойди сюда, Константин, – обратился ко мне воевода. – Узнаешь ли ты нашего старого друга?

Ну конечно! Присмотревшись, я сразу же узнал султанского силяхдара, который уже дважды встречался на моем пути и каждый раз наша встреча была окутана непроницаемой завесой тайны. Теперь, похоже, он не скрывался ни от кого и свободно прогуливался по дворцу венгерского короля, охотно здороваясь с некоторыми вельможами.

– Иса! – по-дружески воскликнул я. – Не ожидал, что мы встретимся вновь.

Мой собеседник слегка поморщился.

– Человека, которого ты видел пять месяцев назад, больше нет, – загадочно промолвил он. – Теперь у него другое имя, другая вера и другой владыка.

– Он отказался от имени, которое ему присвоили во время девширме[62], – пояснил Янош Хуньяди. – Отныне его зовут Стефан, и служит он новому албанскому правителю Георгию Кастриоти, более известному под именем Искандер-бея или Скандербега.

Так вот о каком союзнике говорил мне тогда Хуньяди! Мне тут же вспомнился грозный чернобородый воин, которого Иса сопровождал после битвы у города Ниш.

– Мне известно о славных делах твоего господина, – с почтением обратился я к посланнику албанского князя. – Если слухи о нем правдивы, то это весьма храбрый и достойный человек.

– Едва ли слухи в полной мере могут отразить испытания и ужасы, через которые прошел мой господин ради освобождения нашего народа из-под гнета турок, – ответил мне Стефан. – Однако султан никогда не смирится с независимостью Албании, а значит, мы еще не раз встретим турок на наших горных перевалах.

Янош Хуньяди похлопал Стефана по плечу.

– Пусть твой господин не забывает, что у него всегда найдутся верные союзники, – сказал воевода. – Народ Венгрии горячо поддерживает вашу освободительную борьбу и верит, что рано или поздно вы добьетесь свободы!

– В одиночку нам не выстоять против османов, – хмуро заметил Стефан. – Надеюсь, мы сможем рассчитывать не только на добрые слова и пожелания венгерского народа, но и на острые клинки венгерской армии в случае необходимости.

– Разумеется! – не колеблясь ответил Хуньяди. – Ведь это наша общая борьба!

Такой ответ вполне удовлетворил албанского посланника и, распрощавшись с нами, он направился на переговоры к Владиславу. Проводив его взглядом, воевода тяжело вздохнул.

– Турки не зря прозвали Скандербега именем величайшего полководца древности, – сказал Хуньяди. – Люди, подобные ему, рождаются раз в столетие. Жаль только, что ему досталась разграбленная и уничтоженная войной страна.

– Это не помешало Скандербегу изгнать турок из Албании, – возразил я.

Хуньяди повернулся ко мне. Вид у него был опечаленный.

– Победы Скандербега лишь приближают его гибель, – медленно проговорил он. – Сильная Албания опасна не только для турецкого султана, но и для Венеции, а также для самих албанских князей, которые давно поделили страну на куски и не потерпят конкурента в лице всеми любимого полководца. Безусловно, Скандербег еще сыграет свою роль, но стать вторым Македонским ему, к сожалению, не суждено.

Пророчества воеводы имели неприятное обыкновение сбываться. Не ошибся он и на этот раз, хотя убедиться в этом самому Хуньяди так и не довелось.


* * *

18 февраля 1444 года

Вот уже две недели я нахожусь при дворе короля Владислава.

Время здесь тянется бесконечно долго, а дни пролетают за однообразными поручениями. Я уже думал забросить свои записи, но сегодня произошло событие, которое стоит запомнить.

Утром прибыл посланник со срочным донесением от сербского деспота. Как мне удалось узнать, турки готовы заключить мирный договор, но будут торговаться об условиях.

Надеюсь, эти переговоры продлятся недолго, а пока я вновь закрываю свой дневник…


Глава 18

Халиль-паша

Первый шаг к миру

Pax optima rerum.

(Мир – высшее благо)


Поздним вечером во дворце султана встретились двое: молодая женщина и мужчина преклонных лет. Они не желали, чтобы их видели вместе, и потому встреча проходила под покровом темноты и в условиях строжайшей тайны.

– Ты знаешь, зачем я пришла? – входя в покои, спросила девушка. Она сбросила с головы капюшон, открывая молочно-белое лицо, за один взгляд на которое можно было лишиться головы.

– Догадываюсь, госпожа, – мужчина встал из-за письменного стола и плотно прикрыл дверь за ночной гостьей. Он был крайне взволнован и не только потому, что ожидал услышать важные новости о судьбе своего брата. При виде этой женщины визирь всегда терял самообладание и чувствовал себя скорее неуверенным юнцом, чем всемогущим сановником при дворе повелителя мира. – Письмо у вас?

– Вот оно. – В руках у девушки появилась бумага, скрепленная печатью сербского правителя Георгия Бранковича. Сломав печать, визирь быстро пробежал глазами по исписанному листу, и слезы счастья едва не хлынули у него из глаз. Это несомненно был почерк Махмуда.

– Значит, он жив. – Визирь несколько раз перечитал послание, в котором Махмуд рассказывал о своем пребывании в Смедеревской крепости при дворе сербского деспота. Затем, сложив письмо и мысленно вознося хвалу небесам, Халиль повернулся к своей гостье. Девушка все это время не сводила с него взор, порхая шелковыми ресницами, и улыбалась, довольная тем, что смогла доставить ему удовольствие.

– Вы вернули меня к жизни, госпожа. – Халиль осмелился коснуться губами тонких изящных пальцев, которые принесли ему добрую весть. – Что вы хотите получить взамен?

– Ты знаешь, чего я хочу. – Девушка вскинула подбородок. – Мира между Сербией и Османской империей.

Халиль кивнул. Он уже понял, что его брат должен стать инструментом в грядущих дипломатических переговорах. Георгий Бранкович попытается выжать максимум пользы из своего высокородного пленника, чтобы склонить султана к миру на выгодных условиях.

Халиль воздавал должное сербскому князю. Для достижения своих политических целей тот использовал не только его брата, но и свою собственную дочь.

Мара Бранкович, или, как ее называли в гареме, Мара-Хатун, уже более десяти лет была возлюбленной супругой падишаха. Никто и не думал, что брак, заключенный в интересах политики, станет по-настоящему счастливым и для Мурада, и для молодой княжны. Султан обожал свою сербскую красавицу и надолго позабыл про всех других наложниц, а Мара, которая поначалу воспринимала свадьбу как смертный приговор, очень скоро прониклась к своему мужу, который был готов бросить к ее ногам целый мир. Но счастье никогда не длится вечно и очень скоро, на радость евнухам и одалискам, супруги начали отдаляться друг от друга. Многие винили в этом вспыльчивый нрав султанши, другие указывали на непостоянство Мурада, но Халиль, кажется, знал истинную причину их ссоры.

– Я всегда выступал за мир, – мягко произнес визирь. – Но, боюсь, что одно это письмо не убедит султана пойти на переговоры с вашим отцом.

– Как же ты будешь действовать? – усаживаясь напротив визиря, поинтересовалась девушка.

– Действовать надо вам, госпожа, – изрек Халиль, искоса поглядывая в сверкающие из-под кисейного платка малахитовые глаза девушки. – Повелитель всегда прислушивался к вашим мудрым словам.

Помолчав, Мара произнесла:

– Ты же знаешь, в последнее время султан охладел ко мне и редко зовет к себе.

Халиль участливо кивнул.

– Верно, но в том есть и ваша вина. Если бы вы подарили ему наследника… – изрек он, однако опасный блеск в глазах фаворитки заставил его замолчать.

– В этом деле, Халиль, одного моего желания мало, – резко произнесла она. – Любовь, которая еще совсем недавно так ярко пылала между нами, теперь превратилась в дымящиеся угли – она продолжает греть, но обжигать уже не может. Да, повелитель все еще зовет меня к себе, но лишь как друга или советника. А для меня как для женщины этого недостаточно!

Великий визирь понял, что задел собеседницу за живое, и попытался исправить свою ошибку.

– Не забывайте, что вы законная супруга властелина империи, – вкрадчиво начал он. – Вы имеете власть, которая никогда не будет доступна ни одной из ваших соперниц. Не бойтесь использовать ее, и тогда вы добьетесь желаемого.

Девушка вскинула голову.

– Ты прав, не стоит оглядываться назад, нужно смотреть в будущее. Я постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы султан согласился на мирные переговоры с моим отцом.

Халиль не мог отвести глаз от прекрасной сербской красавицы. Его мысли путались в голове, а душа стонала от боли неразделенной и недоступной любви. И все-таки как ни были безумны его желания, он продолжал надеяться. Надежду эту не могли погасить ни здравый смысл, ни его преклонный возраст, ни страшный приговор, который ожидал всех, нарушивших правила дворца.

– Полагаю, вам стоит написать письмо Георгию Бранковичу, – справившись с нахлынувшими чувствами, произнес визирь. – Пусть направит в Эдирне официальную делегацию с изложением своих условий. Поверьте, чем быстрее ваш отец сделает первый шаг к миру, тем будет лучше для всех.

– Хорошо, я напишу такое письмо, – вздохнула девушка. – Но мне хотелось бы узнать, что будет дальше?

В голосе сербской княжны послышалось волнение. Ее грудь вздымалась и опадала, словно морские волны во время шторма. Халиль с трудом отвел взгляд.

– Об этом я пока сказать не могу, – загадочно проронил визирь. – Но вам следует знать, что повелитель имеет большие планы на своего сына Мехмеда…

– Он хочет передать всю власть ему? – перебила султанша. – Так скоро?

– Это пока единственный реальный наследник престола, – развел руками визирь. – По крайней мере, до тех пор, пока у падишаха не появится еще один сын. И лучше, если его матерью станет законная супруга повелителя.

Женщина кивнула.

– Я поняла тебя, Халиль. Но как мне вновь добиться расположения султана?

– В этом я плохой советчик, госпожа, – печально улыбнулся визирь. – Используйте свое женское чутье, быть может, оно подскажет, как следует действовать. В любом случае я обещаю вам свою поддержку.

– И на том спасибо, Халиль. – Мара нежно улыбнулась. За одну только эту улыбку Халиль был готов отдать все золото мира.

– Не стоит, – качнул головой визирь, стараясь не глядеть в манящие глаза. – Я буду обязан вам много большим, ведь судьба моего брата сейчас целиком в ваших руках…

«Как и мое сердце», – мысленно добавил Халиль.

– Она в руках моего отца. – Мара накинула капюшон и направилась к двери. – Но не волнуйся, очень скоро ты вновь увидишь его целым и невредимым.

– Пусть ваши слова окажутся правдивы, госпожа, – прошептал Халиль, провожая свою собеседницу восхищенным взглядом.


* * *

Султан Мурад был человеком с душой поэта и прагматичным умом политика. Он, как никто другой желал мира на своей земле, однако его чувства редко заглушали голос разума. Вот и теперь его позиция была непоколебима:

– Нет, Халиль, я не напишу Владиславу ни строчки до тех пор, пока он сам не предложит свои условия!

– Но ведь сербский деспот уже направил вам послание…

– Не будь глупцом, эта бумажка – ничто! Я хочу, чтобы Владислав начал официальные переговоры и сделал это от своего имени!

Халиль не стал упорствовать, он знал, что его усилия не прошли даром. Письма, написанные под его диктовку супругой султана Марой, быстро достигли Георгия Бранковича, и тот с готовностью взял на себя роль посредника в переговорах между Владиславом и Мурадом. Дело сдвинулось с мертвой точки, хотя ни польский король, ни султан в переговорах официального участия пока не принимали. Каждый из монархов прощупывал своего противника, надеясь занять более выгодную позицию. Началась долгая дипломатическая игра, которая завершает практически любую войну, если, конечно, обе стороны остаются целы.

Шехабеддин и Заганос в отличие от великого визиря ратовали за продолжение военных действий и уговаривали султана ввести войска в Сербию. Впрочем, Мурад прекрасно понимал, к чему может привести очередная затяжная кампания, особенно сейчас, когда в Албании разрастался мятеж Скандербега.

Халиль чувствовал, что чаша весов вновь склонилась в его сторону. Арест Турахана внес смятение в ряды его врагов и позволил визирю укрепить свои позиции. Отныне его главной целью стал Мехмед, который, к досаде Халиля, уже успел сблизиться со своими наставниками – Заганосом и Шехабеддином. Чтобы оградить принца от такого дурного влияния, Халиль поспешил выслать своих противников из столицы. Заганос отправился на восток, в отдаленный санджак Анатолии, а Шехабеддин, вернув себе утраченный когда-то титул бейлербея Румелии, направился на запад.

Наблюдая за тем, как евнух покидает столицу, Халиль словно наяву ощущал языки адского пламени на своем лице. После того ночного кошмара он вернулся в столицу полный решимости арестовать Шехабеддина и вызнать у него правду под пытками. Но когда на следующий день он явился к султану, чтобы озвучить свою просьбу, тот опередил его, сообщив, что евнух вновь восстановлен на прежней должности главнокомандующего румелийским войском. Обвинять бейлербея западных провинций без доказательств было невозможно, и Халилю пришлось отступить.

Но какую же тайну увозит с собой Шехабеддин и с какими силами он связан? Эти вопросы не давали визирю покоя ни днем, ни ночью. Он знал, что после гибели Ахмета евнух станет аккуратнее, но тем не менее отправил следом своего верного Ибрагима с приказом докладывать о каждом шаге своего заклятого врага.

Отделавшись таким образом от всех, кто мог ему помешать, Халиль приступил к воплощению своих замыслов относительно принца. Для начала визирь сменил всех учителей, с которыми занимался Мехмед, и лично отобрал ему новых наставников. Теперь он сам следил за образованием наследника и не допускал к нему никого из старого окружения. Пожалуй, единственный, кого Халиль не тронул, был янычар по имени Омар, обучающий принца обращению с оружием.

Решив это дело, визирь вернулся к государственным заботам. Вновь одержав верх в борьбе за власть, нужно было заботиться, чтобы эту власть удержать. Впереди у Халиля было еще очень много работы.


* * *

Наступил май. Солнце уже вырвалось на волю, заключая Эдирне в свои нежные объятия. Теплые лучи струились во все уголки султанского дворца, заставляя придворных искать уединения в спасительной прохладе.

Визирь нервно бродил по душной комнате в ожидании новостей и даже вздрогнул, когда в дверь постучали.

– Для вас письмо, господин, – подобострастно сказал евнух, протягивая свиток.

Халиль быстро пробежал глазами по тексту и улыбнулся. События складывались в его пользу. После двух месяцев переговоров Владислав обещал направить послов для обсуждения условий мирного договора, а также согласился на обмен пленными. Визирь надеялся, что Махмуд будет возвращен домой в числе первых.

Халиль не обманулся в своих надеждах. Польский король сдержал свое слово, и вскоре в Эдирне прибыла целая делегация, состоящая из послов, солдат и бывших турецких узников. Султан повелел оказать гостям самый радушный прием, однако сам встречать процессию не вышел, поручив это дело визирю.

Халиль поспешил к городским воротам. Навстречу ему двигался поток людей в разномастных одеяниях, по бокам этого шествия ехали закованные в латы западные рыцари с развевающимися знаменами и хоругвями в руках. Визирь начал вглядываться – не промелькнут ли где-нибудь знакомые черты его брата?

И вот среди толпы он узнал знакомое лицо. Махмуд ехал верхом на породистом вороном скакуне, облаченный в дорогие доспехи, а на бедре его красовался клинок в изукрашенных золотом и самоцветами ножнах. Заметив визиря, Махмуд спрыгнул с коня, и братья поспешили заключить друг друга в объятия.

– Вечером расскажешь мне обо всем, – негромко шепнул Халиль.

– Непременно, – ответил Махмуд. – Думаю, что и султану будет полезно услышать мой рассказ.

Визирь кивнул, и они распрощались до вечера.


* * *

Едва прием послов был завершен, Халиль поспешил к султану. Ему хотелось рассказать о приезде брата, однако, войдя в покои повелителя, он понял, что опоздал – Махмуд был уже здесь.

– Проходи, Халиль, – сказал Мурад. – Твой брат поведал мне много интересного. Похоже, в плену он времени даром не терял.

Султан повернул голову к стоявшему напротив трона Махмуду:

– Продолжай, – приказал он.

Халиль слушал подробный рассказ своего брата обо всем, что с ним случилось во время битвы в ущелье, как он попал в плен и о своей жизни там. Едва Махмуд закончил, султан спросил визиря:

– Ты же всегда доверял своему брату, Халиль?

– Конечно, – не раздумывая ответил тот.

– В таком случае мы с тобой совершили серьезную ошибку, – произнес султан.

– Простите, я не понимаю…

– Я говорю о Турахане. Мы обвинили его в том, чего он не совершал.

Халилю не понравился тон повелителя, ведь это именно он подговорил султана заключить полководца в темницу.

– Во всей этой истории еще надо разобраться, повелитель, – поспешно сказал визирь. – Мы ведь знаем далеко не все.

Мурад посмотрел в глаза Халилю, и того пробрал холод.

– Это можно легко исправить.

Кликнув слугу, султан приказал:

– Немедленно приведите сюда Турахана и разыщите Касыма-пашу, пусть тоже явится.

– Турахан здесь? – Халиль недоуменно посмотрел на Мурада, но тот не стал отвечать визирю, а вместо этого обратился к Махмуду:

– Ступай в соседнюю комнату. Ты услышишь каждое сказанное здесь слово и сам определишь, кто говорит правду, а кто лжет.

Через какое-то время оба полководца предстали перед падишахом. После трех месяцев заключения Турахан выглядел весьма опрятно, видимо, условия его содержания были более чем мягкими.

– А теперь я хочу, чтобы каждый из вас вновь рассказал, что произошло в том ущелье, – приказал султан, откидываясь на мягкие подушки и складывая руки на животе.

Касым и Турахан недоверчиво посмотрели друг на друга, и каждый изложил свою версию событий. Ни один из военачальников в этот момент не подозревал, что Махмуд уже вернулся в столицу и дал свои объяснения.

Выслушав сбивчивые рассказы обоих полководцев, султан изрек:

– Мне ясно, что один из вас лжец, но как мне узнать кто? – султан задумчиво посмотрел на расстеленный у его ног узорчатый ковер. – Быть может, тот, кто пытается скрыть от меня правду, сам сознается в этом?

Но ни Касым, ни Турахан не произнесли ни слова.

– Что же, я дал вам возможность высказаться, теперь пусть скажет слово кое-кто еще.

В эту секунду в помещение зашел Махмуд, и, если бы вместо него в этой комнате оказался сам Пророк, эффект был бы не менее впечатляющим. Оба – и Касым, и Турахан – застыли в удивлении, боясь даже пошевелиться.

Махмуд удостоил их коротким взглядом, вышел вперед и еще раз поведал повелителю свою версию событий. Испепеляющий взгляд султана устремился на Касыма.

– Итак, ты сообщил мне о предательстве Турахана, но эти сведения не подтвердились. Ты сообщил мне о том, что пытался удержать Махмуда в резерве, однако и это оказалось ложью.

В комнате воцарилась напряженная тишина.

– Ты посмел лгать мне дважды, Касым! – сурово произнес Мурад, глядя на поникшего военачальника. – Мне стоило бы лишить тебя головы, но я лишь отправляю тебя в бессрочную ссылку в самую захудалую провинцию империи. Ступай и больше не смей появляться при моем дворе без позволения!

Касым пытался оправдываться, но султан повелел ему убраться с его глаз, что тот незамедлительно и сделал. Когда дверь за ним закрылась, Мурад обратился к другому полководцу.

– Мне жаль, что так получилось, Турахан, – мягко произнес султан. – Я восстанавливаю тебя на твоем посту и снимаю все обвинения, но помни: о твоих ошибках я не забыл. Те три месяца, что ты провел в заключении, были вполне оправданы, и не будь я уверен в твоей безмерной преданности, ты, возможно, окончил бы там свои дни.

Пожилой полководец так расчувствовался, что упал на колени и долго благодарил повелителя за оказанную милость. Наконец он успокоился и, пятясь назад, покинул комнату вслед за Касымом. После него удалился и Махмуд.

– Знаешь, Халиль, – сказал султан, когда они с визирем остались наедине, – я ведь с самого начала знал, что Турахан не предатель. Зря ты поступил так со столь почтенным человеком.

Визирь в изумлении поглядел на Мурада.

– Повелитель, но я лишь действовал по вашему приказу! – возразил он.

– И ты получил, что хотел, – спокойно ответил султан. – Ты желал сгноить его в темнице, а я лишь предоставил тебе право самостоятельно вынести приговор. Эта ошибка целиком на твоей совести.

Только сейчас визирь осознал, что рано начал праздновать свой триумф.

– Ты слишком неразборчив в средствах, Халиль, – продолжал Мурад. – Нельзя так увлекаться политическими интригами. Впредь будь осторожнее, ведь за любые ошибки рано или поздно придет расплата.

– Простите, повелитель, у меня не было умысла… – попытался оправдаться Халиль, но султан жестом остановил его.

– Довольно об этом. Лучше обсудим наши дела с Владиславом.

Визирь откашлялся, весьма довольный тем, что султан перевел разговор на более удобную для него тему.

– Владислав и его союзники прислали своих полномочных представителей, – живо ответил Халиль. – Я проверил их верительные грамоты, каждый из них будет говорить от лица своего государя.

– Завтра я встречусь с ними. Посмотрим, что они могут нам предложить.


* * *

В начале июня в торжественной обстановке Мурад подписал мирный договор с Сербией, Венгрией и Валахией сроком на десять лет. Итогами переговоров остались довольны все его участники.

Валахия и Сербия оставались вассалами Османской империи и были обязаны в случае нужды оказывать военную помощь султану. Взамен турки возвращали сербам ряд завоеванных ранее крепостей и городов, а валашскому господарю – Владу Дракулу – была обещана сохранность его южных границ, однако в обмен он должен был прислать двух своих сыновей ко двору турецкого султана в качестве заложников.

Халиль приложил немало усилий, чтобы добиться максимально выгодных условий для империи, но неожиданные вести с востока заставили спешно прервать переговоры. Заганос, недавно сосланный визирем в Анатолию, сообщил, что держава Караманидов вновь открыла военные действия. Войска Ибрагим-бея, властителя Карамана, уже вторглись на территорию Османского государства и уничтожают все на своем пути. Пограничные армии оказались не в силах противостоять такому натиску, и восточные провинции османов находились теперь под страшной угрозой.

Султан прочитал письмо и, глубоко вздохнув, произнес:

– Вот видишь, Чандарлы, сама судьба призывает меня вновь покинуть столицу. Я обеспечил стране мир на западе, теперь пришло время защитить и восток.

Помолчав, он добавил:

– Надеюсь, это будет мой последний поход. Запомни, едва я выдвинусь в путь, мое место на престоле займет Мехмед. Отныне править империей станет он. Будь ему верным помощником и служи так же усердно, как когда-то служил мне.

На этот раз визирь не стал спорить с султаном – упрямство повелителя было ему хорошо знакомо. Но и Халиль не собирался отступать. Если Мурад думает, что оставить мальчишку на престоле – верное решение, то визирь сделает все, чтобы он убедился в обратном.

– Воля ваша, – склонил голову визирь. – Могу ли я узнать, что вы собираетесь делать дальше? Когда поход подойдет к концу?

– Вероятно, вернусь в Манису, – мечтательно вздохнул султан. – Местный дворец – спокойное и тихое место, там я хотел бы прожить остаток своих дней и умереть счастливым человеком в окружении садов и парков, под пение птиц и журчание ручья.

Об этой своей мечте султан говорил много раз, однако Халиль никогда не желал примириться с уходом своего повелителя.

– Вы еще слишком молоды, чтобы думать о смерти, государь, – промолвил визирь.

– Ошибаешься, я-то знаю, что она уже где-то рядом. – Мурад покачал головой. – Последние события в моей семье не прошли для меня бесследно. Мне всего сорок лет, и организм мой вроде бы здоров и крепок, однако все чаще в мою душу проникает могильный холод, он пронизывает меня до костей, лишая сна по ночам и причиняя немыслимые страдания днем. Лекари не могут найти причины этого недуга, да им это и не под силу.

Султан встал и прошелся по комнате.

– Знай, что я нисколько не боюсь смерти, так как уже сделал достаточно, чтобы потомки вспоминали и прославляли мое имя. Однако прежде чем окончить свои дни, мне хотелось бы немного пожить и для себя.

Халиль не перебивал своего повелителя. Приступы меланхолии преследовали султана со дня смерти принца Аллаэддина, и даже время не смогло залечить эту рану.

– А теперь позови ко мне Мехмеда, – повелел Мурад. – Мы с ним о многом должны поговорить.

Визирь спешно исполнил повеление султана и сам провел принца в покои его отца. Мехмед и не подозревал, что сегодня его судьба изменится навсегда. Из младшего и нелюбимого сына он всего за год превратится в падишаха огромной империи. Сколь интересна и непредсказуема может быть судьба человека!

Султан остался наедине со своим сыном, и Халиль мог только гадать, о чем шла их беседа. Прошло немало времени, прежде чем Мехмед вышел наружу. Бросив задумчивый взгляд на визиря и что-то пробормотав себе под нос, он быстрым шагом направился прочь.

Что творилось в душе наследника в этот момент, и какие наставления он услышал от падишаха? Для Халиля эти загадки так и остались тайной.


* * *

Уже через несколько недель многотысячное османское войско, возглавляемое своим доблестным повелителем, султаном Мурадом, покидало Эдирне. Люди толпами высыпали на улицы, желая хоть краем глаза увидеть владыку, который, в своем белоснежном облачении и тюрбане, украшенном крупным рубином и павлиньими перьями, и впрямь выглядел великолепно. Султана окружали бойцы его личной гвардии. Следом ехали паши, беи и командиры разных родов войск, а за ними, насколько хватало глаз, текла нескончаемая река вооруженных людей. При виде такой могучей армии ни у кого не оставалось сомнений в скорой победе над врагом. Город шумел и ликовал, осыпая солдат цветами и молясь об удачном походе.

Лишь два человека не разделяли всеобщего веселья.

Великий визирь Халиль и юный принц Мехмед знали, какое решение принял султан перед своим отъездом, и теперь каждый из них должен был обернуть это в свою пользу.

Или пасть очередной жертвой дворцовых интриг.

Глава 19

Франдзис

Лето 1444 года. Окрестности Левадии – Константинополь


Si solos eos miseros esse diceres, quibus moriendum esset,

neminem eorum, qui viverent, exciperes.

(Если бы ты назвал несчастными только тех, кому суждено умереть,

ты не пропустил бы никого из живущих)

Цицерон


Если на западе горячее летнее солнце растопило холод в отношениях между Мурадом и Владиславом, то здесь, на Пелопоннесе, оно лишь разожгло пламя новой войны. Деспот Константин, собрав внушительное войско, пересек Коринфский перешеек и вторгся в южную Грецию. Застигнутые врасплох турки бежали вглубь Балканского полуострова. Правильно взвесив обстановку, афинский герцог Нерио решил сдержать слово и отправил на помощь Константину армии из подконтрольных ему Фив и Левадии.

Другая армия ромеев под предводительством Иоанна Кантакузена наступала западнее и тоже добилась определенных успехов, захватив несколько крепостей, удерживаемых вассалами османов.

К середине июня уже вся южная часть Балканского полуострова была в руках Константина. Эти успехи укрепили веру греков в своего храброго лидера и сделали его имя символом борьбы за освобождение православного населения этих земель от векового гнета латинян и их новых османских хозяев.

Сам Константин не спешил торжествовать. Он понимал – пока существует угроза вторжения крестоносцев, турки не смогут выделить достаточно сил для подавления греческого мятежа. Однако очень скоро стало известно, что Мурад подписал с Владиславом мирное соглашение сроком на десять лет. Эта новость сильно омрачила настроение нашего командования – теперь мы готовились к ответным действиям султана против нас. Впрочем, этого не произошло.

Вторжение Караманидов заставило Мурада вновь отозвать свои войска на восток, оставив защиту Балкан своему наместнику в Румелии – свирепому к христианам Шехабеддину-паше. Последний пригрозил Константину войной, если тот не остановит свои завоевания, но моего господина нельзя было запугать подобными угрозами. Объединившись с армией Кантакузена, деспот продолжил свой освободительный поход.

Как в былые времена, я неотрывно следовал за своим господином. Мы ехали с ним бок о бок и вспоминали славные дни юности, когда еще был жив император Мануил, а в самой империи царили мир и порядок. Тогда мы еще не знали, что это лишь кратковременный период затишья перед большой бурей. Со смертью Мануила все государство как будто погрузилось в хаос. За свое беззаботное детство и юность мы поплатились уже в зрелом возрасте. И борьба, которую начал Константин, имеет целью не только вернуть земли, которые мы когда-то потеряли. Наша борьба – это напоминание грекам об их великом прошлом.

Константин верит, что огонь тысячелетней империи еще не до конца угас и его можно зажечь вновь. Ради этого он готов пойти на многое, и куда бы ни лежал его путь, я пойду следом…


* * *

Моя миссия в Патры прошла благополучно. Архонты встретили меня с дарами и обещаниями исполнить повеление Константина и подготовить войска для его армии. Однако за подобострастными улыбками была скрыта истинная сущность этих людей – они столь же легко меняют своих покровителей, как свои парадные одеяния. Многие из них мечтали о возвращении латинского господства, другие – вели тайные переговоры с султаном, но боялись гнева Константина, который не любил церемониться с врагами и всегда действовал в этом вопросе крайне решительно и жестко.

Не прошло и десяти лет, как архонты Патр решили устроить мятеж с целью убить Константина и вернуть в город власть латинских епископов. Лишь в последний момент мне удалось раскрыть этот заговор и предотвратить покушение на жизнь моего господина. Архонтам дорого пришлось заплатить за свое предательство – Константин отобрал у них все, кроме жизни, но и ее мог забрать в любой момент. Этот урок запомнили здесь надолго.

Получив все необходимые бумаги и заверения, я уже собирался покинуть город, однако на одной из площадей неожиданно повстречал человека, который явился передо мной словно призрак из прошлого. Он смотрел на меня холодным сосредоточенным взглядом, вытянувшись во весь рост, гордо вскинув подбородок. За эти годы он нисколько не растерял своей величественной осанки, словно по-прежнему был одним из влиятельнейших сановников этой провинции, а не мятежником, приговоренным к длительной ссылке.

– Николай Граитца, – чеканя слова, произнес я. – Разве твое изгнание уже закончилось? Как ты осмелился появиться в Патрах?

– Я прибыл сюда, чтобы поговорить с тобой, – ответил мятежный архонт.

– Не думаю, что нам есть о чем разговаривать, – ответил я, собираясь уходить.

– Ты уверен? – крикнул мне вслед Граитца. – Неужели ты думаешь, что после неудавшегося покушения по дороге в Мистру не найдется никого, кто смог бы закончить дело?

Я резко обернулся. О покушении на меня я рассказал лишь Константину и Иоанну Далматасу.

– Откуда тебе известно? – спросил я, делая знак Фоке, который приготовился в любой момент выхватить свой внушающий страх боевой топор. – Ты имеешь к этому какое-то отношение?

Николай только рассмеялся.

– Зачем мне твоя смерть? Она ничего не изменит. Однако я по-прежнему посвящен во многие тайны и знаю, кто и зачем пытался убить тебя.

– Это известно и мне, – ответил я. – Если тебе больше нечего сказать…

– Константина окружают предатели, – быстро проговорил Николай Граитца. – Их гораздо больше, чем ты думаешь, Георгий. Они только ждут удобного момента, чтобы нанести удар. И он скоро наступит, ведь никому не нужно, чтобы Константин получил лавры победителя турок.

– Если это правда, где доказательства? – спросил я. – Как можно доверять словам мятежника и предателя?

– Ты получишь доказательства, – без колебаний ответил Николай. – Однако взамен и ты окажешь мне одну услугу.

Я размышлял недолго.

– Если ты рассчитываешь на прощение, то этот вопрос можно уладить только с моим господином.

– Вовсе нет, – лицо Николая переменилось. – Я вовсе не нуждаюсь в вашем прощении. Я хочу лишь отыскать моего сына.

– Все твои сыновья погибли.

– Я тоже так думал, – Николай поднял на меня глаза, и в них больше не было ненависти, а только боль утраты. – Но совсем недавно я получил письмо из Софии… Мой сын сражается в армии короля Владислава.

– Можно ли доверять этим сведениям?

– Да. Человек, который это сообщил, ненавидит меня, но я уверен, что он не лжет.

Я начал припоминать.

– Твой сын… Не он ли обвинялся в подготовке мятежа и убийствах? Ты ведь знаешь, что здесь его ждет только смерть. Если не от руки твоих дружков-архонтов, то от руки закона. Он преступник.

– Ты ошибаешься, Георгий, – произнес Николай. – Найди его, об остальном позабочусь сам.

Еще некоторое время я пребывал в нерешительности. Отыскать человека в многотысячной и многонациональной армии короля Владислава было не легче, чем иголку в стоге сена. И все-таки я нуждался в помощи Николая Граитцы, а он – нуждался в моей.

– Договорились, – согласно кивнул я. – В войске Владислава у меня есть свои люди, и, если твой сын еще жив, мы найдем его.

В глазах Николая я заметил искреннюю благодарность и признательность. Под маской высокомерия и надменности скрывался глубоко несчастный человек. После неудавшегося мятежа он лишился всего: власти, богатства, чести – и только семья оставалась единственным смыслом его жизни. Мы всегда были с ним врагами, но в эти секунды я невольно проникся к нему состраданием.

Мужчина порылся в складках своей мантии и достал оттуда сложенный вдвое лист бумаги.

– Здесь имена заговорщиков, – сказал он, протягивая мне список. – Доказательства измены ты легко сумеешь получить, если понаблюдаешь за ними. На этом все. До скорой встречи, Георгий.

Он уже собирался уходить, но я окликнул его:

– Николай! Почему ты решил обратиться за помощью именно ко мне?

Мятежный архонт обернулся, и на его губах промелькнула печальная улыбка.

–Ты честный человек, Георгий, и всегда исполняешь свои обещания.

С этими словами он двинулся прочь и очень скоро скрылся в толпе.


* * *

Перед отъездом из Патр я решился посетить еще одно место.

Поднявшись на ослепительно белую мраморную галерею неподалеку от дворца, я стал любоваться морем. Бескрайний горизонт утопал в алом зареве заката, а волны, собираясь с силами, выкатывали на берег лишь за тем, чтобы разбиться о скалы на тысячи сверкающих брызг. Шум прибоя смешался с печальной мелодией кеманчи[63], которая разливалась над водой, словно кого-то оплакивая. Я почувствовал, как к горлу моему подкатила невыносимая тоска.

– Оставь меня ненадолго здесь, – попросил я Фоку.

– Георгий, ты же знаешь, – великан замялся. – Господин не велел оставлять тебя одного…

– Я не приказываю, а прошу тебя как друга.

Фока склонил голову. Несмотря на всю свою силу и отвагу он всегда оставался скорее большим ребенком, который привык слушаться старших. Но в этой простоте он был намного мудрее меня и потому не стал спорить, а отошел прочь, оставляя меня наедине со своими мыслями и прошлым, которое я столько лет пытался позабыть.

Именно здесь пятнадцать лет назад я встретил Феофано не как узник, но как полновластный наместник и владыка Патр.

Тот вечер был чудесен. Заполненная людьми мраморная галерея шумела на все лады: музыканты и танцоры веселили гостей в честь победы Константина. Для меня все это веселье казалось пустым и мертвым, но лишь до тех пор, пока я не увидел Феофано. Она была чарующе прекрасна. Казалось, будто все эти люди вокруг – только придворные и лакеи у ног величественной королевы.

Я помню, как боялся заглянуть ей в глаза, такие глубокие, понимающие, но одновременно страстные и волнующие. Казалось, одна только сила этого манящего взора способна высосать из человека всю душу и бросить одного на берегах отчаяния. Мне было страшно, но этот страх пробуждал желания, открывал новую, темную сторону моей натуры, которую я прежде скрывал за ледяной клеткой самообладания и рассудка.

Феофано знала о моих чувствах, ибо девушки в таких делах всегда умнее и догадливее мужчин. А я не находил себе места, так как не хотел тешить себя напрасными мечтами.

Но вот ее рука скользнула по моему плечу, я развернулся и встретился глазами с объектом своего вожделения. Феофано смотрела на меня без страха, уверенная в своих поступках и желаниях. Она звала, манила, умоляла, обещала рай и вместе с тем грозила ввергнуть в адское пламя…

Эту ночь я провел рядом с ней. Горячее дыхание Феофано согревало мое сердце, ее нагое тело пробуждало жажду жизни, а близость дарила надежду и новые силы.

Я полностью растворился в ней и уже не понимал, что происходит со мной. В ту ночь, как и в последующие два года моей жизни в Патрах, для меня существовала только она одна – моя цель, моя награда, моя женщина.


* * *

Спустя месяц я прискакал в окруженную полосой белоснежных шатров ставку Константина Палеолога. Помимо знамени моего господина, я с радостью увидел флаги его греческих союзников из Аргоса и Левадии, а также вымпелы латинских баронов, которые поспешили присягнуть ему на верность. Тысячи пехотинцев сейчас маршировали под присмотром и окрики опытных командиров, крестьяне тащили телеги с провизией, а тяжелая конница рассекала в поле, оглашая округу страшным грохотом. Вся эта масса людей готовилась к столкновению с османской армией Шехабеддина-паши, который уже выдвинулся навстречу.

Константина я застал за разработкой плана грядущего наступления.

– Георгий, как славно, что ты вернулся! – радостно поприветствовал меня деспот. – Твоя миссия, надеюсь, прошла успешно?

– Более чем, – коротко ответил я, не желая в присутствии офицеров раскрывать подробности своей встречи с одним из самых опасных мятежников. – Подкрепления из Патр окажутся в вашем распоряжении в ближайшее время.

– Отлично! – потер руки Константин. – Но у меня для тебя новое поручение. Тебе нужно срочно вернуться в Константинополь.

– Случилось что-нибудь серьезное? – осторожно поинтересовался я, боясь услышать о бунте или смерти болезненного василевса.

– Пока нет, – успокоил меня Константин. – Но я хочу, чтобы ты был там.

Он указал на письмо с императорской печатью.

– Мой брат сообщает, что в столицу прибыл Джулиано Чезарини. По слухам, кардинал имеет большее влияние на короля Владислава.

– С какой же целью он явился в Константинополь?

– Это тебе и предстоит узнать. Я хочу, чтобы ты присутствовал на этих переговорах. Станешь моими глазами и ушами, так как мне больше не на кого положиться.

– Как прикажете, – склонил голову я. – Хотя мне и жаль покидать вас в такой момент.

– Не волнуйся, на нас с тобой сражений еще хватит, – улыбнулся Константин.

Получив приказ отправляться на рассвете, я покинул шатер Константина и немедленно разыскал Далматаса, которому и рассказал в подробностях, что случилось в Патрах.

– Вот список людей, которые вызывают подозрения. Ты должен проверить каждого, кто находится сейчас в войске.

Иоанн пробежался глазами по списку.

– Архонты, сановники, гвардейцы и даже предводители некоторых тагм! – процедил сквозь зубы Иоанн. – Как такое возможно?!

– Тебе и предстоит это узнать, – ответил я. – Но если все это правда, нам всем грозит серьезная опасность.

Иоанн Далматас понимающе кивнул. Я знал, что более надежного и исполнительного человека мне не найти.

Решив эту проблему, уже на следующий день я отправился в путь. Верный Фока сопроводил меня до самого корабля, а когда пришло время подниматься на борт, едва не прослезился.

– Я очень скоро вернусь, – успокаивал я своего друга. – А ты присматривай за Анастасией и, если обнаружишь за ней какие-нибудь странности, сразу сообщай мне.

– Об этой не беспокойся, – послушно закивал великан.

– Ну, прощай. – Мы заключили друг друга в объятия, и я взошел на корабль.

К моей удаче, ветер оказался попутным, и всего через несколько дней на горизонте появились величественные стены и башни древнего Константинополя.

Однако по прибытии меня ожидали печальные вести – накануне после двухнедельной агонии скончался Марк, митрополит Эфесский. Весь город пребывал в великой скорби – люди искренне любили и почитали его. Мне было горько слышать эту новость, но еще больнее сознавать, что меня не было рядом, когда это случилось.

Марк Эфесский верил, что ступает дорогой истины, и боролся за нее до последнего своего часа. Я молюсь, чтобы небеса приняли его добрую и чистую душу, в которой не было ни зла, ни лицемерия, а лишь любовь и сострадание.

Зайдя домой, я расцеловал своих детей и обнял супругу. Елена была счастлива вновь видеть меня, но я не мог заметить, как сильно она исхудала. Наш маленький Алексей снова оказался между жизнью и смертью, и жена, забросив прочие дела, возносила молитвы о его здоровье и не покидала опочивальню сына. Опечаленный страданиями своих близких, я бросился к Алексею и весь день провел рядом с его маленькой кроваткой. Глядя на измученного болезнью ребенка, я корил себя за прошлое. За свое предательство и слабость. Возможно, это и есть кара, которую посылают небеса за мои ошибки? Сын, который расплачивается за грехи отца… Но разве это справедливо?

Прижимая ребенка к груди, я хотел принять на себя его страдания и муки. Алексей должен жить! Об этом я просил небеса, но так и не услышал ответа…


* * *

Проведя бессонную ночь у постели сына, я отправился во дворец. Иоанн принял меня без задержек. Он был бледен и подавлен – смерть митрополита сильно опечалила его. Но ему не терпелось узнать, как разворачивается кампания Константина на Пелопоннесе и Балканах.

– По счастью, все идет хорошо, Ваше Величество, – отчитался я. – Но успех будет сопутствовать нам лишь до тех пор, пока турки не бросят против нас все свои силы. Если это произойдет, удержать занятые территории мы вряд ли сможем.

– Об этом можешь больше не переживать, – голос Иоанна переменился. – проблему с турками мы смогли решить… По крайней мере на ближайшее время.

– Простите, государь, но каким же образом?

Император улыбнулся. И хотя улыбка эта выглядела несколько устало, было отрадно сознавать, что она иногда еще озаряет лицо василевса.

– Ты увидишь все сам, Георгий, – заверил он.

– Имеет ли это какое-то отношение к визиту Чезарини? – поинтересовался я.

– Имеет, – признался Иоанн. – Однако это лишь одна часть моего плана.

– Но турки уже заключили перемирие с Владиславом. Война на западе окончена!

– Ненадолго, – все так же загадочно проговорил император. – Я уверен, что латиняне не заинтересованы в мире с султаном. Сейчас османы ослаблены как никогда – три года беспрерывных войн истощили их силы. Армия султана деморализована, угроза вторжения нависла над Анатолией, а на границах то и дело вспыхивают мятежи. В такой ситуации мирное соглашение выгодно лишь Мураду, который хочет выиграть время перед новой большой войной. На западе это должны понимать, а если нет, мы постараемся им это объяснить!

– Но крестоносцы сильно истощены недавним походом, – пытаясь разгадать замыслы императора, напомнил я. – Кроме того, Владислав дал клятву, что будет соблюдать условия мирного договора…

– Любые клятвы нарушаются во имя политики! – сказал Иоанн. – Клятва – это лишь слова, которые не стоят абсолютно ничего. Тебе ли не знать об этом?

Я почувствовал упрек в его словах и не стал продолжать спор.

– Полагаю, Рим дал вам недвусмысленные обещания в поддержке? – осторожно попытался выяснить я.

– Да, но не спрашивай больше ни о чем, – предупредил император.

– Как прикажете. Могу ли я лично встретиться с Чезарини?

– Ты опоздал, он уже покинул Константинополь.

«Проклятие! – подумал я. – Даже здесь время играет против меня!»

– У тебя было к нему какое-то дело? – в голосе Иоанна я уловил нотку подозрения.

– Константин хотел узнать, какие планы вынашивает Рим в отношении латинских владений на Балканах, – как можно убедительнее солгал я.

– Все латинские княжества на Балканах должны принести нам ленную присягу, – сказал Иоанн. – В противном случае Константин может поступать с ними по своему усмотрению.

Я хотел уже откланяться, когда Иоанн неожиданно спросил:

– Надеюсь, Константин не ведет никакой игры за моей спиной?

Вопрос императора смутил меня. Неужели он поддался лживым наветам Феодора и Димитрия? Неужели считает моего господина своим врагом?

– Как вы могли такое подумать, государь? – укоризненно воскликнул я. – Константин скорее умрет, чем предаст вас.

– Хотел бы в это верить, – как можно серьезнее ответил император. – Мой брат всегда был честным и открытым человеком. Едва ли он будет замышлять что-то против своего императора, но вот его окружение… Они могут попытаться использовать Константина как орудие борьбы против меня. Ведь такой человек может легко взять власть, если захочет.

– Константин никогда не был честолюбцем, – возразил я. – У него есть лишь одно желание: служить своей стране.

– Именно поэтому я желаю, чтобы однажды он занял мое месте, – признался Иоанн. – Я уверен, что из всех моих братьев лишь Константин достоин править после меня, но сейчас мне нужна его поддержка.

Император сделал паузу.

– Со смертью Марка я потерял не только хорошего друга, но и ценного советника. Он понимал меня и знал, что на заключение унии я пошел только во имя спасения страны. Теперь, когда его не стало, против меня сплотятся и сторонники союза с латинянами, и противники. Феодор и Димитрий попытаются использовать недовольство людей в своих целях. И если Феодор не столь глуп, чтобы поднимать открытый мятеж, то Димитрий, боюсь, не остановится ни перед чем. Поэтому, как только ты вернешься в Морею, передай Константину, чтобы приберег свою армию. Вполне возможно, очень скоро она понадобится здесь, в Константинополе.

– Надеюсь, до этого дело не дойдет, – как можно увереннее проговорил я.

Император ничего не ответил.

* * *

Марк Эфесский скончался на пятьдесят третьем году своей жизни. Похороны были скромными, однако число желающих проститься с ним было настолько велико, что очень скоро народ заполонил все окрестные улицы, желая увидеть траурную процессию. Гроб с телом митрополита поместили в специально подготовленную нишу в Манганской обители. На этой церемонии присутствовал сам император и его брат Димитрий, которого лишь недавно выпустили из заключения. Братья стояли подле друг друга и, казалось, на время забыли о вражде. Рядом с Иоанном толпились представители знати, среди которых я заметил Луку Нотараса вместе с его семьей. Ближе всего к гробу Марка находился его первый ученик и последователь Георгий Куртесий. Ходили слухи, что он ни разу не сомкнул глаз с тех самых пор, как митрополит слег в постель. День и ночь Георгий нес свой караул у ложа умирающего, а когда после двух недель жуткой агонии Марка не стало, он заперся в монашеской келье и провел в ней целый день, молясь о душе своего духовного наставника. Правдивость этой истории подтверждало истощенное и измученное лицо Куртесия с глубоко запавшими глазами и провалами на щеках. Внешне он и сам походил на покойника, вот только глаза его теперь горели каким-то новым фанатичным блеском, который я раньше никогда не замечал. Тогда я еще не знал, какие ужасные перемены происходят в измученной душе этого человека…


* * *

Через несколько дней я стал собираться в дорогу. Нужно было спешить, так как обстановка в Южной Греции, где сейчас воевал Константин, резко обострилась. В ответ на просьбу своих вассалов османский бейлербей Румелии стал спешно собирать войска для борьбы с непокорным деспотом Мореи. Узнав об этом, некоторые латинские князья, присягнувшие Константину, взяли свои клятвы обратно и вновь встали на сторону султана.

Мне не терпелось все увидеть своими глазами, но судьба распорядилась иначе, Иоанн вновь потребовал меня к себе.

– У меня есть для тебя срочное дело, – напрямик сказал император. – Я подготовил несколько писем, их нужно незамедлительно доставить к османскому двору.

Заметив удивление, застывшее на моем лице, Иоанн пояснил:

– Я знаю, что ты хотел бы отправиться в Морею, однако это задание невозможно поручить никому другому.

– Могу я узнать…

Последнюю фразу мне договорить не удалось – дверь за моей спиной отворилась, и в комнату зашел смуглый, худощавый человек в красном с золотыми узорами чекмене[64] и изукрашенном алмазными нитями тюрбане. Я сразу узнал в нем принца Орхана.

Он уже много лет был почетным пленником в Константинополе. Его дед когда-то правил Османской империей, но был убит своим братом, и в результате все его потомки были вынуждены искать защиты у ромеев. Отец Орхана погиб от османского клинка, защищая вместе с греками город Фессалоники. Тогда его сын нашел укрытие за стенами Константинополя.

По сути, Орхан оставался единственным родственником Мурада и его сына Мехмеда. Как прямой потомок Османа, он мог претендовать на турецкий престол. Чтобы избежать соперничества за власть, султан оплачивал содержание Орхана в Константинополе из казны своего государства, лишь бы претендент не покидал стен этого города. Впрочем, принц и не спешил этого делать, Константинополь давно стал для него родным домом.

Орхан поприветствовал меня, а затем поклонился императору.

– Вы меня звали, государь?

Иоанн доброжелательно склонил голову в знак приветствия.

– Я рад, что вы нашли для меня время, принц. Теперь, когда все в сборе, я должен увериться, что все сказанное здесь не покинет стен этой комнаты.

Мы клятвенно заверили в этом императора, и тогда он продолжил:

– Сегодня поистине славный день, возможно, один из лучших в моей жизни! Чтобы он наступил, я трудился годами и, видит бог, претерпел многие унижения.

Иоанн взял одно из писем, лежащих на столе.

– Как я узнал, султан Мурад покинул Эдирне и отправился на войну с Караманом. На троне вместо него сидит его сын, слишком юный, чтобы представлять для нас угрозу. Вся власть находится в руках великого визиря – Халиля-паши, который всегда был настроен к нам миролюбиво. Я полагаю, надо использовать этот шанс с максимальной выгодой. Ты, Георгий, отправишься в Адрианополь в качестве моего посланника и будешь сообщать мне обо всем, что увидишь или услышишь при османском дворе. Вот эти письма ты передашь Халилю лично в руки.

– Как прикажете, – сказал я.

– Что касается вас, – император перевел взгляд на Орхана. – Думаю, что пришло время наладить контакты с вашими друзьями в Румелии.

Слова императора явно не понравились Орхану.

– Вы хотите, чтобы я поднял мятеж против султана? – нахмурился он. – Я не могу пойти на такое, даже с учетом того, что Мурад повинен в смерти моего отца!

– Нет, – спокойно возразил Иоанн. – Я просто хочу, чтобы турецкая знать не забывала, что есть еще один наследник османской крови. Вспомните, какая судьба постигла вашего отца и деда. Султан Сулейман был мудрым правителем, но его предательски убил его собственный брат. Ваш отец был храбрым воином, который никогда не прятался за чужими спинами, но враги предали его жуткой смерти. Вы законный претендент на османский трон, но живете на правах пленника в чужом государстве, а султан готов заплатить любые деньги, лишь бы о вас не вспоминать. Я счастлив, что Константинополь стал для вас родным домом, но разве вы не желаете справедливости для себя и своего рода?

– Важно, какой ценой покупается эта справедливость, – резонно заметил Орхан. – Я слишком хорошо знаю тех, кто сейчас заправляет в Османском государстве, и уверен, что они не оставят мое появление без ответа.

– Скоро у них появятся другие заботы, – заверил принца Иоанн. – Поэтому, если вы собираетесь вернуться на родину, лучшего времени, чем сейчас, найти будет трудно.

Орхан задумчиво глядел в пустоту. Он понимал, что от его решения могут зависеть судьбы очень многих людей, и потому не спешил отвечать. Что касается меня, я видел, какую опасную игру затеял император, и догадывался о последствиях, ожидающих Константинополь в случае неудачи.

– Хорошо, – решился наконец Орхан. – Что я должен буду сделать?

Глава 20

Август 1444 года

Клятвопреступник


Beati pacifici, quoniam filii Dei vocabuntu.

(Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими)

Евангелие от Матфея (5-я глава, стих 9)


3 августа 1444 года

Утром в венгерский город Сегед прибыла пестрая делегация османских послов во главе с личным представителем султана – Сулейманом Балтоглу, выходцем из болгар, который еще в детстве был обращен в магометанскую веру. Его миссия заключается в окончательном закреплении условий мирного договора, подписанного в Адрианополе два месяца назад. Сюда же накануне прибыл и сербский деспот Георгий Бранкович, чтобы получить от турецких переговорщиков ключи от причитающихся ему по договору крепостей.


* * *

5 августа 1444 года

Сегодня османские послы предстали перед королем Владиславом. На приеме присутствовали многие знатные вельможи Венгрии, Польши и Сербии. Янош Хуньяди в серебряных зерцальных доспехах, изготовленных специально для этого случая, все время находился подле короля и буравил турецких послов острым, проницательным взглядом. Сам король Владислав выглядел весьма внушительно. Он был облачен в небесно-голубую тунику с вышитым золотыми нитями двойным крестом – символом королевского дома. Плечи венгерского правителя прикрывала бархатная накидка, подбитая мехом горностая, а голову украшала увесистая золотая корона, инкрустированная множеством драгоценных камней.

Среди собравшихся я не увидел лишь кардинала Чезарини. Он наотрез отказался присутствовать на переговорах с турками и призывал страшные проклятия на головы тех, кто ратует за скорейшее перемирие. Вместо него в зале находились два кардинала, присланных из Рима.

Когда в зале воцарилась тишина, османский посланник Сулейман Балтоглу, молодой и пышущий здоровьем юноша, выступил вперед и обратился ко всем собравшимся:

– Великий падишах, да продлит Аллах его годы, направил меня сюда, чтобы я мог говорить его устами и от его имени!

Голос Сулеймана немного дрожал от волнения, но было видно, что этот турок упивается оказанной ему великой честью.

– Знайте же, султан не хочет войны ни с кем из вас, – продолжил Балтоглу. – Он подтверждает все принятые ранее договоренности и клянется на Коране, что будет неукоснительно соблюдать каждый пункт мирного соглашения.

Турецкий посол сделал небольшую паузу.

– Если вы по-прежнему хотите мира, наш государь готов жить с вами в дружбе и согласии. Он обещает воздержаться от любых военных походов в ваши земли на ближайшие десять лет. Если же вы не принимаете эти условия и полагаете, что война – это лучшее решение… – продолжил он и обвел всех присутствующих взглядом. – Тогда великий падишах заверяет вас: его воины готовы к битве и ждут лишь приказа своего повелителя. Приходите и сражайтесь! Пусть в таком случае Всевышний определит победителя!

В заключение посол добавил:

– Мой повелитель грозен к врагам, но щедр к своим друзьям. В знак своих добрых намерений и независимо от исхода наших переговоров падишах направляет вам эти скромные дары.

«Скромные дары» вносили в течение получаса, и вскоре вокруг королевского трона выросла настоящая пирамида из золотых украшений, оружия, тканей, шкатулок и прочих поражающих воображение драгоценных вещиц.

Владислав был приятно удивлен такими подарками и, поблагодарив посла, сам взял слово:

– Ваш государь поступил мудро, согласившись на эти переговоры, и со своей стороны мы хотим заверить султана, что условия договора нарушаться не будут.

Но османскому послу такого заверения оказалось мало.

– Как известно, султан принес клятву на Коране, – произнес Балтоглу. – Он надеется, что и вы, Ваше Величество, соизволите подкрепить свои слова на Библии.

В зале послышался недовольный ропот, все взгляды устремились на короля. Но Владислав ответил все с той же добродушной улыбкой:

– Разумеется, я сделаю это. Пока же следует завершить все формальные процедуры. Надеюсь, вы наделены необходимыми полномочиями?

– Да. Падишах позволил мне говорить от его имени и удостоверять договоры своей подписью.

– Хорошо. Тогда завтра же и приступим.


* * *

10 августа 1444 года

Переговоры продолжаются, однако уже ясно, что в окружении Владислава слишком много противников любых мирных соглашений с султаном. Воинственные настроения подпитывают люди Чезарини, которые открыто призывают не вступать ни в какие унизительные переговоры с османскими варварами и как можно скорее продолжить угодное Богу дело по освобождению балканских христиан от мусульманского ига. Вдобавок пришло послание из Венеции, сенат которой пообещал прислать на помощь свой военный флот в случае, если Владислав вновь решится бросить вызов султану.

Очевидно, что подобные настроения не слишком благотворно сказывались на переговорном процессе. Едва прикрытая враждебность к турецким посланникам со стороны двора провоцировала ответную реакцию, и Сулейман Балтоглу, несомненно, чувствовал, что его миссия может оказаться под угрозой. Он старался как можно скорее уладить оставшиеся противоречия и покинуть эти недружелюбные земли. С ним был полностью солидарен сербский правитель Георгий Бранкович, для которого это мирное соглашение могло стать решением многих накопившихся проблем. Что касается Яноша Хуньяди, то он, как всегда, делал вид, что его исход этих переговоров вовсе не волнует.

День за днем продолжается эта скрытая борьба, участники которой используют все свое влияние на Владислава, чтобы убедить его в правильности своей позиции. Тем не менее переговоры подходят к концу, и, похоже, ничто уже не сможет помешать им завершиться успешно.


* * *

14 августа 1444 года

Сегодня мне удалось поговорить с Яношем Хуньяди по поводу своего возвращения на родину. Он сильно удивился, услышав мою просьбу, но не стал ни о чем расспрашивать и дал свое согласие. Теперь осталось дождаться окончания переговоров, и я наконец вернусь домой, что бы там меня ни ожидало.


* * *

15 августа 1444 года

Перемирие сроком на десять лет подписано!

Эта новость пришлась по вкусу далеко не всем, но теперь ничего нельзя изменить. Король Владислав, как и обещал, поклялся на Библии, что будет свято соблюдать все условия мирного соглашения и не посмеет нарушить его до тех пор, пока султан поступает подобным же образом.

На пиру, устроенном в честь этого события, больше всех веселилась турецкая делегация. Для еще довольно молодого Сулеймана Балтоглу это было первое серьезное поручение от султана, и теперь он наверняка мог рассчитывать на благоволение своего господина. Георгий Бранкович также был доволен проделанной работой. Он не раз лично встречался с османскими посланниками и смог выторговать настолько щедрые условия для своей страны, что многие теперь подозревали его в тайном сговоре с султаном.

Янош Хуньяди тоже присутствовал на этом пиру. Как верный вассал, он занимал место подле короля Владислава, однако все уже успели заметить – именно этот человек держит в своих руках власть над Венгерским королевством.

Имея непререкаемый авторитет среди войска, он с его помощью быстро подчинил себе всех местных банов[65] и дворян, которые под нажимом воеводы выбрали Владислава своим королем. Другой претендент на престол – малолетний Ласло – вместе со своей матерью бежал в Чехию, где получил поддержку германского короля Фридриха, давнего противника Хуньяди.

От всех этих передряг воевода выглядел усталым, однако чувства его были обострены до предела, и ни одна деталь не могла укрыться от его проницательного взора. Хуньяди привык быть настороже, ведь от этого зависела не только его собственная жизнь, но и жизнь короля, которого он, похоже, любил как собственного сына.

Владислав, возможно, не подозревал, сколь многим приходилось рисковать воеводе, чтобы он мог восседать на своем высоком троне. В лице Хуньяди юный король обрел надежную опору, до тех пор, пока этот гениальный полководец жив, немногие осмелятся тревожить пределы его государства.

Пир затянулся на всю ночь, и лишь в самом его конце Владислав подозвал меня к себе.

– Я слышал о твоем намерении вернуться на родину, – сказал король. – Не могу одобрить его, но и не собираюсь удерживать тебя насильно. Поезжай, если хочешь, но, надеюсь, ты все же вернешься?

Этот вопрос поставил меня в тупик, ведь о возвращении обратно я даже не помышлял. Заметив мое замешательство, Владислав произнес:

– Я благодарен тебе за верную службу и обещаю, что при моем дворе ты всегда сможешь найти теплый прием. В любом случае место в гвардии по-прежнему остается за тобой.

– Благодарю вас, Ваше Величество, – склонив голову, произнес я. – Но мне и самому неизвестно, чем может закончиться мое путешествие. Если судьба будет ко мне милосердна – я очень скоро вновь предстану перед вами.

Король кивнул.

– Быть может, тебе нужна какая-нибудь помощь? – поинтересовался владыка. – Мои возможности довольно велики.

– Если позволите, я бы хотел взять с собой друга – Джакобо, он сейчас также состоит в вашей гвардии.

Было видно, что моя просьба пришлась Владиславу не по душе, однако он не стал препятствовать.

– Я даю свое согласие, хотя терять таких прекрасных воинов мне бы не хотелось, – покачал головой король. – Когда собираетесь в путь?

– Через два дня, если это возможно.

– Нет, повременим немного, – задумчиво сказал Владислав. – Отправляйтесь на следующей неделе. Ситуация сейчас слишком непредсказуемая…

Последние слова король проговорил как бы для себя, а затем спросил:

– Думаю, тебя это не затруднит?

– Ни в коем случае, – ответил я.

– Вот и хорошо, – закончил разговор Владислав и отправился к своим гостям.

«Неделя – не такой большой срок, – подумал я. – Король мог и вовсе отказать в моей просьбе».


* * *

Запись, сделанная позднее:

«Если бы я только знал, чем обернется для меня это промедление».


* * *

20 августа 1444 года

На следующий день после подписания мирного договора османские послы покинули Сегед. Вместе с ними уехал и Георгий Бранкович, намереваясь поскорее вступить в права на своих новых владениях.

В опустевшем замке остались только люди Яноша Хуньяди и Владислава. Начиналась мирная жизнь, не свойственная воякам вроде нас с Джакобо, и потому мы целыми днями маялись от безделья, мечтая поскорее отправиться на Пелопоннес.

С каждым днем мое волнение все возрастало – уже восемь лет я не видел свою семью и почти ничего не знал о ее судьбе. Сейчас мне выпал шанс вернуться, но принесет ли эта поездка пользу тем, кого я так люблю? Что ждать мне от встречи с родными: теплых объятий или ледяного презрения? Для многих родственников я давно мертв, и, возможно, так лучше для всех… Но я все равно должен увидеть их, хотя бы издалека! Этому желанию нельзя было противостоять, и пусть оно запросто могло привести меня к гибели, но я ни на секунду не усомнился в правильности своего решения.

Пока я размышлял, Джакобо пытался подсчитать, сколько он сможет заработать на своем кровавом ремесле. На Пелопоннесе сейчас шла ожесточенная борьба между ромеями, латинянами и османами. Каждая из этих сторон наверняка обрадуется профессиональным наемникам вроде нас. Однако мне его затея не понравилась.

– Сколько мы уже воюем, Джакобо! – вдруг воскликнул я, обуреваемый непонятным рвением. – Неужели тебе никогда не хотелось заняться чем-нибудь другим? Посуди сам, что мы видели за все эти годы? Трупы, руины, сожженные поля и деревни, стены замков и крепостей… Мы рискуем жизнью, сражаясь под чужими знаменами, но куда приведет нас такая жизнь?

Заметив, что внимание итальянца переключилось на меня, я продолжил:

– Мы стали забывать, как прекрасен бывает мир без войны. В нем есть место и для нас, главное – найти подходящую цель и идти к ней!

Похоже, моя вдохновенная речь тронула горячее сердце итальянца. Джакобо мечтательно вздохнул.

– Ты, безусловно, прав, Константин. Однажды я покончу со всем этим. Заброшу ратные подвиги и начну совсем другую жизнь.

– Неужели?! – удивился я. – И чем же ты займешься?

Мой приятель оценивающе посмотрел на меня и рассказал следующее:

– Владения моего отца находились на севере Италии. Местность там гористая и малопригодная для жизни, однако летом мы покидали имение и путешествовали по окрестным землям, останавливаясь в небольших деревушках. Там, среди крестьянских мальчишек, я и провел свои детские годы. Как-то раз отцу нужно было срочно возвращаться в замок, но в это время я тяжело заболел. Оставив меня на попечение местному священнику, он вернулся в наш суровый край, где его настиг кинжал убийцы. Я ничего не знал об этом и провел в доме кюре почти два года. Поправившись и не найдя занятия по душе, я продолжил свое путешествие, пока не наткнулся на эту чудесную долину…

Джакобо улыбнулся своим воспоминаниям.

– Я в жизни не видел места красивее, – продолжил он. – Только представь: необъятные зеленые луга, на которых крестьяне пасут свои тучные стада, вдали – ослепительно белые шапки гор, а до ушей доносится пение птиц и журчание горной реки. Если спуститься чуть ниже, можно увидеть огромные озера с зеркально-чистой водой, а в них плещется не пуганная рыболовами форель. По краям долину обрамляют густые леса, в которых полным-полно разного зверья. На опушках растут дикие яблони, а поля усеяны цветами. Пожалуй, если и есть рай на земле, то он выглядит именно так.

– Не слишком ли ты грешен для подобного места? – подшутил я над своим приятелем.

– Смейся сколько хочешь, – проворчал он. – Но когда-нибудь я поселюсь там. Выкуплю землю, построю дом, быть может, обзаведусь семьей, и никто больше не будет мне указывать, что делать и как жить. Я сам стану хозяином своей судьбы и проведу остаток своих дней в прекраснейшем месте на свете.

Джакобо помолчал, а затем произнес:

– Если только смерть не приберет меня к рукам раньше срока.

Я похлопал своего друга по плечу:

– Да, тебе действительно есть ради чего жить. Но позволь спросить: сколько еще людей должно погибнуть, чтобы твоя мечта осуществилась?

– Сколько будет нужно, – твердо сказал он. – Я никогда не видел в людях сострадания к себе и, соответственно, не питаю его к ним. Ради своей мечты я пойду на многое.

– И даже на предательство?

Джакобо усмехнулся.

– Это мы уже проходили. Ты же знаешь, что предатель из меня абсолютно негодный.

Мы опять вспомнили события в Софии и рассмеялись.

После ужина я вернулся в свою комнату. Это мой последний день на службе у короля Владислава – завтра на рассвете мы отправляемся в дорогу. Путь отсюда до Пелопоннеса не близок и крайне опасен – рискнув пробираться туда по суше, мы оказались бы в гуще кровопролитных сражений, которые разворачиваются сейчас на Балканах. Поэтому наш маршрут пролегал на юг, к Адриатическому морю, а оттуда, взяв корабль, мы спокойно доберемся до нашего конечного пункта – города Патры, что находится на севере Пелопоннеса. С этим городом у меня были связаны давние и печальные воспоминания…


* * *

Тем же вечером меня вызвали к Яношу Хуньяди. Воевода сидел за своим столом и что-то усердно выводил на бумаге. Заметив меня, он на секунду отвлекся, и темно-синяя капля упала на исписанный лист.

– Ненавижу эти письмена! – проворчал он, отшвыривая перо в сторону. – Грамота никогда не входила в число моих сильных сторон, но теперь без этого никуда. Я просто утонул в бумаге и чернилах!

Я безмолвно выслушал вступительную тираду воеводы, ожидая, что он перейдет к делу.

– Эту ночь тебе придется провести в королевских покоях.

Мне было сложно скрыть удивление, но Янош не стал вдаваться в детали и сразу же приступил к изложению своего плана…


* * *

Ровно в полночь, пробираясь наощупь в полутемных коридорах дворца, я подошел к королевским покоям. Задремавший караульный, услышав шаги, тут же оживился. Его рука метнулась к алебарде, и ее острие остановилось в дюйме от моего лица

– Мешко, ты что! – воскликнул я, выходя на свет. – Опять вино с пивом мешал?

– Тьфу, пропади ж ты пропадом! – солдат выругался и убрал оружие. – Что тебе нужно, Константин?

– На смену пришел. А сам иди отдохни, вижу, ты человека от черта отличить уже не можешь.

Мешко протер заспанные глаза и зевнул.

– Да, отдохнуть не мешало бы. Все равно здесь стоять толку мало. – Воин отставил алебарду, размял ладони и пошел прочь. – Ну, бывай!

Я подождал, пока гвардеец уйдет, и подскочил к двери. Аккуратно повернул ручку и, приоткрыв одну из створок, проскользнул внутрь.

Комната была небольшой и богато обставленной. В камине потрескивали догорающие поленья, а посреди помещения стояла широкая кровать с балдахином. Тяжелые шторы были отдернуты, и я сразу заметил, что на ложе никого нет. Как и говорил Хуньяди.

Я запер дверь изнутри и прошелся по комнате, внимательно осматривая ее на предмет потайных ходов. В своем напутствии воевода об этом не упоминал, но нужно было подготовиться к любой неожиданности. Осмотрев камин, отодвинув шкаф и заглянув под кровать, я понял, что поиски не увенчались успехом, даже окно было наглухо закрыто.

Следовало вернуться к изначальному плану. Скинув одежду, я поднялся на кровать и укрылся одеялом. Признаться, уже давно мне не доводилось спать на перинах, так что гораздо лучше было устроиться на полу, чем на этом чересчур мягком ложе.

Но этой ночью мне и так будет не до сна…

– Этой ночью тебе будет не до сна, – произнес воевода, тыча в меня указательным пальцем. – Я не знаю, верны ли мои подозрения, но лучше бы тебе не смыкать глаз в покоях короля. Да, и не забудь про подарок Владислава, он наверняка пригодится.

Под одеялом я нащупал тонкую рукоять стилета и прижал его к груди. До сих пор мне не приходилось использовать это оружие в бою – слишком уж хрупким и непрактичным казался мне клинок, больше напоминавший спицу швеи. Но в этот вечер можно было полагаться лишь на него.

Прикрыв глаза, я стал ждать. До рассвета оставалось еще много времени, и я прислушивался к каждому шороху, каждому скрипу, но, как назло, все было тихо, даже ветер не шумел за окном…

Ожидание изматывало, приходилось из последних сил сопротивляться подступавшей дремоте. Балансируя между явью и сном, я не сразу заметил, как прохладный ветерок едва коснулся щеки. Мне не показалось это странным, наоборот, я наслаждался умиротворяющей прохладой, запахом свежей травы, отдаленным пением птиц… И почему до сих пор я не обращал на это внимание? Ответ пришел сам собой – окно!

Резким движением я откатился в сторону и успел заметить, как в подушку, ровно на том месте, где лежала моя голова, вонзается кинжал. Пух разлетелся по комнате, а в предрассветных сумерках мне удалось разглядеть темный силуэт человека. Запутавшись в одеяле, я рухнул на пол, пытаясь стащить проклятое покрывало с ног. Убийца незамедлительно бросился ко мне. Навалившись всем телом, он схватил меня за горло и уже занес свой кинжал, когда я, освободив руку, вогнал тонкое лезвие стилета ему между ребер. Наемник взвыл и рухнул замертво.

Я не успел еще прийти в себя, как входная дверь слетела с петель и в комнату ворвались вооруженные солдаты.

Остриё алебарды второй раз за ночь замаячило перед моим лицом


* * *

– Отличная работа!  – произнёс воевода, кончиком пальца касаясь навершия стилета, торчащего между рёбер у убийцы. – Жаль, конечно, что мы не смогли его допросить…

– Извини, разговаривать он не был настроен. – Я оглядел тело. Наёмник был одет в плотно облегающие штаны и кожаную куртку, однако ноги были босыми.

– Оставил сапоги у окна. – Воевода осмотрел открытые настежь ставни. – Интересно, неужели ты ничего не услышал?

Едкая усмешка в голосе полководца едва не вывела меня из себя.

– Ставни были закрыты, – процедил я. – Но будь даже иначе – на такую высоту поднимаются лишь птицы.

Хуньяди свесился наружу и посмотрел наверх.

– А наш приятель вовсе и не поднимался. – Он вытянул руку, что-то ухватил и подтянул к себе. Я увидел веревку. – Спустился с крыши. Что ж, весьма дерзко.

Полководец отошел от окна, внимательно посмотрел пол возле него, затем опустился на корточки и поднял небольшой предмет с металлическими крючьями.

– А этим он, судя по всему, открыл ставни.

Хуньяди еще некоторое время осматривал комнату, которая постепенно наполнялась лучами восходящего солнца. Я никогда не любил рассветы, но теперь подставлял лицо золотистым потокам, радуясь свету, который прогонял ночной кошмар.

– Пойдём со мной. – Я почувствовал на плече тяжёлую руку воеводы. – Нам надо поговорить.

Покои Яноша Хуньяди находились совсем неподалеку от опочивальни короля, но в отличие от последнего охрана здесь была гораздо более грозная. Сразу несколько закованных в панцири мадьяр бдительно следили за прилегающими коридорами, поигрывая саблями и палашами, у одного воина я даже заметил арбалет.

Войдя в свою комнату, воевода откупорил стоявшую на столе бутылку, наполнил две чаши и одну пододвинул мне.

– Выпей, это тебя немного взбодрит.

Я сразу же уловил приятный аромат ягод и фруктов, однако сам напиток оказался на удивление крепким. Настойка обжигала горло, разливалась огнем по всему телу. Мне действительно стало гораздо лучше.

– Живительная вода венгерской королевы, – почтительно проговорил Хуньяди и также осушил кубок. – Получше того пойла, которым тебя пичкают в тавернах и на постоялых дворах, не правда ли?

Не дожидаясь ответа, он закупорил бутылку, убрал ее с глаз, а затем посмотрел на меня.

– Вижу, у тебя есть вопросы. – Янош уселся на стул и вытянул ноги. – Спрашивай.

– Кто покушался на Владислава? Ты уже знаешь?

Полководец склонил голову набок.

– Тот, кто это сделал, слишком аккуратен, чтобы знать наверняка. – Он провел по своим пышным усам. – Но, полагаю, что это те же самые люди, которые пытались убить короля в Софии.

– Турки?

Хуньяди качнул головой.

– Им это ни к чему. По крайней мере, не теперь… За всеми этими темными делами я вижу руку императора Фридриха.

Полководец нервно постукивал по столу костяшками пальцев, с трудом унимая злобу.

– Габсбурги уже давно мечтают заполучить Венгрию, и наш король для них – это страшная угроза. Особенно теперь, когда он одержал столько славных побед.

Янош тяжело вздохнул и продолжил:

– На западе у нас врагов не меньше, чем на востоке. Но если султан бросает против нас войска, то германский император полагается на продажных чиновников и наемных убийц. Что эффективнее, как считаешь?

Я молча выслушал слова воеводы. Его давняя вражда с императором Священной Римской империи была известна довольно давно, но сложно было предположить, что она зайдет так далеко.

– Если Владиславу угрожает опасность, то почему бы не усилить охрану? – спросил я, вспоминая одиноко стоявшего гвардейца у покоев короля.

– Информация – вот его лучшая защита, – назидательно проговорил воевода. – Не будь у меня армии шпионов во всех городах и замках Европы, Владислава не спасла бы даже сотня моих самых отчаянных рубак. Сегодня ты мог в этом убедиться и сам.

Хуньяди хлопнул в ладоши и посмотрел на меня с улыбкой.

– Но хватит об этом! Ты славно послужил мне и королю, а значит, сегодня с чистой совестью можешь отправляться в путь! Мой казначей передаст тебе подорожную грамоту и причитающуюся награду…

Слова полководца прервал стук в дверь. Один из мадьяр вошел в комнату и протянул записку. Янош пробежал глазами по листку, и его лицо помрачнело.

– Ох уж эти церковники! – Воевода поднес записку к огню, и та мгновенно вспыхнула. – Чует мое сердце недоброе.

– Что случилось? – поинтересовался я, глядя на догорающее послание.

Хуньяди посмотрел на меня с сочувствием.

– Скажи мне, Константин, – спросил воевода. – Почему ты вдруг так захотел вернуться на родину? Сколько я тебя знаю, ты никогда о ней даже не вспоминал.

Тон полководца мне не понравился.

– Прошу простить мои слова, – начал я. – Но вот уже пять лет я проливаю кровь под чужим знаменем, слушаю чужие молитвы и бью чужих врагов. Когда я стал наемником, я думал, что продаю только свой меч, а оказалось, продал еще и свою жизнь. Мне хотелось бы начать все сначала, и лучшая возможность для этого – вернуться туда, откуда я родом. Но почему ты спрашиваешь об этом?

Хуньяди провел рукой по своим густым усам и нехотя произнес:

– Боюсь, что твоя поездка домой немного откладывается.

Эта новость словно молния поразила меня. Воевода махнул рукой:

– Пойдем со мной, сам все услышишь.


* * *

В просторном зале королевского дворца собралось около десяти человек. Я узнал Владислава, Чезарини, нескольких венгерских вельмож и офицеров.

– Соглашение с турками надо отменить! – вопил Чезарини, потрясая сжатыми кулаками. – Силы земные и небесные объединились против султана!

– Я никогда не пойду на такое! – Владислав был сам не свой, прежде я никогда не видел его таким растерянным. – Договор скреплен моей клятвой, переступить ее – означает пойти против всех мыслимых законов, как божественных, так и людских! Contra jus et fas[66]!

– Церковь берет на себя разрешение этого вопроса, – спокойно отвечал Чезарини. – Во имя спасения всех христиан мы снимем этот грех с вашей души. В канцелярии Его Святейшества уже готовится соответствующая булла.

– А что скажут мои подданные? – сокрушался Владислав. – Они будут говорить, что их король не держит своего слова, что он клятвопреступник!

– Победителей не судят, Ваше Величество, – парировал Чезарини. – Если поход закончится успешно, народ быстро позабудет об этом инциденте, а вы тем самым лишь укрепите свои позиции.

Владислав оперся руками на стол и опустил голову.

– Что скажешь ты, Янош? – глухо спросил он. – Какие у нас шансы на победу?

– Я не очень хорошо разбираюсь в законах Божьих, но кое-что понимаю в военном деле, – воевода недружелюбно поглядел на папского легата. – И могу сказать открыто: начинать поход сейчас означает заведомо обрекать нашу армию на верную гибель. У нас нет ни людей, ни снаряжения, ни провианта, мы даже не разработали план действий, а без этого наше войско очень скоро станет пищей для ворон.

– Господь не допустит этого! – восклицал Чезарини, вскидывая руки ладонями вверх. – Он уже явил нам свое благоволение!

– Быть может, Господь предоставит нам людей и оружие? – перебил кардинала Хуньяди.

– Какое кощунство! – вскричал Чезарини. – Следи за тем, что говоришь!

– Я ни у кого не спрашиваю дозволения, что и когда мне говорить! – резко ответил воевода. – Но пока я вижу, что все усилия Рима направлены вовсе не на борьбу с турецкой угрозой, а на преследование несчастных крестьян, что задыхаются под непосильными налогами, которыми их обложила церковь.

Услышав эти слова, папский легат пришел в ярость.

– Напрасно я не доверял слухам о тебе! Теперь-то я вижу, как глубоко гуситская ересь проникла в твою нечестивую душу, – злобно прошипел Чезарини. – Ты, похоже, забыл, что лишь благодаря заступничеству церкви твой отец получил имя и титул, которые позволили ему находиться среди высокородных и благочестивых людей, отношения к которым он никогда не имел!

Глаза Яноша вспыхнули, он уже схватился за рукоять своего меча, но тут вмешался Владислав.

– Довольно! Не хватало еще, чтобы мы поубивали друг друга!

Король подошел к воеводе и положил тому руку на плечо.

– Прошу, держи себя в руках. Помнишь: страсть и гнев – самые худшие советчики.

Янош тяжело дышал, его испепеляющий взгляд все еще был обращен на кардинала, но, похоже, он сумел совладать с собой, и клинок остался в ножнах. Владислав настоял, чтобы Чезарини извинился перед Хуньяди, и когда они пожали друг другу руки, обсуждение продолжилось уже более спокойно.

Как оказалось, кардинал пришел на этот совет не с пустыми руками. И когда стало понятно, что король не склонен поддержать его позицию, он предъявил свой главный аргумент.

– Читай, – приказал Чезарини стоявшему рядом с ним епископу. Тот вытащил из-за пазухи заготовленный лист бумаги и зачитал его содержимое. Это оказалось письмо императора ромеев Иоанна, адресованное лично Владиславу.

В письме говорилось следующее:

«Король Владислав! От имени всех ромеев и от себя лично спешу поздравить вас с блистательными победами, которые вы одержали в последнем походе. Мы восхищаемся стойкостью и мужеством ваших солдат, благодаря которым тысячи христиан обрели долгожданную свободу от гнета турецких захватчиков. Мне отрадно видеть, что впервые за многие десятилетия Европа объединилась под единым знаменем, чтобы положить конец мусульманскому игу.

Вы зажгли освободительный огонь в сердцах целых народов, и с каждым днем он разгорается все сильнее. Теперь и мы, вдохновленные вашим примером, вступили в эту борьбу, и будьте уверены: ромеи скорее умрут, чем позволят нацепить себе рабские ошейники!

Однако до меня дошли тревожные вести о том, что вы решили заключить мировое соглашение с султаном. В таком случае позвольте остеречь вас. Османы пошли на этот шаг вовсе не из миролюбивых побуждений, а лишь потому, что сами истощены до предела и не в силах продолжать войну.

Вспомните, как год назад вы в одиночку бросили вызов турецким ордам. И заставили их в страхе бежать до самого Адрианополя. Сейчас ситуация стала еще более благоприятной. Вся христианская Европа поддерживает вас. В Албании свою героическую борьбу ведет Георгий Скандербег, отвлекая на себя значительные силы турок. На юге Балканского полуострова развернул масштабное наступление мой брат Константин. А теперь к этой войне мне удалось склонить и караманского эмира.

Мало того, в столь тяжелый для империи час султан Мурад посадил на престол своего юного сына, ничего не смыслящего в государственных делах. Вы увидите, что правление этого мальчишки продлится недолго, когда после всех неудач турки услышат о другом, более достойном претенденте на престол. Этот человек долгие годы проживал в Константинополе и готов в любой момент предъявить свои законные права на власть в Османском государстве.

Теперь вы видите, в каком отчаянном положении находится султан! Его империя разваливается на части, и лишь перемирие на западе может спасти его от полного разгрома. Но запомните – это перемирие станет прологом к большой войне. Одержав верх над своими нынешними соперниками, султан, несомненно, повернет свое оружие против ваших земель. Но тогда никто уже не сможет прийти к вам на помощь. Вы останетесь один на один с вашим злейшим врагом и, возможно, тогда вспомните мои слова.

Час пробил, государь! Решайтесь! Судьба всего христианского мира сейчас в ваших руках!»

Император Иоанн прекрасно знал, какие струны человеческой души нужно затронуть, чтобы добиться желаемого результата. В данном случае он ловко разгадал мысли и чувства Владислава, который, без сомнения, желал откликнуться на содержавшийся в письме горячий призыв.

Чезарини с видом победителя оглядел присутствующих. Он не произнес больше ни слова, полагая, что зачитанного послания будет вполне достаточно. И он оказался прав.

– Что ты думаешь теперь? – обратился король к Яношу Хуньяди.

Воевода испытующе поглядел на кардинала, а затем произнес:

– Если все обстоит именно так, как написано в этом послании, и даже греческий император решился на открытую вражду с османами, то и нам не следует оставаться в стороне. Однако я полагаю, что с решительными действиями можно повременить. Для начала нужно как следует изучить сложившуюся обстановку. Ибо всякую войну легко начать, а вот закончить гораздо сложнее.

Тут вновь вмешался Чезарини:

– Мы не можем больше ждать, государь! – воскликнул он, подбегая к королю. – Вы же сами слышали: султан воюет далеко на востоке, и османы не имеют сейчас серьезных сил в Европе. Когда еще представится такая возможность?

В зале наступила оглушительная тишина.

Было видно, что в душе Владислава идет отчаянная борьба. Честь и долг, которые так превозносил молодой король, теперь вступили в жестокое противоречие друг с другом, и что-то одно должно было отойти сейчас на задний план. Начать новую войну, забыв про клятву, или сохранить шаткий мир, оставшись верным слову – и то, и другое в понимании Владислава было неправильно, но судьба требовала от него сделать свой выбор, и король его сделал.

– Я полагаю, что Чезарини прав, – промолвил государь, не поднимая глаз. – Нужно немедленно готовиться к новому походу. Напишите письма Георгию Бранковичу и Владу Дракулу, правителю Валахии, пусть также ведут подготовку, но делают это по возможности скрытно. Выступление планируем через месяц, к этому времени все должно быть готово.

– Боюсь, что если известить об этом Бранковича, то очень скоро о нашем замысле станет известно самому султану, – вставил слово Хуньяди, всегда подозревавший сербского правителя в сговоре с турками. – Кроме того, если мы все же решили наступать на Адрианополь, следует позаботиться о том, чтобы воспрепятствовать возвращению Мурада из Анатолии, поскольку его появление может серьезно навредить нашим планам.

Владислав нервно зашагал по комнате, тщательно взвешивая каждое слово.

– Хорошо, тогда я извещу Бранковича лично… Когда мы будем пересекать территорию его государства. Что касается султана…

– Об этом разрешите позаботиться мне, – самодовольно попросил Чезарини. – Я веду переговоры с венецианскими и генуэзскими капитанами. Они обещали перекрыть все проливы, связывающие Азию с Европой. Тогда султан не сможет прийти на помощь своим западным провинциям, и столица окажется в наших руках.

– Хорошо, – ответил Владислав. – Предпринимайте все, что необходимо. А теперь за работу, нам предстоит много дел…

Тут король поднялся, оглядел присутствующих и трижды осенил себя крестным знамением.

– Да простит нас всех Господь, – тихо прошептал он.


Глава 21

Халиль-паша

Молодой лев и старый лис

Versate diu, quid ferre recusent, quid valeant umeri.

(Долго обдумывайте, что могут и чего не могут вынести ваши плечи)

Гораций, «Наука поэзии», 38–40


Весть, что султан оставил трон своему малолетнему сыну, быстро разлетелась по всей империи и далеко за ее пределами. Люди в недоумении спрашивали друг у друга, зачем их любимый правитель оставил их и чем они заслужили его гнев. Но умудренные опытом кадии и имамы разъясняли, что султан, да продлит Аллах его годы, отправился на войну и обязательно вернется, поскольку не может оставить свой народ.

Горожане верили уважаемым старцам и возвращались к своим повседневным делам.

Халиль использовал это время, чтобы окончательно укрепить свою власть: сослав последних сторонников Шехабеддина и Заганоса в отдаленные провинции, он окружил себя верными людьми и принялся за воспитание юного наследника. Визирь желал сделать Мехмеда послушным орудием в своих руках и использовать его лишь в качестве ширмы для реализации собственных замыслов. Однако принц явно не желал играть по чужим правилам, и с первых же дней между ним и могущественным сановником разгорелась настоящая борьба.

Имея мало опыта в таких делах, Мехмед обратился за помощью к одному из старейших членов дивана – Сарудже-паше, который помог принцу привлечь на свою сторону всех, кто был недоволен политикой визиря. Получив опору среди знати, Мехмед начал открыто критиковать, а затем пытался оспаривать принимаемые Халилем решения. Впрочем, для визиря возмущение принца было подобно жужжанию мухи, от которого он отмахивался, не придавая никакого значения. Власть в стране принадлежала только ему, и он не собирался делиться ею с неопытным юнцом.

Раздраженный пренебрежением визиря, Мехмед часто закрывался в своей комнате, где часами изучал книги и карты. Его перо постоянно скрипело по бумаге, вырисовывая непонятные схемы и оставляя пометки на пожелтевших страницах древних манускриптов. Учителя в один голос хвалили своего воспитанника и дивились его уму и познаниям. Не забывал Мехмед и о занятиях с саблей. Омар-бей стал не только учителем, но и ближайшим другом наследника. С ним юноша всегда мог поделиться своими мыслями и переживаниями, а янычар в свою очередь внимал его словам, пытаясь утешить своего ученика рассказами о многочисленных боях и походах, в которых ему довелось побывать. Мехмед любил слушать такие истории и проникся глубоким уважением к этому статному, могучему и, как говорили, непобедимому воину.

Однако вскоре Халиль стал замечать в свите наследника людей, которые вызывали крайнее неудовольствие визиря. Одним из таких был некий персидский отшельник, который совсем недавно прибыл в Эдирне, чтобы распространять свое религиозное учение. Вместе со своими последователями он начал выступать на улицах города и быстро приобрел популярность среди горожан. На его проповеди стекались толпы людей, а вскоре о нем заговорили и во дворце. Услышав об этом, Мехмед велел привести отшельника к нему и после продолжительной беседы решил оставить подле себя. Отныне без совета таинственного миссионера принц не принимал ни одного решения, и это тревожило визиря.

В скором времени благодаря поддержке сторонников Мехмед значительно укрепил свои позиции и уже не скрывал притязаний на власть. Дело доходило и до упреков в адрес самого визиря, который принимал государственные решения без согласия и одобрения принца.

– Для управления страной нужны опыт и знания, – твердил Халиль. – Вам надо еще многому научиться, чтобы понимать все тонкости политики.

– Хватит теории! – восклицал Мехмед. – Опыт можно приобрести только в реальных делах! В конце концов, я занимаю свой трон по праву рождения, и никто не может указывать мне, как следует поступать!

– Султан оставил вас под моей опекой, – небрежно отвечал Халиль. – И за любые ваши действия ответственность буду нести я.

– Боишься, что из-за меня отец лишит тебя головы? – нахально произнес Мехмед.

– Отнюдь. Я куда больше боюсь за вашу жизнь и за благополучие своей страны. Оберегать их – моя прямая обязанность, а ваши действия могут нанести вред и тому, и другому.

Халилю нравилось дразнить вспыльчивого юнца, а потому он терпеливо продолжил:

– Власть словно необъезженный жеребец. Лишь опытный наездник сможет удержаться на нем, если же поводья окажутся в неумелых руках, то такого седока ждет печальная участь.

– Бывает, что и опытный ездок совершает ошибки, а затем оказывается втоптан в грязь, – выпалил юноша и быстрым шагом удалился из комнаты.

Визирь уже отдавал отчет, что усмирить непокорный нрав Мехмеда ему не удалось. Более того, наследник был настроен к нему враждебно, а это могло стоить карьеры в будущем.

«Во всем виноват этот персидский отшельник, – уверял себя Халиль. – Это он внушает принцу дурные мысли. От него надо избавиться и как можно скорее».

Вскоре судьба подсказала Халилю блестящее решение проблемы.


* * *

Великий визирь предпочитал встречаться с этим человеком без посторонних глаз. Однако во дворце многие и так знали этого таинственного посланника из Константинополя. Правая рука деспота Мореи, близкий к императору и всей его семье, Георгий Франдзис являлся весьма интересной личностью. К своим сорока с небольшим годам он уже успел проявить себя как искуснейший дипломат, которого всегда с уважением принимали во многих дворцах востока и запада. Выдержанный и скромный, он тем не менее всегда умел добиваться поставленных целей. Обладая многими талантами, Франдзис использовал их в интересах своего государства и всегда находил подход к нужным людям.

Так, однажды он пожаловал к султану Мураду, когда тот пребывал в чрезвычайно скверном настроении. Все придворные жались по углам, боясь попасть под горячую руку повелителя, и только Георгий решился на аудиенцию. В результате этот грек не только сумел выйти живым из покоев падишаха, что уже было большим успехом, но и заключил выгодный для Константинополя мирный договор, получив от правителя османов щедрые подарки.

Халиль и Георгий знали друг друга много лет. Их нельзя было назвать друзьями, как нельзя, например, называть друзьями командиров двух враждующих армий, но оба они испытывали друг к другу чувства глубокого взаимного уважения и симпатии. Самое главное – эти умудренные опытом политики умели ценить мир между своими народами и делали все, чтобы он продлился как можно дольше.

Халиль тепло поприветствовал императорского посланника. Яркие блики факела играли на лице греческого дипломата, и визирь в очередной раз отметил, что Франдзис обладает на удивление неброской и непримечательной внешностью. Не молодой, но и далеко не старый, не высокий и не низкий, приятной наружности, но далеко не красавец. Ни шрамов, ни оспенных рубцов, ни родимых пятен. Абсолютно обычный человек. Такие лица начисто истираются из памяти, их сложно запомнить, узнать, описать. Лишь особо цепкий взгляд мог обратить внимание на странного лазуритового цвета глаза, которые, казалось, глядели в самую душу.

– Давно тебя не было видно у нас в Эдирне, – заметил визирь. – Интересно узнать, с каким делом ты пожаловал на этот раз?

В ответ на приветствие Франдзис учтиво поклонился и извлек несколько запечатанных писем.

– Император велел передать тебе эти послания, – сказал он. – А также обсудить вопрос касательно принца Орхана.

Визирь принял документы из рук дипломата и спросил:

– Что такое с принцем? Насколько я помню, выплата за его содержание была произведена еще этой весной.

– Это верно, – сказал греческий посол. – Однако меня послали не за этим. Я должен сообщить тебе, что принц покинул Константинополь, и в данный момент мы не располагаем сведениями, где он.

От этой новости глаза Халиля вылезли на лоб, губы побледнели, а сердце готово было разорваться на куски.

– Вы позволили Орхану покинуть Константинополь?! – вскричал он. – Да как вы могли? У нас же была договоренность, что он не покинет пределы города!

Франдзис никак не отреагировал на эту вспышку гнева и ответил все тем же вкрадчивым голосом:

– У принца появились какие-то дела во Фракии. Однако он клятвенно заверил императора, что еще до конца осени вернется обратно в город.

Лицо визиря побледнело еще больше.

– Императору ведь известно, что Фракия – самое уязвимое место на теле нашего государства! Если весть о прибытии этого самозванца распространится, тогда нам не миновать волнений в западных провинциях. Иоанн, как я вижу, опять играет с огнем. Ему, видимо, оказалось мало того урока, который султан преподал ему двадцать лет назад, и он хочет вновь увидеть нашу армию у стен Константинополя?

– Не стоит делать поспешных выводов, – примирительно сказал Франдзис. – Император не желает вражды с османами, однако его беспокоит активность вашего наместника в Европе – Шехабеддина-паши.

Услышав это имя, Халиль живо вспомнил события в башне. Ему с трудом удалось скрыть волнение от греческого дипломата.

– Прошу, продолжай, – сухо произнес визирь.

– Всем известно, что Шехабеддин уже давно жаждет уничтожить нашу империю, – продолжал Франдзис. – Его агрессивная политика посеяла раздор между мусульманами и христианами на Балканах, и вот он готовит новый поход. Теперь уже против наших владений на Пелопоннесе.

– Вы первые открыли военные действия против наших латинских союзников, – развел руками визирь. – Это лишь следствие вашей неразумной политики.

– Да, но конфликт на Пелопоннесе может перерасти в большую войну, в которую будут втянуты не только османы и ромеи, но, кроме них, еще албанцы, болгары, сербы, венгры, венецианцы и так далее, пока против турок не сплотится новый союз. Полагаю, ни вам, ни нам этого бы не хотелось.

Халиль кивнул.

– Что ты предлагаешь?

– Все предложения императора изложены в этих письмах, – ответил Франдзис. – Я буду рад, если мы сможем обсудить их в самое ближайшее время.

– Сегодня же ознакомлюсь с ними, – заверил Халиль и, поблагодарив посла, отпустил того на подворье.

Весь вечер визирь изучал присланные документы, и к началу следующего дня в его голове уже созрел новый замысел. Утром Халиль попросил Мехмеда о личной встрече, и тот согласился принять его в цветущем дворцовом саду, где юноша любил проводить свои утренние часы.

– Я обдумал ваши слова, шехзаде[67], и пришел к выводу, что вы были правы, – почтительно начал визирь. – В любом обучении одинаково важны как теория, так и практика. Вы уже успели многому научиться, но применить свои знания у вас возможности не было. Теперь я готов посвятить вас во все текущие дела и предложить свои услуги лишь в качестве советника.

– Что за странная перемена, Халиль? – подозрительно спросил Мехмед. – Что подтолкнуло тебя к этому решению?

–Вы – единственный законный наследник трона, – сказал визирь, стараясь, чтобы его слова звучали как можно более убедительно. – Когда ваш великий отец уйдет на покой, именно на вас будет возложена ответственность по управлению его империей, и чтобы вы как можно скорее свыклись с этой ролью, я решил пойти на этот шаг. Надеюсь, вы не обманете наших надежд.

Мехмед кивнул, и торжествующая улыбка заиграла на его лице. Принц действительно поверил, что сумел одержать победу над своим могучим соперником. Однако неопытность и излишняя доверчивость юноши не позволяли разглядеть за действиями визиря хитрый политический маневр.

Очень скоро Халиль отступил на задний план и вручил Мехмеду всю полноту власти. Он знал, что юный правитель не справится со своей ролью без его помощи, как знал и то, что гордыня не позволит принцу обращаться за ней к визирю. В таких обстоятельствах Мехмед совершал ошибку за ошибкой. Он шел к своему краху и даже не понимал этого. Но для Халиля этого было недостаточно, он ждал от своего молодого повелителя более серьезного промаха, который положит конец его недолгому правлению.

Как и предполагал Халиль, очень скоро события стали принимать самый неблагоприятный оборот. Самозванец по имени Орхан объявился в западных провинциях империи, что спровоцировало ряд крупных столкновений между взбунтовавшимися местными жителями и турецкими гарнизонами. Из Европы стали приходить слухи о новом крестовом походе, и, хотя они пока не были подтверждены, народные волнения охватили даже Эдирне, где от погромов пострадало несколько кварталов. Люди все громче и громче требовали возвращения Мурада в столицу и уже не стеснялись в выражениях в адрес молодого правителя.

Мехмед видел, что ситуация складывается не в его пользу, и решил исправить ее наиболее жестокими методами.

– Пусть Шехабеддин как можно скорее добудет голову этого самозванца! – кричал он на заседании совета. – Его сообщников также необходимо казнить. Всех до единого!

Мехмед вскочил с трона.

– Восставать против своего государя – это тягчайшее преступление, которому нет прощения. Я не стану проявлять снисхождение к мятежникам!

В зале совета послышался одобрительный гул. Все вельможи согласно закивали головами.

– Мятежи скоро будут подавлены, а их зачинщики понесут заслуженное наказание, не сомневайтесь, – успокоил наследника Саруджа-паша.

Но этого наследнику показалось мало.

– Все мы прекрасно знаем, кто стоит за всеми последними беспорядками, и я считаю, что нужно вырвать эту заразу с корнем.

Паши и беи вопросительно переглянулись. Если кто-то здесь и понимал, о чем ведет речь их новый владыка, то не подавал виду. Тогда Халиль нарушил свое молчание и озвучил вопрос, который витал в воздухе:

– Кого же вы имеете в виду?

– Я имею в виду греческого императора Иоанна! – гневно воскликнул Мехмед. – Он уже не первый год плетет интриги против нашего государства. Когда-то он попытался сбросить с престола моего отца, и вот теперь повторяется то же самое. Сколько еще нам терпеть? Необходимо положить конец этой жалкой империи ромеев! Как только мой отец вернется из Анатолии, мы объединим все наши силы и начнем новый поход – на этот раз против Константинополя!

«Заганос и Шехабеддин не тратили время зря», – подумал Халиль и внимательно оглядел зал. После слов принца в комнате воцарилась гнетущая тишина – похоже, никто не разделил энтузиазма по поводу нового военного похода. Видимо, и Мехмед ожидал получить несколько иную реакцию, и потому его взгляд нервно метался по залу в поисках поддержки. Затянувшуюся паузу решился прервать Исхак-паша.

– Ваше негодование вполне понятно, шехзаде, – сказал он. – Все мы, конечно, знаем, что Иоанн ведет нечестную игру, но стоит ли начинать из-за этого войну, особенно сейчас, когда мы едва оправились после нашествия крестоносцев?

С мнением второго визиря согласились и остальные:

– Пусть греки слабы, – сказал один из беев. – Но их столица уже сотни лет выдерживает натиск лучших армий мира. Константинополь практически неприступен.

Услышав это, Мехмед пришел в ярость.

– Да кто вам об этом сказал?! – гневно вопрошал он. – Неужели сильнейшая армия мира не в состоянии справиться с одним-единственным городом?

– Это не просто город, – вмешался Халиль. – Константинополь – тысячелетний оплот христиан всего мира. Запад никогда не допустит, чтобы он попал в руки мусульман. Если мы попытаемся взять столицу ромеев силой, против нас обратятся даже те христиане, которые до этой поры не испытывали к нам враждебных чувств. Пусть жители Константинополя увидят, что мы не враги для них, и тогда они сами откроют двери перед нашим войском, а пока об этом не стоит думать. Не забывайте, какая горькая судьба постигла тех, кто, переоценив свои силы, попытался сорвать этот незрелый плод.

– Это все чепуха, – отмахнувшись от слов визиря как от назойливой мухи, проговорил Мехмед. – Я сокрушу стены Константинополя, чего бы это ни стоило, а неудачи прошлого станут для нас лишь хорошим уроком. Я говорил об этом с Исмаилом, и он полностью разделяет мои намерения. Не так давно у него было видение, что наши знамена развеваются на всех башнях города, а в соборе Святой Софии совершается намаз. По его словам, этот день уже не за горами, и все мы станем тому свидетелями.

Халиль покачал головой – Исмаил, этот персидский дервиш, окончательно затуманил сознание молодого наследника. Еще немного, и Мехмед, чего доброго, возведет его в сан бея или паши. Нет, ждать больше нельзя, от этого еретика пора избавляться. Но как это сделать, если он находится под покровительством самого принца? Ответ был прост: там, где оказывается бессильна светская власть, куда полезней может оказаться власть духовная.


* * *

Верховный муфтий Фахреддин, пожилой грузный мужчина, несмотря на преклонный возраст сохранивший в своем теле невероятную энергию и живость, переступил порог кабинета великого визиря. Халиль уже ожидал его, прокручивая в голове возможный сценарий предстоящего разговора. Любезно усадив гостя напротив себя, визирь произнес:

– Как ты знаешь, Фахреддин, наше государство сейчас переживает нелегкие времена. Мы всегда переносили любые невзгоды, оставаясь верными себе и своим традициям. Но теперь мне стало страшно за будущее Османской империи.

– Что же так встревожило тебя, Халиль? – участливо поинтересовался муфтий, разглаживая свою пышную белоснежную бороду.

– Я не боюсь ни крестоносцев, ни караманцев, – признался визирь. – С ними нам приходилось сталкиваться и раньше, но основная угроза исходит не от них. Куда больше я боюсь за души и умы османских подданных.

Халиль сделал паузу, будто подбирая нужные слова.

– К сожалению, обычный человек не в силах отличить правду от лжи, и очень часто по своей простоте он может довериться людям, которые, прикрываясь благими делами, сеют зло, – продолжил он. – Кто в таком случае может вернуть его на правильный путь?

– Полагаю, тот, кто в таких делах много мудрее и опытнее этого человека, – ответил Фахреддин.

– Верно, – согласился Халиль. – Именно поэтому я обратился к тебе.

Фахреддин, как и любой человек, поднявшийся из низов, ценил лесть и доверие, оказываемое ему сильными мира сего. Муфтий приготовился внимать каждому слову, а между тем визирь продолжал свою неторопливую речь:

– Наш замечательный шехзаде – умный и дальновидный юноша. Когда-нибудь, я в этом нисколько не сомневаюсь, из него получится падишах, достойный своего благородного отца. Однако в последнее время он стал подвержен дурному влиянию, которое не замедлило отразиться на мыслях и поступках принца.

– Кто оказывает на него такое влияние? – участливо спросил Фахреддин.

– Тот самый отшельник, который недавно прибыл в Эдирне. Кажется, его зовут Исмаил, по имени одного из пророков.

Услышав это имя, муфтий нахмурил брови.

– Мне хорошо известен этот человек, – в глазах Фахреддина промелькнула тревога. – Как-то раз я оказался на его проповеди… Скажу так: речи этого еретика опасны для неподготовленных умов, и то, что юный принц подпал под его влияние, очень дурной знак.

– Теперь ты понимаешь, сколь сильно я обеспокоен таким положением вещей, – напустив на себя самый скорбный вид, произнес Халиль. – Шехзаде – будущее династии Османов и всего нашего государства. Я взял на себя функцию оберегать его, но теперь вижу, что эта задача не под силу одному человеку. Мне нужна твоя помощь.

– Чем же я могу помочь? – удивился Фахреддин.

– Очень многим, – заверил Халиль. – Этот вопрос напрямую касается религии и веры, а в таких делах ты безусловный авторитет. Ты имеешь власть гораздо большую, нежели я. Посуди сам: в моем распоряжении находится лишь государственный аппарат и вверенные ему службы, ты же владеешь умами и душами людей, что гораздо важнее. Я бы мог легко разогнать сторонников этого еретика, а его самого бросить в темницу или даже убить, но тогда в городе наверняка начнутся беспорядки. Но если толпа сама обернется против своих иноземных наставников, это будет совсем другое дело, и мы сможем избежать множества проблем.

– Я понимаю, о чем ты, – задумчиво почесав бороду, сказал Фахреддин. – И сделаю все возможное.


* * *

Утро следующего дня выдалось на редкость спокойным. Обыкновенная городская суета как-то стихла, и люди, наслаждаясь еще горячим сентябрьским солнцем, мирно брели по своим делам. Во дворце царило точно такое же сонное оцепенение, только великий визирь Халиль не знал покоя. С самого утра он застыл на балконе, озирая раскинувшуюся перед ним столицу.

Вдалеке послышалось протяжное завывание муэдзина, призывающего правоверных мусульман на молитву. Сотни людей стекались в мечети, чтобы совершить положенный намаз, и вскоре в некоторых местах стали собираться бесчисленные толпы верующих. Поначалу все было спокойно, но стража спешно перекрыла несколько окрестных площадей, заставляя верующих двигаться к мечетям обходными путями. Это и стало началом.

Узкие улочки Эдирне не могли вместить всех желающих, дороги то и дело преграждали повозки, груженные всяким скарбом, появились и торговцы верблюдами со своим пугливым товаром. Началась страшная давка. Из-за жары некоторые теряли сознание, другие пускали в ход кулаки, освобождая себе дорогу. Крики людей и животных смешались, посыпались проклятья.

Никто не может с точностью сказать, что произошло дальше, – слишком стремительно и хаотично начали развиваться события.

Однако внимательный наблюдатель легко бы обнаружил, что за чередой случайных на первый взгляд совпадений кроется хитроумный и тонко разыгранный сценарий, действия в котором прописаны от начала и до конца.

Когда измученные и обозленные люди оказались перед мечетью, то увидели одного из персидских проповедников. Он взобрался на телегу и начал страстно обвинять верховного муфтия в притеснении иных конфессий и запрете обсуждать основные вопросы веры. Площадь оказалась заполнена персами, которые пришли поддержать своего товарища. Для горожан это стало последней каплей.

Несколько рослых турок, расталкивая толпу, бросились к трибуне, чтобы прервать разглагольствования смельчака, но персы встали на его защиту. Завязалась драка. Внезапно в руке у одного из участников блеснул кинжал. Раздался предсмертный стон, и первая кровь брызнула на пожелтевшие каменные плиты. Кто-то стал умолять прекратить безумие, но было слишком поздно. Огромная людская масса напоминала море во время грозной бури, и вскоре вся площадь погрузилась в хаос.

Самого проповедника стащили с трибуны, и он тут же исчез в бурлящей толпе. Затем кто-то потребовал расправы над персами, которых стали обвинять во всех смертных грехах, в том числе и в произошедшем только что убийстве. Разъяренные люди хлынули на улицы города, к ним примыкали все новые и новые горожане. Во главе толпы шествовала группа фанатиков, которые не давали народному гневу остыть и постоянно подпитывали все увеличивающуюся жажду крови. Очень скоро в персидском квартале начались погромы, но городская стража не обращала на это никакого внимания, ограничив свои функции лишь охраной общественных зданий. Некоторые сторонники персов пытались сопротивляться, но их вытаскивали на улицы и жестоко избивали, используя все, что попадалось под руку.

Вышедший к разъяренной толпе Исмаил своими увещеваниями сумел несколько успокоить жителей, однако вскоре безумие вновь овладело людьми, и они с невиданной яростью набросились на своего пророка.

Тем временем ни о чем не подозревающий Мехмед находился в саду вместе со своим учителем фехтования. Когда до его уха донесся ужасный шум и крики с улицы, он поспешил оставить свое занятие и вместе с Омаром направился к стене.

Не доходя до ворот, принц повстречал медленно бредущего ему навстречу Исмаила. Лицо дервиша было разбито, его и без того бедные одежды оказались изорваны во многих местах, открывая кровоточащие раны.

Принц со всех ног бросился к нему и в последний момент подхватил обессиленное тело отшельника.

– Что произошло? Кто это сделал?! – кричал Мехмед, пытаясь привести своего наставника в чувство.

– Народ словно обезумел, повелитель, – дрожащим голосом отвечал Исмаил. – У меня на глазах убили нескольких моих учеников, боюсь, что остальных постигла та же участь. Их дома подожгли, а имущество разграбили. Я сам лишь чудом избежал смерти.

– Не беспокойся, здесь ты в безопасности, – сказал Мехмед и обратился к Омару. – Помоги ему добраться до моих покоев и вызови лекаря, позднее я поднимусь к вам.

Янычар легко подхватил перса на руки и отправился с ним во дворец. Сам Мехмед поднялся на одну из небольших башенок у внешней стены. Отсюда открывался прекрасный вид на город. Принц подошел к бойнице, и его взору предстала крайне безрадостная картина. Эдирне и вправду был охвачен беспорядками. То тут, то там вспыхивали пожары, банды мародеров растаскивали имущество убитых хозяев, какие-то фанатики носились по улицам, преследуя свою очередную жертву.

А у ворот дворца шумела необозримая толпа людей. За общим гулом Мехмед не мог разобрать требований, которые выкрикивали горожане. Однако догадаться об этом было несложно, поскольку среди толпы принц различил нескольких связанных и избитых последователей Исмаила. Несчастные дрожали от страха. К горлу каждого был приставлен кинжал.

Мехмед вернулся в свой дворец с твердым намерением подавить бунт.

– Немедленно позовите ко мне визиря! – приказал он, едва переступив порог своих покоев. Когда пожилой сановник явился, принц спросил со всей возможной строгостью:

– В чем дело, Халиль? Почему город вышел из повиновения? Где городская стража, почему она бездействует?

– Простите, государь, – ответил визирь. – Мы бессильны что-либо сейчас сделать. Горожане полны решимости отомстить за беззаконие, которое происходило в Эдирне все последнее время. Исмаила и его последователей обвиняют в богохульстве, краже детей и даже в убийствах. Народ требует их смерти.

– Ни за что! – вскипел Мехмед. – Эти дервиши находятся под моей защитой, и никто не посмеет причинить им вреда!

– Но волнения не успокоятся, пока люди не получат желаемого, – спокойно произнес Халиль. – Вам нужно выбрать: либо запросить помощи у армии и утопить восстание в крови, либо выполнить требования толпы.

– Неужели нет иного пути?

Визирь покачал головой.

– Я такового не вижу… Хотя можно обратиться к верховному муфтию. Быть может, он сумеет помочь.

Мехмед ухватился за эту последнюю спасительную соломинку.

– Зови его сюда! – приказал он.

Ждать пришлось довольно долго, когда Фахреддин в окружении нескольких имамов наконец предстал перед принцем, полдень давно миновал.

– Я позвал тебя, чтобы ты помог мне справиться с волнениями, – сказал Мехмед с надеждой в голосе. – Скажи, что нужно сделать, чтобы утихомирить народ?

Муфтий разгладил свою бороду и с задумчивым видом произнес:

– Я уже говорил с людьми на улице, умолял их остановить погромы, однако все безрезультатно. Город словно обезумел.

– Тогда, быть может, следует сделать так, как говорит великий визирь? Обратиться за помощью к войску?

– Ни в коем случае, мой принц! – воспротивился муфтий. – Если ваш отец узнает об этом, гневу его не будет предела.

– Что мне тогда делать? – растерянно произнес Мехмед. – Скажи!

– Отдайте еретика мне, – предложил муфтий. – Я, в свою очередь, обещаю справедливый суд над ним и его сообщниками. Если он будет оправдан, ему возместят все убытки и позволят покинуть город.

– А если вина его будет доказана?

– В таком случае его постигнет кара.

С минуту Мехмед размышлял. Фахреддин, заметив колебания принца, усилил нажим:

– Вы должны думать о благе империи, – напомнил муфтий. – Люди, которые сейчас собрались перед вашими воротами, сделали это не из-за злого умысла, они пришли за справедливостью. Вы же, становясь на сторону того, кого они считают злодеем, подрываете авторитет своей власти. Кто пойдет за правителем, который поощряет беззаконие и укрывает преступников?

Мехмед почувствовал, что его прижали к стене. Его, сына повелителя османов! Как он дошел до такого!

– Хорошо, я согласен! – выкрикнул принц, заглушая нарастающий в душе гнев. – Пусть состоится суд, но я буду на нем присутствовать.

– Как прикажете, – поклонился Фахреддин. «Тем более что это ничего не изменит», – с ехидной усмешкой подумал он.

Суд состоялся на следующий же день. Оставшихся в живых персов привели под охраной. Во главе них, гордо подняв голову, стоял Исмаил. Он знал, что на снисхождение кадия рассчитывать не приходится, ведь тот был другом и единомышленником главного обвинителя – великого муфтия Фахреддина. Единственной его надеждой оставался Мехмед, который накануне поклялся, что сделает все возможное для того, чтобы спасти их жизни.

Принц и великий визирь следили за происходящим из специально отведенной ложи. Вчера вечером Мехмед несколько раз отправлял посыльного к кадию с просьбой по возможности смягчить приговор обвиняемым, и теперь он был уверен, что жизни персов ничего не угрожает. Однако уверенность эта сильно пошатнулась после выступления Фахреддина, который в своей блестящей речи обличил Исмаила и его последователей в преступлениях против истинной веры и в нарушении законов, предписываемых Аллахом. Он потребовал для персов смертной казни и был живо поддержан практически всеми, кто присутствовал в зале. Выступления многочисленных свидетелей мало изменили общую картину, разве что к обвинению добавились убийство, грабеж, насилие над правоверными мусульманками и многое другое. К концу заседания появилась реальная опасность, что персы не доживут до оглашения приговора – толпа вновь попыталась разорвать их на куски, но стража на этот раз действовала решительнее, и по приказанию кадия несколько десятков человек были выведены из зала.

Окончательный приговор перечеркнул все надежды Мехмеда. Исмаил и его ученики были приговорены к смертной казни, за распространение ереси среди мусульман им полагалось сожжение на костре. Принц не мог поверить, что кадий остался глух ко всем его просьбам и не просто отправил персов на смерть, а выбрал для них самую страшную казнь.

Визирь видел, в каком отчаянии пребывал принц, и даже немного пожалел, что приложил ко всему этому руку, однако Мехмед не оставил ему выбора – на кону стояло благополучие империи, а в таких делах любые сомнения неприемлемы.

Казнь была назначена на следующий день, и, несмотря на протесты великого визиря, принц пожелал в последний раз увидеть дервиша. Халиль понимал, что уж в этом он отказать Мехмеду не может, и потому пошел вместе с ним, дабы перс перед смертью не наговорил наследнику лишнего.

Поздно вечером, чтобы не вызывать лишних пересудов, визирь и принц спустились в холодное подземелье, где содержали заключенных. Прижавшись к стене и опустив голову, Исмаил сидел на холодном полу темницы, но, увидев принца, быстро поднялся, и на лице его появилась слабая улыбка.

– Вы все же пришли, – облегченно вздохнул дервиш. – Я начал бояться, что мне предстоит умереть, так и не увидев вас.

Мехмед медленно подошел к узнику.

– Мне жаль, что все так обернулось, – печально произнес принц, и на его глазах появились слезы. – Поверь, я приложил немало усилий, чтобы спасти тебя и твоих друзей.

– Я знаю, мой принц, но не стоит ни в чем упрекать себя. Моя жизнь принадлежит Аллаху, и, если он решил забрать ее, значит, так тому и быть.

– Быть может, у тебя есть какая-нибудь просьба? – спросил Мехмед. – Говори, и, если это в моих силах, я выполню ее.

– Вспоминайте иногда вашего раба Исмаила, этого будет вполне достаточно. Впрочем…

Перс замялся, искоса поглядывая на визиря.

– Мне надо сказать вам пару слов… Наедине, если это возможно.

Визирь попытался возражать, но принц холодным повелительным голосом произнес:

– Выйди, Халиль.

Конечно, визирь мог и ослушаться, но портить отношения с будущим правителем ему не хотелось. Бросив недобрый взгляд на Исмаила, Халиль вышел в коридор и закрыл за собой тяжелую дверь – услышать, что происходит внутри, теперь было невозможно, и это раздражало сановника еще сильнее. Чтобы хоть как-то успокоиться и скоротать время, визирь решил осмотреть соседние казематы, но очень скоро и это занятие ему наскучило.

Как известно, время нередко играет с людьми злую шутку, то замедляя, то ускоряя свой бег, а здесь, в подземелье, оно, казалось, остановилось вовсе. Халиль сгорал от желания поскорее покинуть это мрачное место с его сырым воздухом, давящими стенами и стонами заключенных. Через какое-то время терпение визиря окончательно иссякло, и он решил прервать затянувшуюся беседу. Но едва он сделал шаг к обитой железом двери, как она отворилась и на пороге показался Мехмед. Он выглядел печальным и озадаченным одновременно. Взглянув на Халиля, он захотел что-то сказать, но промолчал и быстрым шагом направился к выходу. С ним же отправилась и его охрана. «Что этот проклятый еретик наговорил ему?» – стал гадать визирь, глядя вслед удаляющемуся принцу.

Дверь темницы была все еще открыта, впрочем, Исмаил никак не мог этим воспользоваться, поскольку по-прежнему был крепко прикован к стене. Однако теперь на измученном лице узника почему-то играла загадочная улыбка.

– Что ты успел наговорить принцу? – спросил Халиль, переступая порог темницы.

– Это дело касается только меня и наследника, – ответил Исмаил. – Зачем вам нужно это знать?

– Не ты здесь задаешь вопросы! – раздраженно проговорил визирь. – Я ведь могу помочь тебе. Так сказать, облегчить твою скорбную участь.

В руке Халиля появился пузырек с какой-то жидкостью.

– Это сильный яд. Смерть от него наступает мгновенно, и человек не успевает ничего почувствовать.

– Вы повсюду носите его с собой? Наверное, бережете для себя, – усмехнулся дервиш. – В вашем положении это разумно.

Халиль не обратил внимания на дерзкие слова узника.

– Все забавляешься? – визирь приблизился к персу. – Смерть на костре ужасна и мучительна, а сейчас она грозит вовсе не мне.

Исмаил поднял на визиря глаза, в них не было ни капли страха.

– Что вы хотите взамен за свое милосердие?

– Скажи мне, кто подослал тебя. Я ведь знаю, что ты неспроста появился здесь, в Эдирне.

Дервиш рассмеялся.

– Разве я похож на человека, выполняющего чьи-то приказы? – спросил он.

– В том-то и дело, что ты не похож, поэтому-то они и выбрали тебя. Верно?

Улыбка сползла с лица отшельника, и он со всей серьезностью произнес:

– Ты поднялся очень высоко, Халиль. Султан осыпает тебя милостями, вельможи трепещут перед тобой, но однажды настанет и твой горький час. Запомни мои слова! Ибо ты ничего не знаешь о своих врагах, а они знают о тебе все!

Халиль плотно сжал губы. Происходящее напомнило ему события годичной давности, когда в одной из точно таких же темниц он разговаривал с убийцей принца Алаэддина Кара-Хизиром. В тот раз, как и сейчас, добиться ничего не удалось, но теперь визирь был уверен, что за всеми этими событиями стоят одни и те же люди.

– Я вижу, что своих хозяев ты боишься больше, чем смерти, – заключил визирь, убирая ампулу с ядом. – Но, быть может, твои ученики окажутся словоохотливее.

– Они ничего не знают, – спокойно промолвил отшельник. – Я встретился с ними только здесь, в Эдирне, и не посвящал в свои планы.

– Интересно, что это за планы? – ухватился Халиль. – Втереться в доверие к наследнику, а затем через него обрести власть?

– Не суди по себе, визирь, – брезгливо ответил Исмаил. – Власть мне совсем не нужна. Я лишь должен был подготовить Мехмеда к выполнению той великой миссии, которая выпадет ему в будущем. Мои труды не пропали даром, и теперь я знаю, что на трон взойдет человек, который сумеет воплотить наши мечты в жизнь.

– О чем ты говоришь? – схватив дервиша за край шерстяной рубахи, спросил Халиль. – К чему ты его подготовил?

– Если Аллах будет милосерден, то очень скоро ты об этом узнаешь. – Исмаил бесстрашно взирал на сановника, и на губах его играла улыбка. – Но вряд ли это как-то облегчит твою судьбу. Тебя ждет бесславный конец вдали от дома и родных, но перед смертью ты поймешь, что был всего лишь серым облаком, которое не дает солнечным лучам проникнуть на землю, и когда тебя не станет, оно наконец засияет в полную силу.

Халиль рассердился не на шутку.

– Завтра утром тебя сожгут заживо! – прошипел он на ухо персу. – Затем такая же судьба постигнет и твоих хозяев, когда я доберусь до них. Поверь, я не остановлюсь, пока не узнаю правды.

Сказав это, Халиль направился к выходу, но, уходя, успел услышать тихие слова Исмаила:

– Мне жаль тебя, великий визирь. Тебе бы отступить в сторону и прекратить свою бессмысленную борьбу, но я знаю – понимание истины придет к тебе лишь перед самой смертью.


* * *

На следующее утро под крики беснующейся толпы Исмаил и восемь его последователей были преданы огню, а останки их развеяны по ветру.

Глава 22

Франдзис

Осень 1444 года. Адрианополь – Константинополь


После казни персидского дервиша прошло уже несколько дней. Все это время султанский дворец в Адрианополе словно пребывал в состоянии глубокого траура и был закрыт для посетителей. Высокие стены и многочисленная стража надежно охраняли покой обитателей сераля, однако слухи имеют свойство проникать через любые заслоны. Так я узнал, что принц Мехмед окончательно рассорился с великим визирем, и поводом к этому конфликту послужила недавняя казнь.

Я надеялся, что эта размолвка не помешает мне закончить миссию. Тайные переговоры, которые я вел от лица императора с Халилем-пашой, закончились успешно. Теперь у Константина будет достаточно времени, чтобы закончить свое наступление на Балканах, не опасаясь реакции турок. Кроме того, я смог раздобыть весьма ценную информацию обо всем, что происходит при османском дворе.

Борьба между сторонниками Халиля и выходцами из янычарского корпуса углубляется с каждым днем, и лишь страх перед султаном удерживает обе стороны от открытого конфликта. Судя по всему, исход этого противоборства решит судьбу не только Османской империи, но и всех ее соседей, а в первую очередь Константинополя.

О результатах проделанной работы я регулярно докладывал императору в виде коротких шифрованных посланий, чтобы не разоблачить истинную цель своего пребывания в османской столице. В очередной раз закончив работу над таким донесением, я передал его слуге, снабдив того необходимыми инструкциями, после чего вернулся к себе в кабинет.

Размяв шею и протерев усталые глаза, я подошел к своему рабочему месту, где догорала одна-единственная свеча. В этот момент мой взгляд упал на письменный стол, там поверх прочих бумаг и книг лежал незнакомый пергамент, скрепленный черным воском.

По моей спине пробежал холодок, прогоняя накопленную за день усталость. Я огляделся по сторонам – в комнате, кроме меня, никого не было, да и не могло быть, но тогда откуда взялось это письмо? Полагая, что разгадка может крыться в содержании данного послания, я сломал печать и прочел следующее:

«Императору ромеев и владыке Константинополя Иоанну!

Спешу сообщить вам радостную весть – Владислав внял вашим словам и разорвал мирный договор с неверными. Сейчас он собирает армию для нового похода. Польша, Венгрия и Валахия уже готовы выступить под знаменем Христа, чтобы прогнать османов за Босфор. Но для полного успеха этих сил будет недостаточно. Ваш брат, деспот Мореи Константин, должен ускорить наступление на Балканах, чтобы турки не смогли перебросить войска для защиты своей столицы.

Но знайте, и самому Константину угрожает серьезная опасность – герцог Афин Нерио Аччьяйоли давно ведет тайные переговоры с османами и несомненно предаст деспота, едва появится такая возможность.

Прошу вас действовать незамедлительно, ибо на карту сейчас поставлено очень многое».

Подпись внизу, как и в прошлый раз, гласила: «Друг греков».

В моей голове сразу же всплыла картина годичной давности, когда я, прогуливаясь по вечернему саду, наткнулся на незнакомца в черном шерстяном плаще, от которого получил точно такое же письмо, запечатанное черным воском. Тогда в нем сообщалось о смерти османского принца Алаэддина, что впоследствии и подтвердилось. Теперь же – известие о новом крестовом походе.

Сомнений быть не могло: эти письма написаны одной и той же рукой. Но кто этот таинственный союзник, что скрывает свое имя и получает столь важные новости еще до того, как о них становится известно в Константинополе и Эдирне? И, главное, какие цели он преследует?

Поиск ответов на эти вопросы занимал теперь все мои мысли. Даже то, как это письмо попало сюда, стало интересовать меня гораздо меньше, едва я вспомнил, сколь ловко и бесшумно пробирался по саду тот загадочный незнакомец, что впервые принес мне подобную записку.

Хорошо поразмыслив, я пришел к выводу, что имею дело не с отдельным человеком, а с каким-то тайным орденом, коих мне самому было известно немало. Впрочем, ни одно из подобных тайных обществ не могло располагать такой информацией и тем более не стало бы делиться ею со мной, обычным посланником императора, не имеющим ни власти, ни богатств.

Моя голова раскалывалась от вопросов, на которые невозможно было найти ясного ответа. Наконец, отложив разгадку всех этих тайн до завтрашнего дня, я погрузился в беспокойный сон, еще не подозревая, что содержавшимся в письме предупреждениям суждено подтвердиться самым неожиданном образом.


* * *

Не успели первые лучи солнца коснуться острых шпилей минаретов главной городской мечети, как в мою дверь постучали. На пороге оказались двое рослых янычар с категорическим приказом великого визиря доставить меня во дворец.

Халиль был чем-то сильно взволнован, и, когда мы остались наедине, он протянул мне измятый листок бумаги и приказал прочесть. В османской письменности, основанной на арабском алфавите, я разбирался довольно хорошо, и потому выполнить просьбу Халиля не составило труда. Это была срочная депеша какого-то османского сановника из Румелии, и, когда я узнал ее содержимое, волнение визиря стало мне вполне понятным. Владислав действительно решился начать новый крестовый поход, хотя с момента подписания мирного договора в венгерском городе Сегеде не прошло и месяца.

«Мой таинственный знакомый опять оказался на шаг впереди», – подумал я, вспоминая содержание вчерашнего письма.

– Мы знаем друг друга довольно давно, – напрямик сказал великий визирь. – Поэтому скажи честно: твой император догадывался о затеях Владислава или, быть может, приложил к этому руку?

– Если он и знал, то не говорил мне об этом, – ответил я. – Впрочем, не думаю, чтобы император имел какие-нибудь договоренности с Венгрией. Для него сейчас куда важнее сохранить добрые отношения с султаном.

Это была ложь. Я прекрасно знал, какую опасную игру затеял император Иоанн, и осознавал ее последствия в случае неудачи. Вначале император подтолкнул Караман к войне против османов, затем позволил Орхану покинуть Константинополь, что привело к восстаниям в турецкой Румелии. И вот теперь Владислав, нарушая условия десятилетнего перемирия, собирает армию и выдвигается в поход на Адрианополь. Как тут не вспомнить недавний приезд кардинала Чезарини? Похоже, император и папский легат нашли способ убедить молодого короля в необходимости военных действий.

– Надеюсь, что твои речи правдивы, Георгий, – вздохнул Халиль, забирая письмо из моих рук. – Но я теперь не склонен доверять ни словам, ни даже клятвам христиан. Передай своему императору, чтобы он никоим образом не пытался помогать Владиславу. Иначе войска Мурада вновь окажутся у стен Константинополя, и на этот раз я ничем не смогу вам помочь.

Великий визирь Чандарлы Халиль-паша уже не раз смирял гнев султана, когда тот вновь и вновь порывался захватить столицу ромеев. Визирь не был другом греков, но и врагом их тоже никогда не стал бы, поскольку с самого раннего детства впитал любовь к нашей культуре. Воспитанный на трудах Аристотеля и Платона, часто гостивший в Константинополе, Халиль не мог устоять перед мистическим очарованием древней цивилизации, которая хотя и утратила былой блеск и роскошь, но при этом смогла сохранить свою неподражаемую глубину. И пусть свет Восточной Римской империи слабеет день ото дня, ее великое наследие не позволит угаснуть ему навсегда. В этом я не сомневался.

Визирь окинул меня задумчивым взглядом и продолжил:

– Кроме того, я хочу, чтобы Иоанн позаботился о судьбе Орхана. Шехабеддин поклялся насадить его голову на пику и отослать султану. Полагаю, что владыке такой подарок придется по душе, поэтому самозванцу впредь лучше не покидать стен Константинополя.

– Я передам василевсу ваши слова, надеюсь, что он примет их к сведению.

– Это будет для нашего общего блага, – кивнул визирь. – Но у меня есть к тебе еще один вопрос…

Халиль понизил голос и приблизился:

– Скажи мне, Георгий, кто в Константинополе посвящен в секрет изготовления жидкого огня?

Вопрос визиря поверг меня в изумление.

– Этот секрет доступен лишь немногим, – тем не менее ответил я. – Даже императору недоступны такие знания.

– Как думаешь, существует ли вероятность, что кто-то сумел выкрасть его?

– Это невозможно, – твердо заявил я. – Мастера, что трудятся над смесью, тщательно охраняются и не покидают пределов мастерских до самой своей смерти. А любой, кто попробует заговорить с ними, будет убит на месте.

Халиль кивнул, делая вид, что понял меня. Однако я заметил, что мои слова не сильно убедили его.

– Ты успокоил меня, – чуть улыбнувшись, проговорил он. – Когда собираешься обратно?

– Завтра утром, если не задержат другие дела.

– Удачного пути. Надеюсь, что в другой раз мы встретимся при более благоприятных обстоятельствах.

Мы распрощались с великим визирем, и на следующий день, до восхода солнца, я покинул все еще неспокойную после погромов столицу Османской империи.

* * *

– Откуда это у тебя? – воскликнул император, пробежав глазами по тексту письма.

– Кто-то подбросил его на мой письменный стол, – ответил я. – Об авторе мне ничего не известно.

Иоанн лукаво посмотрел на меня.

– Какой-то незнакомец проник в твою комнату, оставил это и исчез? – иронично спросил василевс. – Георгий, за кого ты меня принимаешь! Признавайся, какая-нибудь прелестница наверняка вскружила тебе голову. Это останется между нами.

Намек императора показался мне оскорбительным.

–Вы заблуждаетесь, – холодно произнес я. – Этой ночью я никого не ждал, но мой гость, похоже, и не нуждается в приглашении. Он появляется тогда, когда считает нужным, и никакие замки не могут его остановить.

– Но у тебя хранилось множество документов из тайной канцелярии! – укоризненно напомнил василевс. – Получается, этот человек запросто мог воспользоваться ими?

– Это не обычный человек, – напомнил я. – Около года назад мне уже приносили подобное послание. Тот, кто его доставил, был удивительно быстр, ловок и силен, полагаю, что здесь не обошлось без серьезной подготовки.

– Все это очень странно, – протянул император. – Но меня гораздо больше интересует, кому он служит, быть может, это происки наших врагов?

– Когда мы узнаем истинные цели автора этих строк, то без труда определим и заказчика.

– Хорошо, этим я поручаю заняться тебе лично, – распорядился император. – Обо всем, что узнаешь, докладывай мне.

Я хотел было уже уходить, когда внезапное любопытство взяло надо мной верх.

– Скажите… – аккуратно начал я. – В том письме написана правда?

– Ты о чем? – Иоанн поднял на меня изумленный взор.

– Это вы подтолкнули Владислава к новому походу?

Император откинулся на спинку трона.

– Это политика, Георгий, – сказал он. – Война все равно разразилась бы вновь, но к тому времени могло произойти все что угодно. Я лишь ускорил развязку.

– Понимаю. Но почему вы не сообщили об этом мне?

– Я не счел нужным посвящать тебя в это, поскольку не был уверен, что мои доводы возымеют действие над польским королем. В любом случае к твоей миссии в Адрианополь это не имело никакого отношения.

Император не доверял мне. Теперь это было очевидно. И за этим недоверием явственно прослеживалась рука его брата Димитрия, который, находясь при дворе, день и ночь убеждал Иоанна, что Константин и его окружение готовят военный мятеж против власти императора.

К сожалению, блестящие победы Константина на Балканах, которые принесли ему такую популярность в народе, лишь увеличивали число его врагов здесь, в Константинополе. Черная зависть терзает многих, особенно честолюбивого Димитрия, который уже пытался силой захватить власть в империи, встав во главе турецкого войска. Тогда ему помешал Константин, который пришел на помощь осажденной столице, но это лишь еще больше разожгло в нем жажду власти, и теперь Димитрий не гнушался никакими средствами, чтобы опорочить имя своего более удачливого брата.

Мне было жаль, что в столь сложный для страны период ум и энергия ромейских вельмож направлены на бессмысленную междоусобную борьбу.

Ах, если бы можно было направить их в правильное русло!


* * *

Иоанна Далматаса я встретил совершенно случайно в огромном и шумном порту Константинополя, где жизнь не останавливается ни на миг. Он стоял на пристани в обычном дорожном плаще, ничем не выделяясь из толпы. Взгляд его, устремленный в темные воды залива, был хмур и сосредоточен.

– Приветствую тебя, Иоанн! – радостно воскликнул я. – Какими судьбами ты здесь?

Услышав мой голос, Далматас посмотрел на меня и попытался улыбнуться.

– Здравствуй, Георгий! Не ожидал тебя здесь встретить! Слышал, что ты гостишь у турецкого султана.

– Султана я так и не застал, впрочем, это не помешало мне исполнить поручение императора, – ответил я, быстро заметив, что лицо Иоанна стало бледнее снега. – Но ты так и не сказал, что привело тебя в столицу. Неужели заговор против Константина оказался настолько серьезен?

Вид у Иоанна стал еще печальнее, впрочем, голос его оставался твердым:

– Ты оказался прав, Георгий. Изменники готовили удар в спину. Страшно представить, чем бы все это закончилось, не сообщи ты мне об этом. – Далматас взглянул на меня. – Среди заговорщиков были и мои друзья.

– Понимаю, – тяжело вздохнул я. – Но кому они служили? Султану, латинянам, или все-таки…

Я сделал многозначительную паузу. Иоанн понял меня и коротко кивнул.

– Ни султан, ни латиняне здесь ни при чем. Все предатели – люди царевича Феодора.

После попытки мятежа в Константинополе я уже ничему не должен был удивляться. И все же мне казалось невероятным, что царевич решился на это самостоятельно.

– Император должен об этом узнать, – твердо сказал я. – Что сделали с заговорщиками?

– Константин лишил их должностей и отправил в изгнание. – Иоанн был явно разочарован решением своего господина, – Слишком мягкое наказание даже в мирное время. А ведь сейчас идет война!

– Константин всегда был великодушен к врагам, – сказал я.

– Великодушие сейчас ни к месту, – хмуро отозвался Иоанн.

– Но ведь многие их этих людей были твоими соратниками и друзьями. Ты бы смог пролить их кровь?

Иоанн резко посмотрел на меня.

– Я проливал и родную кровь, Георгий! Но, видит Бог, не желал того. А вот теперь…

Я впервые в жизни увидел слезы этого железного, прошедшего через множество кровавых битв человека.

– Моя сестра тяжело больна, – продолжил Иоанн. – Лекари полагают, что ей уже ничем нельзя помочь. Я должен быть рядом с ней в последнюю минуту.

Теперь мне стало ясно, что заставило Иоанна покинуть ставку ромейских войск на Пелопоннесе.

Сестра Далматаса Анна оставалась единственным близким для него человеком. С самого детства они были неразлучны, а когда вся их семья погибла при штурме города Фессалоники, им оставалось полагаться только друг на друга. Эта связь оставалась крепкой даже на расстоянии – после замужества Анна уехала на далекий остров в Эгейском море, но очень часто писала своему брату. Когда супруг погиб во время кораблекрушения, у нее осталась лишь маленькая дочь и куча долгов, выплату которых взял на себя Иоанн.

Я знал, какую боль испытывает сейчас Далматас, и не находил слов, чтобы как-то утешить своего друга.

– Ты прав, Иоанн, – промолвил я, кладя руку на его могучее плечо. – Ты должен быть сейчас возле нее. Кто знает, возможно, твое присутствие окажет больше пользы, нежели все старания врачей. Я верю, что с Анной все будет хорошо, она ведь сильная женщина и всегда справлялась с любыми трудностями. Верь в это и ты.

Далматас рассеянно кивнул, глядя куда-то в пустоту, было видно, что ему сложно совладать со своими чувствами. Никогда еще я не видел его таким разбитым и потерянным. Все знали Иоанна как решительного и твердого бойца, как опытного и расчетливого стратега, но вот любящего брата, боящегося потерять единственного родного ему человека, довелось увидеть только мне.

Мы простояли на пристани еще немного, не произнося ни слова. Ветер доносил соленый запах моря, развевая императорские знамена на стенах и башнях города. Лишь перед самым отплытием Иоанн заключил меня в свои крепкие объятия, и мы распрощались.

Корабль, подгоняемый попутным ветром, быстро расправил паруса и устремился в сторону Босфора.

Какое-то время я наблюдал за удаляющейся галерой, пока та совсем не скрылась за горизонтом.

А мне предстояло еще одно дело…


* * *

Светловолосый юноша в дорожном плаще вошел ко мне в кабинет, и я понял, что мои люди успели перехватить его уже при выезде из города. Не желая тратить время на пустые разговоры, я перешел сразу к делу.

– У меня есть одно поручение. Весьма деликатного свойства. К сожалению, никому другому, кроме тебя, я не могу доверить его.

– Моя семья обязана вашему императору всем, что имеет, – ответил юноша. – Я исполню любое ваше поручение, если оно не запятнает моей чести.

– Хорошо, – кивнул я. – Как ты знаешь, крестоносцы уже выступили в поход. Вскоре они пройдут через земли Болгарского царства…

– Болгарское царство, – фыркнул юноша. – От него осталось одно название.

– И тем не менее… – с нажимом произнес я. – Когда Владислав окажется в Болгарии, он будет остро нуждаться в союзниках. Твои услуги окажутся очень кстати.

Юноша быстро ухватил мою мысль.

– Что мне делать дальше?

– Ты должен будешь найти человека по имени Константин. Он грек и, по моим сведениям, служит в королевской гвардии. Передай ему следующее…

Глава 23

Сентябрь-октябрь 1444 года

И снова – на восток!

In hostem omnia licita.

(По отношению к врагу все дозволено)

Древнеримское правило


12 сентября 1444 года

Закованная в сталь, ощетинившаяся мечами и копьями армия крестоносцев вновь двигалась на восток. Под знамена Владислава встали около шестнадцати тысяч человек, но король надеялся удвоить численность войска с помощью союзников из Сербии и Валахии, а также за счет добровольцев, которых активно привлекала церковь.

Глядя на хмурые лица солдат, я понимал, что особого энтузиазма этот поход не вызывает. Многие из них мечтали вернуться к своим семьям, увидеть родной дом и хоть ненадолго вкусить спокойной, мирной жизни. Все это им обещал договор о прекращении войны, подписанный в Сегеде с османскими посланниками. Но перемирие, заключенное на десять лет, не продлилось даже десять дней, и вместо ожидаемого возвращения домой людей стали вновь загонять в строй. Вряд ли это могло подстегнуть боевой дух войска в грядущей кампании, но выбора не оставалась – слух о начавшейся мобилизации наверняка уже достиг Адрианополя, и, если не поспешить, султан начнет действовать на опережение.

– Не нравится мне эта затея, – бубнил Джакобо, вглядываясь в окутанную туманом даль. – С такой горсткой солдат нам не выстоять против османов. Разве что султана позабавим.

Мне были понятны его сомнения. Турки с легкостью могли бы собрать армию в десять раз большую, чем у нас, но мы преимущество во внезапности. На это и опирался Янош Хуньяди, составляя план грядущего наступления. Месяц, отведенный королем на подготовку похода, воевода использовал сполна, и к середине сентября все уже было готово к наступлению. Когда воины со всех подвластных Владиславу земель собрались около города Темешвара в Трансильвании, польский владыка направил несколько писем в Валахию и Сербию, где рассчитывал получить подкрепления по пути на Адрианополь. Однако реакция союзников оказалась весьма неожиданной.

Влад Дракул, валашский господарь, недавно отпущенный султаном из плена, слишком хорошо знал, на что способны турки, и потому решил занять выжидательную позицию. А сербский деспот Георгий Бранкович и вовсе направил Владиславу письмо следующего содержания:

«Государь, я получил твое послание и, признаться, крайне удивлен подобным решением. Хочу, чтобы ты знал: сейчас у меня нет никакой возможности выступить против неверных. Тебе хорошо известно, что земля моя лежит в руинах, крепости разрушены, а поля разорены, и потому прошу: не затевай ничего против османов до окончания перемирия с султаном. К тому времени я смогу собрать достойное войско, и тогда мы вместе двинемся в поход, чтобы довершить наше славное дело. А до тех пор откажись от новой войны, ведь одному Богу известно, чем она закончится для всех нас».

Такое поведение союзников ослабило решимость Владислава, но вездесущий Чезарини не мог позволить королю отступить в самый последний момент.

– Сербский деспот так говорит, потому что боится гнева султана больше, чем гнева Господа нашего! Думаю, что по дороге на Адрианополь следует ненадолго задержаться в его резиденции в Смедереве, пусть он посмотрит на славных мужей, отправляющихся в этот поход, и, быть может, тогда его решение изменится в нашу пользу.

– Вряд ли это произойдет, – хмуро проговорил Янош Хуньяди. – Все это время Бранкович вел тайные переговоры с султаном и наверняка заключил выгодный для себя мир за нашей спиной. Боюсь, на его поддержку нам рассчитывать не приходится.

– Не может такого быть! – воскликнул Владислав, отбрасывая письмо прочь. – Георгий не только наш союзник, но и мой личный друг, я глубоко уважаю его и никогда не поверю, что он может поступить бесчестным образом!

– В таком случае вам нужно переговорить с ним лично, – предложил Хуньяди. – Отправимся в Смедерево, как подсказал вам господин кардинал.

– Что же, я поговорю с ним, – кивнул Владислав. – Уверен, он не откажет мне в помощи.


* * *

20 сентября 1444 года (окрестности Смедерева)

Богатые дары, которыми сербский деспот одарил Владислава, не могли смягчить царящего в шатре напряжения.

– Значит, мы не можем рассчитывать на твою поддержку, – медленно проговорил польский король.

Георгий Бранкович, которому был явно неприятен этот разговор, ответил:

– Я уже много раз говорил тебе: для войны сейчас не самое подходящее время. Когда ты ехал сюда, наверняка видел, в какой ужасной разрухе пребывает мое государство. Еще немного, и страну охватят голодные бунты, о каком походе может теперь идти речь, когда даже мои воины недоедают!

– Содержание твоих людей я готов взять на себя, – сказал Владислав. – Они получат и еду, и одежду, если нужно.

– Но кто тогда будет охранять мои земли и восстанавливать разрушенные города? – вопрошал Бранкович. – Пойми, я с радостью отдал бы тебе все, что имею, даже головы своей не пожалел, коль в том нужда была бы, но ты и сам видишь – мне нечем помочь тебе. Прими добрый совет, ведь я прожил достаточно на этом свете и знаю, о чем говорю: повремени со своим решением, пусть турки думают, что ты держишь свое слово, и когда пройдет достаточно времени, мы соберем такую армию, с которой султан не в силах будет совладать.

Владислав с минуту размышлял над словами деспота.

– Возможно, ты прав, – сказал наконец король. – Но поворачивать назад уже слишком поздно. Очень скоро султан узнает, что я иду на него войной, и не станет медлить с ответом. Поэтому у меня есть только один путь – наступать и побеждать врагов на их территории, пока они сами не пришли в мой дом. Поверь, я бы не пришел к тебе в столь сложный час, если бы действительно не нуждался в твоей помощи.

– Я знаю об этом, – ответил Бранкович. – Но позволь еще раз воззвать к твоей мудрости, государь. Ведь все еще можно исправить: пока не пролита кровь, договор о мире останется в силе и…

– Довольно слов! – резко вмешался в разговор Янош Хуньяди. – Мне самому не по душе этот поход, но если уж идти на турок, то идти надо всем вместе. Только так у нас появится возможность победить.

Бранкович, приподняв одну бровь, с негодованием посмотрел на венгерского полководца.

– Ты, воевода, всегда рассуждал как обычный солдафон. Тебе никогда не понять, что война – это лишь один из инструментов, с помощью которого можно добиться желаемой цели. Разумный правитель прибегает к ней лишь в случае, когда другие методы оказываются бесполезны, ибо лучше расплачиваться золотом и обещаниями, чем человеческими жизнями.

– Не тебе рассказывать мне о войне и ее последствиях, деспот! – прорычал разгневанный Хуньяди. – С мечом в руке я всю жизнь защищал страну от неисчислимых врагов и никогда не прятался за спинами солдат. В боях я потерял всех своих друзей, которых знал с детства, а моего брата турки изрубили прямо у меня на глазах. Поэтому не нужно, повторяю, рассказывать мне о цене человеческой жизни, я не раз платил эту цену и готов заплатить ее снова!

Достойные слова воеводы произвели впечатление на всех присутствующих. Даже в глазах Георгия Бранковича появилось уважение к прославленному венгерскому полководцу.

– Я не умаляю твоих заслуг, Янош, – примирительно сказал сербский владыка. – Но как только я узнал об этом походе, то сразу решил, что это твоих рук дело.

– Хуньяди здесь ни при чем, – вмешался Владислав. – Наоборот, он, как и ты сейчас, был против этого похода. Но теперь, как видишь, долг христианина возобладал…

– …над здравым смыслом, – услышал я тихий шепот Хуньяди.

– …над предрассудками, и теперь он с нами. Решайся и ты!

Георгий Бранкович печально покачал головой.

– Боюсь, мы зашли в тупик. Мне не под силу переубедить вас, а вам – меня. Прости, государь, но я осмелюсь лишь повторить сказанное: война против османов сейчас губительна для всех нас, и этот поход принесет лишь новые беды на нашу землю. Я сказал все, что хотел, теперь можешь поступать так, как велит тебе твой долг и твое сердце, но позволь тогда и мне поступать аналогичным образом. Если ты все же решишь продолжать, что начал, – нам с тобой не по пути.

Владислав вышел из шатра деспота в крайне расстроенных чувствах. Сорвав с шеи золотой медальон, он бросил его в пожелтевшую листву. Янош Хуньяди внимательно наблюдал за королем, поглаживая свои длинные, спадающие к самому подбородку усы.

– Этот урок пойдет ему на пользу, – шепнул мне воевода, однако в глазах его затаилась печаль. – Пусть знает, что в политике не бывает ни друзей, ни союзников. Впредь он будет полагаться лишь на собственные силы.

– Верно, но без помощи Сербии наш поход заранее обречен на провал, – заметил я. – В одиночку мы не выстоим против султана.

Хуньяди задумчиво взглянул на небо. Там, под грозовыми тучами, парил одинокий орел, выслеживая свою добычу. Мы молча наблюдали за ним. Вдалеке прогремели раскаты грома, и в этот самый момент кем-то метко пущенная стрела настигла птицу. Орел затрепыхался, схватил клювом торчащее из груди древко, попытался еще раз взмахнуть крыльями, чтобы улететь, но все было напрасно. Птица рухнула на землю спустя несколько мгновений, а подстреливший ее лучник уже спешил забрать свой трофей.

Воевода повернулся ко мне:

– Вот видишь, Константин. Орел безраздельно царит на небе. Он силен, быстр и уверен в себе, ибо нет другой такой птицы, что была бы способна низвергнуть его с небес. Но вот он лежит здесь, в пыли у наших ног, убитый предательской стрелой обычного наемника.

Хуньяди вздохнул.

– Судьба всегда наносит удар оттуда, откуда его ждешь менее всего. И как бы высоко ты ни взлетел, какую бы власть ни обрел, жизнь может отобрать все это в один момент. Поэтому я лучше двинусь на встречу с врагом, которого хорошо знаю, чем обзаведусь союзником, чьи помыслы мне неизвестны.

Он указал на мертвую птицу, распластавшую свои огромные крылья неподалеку от наших ног.

– Ты всерьез полагаешь, что Георгий Бранкович… – медленно произнес я.

– Может предать нас? – закончил за меня воевода. – Не уверен. Но то, что он ведет двойную игру – это для меня совершенно очевидно. Деспот неспроста тайно встречался с посланниками султана и, судя по всему, добился для себя каких-то особых условий мира. В этом случае оставаться в стороне – наиболее разумная стратегия с его стороны. Если победим мы, он сумеет укрепить свои позиции на Балканах, не пролив ни капли крови, а если победят турки – Бранкович докажет султану, что является его добрым соседом и верным слову союзником.

Воевода рассуждал здраво, но ответа на главный вопрос так и не дал: что же нам делать дальше?

– Мы продолжим поход, – словно прочитав мои мысли, сказал Хуньяди. – Владислав не лгал, когда говорил, что пути назад для него уже нет, а значит, нет его и для меня…


* * *

21 сентября 1444 года

Рано утром мы двинулись в путь. Георгий Бранкович милостиво разрешил войскам Владислава пройти через сербские земли в Болгарию и набрать добровольцев из числа его подданных. Впрочем, таких сыскалось немного – сербы еще не забыли, какие бесчинства творили крестоносцы полгода назад, возвращаясь из похода против султана. Конечно, эти преступления творили отколовшиеся от войска банды дезертиров, но, как это часто бывает, несколько паршивых овец испортили все стадо, и вернуть утраченное доверие местных жителей оказалось крайне сложно.


* * *

26 сентября 1444 года

Сегодня поздно вечером мы подошли к Видину, древней болгарской столице, которая ныне представляла собой могучую крепость, окруженную рвом, насыпным валом, и десятком оборонительных башен. Турки, прослышав о нашем приближении, успели подготовиться к длительной осаде. Собрав зерно со всей округи, они уничтожили все, что не успели свезти в амбары замка.

Попытка взять город сходу успехом не увенчалась – немногочисленный гарнизон оказал яростное сопротивление, и во избежание новых потерь Владислав приказал отвести войска.

Стало понятно, что без осадных орудий штурм Видина обречен на провал, но на их подготовку требовалось время, а как раз его у нас не было – каждый день играл на руку османам и отдалял нашу главную цель – Адрианополь. Впрочем, оставлять такую сильную крепость в тылу было неразумно, и тогда Янош Хуньяди предложил королю продолжить поход, оставив часть войск для осады Видина.

Отрядив на это около трех тысяч солдат, мы вновь двинулись в путь.

Перед нами простирались разоренные земли Болгарии, уже изрядно политые христианской и османской кровью.


* * *

5 октября 1444 года

Сопротивление видинского гарнизона было сломлено на восьмой день. Оставшихся в живых защитников казнили, а город предали огню. Подобная участь постигла и другие крепости, не пожелавшие сдаться на милость короля. Впрочем, после Видина наша армия больше нигде не встречала ожесточенного сопротивления. Часть поселений мы брали штурмом, другие, не желая повторять горькую судьбу своих соседей, сами открывали ворота. Благодаря этому нам удавалось избежать значительных потерь, да и они с лихвой перекрываются постоянно прибывающими добровольцами из числа болгар, румын, славян и других христианских народов, которые ежедневно стекаются с разных концов страны.

Вчера несколько поселений, услышав о нашем наступлении, решились на открытый мятеж против османов. Люди, схватив вилы и топоры, набросились на отряд турецкого наместника этого края. Янычары были перебиты поголовно, а сам сановник, чудом уцелев, бежал в Никополь, где и закрепился с остатками своего войска. В скором времени мы уже стояли под стенами этой крепости, готовясь к решающему штурму. Прорвать оборону Никополя было нелегко: он был укреплен не хуже Видина, а гарнизон состоял из хорошо обученных солдат.

Во время этой осады в нашем лагере появился неожиданный гость.

Влад Дракул в сопровождении своего сына Мирчи и нескольких бояр приехал на переговоры об участии в крестовом походе. Его приезд чрезвычайно обрадовал Владислава, который уже не рассчитывал, что валашский господарь откликнется на его призыв.

– Приветствую тебя, государь! – Влад Дракул ловко спрыгнул с могучего скакуна, черного, как и его чешуйчатый доспех, покрытый причудливыми узорами, напоминающими туловище сказочного змея. – Я слышал, что ты затеваешь новый поход, но не думал, что он произойдет так скоро и такими малыми силами.

Подойдя поближе, чтобы никто этого не слышал, валашский князь произнес:

– Честно признаться, не нравится мне твоя затея. Я хорошо знаю султана и уверен, что он этого так не оставит. Может, стоит заключить новый мирный договор с османами, пока еще не поздно?

– Ты повторяешь слова Бранковича, – вздохнул Владислав. – Он тоже не верит в успех нашего дела и потому остался в стороне.

– Извини, государь, но о каком успехе может идти речь? – воскликнул Влад Дракул. – Султан для охоты собирает людей больше, чем ты призвал в этот поход. Если только османы соберутся с силами…

– Довольно об этом! – раздраженно отрезал Владислав. – Если ты явился, чтобы читать мне нотации, сделал это зря. В таком случае можешь возвращаться обратно в свою горную крепость и ждать турок там, но если ты пришел, чтобы помочь, тогда я с радостью выслушаю тебя.

Проведя почти год в плену у султана по лживому навету своих врагов, Дракул не питал особой симпатии к османам, тем более что те беспрерывно совершали набеги на южные рубежи его государства. Не доверял он, однако, и Яношу Хуньяди, который в свое время приложил руку к свержению его сына с валашского престола. Именно поэтому в обмен на свое участие в походе подозрительный Влад Дракул потребовал от Владислава выполнить ряд его условий, среди которых было предоставление полной свободы от протектората Венгрии, а также гарантии безопасности ему и его наследникам в будущем.

Польский король незамедлительно согласился на все требования валашского господаря и уже был готов торжественно в том поклясться, как вдруг Дракул сказал:

– Прости меня, государь, но одной твоей клятвы будет недостаточно. Тебе ли не знать, как легко они нарушаются в наши дни?

По лицу Владислава пробежала тень. Было видно, что этот неприкрытый упрек больно ударил по самолюбию молодого короля. Но Владислав сумел справиться с собой, ведь он знал, чем рисковал, когда нарушил слово, данное султану на Библии. Да, быть может, тогда он руководствовался благородными мотивами, но отныне в глазах людей на нем всегда будет стоять клеймо клятвопреступника, и с этим придется смириться.

– Так чего же ты хочешь? – спросил Владислав. – Как я могу уверить тебя в своих словах?

Дракул пристально посмотрел на короля.

– При османском дворе я научился многому, – произнес господарь. – В частности тому, как лучше всего предостеречь своих друзей и врагов от неверных поступков, например, от предательства.

– Говори яснее! – нетерпеливо произнес Владислав.

– Я хочу, чтобы твоя сестра Ядвига какое-то время погостила при моем дворе в Тырговиште. Обещаю, там с ней будут обращаться как с госпожой, и она ни в чем не будет знать нужды.

Владислав побледнел.

– То есть ты хочешь, чтобы моя сестра стала заложницей в твоем замке и тем гарантировала нерушимость моей клятвы?

Дракул откашлялся.

– Прости, государь, но жизнь научила меня не доверять пустым обещаниям, – как бы оправдываясь, произнес валашский правитель. – Каждое слово должно быть чем-то подкреплено, только тогда можно рассчитывать на взаимное доверие.

– Как ты смеешь требовать такое?! – не выдержав, ворвался в разговор Янош Хуньяди. – Ты всего лишь вассал Его Величества! Его слово для тебя – закон!

– Спокойно, Янош, я выполню его требование, – тихо, почти шепотом проговорил Владислав. – Никто и никогда больше не обвинит меня, что я не держу своего слова.

– Ваше Величество, я бы не стал… – пытался протестовать воевода.

– Сейчас мы должны думать только об интересах этого похода, – отрезал король. – Если для этого требуется пойти на определенные жертвы, я готов это сделать.

– Не слишком ли много жертв, государь? – покачал головой Хуньяди.

– Если они помогут нам добраться до Адрианополя, то нет, – решительно произнес Владислав и затем обратился к Дракулу. – Я принимаю твои условия, князь, надеюсь, что и ты выполнишь свою часть договора.


* * *

6 октября 1444 года

Сегодня семитысячный валашский корпус переправился через Дунай и присоединился к нашим войскам под Никополем. Влад Дракул сдержал свое обещание, и Владиславу не оставалось ничего, кроме как послать гонца в Польшу с просьбой к своей сестре собираться в дорогу. Некоторое время она проведет в Валахии, в одной из укромных горных крепостей.

Янош Хуньяди не скрывал своего недовольства. Как-то застав валашского князя наедине, он вызвал его на разговор.

– Запомни, если с Ядвигой что-нибудь случится, расплачиваться за это будет вся твоя родня. Ты знаешь, на что я способен, – предупредил воевода.

– Ты хороший воин, Хуньяди, – дружелюбно отвечал ему Дракул. – Но дипломат из тебя никудышный. Мы ведь больше не враждуем, так зачем ты вновь хочешь рассорить нас?

– Я не верю тому, кто меняет сюзерена чаще, чем седло для своего коня!

Больше они к этому разговору не возвращались.

Надо отметить, что, хотя отношения воеводы и валашского князя складываются не лучшим образом, они все же могут находить общий язык, когда того требуют интересы похода.


* * *

7 октября 1444 года

Осада Никополя продолжается уже несколько дней, но особых успехов пока нет. Даже прибытие подкреплений из Валахии мало что изменило. Штурм крепости постоянно откладывается, а все попытки пробить брешь в стене оканчиваются провалом, так как в перерывах между обстрелами турки с завидной скоростью успевают ремонтировать свои укрепления.

Ситуация изменилась, когда в наш лагерь прибыло несколько перебежчиков из осажденного города. Все они оказались греками, и потому их сразу же отвели ко мне. Один из них, молодой светловолосый юноша, оказался родом из Мореи, и я быстро нашел с ним общий язык. Звали его Матфей, и происходил он из знатного болгарского рода Асеней, которые в течение ста лет правили этой страной. Текла в нем и кровь Палеологов – правящей династии ромеев, таким образом, он принадлежал к правящим домам сразу двух государств. В Никополе Матфей жил под чужим именем, благоразумно скрывая от турок свое истинное происхождение. О самом городе он знал практически все. Юноша поведал об устройстве крепости, ее слабых местах, о численности гарнизона, о древних полузабытых ходах и катакомбах, расположенных прямо под стенами, и многое другое. Остальные перебежчики подтвердили сказанное.

Когда я обо всем рассказал Яношу Хуньяди, тот не смог поверить своим ушам.

– Вы, греки, не перестаете меня удивлять, – с улыбкой произнес воевода. – Еще раз убеждаюсь, что лучше иметь вас в числе союзников. К счастью для нас, турки это пока не усвоили.


* * *

8 октября 1444 года

Незадолго до рассвета я и еще несколько десятков добровольцев, воспользовавшись подземными ходами, на которые указали перебежчики, заложили под стены города бочки с порохом, и в назначенный час непреодолимые до того укрепления превратились в руины. По сигналу воеводы тысячи воинов ринулись в образовавшуюся брешь, разя не успевших опомниться турок и захватывая одну башню за другой. Еще до полудня крепость пала, а остатки гарнизона укрылись в цитадели, где оборонялись довольно долго. Однако силы были неравны, и через несколько часов замок оказался в наших руках.

По установившейся традиции за оказанное сопротивление крестоносцы предали крепость и город огню, а с попавшими в плен турками расправлялись так же жестоко, как и в Видине. Лишь немногим посчастливилось уцелеть в этой резне, но жизнь их висела на волоске.

Сразу после падения твердыни Владислав приказал своим людям разыскать турецкого наместника живым или мертвым, однако поиски успехом не увенчались. Ходили слухи, что ему удалось сбежать из осажденного замка еще до его взятия. Впрочем, это нисколько не омрачило настроения войска, которое уже грезит о взятии Адрианополя.

Эту ночь мы проведем на руинах сожженного города. А завтра вновь двинемся в путь…


* * *

28 октября 1444 года

Прошло почти три недели со дня взятия Никополя, и я, воспользовавшись свободной минутой, вновь приступаю к своим записям.

За это время Владислав одержал множество славных побед. Войска крестоносцев словно смерч пронеслись по территории северной Болгарии, наводя ужас на османов и до основания сметая их крепости и замки. Открытого сражения турки благоразумно избегали. Отступая все дальше на восток, они открывали нам путь к Черному морю, доступ к которому имел первостепенное значение для нашего дальнейшего наступления.

Упоминая о блистательных свершениях нашей грозной армии, должен написать и о тех ужасных деяниях, свидетелем которых мне часто приходилось быть. Жестокость на войне – дело привычное, и сталкиваться с ней мне доводилось не раз, однако даже на войне существуют свои непреложные правила, которые не следует нарушать, ибо цена за это может быть слишком велика.

Чезарини и его епископы утверждают, что Бог заранее прощает все грехи тем, кто с чистым сердцем отправляется в священный поход против неверных. Однако все ли грехи можно простить? Где грань, через которую должен переступить человек, чтобы вечно гореть в аду? Разве убийство ребенка или беззащитного старика можно искупить молитвой или служением правому делу? Нет, я не верю, что убийство безоружного может быть угодно Богу, даже если оно совершается с именем Христа на устах и во имя благого дела.

Осознавая это, я с глубоким сожалением наблюдал, до какого ожесточения стали доходить некоторые мои собратья по оружию. Милосердие, о котором так много говорят с амвона церквей, здесь, в охваченном войной краю, оказалось позабыто. На жестокость по отношению к христианскому населению Болгарии наши солдаты отвечали гораздо большей жестокостью, вырезая всех мусульман на своем пути, не разбирая ни пола, ни возраста.

Во время осады крепости Шумен небольшому османскому гарнизону вместе со своими семьями удалось запереться в башне, откуда они продолжали вести огонь из луков и аркебуз. Понимая, что штурм обернется большими потерями, командир одного из отрядов приказал нести к башне все, что могло гореть. Когда вокруг башни образовалась целая гора из сухого дерева и соломы, турки поняли, какая судьба им уготована. Опустив оружие, они кричали с вершины башни, что готовы сдаться и передать себя в руки короля, лишь бы их семьи остались целы. Однако ни уговоры, ни мольбы мусульман не могли разжалобить сердца солдат, которые поднесли факелы к горючему материалу, и через несколько секунд огромное пламя уже плясало вокруг башни. Удушающий дым черными клубами поднимался к небу, заслоняя солнце и обрекая запертых в ловушке турок на мучительную гибель. Единственный выход из башни был заколочен крестоносцами снаружи, поэтому османы не могли покинуть своего убежища, ставшего для них смертельной ловушкой.

Когда огонь стал подбираться к верхним ярусам башни, турки не выдержали. В отчаянье они срывались из окон вниз, надеясь таким образом спасти свою жизнь, но европейцы предусмотрительно выставляли копья и мечи, поэтому ни одному агарянину выжить не удалось. Я был там и видел душераздирающее зрелище, когда мать в покрытой копотью одежде, утирая слезы с юного лица, прижимала к груди младенца и, что-то прошептав ему напоследок, прыгнула вместе с ним вниз, где ее уже поджидало ощетинившееся пиками христианское войско.

Я понимал, что такая жестокость – лишь ответ на бесчинства, что творили османы на захваченных христианских землях, но смотреть на это было выше моих сил[68].

Господи! Я видел много такого, о чем не желаю даже вспоминать!

Хорошо, что король не одобрял подобную жестокость и осуждал любое насилие по отношению к мирному населению покоренных им земель. Он старался поддерживать порядок в войске и не допускать бессмысленного кровопролития. Но во время взятия города Тырново Владислав явно недоглядел за своими подчиненными, и вскоре его войска погрязли в грабежах и разбое. Город был полностью опустошен. Все, что нельзя было унести с собой, – уничтожалось на месте, людей выбрасывали из домов, где их грабили, насиловали или убивали.

Узнав об этом, король пришел в неописуемую ярость. Он приказал закрыть ворота города и арестовать всех причастных к грабежам. Преступников оказалось так много, что Владислав ужаснулся и произнес:

– О Господь! За что ты послал мне такое неразумное войско! Они думают лишь о собственной наживе, а не о величии нашего святого дела!

После король обратился к провинившемся:

– Если бы вы совершили такое на моей земле, я бы повелел незамедлительно казнить вас всех до единого, ибо являюсь защитником своих владений, точно так же, как деспот Георгий Бранкович охраняет от посягательств Сербию, а князь Дракул хранит порядок в Валахии. Долгое время у этой земли не было своего защитника и некому было охранить ее народ от произвола и насилия, которые сыпались со всех сторон. Но отныне знайте все: я встану на защиту этого края и буду поддерживать здесь должный порядок подобно тому, как я делаю это в венгерских и польских землях. За любое преступление против мирных людей, проживающих здесь, будь они христиане или магометане, вы будете держать ответ передо мной и понесете суровое наказание, если ваша вина будет доказана.

Владислав сделал паузу и грозно оглядел своих солдат.

– На первый раз я прощаю ваши преступления, и пусть те, чьи руки не замараны в крови женщин и детей, ступают обратно и возвратят все, что они посмели незаконно забрать. Идите же! И запомните: мы пришли сюда не как захватчики, но как освободители. Пусть те, кто считает иначе, сегодня же покинет мое войско!

После такой пылкой речи молодого короля солдаты несколько присмирели. Конечно, восстановить причиненный ущерб было невозможно, но зато удалось избежать новых погромов и приструнить некоторых особо ретивых молодчиков.

На какое-то время порядок был восстановлен, хотя повеление Владислава пришлось по вкусу далеко не всем. Многие наемники, бродяги и откровенные преступники, прибившиеся к нашему войску, считали грабеж своим священным правом и не желали отказываться от него добровольно.

Как-то раз мы с Джакобо грелись у костра и услыхали, как несколько подвыпивших солдат стали чересчур громко высказывать свое недовольство.

– Мы проливаем кровь, а этот сосунок нас жизни учить будет! – кричали они.

– И то верно! Посмотрел бы я на него в бою! А то языком-то молоть каждый горазд!

– Да кто он вообще такой? Трусливый щенок, который и пикнуть боится без позволения воеводы!

Поток оскорблений в адрес короля превысил все мыслимые пределы, и Джакобо потерял остатки самообладания. Отложив миску и отерев рот, он подтолкнул меня локтем:

– Мне кажется, пора ощипать этих птенчиков.

Я согласно кивнул. Мы уже хотели подняться, но тут рядом с нами опустился человек в капюшоне.

– Не стоит, пусть продолжают, – тихо произнёс он. Мы с Джакобо переглянулись. Это был король Владислав! Двое его гвардейцев остановились чуть поодаль.

– Кто бы там что ни говорил, а я не стану отказываться от права, дарованного мне самими небесами! – на ноги, слегка покачиваясь, поднялся высокий наемник с глубокими оспенными рубцами на лице. – И пусть наш достославный король отправляется в пекло со своими указами!

Солдаты дружно подняли чаши, одобряя слова своего товарища

– И тебя совсем не страшит гнев Владислава? – вдруг спросил король, не поднимая капюшона.

Рябой только рассмеялся.

– Какое там! Этот мальчишка смелый только на словах, а как до дела доходит… – он смачно сплюнул себе под ноги.

– Но если наш король настолько жалок, – терпеливо продолжил Владислав. – Почему храбрецы вроде тебя не отваживаются сказать ему это в глаза?

Наемник скривился, окинул взглядом своих друзей и, глотнув из кружки, произнес:

– Если бы здесь был король, я бы легко повторил каждое свое слово, да ещё и харкнул в рожу, чтобы оно получше усвоилось.

На этот раз рябой засмеялся один. Его дружки молча опустили головы, а Владислав, поднявшись на ноги, медленно подошел к наемнику:

– Что ж, у тебя есть такая возможность.

Он сбросил с головы капюшон, и смельчак остолбенел. Сидевшие вокруг костра вояки также уставились на короля, лишившись дара речи.

– Государь, я… – откашлявшись, начал наемник, но ничего более внятного выдавить так и не сумел.

Владислав еще некоторое время взирал на обескураженного воина, а затем пошел прочь, не говоря ни слова.

Не могу даже представить, какие мысли роились в голове короля в тот вечер, но на следующее утро меня разбудил непонятный шум. Выглянув наружу, я увидел, что, несмотря на моросящий дождь, в лагере царит небывалое оживление. Солдаты стекались к обозным повозкам, но никто толком не мог сказать, что там случилось. Набросив на себя плащ, я выскочил из палатки.

День выдался холодным и серым, а мелкий дождь очень быстро сменился сильным ливнем. Я вымок до нитки, но продолжал упрямо протискиваться сквозь толпу, пока не увидел штандарт Яноша Хуньяди.

Воевода стоял под тентом и сурово глядел на небольшую площадку, оцепленную мадьярскими воинами, – там возле огромного раскидистого дуба замерли трое. Я разглядел в одном из них рябого наемника, которого видел накануне. Он был облачен в длинную перепачканную грязью робу и что-то громко выкрикивал, но его слова утопали в шуме дождя.

Каким-то чудом мне удалось пробраться к воеводе.

– Что здесь происходит? – отдышавшись, спросил я.

– Правосудие, – коротко ответил Хуньяди и указал перед собой.

Только теперь я увидел, что через одну из ветвей дуба перекинута веревка с петлей и было ясно, кому она предназначается.

Позади послышался ропот. Воины быстро расступились, и перед нами появился сам король Владислав.

– Янош, по какому праву ты это устроил? – никогда прежде я не видел короля таким разгневанным. – Немедленно прекратить!

Воевода с почтением поклонился владыке.

– Государь, теперь это невозможно сделать. Преступник понесет наказание.

– Для меня нет ничего невозможного! – Владислав старался перекричать дождь. – Выполняй!

Все командиры сейчас с интересом наблюдали за происходящей склокой. А на площади тем временем шли последние приготовления к казни. Приговор был зачитан и теперь дело оставалось за палачом.

– Ваше Величество, – с нажимом произнес Хуньяди, глядя на короля. – Вы, конечно, можете помиловать преступника, но, сделав это, совершите ужасную ошибку.

Воевода указал на обвиняемого.

– Этот человек не только прилюдно оскорбил вас, но и высмеивал ваши приказы. Простить такое – означает посеять глубокую смуту.

По лицу короля струились капли дождя. Сейчас он казался намного моложе своих лет. Я видел нерешительность в его глазах, они будто искали поддержки и совета.

– Государь, никто не смеет ставить под сомнение ваш авторитет, – заключил Янош Хуньяди.

– Воевода прав, – из-за спины короля появилась фигурка кардинала Чезарини. – Любое неповиновение губительно и должно пресекаться на корню.

В это время палач уже набрасывал веревку на шею обвиняемого. До сих пор наемник лишь молил о пощаде, а теперь лицо его вдруг ожесточилось, и он воскликнул:

– Владислав! Будь ты проклят! Пусть тебя постигнет самая ужасная и позорная смерть, какую…

Он не успел договорить. Палач выбил опору, и наемник задергался в предсмертной агонии.

Владислав еще некоторое время смотрел на мертвое тело, а затем молча повернулся и двинулся прочь.

В тот день он больше не покидал шатер и никого не принимал к себе.


* * *

4 ноября 1444 года

Валахи весело пировали на развалинах крепости Петрец – последнего крупного оплота турок в Северной Болгарии. Эта твердыня покорилась благодаря смекалке Влада Дракула, который с небольшим отрядом сумел овладеть ее укреплениями еще до прибытия основных сил.

Впечатлённый этим зрелищем, король даровал своему союзнику часть отвоеванных крестоносцами земель южнее Дуная. От похвалы не удержался и вечно недовольный Янош Хуньяди. И действительно, всадники Влада Дракула уже давно зарекомендовали себя с лучшей стороны, оказавшись непревзойденными следопытами и опытными разведчиками. Благодаря им наша армия продвигалась гораздо быстрее, изыскивая для прохода неведомые дотоле тропы.

Теперь на пути к берегам Черного моря нам осталось преодолеть последнее серьезное препятствие – крепость Варну.


* * *

7 ноября 1444 года

Матфей Асень оказался не так прост, как мы думали. Несмотря на свой довольно юный возраст, он имел большое влияние на греческую общину Болгарии и, поступив на службу к Владиславу после взятия Никополя, воспользовался своими связями. Благодаря его стараниям нам удалось занять целый ряд крепостей и городов, не встречая никакого сопротивления. Греки, составляющие большинство в этой части страны, сами расправлялись с османскими гарнизонами еще до момента, как наша армия появлялась на горизонте. Турки пытались подавить такие выступления, но силы были неравны, и вскоре стало ясно – северная Болгария окончательно сбросила с себя ярмо султана.

Владислав по достоинству оценил труды юноши и пожаловал ему чин капитана королевской армии. Я был доволен, что, кроме меня, у короля будет служить еще один грек, тем более уроженец Пелопоннеса. Мне было известно, что Матфей и сам давно не бывал на родине, поэтому мы часто предавались сладостным воспоминаниям о прекрасном крае, в котором прошло наше детство. Впрочем, война – не лучшее время для мечтаний, и о скором возращении домой думать было еще рано.

Вечером шестого ноября мы наконец услышали шум прибоя – Черное море было уже совсем близко, и ключом к нему служила прибрежная крепость Варна. Мощные каменные стены, глубокий ров и наверняка немалый гарнизон – все говорило, что битва за нее будет кровавой.

Разбив палатки вокруг города, Владислав созвал командиров на военный совет, но едва начавшееся обсуждение было прервано – запыхавшийся гонец сообщил, что в лагерь прибыла делегация посланников из Варны. Когда же король пригласил их и внимательно выслушал, стало ясно, что жители готовы покориться Владиславу при условии, что их жизни и имуществу не будет причинен ущерб. Король, разумеется, согласился, и уже вечером я стоял на крепостной башне, наблюдая за темно-синими волнами Черного моря. Мерный шелест прибоя навевал мне воспоминания о родном доме…


* * *

8 ноября 1444 года

Расположившись в Варне, Владислав стал готовить план грядущего наступления на юг – прямо в сердце Османской империи.

– Насколько мне известно, дорога на Адрианополь для нас открыта, и, если мы будем продвигаться без промедлений, столица падет к нашим ногам уже к середине декабря, – начал свою речь Хуньяди, разворачивая карту. – Правда, на этот счет у меня есть сомнения…

– Что же тревожит тебя, Янош? – спросил король.

– Меня беспокоит, что до сих пор мы не встречали серьезного сопротивления со стороны османов. Те города и крепости, что мы сумели захватить, зачастую охранялись небольшими и плохо обученными гарнизонами, однако и этого оказалось достаточно, чтобы причинить нам изрядный ущерб. А что в таком случае будет под стенами Адрианополя, на защиту которого поднимется вся регулярная армия Румелии, превосходящая нас числом и вооружением?

– Разве тебя это когда-то останавливало? – улыбнулся Владислав. – Турки уже не раз обладали перевесом в силах, но ты всегда одерживал над ними верх.

– Одно дело – драться на своей земле, а совсем другое – лезть зверю в логово, – возразил воевода. – Нам предстоит пройти свыше ста двадцати миль по территории врага, и на этом пути у нас не будет союзников, как это было раньше.

– Греки с готовностью поддержат наше дело! – выпалил Матфей Асень, который теперь получил право присутствовать на заседаниях военного совета.

– Не сомневаюсь, но греческих поселений на нашем пути будет не столь много, чтобы мы смогли рассчитывать на серьезную поддержку с их стороны, – ответил ему Хуньяди. – К тому же османы наверняка уже приняли соответствующие меры.

– Что же ты предлагаешь, воевода? – не вытерпел Владислав. – Не можем же мы отступить, когда до Адрианополя рукой подать?

Янош Хуньяди самодовольно оглядел присутствующих.

– Нет, отступать теперь было бы глупо, – сказал он. – Но идти на верную смерть – тоже не самый удачный выбор. Без своего султана османы наверняка соберут все свои силы под стенами столицы, а это, даже не считая ополченцев и наемников, без малого сто тысяч солдат. К слову, у нас в войске людей вчетверо меньше.

Воевода сделал паузу, чтобы все могли как следует взвесить его слова, и тут же продолжил:

– Тем не менее мы сможем взять столицу османов, если получится отвлечь часть их сил на юг.

– Каким же образом? – вступил в разговор валашский князь.

– В этом нам поможет наш старый и добрый союзник – предводитель албанцев Георгий Кастриоти-Скандербег. Я уже заручился его поддержкой, и он готов начать наступление.

По лицу Владислава пробежала тень недовольства.

– Янош, ты мне об этом ничего не сообщал.

– Простите, государь, я сознательно скрыл от вас эту информацию, – сказал воевода. – Скандербег хотел присоединиться к нашим войскам еще месяц назад, но Георгий Бранкович не позволил ему двигаться по территории Сербии, и ему пришлось возвращаться в Албанию.

– Бранкович запретил ему соединиться с моим войском? – удивился Владислав. – Но почему?

– Я говорил вам, что не стоит доверять сербскому деспоту. Он слишком многим обязан султану… Впрочем, сейчас наша главная задача – Адрианополь, и если Скандербег начнет свое наступление немедленно, я уверен, нам хватит сил взять османскую столицу и положить конец притязаниям султана на христианские земли в Европе.

Речь воеводы, как всегда, была убедительна, и все как один поддержали его план. Однако одобрительный гул неожиданно прервал валашский князь:

– Все это, конечно, звучит хорошо. Но что, если на помощь осажденному городу прибудет султан со всей своей анатолийской армией?

Янош перевел взгляд на сидящего в углу Джулиано Чезарини.

– Это вопрос к вам, Ваше Преосвященство, – язвительно проговорил воевода. – Вы, кажется, обещали, что нога турецкого султана не ступит на европейскую землю до тех пор, пока мы не возьмем Адрианополь?

Кардинал встал со своего места и подошел к столу. Горделиво вскинув подбородок, он произнес:

– Да, я действительно говорил об этом и повторю еще раз. Венецианский флот, посланный нам в помощь Его Святейшеством, перекрыл Босфор, и теперь ни один турецкий солдат не сможет перебраться из Азии в Европу без нашего позволения.

– А если султан найдет другой способ для переправы? – вновь спросил Дракул.

– Какой же? – удивленно развел руками Чезарини. – Если только он не умеет плавать как рыба или за это время не отрастит себе крыльев, ему никогда не пересечь пролив. В этом я полностью убежден.

– В таком случае я поддерживаю твой план, Хуньяди, – сказал, вставая, валашский князь. – Мой сын Мирча прибудет завтра со свежими подкреплениями, думаю, тогда мы и будем выступать.

Предложение Дракула было одобрено всеми, и на этом совещание завершилось. Владислав сразу же поспешил в свои покои, где его давно дожидалась прекрасная дочь коменданта крепости, Хуньяди по привычке отправился проверять караулы, а валашский господарь исчез неизвестно куда. Оставшись в одиночестве, я решил немного побродить по замку. Солнце давно уже скрылось за горизонт, и ночь неуклонно вступала в свои права. Со стороны моря дул сильный, пронизывающий ветер, доносивший запах водорослей. Завернувшись в теплый плащ и усевшись на камни, я закрыл глаза и мысленно вернулся в Патры, в свой родной дом, стоявший на берегу вечно неспокойного моря и навсегда покинутый мной и моими родными. Воспоминания сменялись одно другим, и я уже было провалился в спокойный и безмятежный сон, как вдруг услышал шаги. Открыв глаза, я заметил Матфея Асеня. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и не сводил с меня глаз.

– Что ты делаешь здесь в такой час? – спросил я.

– Хотел поговорить с тобой без свидетелей, Константин, – ответил он.

Тревожное предчувствие овладело моей душой, и я на всякий случай нащупал рукоять кинжала, подаренного мне королем Владиславом.

– Почему такая секретность?

– Секретность нужна не мне, а тебе, – ответил юноша. – Ведь разговор пойдет о твоей семье.

Услышав это, я едва не лишился дара речи, впрочем, Асень не позволил мне задать ни единого вопроса и продолжил говорить как ни в чем не бывало.

– Твой отец разыскивает тебя. Он знает, что ты жив.

Я глубоко вздохнул, подавляя растущее волнение.

– Мой отец… С ним все в порядке? Это он отправил тебя ко мне?

– С ним все хорошо, но не спрашивай меня о большем, – качнул головой Матфей. – Я служу другому человеку, который, судя по всему, к тебе благосклонен.

У меня было еще много вопросов, но я не стал торопиться.

– Пусть ни отец, ни твой хозяин не беспокоятся. Едва Владислав закончит эту войну, я вернусь на Пелопоннес.

Матфей Асень снова покачал головой.

– Как раз этого делать не нужно, – произнес он. – У тебя слишком много врагов, Константин, и мне кажется, что весть о твоем возвращении на родину придется им не по вкусу.

– Я не боюсь умереть!

На лице Матфея появилась усмешка. Теперь он казался намного старше и мудрее своих лет.

– Храбрость – хорошее качество, но не надо путать ее с глупостью, – спокойно произнес он. – Если ты желаешь умереть – возвращайся на Пелопоннес, а если все-таки хочешь увидеть семью, тогда поезжай в Константинополь.

Слова Матфея лишь порождали новые вопросы.

– Почему ты помогаешь мне?

– Я лишь исполняю поручение, – пожал плечами Асень. – Впрочем, мы во многом похожи – оба изгнанники, и оба под страхом смерти вынуждены скрывать свои настоящие имена. Но придет время, и мы заберем то, что нам положено по праву рождения.

Сказав это, он похлопал меня по плечу и пошел прочь. Звук его шагов быстро потонул в шуме морского прибоя.


* * *

Мирча

Мирча во весь опор гнал коня по извилистой лесной дороге. Княжич был отменным наездником, с самого раннего детства отец учил его держаться в седле. Теперь от этого умения зависела не только жизнь самого Мирчи, но и десятков тысяч других.

Он оглянулся. Погоня, кажется, отстала, но нельзя было сказать об этом наверняка – сгустившаяся тьма могла легко обмануть даже самый зоркий глаз. Княжич поднял голову к небу и в сотый раз возблагодарил Бога – без его помощи ему бы никогда не выбраться из той жуткой передряги, в какую попал его небольшой отряд. Теперь все его спутники, скорее всего, мертвы, а если кому и довелось уцелеть… Что ж, лучше бы им тоже поскорее принять смерть, ибо ожидающая их участь была весьма печальна.

Мирча прикрыл глаза, стараясь восстановить в голове картину произошедшего. Он помнил, как запыхавшийся Хенрик, его оруженосец, ворвался в пиршественный зал, заявив, что видел неподалеку от замка небольшой отряд турок. Помнил, как вместе с двумя дюжинами добровольцев выехал за пределы крепости и отправился прочесывать ближайшие леса, полагая, что это будет лишь обычная прогулка. Помнил он и полчища турок, которые налетели так неожиданно и стремительно, что многие из его товарищей даже не успели коснуться эфесов своих мечей, как были изрублены на куски саблями. Бедный Хенрик упал с лошади, нашпигованный десятком стрел, а верный Михай, грудью бросившись на защиту княжича, успел зарубить несколько вражин, прежде чем чье-то копье насквозь пробило его нагрудник. Сам Мирча спасся только чудом. Погнав коня прямо на турок, он смял нескольких супостатов и не оглядываясь галопировал до тех пор, пока его преследователи окончательно не отстали.

Немного переведя дух и оглядевшись по сторонам, Мирча понял, что заблудился. Солнце уже клонилось к закату, и нужно было отыскать дорогу в крепость до того, как тьма окутает все вокруг, тем более что здешние леса, похоже, вовсю кишели турками.

Заприметив вдалеке небольшое взгорье, Мирча направился к нему и, взобравшись наверх, внимательно осмотрелся вокруг. Далеко на западе можно было разглядеть купола храма святого Марка, который находился неподалеку от вверенного ему замка. Обрадовавшись своему открытию, Мирча хотел было уже пуститься в путь, но тут его опытный глаз охотника заприметил кое-что еще. От увиденного кровь застыла в жилах княжича. Он не мог поверить, что видит эту картину наяву, однако внимательно присмотревшись, Мирча, к своему ужасу, понял, что не ошибся.

С юга двигалось, а точнее разливалось огромное живое море. Поднимая тучи пыли, оно спускалось с гор, покрывало холмы, заполняло долину и текло дальше, не имея ни конца, ни края. За свою жизнь Мирча успел повидать немало, но такое гигантское скопление людей, лошадей и повозок он наблюдал впервые. Нечего было и думать, чтобы подсчитать даже приблизительную численность этого воинства, ибо солдат там было что звезд на небе. Мирча как завороженный следил за этим бесконечным человеческим потоком, пытаясь разглядеть знамена и другие атрибуты наступающей армии, но сумерки постепенно сгущались, и увидеть что-либо, кроме черной движущейся массы, теперь было невозможно.

Княжич пришпорил своего коня и поспешил на север. Он понимал, что от него теперь зависит очень многое…


* * *

В Варну Мирча прибыл с первыми лучами солнца. Он скакал всю ночь, но усталости практически не чувствовал. Оставив коня на попечение Гавриила, главного отцовского конюха, княжич сразу же направился в покои валашского господаря.

Влад Дракул к тому времени уже проснулся и в одиночестве доедал свой завтрак – кашу с медом и изюмом, когда в комнату влетел Мирча. Князь тут же прервал свою трапезу и изумленно воззрился на сына.

– Ты почему здесь? – непонимающе спросил он. – Мы ждали тебя только к вечеру…

– Нет времени объяснять, отец! – перебил запыхавшийся Мирча. – Ты должен немедленно отвести меня к королю, у меня для него есть важные новости.


* * *

– Турки, говоришь? – с сомнением в голосе произнес Янош Хуньяди. Он никак не мог в это поверить. – И сколько же их?

– Им нет числа, – отвечал Мирча. – Легче сосчитать капли в океане, чем людей в этом войске.

– А не лжешь ли ты? – прищурившись, спросил воевода.

– Мой сын не лжет! Никогда! – вступился Влад Дракул. – Он, быть может, еще юн, но далеко не глуп, чтобы такие шутки с нами шутить.

В зале воцарилась напряженная тишина. Рассказ княжича поверг многих в смятение, ведь никто не ожидал, что османы окажутся здесь, под самым носом, да еще и в таком количестве.

– Если твой сын действительно не лжет, значит, тут есть лишь одно объяснение: султан каким-то образом сумел перевезти свои войска через Босфор, – медленно проговорил Хуньяди.

– Такого не может быть! – оживился Чезарини. – У турок слишком мало кораблей, чтобы прорвать нашу блокаду! Не могли же они перелететь по воздуху, в самом деле!

Янош с горькой ухмылкой посмотрел на кардинала.

– Флот у султана невелик, это верно, зато достаточно золота. А оно, как известно, может творить и не такие чудеса.

Чезарини облизал пересохшие губы, готовясь дать ответ на усмешку воеводы, но тут вмешался Владислав.

– Нет сомнений, что султан сумел перебросить свои войска через Босфор, ибо кто еще мог привести такую огромную армию? – с легким раздражением произнес он. – Но не столь важно, как это произошло. Сейчас гораздо важнее решить, что нам делать дальше.

Тут поднялся Янош Хуньяди:

– Дорога до Адрианополя – ужаснее и тяжелее любой возможной битвы. Османы опять бы заставили нас идти по выжженной земле, изматывая ночными нападениями и вылазками. Даже покорив их столицу, мы не смогли бы сокрушить их мощь, и вскоре султан вернул бы утраченные территории. Но теперь сама судьба дает нам шанс положить конец турецкой угрозе на многие десятилетия вперед!

Воевода прошелся по залу, вглядываясь в лица своих офицеров, затем бросил взгляд на короля и продолжил:

– Султан идет сюда со всей своей армией, надеясь задавить нас числом. Тем лучше! Нам не придется гоняться за ним по всей Румелии! Разрешим все наши споры здесь, у стен Варны!

Владислав задумчиво опустил голову и глухо произнес:

– Но у нас слишком мало людей, сможем ли мы выстоять?

В ответ воевода обнажил свой клинок.

– Этот меч прослужил мне много лет и еще ни разу не подводил в бою. Я уверен, что он не подведет меня и впредь, а теперь скажите, государь, разве я когда-нибудь подводил вас, давал дурной совет или указывал неверный путь?

Владислав покачал головой.

– В таком случае собирайте людей! – провозгласил воевода, убирая меч в ножны. – Султан идет сюда со всей своей свитой, и мы должны оказать ему достойный прием!

Глава 24

Халиль-паша

Подготовка к войне

Визирь нервно бродил по залам дворца, ожидая известий из Анатолии. Прошло уже две недели с тех пор, как его брат Махмуд отправился к султану, чтобы сообщить о новом вторжении крестоносцев. С собой он вез письмо от Мехмеда, который просил своего отца как можно скорее вернуться для защиты столицы. Написанное рукой наследника, это послание от начала и до конца было продиктовано Халилем, который как никто другой осознавал опасность, нависшую над Османским государством.

Впрочем, Мехмед был уверен в своих собственных силах и желал разделаться с крестоносцами самостоятельно.

– Я лично поведу армию против неверных, – заявил Мехмед на заседании совета, однако Халилю такая идея пришлась не по душе.

– В первую очередь мы должны думать о защите столицы, – сказал он. – Янош Хуньяди – опытный командир и наверняка воспользуется любой нашей оплошностью. А сражаться с ним сейчас, когда большая часть нашего войска находится в Анатолии, – это безумие!

Сановники дружно поддержали первого визиря, и Мехмеду вновь пришлось отступить. Принц уже давно не чувствовал поддержки среди своих придворных и прекрасно понимал, что реальной власти не имеет. Османская аристократия, во главе которой сейчас стоял Халиль, была сильна и не переставала вмешиваться в дела империи. Даже всемогущий отец Мехмеда, султан Мурад, был вынужден согласовывать с ними многие свои решения. Именно знать контролировала все финансовые потоки в государстве, регулярно пополняя казну правителя, оплачивая военные и другие расходы падишаха. Мурад никогда не брезговал занимать деньги и у самого визиря, впрочем, возвращать долги он не спешил, а тактичный Халиль никогда не напоминал ему об этом, выдавая своему повелителю очередную крупную сумму на текущие нужды.

Мехмед уже успел осознать, сколь опасно для него такое положение дел, ведь не имея рычагов влияния на своих приближенных, невозможно управлять государством. Сложившуюся систему нужно было срочно менять, но для этого он должен стать по-настоящему сильным правителем. Сокрушить старый порядок, чтобы выстроить новый – вот что отныне двигало молодым принцем, но он знал, что время для этого еще не пришло.

Тем временем столица вовсю готовилась к осаде. Рабочие, согнанные сюда со всех окрестных областей, трудились день и ночь, возводя новые укрепления и копая гигантский ров, который вскоре был до краев наполнен водой из протекающей возле города реки. В Эдирне свозили бесчисленные припасы и оружие, сюда же, захватив с собой весь свой нехитрый скарб, бежали жители соседних деревень. Халиль пристально следил, чтобы вновь прибывшие не сеяли панику среди жителей города – недавние погромы, приведшие к казни персидского еретика, и так обошлись казне слишком дорого.

На Балканах тем временем продолжало бушевать восстание принца Орхана. В большинстве случаев власти оказались не в силах совладать с толпами взбунтовавшегося народа и умоляли султана прислать регулярные войска. На этот призыв явился безжалостный Шехабеддин, который менее чем за месяц очистил от мятежников всю Румелию. Потеряв всех своих людей, Орхан поспешил вновь укрыться за неприступными стенами Константинополя. Узнав об этом, Шехабеддин пришел в небывалую ярость. По его приказу несколько греческих деревень были стерты с лица земли, а дорогу украсили колья с еще трепыхавшимися телами.

Но даже жестокое подавление мятежа не могло ничего изменить, и с наступлением октября положение империи стало еще хуже. Крестоносцы брали один город за другим, убивая всех мусульман на своем пути, а их армия тем временем продолжала прирастать все новыми добровольцами. Восстания гремели уже по всей Болгарии, и турецкие войска были не в силах контролировать эту территорию. Комендант Никополя Фейриз-бей, предчувствуя скорую осаду своей крепости, умолял визиря прислать ему свежие подкрепления, но Халиль ничем не мог ему помочь – он сам остро нуждался в людях.

Единственное, что могло хоть как-то исправить ситуацию – это немедленное возвращение султана из Анатолии. Но ответа от Мурада до сих пор не было, и визирь не знал, получил ли повелитель его послание.

«Махмуд давно уже должен был вернуться, – переживал Халиль. – Не приключилось ли с ним чего?» Эти мысли визирь старательно гнал от себя, но они возвращались снова и снова, подобно надоедливой мошкаре.

Но все опасения оказались напрасными – Махмуд вскоре вернулся из своего долгого путешествия и привез с собой ответ падишаха. Распечатывая письмо, Халиль был уверен, что отныне большая часть его проблем останется позади. Но он ошибался.


* * *

«Сын, мой! – такими словами начиналось письмо падишаха. – Покинув Эдирне, я передал тебе в управление свое государство, и отныне его судьба находится целиком в твоих руках. Ты больше не принц, ты – государь, а первейший долг любого государя – защищать свои земли и свой народ. Сумей же и ты сделать это, как делал перед этим я и все твои славные предки».

Это был отказ. Мурад хотел, чтобы его сын сам справился с крестоносцами, доказав право занимать османский престоле. Но Халиль знал, что Мехмед не способен в одиночку справиться с этой угрозой. Опрометчивое решение султана могло обернуться страшными последствиями для всей империи…

– Нам нужно любой ценой убедить вашего отца вернуться из Анатолии, – неустанно твердил Халиль, обращаясь к принцу. – Вы и сами должны понимать, что от этого зависит будущее империи. Я попробую составить еще одно письмо…

– Нет, – твердо прервал визиря Мехмед. – Я сам продиктую ответ отцу.

Вызвали придворного кятиба[69], и Мехмед, недолго думая, начал диктовать:

«Отец! Я знаю, что долг правителя – защищать своих подданных, но твои подданные до сих пор считают правителем тебя. Если это так, тогда приходи и защити их! Если же ты в самом деле считаешь правителем меня, то как правитель я приказываю тебе прийти и защитить их!»

Мехмед помолчал несколько секунд, над чем-то размышляя, а затем произнес:

– Это все, запечатайте и отправьте с гонцом.

Писарь покосился на Халиля, и тот коротко кивнул. Лучше написать, пожалуй, не мог и он сам.


* * *

На этот раз Махмуд принес добрые вести. Письмо Мехмеда, похоже, произвело впечатление на султана. Он, спешно заключив перемирие с беем Карамана Ибрагимом, повернул свои войска на запад и быстрым маршем двинулся к Босфору. Тут, правда, возникла еще одна трудность – пролив оказался перекрыт огромным христианским флотом. Решение этой проблемы взял на себя Халиль.

Великий визирь знал, что охрану Босфора взяли на себя венецианцы – союзники крестоносцев и Владислава. Их флот был силен, однако неподалеку находилась не менее внушительная эскадра кораблей из Генуи. Хотя генуэзцы сохраняли нейтралитет, их давняя вражда с Венецией была всем хорошо известна. Этим и воспользовался визирь.

Он предложил капитанам генуэзских судов щедрую плату за каждого османского солдата, которого перевезут через Босфор. Прельщенные выгодным предложением, они быстро согласились, и тогда Халиль заплатил еще и некоторым венецианцам, рассчитывая, что те не станут препятствовать переброске султанских войск.

Теперь, стоя на западном берегу пролива, он с удовлетворением наблюдал, как его план воплощается в жизнь. Некоторые христианские корабли попытались помешать генуэзцам осуществить задуманное, однако турки открыли по ним такой шквальный огонь из пушек, что европейцы были вынуждены быстро отступить.

Когда султан вступил на землю Румелии, Халиль упал к его ногам:

– Я счастлив, что вы вняли моим словам, повелитель, – пролепетал визирь. – Без вас мы все пребывали в глубоком смятении.

– Брось это, Халиль, – Мурад поднял визиря с земли и похлопал того по плечу. – Лучше поведай мне обо всем, что у вас здесь происходило. Особенно хочу услышать о сыне.

Рассказ визиря занял почти всю дорогу до Эдирне, за все это время Мурад не проронил и двух слов, а когда Халиль закончил, султан и вовсе замолчал, погрузившись в свои мысли. Лишь когда процессия достигла столицы, лицо Мурада прояснилось. Люди высыпали за стены города, чтобы приветствовать своего владыку. Среди бесчисленной толпы то и дело попадались паши, беи, улемы, купцы и янычары. Не было здесь только Мехмеда.

Принц встретил отца во дворце. Неуверенно подойдя к султану, он поклонился, ожидая, что тот обрушится на него с гневной речью. Но Мурад заключил сына в объятия, после чего назидательно сказал:

– Последний раз я пришел тебе на помощь, Мехмед. После этого похода я удаляюсь в Манису, и отныне ты будешь рассчитывать только на свои силы.

Мехмед молча кивнул.

–Запомни, – продолжил султан. – Если мне еще хоть раз придется вернуться в Эдирне во главе войска, ты лишишься своего трона навсегда.

– Я не разочарую тебя, отец. Обещаю, – напыщенно произнес принц. – Но мне хотелось самому отправиться в поход против неверных…

– Нет! Тебе надлежит остаться здесь, – категорично ответил султан. – Никто не знает, чем закончится моя встреча с Владиславом, и, если удача отвернется от меня, тогда ты продолжишь борьбу.


* * *

Султан не стал долго ждать и спустя три дня выступил в путь. На этот раз Халиль отправился вместе с ним, оставив Мехмеда под надзором своего верного друга Исхака-паши.

Многотысячное войско змеей продвигалось на северо-запад, туда, откуда приходили ужасные известия о взятии и разграблении османских крепостей, о казнях и издевательствах над правоверными мусульманами. Ненависть к крестоносцам росла день ото дня, как и число добровольцев, тоненькими струйками вливающихся в огромную реку султанской армии.

Сам Халиль ехал верхом позади султанского эскорта. Слабые лучи осеннего солнца ласкали его иссеченную морщинами кожу. Да, он был уже далеко не молод, но сейчас его кровь, как и прежде, клокотала в жилах. Визирь смертельно устал от дворцовых интриг, скучных государственных отчетов, заискивающих вельмож и был готов скорее сложить свою голову на бранном поле, чем вернуться назад в однообразные серые будни. А ведь когда-то Халиль был ловок и силен, не раз он возглавлял атаку на врагов и крушил их нестройные ряды. За непревзойденную храбрость султан Мехмед, отец нынешнего падишаха, вручил ему золотую саблю, которую Халиль до сих пор бережно хранил в своем имении. Но те времена давно прошли, и визирь стал потихоньку забывать вкус битвы, азарт боя, холодные ночи под открытым небом и скромный ужин в окружении боевых товарищей… Эх! Какое замечательное это было время!

– Приветствую тебя, визирь! – неприятный, но знакомый голос безжалостно вырвал Халиля из забвенья. – Решил наконец покинуть столицу?

Халиль машинально обернулся, хотя уже знал, кого он там увидит. Верхом на гнедом жеребце ехал Заганос, а на его почерневшем от долгого пребывания в ссылке лице играла ехидная улыбка. Он исхудал, в его бороде появились серебряные нити, но глаза пылали лихорадочным блеском, как у человека, готового на все ради своей цели. Халиль инстинктивно почувствовал, что из своего изгнания он вернулся еще более опасным врагом.

– Ты тоже здесь? – настроение визиря испортилось за одно мгновение, но он старался скрыть свое негодование, смешанное с удивлением. – Мне казалось, что ты должен быть сейчас в Анатолии. Я ведь отправил тебя туда защищать восточные границы нашей империи.

– Повелитель поручил мне выполнить одну важную миссию здесь, в Румелии, а заодно позволил присоединиться к походу против крестоносцев. Иншаллах[70], мы проучим этих неверных псов.

– Иншаллах, – отозвался Халиль. – Ну а после ты опять вернешься в Анатолию?

– Нет, султан хочет, чтобы я остался возле Мехмеда в столице, – глаза Заганоса торжествующе сверкнули. – Его сын по-прежнему нуждается в наставнике, так что теперь мы будем видеться чаще.

Визирь скрежетнул зубами. Сослав Заганоса в отдаленную восточную провинцию, он думал, что смог отделаться от него навсегда! Но этот негодяй каким-то образом смог втереться в доверие к султану и вновь заслужить его благосклонность. Что ж, покончить с ним можно и после, главное – не совершать прежних ошибок и действовать наверняка.

В таких делах у Халиля уже был немалый опыт.


* * *

Османское войско длинной ощетинившейся копьями колонной медленно ползло на север. На середине пути оно пополнилось двадцатью тысячами румелийских солдат под предводительством Шехабеддина-паши. Халиль слышал о его победах над мятежниками, но ведь одно дело – драться с почти безоружными голодными крестьянами, а совсем другое – встретиться в бою с закованными в сталь и хорошо обученными рыцарями Яноша Хуньяди, которые прежде не знали поражений.

О тайных делах евнуха визирь так и не сумел ничего разузнать. Видимо, гибель верного слуги заставила Шехабеддина проявлять еще большую осторожность. Так или иначе, Халиль приказал Ибрагиму возвращаться в столицу – для него имелись важные поручения, а секреты нечистого на руку евнуха могут и подождать.

В первых числах ноября султанская армия вышла к границам Болгарии. Погода к этому времени испортилась окончательно – целыми днями лил сильный холодный дождь, превращая дороги в вязкое, непроходимое болото. Лишь по утрам, когда первые заморозки сковывали землю льдом, турки могли передвигаться без осложнений. По пути то и дело попадались колонны беженцев, которые спешили покинуть охваченный войной край. Завидев османов, многие тут же разбегались, однако были и те, кто приветствовал султана и его воинов как освободителей.

Перед глазами Халиля представала картина ужасающего запустения: они проезжали через покинутые жителями деревни, мимо разрушенных мечетей и неубранных полей. Страшно представить, что ждало этот край с наступлением холодов!

– Вот видишь, к чему привели переговоры с христианами, – хмуро сказал султан, глядя на очередное сгоревшее селение, в котором они остановились на ночлег. – Эти псы не побоялись даже своего бога, нарушив священную клятву. Как можно теперь доверять им?

– Владислав уже наказан за свой подлый поступок, – вкрадчиво проговорил великий визирь. – Отныне и навсегда он останется лжецом и предателем как в глазах правоверных, так и в глазах христиан. Его слову больше никто не поверит.

– Этого мало! – вскричал Мурад. – Я хочу, чтобы он преклонил передо мной колени и вымаливал прощение за свои грехи.

– У нас есть враг куда опаснее Владислава, – напомнил визирь. – Без Яноша Хуньяди польский король никогда бы не решился на новый поход. Этот венгр необычайно удачлив и безусловно талантлив. Лишившись его, крестоносцы тут же разбегутся.

– Ах, этот Хуньяди… – процедил сквозь зубы султан и, взяв с подноса спелый абрикос, со всей силы сжал его в своей ладони. Сок брызнул в разные стороны и заструился по руке падишаха. – Вот что я сделаю, когда доберусь до него.

Мурад бросил смятый плод обратно на поднос. В этот момент в шатер вошел один из янычар и, поклонившись, сказал:

– Повелитель, там какой-то эфенди добивается встречи с вами. Говорит, что он комендант Никополя.

«Фейриз-бей? – промелькнуло в голове визиря. – Но как ему удалось уцелеть? Ведь, по слухам, крестоносцы предали мечу весь гарнизон крепости».

– Пусть зайдет, но сперва заберите у него оружие, – сказал Мурад. – Я не хочу повторить судьбу своего прадеда[71].

В шатер вошел суховатый человек с красными слезящимися глазами. На плохо выбритом лице зиял старый, уже зарубцевавшийся шрам. Одет он был в пластинчатые доспехи сипаха с наброшенным поверх темно-серым заляпанным грязью плащом. Халиль не сразу узнал в этом несчастного вида страннике могущественного османского наместника.

– Повелитель, – заговорил Фейриз-бей, низко склонив голову перед падишахом. – У меня есть для вас чрезвычайно важные новости.

– Говори, – кивнул султан.

– Христианское войско движется к Варне…

– Это мне известно, – Мурад нетерпеливо заерзал на подушках. – Добыл ли ты еще какую-нибудь информацию?

– Король Владислав заключил союз с Искандер-беем. Если крестоносцам удастся прорваться на юг, албанский князь тоже перейдет в наступление, и тогда силы неверных будет уже не сдержать.

– Дорогу на юг им перекрывает моя армия, – спокойно сказал султан. – А этот предатель Искандер-бей сейчас не в силах что-либо предпринять. Скоро я сравняю его замки с землей, а самого брошу на растерзание собакам!

– Вы правы, государь, – подобострастно склонил голову Фейриз-бей. – Но если неверные прознают о вашем приближении, они сумеют ускользнуть, и тогда через год мы вновь увидим их на пороге Эдирне.

– Ты говоришь верно, – согласился султан. – Но разве возможно скрыть такое большое воинство? Христиане наверняка уже прознали, что я иду на них войной.

– Нет, повелитель, пока они в неведении, что вы здесь. Мои люди пристально следят за каждым трактом и не допускают, чтобы какие-либо слухи достигали ушей Владислава прежде времени.

– Ты и все твои люди получите достойную награду за свою службу! – одобрительно произнес султан. – Но даже вы не в силах остановить людскую молву, которая бежит быстрее моего войска. До Варны еще много миль, и нам не подобраться к крестоносцам скрытно.

– Доверьте это дело мне, повелитель, – сказал Фейриз-бей. – У меня есть надежные люди, которые знают каждую тропинку в этих диких местах. Вы окажетесь под Варной еще до того, как неверные успеют что-либо предпринять.

Султан задумчиво поглядел на визиря, тот едва заметно кивнул, выражая согласие.

– Хорошо, веди мои войска, бей, – сказал султан. – Если ты проведешь меня к цели коротким путем – я осыплю тебя золотом. Если же ты лжешь мне и задумал измену… Ты сам знаешь, какая судьба ожидает предателей.

Но Фейриз-бей не солгал, его проводники, набранные из христиан-ренегатов, оказались опытными и хорошо знающими местность. Путь, который занял бы у султанских войск больше недели, был преодолен всего за четыре дня.

Несколько крепостей, занятых крестоносцами, османы обошли стороной – падишах не желал тратить время на осаду.

– Когда придет время, они сами откроют нам ворота, – говорил он визирю. – Наша цель сейчас – это Варна, где засели Владислав и Хуньяди.

Вечером восьмого ноября турецкие войска расположились на холмах недалеко от захваченной христианами небольшой крепости. Здесь завязался небольшой бой – десятка два неверных решили преследовать османский разведывательный отряд, но случайно нарвались на анатолийский корпус Караджи-паши и были поголовно перебиты. Все убитые оказались валахами, что сильно разозлило Мурада.

– Значит, Влад Дракул тоже с ними! – вскипел султан. – Похоже, он забыл, что дети его находятся у меня в плену и что я могу лишить их жизни, когда пожелаю?

– Вероятно, именно поэтому Дракул и вступил в союз с Владиславом, – ответил Халиль. – Посудите сами: если неверные одержат над нами верх (упаси Аллах!), жизнь его сыновей будет стоить гораздо дороже, и мы не посмеем тронуть их, ведь они могут пригодиться во время мирных переговоров.

– Никаких мирных переговоров больше не будет! – категорически объявил султан. – Эта война будет вестись до полной победы, до последнего солдата! Неверные пришли сюда за своей смертью, и я сделаю так, чтобы им не пришлось дожидаться ее слишком долго!

Слова падишаха звучали как вызов, и, похоже, крестоносцы его услышали. Уже на следующий день разведчики доложили, что христианская армия расположилась на холмистой поляне в нескольких километрах от крепости Варна. Видимо, кто-то предупредил их о приближении османских войск. Впрочем, султан был только рад этому:

– Неверные сами выбрали место своих будущих могил, – сказал он, услышав это известие. – Прекрасно, если они решили принять бой, значит, завтра все решится.

Вечером падишах собрал большой военный совет. Здесь присутствовали лучшие военачальники Османской империи: бейлербей Румелии Шехабеддин-паша, анатолийский бейлербей Караджа-паша, могущественные беи Давуд и Хасан, старый и мудрый Хизыр, молодой и горячий Сулейман Балтоглу, правитель Галлиполи и многие другие. Халиль хорошо знал каждого из них и кивком головы отвечал на многочисленные приветствия. Заняв место по правую руку от султана, визирь еще раз окинул взглядом собравшихся: вон там стоит его любимый брат Махмуд. Дальше прочих, в самом углу шатра, примостился неприметный Фейриз-бей, чудом выживший комендант Никополя и герой последних дней. Заганос тоже находится тут, его хищные глаза устремлены на высокий позолоченный трон, на котором восседает повелитель моря и суши, защитник ислама, хранитель веры, владыка османов – султан Мурад-хан. Его красный с золотым орнаментом кафтан туго затянут поясом, за которым блистает кинжал из дамасской стали, а на голове владыки правоверных красовался белоснежный тюрбан, украшенный драгоценными камнями и павлиньими перьями.

– Я собрал вас здесь потому, что завтра нам предстоит суровый бой с неверными, – провозгласил султан. – Исход этого сражения, возможно, решит будущее нашей великой империи. Видит Аллах, я хотел мира с христианами, но они подлостью отплатили за мою доброту. Они пришли в наши земли с мечом и огнем, как алчные захватчики, нарушив свои священные клятвы. Завтра мы не будем щадить никого: неверные должны получить кровавый урок, который запомнят надолго!

Османские военачальники ответили на слова падишаха одобрительным гулом. Султан поднялся с трона и подошел к огромной карте, расстеленной на полу.

– Пусть каждый хорошо запомнит свою позицию на поле боя, – произнес Мурад, резким движением извлекая меч из ножен и проводя им над картой.

– Ты, Караджа-паша, возглавишь правое крыло моей армии, – указал султан. – Шехабеддин, ты будешь командовать левым крылом. Хасан и Давуд, вы останетесь в резерве…

Когда по прошествии получаса все приказания были отданы, Мурад вложил меч обратно в ножны и произнес:

– Каждый из вас должен удерживать свою позицию до конца. Что бы ни произошло, вы должны оставаться на месте, пока я не отдам другой приказ. Даже если враг станет прорываться ко мне и будет громить мой шатер, никто не сдвинется с места, чтобы помочь мне. Вам все ясно?

Паши и беи перешептывались друг с другом и не торопились давать ответ: виданное ли дело – оставлять своего государя в беде! Мурад сжал губы и повторил свой вопрос более резким тоном. На этот раз нестройный хор голосов стал выражать покорность его воле.

– Хорошо, – кивнул падишах. – И запомните: тот, кто ослушается моего приказа, немедленно лишится головы. На этом все, можете идти.

Командиры один за другим исчезали во мраке ночи. В просторном полутемном шатре, освещаемом лишь красноватым заревом жаровень, остались двое – султан и его первый визирь.

– Как думаешь, Халиль, почему Владислав решил принять бой? – спросил Мурад, неотрывно наблюдая за алыми всполохами тлеющих углей. – Ведь у него вчетверо меньше людей, чем у меня, да и в большинстве своем что это за воины? Крестьяне, которые и оружия в руки никогда не брали.

– Вы забываете о могучих западных рыцарях, которые уже успели доставить нам немало хлопот за последнее время, – ответил Халиль. – Забываете вы и о том, что войсками неверных командует не кто иной, как Янош Хуньяди, который одним своим присутствием на поле боя может изменить исход любой битвы.

– Ты допускаешь мысль, что я могу потерпеть поражение от этого венгра? – спросил султан.

– Не смею даже думать об этом! – поспешил ответить визирь. – Но за победу в завтрашнем бою нам придется заплатить кровью многих наших солдат.

– За любую победу приходится расплачиваться кровью, но пусть завтра нам повезет, и эта плата выпадет христианам!

Султан медленно опустился на разостланный ковер и обратил свой взор туда, где находился священный для всех мусульман город Мекка.

– Мне нужно побыть одному, – тихо сказал он. – Возвращайся к себе, Халиль. Завтра нас ожидает тяжелый день.

Визирь поспешил выполнить волю султана. Оказавшись снаружи, он некоторое время стоял неподвижно, наслаждаясь свежим ночным воздухом. От усталости он прикрыл глаза, и перед его мысленным взором тут же возник образ Мары-Хатун. Султанша раскинула свои объятия и двигалась к нему навстречу. Вспомнились манящие зеленые глаза, в которых утопал весь этот суетный мир, отливающие золотом непослушные пряди волос, белоснежная грудь, что вздымается от трепетного волнения и предвкушения… Халиль забыл про все, про семью, положение и страх, что неотступно преследовал его всю жизнь и который из слабости превратился в оружие. Сейчас он готов был бросить к ногам красавицы все, что имел и что обрел таким огромным трудом. Все за одну только ночь. Тем более что эта ночь могла стать для него последней…

Очнувшись, Халиль невольно поежился и обернулся в сторону султанского шатра. Если бы повелитель только знал о его мыслях, то непременно бы велел содрать с визиря кожу. И что за наваждение? В конце концов, он не мальчишка, чтобы поддаваться столь опасным соблазнам. Встряхнув головой и прогоняя остатки соблазнительного морока, Халиль медленно направился в сторону своего шатра.

Огромный лагерь османов шумел на все лады: музыка смешивалась со смехом и лаем собак, в ночном воздухе чувствовался запах жареного мяса и дыма от тысяч костров, которые разгоняли ночную тьму.

Визирь остановился и двинулся в другую сторону – как и повелитель, он искал уединения. Свернув с главной дороги и пройдя между палатками, Халиль оказался за пределами лагеря. Шум остался позади, и визирь мог, наконец, собраться с мыслями. К этому времени небо уже заволокло тучами, которые окончательно заслонили собой бледно-желтый диск убывающей луны. Вопреки мнению султанского астролога завтрашний день обещал быть дождливым. А это уже могло серьезно повлиять на исход грядущей битвы.

Халиль хмуро оглядел окрестности. Далеко на востоке, там, где возвышалась крепость Варна, расположился король Владислав со всем своим войском.

Между лагерями раскинулось огромное темное пространство. Это было то самое поле, которому завтра суждено превратиться в место кровавой битвы, и еще не известно, чей бог станет торжествовать победу на исходе следующего дня…

Глава 25

Ноябрь 1444 года

Перед лицом врага

Quis furor est atram arcessere mortem?

(Что за безумие бросать вызов мрачной смерти?)

Тибулл


9 ноября 1444 года

Я смотрел на запад, туда, где в темноте холодной ночи расположился со своим лагерем султан Мурад. Владыка османов привел с собой громадное войско – тысячи костров горели сейчас по всей долине и на близлежащих холмах, скрываясь далеко за горизонт. А ведь еще вчера этих огней было вдвое меньше.

– Господь всемогущий, – прошептал стоявший рядом со мной мадьярский офицер. – Да их там больше, чем звезд на небе!

Верное замечание, подумал я, но султан наверняка приказал своим людям разжечь как можно больше костров, чтобы продемонстрировать свою силу и тем подорвать наш боевой дух. Этот прием был мне хорошо известен, впрочем, волнения перед предстоящей схваткой это не снимало, и от одной только мысли, что завтра вся эта лавина ринется на нас, становилось жутко.

Я убеждал себя, что нам приходилось попадать в передряги и похуже, однако, старательно перебирая в голове весь свой прошлый боевой опыт, ничего хуже на ум не приходило. Теперь остается уповать лишь на удачу, военный гений Яноша Хуньяди и неистребимый оптимизм Джакобо.

– Ходят слухи, что султан притащил с собой сундуки, доверху набитые золотом и серебром, – промолвил итальянец, разглядывая огромный белый шатер на одном из противоположных холмов. – Вот только свое главное сокровище – гарем, он, похоже, оставил в столице.

– А ты не думал, что завтрашний день может стать для тебя последним? – резонно напомнил я.

– Все мы рано или поздно умираем, но я предпочитаю строить планы на жизнь, а не на смерть, – философски заметил Джакобо. – И в этих планах девушки были бы очень кстати.

Мой приятель никогда не робел перед лицом врага, и шутки со смертью были для него обычным делом. Однако теперь даже Джакобо испытывал некоторое смятение, которое старался скрыть за своей привычной веселостью.

Только Янош Хуньяди, как всегда, был решителен и тверд. Не выказывая ни тени сомнения, он настоял, чтобы бой с турками был дан именно здесь, под стенами крепости Варна. Ему горячо оппонировал Джулиано Чезарини и ряд других военачальников, которые предлагали отступить или укрыться за безопасными стенами твердыни.

– У нас под началом двадцать пять тысяч человек! – кричал Хуньяди, растеряв остатки терпения. – Где мы возьмем провиант для такого количества людей, если жители и сами с трудом могут прокормить себя? Как долго можно продержаться в осажденной крепости при таких условиях?

После этих слов сторону Хуньяди поддержал и Влад Дракул, который всеми силами старался наладить с воеводой дружеские отношения. Я знал, что такое поведение вызвано политикой, ведь православная Валахия уже давно окружена враждебными ей территориями. С юга находились земли, подпавшие под влияние мусульман-османов, а на севере располагалась католическая Венгрия. Наличие таких могущественных соседей, готовых в любой момент начать вторжение в валашские земли, заставляло Влада Дракула искать поддержки одного из них против другого. Такая политика была подобна хождению по лезвию ножа, где любая ошибка могла стоить жизни, но другого выбора у князя не оставалось.

– Валахи готовы к бою! – твердо заявил Дракул, опустив свою внушительную ладонь на карту. – Слишком долго мы терпели притеснения со стороны османов, и теперь для нас нет иного пути!

Владислав, видя такое единодушие среди своих главных союзников, согласился, и едва взошло солнце, мы выступили из крепости навстречу султанским ордам.

И все-таки мне не давала покоя мысль о том, что Мураду удалось перебросить такое огромное войско незаметно. Ведь наши разведчики регулярно докладывали обо всем, что творится в округе, и хоть кто-то должен был обратить внимание на стотысячное войско!

Эта загадка так и осталась без ответа.

Расположившись на широком поле всего в нескольких милях от крепости, мы стали ждать врага. Незадолго до полудня из-за холмов появились первые османские знамена. Это был авангард султанского войска – легкая кавалерия на резвых лошадях, которая всегда следовала впереди регулярных частей. Турки, завидев наш лагерь, стали что-то выкрикивать друг другу на своем языке, после вновь скрылись, поднимая столбы пыли. Кто-то из мадьяр хотел преследовать их, но Хуньяди строго запретил предпринимать какие-либо вылазки и приказал оставаться на месте.

Вскоре стали подтягиваться основные силы османской армии. Они прибывали в течение всего дня, и даже когда спустились сумерки, их число продолжало увеличиваться. Как сообщили наши соглядатаи, сам султан прибыл лишь на закате, разбив свой красный с золотом шатер на самом высоком холме, откуда открывался самый лучший вид на место грядущей схватки. Именно оттуда он будет отдавать приказания и наблюдать за ходом сражения.

Когда же ночь окончательно вступила в свои права и пламя турецких костров опоясало всю долину, Владислав собрал командиров на последний военный совет. Вид у короля был несколько озабоченный, похоже, что он вполне здраво оценил сложившуюся обстановку и понимал, с каким серьезным противником предстоит иметь дело его не столь многочисленной армии.

– Завтра нас ожидает тяжелый день, – произнес Владислав, оглядывая собравшихся долгим взглядом. – Мурад, похоже, согнал сюда все свои силы в надежде задавить нас числом. По подсчетам моих людей, количество турок приближается к ста тысячам, и скорее всего за ночь их число только увеличится.

Командиры растерянно переглянулись, похоже, слова Владислава заронили зерно сомнения в их доселе храбрые души. Кто-то даже попытался вновь высказать мысль об отступлении, и тогда слово взял Янош Хуньяди. Грозно оглядев генералов, он воскликнул:

– Что с вами такое! С каких это пор поганые агаряне вызывают у вас страх и трепет? Не с вами ли я бился у Железных ворот, под Нишем, Софией и Златицей? Не с вами ли сражался в узких ущельях Драгомана и на горных перевалах близ Адрианополя?

В шатре воцарилась мертвая тишина, все как один слушали воеводу, не решаясь вставить ни слова.

– Теперь султан собрал новое войско, – продолжал говорить венгерский полководец. – Так что же? Значит, его постигнет участь всех предыдущих!

– С таким громадным воинством нам не приходилось иметь дело! – нерешительно проговорил один из офицеров. Его слова нашли поддержку у товарищей.

– Верно, – согласился Хуньяди. – Султан собрал войска со всей империи. На каждого нашего солдата завтра будет приходиться приблизительно по четыре турка. В такой ситуации, конечно, можно убежать, поджав хвост, и скрыться во тьме, как предлагают некоторые, – воевода бросил короткий взгляд на кардинала Чезарини и его окружение. – Но это лишь немного отсрочит нашу погибель. Турки не остановятся здесь, они ворвутся в Валахию, Сербию и Трансильванию, не щадя никого на своем пути. Лучшее, что мы можем сделать, – это остановить их здесь, ибо лучшая защита воина – острие его клинка!

– Мы все доверяем тебе, воевода, и пойдем за тобой на смерть! – подал голос один из людей Влада Дракула – молодой воин с пышными рыжими усами и в черных, как у валашского князя, доспехах. – Но будет ли оправдана такая гибель? Нас всего лишь горстка, турок же – несметное множество!

Воевода шагнул к валашскому офицеру и по-братски похлопал того по плечу.

– Я считаю, что это и есть наш с вами шанс! – уверенно проговорил он, оборачиваясь к остальным. – Султан слишком долго избегал открытого сражения, и я уже боялся, что мне вновь придется гоняться за ним по всей Румелии, как это было прошлой зимой. Но на этот раз Мурад решил действовать иначе – он собрал свои несметные полчища, чтобы навсегда похоронить нас в болгарской земле, и полностью уверен в успехе. В этом и заключается его главная слабость, ведь если завтра войско султана будет разбито, тогда уже никто не встанет на нашем пути, и мы погоним остатки турецкой армии до самых ворот Адрианополя. Таким образом, победа здесь – это победа во всей кампании и гарантия, что впредь султан не будет тревожить границы христианских государств!

Повисшее молчание нарушил один из полководцев:

– Султана нужно еще одолеть.

Хуньяди едва открыл рот, но вместо него ответил король:

– Янош уже изложил мне свой план сражения, и я нахожу его вполне разумным, – Владислав посмотрел на воеводу с полным доверия взором. – Думаю, что с Божьей помощью и под его умелым командованием мы одержим победу!

Король отступил в сторону, давая Хуньяди возможность высказать свои предложения.

Воевода отлично понимал, что силы христианского войска невелики, но вместе с тем крестоносцы значительно превосходили турок в вооружении и опыте. Опираясь на это, он разделил свою армию на три части, каждая из которых заняла ключевые высоты и холмы и могла успешно оборонять их от нападения османов. Наиболее боеспособные части Хуньяди оставил в резерве, сохранив их для решающего удара. Кроме того, воевода приказал собрать все имеющиеся в войске телеги и крепко связать их между собой. Затем он установил на них пушки и направил туда две сотни солдат с аркебузами и пищалями. Всю эту конструкцию Хуньяди расположил в низине позади основного войска.

– Теперь, если удача отвернется от нас и нам придется отступать, мы укроемся за этими телегами, а если турки вздумают преследовать, мы накроем их градом свинца! – пояснил воевода.

Распределив таким образом войско и объяснив каждому командиру отведенную ему роль, Хуньяди дал последние наставления:

– Запомните, главное преимущество турок перед нами – их количество. Они наверняка попытаются реализовать свой численный перевес и нанесут свои самые тяжелые удары в начале сражения. Поэтому ваша задача – держаться так долго, насколько это возможно. Ваша стойкость – вот залог победы. Едва напор магометан станет ослабевать, мы нанесем контрудар и опрокинем их наиболее боеспособные силы. Затем я скомандую общее наступление. Однако до тех пор войска не должны предпринимать попыток преследовать турок. Даже когда османы обратятся в бегство, не стоит торопиться праздновать победу!

Воевода указал на Мирчу, недавно пережившего османское нападение.

– Тебе сильно повезло, что ты сейчас стоишь тут, перед нами. А мы не можем рассчитывать на слепую случайность. – Хуньяди бросил взгляд на командиров. – Думаю, вы хорошо знакомы с коварством и хитростью султанских командиров, и потому я повторяю еще раз: ни один солдат не должен покидать строй или поле боя ради легкой наживы. Турки захотят выманить нас, но мы не попадемся на этот трюк. Пусть воины поумерят свой пыл – захватить пленных и разграбить турецкий лагерь они еще успеют. Но чтобы добраться до меда, сначала нужно перебить всех пчел.

Никто из присутствующих не решился оспаривать слова воеводы. Тогда Владислав приказал слугам налить всем вина и, высоко подняв кубок, произнес:

– Завтрашний день непременно войдет в историю, и только в наших силах, чтобы потомки вспоминали о нем как о дне нашей славы. Пусть же они вспомнят тех, кому завтра суждено сложить свои головы ради христианской веры и ради свободы угнетаемых народов! Пусть их сердца из века в век переполняет гордость и уважение к павшим воинам!

Командиры ответили на слова короля одобрительными возгласами. Владислав поднял руку, и шум тут же утих.

– Но мы не должны забывать и о тех, кто в этот суровый час отвернулся от нас. Кто ради выгоды позабыл свои клятвенные обещания и хочет лишь обогатиться на нашей с вами крови.

Король помолчал, видно, вспоминая о своих неверных союзниках, что отвернулись от него в этот суровый час. Однако молчание продолжалось недолго. Огонь в карих глазах Владислава разгорелся с новой силой, и он заговорил опять:

– О них мы не забудем, и, если победа останется за нами, клянусь, они ответят! Теперь мы можем рассчитывать лишь на себя! С одной стороны, путь нам перекрывают горы, с другой – море, и потому у нас нет выбора, кроме как набраться мужества и с именем Христа на устах ринуться в атаку на неверных!

И вновь одобрительный гул пронесся среди собравшихся. Ободренный такой поддержкой, король перешел на крик:

– Ради этого дня мы проделали тяжелый путь, ради этого дня погибли наши товарищи, ради этого дня я отрекся от своих клятв на Библии и обрек себя на вечные муки ада!

Владислав вобрал в легкие воздуха и продолжил с прежним пылом:

– Говорят, тех, кто однажды нарушил клятву, неудачи преследуют до конца жизни, но мы уже не в силах ничего изменить. Мы можем надеяться лишь на наши мечи и биться с мужеством, достойным истинных сынов Господа!

– Да здравствует король Владислав! – разом вылетело из нескольких десяток ртов. Вновь зазвенели чаши с вином, послышались хвалебные речи, напутствия, обещания и клятвы. Офицеры понимали, что для многих из них этот вечер станет последним, и не желали проводить его в печали. Ведь рядом были их боевые товарищи, с которыми они делили радость и горе все последние годы. Сложно представить более сплоченное и крепкое братство. Они вместе встречали невзгоды, спасали друг друга из цепких лап смерти, делились последним куском хлеба и теперь покидали шатер короля, без надежды встретиться снова.

Офицеры расходились, спеша к своим отрядам, чтобы ободрить солдат и отдохнуть перед сражением. Рассвет был уже не за горами.

Я вышел на улицу одним из последних. Рядом со мной шел Янош Хуньяди.

– Король преисполнен энтузиазма, – заметил я, нарушая затянувшееся молчание. – Похоже, завтрашний бой его нисколько не страшит.

– За последний год он повидал больше, чем за всю предыдущую жизнь, – ответил воевода. – Владислав возмужал, но в душе он по-прежнему юнец, который думает, что сможет в одиночку перевернуть весь мир.

– Такие люди, как наш король, – большая редкость, – сказал я. – Среди монарших особ сейчас нечасто встретишь столь благородные сердца. Чистые помыслы Владислава делают ему честь…

– Скорее, они делают его слабым, – перебил воевода. – Королю нельзя быть таким легковерным, иначе его ждут предательство и смерть. Вот потому ты и не можешь вспомнить ни одного монарха, подобного Владиславу, – их всех перебили еще в раннем возрасте, а я не собираюсь этого допускать.

– Я знаю, что ты относишься к нему как к сыну, – улыбнулся я.

– Если бы у меня был такой сын, я бы выпорол его как следует! – всплеснул руками Хуньяди. – Но кто позволит мне выпороть короля?

Мы рассмеялись. Несколько рыцарей странно покосились на нас, но, узнав воеводу, поспешили убраться с глаз.

– Завтра Владислав будет рваться в бой. Я это знаю, – Хуньяди вмиг стал серьезным. – Мои запреты, конечно, его не остановят, и он все сделает по-своему.

– Таков наш король, – вздохнул я.

– Поэтому завтра ты займешь свое место рядом с ним и будешь следить, чтобы он не совершал никаких необдуманных поступков.

– Но разве можно руками остановить ветер? – усомнился я.

– Если Владислав – ветер, то я – ураган, – ответил Хуньяди. – И ты сделаешь то, о чем я тебя прошу.

Глаза воеводы угрожающе блеснули. Мне стало ясно, что в таких щекотливых вопросах он не станет считаться даже с моей жизнью.

– Король не станет меня слушать! – отчаянно воскликнул я. – У него есть другие советники, к чьим словам он прислушивается гораздо охотнее.

– Значит, сделай так, чтобы твои слова звучали громче и убедительнее остальных! – отрезал воевода. – Не забывай, что ты присягнул всегда и везде оберегать короля. В том числе и от него самого!

Я понимал опасения Хуньяди и знал, что они вызваны не только горячей привязанностью к королю, но и практическими соображениями – без Владислава крестовое воинство не выстоит в битве.

– Сделаю все, что в моих силах, – выдохнул я.

Мы вышли на окраину лагеря. Вдалеке по-прежнему горели мириады османских огней. Воевода указал на них и произнес:

– Вон там расположились сто тысяч турок, которые завтра хлынут сюда, словно воды реки. И чтобы победить, нужно сделать гораздо больше того, на что способен каждый из нас.

Я поравнялся с воеводой и твердо произнес:

– Клянусь, пока я рядом, Владиславу ничего не угрожает.

Воевода взглянул на меня, ухмыльнулся и похлопал по плечу.

– Я знал, что смогу на тебя положиться. Ты никогда еще не подводил меня, уверен, не подведешь и сейчас.

Воевода заложил руки за спину и вновь стал глядеть на чернеющие в ночи холмы, усыпанные желтыми огоньками.

– Ты мне так и не рассказал о своей тайне, – прищурившись, напомнил Хуньяди. – Я по-прежнему не знаю, кем ты был до того, как присоединился к моему войску.

Я открыл было рот, но воевода жестом остановил меня.

– У нас еще будет время поговорить об этом, но не раньше, чем мы водрузим свое знамя над султанским шатром.

Я скрестил руки на груди и, устремив свой взор на высокий холм, над которым развевалось белое с золотом знамя османского лидера, произнес:

– Мурад – сильный противник, сражаться с ним будет нелегко. Вдобавок к этому османские полководцы наверняка станут проявлять чудеса храбрости, зная, что на них устремлены взоры самого повелителя.

– Это мы скоро узнаем, – отозвался воевода. – Но неужели ты думаешь, что этот орешек нам не расколоть?

– Ты давно покрыл свое имя неувядаемой славой, – ответил я. – Враги дрожат при одном упоминании имени Яноша Хуньяди, а союзники спешат встать под твои знамена. Они знают, что военная удача – твоя давняя и верная спутница. Но теперь – совсем иное дело. Султан привел неисчислимое воинство! Никто из нас раньше не сталкивался с такой грозной силой.

– По-твоему, я задумал нечто безумное? – усмехнулся воевода.

– Нет, безумцем я тебя точно не считаю, но и удача не может длиться бесконечно.

Янош бросил на меня внимательный взгляд – в его глазах отражались далекие огни султанского лагеря.

– Я не склонен верить в удачу, – заметил воевода после небольшой паузы. – А полагаюсь лишь на свои знания и умения.

– Ты лучший командир из всех, кого я знаю, – согласился я. – Но ведь даже ты со всем своим опытом не в силах предусмотреть всего!

Хуньяди опустил голову, разгладил свои густые усы и ответил:

– Ты прав, Константин. Я всего лишь человек, и далеко не все в моей власти. Но если бы я искал боя лишь со слабым противником, то никогда бы не стал тем, кем являюсь сейчас.

Воевода сунул руку за пазуху и достал оттуда золотой динар. Положив монету на ладонь, он произнес:

– Полагаешь, я стал лучшим только потому, что все время побеждал? Отнюдь! Я стал лучшим потому, что совершал невозможное. Вопреки друзьям и врагам, королям и генералам, вопреки всем возможным обстоятельствам и даже самой природе! Я делал это, потому что никто другой на это не решался и потому что кто-то должен был это делать! Вот и весь мой секрет, а твоя удача…

Хуньяди подбросил динар в воздух и, ловко поймав его на лету, протянул мне:

– …Всего лишь дело случая.

Я взял монету и покрутил ее в руках – на обеих сторонах динара был выбит профиль воеводы.

– Но и к нему следует подготовиться, – закончил свою мысль Хуньяди.

Вдалеке послышались раскаты грома. Воевода закрыл глаза и глубоко втянул в себя влажный воздух.

– Завтра будет дождь… Это хорошо… – в последний раз окинув взором османские позиции, Хуньяди произнес:

– Как видишь, нам предстоит много работы, поэтому иди отдыхай. Эта ночь будет короткой.

Мы распрощались здесь же, и я отправился через лагерь к своему отряду. По дороге мне повстречался Джакобо. Перед боем, как всегда, итальянец был весел и бодр – он сидел у костра, забавляя солдат рассказами о своих невероятных любовных похождениях с молодыми аристократками и замужними дамами Флоренции и Милана, о менее приятных встречах с их обманутыми мужьями, разгневанными отцами и братьями, а также с нанятыми этими господами головорезами. Каждый раз истории звучали иначе, поэтому они могли свидетельствовать не столько о находчивости новоявленного дона Хуана Тенорио, о котором до сих пор слагают столько легенд[72], сколько об исключительной фантазии рассказчика.

Увидев меня, Джакобо махнул рукой, предлагая разделить трапезу из жарившегося на углях оленя, недавно пойманного в окрестных лесах. Отужинав таким образом и вдоволь посмеявшись над шутливыми историями итальянца, я вернулся в свою палатку, чтобы поскорее закончить записи в дневнике. Эта работа продолжалась до глубокой ночи, когда весь лагерь давно погрузился в сон. Тишину нарушал лишь отдаленный собачий лай и негромкие голоса сменявших друг друга часовых.

Я отложил перо и внимательно перечитал написанное. Видит Бог, я старался изложить на этих страницах все, что видел и слышал в нашем походе, и, если мне не суждено пережить завтрашний день, пусть хотя бы эти строки сохранят воспоминания о моей жизни, делах и мыслях.

Глава 26

Битва при Варне

10 ноября 1444 года


In rebus bellicis maxime dominatur Fortuna.

(В военных делах наибольшую силу имеет случайность)

Публий Корнелий Тацит


Тихий голос слуги разбудил султана Мурада задолго до восхода солнца. Падишах протер заспанные глаза и умыл лицо холодной водой – это придало ему бодрости. Всю ночь он провел в молитвах и смог уснуть лишь под самое утро, но даже этот короткий сон был тяжел и беспокоен. Несколько раз Мурад в ужасе просыпался – ему казалось, что венгерская конница перешла в атаку и вот-вот ворвется в лагерь. Он начинал прислушиваться к каждому звуку, но за пределами его шатра царила безмятежная ночная тишина, и султан, немного успокоившись, вновь пытался заснуть.

Облачившись в шелковый халат, Мурад опустился на ковер. Пришло время утренней молитвы. Он обратил свой взор к Мекке, воздел руки к небу и стал повторять:


О Аллах! Ты – падишах всех падишахов на этой земле!

Ты – создатель всего сущего.

Ты – лекарство от страданий для всех несчастных и обездоленных.

Ты – защитник слабых и угнетенных,

Перед тобой склоняюсь я, ничтожнейший из людей,

И уповаю на твою милость.

О Аллах! Враги ислама пришли на мою землю,

Они – проповедники ложной веры, хотят уничтожить Коран, разрушить мечети, а твоих верных сынов сделать своими рабами.

О Аллах! Дай мне сил остановить их!

Не оставляй меня в этот решающий час священной войны!

Вложи в мои руки карающий меч твоего правосудия!


Султан молился, припадая лицом к земле и вознося ладони к голове. Затем, плотно позавтракав, он вызвал к себе великого визиря. Халиль, уже облаченный в облегающую байдану[73], прибыл незамедлительно и коротко доложил о состоянии дел в лагере. По уставшему лицу главного сановника султан понял, что бессонная ночь мучила не только его одного.

– В чем дело, Халиль? – спросил Мурад, отсылая слугу прочь. – Выглядишь ты неважно.

– Простите, повелитель, – с поклоном ответил визирь. – Ночью я осматривал позиции наших войск и сделал вывод, что центр следует укрепить, перебросив туда часть сил с флангов.

Султан поднял брови.

– Зачем мне делать это? Я хочу, чтобы в бою было задействовано максимальное число войск. Нечего солдатам стоять без дела у моего шатра!

– Но если неверные предпримут атаку, ваша жизнь окажется под угрозой!

– Не беспокойся об этом, – вскинул руки султан. – У меня в резерве почти десять тысяч янычар. Уверен, они в состоянии защитить своего повелителя.

– Как скажете, государь. – Халиль не стал продолжать спор, а лишь почтительно склонил голову.

– Хорошо, – кивнул Мурад. – Теперь займемся более важными делами. Через полчаса собери всех командиров возле шатра. Я отдам последние распоряжения.

В назначенное время военачальники предстали передсултаном. Владыка османов был одет в стальной пластинчатый панцирь поверх кольчужной рубахи, а голову его венчал высокий тюрбанный шлем, украшенный крупным кроваво-красным рубином и плюмажем из трех павлиньих перьев. У пояса висел длинный изогнутый клинок в золотых ножнах, украшенных драгоценными камнями.

Султан вышел навстречу собравшимся командирам и оглядел их своим задумчивым взглядом:

– Слушайте меня, достопочтенные паши и беи! – обратился он к полководцам. – Наступает решающий час, когда вы должны продемонстрировать свое мужество и доблесть. В этот день не только я, но и сам Всевышний будет наблюдать за вами! Если вы покажете себя достойными защитниками ислама, то будете вознаграждены и на земле, и на небесах. Но если кто-нибудь из вас решит спасти свою жизнь ценой бесчестья и позора, опустит свой меч и склонит голову перед неприятелем, тот пусть навеки забудет дорогу обратно в пределы моей империи! Предательства я не потерплю ни от одного из вас!

Командиры не смели произнести ни звука, лишь нахмурив брови, качали головами. Тогда Мурад благосклонно обвел взглядом своих офицеров и добавил уже мягче:

– Я не требую от вас невозможного, мне нужны лишь ваши преданность и отвага. Обещаю, что за них вы получите щедрые награды. Тот, кто принесет мне голову проклятого Яноша Хуньяди или приведет его на цепи, словно дикую собаку, получит от меня все, что только пожелает! Я не пожалею ни почестей, ни золота для героев сегодняшней битвы! Поэтому сражайтесь достойно, и да поможет вам Аллах!

Все еще раз вознесли хвалу падишаху и, покинув шатер, поспешили занять свои позиции. На противоположном конце поля крестоносцы тоже готовились к бою, выстраиваясь тесными рядами вдоль склона по всем правилам военного искусства, почерпнутым еще из трудов древнеримских стратегов: Вегеция, Секста, Арриана и других. Слабые лучи солнца отражались на рыцарских доспехах и щитах, а налетевший ветер развевал немногочисленные, но разномастные знамена и хоругви христиан.

Султан сел на своего могучего, широкогрудого жеребца и поскакал к янычарам, чьи многочисленные полки незыблемым строем огибали холм перед его шатром. К ним он обратился с такими словами:

– Вы, мои товарищи по многочисленным битвам! Каждый из вас с честью сражался под священными знаменами моих предков и обагрял свои мечи кровью врага. Теперь вам вновь придется встать плечом к плечу на защиту своей веры и своего государя!

Мурад развернул коня и поскакал вдоль стройных рядов янычарского корпуса.

– Я буду сражаться рядом с вами в этой священной войне! Помните, тот, кто поразит неверного, станет святым воином Аллаха, тот же, кто сложит свою голову в битве, вознесется на небеса, где будет вкушать все прелести рая! На земле или на небесах, Всевышний вознаградит вас за ваше рвение!

Янычары ответили султану шумным хором голосов и бряцанием клинков о щиты:

– Не сомневайся, падишах! Мы твои рабы и с радостью отдадим свои жизни ради тебя!

Такой ответ несколько приободрил султана. Он вернулся на холм, где располагалась его ставка и откуда открывалась великолепная панорама на место предстоящей битвы. Мурад слез с коня и хмуро покосился на небо – свинцово-серые тучи наползали со всех сторон, скрывая слабые лучи осеннего солнца. В отдалении послышались раскаты грома.

«Кажется, надвигается буря», – подумал султан, усаживаясь под навес. Он внимательно следил за приготовлениями во вражеском лагере и ждал известий от своих командиров. Вскоре один из гонцов взобрался на холм и отрывисто произнес:

– Повелитель, войска построены и ждут лишь вашего приказа!

Мурад прошептал молитву, провел ладонями по лицу и бороде, а затем отдал короткий приказ. Через несколько минут левое крыло османского войска под руководством анатолийского бейлербея Караджи-паши перешло в наступление.

Начало битве было положено.


* * *

10 ноября 1444 года (продолжение записей из дневника)

Войска христиан спешно строились в боевые порядки. Звуки труб и барабанов смешивались с криками командиров, ржанием лошадей и грохотом повозок с пушками. В лагере турок царила точно такая же суета, лишь красно-белые ряды янычар стояли неподвижно подле шатра своего повелителя.

Остальная армия агарян растянулась на несколько миль, охватывая собой всю долину. Днем эта сила казалась еще более грозной, нежели ночью. Похоже, воевода был прав, и под утро Мурад получил свежие подкрепления. Впрочем, свежими их назвать было крайне сложно, поскольку за время долгого ночного перехода они наверняка истощили свои силы, что несомненно скажется на эффективности этих отрядов в бою.

Учитывая значительный перевес врага в живой силе, Хуньяди постарался наилучшим образом использовать холмистый рельеф окружающей местности. Он знал, что турки ударят первыми, и готовился к продолжительной обороне своих позиций.

На правом крыле своего войска Хуньяди расположил немецких и хорватских наемников, а также папских рыцарей во главе с Джулиано Чезарини. Не слишком доверяя кардиналу, воевода приставил к нему епископа Яна Доминека с отрядом сербских добровольцев.

Валашская кавалерия находилась правее центра, позади основной линии. Эти силы воевода приберег для решающего удара. Командовал этим корпусом сын Влада Дракула Мирча.

На левом фланге закрепились войска из Трансильвании под командованием шурина Хуньяди Михая Силади. Здесь же находились венгерские баны со своими дружинами, а также болгары под командованием своего храброго вождя Фружина. В этом же месте должен был располагаться и отряд Матфея Асеня.

Перед самым сражением мне удалось встретиться с ним и перекинуться парой фраз. Он жаждал битвы, как никто другой, и в его зеленовато-карих глазах я увидел себя много лет назад, когда мне пришлось покинуть родной дом.

– Постарайся выжить, Константин, – сказал он мне напоследок. В ответ я лишь улыбнулся, и мы заключили друг друга в крепкие объятия. После этого Матфей вскочил на коня и, махнув рукой, ускакал прочь. За недолгое время нашего знакомства я успел привязаться к этому горячему, но вместе с тем рассудительному юноше, который как никто другой верил в свое предназначение. После того памятного разговора мы еще не раз беседовали о нашем прошлом, о том, что ждет нас после окончания войны. Мне так и не удалось узнать, кому он служит, однако то, что мы расстаемся друзьями, – уж это я знал наверняка. Пусть же Господь будет сегодня к нему благосклонен!

В центре христианского войска располагалась ставка самого Владислава. Король в начищенных до блеска эмалевых доспехах и белом плаще с алым крестом стоял подле своего шатра. Около него толпились польские и венгерские рыцари – личная охрана повелителя. Неподалеку находился и Влад Дракул с резервным отрядом в тысячу человек.

Моя сотня легковооруженных всадников расположилась на опушке леса, справа от королевского шатра. Чуть левее находился вагенбург[74], который охранял небольшой сборный отряд добровольцев из чешских и славянских земель.

Когда войска заняли свои позиции, Янош Хуньяди подъехал к Владиславу и что-то шепнул ему на ухо. Тот коротко кивнул, оседлал коня и вместе с воеводой спустился с холма. Выехав на поляну перед строем, король обнажил свой меч и воскликнул:

– Мои славные воины! Вместе с вами я прошел долгий путь и одержал множество побед! Я нисколько не сомневаюсь, что вы способны переломить хребет любому противнику!

Войска встретили слова любимого всеми польского короля тепло, и по рядам прокатился торжественный клич:

– Да здравствует Его Величество Владислав! Да здравствует наш король!

Владислав, улыбнувшись, покосился на воеводу, но тот сохранял невозмутимое спокойствие.

– Пусть сегодня наш противник силен как никогда, – воодушевленно продолжал король. – Пусть его доспехи крепки, а клинки остры! Но зато с нами Господь, который не оставит нас в сей грозный час!..

Владислав не успел договорить. Его речь прервал протяжный звук медных труб и бой барабанов – османы пошли в атаку.

– Вперед, мои храбрые воины! – крикнул Владислав, не обращая внимания на первые выстрелы, ознаменовавшие начало сражения. – За веру! За Господа! За славу!

Король пронесся на своем белоснежном коне мимо ликующего войска – его слова зажгли огонь в сердцах солдат и наполнили их души отвагой. Теперь пришло время действовать воеводе. В отличие от Владислава он не говорил громких слов и не обещал ни славы, ни легкой победы. Хуньяди лишь отдавал приказы. Короткие, но четкие, которые исполнились незамедлительно, ибо от этого сейчас зависел исход всего сражения.


* * *

Страшный гром разнесся по всему полю, и в ту же секунду зарядил сильный дождь. Турки уже преодолели половину расстояния, отделявшего их от крестоносцев. Под устрашающий гул литавр они медленно наступали по всему фронту, растягивая свои фланги, стараясь взять христиан в кольцо и тогда обрушиться на них всей своей мощью. Крестоносцы стояли неподвижно, подобно скале, и почти бесстрастно наблюдали за неотвратимым приближением османов. Только холодные капли дождя стучали по их щитам и доспехам, струились по сосредоточенным и напряженным лицам.

Но вот агаряне подошли на расстояние полета стрелы и, словно преодолев какую-то незримую черту, все как один взмахнули мечами, копьями, булавами и ринулись в атаку, славя имя своего Бога.

Прошло совсем немного времени, и османы стали подниматься на холм, где их уже поджидали христиане.

Первая волна атакующих состояла из азапов – иррегулярной легковооруженной пехоты. Они не строились в боевые порядки, а налетали скопом, подбадривая друг друга яростным боевым кличем. В этом беспорядочном наступлении правый фланг османского войска вырвался вперед и, первым преодолев крутой подъем, бросился на крестоносцев. В ту же секунду христиане накрыли магометан смертоносным огнем из ружей и бомбард. Две первые линии атакующих были перебиты поголовно, а те, кто следовал за ними – рассеяны по полю. Турки, наступавшие на других участках, также были встречены густым огнем артиллерии и залпами аркебузиров.

Ошеломленные внезапной контратакой христиан, погибающие в огромном числе турецкие пехотинцы замедлили свое продвижение, что приводило к новым жертвам. Некоторые, побросав оружие на землю, спасались бегством.

Азапы, приняв на себя основной удар христианских орудий, были уничтожена полностью, однако, по их трупам уже ступали регулярные части турецкого войска. Они легко преодолели оставшуюся полоску земли и с дикими криками обрушились на позиции крестоносцев. Завязался рукопашный бой. Поначалу христианам удавалось сдерживать натиск врага, но турки атаковали со всевозрастающей силой и вскоре начали одолевать.

Основной удар пришелся на фланги – левый, где командовал Михай Силади, и правый, где распоряжался Джулиано Чезарини…


* * *

Хитрый замысел Чезарини

Кардинал и папский легат Джулиано Чезарини был человеком прагматичным и для достижения своей цели не стеснялся в средствах. Благодаря своему уму, религиозному рвению, а также хитрости и интригам, он сумел быстро подняться на вершину церковной иерархии, получив тем самым огромную власть и расположение понтифика. Впрочем, этот взлет лишь укрепил Чезарини во мнении, что он избран Богом для особой миссии, которую под силу совершить лишь ему – верному и деятельному служителю церкви.

В конце концов, именно он сделал все, чтобы этот поход состоялся, и во многом благодаря его стараниям до этой поры крестоносцам сопутствовала удача. Владислав и Янош Хуньяди – всего лишь инструменты в его большой игре, и далеко не от них зависит будущее христианского мира на Балканах…

Чезарини подозвал к себе адъютанта.

– Собирай всех рыцарей. Когда турки прорвут первую линию, мы контратакуем, – сказал кардинал.

– Но Янош Хуньяди приказал оставить эти силы в резерве, – попытался возразить офицер.

– Мне все равно, что говорит этот венгр! – нетерпеливо воскликнул Чезарини. – Здесь командует не он. Выполняй приказ!

Адъютант растерянно кивнул и, пришпорив коня, скрылся за пеленой дождя.

«Посмотрим, что ты скажешь, Хуньяди, когда я, расправившись с турками, буду спасать твои войска», – улыбка промелькнула на лице Чезарини. Он был уверен, что его расчеты, как всегда, окажутся верны. Иначе и быть не могло.

Тем временем передовые османские отряды, оттеснив немецких рыцарей, сумели закрепиться на холме. Их зеленое знамя взвилось к небесам, и они продолжили наступление, разя спасающихся бегством крестоносцев. Правый фланг христиан должен был вот-вот рухнуть, но Чезарини, собрав вокруг себя три тысячи рыцарей, присланных понтификом из Рима, набросился на османов и с легкостью разметал их ряды. Турки пытались дать отпор, но закованная в сталь конница христиан безжалостно поражала метавшихся по полю магометан. Очень скоро османское знамя было сорвано, и кардинал повел весь свой отряд в атаку навстречу наступающим полкам Караджи-паши…


* * *

– Что делает этот безумец?! – гневно вскричал Янош Хуньяди, не желая доверять собственным глазам. – Я же запретил кому бы то ни было покидать свои позиции без моего приказа!

– Похоже, Его Святейшество увлекся боем, – спокойно заметил Влад Дракул.

– Да их же всех передавят, как цыплят! – Хуньяди натянул узду, сдерживая горячий норов своего коня. – И зачем я только доверился этому узколобому болвану! Теперь туркам ничего не стоит опрокинуть наш правый фланг! Нужно срочно отправить туда людей. Но кого?!

– Пять тысяч валахов во главе с моим сыном ждут твоего приказа, – напомнил Дракул.

Хуньяди поджал губы, раздумывая над словами князя.

– Пожалуй, ты прав! – согласился он. – Посылай за Мирчей!


* * *

Караджа-паша был вполне доволен собой – христиане клюнули на его уловку и покинули свои позиции. Теперь уничтожить их не составит труда. По его знаку сипахи ринулись вперед и, обогнув небольшое взгорье, выскочили прямо во фланг наступающей христианской кавалерии. Западные рыцари слишком поздно осознали грозящую им опасность. На полном скаку развернув своих коней, они попытались встретить неприятеля грудью, но этот маневр потерпел неудачу – лошади, не выдержав тяжести доспехов, поскальзывались на размокшей земле и падали в грязь, ломая шеи себе и своим наездникам. Оставшиеся в седлах крестоносцы оказались слишком неповоротливы, чтобы принять бой с неожиданно налетевшими на них сипахами.

Турецкие стрелы градом сыпались на головы западных рыцарей, причиняя тем неимоверный ущерб. Бой, или, точнее сказать, избиение длилось недолго, и когда к османам подтянулись свежие подкрепления, христиане дрогнули и пустили своих коней обратно, помышляя лишь о том, чтобы любой ценой сохранить себе жизнь.

Турки следовали за ними по пятам. Караджа-паша разделил своих всадников на две колонны: одна бросилась вслед за убегающими христианами, другую он лично повел на оставшиеся без защиты позиции крестоносцев.


* * *

Чезарини, показывая весьма неожиданную для своего возраста и сана прыть, изо всех сил гнал коня вперед. Каким-то чудом ему удалось выжить в той ужасной бойне, которую устроили внезапно налетевшие на его отряд турки. Теперь эти поганые нечестивцы с дикими криками гонятся за ним! Ну ничего, Господь не допустит, чтобы его верный слуга попал в руки к этим дикарям! Пусть сегодня удача и отвернулась от него, но война еще не проиграна, и он обязательно вернется. Лишь бы скрыться от погони…

Конь кардинала хрипел, но не сбавлял хода. Из-под копыт летели комья грязи, а холодный дождь бил в лицо, однако Чезарини упрямо вглядывался вперед, изо всех сил стараясь разглядеть дорогу и не угодить в жуткие болота, которые терялись в густом, непроглядном тумане. А ликующие голоса преследователей все приближались.

Наконец вдалеке показались черные укрепления Варны, и кардинал снова обрел надежду. Вот где он найдет спасение, лишь бы успеть до того, как…

Но в чем же дело? Туман рассеялся, но вместо ожидаемого спасительного моста через ров он обнаружил наглухо закрытые ворота!

– Проклятые предатели! – воскликнул кардинал, грозя кулаком собравшимся на стенах горожанам. – Вас всех постигнет Божья кара!

Однако никто ему не ответил.

«Их следовало предать мечу точно так же, как и жителей других непокорных городов!» – скрежетнул зубами Чезарини, оборачиваясь на стук копыт за своей спиной.

Турки были уже совсем близко. Несколько сипахов разматывали арканы, чтобы стаскивать отступавших крестоносцев с лошадей. Участь христианского священника в плену у магометан вряд ли будет сладка, поэтому кардинал, припав к конской гриве, стал озираться по сторонам в поисках спасения.

Впереди начинался Варненский залив, а за ним возвышалась еще одна крепость, занятая крестоносцами, Галата. Возможно, получится укрыться там, но сначала нужно преодолеть труднопроходимую болотистую местность, раскинувшуюся на много лиг окрест.

Позади раздались крики – это турки налетели на отставших рыцарей, и сейчас там происходила отчаянная схватка. Чезарини вновь погнал своего коня вперед. Агаряне не полезут за ним в болота, а значит, там он точно будет в безопасности…


* * *

Правый фланг христианского войска трещал по швам. Немногочисленные папские рыцари, выжившие в бою с сипахами, еще пытались оказывать сопротивление, но вскоре, не выдержав напора османской конницы, вновь стали беспорядочно отступать. Лишь несколько отрядов сербских добровольцев под командованием Яна Доминека продолжали стойко обороняться от напиравших на них со всех сторон турок.

Османский полководец Караджа-паша лично принимал участие в сражении, возглавляя атаку за атакой на ослабленные позиции крестоносцев. Успех был уже близок – от пятитысячной группировки христиан на правом фланге осталось лишь несколько сотен израненных рыцарей, которые едва могли стоять на ногах от усталости. Еще один последний натиск, и оборона европейцев рассыплется, как и все их надежды добраться до столицы Османского государства!

Но вдруг среди грохота битвы послышался раскатистый звук боевого рога – с холма к месту сражения спешили всадники в причудливой одежде с саблями и кончарами[75] в руках. Некоторые были вооружены композитными луками, а также короткими метательными копьями. Они не были похожи на привычных противников османов – закованных в сталь с головы до пят западных рыцарей, а скорее смахивали на сипахов: атаки их были столь же стремительны, сколь и смертоносны. Битва разгорелась с прежней жестокостью, и так как силы противников теперь были равны, никто не мог предсказать, каким будет ее исход.

Караджа-паша бесстрашно рубил врагов своим изогнутым клинком, стараясь добраться до молодого рыцаря в серебряной кирасе, который столь же мужественно набрасывался на турецких сипахов, поражая одного за другим.

Османский полководец был совсем рядом и успел разглядеть черного орла на груди юноши, когда еще с десяток боевых горнов прозвучали вдали.

Турки оторопели – сразу с трех сторон на них неслись всадники с темно-синими знаменами. Один из них, выкрикивая что-то на своем варварском языке, кинулся на Караджу, и лишь Аллах уберег османского полководца от верной гибели. Остальным туркам повезло куда меньше…


* * *

Мирча идет в атаку

Мирча летел вперед на своем пегом рысаке. Сабля его то и дело взмывала вверх, для того чтобы, очертив дугу, обрушиться на голову врага. На своем пути Мирча не щадил никого – он желал расквитаться с османами за гибель своих товарищей, за родных братьев, которые ныне томились в султанском плену, за страну, которая десятилетиями изнывала под гнетом иноземных хозяев.

Яростная атака валахов произвела на турок ужасающее впечатление. При виде бесстрашного княжича и его закованных в сталь телохранителей магометане бросались врассыпную, но тут же падали, пронзенные стрелой или копьем. Вскоре турки стали отступать, но о победе христиан говорить было еще рано – в бой вступали сипахи – хорошо обученные османские всадники, костяк армии султана. Размахивая булавами и стреляя из луков, они сумели сдержать натиск валашкой конницы.

Воины сшибались и падали, продолжая схватку по колено в грязи, среди трупов людей и лошадей, захлебываясь от потоков дождя, что обрушивался с небес, словно в дни Великого потопа. Боевое безумие достигло апогея. Крики боли погибающих, ржание обезумевших лошадей и лязг железа соединились в единый звук. Звук смерти.

Многие, получив смертельные раны, выкрикивали проклятья и бросались на врага, другие рубили всех без разбору, а третьи, потеряв остатки мужества, напрасно молили о пощаде.

На холме показался могучий черный жеребец, из ноздрей его шел пар, а глаза налились кровью. Всадник внушал не меньше ужаса. Шлем этого воина был сделан в форме драконьей головы, и точно такой же символ был изображен на его черно-алых доспехах. Эти отличительные знаки были прерогативой рыцарей тайного христианского Ордена Дракона, и все знали, что в войске Владислава есть лишь один человек, имеющий право облачаться в подобные доспехи. Им был валашский господарь Влад Дракул[76], который, опасаясь за жизнь своего сына, решил вмешаться в ход битвы.

– Отец! – Мирча радостно вскинул окровавленный клинок, приветствуя князя. – Решил разделить со мной лавры победителя турок?

Дракул не обратил никакого внимания на горделивые слова княжича и, лишь кивнув скакавшим рядом с ним гайдукам, помчался вперед, со всего размаху врезавшись в сипахов и смешав их строй. Этот удар окончательно подорвал решимость османов продолжать сражение, и они обратились в беспорядочное бегство, подобное тому, какое совсем недавно продемонстрировали солдаты Чезарини.

«Не уйдете!» – решил про себя Мирча. Скомандовав общий сбор, он первым бросился догонять отступающего врага, уводя за собой весь свой отряд. Турки уже не сопротивлялись, а лишь пытались спасти свои жизни, но христиане не брали пленных и не щадили никого, поэтому в скором времени вся дорога была усеяна трупами врагов, пораженных меткими ударами валашских копий и стрел.

Княжич, поддавшись азарту боя, мчался вперед, не замечая ничего вокруг себя. Его волосы выбились из-под шлема, налипли на лицо, а глаза засверкали фанатичным огнем. Словно охотник, преследующий свою добычу, Мирча перестал замечать происходящее вокруг себя.

– Мирча, стой! Поворачивай обратно! – кричал ему вслед Влад Дракул, но напрасно – княжич уже не слышал ни голоса отца, ни звука горна, призывающего его вернуться.

Лишь достигнув укреплений турецкого лагеря, юноша понял, что слишком увлекся погоней. Он развернул коня, пытаясь остановить преследование и вернуть свои войска в бой, но валахи уже преодолевали насыпь и врывались в никем не охраняемые османские шатры, убивая всех, кто попадался под руку.

В тщетной попытке остановить погромы, Мирча метался по лагерю на своем скакуне, напоминая воинам об их долге и умоляя прекратить грабежи, но никто не откликнулся на его призыв. Тогда княжич схватил свое знамя и, пришпорив коня, в одиночку помчался в самую гущу сражения.


* * *

Последний бой Караджи-паши

Бейлербей Анатолии Караджа-паша видел, что его положение становится безнадежным. Яростная атака валахов резко изменила расстановку сил, и теперь христиане повсюду одерживают верх, в то время как большая часть его собственного войска оказалась перебита или обратилась в беспорядочное бегство.

Однако сам Караджа-паша никуда бежать не собирался. Он знал, что взор повелителя устремлен сейчас в его сторону, и не желал покрыть позором свое имя. В его голове уже созрел план отчаянного маневра, который должен был спасти бедственное положение османской армии. Собрав вокруг себя командиров, полководец спешно раздавал приказы. Офицеры молча выслушивали их, кивали головами и тут же исчезали в гуще сражения. Вскоре вокруг Караджи-паши собралось около пятнадцати сотен хорошо вооруженных всадников – это были жалкие остатки его прежней многотысячной армии, но даже в таком количестве они представляли собой грозную силу.

– Слушайте! – крикнул Караджа, обращаясь к своим воинам. – Многие из тех, кто отправился со мной в этот поход и клялся мне в верности до самой смерти, подло предали меня и бежали, едва завидев пики христиан. Они не только втоптали в грязь свое имя, но и опозорили вас, тех, кто готов отдать свои жизни во славу султана и всей Османской империи! Но Аллах все видит, и суд его всегда справедлив. Одним он дарует вечное блаженство, другим – адские муки. Вы уже заслужили место в райских садах, так чего же вам бояться! Если смерть настигнет вас теперь, вы мигом окажетесь перед его светлыми очами и все ваши страдания и боль уйдут навсегда!

Солдаты отозвались единогласным боевым кличем. Тогда Караджа стеганул своего коня и, высоко подняв изогнутый клинок, ринулся в атаку. За ним устремились сипахи, силяхдары и все, кто еще мог держать в руках копье или меч.

Внезапная контратака турок остановила наступление христиан и смешала их ряды. Даже валахи оказались не готовы к такому повороту событий, и, несмотря на все попытки их вождя в драконьих доспехах удержать строй, они поспешили отступить.

Конница Караджи-паши, не замедляя хода, устремлялась все дальше. Словно раскаленный нож сквозь масло, турки прорезали одну линию обороны за другой и очень скоро вышли в тыл армии христиан.

«Все, теперь пути назад уже нет, – подумал полководец, устремляя свой соколиный взор на холм, где располагалась ставка христианского предводителя. – Вон там уже виднеется шатер короля Владислава, и если мне повезет, то очень скоро я брошу его голову к ногам повелителя».


* * *

Владислав восседал верхом на коне и нетерпеливо следил за ходом сражения. Он был готов в любой момент броситься в бой, но осторожный Янош Хуньяди не оставлял короля без присмотра и старался все время находиться поблизости.

– Посмотри туда, – обратился король к воеводе, указывая на правый фланг своего войска. – Похоже, турки решили перейти в наступление.

– Это не наступление, государь, – спокойно возразил воевода. – Это лишь отчаянная попытка османов спасти положение.

Владислав приподнялся на стременах и какое-то время оставался неподвижен, его взгляд был прикован к турецкому отряду, который с каждой минутой становился все ближе.

– Янош! Они же скачут сюда! – наконец воскликнул Владислав, и в голосе его послышались нотки волнения и радости. – Полагаю, что теперь нам не избежать сражения!

Воевода молча подъехал к королю и тоже посмотрел вдаль.

– Не беспокойтесь, я это предусмотрел, – сказал Хуньяди и кивнул головой стоявшему рядом венгру. Тот вскочил на коня и через несколько секунд уже скрылся за холмом.

– Что ты задумал? – хмуро спросил Владислав.

– Сейчас все увидите сами, – тихо ответил воевода.


* * *

Караджа-паша уже видел, как развеваются знамена над ставкой польского короля. Он оглянулся назад, его изрядно потрепанный отряд все еще насчитывал около тысячи воинов, в то время как преследовавшие их христиане сильно отстали, их практически не было видно в густом тумане, опустившемся на поле боя.

«Отлично. Еще немного, и Владислав окажется в моих руках», – твердил себе Караджа, что есть силы подгоняя взмыленного коня.

Его цель была уже совсем близка – осталось преодолеть небольшой холм, пересечь низину, и тогда королю уже не спастись, а без Владислава войско крестоносцев будет сломлено и не станет продолжать сражение. Однако спустившись в долину, расстилавшуюся перед лагерем христиан, Караджа понял, что привел своих людей в ловушку. Прямо перед ним на скрепленных между собой телегах были установлены десятки пушек, тарасниц[77] и бомбард, рядом с которыми за деревянным частоколом толпились люди в цветастых костюмах со странным оружием в руках… Аркебузиры!

Полководец попытался осадить коня и повернуть назад, но было уже слишком поздно – христиане открыли шквальный огонь разом из всех орудий. Метавшиеся по полю османы нигде не могли найти укрытия от вражеских пуль и гибли один за другим, устилая влажную землю своими телами.

Караджа-паша стиснул зубы и завыл, как голодный волк, у которого из-под носа увели его добычу. Он подал знак своим сотникам – те выстроили оставшиеся войска в несколько клиньев и с дикими криками бросились на частокол. Христиане ответили на это новыми залпами, которые несли неминуемую смерть бесстрашно наступавшим на них туркам.

Через несколько минут от всего войска Караджи-паши осталась лишь сотня отчаянных сипахов, которые несмотря ни на что продолжали мчаться вперед, следуя за своим отважным командиром. Сам полководец уже не чувствовал ни боли, ни слез, которые застилали его глаза, а только сжигающую изнутри дикую ярость. Его лучшие воины пали здесь, окропив своей кровью чужую землю. Именно он, повел их на смерть! Так кто, кроме него, сможет отплатить за гибель столь храбрых и верных воинов ислама? Только он!

Караджа с горсткой телохранителей был уже совсем близок к частоколу, когда свинцовая пуля пробила его доспех навылет и горячая кровь хлынула наружу, однако верный конь полководца продолжал нести своего хозяина вперед.

Бейлербей Анатолии уже едва держался в седле, однако нашел в себе силы выпрямиться, взмахнуть мечом и что есть мочи прокричать своим людям:

– На смерть!

Этот боевой клич больше походил на стон, который оборвался вместе с грохотом разорвавшегося пушечного ядра, вздымающего к небу комья земли, покореженного металла и тела убитых турок, чьи души возносились прямиком на суд справедливого Аллаха, столь милостивому к мусульманам, погибшим в бою за свою веру…


* * *

Все, кто находился в ставке Владислава, видели, как погибал отряд Караджи-паши. Ни одному турку не удалось спастись от насмерть разящих пуль и ядер христианской артиллерии.

– Похоже, Бог сегодня на нашей стороне, – нарушил тишину Хуньяди. – Теперь правый фланг будет в безопасности.

– Они столь бесстрашно шли на смерть, – тихо произнес Владислав. – Воистину такое рвение достойной высшей похвалы.

– Как видите, ни в стойкости, ни в храбрости турки не уступают вашим войскам, государь, – заметил Хуньяди. – Но кое в чем им с вами не сравниться.

Король посмотрел на воеводу.

– В том, что у них нет такого блистательного полководца, как ты, Янош?

– Именно, – хитро усмехнулся воевода. – Теперь, когда Караджа-паша мертв, султан лишился одной своей руки. Я планирую отрубить ему и вторую. Смотрите, вон там мой шурин сражается с румелийской армией Шехабеддина-паши, нашим давним врагом, если мы уничтожим и его, победа будет за нами!

Хуньяди приказал принести свое знамя и, развернув его, приложился губами к углу яркой ткани.

– Созывай мадьяр! – приказал воевода своему помощнику, а затем, обернувшись к Владиславу, почтительно произнес:

– Пришло время и мне размять свои старые кости, государь. Надеюсь, мое участие в сражении ускорит его развязку.

– Береги себя, Янош, – ответил король. – Не забывай, впереди у нас еще много великих дел, и если у султана было две равноценные руки – Шехабеддин и Караджа, то тебя мне заменить некем.

Хуньяди усмехнулся.

– Турки уже давно жаждут моей смерти, но, как видите, все их попытки убить меня идут прахом. Лучше позаботьтесь о своей безопасности и не предпринимайте никаких действий до моего возвращения. Помните, пока бьется ваше сердце, будут биться и ваши солдаты!

Воевода махнул рукой и в сопровождении нескольких венгерских банов слетел с холма, тут же скрывшись из виду. Вскоре его ало-синее знамя показалось на поле боя. Это пошли в атаку мадьяры, самые опытные и верные воины Яноша Хуньяди.


* * *

Пока войска Караджи-паши с переменным успехом боролись против рыцарей Чезарини и валашской конницы, на противоположном конце поля в смертельной схватке сошлись Шехабеддин-паша и Михай Силади – два опытнейших полководца обеих армий. Они уже встречались в битве у Железных ворот, и тогда победа осталась за венгерским баном. За свое поражение Шехабеддин едва не поплатился головой и теперь он жаждал взять реванш. Его румелийские отряды, набранные частью из христиан, а частью из турок, ничем не уступали стальным венгерским полкам, и потому битва здесь не утихала до тех пор, пока не подоспел Сулейман-бей со своими отчаянными головорезами из корпуса акынджи[78]. Под натиском превосходящих сил венгры начали отступать, болгары последовали их примеру, и очень скоро в обороне христиан возникла огромная брешь, в которую вот-вот могли ворваться турки.

Это быстро осознал Давуд-бей, который одним стремительным ударом рассек войска венгров и болгар и устремился в центр христианского войска. От полного окружения и верной смерти Михая Силади спасло лишь внезапное появление мадьярских воинов во главе с Яношем Хуньяди. Всадники воеводы словно смерч налетели на османов и одним ударом обратили их в бегство.

Следовавшие за Давудом войска Хасан-бея также были разбиты Завладев инициативой, Хуньяди быстро устранил все прорехи в обороне и перешел в решительное наступление. Его следующим противником стал Фейриз-бей, который бросился навстречу воеводе во главе корпуса тяжеловооруженных сипахов. Однако расчет османского полководца не оправдался: мадьяры легко ушли от прямого столкновения с опасным противником и атаковали его с тыла. При поддержке подоспевших венгерских рыцарей сипахи были перебиты практически поголовно, спастись смог лишь сам Фейриз-бей.

– Эй, Хуньяди! – воскликнул Михай Силади, заметив среди дерущихся воеводу. – Где тебя черт носил? Мы два часа удерживали турок! Еще немного, и ты бы остался без шурина!

– Не переживай! – крикнул в ответ венгерский полководец. – Перед отъездом я поклялся жене, что присмотрю за тобой, иначе остались бы мы сейчас дома под ее чуткой опекой.

Силади расхохотался:

– Да уж, с турками сладить гораздо проще, чем с сестрицей моей!

– Ты бы так не веселился, – воевода ударил шпорами своего коня. – Вон, турки еще людей пригнали. Давай слаживайся с ними сам, а у меня есть еще одно дело…


* * *

Шехабеддин возглавлял очередную атаку на позиции венгров, когда из-за холма выскочили мадьяры. По сине-красному знамени османский полководец сразу же догадался, кто именно ведет их в бой. Предчувствуя катастрофу, он направил коня прямо в гущу боя, туда, где сейчас сражались Давуд и Хасан.

– Отводите войска назад! – прокричал он своим союзникам, но его голос потонул в шуме битвы. В бессильной злобе Шехабеддин взобрался на холм, откуда наблюдал картину полного разгрома и бегства османской армии. От этого зрелища сердце полководца сжалось в груди.

– Стойте, предатели! – гневно воскликнул он. – Куда вы бежите? Пусть даже сегодня вам получится спастись от мечей неверных, но разве сможете вы укрыться от гнева падишаха?

Угроза не возымела никакого действия, и Шехабеддин, посылая проклятия в адрес дезертиров, вернулся к своим войскам.

– Вперед, мои славные воины! – обратился к ним полководец. —Сейчас вы единственная надежда нашего великого султана! Пусть эти трусливые шакалы бегут, поджав хвост, но вы будете драться с тем же рвением и с той же отвагой, что и раньше. Вперед! Сегодня небо открыто для вас!

С этим словами Шехабеддин повел людей в атаку. В отчаянной ярости набросились турки на наступавшие полки венгерских банов, и завязалась жестокая схватка, в которой каждая из сторон несла тяжелые потери.

Но вот, в тылу османов появилась мадьярская конница. Она, подобно вихрю, стремительно вылетала из тумана и так же быстро скрывалась в нем, оставляя позади тела убитых турецких солдат. Очень скоро от первоначального боевого запала османов не осталось и следа. Венгры вновь перешли в решительную контратаку.

В этот момент Шехабеддин увидел своего главного врага. Янош Хуньяди, закованный в стальные латы, вел своих людей в бой. Он не прятался за спинами телохранителей и сам прорубал дорогу сквозь вражеский строй. Шехабеддин собрал вокруг себя самых отчаянных рубак. Нет уж, он не позволит Хуньяди вновь одержать верх, как это случилось в битве у Железных ворот два года назад. Лучше смерть, чем снова пережить этот позор!

Румелийские воины с одной стороны и мадьяры с другой устремились навстречу друг другу и сшиблись с такой силой, что копья и щиты разлетались в щепки, а всадники падали на землю вместе с лошадьми. Шехабеддин и Хуньяди, желая встретиться лицом к лицу, бросились в битву одними из первых. Каждый из них мечтал раз и навсегда покончить со своим заклятым врагом.

Шехабеддин первым заметил трансильванского воеводу и направил к нему своего коня. Янош Хуньяди в последний момент почувствовал угрозу и успел выставить щит, на который обрушился страшный удар османского полководца. Ответным ударом венгр успел лишь оцарапать доспехи противника. Отъехав на безопасное расстояние, бейлербей развернул коня и изготовился к новой атаке, но тут на него налетел мадьярский всадник с длинной секирой в руках. Лезвие топора пролетело всего в нескольких дюймах над головой турецкого полководца, прежде чем Шехабеддин успел рубануть нападавшего по незащищенной руке. Крестоносец взвыл от боли, выронил свое оружие и поспешил скрыться, прижимая к груди окровавленный обрубок. Османский полководец огляделся по сторонам, надеясь наконец сразиться с Хуньяди, но тут же понял, что его дело проиграно: венгры Михая Силади разбили остатки войск Давуда и Хасана и окружили румелийцев со всех сторон. Сопротивляться дальше не было никакой возможности, и Шехабеддин отдал приказ об отступлении.

Перед тем как покинуть бой, он еще раз оглянулся назад. Совсем неподалеку от него на своем черном жеребце, словно дьявол, пролетел трансильванский воевода. Что ж, сегодня этот венгр вновь оказался хитрее и прозорливее своих врагов. Его таланту и решимости можно лишь позавидовать.

Шехабеддин тяжело вздохнул. Видимо, чтобы победить такого противника, недостаточно одного полководческого дара и численного превосходства, нужна еще и немалая толика военной удачи, а она, судя по всему, улыбается только одному проклятому Яношу Хуньяди…


* * *

Султан бросает в бой последние резервы

Мурад не мог поверить своим глазам: его некогда огромная победоносная армия была практически разгромлена!

Крестоносцы уверенно теснили османов и всюду одерживали верх. На левом фланге после печальной гибели Караджи-паши не осталось никого, кто мог бы сдержать наступление валахов под предводительством князя Влада Дракула. Весь центр турецкого войска пал под ударами мадьяров, а правый фланг Шехабеддина мог рухнуть в любой момент!

Такого поворота султан не ожидал. Он мрачно бродил по холму в сопровождении великого визиря и других сановников и молча наблюдал за перемещением войск. Позади пылал турецкий лагерь. Значит, христианам уже удалось зайти в тыл его войска, и в скором времени все пути к отступлению будут отрезаны…

– Повелитель! – настойчиво проговорил великий визирь. – Если неверные подойдут слишком близко к нашим позициям, вам следует немедленно покинуть ставку. Нельзя рисковать вашей священной жизнью. Я уже обо всем распорядился.

– Слишком преждевременно, Халиль! – раздраженно проговорил Мурад. – Сражение еще далеко от завершения. Не забывай: у меня в запасе остаются десять тысяч янычар, не считая сипахов и прочих воинов, которые готовы и жаждут кинуться в бой!

– Простите, повелитель, – склонив голову, произнес визирь. – Но это наши последние резервы. Разумно ли ими жертвовать сейчас?

Султан не успел ответить – к нему подошел один из пашей и, что-то прошептав повелителю на ухо, махнул рукой. Два янычара, следовавшие за вельможей, подвели к Мураду высокого молодого воина в красивых дорогих доспехах, опоясанных алым кушаком. Меч у воина отобрали.

– Хайреддин-бей говорит, что ты принес срочные новости, – султан сделал знак янычарам. Они отпустили юношу, и тот сразу упал на колени. – Говори же!

– Государь! Беда! – начал причитать воин, хватаясь за волосы. – Валахи прорвали нашу оборону во многих местах. Мы больше не в силах сдерживать христиан!..

– А мои войска? – нетерпеливо перебил Мурад.

Юноша поднял испуганный взгляд.

– Многие бегут, другие пытаются сопротивляться, но это бесполезно. Скоро неверные будут здесь!

Султан нахмурился и взглянул на воина.

– Ты сам кто такой?

– Меня зовут Муса Челик, я сотник из корпуса Караджи-паши.

– И где же сейчас твоя сотня и твой корпус?

– Их больше нет! – застонал юноша. – Я сотник без сотни, государь!

Глаза султана вспыхнули гневом, рот его искривился, и он процедил сквозь зубы:

– Если весь твой отряд полег в бою, почему ты стоишь передо мной целый и невредимый? Отправляйся обратно простым солдатом и не смей больше показываться мне на глаза!

Янычары увели испуганного воина. Султан же, проведя ладонью по своей густой бороде, сказал:

– Вот видишь, Халиль, из-за таких негодяев наши враги будут думать, что все османы слабы и трусливы. Что же, это их заблуждение я очень скоро развею. Позвать сюда командиров янычар!

Через несколько минут около шатра падишаха уже собрались все аги янычар и офицеры других резервных полков. Мурад начал раздавать приказы:

– Всю имеющуюся конницу бросить против валахов. Янычары пешим строем пойдут по центру, остальные – на правый фланг!

Командиры безмолвно выслушали приказания и сразу же бросились их исполнять. Вскоре послышался протяжный вой медных труб и гул боевых литавр – янычары, лучшие из лучших подразделений во всей султанской армии, выступали на битву. Они шли ровными рядами в три линии, не нарушая строя, под звуки дудок и литавр. Воистину, это было грандиозное зрелище – краса и гордость Османской империи, где каждый воин считал за честь сложить голову на глазах своего падишаха.

Когда янычары скрылись в тумане, визирь тихо произнес, обращаясь к Мураду:

– Вы поступили неразумно. Если христиане вздумают атаковать ставку, кто тогда встанет на вашу защиту?

– Хуньяди еще не выжил из ума, чтобы делать это, – возразил султан. – Ведь со мной осталась вся моя личная гвардия, а это почти полторы тысячи клинков! Разве станет он рисковать своими рыцарями, когда в поле сражаются мои доблестные янычары? Хуньяди никогда не рискует, а значит, пока мои войска бьются, мне ничего не угрожает. И тебе, кстати, тоже.

Визирь лишь кивнул, хотя тревога в его душе все нарастала.


* * *

Когда янычары появились на поле, битва закипела с новой силой.

Христиане, воодушевленные прежними успехами, надеялись так же быстро расправиться и со вновь прибывшими полками, однако турки не поддались и сами пошли в атаку.

Поле, уже с лихвой усеянное телами людей и лошадей, покореженными доспехами и сломанным оружием, вновь огласилось звуками яростной схватки. Кровь лилась рекой, а убитых было так много, что вскоре земля оказалась укрыта ими в несколько слоев.

Янош Хуньяди молнией носился по полю на своем черном скакуне, появляясь то на флангах, то в центре, то в тылу. За ним неотступно следовал его уже изрядно поредевший отряд мадьяр, который по-прежнему внушал туркам лютый ужас.

Несмотря на воцарившуюся неразбериху, опытный глаз воеводы подмечал каждую деталь, и везде, где оказывался его отряд, крестоносцы начинали одерживать верх. Он быстро реагировал на любые угрозы: предупреждал нападение врагов, подтягивал подкрепления, восстанавливал бреши в обороне и перебрасывал войска туда, где сражение было горячее всего. Его действия сплотили христиан, и они, встав плечом к плечу, вновь двинулись на турок. Те встретили их копьями, стрелами и булавами, однако закованные в броню крестоносцы обрушили на них свои тяжелые мечи, и вскоре даже янычары попятились назад.

Наступление христиан происходило почти по всему фронту. Медленно, но упорно они теснили магометан, не позволяя тем снова броситься в атаку. Лишь только Шехабеддин, закрепившись на небольшом выступе, отражал все попытки крестоносцев выбить его оттуда.

На противоположном конце поля против султанской конницы бился Влад Дракул. Соотношение сил было явно не в пользу валашского князя, но неожиданная подмога резко изменила ситуацию.

– Отец! Хватит тут возиться! Давай дорогу молодым! – радостно кричал Мирча, мчась во главе своей сотни.

– Эх, мало я тебя розгами драл! – прохрипел Дракул, но на губах его промелькнула улыбка. – Ты где был? Почему покинул бой без моего приказа!

– Турок больно прытким оказался, до самого лагеря гнали, а там уже поквитались за все… – Княжич посмотрел в сторону шатра с развевающимся по ветру бело-золотым знаменем. – Я хотел уже султана в плен брать, но пришлось вернуться – знал, что ты без меня не сдюжишь!

– Побереги свое остроумие, оно тебе еще понадобится турок развлекать. Пустая ты голова!

Дракул сплюнул под ноги своему коню и вновь бросился в бой. Рядом с ним ехал и Мирча, размахивая своей зазубренной саблей, успевшей досыта напиться османской крови…


* * *

В поисках славы

Владислав молча наблюдал за тем, как всадники Яноша Хуньяди лавиной обрушиваются на турецкие отряды, и какая-то невысказанная грусть отражалась на его лице. Я заметил это одним из первых.

– В чем дело, государь? Отчего вы так печальны? Ведь победа почти в наших руках.

– Это не моя победа, – глухо ответил Владислав. – Ее одержал Янош, а я лишь простой наблюдатель.

– Не говорите так, солдаты идут в бой с вашим именем на устах, а жители освобожденных городов станут славить вас в своих молитвах.

– Это слабое утешение, тем более что всего этого я нисколько не заслужил, – вздохнул Владислав. – Мне бы сейчас туда, в горнило битвы, чтобы все видели – польский король не страшится ни турецких мечей, ни их смертоносных стрел и не прячется за спинами своих солдат!

– Воевода не сомневается в вашей храбрости, государь, – негромко сказал я. – Но подвергая риску свою жизнь, вы подвергаете риску и все наше дело…

– Это я уже слышал много раз, – перебил меня владыка. – На что же тогда мне эти доспехи, этот меч и все эти рыцари, если от них нет никакой пользы?

К холму, где расположился Владислав, направлялась группа всадников.

– Кажется, это воевода, – произнес кто-то из толпы позади короля. И действительно, впереди этой процессии скакал Хуньяди. В мокрых от дождя и крови, слегка помятых доспехах, на взмыленном вороном жеребце, с изрубленным щитом и тяжелым мечом в руках венгр представлял сейчас грозное зрелище. Словно древнегреческий бог войны Арес спустился на землю, чтобы в очередной раз принять участие в своем излюбленном кровавом пире. Неудивительно, что турки убегают прочь, едва завидев вдалеке громадную фигуру, несущую смерть каждому, кто оказывался на пути.

Поравнявшись с королем, воевода снял шлем и тяжело дыша произнес:

– Мой король, турки отступают! Часть их уже обратилась в бегство! Думаю, что победа не за горами!

В ставке послышались радостные возгласы и поздравления.

– Однако сражение еще не окончено, – продолжил Хуньяди. – Чтобы остановить нас, султан бросил в бой последние резервы, но их силы скоро будут на исходе. Я отправлюсь на помощь нашим валашским союзникам, после чего мы начнем наступление по всему фронту, и тогда…

– Постой, Янош! – король выехал вперед. – У меня полтысячи рыцарей, которые даже не вступали в бой, позволь мне возглавить последнюю атаку!

Глаза воеводы сосредоточенно глядели в молодое лицо Владислава.

– Хорошо! – наконец сказал полководец. – Но вы должны ждать моего сигнала. Когда герольд трижды протрубит в рог, берите своих людей и двигайтесь по центру. Главное – не вырывайтесь вперед, сипахи могут налететь неожиданно.

– Будь спокоен, воевода! – улыбнулся Владислав. – Иди и исполняй свой долг, а я, когда придет время, исполню свой.

Янош Хуньяди еще раз посмотрел на короля. В его глазах таилась плохо скрываемая тревога, он провел рукой по своим густым усам и произнес стальным голосом:

– Не забывайте, какая судьба постигла Караджу-пашу, государь. Будьте осторожны, и пусть Господь хранит вас.

Воевода не стал ждать ответа и, пришпорив своего коня, рысцой двинулся вниз со склона. Проезжая мимо моего отряда, он взглянул на меня и отрывисто кивнул, я ответил ему тем же. Мы поняли друг друга без слов.

Это была наша последняя встреча.


* * *

Сражение при Варне, кажется, подходило к своему завершению. Турки, потеряв волю к дальнейшему сопротивлению, бросали оружие и спасались бегством. Лишь отдельные отряды янычар и сипахов продолжали сражаться, но уже было ясно, что это ничего не изменит. Левый фланг и центр османского войска были полностью сметены крестоносцами, на правом фланге все еще шел упорный бой, но закованная в сталь мадьярская конница Хуньяди, словно огромный молот, сминала вражеские отряды, не оставляя магометанам шансов на спасение.

Отовсюду слышались победные возгласы. Христиане уже не сомневались в своем успехе и шли в атаку с радостным боевым кличем и именем короля на устах.

В этот момент Владислав был на пике своего могущества. Когда-то он рискнул всем, бросив вызов османскому султану, теперь пришло время пожинать плоды.

Новость о победе при Варне быстро разлетится по всему миру. Народы Болгарии, Сербии, Валахии, Албании и многие другие теперь непременно восстанут против ненавистного турецкого господства. Европа вновь станет оплотом христианства, и все это благодаря ему, Владиславу, чье имя будет воспето потомками в веках!

А впереди его ожидало еще более великое будущее. Владиславу предстояло править огромной империей, равной которой в Европе не было уже очень давно. Любовь народа, уважение монархов, бессильная зависть врагов и, конечно же, неувядаемая слава освободителя народов – вот что ожидало молодого короля.

Но судьба распорядилась иначе…


* * *

Роковой исход

– Что же он медлит! – Король еле сдерживал порывистый норов своего скакуна и нетерпеливо поглядывал в ту сторону, куда скрылся Хуньяди со своим отрядом. Турки отступали, но сигнала к атаке до сих пор не последовало.

В ставке нарастало недовольство – все хотели скорее закончить это затянувшееся кровопролитное сражение и, вкусив плоды победы, предаться наконец заслуженному отдыху.

Однако Янош не спешил. Он знал, что от турок можно ожидать всего, и предпочитал действовать наверняка: методично, шаг за шагом оттесняя османов, рассекая их строй и добивая отколовшиеся отряды врага. Эта тактика была эффективна и уже не раз применялась воеводой. Но был у нее один недостаток: пока христиане расправлялись с остатками турецкого сопротивления, многим магометанам удавалось спастись бегством. Такую возможность старались не упустить и особо важные персоны…


* * *

– Повелитель! Вам надо уходить! – почти на коленях умолял султана Халиль-паша. – Христиане скоро будут здесь!

– Нет! – гневно воскликнул Мурад. – Я не покину это поле, пока хотя бы еще один солдат сражается под моими знаменами!

– Но силы вашего войска на исходе, им не выстоять против неверных!

Султан сжал кулаки.

– Во всем виноват этот проклятый венгр Хуньяди! Почему его голова до сих пор не лежит у моих ног? Неужели так трудно прикончить этого шакала! – Cултан махнул рукой стоявшим на карауле янычарам. – Эй вы! Быстро приведите ко мне командира придворного корпуса сипахов!

– Я уже здесь, повелитель. – Бравый воин в серебряной кольчуге и с позолоченным шлемом гарцевал на пегом иноходце. – Жду приказаний.

– Ферхат, бери свой отряд и скачи в поле. Разыщи главного христианского полководца Хуньяди. Любым способом доберись до него и принеси мне голову этого человека! За это будешь щедро вознагражден.

– Ваше слово – священно для меня, повелитель. Я принесу голову вашего врага или отдам свою собственную!

Воин с торжественным криком ускакал прочь, и вскоре несколько сотен всадников ринулись в долину, чтобы исполнить поручение падишаха.

– Что вы наделали, повелитель! – в ужасе вскричал Халиль. – Этот отряд был приставлен для вашей охраны!

– Мне все равно, – отрезал Мурад. – Я не собираюсь проигрывать сражение какому-то мальчишке. Такого позора мне не пережить.

Халиль закрыл глаза и стал тихо шептать молитвы, в которых просил Аллаха уберечь повелителя от вражеских клинков, а османское войско – от полного разгрома.


* * *

Нетерпение – корень зла

– Смотрите, что делает султан! – шептались христианские командиры. – Он бросает в бой все новые войска и теперь остался без охраны! Если бы нашлись среди нашего войска храбрецы, его легко можно было бы захватить в плен!

Я заметил, как глаза Владислава загорелись странным пламенем. Король постарался скрыть свое волнение, однако в моем сердце почему-то зародилась тревога.

Вскоре на холме показался всадник. Это был один из мадьяр Яноша Хуньяди.

– Мой король, – почтительно проговорил он. – Я принес вам добрые вести. Воевода опрокинул турецкую конницу и зашел в тыл янычарам. Теперь победа неизбежна!

– Что их султан? – спросил Владислав.

– Насколько мне известно, Мурад приказал своей охране свернуть лагерь и отступать. По крайней мере, об этом докладывают наши разведчики.

– Значит, он решил бежать вместе со своим войском… – задумчиво произнес король, а затем, круто развернув коня, обратился к стоявшим позади рыцарям:

– Если султан уйдет, то наверняка соберет новую армию! Я этого не допущу. Командуйте атаку, возьмем Мурада и всю его клику в плен!

– Ваше Величество! – крикнул я, стараясь обратить на себя внимание Владислава. – Наши силы слишком малы, чтобы предпринять такой маневр. Не лучше ли подождать, пока воевода скомандует общее наступление?

– Тогда мы упустим великий шанс взять этого антихриста! – вмешался сухощавый доминиканец, прибывший из Рима вместе с Чезарини. – Бог уже явил нам свою милость! Я полагаю, что сегодня именно тот день, когда христианский мир сможет наконец избавиться от магометанского ига.

– Турки еще не разбиты, и слишком рано подводить окончательный итог сражению! – попытался возразить я.

Однако мои доводы не были услышаны – люди Владислава желали вступить в бой не меньше самого короля. Они лишь спорили, кому из них первому выпадет честь пленить «магометанского краля». Кто-то уже похвалялся тем, что проведет связанного Мурада на цепи по всем городам Европы, дабы христиане смогли убедиться в том, что турки им больше не опасны.

Такой энтузиазм воинов еще больше подстегнул Владислава, и я в последней надежде спасти короля выскочил вперед, перекрывая ему дорогу.

– Ваше Величество! – взмолился я. – Прикажите мне первому броситься в бой! Если турки замыслили недоброе и готовят засаду, пусть лучше их стрелы и мечи поразят меня, но ваша жизнь будет в сохранности!

– Весьма благородно, Константин, – сказал король, с признательностью глядя на меня. – Но, к сожалению, это невозможно. Я сам поведу рыцарей на битву.

– Но государь!..

– Решено! – твердо сказал Владислав, затем его лицо немного смягчилось, и он произнес. – Ты славный солдат, Константин, но не забывай, что я твой король и ты обязан подчиняться мне.

В ответ я лишь молча склонил голову.

– Я ценю твою заботу о моей жизни, – продолжал Владислав. – Если ты действительно хочешь обезопасить меня – возвращайся к своему отряду. Когда протрубят атаку, будешь держаться справа и следить за тем, чтобы сипахи не ударили во фланг нашей колонне, а я тем временем доберусь до султана.

– Слушаюсь, – ответил я и, припустив лошадь галопом, направился к опушке леса, где располагался мой небольшой отряд. Предчувствия мои были скверными. Воевода предупреждал, чтобы я не позволял королю действовать опрометчиво! Однако удержать Владислава на месте было просто невозможно! Он давно мечтал о славе и теперь, эта мечта, могла, наконец, осуществиться.

Джакобо одним из первых осознал всю опасность предстоящего маневра.

– Если нам больше не суждено встретиться, хочу, чтобы ты знал: у меня никогда не было такого друга, как ты… – изрек итальянец, глядя мне прямо в глаза.

Я хотел что-то ответить, но Джакобо жестом повелел мне замолчать.

– Не знаю, что за груз ты несешь в своей душе, Константин, и какие призраки преследуют тебя по ночам, но знай – прошлое навсегда останется в прошлом. Живи сейчас и пользуйся тем, что дает тебе этот день. Иначе какая это жизнь?

Я похлопал своего соратника по плечу.

– Ты тоже стал мне близким другом, – признался я. – Уверен, что после этой победы ты вернешься к себе на родину и осуществишь давнюю мечту о доме посреди зеленых полей и быстрых горных рек в окружении любящих тебя людей. Ты, как никто, достоин этого.

Мы крепко пожали друг другу руки и разъехались в разные стороны, готовясь по сигналу сорваться в бой.

Владислав тем временем скакал вдоль сомкнутого строя своих конных рыцарей. Подняв над головой меч, он обращался к ним с очередной пламенной речью.

– …Пора нанести решающий удар по османам! – доносился до меня его голос. – Вперед! Захватим их султана в плен и закончим эту битву!

Войска разразились дружным воинственным криком, и тут же послышалось протяжное завывание боевого рога. Итак, жажда славы все-таки затмила голос разума…

Несколько сотен рыцарей сорвались с места и ринулись в атаку. Впереди мчался сам король, увлекая своих воинов все дальше, в самую гущу битвы. Взгляды тысяч людей были прикованы сейчас к этому всаднику в ослепительно белоснежном одеянии, чьи доспехи и меч отражали свет солнца, которое ненадолго показалось из-за туч, чтобы своими лучами проводить храброго молодого короля в его последний славный бой…


* * *

– Смотрите, повелитель! Там… – в ужасе закричал Халиль.

– Я прекрасно вижу и сам! – резко оборвал визиря Мурад. – Эй, мои верные чауши, немедленно сзывайте к моему шатру всех, кто еще может держать оружие в руках!

К султану бросились его телохранители и простые солдаты, чтобы защитить владыку мусульман от надвигающейся бури, состоящей из стали, плоти и густого леса длинных копий, несущих лютую смерть каждому, кто оказывался на пути.

С каждой секундой топот приближающихся копыт становился все громче, и вскоре даже земля задрожала под тяжестью рыцарских коней, что несли своих всадников прямиком к султанскому шатру.

Янычары из гвардии Мурада сомкнули строй, готовясь встретить христиан и геройски погибнуть на глазах своего любимого падишаха. Они расположились в несколько линий, между которыми оставался небольшой просвет. Многие из них были вооружены копьями, гвизармами и алебардами.

Султан в окружении своих телохранителей стоял позади. Он опустился на колени, взял горсть земли и, вознося молитву Всевышнему, посыпал ею голову и плечи. Затем извлек меч и приготовился к бою. Смерть неслась прямо на него, и сегодня он был готов встретиться с ней…


* * *

Финал

Следуя за своим королем, отборный отряд польских рыцарей мчался к склону холма, где в окружении янычар стоял турецкий султан. Я держался правее и старался ни на секунду не выпускать Владислава из виду. Возможно, именно поэтому я так хорошо запомнил все, что произошло в следующие роковые для нас минуты.

Король словно на крыльях взлетел на холм, где его уже поджидали готовые к бою турки. В сопровождении своих рыцарей он врезался в османские ряды с такой чудовищной силой, что тела пронзенных янычар подлетали высоко в воздух и падали у ног их товарищей. Стальные доспехи христиан оказались не по зубам ни копьям, ни мечам турецких воинов.

Польская кавалерия, увлекаемая своим лидером, нисколько не сбавила темп, а наоборот продолжала прорубаться в сторону султанского шатра со всевозрастающей яростью и силой. Отряд сипахов пытался броситься на помощь, но мои люди действовали слаженно, и после короткой стычки нам удалось отогнать их прочь. Владислав тем временем показывал чудеса доблести, он вырвался далеко вперед и своим острым мечом разил попавшихся под руку турок. Очень скоро силы османов были рассечены надвое.

Крестоносцы ликовали, а турки в ужасе молились своему богу. Еще немного, и султан будет убит или захвачен в плен!

Владислав находился уже совсем рядом. Вскинув меч, он несся прямо на застывшего от страха Мурада, которого теперь окружала лишь небольшая горстка преданных телохранителей.

Победа была близка как никогда! Я уже чувствовал ее вкус…

Но тут произошло нечто ужасное.

Конь, на котором скакал король, вдруг споткнулся и со всей силы рухнул на землю. К этому месту уже спешили янычары, и всего через несколько секунд под торжествующие крики один из них поднял копье с отрубленной головой…

Нет! Этого не может быть! Это не Владислав!..

Однако вглядеться в лицо убитого я уже не успел. Из-за холма прямо на меня неслись сипахи. Размахивая булавами и вскидывая луки, они стали появляться отовсюду в невиданном количестве.

– Что происходит? – в ужасе вскричал один из моих людей, пришпоривая коня. – Откуда их столько? Турки ведь разбиты!

Я огляделся по сторонам. Сотни, а то и тысячи всадников выезжали на поле, подбадриваемые гулом медных труб и барабанов. В гуще боя мне все же удалось разглядеть зеленые и белые знамена отрядов капыкулу – личной гвардии повелителя османов!

– Султан перехитрил нас, – стиснув зубы, прорычал я. – Свои главные резервы он приберег для решающего удара!

Я видел, как сипахи с яростью налетают на нестройные ряды христиан, которые слишком рано поверили в победу. Десять тысяч закованных в сталь всадников – и без того грозная сила, но теперь, когда стяг короля втоптан в грязь, – это смертный приговор всему нашему войску!

– Пока не поздно, нужно предупредить Хуньяди! – крикнул я своим людям, но мой крик тут же потонул в яростном вое наступающих сипахов. Оглянувшись, я понял, что оказался в ловушке. Сипахи были повсюду, окружая мой небольшой отряд.

Резко развернув коня, я попытался ускользнуть от них, но и здесь натолкнулся на острые копья турецких воинов. Османам удалось обойти нас, и очень скоро мы оказались в плотном кольце врагов. Разгорелась яростная битва. Мои люди сражались отчаянно, но противников было слишком много. Турки баграми и арканами стаскивали наших солдат с коней и добивали их на земле своими изогнутыми клинками.

Казалось, что надежды вырваться из окружения больше нет. Но удача все-таки улыбнулась нам – внезапная контратака венгров отвлекла внимание неприятеля. Воспользовавшись этим счастливым шансом, из последних сил и с именем Христа на устах мы бросились на врага и вырвались из окружения, прорвав смертельное кольцо турок.

Свежий ветер бил мне в лицо и я гнал своего коня вперед, не разбирая дороги. В тот миг я понял, что смерть уже распростерла надо мной свои черные крылья, и только чудо уберегло меня от верной гибели!

Но оглянувшись назад, я понял, что радость моя была преждевременной – сипахи продолжали преследовать нас, осыпая градом стрел. Их резвые кони оказались куда расторопнее наших, и уйти от этой погони было практически невозможно.

Внезапно острая боль прошила мое тело. Судя по всему, одна из турецких стрел угодила мне в спину, и легкий кожаный доспех не стал для нее преградой. Из последних сил я натянул поводья, стараясь уйти от столкновения с выскочившим на меня турецким всадником, но руки уже не слушались меня, и я камнем рухнул с лошади. Удар о землю чуть было не лишил меня чувств. Голова яростно закружилась, перед глазами мелькали кровавые пятна, а шум битвы доносился как будто из-за глухой стены. С большим трудом поднявшись на ноги, я выхватил меч. Живым османы меня точно не получат – таково было мое решение, и смерть показалась мне тогда наилучшим выходом.

Первый же бросившийся на меня турок расстался с жизнью – я полоснул его по горлу, и мой враг упал на землю, захлебываясь кровью. Однако не успел я перевести дух, как ко мне подскочили еще трое агарян. Их клинки мелькали со страшной скоростью, не оставляя шанса на ошибку. Внезапно силы стали покидать мое тело, и я выронил меч. Сильный удар ногой в живот опрокинул меня на землю, и последнее, что я успел заметить, – холодный отблеск занесенного над моей головой турецкого клинка.

«Это конец», – пронеслось в моей голове. Сталь, словно огонь, обожгла лицо и жуткая вспышка боли высосала остатки моего сознания.

Глава 27

Иоанн Далматас

Эпилог

Иоанн Далматас выпрыгнул из лодки, которая доставила его к песчаному берегу острова. Отнюдь не радостные известия привели его сюда. Он давно знал о болезни сестры, но не предполагал, что все может быть так серьезно. Анна никогда и ни на что не жаловалась и даже теперь не желала сообщать ему о своем недуге – за нее это сделал лекарь. Он умолял Иоанна приехать как можно скорее, так как болезнь прогрессировала с ужасающей скоростью и надежд на выздоровление уже не оставалось.

Далматас быстро зашагал по пыльной грунтовой дороге, ведущей из порта в сторону небольшого торгового городка, где уже много лет заправляли венецианские купцы, фактически превратив остров в свою небольшую колонию.

На середине пути Иоанн свернул на небольшую тропинку, теряющуюся среди высоких сосен и колючего кустарника. Вскоре он вышел к полю, на котором посреди золотистой стерни дюжина крестьян торопилась собрать последний в этом году урожай. У самой дороги стояла повозка, доверху нагруженная тугими мешками с пшеницей и ячменем, возле которой суетились двое, мужчина и женщина.

Завидев Иоанна, женщина положила мешок на землю, стараясь разглядеть путника, затем склонилась к мужчине, что-то шепнув ему на ухо. Тот покачал головой и отвернулся, вновь принявшись за дело, однако, когда Иоанн стал проходить мимо, крестьянин бросил на него полный ненависти взгляд.

Далматасу были знакомы эти люди, но он постарался сделать вид, что не узнает их, слишком тяжелые воспоминания связывали его с этим островом и с населявшими его жителями.

Миновав поле, Иоанн свернул в последний раз и очень скоро оказался на опушке леса, где стояла небольшая деревушка в десять – пятнадцать домов. Стены этих жилищ были сделаны из кирпича и глины, а крыши преимущественно устилались соломой или тростником – ничего иного крестьяне позволить себе не могли.

Отыскав нужный дом, Иоанн некоторое время набирался смелости и оглядывался по сторонам. Собравшись с духом и прокрутив в голове заученные еще в дороге слова, он толкнул деревянную калитку – та послушно отворилась, пропуская его во внутренний дворик. Здесь располагался пожелтевший фруктовый сад, хорошо знакомый ему с давних пор. Восемь лет пролетели как один день, но ничего здесь не переменилось. Да и что могло измениться на этом тихом, всеми забытом острове, слишком далеком от тревог большого и суетного мира?

Иоанн ступил на вымощенную каменными плитами дорожку, которая едва проглядывала из-под разноцветного ковра опавшей листвы. Вопреки ожиданиям, он не увидел здесь ни единой живой души и, обуреваемый недобрыми предчувствиями, быстрым шагом направился к хижине. Дверь дома оказалась заперта, и на настойчивый стук никто не отозвался. Простояв некоторое время у порога и надеясь услышать хотя бы слабый шорох за стеной, Иоанн вновь заколотил в дверь. Но все было напрасно – в доме явно не было ни единой души.

Медленно спустившись с крыльца, Иоанн присел на стоявшую в саду деревянную скамью и уткнулся лицом в ладони. Что делать дальше, он не знал, и мрачные мысли, одна хуже другой, постепенно овладевали его разумом. В своих размышлениях Далматас не заметил, как кто-то отворил калитку и проскользнул в сад, остановившись в двух шагах от скамьи.

– Напрасно ждешь, – раздался скрипучий голос. – Никто уже сюда не придет.

Иоанн очнулся от оцепенения и поднял глаза. Перед ним стояла пожилая женщина, закутанная в темные одежды, чем-то похожие на рясу монахини.

– Где же хозяйка этого дома? – с надеждой в голосе спросил Далматас.

– Уже десятый день, как схоронили ее. Хорошая была женщина, но сильно болела в последнее время…

В горле Иоанна пересохло.

– Ты, видимо, ее брат? – догадалась старуха. – Все ждали, что ты приедешь проститься с ней. И она ждала, хотя и не говорила никому об этом.

Далматас медленно поднялся и несколько секунд простоял молча, глядя куда-то в пустоту. Затем поднял на старуху затуманенный печалью взор и прошептал только один вопрос:

– Где?

– Ступай отсюда прямо через пролесок, – указала женщина. – Там кладбище, она с самого краю лежит, могилка свежая, увидишь сразу.

Иоанн рассеянно кивнул, вышел со двора и медленно побрел по дороге. Старушка глядела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся в тени деревьев. Затем, покачав головой и начертав в воздухе крестное знамение, тихонько пробормотала:

– Пусть бережет тебя Господь, Иоанн. Тяжел будет твой путь и твое бремя…

Иоанн тем временем миновал небольшой пролесок и оказался на маленьком кладбище, где в беспорядке теснились друг к другу каменные да деревянные кресты и надгробия. Могилу сестры он нашел точно в том месте, на которое ему указала женщина – на самом краю рядом с высокой раскидистой елью. На свежевскопанной земле лежали полевые цветы и разноцветные камушки. Было видно, что за могилой кто-то старательно ухаживает.

Оглядевшись по сторонам, Иоанн опустился на колени и аккуратно провел рукой по холодному камню.

– Вот мы и встретились, – прошептал Иоанн, и несколько скупых слез скатились по его щекам. В жизни Далматаса это была далеко не первая потеря, но теперь он как никогда чувствовал свое одиночество. Никто больше не улыбнется его возвращению из долгих странствий, никто не обнимет и не выслушает, не проводит любящим взглядом и не станет ждать у окна, вглядываясь в синеву океана.

Иоанн долго сидел вот так, неподвижно и сосредоточенно вглядывался в каменный крест – в то, что осталось от его недавнего прошлого, к которому он так спешил, но так и не смог догнать. Перед его мысленным взором одна за другой пролетали счастливые картины детства, когда он был беззаботным мальчишкой, а большая и дружная семья каждый вечер собиралась за столом и делилась новостями, которые удалось собрать за минувший день. Он помнил отца, мать, братьев и сестер. Все они сейчас стояли перед ним как живые. О, как много отдал бы он теперь за те счастливые минуты! Однако прошлое – всего лишь туман, плод далеких воспоминаний, который нельзя воскресить ни слезами, ни молитвами.

Тихий шорох прервал чудесное видение и заставил Иоанна вернуться к реальности. Он повернул голову и увидел белокурую девочку лет девяти. В руках она держала свежесобранные цветы и с удивлением наблюдала за Иоанном. Далматас внимательно вгляделся в лицо девочки – ее черты показались ему до боли знакомыми.

– Здравствуй, – мягко произнес Иоанн. – Как тебя зовут? И почему ты здесь одна?

Девочка опустила глаза и немного замялась, как будто не зная, стоит ли разговаривать с незнакомым человеком.

– Меня зовут Мария, – наконец сказала она тоненьким голоском. – Я…

Тут голос ребенка дрогнул, и несколько слезинок потекли по ее щекам.

– Я пришла к своей маме…

Вытирая слезы, она оставалась стоять на том месте, где ее впервые увидел Иоанн.

– Вот как, – тихо произнес он. Сомнений уже не осталось. – Значит, ты дочь Анны.

Иоанн поднялся и отошел в сторону.

– Извини, не буду тебе мешать… Мария.

Девочка подняла свои большие голубые глаза, точно такие были у его сестры! Однако Иоанн не смог выдержать этого взгляда. Ведь в нем он увидел не только свою сестру, но и человека, который нашел свою смерть от его руки. Человека, который разделил его жизнь на «до» и «после», заставив каждую ночь просыпаться в холодном поту и укорять себя за содеянное… Далматас отвернулся.

Восемь лет! Как же быстро бежит время! Тот единственный раз, когда ему доводилось видеть Марию, она была еще совсем крошкой, беззаботно играющей на коленях у матери. Теперь девочка осталась совсем одна, и кто отныне будет заботиться о ней и защищать ее в этом большом и суровом мире?

Мария медленно подошла к могиле, аккуратно сложила цветы и поправила несколько камешков вокруг насыпи. Затем взяла платок и аккуратно протерла надпись на кресте, где значилось имя Анны Далматас.

Иоанн не мешал, а лишь молча следил за ней. Управившись, Мария развязала заплечный мешочек, достала оттуда несколько овсяных лепешек и маленький прозрачный кусочек сахара. Разложив все это на белой ткани, она аккуратно связала концы и положила к основанию памятника.

После этого, усевшись на корточки, девочка стала тихонько напевать песенку, мотив которой был известен и Иоанну. Он стал прислушиваться к знакомым словам. Да-да, это была та самая песня, которую когда-то им с сестрой пела мать.

Закончив, девочка некоторое время молча глядела перед собой.

– Помнишь, как ты пела ее мне на ночь? – так же тихо проговорила Мария, глядя куда-то вдаль поверх креста. – Ты говорила, что эта песня отгоняет ночных духов и приносит добрые сны.

Девочка вновь утерла катившуюся слезу и хлюпнула носом.

– Теперь я буду петь ее для тебя, чтобы никто не тревожил твой сон и чтобы тебе снилась я и наш маленький дом с твоим любимым садом, где цветут лилии. Если отец Тимофей разрешит, обещаю, я буду каждый день поливать и заботиться о них, а следующим летом нарву тебе целый букет цветов…

Мария ненадолго прервалась, оглянулась на стоящего неподалеку Иоанна и тихо добавила, глядя на каменный крест:

– Мне надо идти. Тимофей будет ругаться, если узнает, что я опять сбежала, но не волнуйся, я все равно буду приходить к тебе. В следующий раз, если останется мука, напеку тебе еще лепешек.

Девочка встала, аккуратно сложила свои вещи и, смущенно поглядев на незнакомца, направилась в сторону леса.

– Постой! – крикнул Иоанн, догоняя ее. – Одной ходить небезопасно, ты далеко живешь?

– Нет, тут совсем близко церковь святого Лаврентия, а рядом с ней живем я и отец Тимофей, настоятель этой церкви.

– Давай я провожу тебя, – предложил Иоанн, поравнявшись с племянницей. – А пока расскажи мне о своей матери.

Мария пожала плечами, и они вместе пошли по узкой тропинке, теряющейся среди деревьев и зарослей орешника.


* * *

Отец Тимофей, несмотря на свой преклонный возраст, сумел сохранить отменное здоровье, громадную силу и неукротимую энергию. Когда-то он служил в гвардии императора Мануила и за свои заслуги получил должность капитана дворцовой стражи, однако после смерти василевса на Тимофея стали поступать наветы его врагов, и ему пришлось покинуть Константинополь, сменив доспехи воина на рясу священника. Много полезного успел он совершить на новом поприще: наладил обширное хозяйство, заново отстроил порушенный землетрясением храм, из собственного кармана оплачивал подати за вдов и неимущих.

День и ночь трудился отец Тимофей. То работал на своем обширном участке, где благодаря его усердию проросли прежде невиданные местными жителями деревья и растения, то в церкви, где ему в одиночку приходилось справлять обряды венчания, крещения, отпевания и причащения. Никогда и никому Тимофей не отказывал в помощи, и в его небольшом доме каждый мог найти себе приют.

Именно у него после смерти матери поселилась Мария, которая стала его верной помощницей во всех делах. Тимофей души не чаял в воспитаннице, и потому, когда Иоанн изложил ему свою просьбу, лицо священника стало мрачнее тучи.

– Я, конечно, знал, что рано или поздно кто-нибудь из родственников Анны все же объявится, но не думал, что это будешь ты, – сказал Тимофей, подливая наливки в глиняные чаши. Одним махом осушив свой кубок, он продолжил:

– Не могу согласиться с этим, Иоанн. Видишь ли, успел я крепко привязаться к этой девчушке. Больно на мать свою она похожа, такая же добрая, умная и трудолюбивая. Я ведь ее с самых малых лет помню. Что ей можешь дать ты?

Священник, сделав очередной глоток, утер рукавом мокрые губы.

– Я ведь прекрасно знаю тебя. Вечные странствия, походы, битвы – сам пережил все это. Таким, как мы, семья не полагается, это только вдов и сирот плодить. Ты ведь и сам все понимаешь.

– Понимаю, – кивнул Иоанн.

– Тогда зачем тебе Мария? – Тимофей оперся локтями на стол и внимательно посмотрел на своего гостя, ожидая ответа.

– Она моя племянница и… единственный родной человек на земле, – ответил Иоанн. – Кроме того, ты же знаешь, что есть у меня перед сестрой долг неоплаченный…

Тимофей стукнул своим пудовым кулаком о стол.

– Нет, Иоанн! Свои счеты с сестрой отставь в сторону! Много было между вами недосказанного, но все это теперь в прошлом! Мертвым уже никак не поможешь, и прощения просить у них незачем. А Марию сюда не впутывай! Свои грехи с ее помощью я тебе искупить не позволю!

– Я о том и мысли не допускал! – грозно произнес Иоанн. – Ошибки, которые совершил, теперь не загладить, но для Марии я хочу только счастья!

– Счастья? – прищурившись спросил Тимофей. – И в чем же оно заключается? Чтобы оторвать девочку от родного дома, от места, где она родилась и где схоронена ее мать? Кто же возьмется ее воспитывать, уж не ты ли?

– Пусть и я! – крикнул Иоанн, перекрывая басовитый голос настоятеля. – В столице Марию ждет совсем другая жизнь. Я построю для нее дом, найму лучших учителей, она ни в чем не будет знать нужды. Сбережения для этого у меня есть.

Тимофей призадумался, но, похоже, былая решимость бороться за девочку никуда не исчезла.

– Подумай вот еще над чем… – уже спокойнее добавил Иоанн. – Не сегодня-завтра начнется война. Константин бросил вызов султану, и тот не оставит этот вызов без ответа. Неизвестно, какие силы будут втянуты в этот конфликт, но я знаю одно: за высокими стенами Константинополя Мария будет в большей безопасности, нежели здесь. Подумай, святой отец, кто защитит ее, когда сюда нагрянут турки?

Старик протер вспотевший лоб, взял чашу, потянул ко рту, но тут же скорчился и отставил в сторону. Некоторое время они молчали, пристально глядя друг на друга. Наконец Тимофей не выдержал:

– Хорошо, Иоанн, пусть будет так, – сказал он на удивление спокойным голосом. – Но ты должен обещать мне, что сделаешь Марию счастливой и не допустишь, чтобы ей угрожала опасность.

– В этом я клянусь, – с готовностью отозвался Далматас.

– Клянись в том не мне, а Господу! – Тимофей показал на угол с образами святых.

Иоанн подошел к иконам и трижды осенил себя крестным знамением, повторяя свою клятву.

– Ну смотри теперь, – погрозил пальцем Тимофей. – Отныне ты за Марию не передо мной, а перед Богом ответ держать будешь.

– Пусть так, – согласился Иоанн. – Свое слово я нарушать не собираюсь.

Тимофей кивнул.

– Знаю, что можно на тебя положиться, – вздыхая проговорил священник. – Говорила мне твоя сестра, что ты вернешься, что не оставишь ее девочку сиротой на улице. Но не верил я тогда, а теперь уж поздно о том говорить.

– Анна вспоминала обо мне? – быстро спросил Иоанн.

– Постоянно, – кивнул головой Тимофей. – Она не хотела, чтобы чувство вины разъедало твою душу, и давно уже простила тебя. Только сказать все не решалась, да и ты никогда не появлялся здесь.

Услышав эти слова, Иоанн почувствовал, как его сердце забилось свободнее, сбрасывая тяжелый груз прошлого, что не давал ему покоя все это время. Однако спросить о большем он не успел – дверь отворилась, и на пороге появилась Мария с корзиной, полной диких ягод и грибов. Положив ее на пол, девочка придирчиво осмотрела потемневший от копоти потолок, в котором зияло несколько трещин, а затем обратилась к Тимофею:

– Батюшка, нам бы кровлю залатать, а то ведь прохудилась совсем.

Тимофей посмотрел на Марию печальным взглядом и вместо ответа тихим голосом подозвал ее к себе:

– Скажи, голубушка, хорошо тебе жилось у меня?

– Конечно, хорошо, батюшка, – кротко ответила Мария. – А почему ты спрашиваешь?

– Не обидел ли я тебя словом али делом?

Девочка замотала головой.

Настоятель перевел взгляд на Иоанна. В его глазах читался скрытый укор.

– Спрашиваю я тебя об этом потому, – вновь обратился он к Марии, – что теперь пришла пора нам расстаться, и я не хотел, чтобы ты в чем-то обиду или злобу на меня хранила.

– Что ты, батюшка! Как же я могу на тебя злобу держать! – воскликнула девочка. – Не хочу я с тобой расставаться! Да и куда я поеду?

– В столицу, в славный город Константинов, – объявил Тимофей.

– Но почему?

– Так надо.

– Не хочу ехать! – скрестив руки на груди, произнесла Мария. – Кто же за могилкой будет присматривать?

– Я присмотрю, – пообещал священник. – Да и ты, надеюсь, меня не забудешь. Станешь наведываться иногда.

– Все равно не поеду! – надула губки Мария. – Нечего мне в вашем Константинополе делать. Тут останусь.

– Не спорь! – строго сказал священник. – Мать что наказала? Меня во всем слушаться. Или ты хочешь наперекор ее последней воле пойти?

Девочка виновато опустила глаза. Еще раз взглянув на Иоанна, она медленно пошла в соседнюю комнату. Через некоторое время Мария вышла оттуда в темно-сером дорожном плаще, держа в руках небольшой узелок.

– Ну что же, – сказал Тимофей, тяжело поднимаясь со стула. – Не будем долго прощаться. Подойди сюда, Мария.

Девочка со слезами бросилась к священнику.

– Ну не плачь, не плачь, – говорил Тимофей, поглаживая ее по голове и сам с трудом сдерживая подступающие к горлу слезы. – Даст Бог, еще свидимся.

Священник кивнул, и Далматас аккуратно взял Марию за руку.

– Ну гляди же, Иоанн. Поклялся ты беречь Марию и все для ее счастья делать, – Тимофей взглянул на девочку и шутливо погрозил ей пальцем. – Но и спуску ей тоже не давай.

Глаза священника ненадолго задержались на воспитаннице, и Далматас увидел в них слезы.

– Все, теперь ступайте, – поспешно добавил Тимофей, отворачиваясь к окну.

– Спасибо тебе, святой отец, – сказал напоследок Иоанн. – Если будешь испытывать нужду в чем-то или захочешь увидеть Марию – двери моего дома всегда для тебя открыты. Любую твою просьбу исполню.

Тимофей лишь отмахнулся.

– Ступайте. Храни вас Господь от всякого несчастья, а я уж об этом помолюсь.

Покинув дом священника, Далматас уверенным шагом направился в сторону гавани. Мария семенила рядом, то и дело оглядываясь назад, прощаясь с родными местами и человеком, который ее растил, а когда маленький домик и церковь скрылись из виду, она опустила голову и за всю оставшуюся дорогу не проронила больше ни единого слова. Иоанн хотел приободрить спутницу рассказами о столице, о ее жителях, о великолепных храмах и величественных дворцах, об украшениях и нарядах, которые носят знатные дамы и о пышных церемониях, посмотреть на которые съезжаются люди со всего света. Но Мария, казалось, не обращала на его слова никакого внимания, а лишь послушно брела следом, печальная и задумчивая. Наконец Иоанн оставил свои безуспешные попытки, и дальнейший их путь прошел в полной тишине.

Добравшись до гавани, они сели на генуэзский торговый корабль, который взял прямой курс на Константинополь. Всю дорогу Иоанн пытался заговорить с Марией, но она лишь молча уходила в свою каюту или глядела на удаляющиеся за горизонт берега родного острова.

Однажды она все-таки подошла к Иоанну и неожиданно спросила:

– Зачем ты увез меня? – в глазах девочки полыхнул огонь. – Мне было так хорошо с отцом Тимофеем. Он единственный, кто любил и заботился обо мне!

Иоанн был несколько удивлен, что Мария прервала свое молчание и радость от этого факта быстро помогла ему найтись с ответом.

– Это не так, – ласково заговорил он, наклонившись к племяннице. – Теперь у тебя еще есть я.

Девочка отступила на шаг, недоверчиво глядя на Иоанна.

– Но кто ты такой? Почему я тебя никогда не видела?

– Это долгая история… – замялся Иоанн. – Я обязательно расскажу ее тебе, когда ты немного подрастешь, а пока…

Иоанн сунул руку за пазуху и вытащил оттуда крупный звездчатый сапфир на серебряной цепочке.

– В нашем роду этот амулет издавна передавался от отца к старшему сыну. Сыновей у меня нет и, судя по всему, уже никогда не будет, поэтому я отдаю его тебе.

– Мама рассказывала мне про него! – сказала девочка, внимательно рассматривая украшение.

– Я знаю, – улыбнулся Далматас. – Я знаю…

Он надел амулет на шею Марии.

– Обещаю, теперь ты не будешь одинока. Что бы ни случилось, я всегда буду рядом.

– Мама говорила то же самое. – Мария вновь посмотрела назад, туда, где находился ее прежний дом. – Но теперь ее нет.

Далматас покачал головой.

– Она всегда будет жить в твоем сердце, точно так же, как и в моем.

Иоанн обнял Марию за плечи и крепко прижал к себе.

Только теперь он понял, что в его жизни наконец появился смысл…


Конец первой части

# Примечания

1

Морейский деспотат (располагался на территории Пелопоннеса) являлся одной из провинций Византийской империи. Как правило, провинцией управлял кто-то из членов императорской семьи, который носил титул деспота.

2

Империя ромеев – так византийцы называли свое государство. Ромеи значит «римляне».

3

Ессе spectaculum dignum, ad quod respiciat intentus open suo deus (лат. Сенека).

4

Апокрисиарий – дипломатическая должность в Византийской империи. Зачастую так называли послов.

5

Василевс – титул византийских императоров.

6

Дословно: «здесь волки, там собаки» (лат.). Другими словами, оказаться в затруднительном положении, то есть «меж двух огней».

7

Диван – высший орган управления Османской империи, который состоял из высших сановников империи.

8

Санджак-бей – правитель санджака, т.е. военно-административного округа Османской империи.

9

Мусульмане Малой Азии и Ближнего Востока называют Александра Македонского Искандером Двурогим из-за формы шлема с крыльями, который издали можно было принять за рога.

10

Кизляр-ага – глава придворных евнухов.

11

Мектебы и медресе – учебные заведения на территории Османской империи. В мектебе обучали грамматике, чтению, а также основам ислама. Выпускники этих школ могли продолжить обучение в медресе, которые находились при мечетях и давали более глубокие знания в разных областях науки.

12

Янычары и сипахи – основа регулярной армии Османской империи. Сипахи представляли собой разновидность тяжелой кавалерии, янычары – элитное подразделение пехоты.

13

Тимариоты – владельцы земельных наделов (тимаров), за которые им надлежало нести военную службу.

14

Романия – одно из названий Византийской империи.

15

В странах Востока – сервированный стол или скатерть с угощениями.

16

Мипарти (произошло от французского mi-parti, что означает «разделенный пополам») – костюм, разделенный на две части разными цветами. Данный костюм был весьма популярен в средневековой Европе вплоть до конца XV века.

17

Силяхдары – одно из привилегированных подразделений в османском войске.

18

Пусть ненавидят, лишь бы боялись! (лат.)

19

Аргулеты – небольшой разведывательный отряд, состоявший преимущественно из конных лучников или арбалетчиков.

20

Spada schiavonesca (в переводе с итальянского – «славянский меч») – тип полутора- или одноручного меча, распространенного в Юго-Восточной Европе, а также в венецианской Далмации. Позже послужил основой для создания иных видов холодного оружия, например скьявоны (меч с корзинчатой гардой).

21

Юлиан II – византийский император, правивший в IV веке н. э. За свою приверженность к язычеству и гонения на христиан получил прозвище «Отступник».

22

Multa renascentur, quae jam cecidere (лат. Гораций).

23

«Малодушие – лежать, если ты можешь подняться». Высказывание принадлежит св. Исааку Сирину, одному из наиболее ранних и почитаемых христианских писателей. Проживал приблизительно в 7 веке н. э. на территории нынешней Сирии.

24

Мистра – во времена Византийской империи являлась столицей Морейского деспотата.

25

Бедестан – знаменитый крытый рынок в Эдирне.

26

Чауши – посыльные. В османской армии также исполняли функции военной полиции.

27

Юшман – кольчужный доспех с рядами металлических пластин, которые вплетались на груди и спине.

28

Никея – город в Малой Азии (ныне турецкий Изник). Для византийцев этот город имел не только важное политическое, но и духовное значение. Именно здесь в 325 году н. э. состоялся первый Вселенский собор, на котором был принят Символ веры (т.е. краткое изложение основных догматов христианской церкви).

29

Гораций, «Послания» I, 2, 14.

30

Должность главного дворцового конюшего.

31

В 740 году в Константинополе произошло страшное землетрясение. В память об этом событии установлено общецерковное молитвенное вспоминание.

32

Младший брат Халиля был женат на родной сестре султана.

33

Цит. Ювенал, «Сатиры», XIV, 233–34

34

Рондель (от фр. rondelle) – разновидность европейского средневекового кинжала.

35

Мизерикорд, мизерикордия (фр. misericorde – «милосердие, пощада») – узкий кинжал, служащий для проникновения между сочленениями рыцарских доспехов.

36

Корделач – большая, зачастую двуручная сабля с клинком средней кривизны.

37

Nemo mortalium omnibus horis sapit (лат. Плиний Старший, «Естественная история», VII, 131).

38

Котарди – узкая, облегающая фигуру верхняя мужская одежда, распространенная в средневековой Европе на рубеже XIV–XV вв.

39

В XV веке – столица Сербского деспотата.

40

Фирман – здесь: грамота, повеление султана.

41

Должность императорского церемониймейстера, обладающего широкими полномочиями. В разное время исполнял различные функции, в том числе ведал личной казной императора.

42

На флаге Венецианской республики, как правило, изображался золотой крылатый лев на алом фоне.

43

Норма римского права.

44

Месазон – высший государственный чин Византийской империи в последние века ее существования.

45

Воины-гази (от араб. «газа» – воевать) – мусульмане, участвующие в войне за веру. Проявили себя в борьбе с крестоносцами, а также с византийскими войсками на первых этапах становления империи Сельджуков, а после ее распада участвовали в формировании небольших турецких государств-бейликов, один из которых впоследствии дал начало Османской империи.

46

Времена изменились (лат.).

47

Сенека, «Эдип», 699.

48

Клистир – средневековая клизма, с помощью которой в тело больного вводили не только воду, но и различные лекарственные средства.

49

Килич – один из видов турецкой сабли.

50

Речь идет о захвате и разграблении Константинополя армией крестоносцев во время Четвертого крестового похода. Первоначальной целью экспедиции должен был стать Египет, но венецианский правитель Энрико Дандоло потребовал от крестоносцев неподъемную плату за предоставленные корабли – почти 20 тонн серебром. У рыцарей таких средств не оказалось, и тогда хитрый венецианский дож предложил крестоносцам возвести на византийский престол бежавшего царевича Алексея, который обещал с лихвой отблагодарить своих западных союзников. Однако, когда рыцари помогли Алексею взойти на престол, у того не оказалось обещанных денег. Разгневанные крестоносцы ворвались в Константинополь и предали его грабежу и разрушению. Множество дворцов, библиотек и памятников было уничтожено, остальное – вывезено в Венецию. На следующие 50 лет Византийская империя прекратила свое существование, а на ее месте образовалась Латинская империя, где остались править завоеватели-крестоносцы.

51

Фалака – орудие для нанесения ударов по босым подошвам ног. В Османской империи применялось за совершение мелких преступлений.

52

Казаскер – должность верховного судьи по военным и религиозным делам в Османской империи. Халиль занимал эту должность до назначения великим визирем.

53

Комит эскувитов – здесь: предводитель особого отряда императорской гвардии.

54

Азимиты – у греков название западных христиан.

55

Тана – итальянское торговое поселение на берегах Дона. Просуществовало с XII по XV вв., после чего было захвачено турками.

56

Двусторонний боевой топор, распространенный на территории Древней Греции. В несколько измененном виде просуществовал вплоть до конца XV в.

57

Ламеллярный доспех (от лат. lamella – «пластинка», «чешуйка») – тип доспехов, состоявший из скрепленных между собой небольших пластин. Пластины могли крепиться на кожаную или тканевую основу.

58

Парамерион – распространенное в византийской армии клинковое оружие, представлявшее собой саблю с клинком небольшой кривизны общей длиной около 90 см.

59

Тагма – основная единица деления византийского войска, численность примерно 200–400 человек.

60

Гайдук – здесь: воин, служивший телохранителем у князя или знатного вельможи.

61

Омар Хайям, рубаи.

62

Девширме – так называемый «налог кровью», который собирался с немусульманского населения Османской империи и заключался в насильственном отборе наиболее крепких и способных мальчиков из христианских семей с целью их последующего обращения в ислам и подготовки для службы в янычарском войске или для исполнения административных и придворных функций.

63

Струнно-смычковый музыкальный инструмент, похожий на лютню. Распространенный в Греции, Иране, Азербайджане и других странах.

64

Чекмень (тюрк. – верх. одежда) – мужской кафтан из сукна. Был популярен у тюрских народов, однако получил распространение и в Восточной Европе.

65

Бан – у южнославянских народов правитель земли либо области.

66

«Против права человеческого и Божеского», против всего справедливого и святого (лат.).

67

Шехзаде – титул сыновей султанов Османской империи. С персидского переводится дословно как «сын правителя».

68

Впоследствии я узнал, что подобных «башен смерти» будет еще много и что никому из их «узников» не позволят уйти живыми.

69

Кятиб – писарь.

70

Молитвенное восклицание у мусульман. Буквально означает «если на то будет воля Аллаха».

71

Султан Мурад I был заколот в собственном шатре сербским князем Милошем Обиличем накануне знаменитой битвы на Косовом поле.

72

Дон Хуан Тенорио – представитель дворянского рода из Севильи. Прославился благодаря своим бесчисленным любовным похождениям, а также кровавым дуэлям, из которых каждый раз выходил победителем. Послужил прототипом образа дона Жуана, который впервые воплотился в пьесе Тирсо де Молины «Севильский распутник и каменный гость» (приблизительно 1630 г.).

73

Байдана – разновидность кольчужного доспеха из крупных шайбовидных колец.

74

Вагенбург – передвижное полевое укрепление из повозок, которое служило прикрытием для людей и орудий во время боя.

75

Кончар – прямой длинный меч с узким клинком, предназначенный для колющих ударов. Был распространен в странах Восточной Европы.

76

Прозвище Дракул он также получил из-за принадлежности к Ордену Дракона, созданного по приказу императора Священной Римской империи Сигизмунда I («дракул» по-румынски означает «дракон»).

77

Тарасница – разновидность легкой пушки, широко применявшейся во время гуситских войн. Длина ствола, как и калибр снаряда, могли существенно различаться.

78

Османская легкая конница, которая использовалась для разведывательных операций и грабительских налетов на христианские села. Эти отряды отличались плохой дисциплиной и служили султану за право участия в разделе военной добычи.