Название книги:

Королевская посланница

Автор:
Лариса Олеговна Шкатула
Королевская посланница

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Пролог

Княжна Софья Астахова прибыла в Монпелье 25 июня 1785 года и остановилась в гостинице «Золотая лилия», которая считалась лучшей в городе. Слава богу, что теперь у княжны было достаточно денег – она могла не стеснять себя в тратах.

Свою горничную Агриппину Софья оставила в небольшом французском селе близ города Дежансон, где бедняжка должна была поправить свое здоровье, изрядно пошатнувшееся после перенесенных девушкой жестоких потрясений. Испытала она их отчасти по вине своей госпожи. Хотя и вине невольной.

Княжна Астахова уехала из России во Францию после того, как её мать умерла, а жених – граф Леонид Разумовский – вынужден был срочно отбыть в Швецию, так как убил на дуэли графа Воронцова.

Никто точно не знал, почему случилась эта дуэль. Поговаривали, что граф Воронцов оскорбил каким-то образом честь княжны Астаховой…

Вообще отношения обоих молодых людей с княжной Астаховой были окутаны тайной. Ходили слухи, что Софья однажды пропала, что брат искал её по всему Петербургу и не нашёл, а потом вроде она объявилась сама, но где была целых два дня, о том никому не известно.

Можно было предположить, что в её исчезновении повинен покойный Воронцов, но подобное предположение большинством петербуржцев отрицалось по той причине, что графа Дмитрия Алексеевича считали человеком здравомыслящим, несмотря на его постоянное ёрничанье и так называемые психологические опыты, которые он проводил над своими знакомыми. Не мог он пуститься в подобные авантюры ещё и потому, что вовсе не был ни злодеем, ни романтиком, все его провинности и проступки были мелкие, высоких людей не задевающие и не выходящие за рамки приличий.

Граф Разумовский вынужден был уехать так быстро, что не успел даже проститься со своей невестой, княжной Софьей, которую горячо любил.

До поры до времени и княжне казалось, что она Разумовского любит. Но прошло всего два месяца, и вот уже образ жениха стал тускнеть в памяти Софьи Николаевны, вытесняясь постепенно человеком, который бескорыстно помог княжне выбраться из неприятной истории, приключившейся с ней во Франции.

Кроме того, она узнала, что этот достойный человек посвятил себя ремеслу необычайному – он выполнял секретные поручения Коллегии иностранных дел России.

Молодой чиновник Коллегии Григорий Тредиаковский, оказывается, уже не единожды рисковал жизнью, исполняя свои служебные обязанности.

Из близких родственников у Софьи остался лишь старший брат – князь Николай Николаевич Астахов.

Поскольку случившаяся дуэль не могла не коснуться его самого, он счёл, что для блага семьи следует сестру немедленно выдать замуж. Естественно, за другого, а не за уехавшего из России жениха. И проявил завидное рвение, чтобы найти красавице Софье достойного супруга. Неважно, что внешность и возраст нового претендента на руку сестры, мягко говоря, оставляли желать лучшего. Главное, он соглашался вести ее под венец и тем самым прекратить всяческие пересуды о скандале, бросавшем тень на незапятнанное доныне имя князей Астаховых.

В Петербурге же распространилось мнение, что в состоявшейся дуэли и в смерти графа Воронцова виноват не столько граф Разумовский, сколько сама княжна Софья.

Прежде, мол, она одного за другим отвергала претендентов на её руку и сердце, отчего дожила в девичестве до двадцати пяти лет. Её уже называли старой девой, а ещё Мраморной девой, и вот теперь она наконец решилась выйти замуж. Но и здесь все обстоятельства были против Сони: в петербургских гостиных ходили слухи и сплетни, так как незадолго до того Разумовский собирался жениться совсем на другой барышне.

Получалось, что Софья Астахова не только расстроила предполагаемую свадьбу, отдав руку и сердце графу Леониду, но и не отвергла многолетние ухаживания Воронцова.

Понятное дело, молодые люди столкнулись на узкой дорожке, и один из них погиб.

Брат девицы, которая послужила для дуэлянтов камнем преткновения, князь Николай Астахов как раз накануне означенного события выгодно женился на дочери первой камеристки и наперсницы императрицы – Дашеньке Шарогородской, бывшей невесте Разумовского. Поговаривали, будто суровая теща сказала зятю:

– Сделай так, чтобы скандал нас не коснулся.

Что ещё мог сделать князь Николай Николаевич, как не заняться поисками жениха для своей сестры?

Как говорится, ищущий да обрящет. Астахова не волновало, что генерал-аншеф Старовойтов, вдовец, был в три раза старше его сестры. Князь думал о своей репутации, искренне полагая, что заботится в первую очередь о Софье.

Однако последовавшие за его усилиями замять скандал события удивили не только самого князя Астахова, но и весь петербургский свет.

Княжна Софья Николаевна – девица весьма неглупая, знающая несколько иностранных языков, знакомая с произведениями Вольтера и Дидро, – в один прекрасный день просто уехала из Петербурга, не поставив в известность о своих намерениях никого. В том числе и брата.

Правда, сообщи она ему о своих намерениях, вряд ли ей удалось бы их осуществить.

Она больше не могла, да и не хотела плыть по течению жизни, ибо поняла, что в силах изменить её по своему разумению. И даже получать от этого немалую прибыль. А также, конечно, быть в обществе людей, приятных ей…

Дело в том, что любовь к истории, чтению всевозможных документов, рукописей помогла Соне однажды обнаружить в записях своего деда, князя Еремея Астахова, упоминание, что во Франции, в Дежансоне, должно существовать большое количество тайно произведенного неким маркизом Антуаном де Баррас золота в слитках, половина из которого якобы принадлежала деду Софьи.

А до этого она совершенно случайно нашла тайную лабораторию деда, о которой никто из Астаховых и не подозревал, где находилась малая часть того самого золота, что всё ещё, возможно, оставалось во Франции.

Брат Сони князь Астахов, как само собой разумеющееся, прибрал найденное золото к рукам и, похоже, забыл, что именно благодаря сестре он получил в свои руки некоторые средства, коих прежде не имел. И что именно это дало ему возможность жениться на богатой и знатной Даше Шарогородской.

Соня не стала ему о том напоминать. Ничего не поделаешь, ежели благодарность перестала входить в число добродетелей брата Николая. Она здраво рассудила: найденного в лаборатории деда золота ей не видать, а потому решила отправиться во Францию и выяснить, известно ли о тамошнем золоте потомкам маркиза. А если известно, то не может ли она получить его по праву наследницы?

Поездка во Францию оказалась не напрасной. Соня в который раз убедилась, что исполнения всякого желания можно и нужно добиваться, под лежачий камень вода не течёт, а дорогу осилит идущий…

Княжна Софья не только сумела раздобыть на поездку нужную сумму денег, но и отыскала знающего человека – весьма расторопную женщину, которая подготовила для нее необходимые документы на поездку, а также сохранила её намерения в тайне от брата.

К своему удивлению, во Франции она ещё застала в живых маркиза Антуана, довольно бодрого старика восьмидесяти девяти лет, которого некстати, как раз накануне её приезда, свалил жестокий приступ подагры.

Маркиз де Баррас обрадовался приезду Сони. В подвале его замка действительно лежало золото из золотоносной руды, которое он когда-то получил собственноручно, построив по своим же чертежам оборудование для этого.

А закупить всё необходимое для этого производства Антуан смог лишь благодаря деньгам, коими в своё время его щедро снабдил князь Еремей Астахов.

Русский друг маркиза погиб у себя на родине внезапно, не оставив насчет своей части золота никаких распоряжений. Потому маркиз всё медлил, говорить об этом или не говорить единственному законнорожденному сыну, которого, впрочем, считал человеком недостойным, способным на отвратительные поступки. И, как впоследствии оказалось, самые худшие опасения старого маркиза оправдались…

Сын Антуана де Баррас – Флоримон – не знал, где отец прятал золото, но подозревал, что оно существует. То есть он не думал, что это именно золотые слитки, но в том, что отец богат, не сомневался.

Он упрекал отца в прижимистости и, случалось, нарочно провоцировал старого маркиза обращаться к своему тайнику, убеждая его в том, что ещё чуть-чуть, и замок де Баррас опишут за долги. Предчувствие его не подводило: деньги всякий раз появлялись, хотя пройдоха-батюшка тщательно скрывал свой тайник и не давал сыночку себя выследить.

Тогда Флоримон подстроил ловушку отцу и кстати приехавшей к нему из России княжне Астаховой. Под предлогом ремонта перевёл заболевшего старика-маркиза в комнату, в которой имелся тайный глазок и устройство для подслушивания разговоров, ведущихся в ней.

Теперь Флоримон точно узнал: золото есть! Но то, как он приготовился его получить, говорило не только о непорядочности Флоримона, но и о его изощренно-жестокой фантазии.

Агриппину, горничную княжны, Флоримон и отдал своему слуге, поднаторевшему на насилии и укрощении строптивых девственниц, которых потом его господин продавал в публичные дома Европы и Востока.

Флоримон де Баррас пригрозил Софье, что то же самое может произойти с самой княжной, если она ему не покорится.

Негодяй решил не останавливаться на достигнутом и стал шантажировать своего отца. Перед Антуаном он поставил условие: ему покажут хранилище золота, а Софья Астахова согласится стать его женой – только тогда он не причинит ей никакого вреда.

Риска в таком шантаже для него не было, потому что Флоримон понимал: батюшка сделает всё, чтобы защитить дочь своего покойного друга.

В действительности всё случилось вовсе не так, как хотелось молодому негодяю. Маркизу Антуану де Баррас и Софье удалось от Флоримона ускользнуть, но они понимали, что тот всё равно на этом не успокоится.

Флоримон до нынешнего времени добывал себе средства к жизни именно тем, что занимался кражей и продажей в рабство молодых красивых девушек, которые приезжали на воды в Дежансон. Организованные им похищения в конце концов приняли такие размеры, что стали всерьез беспокоить короля Франции Людовика XVI. К нему всё чаще стали обращаться правители других стран, в том числе и России.

 

Императрица Екатерина отправила даже одного из своих тайных агентов с наказом найти пропавшую дочь знатных родителей, вернуть её семье, а похитителей передать в руки французского закона.

Как раз накануне происшедших с княжной событий ей довелось познакомиться с неким Григорием Тредиаковским. Григорий ехал вместе с Софьей из России во Францию в одной почтовой карете.

События сблизили молодых людей, и, несмотря на то, что Григорий оказался не слишком разговорчивым и не спешил посвящать Софью в свои планы, он все же обмолвился, что ему поручено высшей властью России принять меры к розыску и возвращению домой похищенной злоумышленниками юной Варвары Шаховской, единственной дочери аристократов старинного рода.

Тредиаковского снабдили немалыми деньгами. Король Людовик XVI, к которому от имени русской императрицы обратился за помощью посол России во Франции, выдал молодому человеку бумагу со своей печатью. В ней король требовал от всякого, к кому Григорий обратится, помогать ему всеми средствами.

Разрешалось также чрезвычайному агенту пользоваться услугами своих соотечественников, если в том настанет нужда. Таким образом, молодой человек вполне законно привлёк к своему делу любознательную княжну Астахову.

Девушка владела несколькими европейскими языками и охотно согласилась обучаться таинствам своего нового занятия, неожиданно выявившего в ней тягу к авантюризму.

Правда, обучаться пока было некогда. Похищенную девушку Варвару Шаховскую увезли в Марсель, где нужно было во что бы то ни стало её перехватить. В противном случае вряд ли удалось бы найти её где-нибудь в Стамбуле или выкрасть из чьего-то гарема, ведь девушку везли на рынок рабов.

Глава первая

Городок Монпелье оказался небольшим, с узкими, не слишком чистыми улочками; здесь в это время года было жарко, как и во всех южных городах.

Зелёных насаждений в городке было немного, потому приехавшие сюда первым делом искали какой-нибудь тени, кроме тени от домов, каковая не давала прохлады парков и рощ. Княжна готова была уже и вовсе разочароваться в сем городе, но, походя по его улочкам, она увидела несколько очень красивых домов, вызывавших у любого человека восхищение своей архитектурой. Дома эти тут же примирили её с Монпелье.

Наверное, Соне пришлось бы нелегко в этой жаре – после прохладного лета Петербурга она тяжело привыкала к климату юга, но местные жители рассказали ей, что в Монпелье имелось живописнейшее местечко, называемое горожанами площадь Пейру. Туда она и не замедлила пойти, едва успев устроиться в гостинице и позавтракать. Здесь ежедневно прогуливался весь город, дыша желанной прохладой, которую давали насаженные на площади многочисленные деревья.

Площадь Пейру, расположенная на возвышенности, чистая, украшенная статуей Людовика XIV, удивляла взор новичка своим старинным акведуком, откуда вода шла в город. Соня в очередной раз могла убедиться в том, что и прежде люди понимали толк в прекрасном. А главное, умели это прекрасное создавать.

С площади открывался вид на Средиземное море. Местные жители рассказывали, что при восходе солнца отсюда можно разглядеть даже Испанию, но Соня ещё не успела в том убедиться.

Документы у княжны были выправлены на имя баронессы Софи де Кастр, уроженки города Нанта. Ее наставник Григорий Тредиаковский считал, что Софья Астахова по выговору подлинная француженка. Имя ей оставили прежнее, на случай, ежели она лицом к лицу столкнется с кем-то из знакомых петербуржцев – трудно ведь найти на земле место, куда бы любопытные русские не заглядывали.

Впрочем, сейчас Соню – мадемуазель Софи – мало кто узнал бы! Высокая прическа, украшенная цветами, изменила её больше, чем когда-то темный парик. Дорогая французская помада сделала губы яркими и блестящими. Но больше всего изменила Соню ее величественная осанка, а ведь ей пришлось этому учиться всего несколько часов! На большее просто не оказалось времени.

У прежней Софьи никогда не было такого надменного взгляда, такого поворота головы, таких небрежно-царственных жестов. Нет, такое не дается за один день. Конечно, сыграло свою роль и воспитание, полученное княжной в Петербурге, потому что стоило Соне на мгновение опустить плечи, как тут же внутренний голос напоминал ей: осанка! И она снова выпрямлялась.

С недоверием и затаенной радостью рассматривая в зеркале свой изменившийся облик, Софья думала, что, не встреть она Тредиаковского, так во всю жизнь могла и не узнать, на что она способна и какие силы в ней, оказывается, дремлют.

– Говорят, детей аристократов учат таким повадкам с детства! – восклицал Григорий с возмущением. – Ерунда это, дань модным романам. В жизни мы видим княжну, которая имеет спину скорее сутулую, чем прямую…

– Учили аристократку не тем повадкам! – пробормотала Соня; менторский тон Григория её смешил.

– Именно не тем! – ничуть не сбившись с тона, продолжал её мучитель. – Притом наша аристократка всё время норовит опустить взор в землю, словно потеряла кошель с деньгами и теперь его ищет, или как крепостная девка, которая не смеет взглянуть на своего господина, а заодно и на всё остальное человечество. Нет чтобы направить величественный взор на собеседника, чтобы он смущался от силы и уверенности в себе красивой женщины. Ежели, конечно, её сиятельству нынче не нужно изображать деревенскую простушку…

Когда, забывшись, Соня начинала сутулиться – разве можно совершенно измениться за один день? – она вспоминала наказы мадам Эстеллы, её жесткие пальцы на теле, указывающие:

– Спину держать! Живот держать! Шею держать!

По её мнению, нельзя было давать себе спуску ни на минуту.

И сутулость, и неуверенность в себе княжны Софьи Астаховой можно было объяснить. Она выросла в семье не слишком богатой, если не сказать бедной, которая могла уповать лишь на знатность рода, пока случайно не разбогатела уже после смерти отца и накануне смерти матери.

Оттого Софья и не была уверена в себе, оттого и не держала осанку, потому что прежде не любила выходить в свет, блистать на балах. Ей казалось, что в таком случае она становится слишком уязвимой, беззащитной перед кем-то жестоким и безжалостным, который провозгласит на весь зал:

– Посмотрите, это княжна Астахова, бесприданница. У нее второй сезон одно и то же платье! А нос дерёт, будто твоя королева! Что ещё остается делать беднякам!

Или что-нибудь в том же роде. Теперь Софья Астахова была богата. По крайней мере, она знала, где её богатство лежит и как его взять, но это уже не было для неё главным, ибо на первое место в её жизни вышло приключение.

Горячая кровь деда-авантюриста до поры до времени не давала о себе знать. Точнее сказать, прежде о таких своих наклонностях княжна даже не подозревала.

Но и тогда, оказывается, она осмеливалась бросать вызов свету, отвергая предложения и знатных, и богатых женихов. Но получилось, как в поговорке: женихов много, да суженого нет. Бог наказал её за гордыню… Ну да что теперь о том думать!

Раньше Соня жила чужими чувствами и впечатлениями, в огромных количествах поглощая книги на французском, реже – на английском языке, где эти самые приключения сплошь и рядом происходили с героями романов.

Она читала всё подряд и поневоле заглушала тот голод к новым впечатлениям, который проснулся в ней теперь. А проснись он в ней прежде, на что Соня могла бы рассчитывать? Разве что на поездку в принадлежащее ей крохотное именьице, чудом не проданное матерью в трудные для семьи времена.

Нынче же ей мог принадлежать весь мир!

Итак, оставив свои вещи в гостинице и наскоро позавтракав, Соня теперь взирала с высоты площади Пейру на Средиземное море, к которому должна была выехать на следующий день. Впрочем, не ранее того, как в город приедет Григорий Тредиаковский. Ему ещё зачем-то нужно было посетить Париж.

Соня не стала проявлять излишнее любопытство, что за дело его там ждало: захочет – расскажет. Сама она поневоле объехала главный город Франции стороной, успокаивая себя, что когда-нибудь она выберет время, чтобы обозреть не спеша сию столицу мира, как о ней отзывались путешественники.

Из Монпелье Соня должна была ехать в Марсель вместе с Григорием и, надо сказать, уже ждала его с нетерпением.

Она смотрела на великолепный вид, расстилавшийся перед нею, и жалела, что нет рядом горничной Агриппины, каковую с некоторых пор она могла бы называть компаньонкой. Можно было представить, как ахала бы эта девчонка и восторгалась красотами, открывавшимися с площади Пейру, в то время как её госпожа, едва лишь взглянув, думает о предстоящей поездке в Марсель.

Соня не могла о ней не думать. Флоримон де Баррас успел переправить в Марсель ту самую русскую девушку – Варвару Шаховскую, родители которой просили императрицу о помощи, и государыня Екатерина им её обещала.

Ещё в Дежансоне Григорий узнал от одного из своих французских коллег, что скоро в Марсель прибудет судно турецкого султана. На нем должны увезти в эту чужую страну девять красивых девушек из разных стран Европы, которые станут наложницами сына султана. Ко дню рождения своего сиятельного отпрыска отец решил подарить ему небольшой гарем.

Агент-француз уверял, что одна из этих девяти девушек – Варенька Шаховская.

А Григорий Тредиаковский и теперь его помощница Софи де Кастр собирались сделать всё для того, чтобы этого не допустить.

Собственно, Соня даже не представляла себе, чем она будет заниматься. Девушка успокаивала себя лишь тем, что со временем она всему научится, и, кто знает, может, её умению позавидует сам Тредиаковский.

Пока же княжна могла только догадываться, почему задержался в Париже Григорий. Ему нужна была помощь французских властей.

План вызволения Вареньки, очевидно, у Григория имелся, а баронесса де Кастр вынуждена была болтаться без дела в Монпелье, изображая собой богатую праздную дуру!.. Это, конечно, Соня сказала о себе сгоряча: не думала же она, что Григорий будет посвящать её во все подробности дел, толком не зная, на что она способна.

Софья не понимала, почему она так злится. В любом предприятии – это известно и ребенку – ничего не делается быстро.

– Быстро только кошки родятся! – сказала бы в этом случае покойная княгиня Астахова.

Пожалуй, Соне лучше сейчас думать о чём-нибудь другом. Например, вспоминать об оставшейся в Дежансоне Агриппине.

Несчастье, которое случилось с девушкой, побудило княжну Астахову ускорить обещанное вознаграждение – дать своей горничной, которая была её крепостной, вольную. Сей документ она подписала в присутствии нотариуса, вдовы Фаншон и Григория Тредиаковского. Но и этого ей показалось мало.

Маркиз Антуан де Баррас потихоньку выздоравливал в доме своей давней знакомой – мадам Фаншон. Об отношениях с этой достойной женщиной, миловидной и веселой, он предпочитал не распространяться, но два ее сына-погодка удивительным образом походили на самого маркиза. Правда, только лицом, взяв крепость фигур и саженные плечи от предков по линии матери…

Сыновья вдовы относились к маркизу почтительно, как и подобает относиться простолюдинам к аристократу, называли «ваша милость» и целовали руку. Несколько раз, думая, что никто не видит, старый маркиз останавливал любящий взгляд на плечистых фигурах сыновей Фаншон, и в глазах его мелькала гордость. Или это Соне только казалось?

Княжна с легким сердцем оставила свою горничную Агриппину в этой дружной семье, уверенная, что о ней хорошо позаботятся. Самой горничной Соня дала двести рублей. Агриппина даже испугалась.

– Ваше сиятельство, вы хотите оставить меня здесь навсегда?

– Нет, дорогая, – ласково улыбнулась ей Соня. – Я непременно приеду за тобой, если ты хочешь по-прежнему быть рядом со мной. А пока привыкай к тому, что ты свободная женщина и можешь располагать собой, как пожелаешь. Мне нужно съездить в Нант к Луизе, а на обратном пути я заеду в Дежансон, и мы непременно увидимся. А потом поедем в Италию, в Англию или Шотландию…

Шотландия была мечтой Сони с детства, но пока обстоятельства складывались так, что поездку в страну Вальтера Скотта на время придется отложить.

Посвящать Агриппину в свои отношения с Тредиаковским она считала излишним, а на вопрос девушки о том, где теперь Григорий Васильевич, княжна пожала плечами и ответила:

– Говорил, вроде ему в Париж надобно… Зато Соня рассказала маркизу, как обошёлся с девушкой его сын, и Антуан де Баррас был потрясён. Флоримон!.. В его жилах текла кровь древней династии Капетингов, чьи потомки не раз прославились в крестовых походах…

 

– Я должен загладить свою вину перед этой девушкой! – вне себя от горя твердил старый маркиз.

Когда Софья рассказала об этом пострадавшей горничной, та умилилась.

– Так и сказал – загладить вину? – повторяла она, недоверчиво покачивая головой, и признавалась своей госпоже: – Не правда ли, маркиз до сих пор красив! Сразу видно, что он знатный человек… Он так много знает!.. Он даже поцеловал мне руку!

Княжна про себя посмеивалась: кому бы в России пришло в голову поцеловать руку крепостной девке? Но соглашалась, что порода в маркизе видна до сих пор. Старость не обезобразила его лицо, а сделала ещё величественней.

Вообще-то оставить Агриппину в Дежансоне посоветовал княжне Тредиаковский.

– Агриппина перенесла тяжелое потрясение, – сказал он. – Представьте, как бы вы чувствовали себя, окажись на её месте. Она стесняется вас, стесняется окружающих. Девушку мучает стыд. Ей кажется, что все знают о её позоре…

Соня представила. Вернее, попыталась представить. Картина показалась ужасной. У неё даже мурашки по коже побежали. Но вот сама Агриппина… Что-то Соня не видела у неё особых мучений.

Княжна знала, что и в простом народе девушки не меньше заботились о своей невинности, чем девицы знатного рода. А уж потерять девственность через насилие! Многие накладывали на себя руки от горя. По крайней мере, так всегда считала Соня, так она читала об этом в романах. Агриппина же порыдала денек, повздыхала, а потом философски заметила:

– Что же делать, девичество не вернуть. Видать, мне на роду написано остаться незамужней, хотя теперь и вольной. Господь награждает нас за муки и терпение. Если я стану работать, то со временем смогу накопить денег и, например, открыть какую-нибудь лавочку, где стану торговать благовониями или цветами. Я ещё не решила…

Софья была разочарована: это и всё горе? А потом подивилась планам восемнадцатилетней девушки: первое, о чём та стала размышлять, – как выжить, как обеспечить себя средствами. Пожалуй, и княжне стоило поучиться у горничной стойкости и практическому отношению к жизни. Потому, наверное, она и усомнилась в словах Григория о потрясении Агриппины и о том, что ей надо дать время прийти в себя.

Для себя Соня объяснила: высокие чувства девушкам из простого народа недоступны. И, потеряв честь, руки на себя они вовсе не накладывают.

Накануне её отъезда в Монпелье маркиз Антуан почувствовал себя гораздо лучше. Он мог уже понемногу ходить, что и делал, опираясь на руку Агриппины. Он подолгу что-то рассказывал девушке, а та согласно кивала.

Это несказанно удивляло княжну: что может быть общего у такого старого, образованного человека, как маркиз, со служанкой, которая едва научилась читать и писать? Уж ей ли не знать, как простовата Агриппина, как примитивно судит она о жизни… Или маркиза де Баррас всю жизнь тянет к простолюдинам?

Как бы то ни было, о своей бывшей крепостной она могла не беспокоиться. Маркиз был достаточно богат, чтобы позаботиться об Агриппине ежели не самому, то посредством своих денег.

С Софьей Агриппина расставалась без слез и, кажется, без сожалений, что, надо сказать, княжну задело. Может, и вправду лучше оставить её насовсем во Франции? Но оказалось, что Агриппина лишь поверила прежним обещаниям Софьи. Теперь она только повторила:

– Ваше сиятельство обижены на меня за то, что пришлось дать вольную той, у которой вся родня – крепостные? Вы поэтому оставляете меня здесь?

– Но тебе больше ничто не угрожает, – удивлённая её горячностью, проговорила Софья. – Кроме того, если ты захочешь выйти замуж, я дам тебе неплохое приданое. Тебе достаточно будет лишь сказать о том маркизу Антуану, мы с ним обо всем договорились.

– Так-то оно так – задумчиво сказала Агриппина. – Да только скучно тут жить… Вы увидите море, а я тоже всегда мечтала на него посмотреть…

С Агриппины мысли Сони перекинулись на Альфонсину де Шовиньи. Альфонсина – пособница Флоримона де Баррас, контрабандиста и работорговца, занималась тем, что сообщала Флоримону о красивых женщинах, которые приезжали в Дежансон. По её указке те в некий момент исчезали из города, и больше старуха их не видела. Потом она присваивала себе вещи и деньги своих постоялиц. До сих пор ни одна из девушек, попавших в лапы преступника Флоримона, обратно не возвращалась.

Теперь, скорее всего, остаток жизни старая Альфонсина проведёт в тюрьме, она будет наказана по всей строгости закона.

Соня тогда с восторгом говорила Григорию об умелой французской полиции. Она чуть ли не прославляла французских служителей закона, которые строго карают порок.

Правда, Тредиаковский эти её горячие восторги быстро охладил.

– И в этой стране, как во всех других странах, закон представляет собой паутину для мелких мух, – усмехнулся Григорий в ответ на её замечание. – Крупные мухи минуют её с завидной легкостью…

И Соня продолжала размышлять о превратностях судьбы, о том, чем ей предстоит заниматься в недалеком будущем. Она узнала, что Тредиаковский – тайный агент некоего чиновника Коллегии иностранных дел.

Чего греха таить, до настоящего времени княжна Астахова относилась без уважения к Коллегии, после того как узнала, что её чиновники не только позволяли себе перлюстрировать письма граждан, но некоторые из них вообще не доставлялись адресатам, тем самым порой лишая людей очень многого. Например, как в случае с её семейством…

Кто знает, получи семья Астаховых в свое время письмо маркиза Антуана де Баррас с сообщением о находящемся в его распоряжении золоте, половина из которого принадлежала Еремею Астахову, может, его сын князь Астахов Николай Еремеевич поехал бы во Францию, откуда вернулся бы уже богатым человеком. И, может, тогда маменька, княгиня Мария Владиславна, не умерла бы слишком рано от горя и беспокойства за судьбу своих детей…

И вот теперь так странно складывалась жизнь, что Софья тоже стала служить ведомству, которое прежде не уважала.

А что Григорий скомандует ей, когда приедет? Может, скажет: «Немедленно выезжаем!» И она должна будет слушаться беспрекословно, потому что первым и непременным условием их совместной работы в будущем господин тайный агент поставил именно это: выполнять без возражений всё, что он прикажет, безо всяких женских штучек – то бишь истерик и капризов.

Соня про себя обиделась: она вроде никогда не была истеричкой, но вслух ничего не сказала. Разве что подумала: скорей всего, Тредиаковский попросту не разбирается в женском характере. Ни одна женщина доселе как следует не увлекла его, вот он и смотрит на весь прекрасный пол со снисхождением: мол, от него в жизни мало пользы. Только для продолжения рода и годится!

Равнодушие Григория – или его умелое притворство – всерьез задевало Соню.

Григорий не высказал никакого восторга в ответ на её предложение вместе с ним найти и доставить в Петербург похищенную злоумышленниками Вареньку Шаховскую. Просто согласился, и всё. Словно сама по себе княжна Софья Астахова не могла представлять интереса для него… Неужели ей так важно внимание мужчины? Раньше подобные мысли к ней не приходили… Поздновато вы созреваете как женщина, Софья Николаевна! Как бы то ни было, а на работу княжну взяли и указание ей дал новый начальник сухо и коротко: «Приехать в Монпелье, остановиться в гостинице и ждать моего приезда». Это и все? А что Соне можно и чего нельзя? Например, можно ли знакомиться с кем-нибудь? А если можно, то о чём с ними говорить? Мог бы господин Тредиаковский и поподробнее рассказать Софье о ее будущей работе и о том, как она должна вести себя с окружающими!

Обслуживание богатых постояльцев в гостинице было заведено на таком высоком уровне, что Соня смогла обходиться без собственной горничной. Достаточно ей было дернуть за сонетку, как являлась гостиничная служанка и помогала красавице-баронессе приготовиться ко сну, а завтрак или ужин, как, например, нынче, по её желанию накрывали в номере.

Соня объяснила, что её горничная заболела и осталась в Дежансоне. Не везло ей на собственных горничных, уж очень они у Сони оказывались болезненными…


Издательство:
Автор
Поделиться: