# Реквием по Победе

Валентин Одоевский

Новый сборник военных рассказов от автора "Семи дней бармена", которые, в отличие от прочих произведений – реальные истории. Разумеется, с учётом некоторых художественных условностей и обстоятельств имена главных героев изменены, а все совпадения случайны. Кроме того, автор позволяет себе незначительные исторические неточности, которые, впрочем, не сильно влияют на смысл повествования и суть описываемых событий. Это истории о мужестве и героизме советского народа, о судьбах и чувствах этих людей, о том, как они ковали свою Победу и… как её у них отняли…

Посвящается 77-ой годовщине Победы в Великой Отечественной войне…

## Два осколка


Мы ходили под богом, под богом войны,

Артиллерия нас накрывала,

Но смертельная рана нашла со спины

И изменою в сердце застряла.

В.С.Высоцкий


Заснеженный Сталинград погружался в ночную тьму. От этого силуэты разрушенных домов и сооружений напоминали развалины какого-то старого замка. Только отсветы сигнальных ракет в небе давали понять, что это на самом деле и напоминали о том, что творится вокруг.

Через разбитые дворы, прячась за обломками и баррикадами, пробиралось восемь скрюченных фигур. Свет ракет на несколько секунд освещал их, что давало возможность увидеть их грязные тёмно-зелёные ватники, потрёпанные шапки и оружие в руках.

Они двигались согнувшись, стараясь особо не шуметь и не хрустеть снегом. Создавалось впечатление, будто группа разбойников пробирается по ночному городу, дабы что-то ограбить, ибо ведущий и замыкающий группы то и дело оглядывались по сторонам, водя стволами своих орудий из стороны в сторону.

Вскоре они остановились у одной из баррикад, за которой стояли противотанковые ежи, а сразу за ними – полуразрушенный трёхэтажный дом. Ещё недавно – года два назад – в нём жили обычные советские семьи. Они работали, воспитывали детей, любили. Сейчас же в разграбленных и разбитых квартирах сидели и держали оборону немцы.

Когда в небо поднялась очередная сигнальная ракета, освещая всё вокруг, глава группы быстро взял в руки бинокль, висевший у него на шее, и посмотрел. На крыше было два снайпера, сразу под ними – в окне третьего этажа – пулемётная точка, и где-то в глубине дома полыхало пламя.

Всё это капитан Лебедев – командир разведроты – успел разглядеть за те несколько секунд, что небо было освещено. Оценив обстановку, он жестом подозвал к себе весь свой небольшой отряд – остатки от его роты – и стал в пол голоса, почти шёпотом, излагать свой план:

– Так, ребята. На крыше два урода с оптикой, этажом ниже дзот, ещё чуть ниже мелькают тени с автоматами – штук пять, в глубине дома горит огонь, наверное, вокруг него все остальные. Предполагаю, что тут человек пятнадцать – не меньше. Значится так. Лымаренко, Абрамов…

С этими словами он обратил свой взор на двух бойцов с «трёхлинейками».

– …возьмёте на себя снайперов и пулемётчика – его можно достать отсюда. Если не сможете – бегом в сторону.

– Есть! – одновременно ответили бойцы.

– Никонов, Евсеев, Норкин – распределитесь и по моей команде забрасываете гранаты в третьи с левого края окна всех трёх этажей.

– Есть! – отозвались бойцы.

– Орлов, прикрываешь мне спину.

– Сделаем, командир! – отозвался лейтенант, который был ровесником самому Лебедеву.

– Журов, двигаешься рядом со мной.

– Есть! – ответил пулемётчик.

– Ну, с Богом! – завершил капитан и, оставив у баррикады двух бойцов, двинулся со своим отрядом к стене дома.

Как только они примкнули к ней, трое названных солдат быстро переползли к левому краю дома, чтобы забросить гранаты.

Когда они уже были готовы, Лебедев посмотрел на небо. Он ждал очередной сигнальной ракеты, которая осветила бы им цели. Ждал и, одновременно с этим, тайком молил Небеса, чтобы все его ребята вернулись живыми. За два года войны в его роте и так много погибло, что, впрочем, было ожидаемо для батальонной разведки.

Наконец, вдалеке показался мерцающий хвост ракеты, поднимающейся в небо.

Свет.

Капитан, на которого сейчас смотрели всего его бойцы, махнул рукой, отдав команду на начало.

Тут же раздались два выстрела, оборвавшие жизнь двух немецких снайперов.

Затем короткая пауза.

Послышалось три взрыва на всех этажах дома, сопровождаемые грохотом, треском стен и криками умирающих врагов.

Сразу же за этим послышалось ещё два выстрела, оба из которых сразили немецкого пулемётчика наповал.

В тот же миг Лебедев со своими людьми, что были рядом с ним, выскочил в проход, который вёл внутрь дома, и дал длинную очередь из своего ППШ по всему пространству вокруг.

Отряд стал заходить в дом.

Отовсюду слышались крики и ругань немцев, сопровождаемые выстрелами, в ответ на которые следовали очереди советских солдат. Серые силуэты фрицев выпрыгивали из-за каждого угла, но Лебедев со своими бойцами успевали отражать их нападения.

Откуда-то сверху, с лестницы, раздалась очередь, свалившая пулемётчика Журова.

– Скотина! – выругался Орлов, давая в сторону противника короткую очередь. Немец покатился по ступенькам.

– У нас раненый! – крикнул кто-то из бойцов, подбегая к своему товарищу.

В этот же миг на него откуда-то налетел солдат противника с разделочным топором в руке. Он повалил советского бойца на пол и занёс над ним руку со зловещим оружием.

Лебедев громко матюгнулся и сделал одиночный выстрел, пробивший насквозь голову обезумевшего немца, и ознаменовавший, что патроны в его магазине кончились. Он прыгнул в какую-то комнату, чтобы перезарядиться, когда увидел напротив себя в этом же помещении… немецкого офицера… который тоже перезаряжал свой «шмайсер». Их взгляды встретились буквально на секунду, но этого хватило, чтобы оба поняли – либо он, либо я…

В этот момент звуки выстрелов, взрывов и криков как будто заглохли, оставшись где-то вдалеке. Были только они вдвоём…

Немец успел передёрнуть затвор, но как только он поднял голову и вскинул автомат, чтобы сразить своего противника смертельной очередью, то увидел, что в него прикладом вперёд, летит советский ППШ. Лебедев всё точно рассчитал. Удар приклада его автомата, который он метнул во врага пришёлся в переносицу. За эту долю секунды, пока немец пытался сориентироваться в пространстве после резкого и болезненного удара, капитан подскочил к нему и быстрым движением выбил «шмайсер» из рук офицера. Тот сориентировался и набросился на своего врага. Одна его ладонь сжалась на горле Лебедева, а второй кулак, остановленный рукой советского офицера, стремился нанести удар в нос. Ситуация была практически безысходной, как вдруг, раздалась короткая очередь, и немец мгновенно рухнул на капитана, расслабляя хватку вокруг горла и обрызгивая его своей кровью из головы.

– Не расшибся, не? – шутливо прохрипел вбежавший Орлов, отодвигая труп от своего командира и протягивая ему руку.

Лебедев заметил, что лейтенант локтем зажимает свой бок, из-под которого сочилась кровь.

– Ты ранен…, – сказал он.

– Ерунда! Нам надо двигаться! – отвечал Орлов, стараясь сменить свой хрип на что-то наподобие бравого рычания.

– Не высовывайся! – скомандовал капитан, поднимая свой ППШ и, наконец, перезаряжая его.

– Не в этой жизни, командир! – улыбнулся лейтенант, обнажив свои зубы, на которых уже тоже была кровь.

Оба офицера выскочили из комнаты, продолжая отстреливаться от оставшихся немцев.

Понемногу пальба стала затихать, и отряд стягивался к тому самому огню в глубине дома, который представлял из себя груду наваленной мебели, которую подожгли.

– Сколько нас? – уточнил Лебедев, переводя дух.

– Журова потеряли, – угрюмо сообщил Лымаренко.

– Остальные?

– Да поцарапаны только немного, а так ничего, – хрипло рычал Орлов, всё ещё зажимавший свой бок.

Ещё у нескольких бойцов были ранения.

Только Лебедев собрался отдать следующую команду, как вдруг, рядом с домом послышался взрыв, сотрясший землю. За ним ещё один. Они приближались.

«Артобстрел!» – только и успел подумать капитан, как что-то взорвалось совсем рядом, и его отбросило к разрушенной кирпичной стене, этими же кирпичами и накрывая.

Он потерял сознание….


***


Лебедев медленно открывал глаза, перед которыми была пелена. Он ничего не понимал. Впереди было что-то светлое.

«Неужели помер?» – подумалось ему в тот момент, однако, неясность в глазах начинала проходить, а в нос ударил слегка тошнотворный запах крови, вперемешку с гнилью, табачным дымом и потом. Капитан понял, что находится в военном госпитале.

Он почувствовал под собой грубый матрас койки и попытался покрутить головой. Вокруг суетились санитары в полевой форме, лежали прибинтованные солдаты, офицеры и прочие люди. Все они в пол голоса переговаривались, то и дело смеясь, что, в свою очередь, образовывало один сплошной гомон, казавшийся монотонным.

Лебедев попытался приподняться на койке, когда почувствовал резкую боль в груди, от которой он, по привычке сдержанно, застонал.

На стон обернулась одна из медсестёр – молоденькая белокурая девушка, по-видимому, вчерашняя школьница, ибо её выдавали детские веснушки и курносый носик.

– Очнулся родной! – воскликнула она звонким голосом. – Сейчас врача позову, подожди.

С этими словами девочка выскочила из палаты, перепрыгивая раненых.

Вскоре в палату, которая, судя по всему, раньше была школьным кабинетом, поскольку на стенах висели портреты русских писателей «золотого века», вошёл седовласый мужчина в гимнастёрке, небрежно накрытой белым халатом, из-под которого, тем-не менее, проглядывались майорские погоны.

При его появлении все, находящиеся в палате, как-то затихли и перешли чуть ли не на шёпот. Похоже этого офицера тут знал и уважал каждый.

– Ну, как, капитан? – спросил он грубоватым голосом, опускаясь рядом с койкой Лебедева на корточки.

– Живой, и то хорошо! – отшутился офицер. – Только грудь побаливает.

Майор покачал головой.

– Осколок у тебя там, Женя, осколок. Тебя, когда из-под тех развалин достали – ты вообще решетом был, думали не выживешь. Но вот, как видишь, большую часть гадости из тебя мы вытащили, залатали тебя. Только один не смогли достать. Глубоко засел, а дальше резать рискованно. Глядишь – реально помрёшь.

– Вот оно как…

Тут Лебедева как громом поразило.

– Ребята… что с моими ребятами? – чуть ли не вскричал он.

– Тише, капитан, не на плацу, – спокойно ответил майор. – Нет больше твоих ребят. Все погибли под завалами, когда по вам немцы артиллерией шарахнули. Ты один остался – и то чудом.

– Как же так?..

– Война, Женя… война… куришь?

Лебедев кивнул.

Врач достал из нагрудного кармана серебристый портсигар, открыл его и протянул капитану, а после – и сам закурил папиросу.

– Понимаю, брат, всё понимаю, – говорил майор, облокотившись спиной на стену.

Лебедев же молча дымил, тупо смотря в одну точку. Перед глазами проносились события того последнего дня, когда он ещё видел своих товарищей.

– Кстати, тебя к ордену, вроде как, представляли. Знаю, для тебя это не особо хорошая новость, но хоть что-то…

Капитан молчал.

– Ну, ты что, совсем, что ли, один остался?

После этих слов врача его как будто молнией ударило. Голова начинала потихоньку работать. Нет. Он ещё не одинок. Дома его ждут.

Лебедев повернулся к своему собеседнику.

– Товарищ майор, а у вас не будет листка какого-нибудь и карандаша?

Врач улыбнулся.

– Вот, вижу, что идёшь на поправку! Сейчас найдём…

Он встал и неторопливо вышел из палаты, попутно отдавая какие-то приказы санитарам и медсёстрам.

Вскоре, офицер снова показался на пороге палаты и подошёл к койке капитана.

– Извиняй, Евгений, но, вот, что нашёл…

Он протянул ему небольшой клочок бумаги и обгрызенный карандаш, но Лебедеву и этого хватило.

Подставив колено, он принялся аккуратно писать. Это было письмо. Хотя, скорее просто весточка его жене, оставшейся в их небольшом домике под Тулой. Конечно, Лебедев корил себя за то, что так грубо попрощался со своей Ганнушкой, ведь, он даже не обнял её на прощание, когда отправлялся на фронт. Капитан и сам не помнил из-за чего так вышло. То ли они поссорились, то ли ещё что, но ему от этого было тоскливо. Тем не менее, при любой возможности, он старался писать ей, и в каждом новом письме обещал себе извиниться за тот свой поступок, но… всё время забывал… И всё же, он её очень любил и всегда о ней помнил.

Нет, капитан не был одинок. Дома его ждали.

Дописав своё не хитрое послание, Лебедев привычно сложил письмо треугольником, написал адрес и отдал, рядом стоявшему, санитару….


***


За разбитым окном падали редкие снежинки, накрывая собой потемневшую от копоти землю и трупы на ней.

Снова разрушенный дом. Снова зима. Снова бой. Снова Лебедев перезаряжает своё оружие, вжавшись в стену. Всё в этой жизни повторяется. Или почти…

На сей раз это был дом в Будапеште. На дворе стояла зима, но уже 1945 года. На плечах Лебедева были погоны майора, а в руках он сжимал лёгкий ППС.

Итак, затвор передёрнут – можно продолжать бой.

Немцев в этом здании было не так уж много, однако, они сделали из него неплохой опорный пункт с пулемётными точками и противотанковыми орудиями. Конечно, это мешало проходу советской техники, а потому Лебедева – как опытного войскового разведчика – снова послали с его отрядом зачищать этот небольшой оплот фрицев в городе.

Майор выбежал из своего угла в коридор. Нужно было добраться до лестницы, ведущей на этаж выше – последний, который оставался в доме, и на котором располагалось несколько пулемётных точек. И действительно, в конце прохода показались ступени, ведущие вверх.

Лебедев двигался ближе к стене, дабы успеть вжаться в неё если кто выскочит. Он знал, что здесь рядом с ним находится ещё один немец, но он также рассчитывал на своих товарищей, которые рассредоточились по зданию, то и дело отстреливаясь.

Внезапно перед майором появился фриц с нацеленной на него винтовкой. Счёт шёл на секунды. Однако Лебедев был уже достаточно опытным, чтобы не испугаться в подобной ситуации, а потому резко пригнулся. Тут же прозвучал выстрел, и он почувствовал, как пуля проходит буквально в миллиметре от него, слегка обжигая спину. Не успел офицер что-либо предпринять, как раздался следующий выстрел, и на его лицо брызнула кровь, а немец, стоявший практически в шаге от него, полетел на пол. Евгений обернулся и увидел своего старлея Кондратенко, зажимавшего левый бок, и одного из бойцов, который, собственно, и застрелил врага.

Лебедев кивнул, как бы благодаря своего спасителя, и они все подбежали к лестнице, к которой, в свою очередь, стянулись и другие бойцы отряда.

– Не подставляемся, ребята! – сказал майор. – Последний этаж остался!

Он бросил взгляд на старшего лейтенанта.

– Кондратенко, ты как?

– Хлопці, полізайте поки наверх, а я тут постерегу[1], – ответил офицер, стараясь делать голос бодрее, и присел, опёршись на стену.

– Вперёд! – скомандовал Лебедев остальным бойцам, и они принялись аккуратно подниматься по ступенькам.

Показался коридор последнего этажа. Половина дверей была закрыта и даже заколочена, что существенно упрощало работу.

Когда все солдаты вошли, они рассредоточились по проходу, стараясь прикрывать друг другу спины.

Поначалу всё шло нормально. Бойцы во главе со своим командиром пробирались по коридору вдоль стен, смотря в оба даже на заколоченные двери, ибо их вполне могли неожиданно выломать. От немцев можно было ожидать всякого.

Вскоре они добрались до большого помещения. У разбитых окон лежали мешки и прочий мусор, а на всём этом деле стояли ящики и пулемёты, за которыми копошились немцы. Вдруг один из них заметил появившихся вражеских солдат и что-то закричал, но его крик был тотчас задушен выстрелом. Фрицы тут же обернулись и поспешили развернуть свои грозные орудия, одно из которых тут же заработало по проходу и по стенам, пробивая их. Советские бойцы попадали на пол и стали отползать.

– Сейчас гранатами закидают! – сквозь шум выстрелов прокричал сержант.

– Опередим их! – ответил криком Лебедев.

Сержант понял намёк своего командира и вынул из-за пояса гранату.

Едва он успел приготовиться, чтобы метнуть её, как пулемётчик показался из-за угла проёма.

Всё произошло за секунды.

Сержант не успел сообразить, что случилось, а потому всё-таки метнул свою гранату в проём. Пулемётчик же не видел этого и открыл огонь по солдатам. Лебедев приподнялся на колено, чтобы поразить врага из своего автомата.

Раздалось два выстрела.

От одного выстрела немецкий пулемётчик упал навзничь, и все остальные его пули ушли в потолок, обсыпав штукатурку. Однако от его выстрела, что он успел сделать, упал уже Лебедев.

Перед глазами майора всё поплыло, а затем показалось какое-то красное облако.

Он падал на землю, а в голове была только одна мысль: «Неужто не доживу до победы?..»


***


Пуля прошла навылет, пробив лёгкое. Конечно, в полевых условиях это вылечить невозможно, да и вообще чудо было, что майор остался жив.

Его отправили в госпиталь в Москву. Как Лебедев ни протестовал против этого – всё тщетно. В конце концов, сама боль в лёгком отнимала у него все силы, а потому отправляться воевать дальше – было бы глупым самоубийством. В конце концов, дом тот его ребята смогли взять, не потеряв никого, а на грудь Лебедева был повешен орден Красного Знамени. Конечно, это не утешало его, а потому в санитарном поезде он сидел угрюмо и молчаливо.

– Да ладно, товарищ майор! – подбадривал его старшина без руки, который лежал на соседней скамье. – Войне уже конец, считайте! До Берлина рукой подать.

При этих словах солдат усмехнулся от неожиданной самоиронии.

Лебедев не отвечал. Ему было обидно от того, что он не увидит своими глазами падение столь ненавистного врага, осколок которого всё ещё был где-то в его теле, вот уже два года. Однако было на душе офицера и радостно. Встреча с женой. Он знал, что у него будет немного времени после выписки из госпиталя, а потому можно будет съездить в родную деревню.

«Ганнушка, милая моя! – думал майор. – Как ты там без меня? Поди и забыла, как я выгляжу… да и я хорош – сколько не писал уже?.. Этак с месяца два, наверное. Ничего, скоро увидимся уже, а там и совсем вернусь!»

От этих мыслей Лебедеву становилось теплее, и он невольно улыбался.

Через несколько дней поезд добрался до Москвы, откуда майор попал в госпиталь. Там сделали операцию, после которой один из врачей с сожалением сообщил:

– Ну, Евгений Николаевич, к сожалению, не служить вам больше…

– Как?! – чуть ли ни вскрикнул Лебедев.

– Увы, повреждение лёгкого оказалось серьёзным. Можно сказать, оно у вас сейчас, почти бесполезное. В общем, принято решение уволить вас в запас.

– Вы не можете…, – пытался протестовать майор.

– Послушайте, товарищ майор, – сделав голос чуть грубее, отвечал седовласый врач. – Вы больше не сможете бегать так, как прежде! Вы больше не сможете таскать эти ваши вещмешки и прочее! Вы тяжело-раненный человек, вам нужна другая работа!

– Так пусть меня переведут в другие подразделения! Я, ведь и там могу приносить пользу!

Врач присел на койку рядом с Лебедевым и положил ему руку на плечо.

– Евгений Николаевич, понимаете, ну не можем мы этого сделать. Не можем! В конце концов, войне скоро конец – уж поверьте мне. Наши войска уже в Берлине. А вы можете приносить пользу и вне армии. Страну сейчас надо будет восстанавливать и прочее. Понимаете меня?

– Понимаю…, – угрюмо ответил Лебедев.

– Другой разговор, – улыбнулся врач. – Вы же из-под Тулы, верно?

– Так точно!

Лебедев заметно встрепенулся, а в глазах мелькнула искра.

– Через пару дней у меня машина в Тулу уходит, могут вас подбросить. Вернётесь домой, отдохнёте, а потом начнёте трудиться. На полях, или ещё где-нибудь…

– Спасибо вам, товарищ военврач! – уже радостнее ответил Евгений.


***


Полуторка ехала по просёлочной дороге. Вдоль неё были поля. Ещё голые, не отошедшие от недавней зимы поля, на которых вскоре будет посажен хлеб.

Лебедев глядел на всё это с улыбкой, узнавая родные места. Ему вспоминалось, как он бегал здесь в детстве, как за стадом коров на лошади глядел, и как по ночам с местными мальчишками ведьм искал. Всё это навивало ностальгию и такое знакомое всем чувство – «я на Родине!».

Вскоре, впереди показались знакомые дома. Маленькие, некоторые с покосившимися крышами и заборами, но такие родные.

– Останови, – приказал Лебедев водителю.

Полуторка остановилась, и майор спрыгнул на землю, хлопнув по двери, чтоб машина уезжала.

Он брёл по, хоженой им много раз, дороге, по которой четыре года назад уходил простым рабочим, а его провожала родная и такая милая Ганна. Теперь же он шёл по ней один в форме майора, и позвякивая орденами и медалями.

Лебедеву представлялось как он сейчас найдёт свой зелёненький домик с резной крышей; как их собаки подбегут к нему, чтоб их погладили; как из печной трубы будет валить дымок, а в домике будет Ганнушка, как всегда, за домашними делами или чтением.

«Изменилась, наверное, – думал майор. – Не то что меня не узнает, я сам-то её, как в первый раз, увижу.»

Он ускорил шаги, дабы быстрее приблизить столь долгожданное мгновение.

Дома, дома, дома…

И вот, наконец, показался его родной деревянный домик, окрашенный в зелёный.

Однако при его виде Лебедев как-то замедлился, а потом и вообще остановился. Что-то было тут не так. То ли он так давно не был на Родине, то ли дом каким-то другим стал – непонятно. Ему казалось, что сам воздух вокруг изменился.

Он подошёл к забору и сразу подметил: «Надо будет новый сделать…»

Как и ожидалось, из трубы валил дымок, но… даже в нём было что-то не так…

Собаки не сразу увидели хозяина. Когда же они его заприметили, то загремели цепями и разразились лаем.

«Это ещё что такое?!» – недоумевал Лебедев, ибо его собаки никогда себе такого не позволяли по отношению к нему или Ганне. – «И вы, что ли, забыли?!»

В этот момент, открылась дверь дома, и на лай выбежала Ганна. Она была в своём обычном светлом домашнем платье в горошек, с такими же прекрасными белокурыми волосами, собранными в хвост и миленьким личиком. Всё было, как в тот злополучный день, когда Евгений отправлялся на фронт.

При виде жены Лебедев улыбнулся, а сердце его забилось сильнее.

– Здравствуй, родная! – произнёс он.

Ганна обернулась на голос и выпучила глаза так, как будто видела его в первый раз. Но её удивление сменилось испугом, ибо она вскрикнула, всплеснула руками и побежала в дом.

«Что происходит?» – всё никак не мог понять Лебедев и поспешил в дом за супругой.

В сенях, как и прежде, было темновато. Евгений прошёл по ним, и чуть не упал, запнувшись о чей-то сапог. Стоп! Сапог! Это был мужской рабочий сапог!

Лебедев резко рванул дверь, ведущую в главную комнатку, где стояла печь и обеденный стол.

За ним сидел мужик. Коренастый, с густой бородой и усами, с сильными и грубыми руками и с лицом полным недоумения.

Лебедев смотрел на незваного гостя со злобой, готовый уже кинуться на него с кулаками, как на фрица, но тут он окинул взглядом комнату. Всё здесь было по-другому. Нигде не было его вещей, нехитрая мебель, им же собранная, была расставлена иначе, запахи в доме были совсем другие, а сама Ганна стояла у печи, теребя в руках подолы своего платья, то и дело косясь на нового хозяина дома.

Евгений понял, что незваный гость в этом доме не этот мужик, а он сам.

Гнев в его глазах сменился смирением и печалью.

– Извините, товарищи, – проговорил он, сдерживая ком в горле. – Кажется, я ошибся домом. Счастья вам!

Мужик ничего не ответил. Он просто сидел без движения и уже угрюмо смотрел на, не пойми откуда взявшегося, офицера.

Евгений бросил грустный взгляд на Ганну, которая тоже молчала, и направился к выходу.

Он уходил со двора. Со своего родного двора, на котором прожил всю жизнь. Лебедев не знал, что делать. Что думать. Он столько лет жил здесь, и всё было хорошо. Он был героем войны с пятью орденами, который уже не мог более служить стране с оружием в руках. Он стал ненужным…

Майор шёл по знакомой дороге, чувствуя, как ноги его становятся ватными, а под сердцем начинает покалывать. Должно быть, это тот самый осколок, который не смогли вытащить тогда под Сталинградом. Наверное, он ползёт к сердцу.

Осколок…

Что же получается? Пока он – офицер армейской разведки бегал под пулями, умирал под завалами, ломал глотки немцам, Ганна наслаждалась обществом этого человека. И, видимо, хорошо наслаждалась. Вон и в доме под себя всё переделали, и собаки привыкли, а ты, Лебедев, кто такой? Не знаем мы тебя. Вот тебе и осколок в спину. Первый не убил, так пусть, хоть, второй…

Евгений чувствовал, как его дыхание становилось тяжелее, а ноги еле шевелились.

«Лучше б меня убили там… в том доме…», – подумал он, и внезапно упал на землю лицом вниз. Что-то болело под сердцем, а простреленное лёгкое начало покалывать.

«Добили…», – сказал Лебедев про себя и закрыл глаза, зная, что рядом нет его бойцов, что донесут до госпиталя….

## 38-я батарея


Я успеваю улыбнуться,

Я видел, кто бредёт за мной.

Мы не успели, не успели, не успели оглянуться —

А сыновья, а сыновья уходят в бой!

В.С.Высоцкий


Вокруг стола стояли офицеры, то и дело что-то записывая и отмечая на картах в своих планшетках. Лица у всех были сосредоточенные и серьёзные – все понимали, что готовится операция.

На самом широком деревянном столе, сколоченном из каких-то досок, лежала большая карта района боевых действий. То и дело по ней то тут, то там скользила указка, а в некоторых местах даже в ход шёл красный карандаш, отмечавший что-то крестиками и прочими обозначениями.

– Предполагается взять дынные укрепления противника штурмом, – монотонно говорил полковник, который и водил по карте указкой. – Однако, по имеющимся разведданным, немцы оборудовали там отличную инженерную оборону, в том числе подземную сеть коммуникаций между домами и ихним КП.

С этими словами он посмотрел на лысого генерала, который, единственный из присутствующих офицеров, сидел за этим самым столом, дымя папиросой и сощуренным взглядом наблюдая за ходом рассуждений своего начальника штаба.

– Хреново, – только и проговорил генерал. – Шарахнуть бы по ним авиацией, но, боюсь, командующий нам не даст.

– Да и не надо, товарищ комкор! – ответил полковник. – Силы тридцать восьмой батареи находятся на самом переднем крае нашей обороны и смогут достать до позиций противника.

Генерал поднял взгляд на офицера, но тот этого как будто не заметил, и продолжал:

– Предполагается, что батарея в час ночи нанесёт артиллерийский удар по укреплениям противника, тем самым значительно ослабив, либо же вообще уничтожив инженерную оборону немцев.

С этими словами полковник поднял взгляд на командира батареи капитана Володаря, который что-то отмечал на своей карте и, заметив на себе взгляд офицера, кивнул.

– Далее, – продолжил начальник штаба, – мы перейдём к наступлению силами тринадцатого гвардейского бронетанкового полка и остальными пехотными подразделениями, о которых я сказал ранее.

После этих слов полковник убрал указку с карты, вытянулся по стойке «смирно» и отчеканил:

– Товарищ генерал-майор, начальник штаба корпуса полковник Кононов доклад закончил.

– Вольно! – сухо ответил командир и встал со стула. Офицеры, как по команде, тоже вытянулись.

– Говоришь, в час ночи начнём? – уточнил он.

– Так точно! Ударом тридцать восьмой батареи, – ответил начальник штаба.

Генерал взглянул на свои наручные часы, показывавшие ровно восемнадцать часов.

– Что ж, утверждаю! – одобрительно сказал он. – Довести приказ до личного состава подразделений, приступить к подготовке операции.

– Есть! – в унисон ответили офицеры, одновременно козырнув, и стали расходиться.

Генерал сдавил папиросу в импровизированную пепельницу из камня и подозвал к себе Володаря.

Комбат подбежал к комкору, отдавая воинское приветствие, и уже хотел было доложить, как положено по уставу, но генерал сделал жест рукой, мол, не надо.

– Как в батарее дела? – улыбнувшись, спросил генерал.

– Нормально, товарищ командир, – чуть расслабившись ответил капитан. – Недавно принимали новые боеприпасы, теперь укомплектованы, хотя…

Он слегка замялся.

– …всё равно не хватает, если честно.

– Ну, село мы сможем накрыть?

– Сможем, товарищ генерал.

– Смотри, комбат. А то ж от вас зависит успех всего корпуса.

– Понимаю.

– Как там Сенька-то? – уже теплее спросил командир.

Володарь улыбнулся.

– Да как и все. Служит отлично, взводом командует как надо, хотя и первый год на фронте. Я на него, недавно, наградной лист отправлял.

– Ну, не торопи события. Сначала село возьмём, а потом уж решим… кому орден, а кому штрафбат…

С этими словами генерал усмехнулся. Комбат хотел было что-то ответить, но командир его оборвал:

– Всё, не трать время! Бегом в батарею – готовьтесь к удару – вы первые.

– Есть! – ответил капитан, козырнув.

Когда офицер вышел, к комкору подошёл полковник.

– Может, заменим его, пока время есть? – неуверенно спросил он.

Генерал сурово посмотрел на него.

– Кого? Сеньку-то? Ты за кого меня держишь? То, что он сын командира корпуса – ничего ему не даёт! Пусть воюет, как и все, а не за папкиным галифе прячется!


***


Володарь вернулся в батарею и собрал свой скудный командирский состав, состоявший всего из двух офицеров – его заместителя лейтенанта Сидамонова и взводного младшего лейтенанта Остроухова, который только полгода как был на фронте.

– Из штаба корпуса, – начал комбат, – поступила задача – привести орудия в боеготовность и…

Он посмотрел на свои часы.

– …и через семь с половиной часов ударить по селу, подконтрольному противнику. Что у нас с боеприпасами?

– Не очень всё, товарищ капитан, – ответил Сидамонов. – Нам, дай бог, если на залпов десять хватит. И то не из всех орудий…

– Опять неполные ящики поставили?

– Ага. То ли это нас одних так обсчитывают, то ли в самом деле не хватает.

– Не густо, конечно, но хоть что-то мы сделать можем.

Капитан угрюмо закусил губу.

– Значится так, готовим орудия и ожидаем назначенного времени. Вопросы?

– Никак нет! – хором ответили офицеры.

– Сверим часы.

Все трое тут же взглянули на свои наручные часы, а затем сквозь линзы циферблатов друг друга. Всё было точно.

– Вот и хорошо! – сказал командир. –Приступить к подготовке! Остроухов, задержись.

Когда Сидамонов ушёл к своим орудиям, Володарь заговорил:

– Отец насчёт тебя интересовался.

– Да? – удивился Сенька, подняв свои светленькие брови. – И что же он?

– Да что-что? Интересовался как батарея, как ты воюешь. Сказал в штрафбат тебя отправит, если плохо отстреляешься.

После этих слов Володарь усмехнулся, вспоминая генеральскую усмешку.

– Правда, что ли? – встрепенулся взводный. – Нешто я уже успел провиниться?

– Господи, ну и наивный же ты, Сенька! – засмеялся комбат. – Шуток не понимаешь. Переживает за тебя командир наш. Всё ж таки родной ты ему человек.

Пауза.

– Но учти, если и в самом деле плохо отстреляешься – накажу!

– Есть, товарищ капитан! – бойко ответил Остроухов, козырнув.

– Отлично! Бегом на позиции!


***


Часы показывали без двадцати час. Ночь уже совсем сгустилась, от чего дальше двух метров перед собой почти ничего не было видно.

Володарь докурил папиросу, отшвырнув окурок и отдал команду готовить орудия.

В темноте замелькали силуэты артиллеристов с автоматами на спине, которые суетились, переговаривались почти в полголоса и таскали ящики с боеприпасами.

Комбат наблюдал за этим процессом, чем-то напоминавшим работу муравьёв, когда он буквально спиной почувствовал… чьё-то постороннее присутствие. Капитан резко обернулся, но из-за темноты никого сзади себя не увидел. Только несколько деревьев да кустарники, казавшиеся во тьме огромными ежами.

Послышался непонятный шелест, что заставило офицера повернуться на него и вынуть из кобуры пистолет. Там точно кто-то был. Володарь размышлял стоит ли стрелять? Это мог быть диверсант и если не выстрелить, то операция будет провалена. Это может быть зверь какой-то, а потому тратить патрон на него смысла нет.

Капитан сделал два шага в сторону звука и вытянул руку с пистолетом. В этот же момент раздался выстрел. Володарь почувствовал острую жгучую боль в груди, но выстрелил в ответ. Из кустов раздался чей-то сдавленный крик, а капитан скомандовал, опускаясь на колено от надвигающейся на него слабости:

– Тревога! Оружие к бою!

Тут же его голос был окончательно задушен автоматной очередью, сразившей командира на повал.

Артиллеристы легли на землю, кто где был, и стали бить из автоматов и винтовок по любой тени, что только замечали…


***


До начала операции оставалось пятнадцать минут.

Генерал Остроухов медленно расхаживал по штабу, дымя папиросой, тем самым стараясь скрыть своё волнение. Для него это была лишь операция – одна из многих с начала войны. Посылать людей на верную смерть стало для него чем-то обычным. В душе он корил себя за это, всегда стараясь придумать, как бы вообще избежать потерь, но… как ни старался – ничего не выходило. Всегда кто-нибудь, да погибал, а потому – ежедневные сводки с полей сражений стали рутиной, и он уже не волновался, когда слышал цифры потерь своих ребят. Хотя, с недавнего времени генерал стал более обеспокоенным, чем раньше. Всегда интересовался тридцать восьмой батареей. Офицеры понимали его – всё-таки родной человек служит, да ещё и молодой такой – всего лишь двадцать лет. И хотя, Остроухов никак не показывал своего волнения за сына, делая его лишь очередным своим солдатом, внутри он всё равно переживал за него, и всегда больше всего боялся услышать фразу: «Младший лейтенант Остроухов Семён Николаевич – погиб смертью храбрых…»

Из раздумий и волнений его вывел голос начальника штаба, который просил сержанта-связиста соединить его с «осиной» – таков был позывной тридцать восьмой батареи.

– «Осина», «осина», я – «тополь». Как слышите меня? Приём.

Эта же фраза повторилась ещё несколько раз, но, судя по всему, ответа не было.

– Что там? – спросил Остроухов.

– Тишина, товарищ комкор, – ответил полковник. – Не отвечают…


***


Расположение батареи было буквально завалено гильзами. Повсюду слышалась стрельба, раздавались отчаянные крики и, конечно же, отборный мат артиллеристов и Сидамонова.

– Товарищ лейтенант, – сказал Остроухов, заряжая в свой ППШ последний диск. – Нам через десять минут стрелять.

– Да знаю, твою ж мать! – выругался Сидамонов и дал короткую очередь, после которой раздался истошный крик. – Минус один!

Он посмотрел на Сеньку, у которого заметно дрожали руки.

– Что, молодой, боязно? – усмехнулся лейтенант.

– Ага, – чуть ли ни заикаясь ответил Остроухов.

– И мне страшно, а что ж поделать? Такая она война!

На секунду он выглянул из-за дуба, за которым они сидели.

– Слышь, младшой, а мы уже сколько немцев положили?

– Да кто ж их считает-то?

– А наших сколько полегло?

– Двое – минимум.

– Хорошо, хоть не все…

Немцы, между тем, стали постепенно выходить из кустов и прочих естественных укрытий, видимо чувствуя своё превосходство над жалкой кучкой советских артиллеристов.

Когда большинство из них, согнувшись, вышло на более-менее открытое пространство Сидамонов гаркнул:

– Батарея, к бою!

И не успел никто из бойцов среагировать, как лейтенант уже выскочил из-за дерева поливая всё вокруг огнём из своего автомата.

Немцы тут же попадали на землю – кто замертво, а кто-то, пригибаясь от пуль. Снова послышались автоматные очереди и крики. Сидамонов уже летел на землю, сражённый пулей в грудь. Остроухов сделал пару выстрелов и, понимая, что из офицеров остался один, и надо как-то командовать, заорал:

– Ура!

Артиллеристы тут же подхватили такой знакомый всему советскому народу клич и, поднявшись чуть ли не во весь рост, ринулись на оставшихся немцев, которые продолжали отстреливаться, а пули их ранили или убивали бойца за бойцом.

Остроухов уже ничего не чувствовал: ни ненависти, ни страха. Было лишь одно – животное желание выжить. Его ППШ строчил почти беспрерывно, поражая фрица за фрицем, тени которых валились на землю, а крики разрывали округу.

Как-то незаметно бой стал затихать. Уже не доносилось выстрелов, а лишь стоны боли оставшихся бойцов батареи.

Остроухов чувствовал себя опустошённым. Он не до конца понимал, что произошло. Но тут, его взгляд упал на часы. Без пяти двенадцать. Операция! Точно! Им надо стрелять! А он остался единственным офицером здесь.

– Батарея! – захрипел он. – Сколько нас осталось?

– Мало! – отозвался кто-то из бойцов. – Почти все раненые.

– Слушай поверку! – скомандовал офицер и принялся по памяти называть фамилии бойцов. Отозвалось лишь двенадцать.

– Батарея, слушай приказ! – продолжил он, чувствуя, как силы возвращаются к нему. – Подготовить орудия! Будем выполнять поставленную задачу оставшимися силами! Вопросы?

– Никак нет! – раздался слабый ответ хором из оставшихся ребят.

– Приступить! Гавриленко, – обратился он к красноармейцу-связисту. – Соедини с «тополем».


***


Остроухов нервно поглядывал на часы.

До назначенного часа оставалось три минуты, а батарея всё не выходила на связь. Он уже начинал думать о плохом, когда сержант-связист обратился к начальнику штаба, стоявшему рядом:

– Товарищ полковник, на связи «осина»!

Генерал тут же поднялся с места и сделал жест офицеру стоять на месте, а сам взял рацию:

– «Тополь» на связи!

В ответ раздался такой родной, но приглушённый радиоволнами голос:

– «Тополь», говорит «осина»! Расположение было атаковано развед-диверсионной группой противника! Враг уничтожен! Имеем потери!

Генерал вздохнул с некоторым облегчением, однако, продолжил:

– «Осина», приступить к выполнению поставленной задачи!

– Есть! – бодро раздалось в ответ.

– Удачи, сынок! – уже чуть тише сказал генерал. – Не подведи! Конец связи!

Остроухов вернулся на своё место и закурил очередную папиросу.

– Что там, товарищ командир? – нетерпеливо спросил полковник.

Генерал выпустил дым.

– Кажется, Сенька теперь комбат…


***


Орудия были приведены в полную боевую готовность. На позициях стояли израненные артиллеристы, с кое-как перевязанными руками и ногами, в изорванных гимнастёрках, пропитанных кровью, а на спинах висели трофейные винтовки и «шмайсеры».

Младший лейтенант был взъерошенным и грязным. Лицо его, казалось, постарело на десять лет, а то и больше. Однако вид его был решительным.

Он смотрел на свои часы, показывавшие несколько секунд до заветного времени.

– Батарея! – скомандовал офицер уже ровным, не хрипящим голосом. – По врагам Советской Родины огонь!

Раздался залп.

Небо на секунду озарилось несколькими вспышками от стволов орудий…

В штабе корпуса слышали начало канонады. От этих звуков генерал невольно улыбнулся, сидя за столом с картой.

– Батарея открыла огонь, товарищ комкор, – доложил полковник.

Остроухов кивнул.

– Молодец, комбат. Ничего не скажешь…

Он всё ещё улыбался, ибо понимал, что его сын, его Сенька, который ещё вчера был совсем мальчишкой, буквально у него на глазах стал мужчиной. И этот самый мужчина справился!

– Привести остальные силы в полную боеготовность! – скомандовал генерал. – Готовимся наступать!

## Недострелённый


Рука упала в пропасть с дурацким звуком: «Пли!» —

И залп мне выдал пропуск в ту сторону земли.

Но… слышу: «Жив, зараза! Тащите в медсанбат —

Расстреливать два раза уставы не велят!»

В.С.Высоцкий


В ночном лесу то и дело раздавался довольно громкий шелест и хруст веток. Сквозь деревья и мглу не было видно, что там творится, лишь иногда мелькали какие-то странные силуэты, которые тут же исчезали за очередным стволом и кустарником.

Со стороны могло показаться, будто стая волков загоняет оленя или косулю. Отчасти это было действительно так. Если бы не крики, то и дело прорезавшие ночь:

– Sie sind da! Schneller![2]

Только благодаря этим голосам становилось понятно, что «волками» были немцы, гнавшиеся за кем-то.

«Косулей» или «оленем» – тут уж трудно разобрать – был советский разведчик. Он мчал сквозь колючие ветви деревьев и кустарники, то и дело оглядываясь и пригибаясь от, иногда звучавших, выстрелов в спину. Его лицо было всё исцарапано иголками ёлок, а гимнастёрка, пропитанная потом настолько, что можно было выжимать.

По земле он волок за собой что-то на подобие туши. Пожалуй, будь он охотником или лесником – можно было бы подумать так. Однако вместо дичи, сержант волок немца с простреленной ногой, который пытался что-то мычать и кричать сквозь кусок ткани, которой был связан его рот.

Сержант отлично ориентировался в лесу, а потому даже в такой густой тьме шёл без компаса или карты. Да и не было времени сейчас заглядывать в них, ибо за ним гналось как минимум десять фрицев, каждый из которых желал всадить ему пулю в лоб, за то, что выкрал их оберст-лейтенанта.

До своих нужно было добраться как можно быстрее. Разведчик начинал уставать, а немецкий офицер мог скоро умереть от потери крови. Всё-таки глупо получилось с этим выстрелом, который прошил ему артерию.

Под ногами неожиданно что-то захлюпало.

«Что это?» – подумал Кошечкин, стараясь что-то разглядеть внизу. И тут его взгляд упал вперёд, где лунный свет озарял кочки, траву, камыши и чёрную гладь воды.

«Точно! Болото!» – осенило сержанта, и он решительно пошёл дальше в воду, таща за собой немца, который уже оставил любые попытки закричать, а лишь молча зажимал рану на бедре.

Они уже были по пояс в воде и иле, когда на берегу показались серые силуэты с автоматами наперевес. Сержант резко нырнул за кочку, утаскивая за собой немца. Послышались всплески, а на ровной глади появились круги, которые были, как на зло, отлично видны благодаря луне.

– Не дёргайся, мать твою! – шепнул Кошечкин немцу, приставляя нож к его горлу.

Однако было поздно. Немцы с берега заметили, что за дальней кочкой что-то есть и принялись беспорядочно палить по ней и по воде. Болото наполнилось автоматным грохотом и всплесками от пуль.

Сержант видел, что до противоположного берега остаётся ещё метров пятьдесят, а из-за шума стрельбы – никто не услышит их перемещений. Надо было рискнуть.

Он снова взял офицера за воротник кителя и буквально с головой ушёл под грязную, мутную воду, стараясь разгребать перед собой гниющую растительность и ил. Дыхание задерживать становилось сложнее, да и запах от этого места оставлял желать лучшего, однако, берег был уже близко.

Вдруг, он почувствовал, что немец как-то размяк и стал совсем тяжёлым.

– Это ещё что за фокусы?! – шёпотом возмутился Кошечкин, и дёрнул офицера за воротник. Тот лишь еле-еле подплыл к нему, и сержант всё понял. Луна давала вполне достаточно света, чтобы можно было увидеть бледное лицо с закрывшимися глазами и свежую пулевую рану на груди, там, где был вышит фашистский орёл.

– Ты что, падла, сдох, что ли?! – в полголоса воскликнул сержант, и что есть силы зарядил своему пленному пощёчину. Тщетно. Немец никак не реагировал. Он, действительно был мёртв – сражённый пулей своих же подчинённых, а может и потеря крови дала о себе знать.

Кошечкин выругался и, бросив труп в грязи, как можно скорее погрёб к спасительному берегу. Задание было провалено…


***


– Как вы могли допустить, что немецкий офицер погиб у вас, можно сказать, на руках?! – кричал капитан-особист, ударяя кулаком по столу. – Вы понимаете, что провалили операцию?! Вы понимаете, что немцы теперь знают о наших планах и расположении?!

Кошечкин стоял, потупив взгляд, в грязной, взмокшей гимнастёрке и с исцарапанным лицом.

– Я же говорю, товарищ капитан, – повторял он особисту уже третий раз, – ползли по болоту, пока противник вёл огонь. Одна из пуль попала пленному в грудь. Он и погиб.

– А может это вы сами его пристрелили?

С этими словами капитан прищурился.

– Может вы испугались, а потому решили облегчить себе ношу, да взяли и пристрелили офицера, а затем спокойненько добрались до своих. Разве не так?

– Никак нет! – устало и с некоторой злобой отвечал Кошечкин. – Я волок его до конца, а бросил, потому что он уже был мёртвым. Я в него не стрелял.

– А доказательства? А?! Нет их у вас, сержант! Вы, ведь, не стреляли!

Особист взял со стола ППС, с которым сержант ходил и принялся деловито его разглядывать.

– Хе-хе! – усмехнулся капитан. – Хороший автомат у вас, Кошечкин.

Он вытащил из него магазин и снова прищурился.

– И надо же! Патроны все на месте! – с наигранным удивлением продолжил он.

Положив оружие на стол, капитан взял ТТ, что тоже принадлежал сержанту. Вынул магазин.

– Ух ты! Представляете! – презрительно усмехнулся особист. – А тут-то всего шесть патронов! А должно быть восемь.

Он передёрнул затвор, и на стол упал ещё один патрон.

– Ого! Семь! А где же восьмой? Никак в кармане прячете, а? – злобно посмеивался офицер, а затем резко положил оружие на стол и гаркнул. – Это вы его пристрелили! Вы, из трусости!

– Я стрелял ему в ногу, когда взял в плен, – стоял на своём Кошечкин, чувствуя, как злоба подступает к нему, а кулаки сами по себе сжимаются. – Больше я с ним ничего не делал.

– Тогда как получилось, что он сдох у вас на руках?!

В разговор вмешался комбат, который всё это время сидел в углу и нервно курил, смотря на своего разведчика.

– Успокойтесь, товарищ капитан, – сказал он. – Сержант Кошечкин – хороший боец с отличными показателями, орденоносец, между прочим. Да, что «языка» недонёс – плохо, но тут-то я его и сам накажу. В конце концов, немцы же его не взяли, а потому о наших планах ничего толком не знают…

Особист перебил его резким криком:

– Вы мне зубы не заговаривайте, товарищ майор! Своего солдата выгораживать не надо! Если он трус и предатель – я докажу это!

Он раскрыл какую-то папку и принялся листать.

– Что вы там говорили? – презрительно спросил капитан. – Боец с отличными показателями?

– Так точно, – тяжело вздохнул комбат, с сожалением глядя на сержанта.

– Хе-хе! А что же этот самый «отличник» у вас учинил в прошлом году?

– Не понимаю…

Майор нахмурился.

– Ну, как же? Вот тут сказано…

Капитан ткнул пальцем в одну из строчек.

– … «учинил пьяную драку, в ходе которой избил сослуживца». Как это понимать, а? Он же у вас «отличник», как вы говорите! Орденоносец!

Комбат тяжело посмотрел на Кошечкина, а затем на особиста.

– За тот инцидент, товарищ капитан, я его уже наказал. Сержант Кошечкин искупил свой проступок кровью, даже медалью!

– Это перед вами он его искупил, – усмехнулся офицер, – а перед партией – нет.

Он закрыл папку и, взяв её подмышку, сказал:

– В общем, я доложу об этом в особый отдел дивизии – пусть там решают. Хотя…

Капитан снова злобно усмехнулся и махнул рукой.

– …чего уж тут решать? Расстрелять и всё тут! Лучше б вы, сержант, сами застрелились в том болоте, а не немца валили…

Когда за особистом закрылась дверь землянки, на глазах Кошечкина выступили слёзы.

– Это ж что получается, товарищ майор? – угрюмо говорил он. – Вот так вот носишься по этим лесам, болотам, пиявок кормишь, а тебя… за пьяную драку прошлогоднюю… расстрелять… ну и зачем всё это тогда?..

– Что «это»? – спросил майор, закуривая.

– Ну, вот это вот всё…

– А ты, Кошечкин, глупых вопросов-то не задавай. Сам знаешь в какое время живём и где находимся. Это тебе не перед бабой сопли разводить.

Сержант тяжело вздохнул. Гимнастёрка, и без того холодная от воды, казалась ему теперь ледяной глыбой, а царапины – ножевыми порезами.

– Короче, так, – сказал комбат. – Я завтра поеду в особый отдел дивизии, попробую что-нибудь сделать. Но, сам понимаешь, не обещаю. Положил этот особист на тебя глаз.

– Спасибо, товарищ командир! – всё также тяжело ответил Кошечкин.

– Спасибо будешь говорить, если штрафбатом обойдётся хотя бы, – усмехнулся офицер. – Ну, чего встал-то? Иди сушись, горе луковое!..


***


Под сапогами бойцов хлюпала грязь вперемешку с дождевой водой, которая всё падала и падала с неба.

Солдаты с винтовками наперевес закутались в плащ-палатки, а потому лишь щурились, чтобы лучше видеть сквозь пелену капель.

Кошечкин мог лишь завидовать своим товарищам… вернее, видимо, уже бывшим товарищам… Они шли за ним, наставив на него винтовки, а на нём самом не было ни плащ-палатки, ни погон. Он промок, продрог, однако, ему было всё равно, а его взгляд смотрел в грязь под ногами. Ещё вчера с этими ребятами Кошечкин бился бок о бок… теперь же они вели его на расстрел…

Комбат не смог ничего поделать. Особист оказался хитёр и всё представил в таком ключе, что всё-таки сержант виноват. Майор, конечно, искренне не понимал зачем ему сдался всего лишь сержант, но… таковы были реалии военного времени. Всё решилось в пользу расстрела…

Впереди показалась небольшая траншея, специально вырытая для виновного. Кошечкин усмехнулся про себя: «Новая квартирка… даже закрывать не надо… зато высплюсь. Жалко, что одеяла не дадут…»

– Стой! – скомандовал старшина.

Кошечкин остановился на краю траншеи, в которой уже была довольно большая лужа грязи и воды. За его спиной послышались звуки снимаемых с плеч винтовок.

– Целься! – раздалась команда, и пятеро бойцов вскинули свои орудия.

«Давайте быстрее!» – подумал Кошечкин, глядя в траншею.

– Прости, Ваня…, – в пол голоса сказал старшина, смотря в спину сержанту. Тот ничего не ответил, а потому солдат поднял руку вверх, а затем резко опустил её с такой тяжёлой и страшной командой:

– Пли!

Треск выстрелов разнёсся по округе.

В спину Кошечкина врезались пули, жгучей и острой болью обдавшие всё его тело.

Он полетел в траншею, видя перед глазами лишь кровавое облако. Лицо упало в грязь, ощущая холод. Ноги всё ещё чувствовали воду, а пальцы не лишились возможности шевелиться.

«Неужто не помер?» – подумал Кошечкин, когда над траншеей послышались шаги, а затем и голос старшины:

– Ты глянь-ка, живой ещё! Во чудеса-то в решете!

В его восклицаниях чувствовалось удивление и радость. Всё-таки он меньше всего хотел расстреливать своего боевого товарища.

– Ну, – уже грубоватым тоном заговорил солдат, – чего встали-то? Доставайте его оттудова и в санчасть тащите!

– Так, товарищ старшина, приказ же…, – возразил один из бойцов.

– Я тебя сейчас, падла, на месте положу! – гаркнул старшина. – Не сказано в уставах про двойной расстрел, а значит спасать нашего товарища надо!

Кошечкин улыбнулся слабеющими губами. Он чувствовал, как сильные руки поднимают его и вытаскивают наверх. Перед глазами всё ещё стояло красное облако, но затем и оно исчезло…


***


Тихий звон металла о металл…

Затем острая боль… что-то холодное… и снова звон…

– Кажись, очнулся, – раздался чей-то приглушённый голос. – Ничего, скоро снова заснёт. Сейчас он слишком слаб.

– Да какое уж тут? – отвечал кто-то другой. – Четыре пули в себя принял и жив-живёхонек! Я б так не смог!

– Да потому что спирта меньше жрать надо!

И снова тишина…


***


Перед глазами медленно появлялся белый потолок, а вместе с ним – края синих стен. По мере того, как взгляд опускался, появлялись всё новые виды: белое одеяло, койка, на которой он лежал, ещё койки со спящими людьми. По всему походило, что Кошечкин был в госпитале.

«Значит не умер, всё-таки…», – подумал он, пытаясь приподняться на локтях, однако, пожалел об этом, ибо спина, как и всё тело, ответила на эту попытку острой болью. Кошечкин застонал и бессильно бухнулся на подушку так, что под ним заскрипели пружины койки.

В дверном проёме на миг показалась молоденькая медсестра, которая, окинув взглядом пациентов, тут же унеслась прочь.

Вскоре в палате появился уже врач – коренастый лысый мужик, лет сорока с красными от усталости глазами.

– Ну, что, недострелённый ты наш, – густым басом сказал он, – как самочувствие?

– Хреново, – откашливаясь, хрипел Кошечкин. – Но живой, по крайней мере, не так я себе ангела представлял.

Врач рассмеялся.

– Молодец, что шутишь, значит точно живой и на поправку идёшь!

Несколько секунд продлилось молчание.

– Уникальный ты человек, Кошечкин, – продолжил врач. – Тебя расстреляли, а ты не погиб. Впервые такое вижу за свою практику.

– Да потому что не от своих я умереть должен, – усмехнулся солдат.

– Ну, знаешь ли…

Врач развёл руками.

– …четыре пули в себя принять – не хухры-мухры. Тут от одной, понимаешь, загибаются, а ты столько выдержал.

Кошечкин усмехнулся. Однако его усмешка, вдруг, резко сменилась удивлением.

– Подождите-ка…, – заговорил он. – Вы сказали, четыре пули во мне было?

– Да, – подтвердил врач. – Я лично их доставал из тебя. Ты ещё тогда, вроде очнулся ненадолго.

– Как же так? – недоумевал Кошечкин. – Меня же пятеро расстреливало!

– Ну, откуда мне знать? – усмехнулся доктор. – Не я же в тебя стрелял. Промахнулся, видать, кто-то.

– Да быть этого не может…

– Слушай, Кошечкин, ты жив остался – это главное! Подлатаем тебя и вернёшься в строй, ты у нас парень крепкий, судя по всему. Кстати…

С этими словами он извлёк из кармана халата треугольное письмо.

– …это тебе, вроде как, из твоего батальона прислали.

Врач удалился из палаты, а Кошечкин кое-как приподнялся на локтях и, подложив подушку, облокотился на неё.

Действительно – это было письмо из его родного батальона, адресованное ему, но… отправитель не был указан. Странно, конечно, однако, интерес был крайне силён, а потому Кошечкин развернул письмо, в котором неизвестный писал:

«Надеюсь ты уже скоро поправишься и вернёшься к нам в батальон, чтоб фашистов бить!

Жалко, что тебя расстрелять пришлось, я ведь был среди тех пятерых… но я не стрелял – знай это!

Выздоравливай скорее – нам ещё воевать вместе!»

И снова нет подписи. Ни намёка.

Кошечкин перечитал это короткое послание несколько раз.

Вот почему в нём было только четыре пули, а не пять. Промаха не было. Просто кто-то его пощадил. Этот человек дал ему шанс выжить. Благодаря ему, он сейчас жив и снова сможет воевать.

Нет. Он просто обязан выкарабкаться. Обязан как можно скорее залечить свои раны и вернуться в батальон, чтоб найти того, который не стрелял и поблагодарить.

Теперь же оставалось просто ждать, ибо тело болело, а повязки на нём давали о себе знать своей колючестью и запахом спирта….


***


Пулевые раны заживали как на собаке, что, хоть и противоречило его фамилии, но не могло не радовать сержанта. Тем не менее, врачи были другого мнения, а потому изо дня в день ставили ему всё новые и новые уколы, и никак не хотели отпускать на фронт.

Так тянулась неделя за неделей.

Месяц.

Второй.

Кошечкин уже не выдерживал всей этой госпитальной обстановки, которая и заключалась, в общем-то, в уколах, играми в шахматы с остальными ранеными, едой и бурными ночами с молоденькой грузинкой-медсестрой Полиной.

Между тем, вести с фронта приходили уже радостные. Его батальон был переброшен в Крым и постоянно участвовал в освобождении оккупированных городов и деревень. Кошечкин искренне завидовал своим товарищам, рвался к ним, но… врачи всё твердили своё: «Ещё не время, отлёживайтесь!»

В конце концов, у него в голове созрел план.

Очередной ночью, когда они с Полиной уединились в подсобке, он нашептал ей:

– Полечка, миленькая, на фронт мне надо!

Медсестра встрепенулась:

– Как? Тебя же не отпускают ещё…

– Это да, но… я-то уже здоров! Нет ран у меня уже. Не веришь – смотри!

С этими словами он повернулся к девушке голой спиной, на которой зияли четыре небольших шрама.

– А что я могу сделать, милый? – шептала медсестра. – Я ж не начальник госпиталя.

– Найди мне мои документы и одежду, а я уж доберусь до своих.

– Сбежишь?! – воскликнула Полина, и Кошечкин даже закрыл ей рот рукой.

– Чего ты кричишь-то, ну? Всё со мной хорошо будет! – шептал он.

– Тебя убьют там! Не пущу!

Она уткнулась ему в плечо и беззвучно зарыдала.

– Свои не убили, и эти не убьют.

Он гладил её по волосам и покачивал, прижимая к себе.

– Ну-ну, милая, всё хорошо. Я тебе писать буду. У меня ж мамки-то нет, вот, только ты есть!

Девушка встрепенулась и оторвалась от его плеча.

– Обещаешь?

– Слово сержанта, милая! – улыбнулся Кошечкин, положа руку на сердце.

Она снова крепко обняла его.

– Я буду скучать, Ванечка!

– И я по тебе, родная!

К утру Полина всё-таки принесла ему все его вещи и документы. Поцеловав на прощание медсестру, сержант выпрыгнул из окна и, поймав первую же полуторку, поехал на ближайший вокзал….


***


Комбат вместе с остальными офицерами батальона роптал в штабе над картой, заканчивая обсуждение завтрашнего плана наступления.

– На этом всё. Вопросы? – подытожил майор.

– Никак нет! – хором отозвались офицеры.

– Приступить к подготовке личного состава к операции. Разойтись!

Послышался топот сапог, и фигуры взводных и ротных удалились из штаба, а майор всё продолжал смотреть в карту.

Вдруг, раздался знакомый звонкий голос:

– Товарищ майор, сержант Кошечкин прибыл в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения воинской службы!

Комбат оторвал взгляд от карты и поднял глаза. Перед ним и вправду стоял его сержант с улыбкой до ушей.

Майор усмехнулся:

– Никак из мёртвых восстал, а?

Он обошёл стол, подходя к солдату.

– Не могу умереть, покуда Родина в опасности! – бойко ответил Кошечкин.

Комбат по-отечески обнял его за плечи.

– И правильно!

Он посмотрел сержанту в глаза.

– Что ж, Иван, воюй! Ты уж извини, что расстрелять пришлось, но, как видишь, не дострелили – и то хорошо! Чего ж зря такого бойца терять? Молодец, что вернулся!

– Служу Советскому Союзу! – отозвался Кошечкин, салютуя.

– Ну, всё, вольно! Дуй в свой взвод, старлею доложи, что прибыл, завтра в бой идём.

– Есть!

Сержант вышел из штаба полный радости. Наконец-то он среди своих! Пусть даже здесь его расстреливали, но всё же свои – и то хорошо!

Он шагал средь палаток, ловя на себе удивлённые взоры товарищей, и видя, как отворачивают лица те, кто тогда был в расстрельной команде.

Но как же найти того, который не стрелял?..


***


Бой гремел вовсю.

Отовсюду летели пули, осколки, снаряды и доски от разрушаемых домов. Слышались крики, ругань, выстрелы и взрывы. Всё это слилось в один сплошной монотонный шум, к которому со временем привыкаешь, однако, всё равно по-животному страшно.

Кошечкин маневрировал, делая короткие перебежки между домами и баррикадами, то и дело давая короткие очереди из родного ППС по пробегающим немцам.

Он прыгнул за очередную баррикаду к одному из бойцов, который тут же упал замертво. Между глаз у него зияла пулевая дыра. Снайпер.

Кошечкин аккуратно выглянул из-за мешков и металла, дабы понять откуда идёт огонь, и сразу же его каска зазвенела от пули, пролетевшей по касательной. Он нырнул вниз. Этой доли секунды ему хватило, чтобы понять, что фриц с оптикой сидит на водонапорной башне, которая была буквально в двадцати метрах от него. В том самом маленьком окошке на верхушке её. Вон там и сидит эта гнида.

Сержант осмотрелся, обдумывая свой план. До башни можно было добежать двумя перебежками – лишь бы снайпер не зацепил. Но как же до него самого добраться? У только что убитого солдата на поясе висела граната. «Ну, тебе уже без пользы, браток…», – подумал Кошечкин и, сунув её себе под ремень, дал короткую очередь по окошку башни. Пока он стрелял, то успел выскочить и быстро добежать до первого попавшегося дома, куда и занырнул.

Все стены были ветхими, а в некоторых виднелись отверстия от пуль. Подле выбитого окна сидел молоденький бледный ефрейтор, перезаряжавший свой автомат. Кошечкин подполз к стене напротив и, принявшись проверять ППС, подбодрил его:

– Что, молодой, страшно?

– Аг-га, – заикаясь, ответил боец.

– Ничего, и мне страшно, чего уж тут! От того-то, наверное, и живой! – усмехался Кошечкин, проверяя магазин, в котором почти не было патронов.

– Т-товарищ с-сержант, – всё заикался ефрейтор, – а эт-т-то же вас расстреляли т-тогда?

– Хех! Было дело! Как видишь, не дострелили.

Ефрейтор немного подался вперёд и почти прошептал без запинки.

– Я был в расстрельной команде тогда. Я в вас не стрелял.

Кошечкин поднял на бойца удивлённые глаза.

– Родной ты мой!.. – чуть ли не воскликнул он, уже хотев обнять его, как своего брата, но в этот момент раздался резкий звон металла о металл, и сержант увидел, как пуля прошила каску ефрейтора насквозь, оставляя на обоих отверстиях выливающуюся кровь, которая также начала идти изо рта. Глаза парня закатились, и он упал на пол лицом вниз.

– Э, братец, ты что?! – вскрикнул Кошечкин, поднимая за плечи тело ефрейтора. – Ты что?! Не умирай! Как тебя зовут хоть?

Однако крики были уже тщетны. Боец умер на месте от пули всё того же снайпера на водонапорной башне.

– Вот же сволочь, а! – ругался сам себе сержант. – Меня не дострелили, так его!

С этими мыслями он выбежал из дома и понёсся к башне, поливая то самое окошко из автомата, не обращая внимание на пули, пролетавшие рядом с ним с обеих сторон.

Кошечкин вбежал внутрь, и увидел лестницу, ведущую наверх. В этот момент там мелькнула тень. Видимо, фриц догадался, что за ним пришли.

«Ну уж нет!» – подумал сержант, а вслух крикнул:

– Это тебе за парня, который не стрелял, гнида!

Граната полетела вверх, приземлившись на одну из платформ.

Взрыв.

Сверху полетели сломанные ступени и доски, от которых Кошечкин едва успевал уворачиваться, а следом за ними рухнул и изуродованный взрывом немец. «Отомстил!» – подумал сержант, перезаряжая ППС.

Надо было идти дальше в бой….

## Освобождая Севастополь


И нам плевать на мессершмитов вой,

Горящих танков въедливую копоть.

Там за моей и за твоей спиной

Великий русский город Севастополь.

А.В.Маршал


На часах было одиннадцать часов вечера, когда вдруг послышался звон полевого телефона. Толбухин ждал этого звонка, ибо это звонили из Ставки. Раздался громкий бас Жукова:

– Добрый вечер, Фёдор Иванович!

– Здравия желаю, Георгий Константинович! – ответил Толбухин.

– Доложите обстановку.

– Артиллерия противника не ведёт активных обстрелов, авиация пока тоже молчит. Завтра мои войска идут на штурм Севастополя.

– А! Точно! За сколько планируете взять?

– Точной цифры вам сказать не могу, ибо противник, находящийся в городе силён.

– И всё же?

– Думаю, за неделю точно возьмём.

– Это долго. Ставка требует быстрых действий.

– Сделаю всё возможное для скорейшего взятия города, товарищ маршал.

– Хорошо! Удачи, Фёдор Иванович, и да хранит вас бог!

– До свидания, Георгий Константинович!

Толбухин молча посидел с минуту и велел позвать к себе Мельника, который прибыл через пять минут.

– Слушаю вас, Фёдор Иванович! – сказал генерал, войдя.

– Войска готовы? – спросил комфронт.

– Так точно, завтра выдвигаемся.

– Хорошо. Ставка требует максимально быстрого взятия города. Можем?

Мельник помолчал и ответил:

– Можем, товарищ генерал.

– Уверены, Кондрат Семёнович?

– Убеждён!

– Что ж, тогда удачи нам, и да хранит нас бог!


***


Ранним утром нового дня тридцать вторая гвардейская стрелковая дивизия выстроилась в боевой порядок. Молодой комдив необычайно волновался, ибо он понимал, что штурм предстоял тяжёлый.

Батальоны шли стройными колоннами. Кто-то шёл молча, кто-то курил, кто-то переговаривался.

– Мишаня, – обратился комбат Терехов к шедшему в первой шеренге сержанту Безрукову, – есть закурить?

– Найдётся, Андрей Николаевич, – ответил гвардеец и полез в карманы.

– Награды-то сними, а то ж прострелят, обидно будет, – усмехнулся капитан, затягиваясь махоркой.

– Чего там, Андрей Николаевич? Их же мало, две всего-то – за Кавказ да «За отвагу»[3]. К тому же, ежели погибну, так при полном параде!

– Дело твоё. Я вот, только своего «Богдана Хмельницкого»[4] надел.

Они помолчали, оба уже закурили, когда Безруков спросил:

– Как думаете, Андрей Николаевич, выживем?

Комбат усмехнулся, тяжело затягиваясь:

– Нам боятся нечего, мы на нашей земле. Дома, иными словами. Немцы – всего лишь враги, они могут только убить и не более. Всё будет хорошо, так, думаю, нам Христос завещал.

– Вы верующий? – удивился сержант.

– Не-а, но на этой проклятой войне хочешь-не хочешь уверуешь, да и к тому же, в детстве-то меня всё-таки крестили, хоть и запрещено, вроде как…, и даже в партбилете у меня икона лежит….


***


Младший лейтенант ВВС Василий Донцов готовил свой новенький Ла-7 к первому боевому вылету. Он необычайно волновался и требовал от техника, чтобы всё – буквально каждая гайка – в его истребителе блестела.

Подошёл командир полка, который с отцовской улыбкой смотрел на лётчика, готовившего свой самолёт.

– Волнуетесь, Василий Николаевич? – спросил подполковник.

– Если честно – да, товарищ командир, – ответил Донцов.

– Мы все волнуемся, хотя у меня этот вылет, наверное, сто первый. У тебя же это дебют, верно?

– Верно.

– Что ж, удачи всем нам, а тебе в особенности!

– Я как-то не верю в удачу…, – задумчиво ответил лётчик.

– Почему же?

– Какое-то это… абстрактное понятие…, – мялся Донцов. – Не по нашей идеологии…

– Да брось! Тут не до идеалов коммунизма, тут люди мрут штабелями – хош-не хош в удачу поверишь!

Подполковник пожал плечами.

– Ладно, готовься дальше! Вылет через пятнадцать минут.

– Есть!


***


…Повсюду были слышны пулемётные очереди, взрывы, крики, удары. Везде мелькали «зелёные» пехотинцы, «чёрные» моряки и проклятые «серые» фрицы.

Безруков прыгнул за какой-то большой кусок металла, непонятно от чего, и перезарядил свой ППШ. Откуда-то выскочил Терехов, дал короткую очередь и присел рядом с ним.

– Дзот, собака, ходу не даёт, столько наших уже положил! – злобно сказал капитан, сплёвывая почерневшую слюну и отборно выругиваясь. – Мишаня, дай мне одну гранату, я этого подонка сейчас разорву.

Получив гранату в руки, комбат, пригнувшись, рванул к другому укрытию. Вдруг, он упал, как подкошенный.

Безруков дал очередь в сторону дзота и буквально подлетел к командиру, тот был ранен в бедро. Взяв у него обратно гранату, он прыгнул в укрытие, до которого не смог добежать капитан, оттуда был прекрасно виден этот немец. Сержант метнул «фенюшку»[5] ему под ноги. Пулемёт умолк, а стрелок рухнул изрешечённый осколками и опалённый огнём.

Безруков снова подбежал к Терехову, взвалил его на себя и, кряхтя, отнёс за тот самый кусок металла, за которым они сидели.

– Фельдшер! – закричал он. – Фельдшер, чёрт тебя дери!

Откуда-то появился молодой, но уже поседевший сержант медслужбы, который тут же принялся перевязывать комбата.

Безруков двинулся дальше к вершине горы, периодически давая короткие очереди по немцам…


***


Донцов преследовал немецкий истребитель, что только что вышел из «бреющего» и снова стал набирать высоту. Дал очередь – едва крыло задело.

«Юркий гад, а!» – подумал Донцов и снова открыл огонь.

В хвост.

Немец загорелся и резко пошёл вниз.

Василий был несказанно рад – первый сбитый в первом же бою!

Тут, он заметил, что за ним погналась пара «мессеров».

«Не дождётесь, гады!» – снова подумал лётчик и резко пошёл вверх. Обернулся – «ганс» был уже один. Донцов развернулся, вошёл в пике и дал очередь противнику прямо в нос.

Загорелся.

Вдруг младший лейтенант почувствовал, что начинает терять высоту – второй «мессер» расстрелял его «Лавочкину» левое крыло.

«Твою мать!» – выругался про себя Донцов и выпрыгнул из самолёта, который падая, таки угодил в этого самого немца, что его сбил, и он тут же взорвался.

«Хотя бы так просто не отпустил!» – обрадовался Василий, когда уже показалась земля.

Приземлившись, он отцепил лямки парашюта и возрадовался, что его не расстреляли на подлёте к земле.

Донцов достал пистолет из кобуры и бросился к ближайшему укрытию – следовало оценить обстановку. Вершина горы была близко, но проход к ней не давал немецкий пулемётчик и семеро автоматчиков. Вдруг рядом с ним появился какой-то грязный сержант пехоты с краснющими глазами и выцветающей гимнастёрке, на которой звенели медали на почерневших, от копоти и пороха, лентах. Он перезаряжал свой ППШ. Увидев, лётчика он удивлённо спросил:

– Ты откуда, младшой?

– С неба, – смущённо ответил Донцов.

– Понятно. Вон труп, – Безруков указал на изуродованного немца, сжимавшего в мёртвой руке автомат, – хватай «шмайсер» и будем думать, что дальше делать.

Василий, как кошка, прыгнул к нему, схватил автомат, два магазина из подсумка и отпрянул обратно к укрытию, так как тут же перед ним взметнулась пыль от пуль, ударяющих в землю.

Тем временем за баррикадой уже сидело ещё трое перепачканных красноармейцев и старлей-моряк в чёрной фуражке, надетой набекрень, и сжимавший в окровавленных руках знамя.

– Эх, – тяжело заговорил офицер, – так неохота умирать, ещё и у себя дома.

В уголках его рта появилась кровь.

– Может тут посидите, прикроете нас, а мы возьмём знамя? – спросил Безруков.

– Нет, друзья, – отвечал старлей уже бодрым голосом, – я вас поведу. Вперёд! За Родину, за Сталина!

Раздалось громогласное «ура!», которое, казалось, слышала вся округа, хотя, наверное, таких «ура» на этой горе – было несколько сотен.

Бойцы полетели вперёд к вершине.

Сразу же застрочил пулемётчик и первой же пулей скосил офицера. Знамя накрыло его своим красным, несколько раз пробитым пулями, полотнищем.

В немцев полетели гранаты, «заговорили» автоматы и винтовки солдат.

Донцов прыгал, словно заяц, от укрытия к укрытию, методично отстреливая немцев, бежавших на них.

Фрицев осталось трое, но пулемётчик всё ещё был цел, уничтожая своим беспощадным градом пуль бойца за бойцом.

Внезапно, откуда-то сзади прилетела граната и упала ему под ноги.

Взрыв.

Пулемёт замолк, немец буквально исчез за укреплением.

Раздалась длинная очередь, скосившая остаток немцев.

Все, кто был жив из маленького отряда, обернулись – это был Терехов. Прихрамывая на перевязанную ногу, он бежал к ним, а на его чумазом лице сияла грустная улыбка.

– Товарищ гвардии капитан! – воскликнул Безруков.

Тот тяжело вздохнул, сжимая в руках трофейный ручной пулемёт. Сзади него показался какой-то старшина, который поднял знамя, что нёс погибший старший лейтенант.

Никто ничего не говорил.

Боец молча водрузил изорванное красное полотнище на вершине горы и только после этого раздалось очередное громогласное «УРА!»

Где-то внизу ещё слышались выстрелы, разрывы. Все подтягивались к вершине.

Донцов подсел к Безрукову, который в задумчивости сидел на одной из баррикад, набивая патроны в новый диск к ППШ.

– Ну, что, лейтенант, закурим? – спросил он.

– Айда, сержант!

Безруков достал «Казбек», и оба они затянулись.

– Кончились фрицы! – грустно улыбнувшись, сказал гвардеец.

– И слава богу!.. – ответил Донцов.


***


Манштейн садился в поезд.

Вид у него был самый угрюмый, ибо он оставлял свою родную армию в такое трудное для неё время.

На перроне выстроились его заместители и подчинённые. Среди них был и его личный пилот, который, когда поезд уже уходил, а все прощальные речи сказаны, громко проговорил вслед:

– Herr Feldmarschall! Wir haben den Schild von Crimean vom Auto entfernt – unser Symbol des Sieges....[6]

## Рассказ пьяного снайпера


Куда вам деться!

Мой выстрел – хлоп!

Девятка – в сердце,

Десятка – в лоб…

В.С.Высоцкий


Небо постепенно становилось пасмурным, хотя ещё утром вообще не предвещало дождя и было голубым с редкими белыми облачками. Однако, даже несмотря на такую смену настроения у природы, осенний лес продолжал радовать глаз своей красотой: сосна, что шумит и вздыхает, худенькая осина дрожит и трепещет, а мимо всей этой идиллии звонко катит свои волны река, унося бурным течением опавшие красно-жёлтые листья старого клёна, пережившего в этих лесах не мало….

По протопанной зверьми и людьми дорожке шло трое человек. Один с ружьём наперевес в смешном маскхалате да с четырьмя подстреленными, довольно крупными куропатками, висевшими у него на спине. Следом шёл мальчик – его сын четырнадцати лет, который представлял из себя маленькую копию своего отца: такое же выразительное лицо только с ещё детскими округлыми щёчками, такими же как у папы голубыми глазами, которые с изумлением смотрели на всё вокруг и с восхищением на отца-охотника. Замыкал этот маленький отряд седой мужичок в кепочке и старом холщовом пиджачке, который нёс на своих плечах большой рюкзак с нехитрым охотничьим снаряжением.

Впереди показалась опушка, деревьев стало меньше, а перед отрядом появилось ровное пространство земли, усеянное желтеющей травой.

– Здесь передохнём маленько, – произнёс охотник, упирая приклад ружья в землю и сбрасывая со спины связку куропаток. – Предлагаю зажарить одну.

Глаза мальчика радостно загорелись, а скулы немного свело от предвкушения вкуса дикой птицы.

– Ну, ты даёшь, Валерка! – усмехнулся мужичок, ставя рюкзак на какое-то бревно. – Мы ж её общипаем – мелкая совсем будет. По укусу каждому и всё тут.

– Ой, Пётр Иванович! – ответил охотник, улыбаясь. – Не учи учёного, она вон какая крупная! Ну, да, чутка поменьше без перьев станет – так это не беда, всё равно наедимся до отвала!

– Тебе видней, охотничек, – снова усмехнулся мужичок, вынимая из рюкзака ножи и прочее, что могло бы пригодиться в разделке птицы.

– Ты пойди лучше с Серёгой, – Валера кивнул на сына, – дров собери. Не дыханием же жарить будем! А общипать да разделать я и сам смогу.

– Хитрец, – хмыкнул Пётр Иванович и, потрепав мальчугана за плечо, сказал: – Ну, пошли, малец!

Они пошли обратно в лес.

Мальчик уже было вцепился в какую-то кленовую ветвь, но Пётр Иванович остановил его.

– Не ломай у дерева, – сказал он, – не любят они такого, да и вредит это лесу.

Мальчишка удивлённо глядел на своего спутника, а тот продолжал:

– Вон, лучше, под ногами что валяется подбирай – они уже мёртвые. Да проверяй, не забывай, чтоб сухими были, а то ж мокрое не зажжём.

– А откуда вы всё это знаете, дядь Петь? – спросил Серёга с любопытством.

– Да я по лесам мотаюсь больше твоего отца, – улыбнулся Пётр Иванович. – Я тебе и не такое расскажу!

Они подбирали сухие ветки с земли и вскоре набрали неплохое количество хвороста, так, что у каждого руки были заняты, и сквозь всё это трудно было смотреть вперёд.

По возвращению на опушку, их ждала уже общипанная и разделанная куропатка, и улыбающийся Валерка.

– Где вас носило? – смеялся он. – Заждался уже!

Все трое принялись складывать собранные ветки и поленья «колодцем», а когда всё было готово, подожгли и, найдя в окрестностях ещё тройку прямых веток принялись жарить куски мяса куропатки, которая, как и говорил Валера, даже без перьев оказалась весьма крупной.

– Папа, – вдруг заговорил Серёга, который до этого с любопытством и аппетитом смотрел на то, как его кусок мяса начинает покрываться коркой, – а чего дядя Петя не стреляет куропаток?

Валерка взглянул на Петра Ивановича и шутливо ответил:

– А дядя Петя, сынок, стрелять у нас не умеет. Вот и ходит с нами, чтобы природой полюбоваться, а так не – не умеет.

Пётр Иванович усмехнулся и, воткнув свою палку с недожаренным мясом в землю, подошёл к рюкзаку, извлекая из него консервную банку с килькой.

– А ну-ка, Валерка, дай мне ружьишко-то.

Валера с недоумением подал своему собеседнику двустволку, а сам взял из его рук банку.

– Кидай, да повыше! – сказал Пётр Иванович.

Отец примерился и метнул банку ввысь в сторону поля.

Его собеседник тут же вскинул ружьё и, слегка прищурившись, выстрелил. Грохот раздался по округе, немного оглушая отца с сыном.

Послышался удар о железо и банка подлетела в воздухе ещё выше, вращаясь и перекручиваясь.

Тогда раздался второй выстрел, и она снова подлетела повыше, выкручивая самые невероятные кульбиты, пока наконец не упала на землю.

Пётр Иванович медленно опустил ружьё и согнул его, вынимая гильзы.

Валера ошарашенно смотрел на своего давнего знакомого, которого впервые в жизни видел стреляющим, да ещё и так метко, ибо когда сын побежал за упавшей банкой и вернулся с ней, то в ней зияло несколько дырочек от дроби, но все они были практически в одном месте.

– Пётр Иванович, – с удивлённым восхищением говорил Валера, – ты где так стрелять научился?

Тот вздохнул и с грустной улыбкой посмотрел на ошарашенного охотника.

– Валерка, мне ж уже пятьдесят лет всё-таки. Нешто я, по-твоему, не воевал? А говоришь, стрелять не умею.

Охотник продолжал смотреть на своего собеседника с невыразимым удивлением в глазах, а Серёга восхищённо выпучил глаза на мужичка, которого всегда считал лишь стареньким любителем природы.

– Метко же ты стреляешь, Иваныч! – продолжал недоумевать Валера. – Никак артиллеристом был, а?

– Хех! – засмеялся старичок. – Если б я служил в артиллерии – банки уже б не было. А я всего лишь снайпер.

Эта фраза вызвала ещё большее восхищение у мальчишки и, разумеется, ещё большее удивление у отца, который, хоть и знал Петра Ивановича уже почти десять лет, но только сейчас узнал про его военное прошлое, ибо даже в день Победы не видел его при наградах, как прочих ветеранов, живших в их посёлке.

Они продолжили жарить мясо куропатки и уже скоро вовсю уплетали его, запивая – взрослые домашним самогоном, а Серёга – берёзовым соком. Свежий воздух и запах грядущего дождя навеивали на охотников аппетит, а потому жаркое казалось им особенно вкусным, питьё слаще и крепче, а общение друг с другом душевнее. Однако за всё это время никто из них так и не перемолвился даже словом о военных годах.

Между тем, куропатка была уже почти съедена. Последние куски жарились на догорающем костре.

Валера, между тем, опрокинул в себя очередной стаканчик самогона и, поморщившись, спросил:

– Пётр Иванович, а что ж ты, и в самом деле, не охотишься-то? Ты вон как метко стреляешь! В соревнованиях мог бы участвовать, чемпионом был бы!

Старик угрюмо посмотрел на охотника и тоже выпил ещё один стакан самогона.

– Я свои соревнования на войне отбегал, – грустно сказал он. – Не хочу больше.

Пётр Иванович тяжело вздохнул и снова заговорил:

– Я, ведь, когда-то, в юности, и в самом деле стрельбой занимался. Тогда ещё в городе жил, чемпионом пару раз становился. В армию когда призвали, – тоже чемпионаты выигрывал. Сам Ворошилов, помню, награждал!

При этих словах он поднял указательный палец к верху.

– А потом война началась… Ну, со мной всё понятно было, я ж стрелок. Сразу в учебную роту снайперов определили. Я на фронт хочу, а мне, мол, учись. Делать нечего – учился. Хотя, не скажу, что мне было сложно. Всё как-то легко давалось. А что? Стрелял я, в самом деле, не дурно, с памятью всё в порядке – это когда надо было за местностью наблюдать, а потом отворачиваешься – оп – назад – и говоришь, что изменилось. Маскироваться я умел уже. В общем, как будто и не учился – природа наградила. Отправили на фронт.

Тут Пётр Иванович покачал головой, опустив глаза.

– Настоящая бойня – не иначе. Бывало, лежу на позиции с винтовкой, смотрю на поле боя. Всюду трупы наших и немцев, подбитые танки, самолёты падают, снаряды рвутся, неба вообще, чай, не видно. И вот, представьте, во всём этом аду мне нужно высматривать цели – не дай бог промахнуться. А это трудно, между прочим. Фрицы-то повсюду носятся, а на вид-то почти все одинаковые. Погоны толком не успеваешь рассмотреть, хотя и учили нас этому. Всё-таки врага в лицо, более-менее, знали, только смотреть не успевали. Короче, с боями и руку набил, и глаз, так сказать, насмотрел.

Он усмехнулся, покашливая от дыма костра.

– Наши, конечно, надо мной подшучивали. Дескать, они в грязищи, в копоти бегают там, а я лежу где-нибудь на холмике в травке, или на дереве «белочкой» сижу. Но, вообще-то, уважали. Мне, иной раз, прикажут устранить какого-то немецкого командира – я и уйду на пару дней, а то и на неделю в лес да в горы, аль ещё куда.

С этими словами, снайпер подмигнул Серёге, припоминая их недавний поход за хворостом.

– Только так запаришься валяться на одном месте да нужду справлять под себя. Смрад от меня стоял такой, что батальон точно знал, когда я возвращаюсь – за километр, как от выгребной ямы несло. Однако цели свои я всегда устранял. Несколько суток мог не спать, глаза уже сами закрываются, живот урчит, что твоя тёща, но я этого сукина сына дождусь да всажу промеж глаз свой свинцовый привет.

На последних словах он сделал резковатый акцент, приправляя своё повествования быстрыми жестами, как пуля пробивает череп.

Валерка всем телом подался вперёд, внимательно слушая своего друга, а Серёга так и вообще сидел с открытым, от восхищения и удивления, ртом.

– Годы шли, – продолжал Пётр Иванович. – Мы то отступали, то, наконец, наступали. Города постепенно освобождались, границу, мало-помалу перешли, вот уже Европа оккупированная. Опыту мы, конечно, знатно набирались. Ещё бы. Воевать толком-то не умели в сорок первом, зато как потом стали биться – любой армии мира покажем где раки зимуют. В общем, дошли до Берлина. Страшное дело, скажу я вам. Всё разрушенное, взорванное, разбитое, в копоти. Немцы тогда отбивались и извивались, как только могли. Мне кажется, мы Москву обороняли не настолько яростно, как они бились за свою столицу. Однако ж нас было уже не сломить. Дан приказ задушить тварь в её логове – мы задушим! Но… было это непросто….

Старик тяжело вздохнул, глядя на догорающие нижние поленья.

– Лежу на позиции как-то, значит. Наших прикрываю. До рейхстага уже, в принципе, рукой подать – буквально через пару улиц. Верхушка его была видна с моей крыши. А у меня задача – устранить, стало быть, сопротивление на одном из перекрёстков, по которому должны танки ехать. Ну, я смотрю: баррикады, наскоро сделанные ежи, мусор всякий валяется на дороге, и, то тут, то там, снуют немецкие солдаты. Я уже совсем хладнокровным солдатом был – враг есть враг, а потому перестрелял я их всех. Никто толком ничего понять не успел. Мне не привыкать. На тот момент на моём счету было двести девять человек, а тут ещё пять прибавилось. Смотрю дальше в прицел, вроде, никого. И тут, кто-то из-за баррикады осторожненько так выглядывает. Я – глядь – и оторопел… это ж ребёнок вылезает… мальчик, возрастом, наверное, как Серёга…

Пётр Иванович кивнул на парнишку, который всё ещё сидел с разинутым ртом.

– Я глазам не мог поверить. Реально мальчонка, в коричневой рубашечке со свастикой на рукаве. Лицо совсем ещё детское, румяненькое такое. А потом, смотрю, а у него панцерфауст[7] в руках! Этот змеёныш танки наши готовился взрывать, видно, знал, зараза, что они здесь ехать будут. Думаю, до чего ж война довела народы! У нас, вон, дети на заводах пашут за трёх взрослых, в лесах партизанят – немцев режут, как скот, да поезда взрывают, а у этих – на баррикады выходят – танки наши жечь! Я смотрю на него в прицел, хочу на спусковой крючок нажать… и не могу… Понимаете? Не могу! Он же пацанчик ещё совсем, жизнь толком не пожил! Что и говорить, я, сам-то, ещё пацаном был – всего двадцать семь лет тогда стукнуло! Я ж привык убивать реальных фрицев: надменных эсэсовцев в этой проклятой чёрной форме, злобных солдат и офицеров с наглыми рожами, снайперов немецких, что по глупости обнаруживали себя. А тут ребёнок! И он стоит на баррикаде с этим чёртовым гранатомётом и испуганно так озирается по сторонам. А я понимаю – мне его убить надо, иначе наших танкистов сколько поляжет… Я прицелился, и на секунду закрыл глаза… ну, не мог я на это смотреть! Вслепую на спуск нажал. Паф! Гляжу – он падает с дыркой во лбу. Такое молодое детское личико и изуродованное пулей и кровью… Я отложил тогда винтовку и заплакал прям там, лёжа на крыше….

Старик снова тяжело вздохнул, глядя на догорающий костёр, и сделал ещё один глоток самогону.

– Через пару дней была капитуляция. Немцы проиграли. Мы победили. Эшелоном меня до родного города довезли, я и демобилизовался сразу. Не мог я так больше. Двести пятнадцать человек убил, так ещё и последний мой убитый враг – ребёнок. С тех пор я ни разу не стрелял. Даже к оружию никакому не прикасался. Зло это. Самое настоящее….

Отец и сын, с невыразимым удивлением и интересом слушавшие рассказ снайпера, вдруг, как-то одновременно, стали угрюмыми. Каждый из них думал о своём.

– Не дай бог вам, ребята, когда-нибудь выстрелить, даже из этого ружья…

Он кивнул на двустволку, лежавшую неподалёку.

– …в человека. На войне, увы, необходимо, но эта необходимость – ужасная. Вот этим и страшна война. Ты стреляешь в того, кто стреляет в тебя….

На его щеках появились капли.

Пётр Иванович, было, подумал, что плачет, не чувствуя это, однако, это лишь начинался дождь. Тучи на небе сгущались, и потихоньку начинало моросить.

– Пойдём, потихоньку, – сказал Валерка, начиная собирать пожитки и заливая костёр водой из фляги.

Вскоре, всё было собрано, и маленький отряд засеменил в сторону посёлка….

## Выстрелы после Победы


Наши мёртвые нас не оставят в беде,

Наши павшие – как часовые…

Отражается небо в лесу, как в воде, —

И деревья стоят голубые.

В.С.Высоцкий


Столица Рейха хрустела и трещала.

Всё в ней сыпалось и рушилось от залпов тяжёлых орудий советских войск и попаданий снарядов.

Улицы были завалены всяким мусором, разбитой техникой и трупами солдат и простых защитников города. В каждом переулке и закоулке стояли баррикады из чего только возможно, а из окон вели огонь из разного оружия гражданские, эсэсовцы и даже дети из гитлерюгенда.

Меж домов пробирались, отстреливаясь через каждую секунду, советские солдаты. Нервы у всех были на взводе. От страха, что сейчас их могут убить, хотя войне, глядишь, конец; от адреналина боя и от осознания того, что в этом проклятом месте – логове зверя – стреляет всё, что только может.

Берлин хрустел и трескался. Вот уже… две недели….


***


По дворам, сквозь шум выстрелов и взрывов, пробиралось с десяток человек в выцветающей зелёной форме, на которой, позвякивая, висели боевые награды, прикрытые грязными плащ-палатками, в кои люди и были облачены.

Они старались двигаться бесшумно и быстро, то и дело озираясь по сторонам, готовые в любую минуту открыть огонь из всех стволов.

Наконец, отряд подобрался к дому, который ещё буквально месяц назад был жилым, а в квартирах горел свет, люди занимались своими делами, с тревогой поглядывая на восток, откуда грозно и непоколебимо шла Красная Армия. Теперь же он был наполовину разрушен, уцелел только один подъезд. В развалинах виднелась разбитая мебель и прочая домашняя утварь, кое-где лежали оторванные человеческие конечности или сами обгоревшие трупы, от которых стоял отвратительный, тошнотворный запах. Запах мертвечины, вперемешку с гарью и порохом.

В доме было темно и прохладно, электричества не было, ибо советская артиллерия повредила кабели и прочие провода, уцелевшие люди скрывались в бомбоубежищах и прочих укрытиях, а в их комнатах расположились обороняющиеся немецкие солдаты, забаррикадировавшие не то что двери, а даже коридоры. Из окон сделали огневые точки и импровизированные дзоты, не дававшие прохода по Унтер-ден-Линден[8], на которую и открывался вид с противоположной стороны дома.

Лейтенант Цветков, командовавший отрядом, подвёл своих бойцов к двери, по-видимому, служившей чёрным выходом. Солдаты тут же распределились по обе стороны от неё, вскинув автоматы. Старшина приготовил гранату и посмотрел на командира. Тот кивнул со словами:

– Зачищаем в ноль. Пленных не брать!

Солдаты кивнули.

Старшина рывком открыл дверь, за которой, как ни странно, не было ни мусора, ни баррикад, и метнул гранату в проход.

Бойцы присели на корточки, вжимаясь в каменные стены.

Взрыв.

– Вперёд! – скомандовал Цветков, и солдаты ринулись внутрь дома.

Они осматривали каждую квартиру, каждый вершок этого здания, которое теперь населял противник, а не мирные жители, стало быть, можно и нужно вести огонь на поражение.

На первом этаже было пусто. Лишь груды поломанной мебели, побитой посуды и осколки оконных стёкол.

Едва солдаты, окончив осматриваться, побежали к лестнице наверх, на них тут же обрушился шквал пулемётного огня. Фриц появился буквально из ниоткуда, и теперь палил из своего MG, уперев его о перила.

Раздался крик убитого солдата, остальные же поспешили прыгнуть в открытые квартирные двери и затаиться там, вжавшись в стены.

– Скотина такая! – воскликнул старшина. – Думко убило!

– Вижу я! – отозвался Цветков.

Очередь резко оборвалась и наступила тишина.

Лейтенант высунул голову из квартиры, дабы оглядеться. Немецкий солдат только этого и ждал, ибо тут же снова открыл огонь. Цветков едва успел спрятаться обратно.

– У-у-ух падла! – выругался он. – Слышь, Знахарев, дай гранату!

Старшина вынул из-за пояса заветную длинную рукоятку и передал её командиру. Тот навскидку метнул её под лестницу, на которой стоял пулемётчик.

Взрыв.

Немец подлетел от волны, доставшей до него и рухнул за перила на первый этаж.

– Андреев, осмотреть Думко! – скомандовал лейтенант фельдшеру, убедившись, что угрозы нет. – Остальные за мной на лестницу!

Послышался топот сапог по деревянному полу. Солдаты держали автоматы наготове, и двигались по лестнице, глядя на верх, вскинув орудия.

Поднялись.

На этаже было всего пять дверей и все заперты.

Бойцы разбились на небольшие группы и стали распределяться по квартирам.

Как только двери какого-нибудь из помещений открывались, сразу же слышалась стрельба и вопли погибающих людей.

Цветков вместе со старшиной и ещё одним сержантом вломились в одну из квартир, где находилась пулемётная точка, которую обслуживали пять немецких солдат.

Пулемётчик попытался развернуть своё грозное орудие, вытащив его из баррикады в окне, но тут же получил короткую очередь в спину и рухнул лицом на мешки. Его товарищ успел вытащить пистолет, однако, старшина дал залп от пояса из своего ППШ, оборвавший жизни ещё двум фрицам, не успевшим даже выстрелить.

Оставшиеся солдаты в панике и отчаянии кинулись в рукопашную.

Худенький и бледный немец бросился на Цветкова с ножом. Попытался нанести колющий удар в грудь, но лезвие ударилось о металл автомата, которым лейтенант закрылся. Ловким движением он резко поднял своё оружие вверх, заставив противника отпустить рукоять ножа. Тот выпал. Солдат побледнел ещё больше и безумными глазами кинулся на советского офицера, желая его придушить, но со всего размаху получил прикладом в нос, из которого тут же хлынула кровь, после чего раздался одиночный выстрел, пронзивший его сердце. Тело в грязном, сером, теперь ещё и окровавленном, мундире рухнуло на пол.

Сержант не стал церемониться со своим противником, бросившимся на него с каким-то непонятным дрыном, а просто вломил ему по морде кулаком, и когда враг упал на пол – дострелил его.

Старшину же немец повалил на пол и пытался дотянуться руками до его глаз, чтоб выдавить их. Тот сопротивлялся, зажав в своих руках запястья фрица, но ему, судя по всему, было очень тяжело сдерживать врага. Лейтенант и сержант, как по команде, одновременно выстрелили проклятому фрицу в голову, прошибив висок. Кровь и рыжеватый мозг брызнули на стену, а тело его обмякло, и старшина смог сбросить с себя труп.

– Что ж ты, Николаич, так сдал-то? – тяжело дыша от волнения, спросил Цветков.

– Старею, кажись, – также тяжело вздыхая, ответил Знахарев и подобрал свой автомат с пола.

– Ага, нашёл время! – пошутил лейтенант.

Но не успел никто засмеяться, как вдруг с потолка посыпался град пуль. Немцы, находившиеся в квартирах этажом выше, принялись стрелять в пол, поняв, что в доме чужаки.

– Какого хрена?! – ругался лейтенант, вжимаясь в стену. – Огонь по потолку!

Автоматы советских солдат обратили свои стволы к верху и заработали в ответ на немецкую пальбу, беспорядочно поливая весь потолок.

Комната наполнилась пылью от штукатурки, которая так и сыпалась сверху, запахом пороха, а чуть позже и каплями крови, что понемногу сочилась с этажа выше. Должно быть нескольких фрицев всё-таки застрелили.

Внезапно часть потолка треснула и с грохотом провалилась в комнату, где стояло трое советских солдат. Вместе с обломками и пылью на пол упал и фриц, судя по всему, последний из тех, кто был наверху. Он был в полной растерянности и, кое-как приподнявшись, поднял руки, пытаясь сдаться, но обозлённые советские воины были непреклонны, а лишь дали по нему очередь. Немец отлетел к окну, выпав из него вместе с частью мешков, загораживавших его.

– Охренеть что творится! – в пол голоса воскликнул сержант.

Цветков лишь вкрадчиво выругался и перезарядил автомат.

Через дыру в потолке было видно, что на полу этажа выше лежит несколько трупов фрицев, с которых, собственно, и сочилась кровь из пулевых отверстий.

Бойцы вышли из разбитой квартиры в общий коридор этажа, куда уже сходились остальные ребята из отряда.

– Доложить о потерях! – скомандовал Цветков, осматривая своих солдат.

– Целы! – отзывались парни, некоторые из которых зажимали ладонями раны в боках и на плечах.

– Так, останетесь у лестницы прикрывать нас, остальные за мной – немного осталось, – приказал лейтенант, и те бойцы, что не были ранены побежали за ним на следующий этаж.

Здесь было уже пусто, как и ожидалось. Лишь горы стреляных гильз, что ещё дымились, пулевые отверстия в полу, через которые можно было видеть комнаты этажом ниже и лужи крови.

Похоже, что часть фрицев погибла в ходе перестрелок через потолок, так как, солдаты говорили, что в других квартирах была похожая история, но без обрушения, а здесь же было несколько трупов; остальные же немцы, судя по всему, сбежали через окна, потому что во многих комнатах баррикады были наскоро разворочены, рам на окнах не было, а на дороге лежало несколько свежих тел, в которые были сделаны контрольные выстрелы – для надёжности.

Следующий этаж был полностью пуст, так как часть его была завалена обломками полуразрушенной крыши.

Дом был зачищен.

Бойцы собирались на втором этаже, выкидывая трупы врагов в окна, перевязывая раны и занимая оборону в квартирах.

– Андреев, – позвал лейтенант фельдшера. – Что там с Думко?

– Погиб, – угрюмо ответил старший сержант медслужбы и снял пилотку. Все, кто был рядом, последовали его примеру.

– Вечером помянем, – сказал Цветков, надевая её обратно спустя какое-то время. – Басов, – обратился он к радисту, – связь с «акацией»!

– Есть! – отозвался красноармеец, принявшись настраивать рацию.

Лейтенант, между тем, продолжал раздавать команды своим солдатам, подытожив:

– Не мародёрствовать! Приказ Ставки!

– Да ладно, Борь, – обратился к нему старшина, бывший чуть старше лейтенанта, а потому, называвший его иногда по имени, – тут и брать-то нечего. Вон, разрушено всё!

– Всё равно! Приказ Ставки, напоминаю! – отчеканил офицер металлическим голосом.

Он был на фронте только второй год, однако, уже успел познать все ужасы войны и то, как многие пункты приказов и уставов нарушаются здесь, иногда во благо, а иногда и из человеческой глупости. Хоть Цветков и был уже опытным воякой, награждённым и уважаемым среди солдат, которые первое время посмеивались над ним, он продолжал оставаться всё таким же правильным, каким пришёл из училища два года назад, когда только-только готовилась курская операция.

– Товарищ командир, на связи «акация»! – доложил радист.

Лейтенант взял рацию, откуда раздался грубый голос комбата:

– «Акация» слушает!

– «Акация», я – «липа»! Противника с позиции выбили, ждём дальнейших распоряжений! – доложил Цветков.

– Отлично! Какие потери?

В голосе комбата чувствовалась радость даже за такой небольшой успех.

– Один боец убит, трое ранены, – сделав голос ниже, ответил офицер и повторил: – Противник полностью уничтожен!

– Хорошо! Закрепиться на позиции. Занять оборону здания и ждать дальнейших приказов.

– Есть!

– «Липа», отбой! Конец связи!

Рация зашипела, и лейтенант, вернув её радисту передал, сказанное комбатом, своим бойцам.

Солдаты суетились, занимая оборону в окнах и расставляя посты у входных дверей.

Наступление на столицу Рейха продолжалось….


***


Дни шли один за другим.

Отряд Цветкова продолжал удерживать занятый дом, а точнее – то, что от него осталось.

За всё время не произошло практически ничего интересного. Сил противника, пытавшихся как-либо приблизиться к ним, не было. Что уж говорить о штурмовых отрядах СС или даже Вермахта.

Где-то поблизости, то и дело, раздавалась стрельба, взрывы и разрывы от артиллерийских снарядов, скрежет танков и крики на немецком и русском, однако, до полуразрушенного дома на Унтер-ден-Линден ничего толком не доходило.

Лишь пару раз перед окнами проходила небольшая танковая колонна, да пара пехотных отрядов, направлявшихся к рейхстагу, который находился совсем недалеко.

Цветкову очень хотелось быть среди штурмующих подразделений. Несколько раз за день он подбегал к окну с видом на «Линден» и обращал свой взгляд влево, где начинали виднеться грязные, от гари и пороха, колонны Бранденбургских ворот. Лейтенант всё время представлял, как со своими бойцами пройдёт через них и увидит то самое логово зверя – рейхстаг, под которым и засел самый кровожадный и ненавистный дьявол в человеческом обличии. Однако приказа на оставление точки не поступало. Всякий раз, когда он выходил на связь с комбатом, то слышал лишь одно – «ждите приказа, ещё успеете». Но когда же будет этот приказ? И будет ли вообще?..

– Да будет тебе, Борька! – утешал его Знахарев, когда лейтенант всякий раз отходил от окна с удручённым видом. – Я тебя прекрасно понимаю, хочется самому всё увидеть. Воочию, так сказать! Но ты сам посуди, – два года воюешь – ещё ни разу ранен не был, хотя в такие атаки нас водил – сам Жуков позавидует! А тут что? Погибнешь ещё ненароком прям перед победой! А она, говорю тебе, не за горами!

– Так вот же, вот! – восклицал в ответ Цветков. – Она-то не за горами, а я для этого, вроде как, ничего толком-то и не сделал!..

Старшина при этих словах хмурился.

– Глупостей-то не говори, командир. Что это за нюни ты тут развёл, в конце концов? Не сделал он ничего, видите ли! Ты, извини меня, Курскую дугу прошёл, Варшаву брал, теперь вот Берлин! Четыре ордена имеешь, ни одного ранения! И это при том, что тебе… сколько там тебе лет-то? Напомни…

– Двадцать один…, – угрюмо отвечал лейтенант.

– Двадцать один год!

Старшина развёл руками.

– Двадцать один год мужику, а в бутылку лезет! О себе не думаешь, так хоть о матери подумай, друг ты мой юный! Она ж тебя ждёт!

– И то так…, – тяжело вздохнул Цветков, не в силах оспаривать такой аргумент.

– Вот я и говорю! Не лезь поперек батьки в пекло! Скажут – пойдём. Хоть через океан перейдём! А так – жди. Вот, победим скоро совсем – домой воротимся. Девчонку встретишь, женишься, детишек нарожаете. Там, глядишь, и полковником станешь! Жизнь у тебя, Боря, только начинается! Цени её!

– Спасибо, Николаич! – грустно улыбнулся лейтенант.

– Да не за что, командир! – тоже улыбнулся старшина, затягиваясь папиросой.

– А ты-то куда после войны подашься? В армии останешься?

– Тю! Нашёл, тоже мне, солдата! Я в колхоз свой уеду – хлеб сеять, землю пахать. Хозяйство подымать буду! Хватит с меня всех этих погон, муштры и прочего армейского. Я – крестьянин – им и помру!

Так они и сидели день за днём. В конце концов, наступил май.

Между тем, уже пришла новость о смерти Гитлера, и о том, что советские войска взяли рейхстаг.

Цветков, как и остальные солдаты в его отряде, был, конечно, невероятно рад этой новости, а потому даже позволил себе выпить немного спирта из своей небольшой плоской фляжечки. Однако внутри его всё равно грызло слабое чувство зависти за то, что он не был среди участников штурма логова врага.

Прошло ещё несколько дней. Никаких приказов всё ещё не поступало.

Лейтенант уже смирился с этой мыслью. Видимо, их помощь не особо нужна была. В конце концов, совсем недавно была новость о том, что рейхстаг полностью захвачен подразделениями Красной Армии, а значит войне – конец.

И вот, вечером, когда в их подъезде, как обычно, сменялся караул, радист вдруг заголосил:

– Ребята! Ребята! Товарищ лейтенант! Все сюда!

В его голосе слышалась радость и возбуждение.

– Вам надо это услышать!

Он поставил радио на полную громкость. Послышался такой знакомый и уже родной голос Левитана:

«8 мая 1945 года в Берлине представителями германского верховного командования подписан акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил. Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена! Германия полностью разгромлена!»

Солдаты не верили своим ушам и принялись переглядываться. На их лицах появились самые искренние и радостные улыбки. У Знахарева на глазах стали выступать слёзы. Цветков почувствовал, как его колени дрожат от волнения. Левитан, между тем, продолжал:

«Товарищи красноармейцы, краснофлотцы, сержанты, старшины, офицеры армии и флота, генералы, адмиралы и маршалы! Поздравляю вас с победоносным завершением Великой Отечественной войны!»

Он говорил что-то ещё, однако, его голос затих на фоне громогласного «ура!», которое тут же раздалось из уст всех, находящихся в комнате солдат. Хотя, и не только их – весь Берлин превратился в одно сплошное «ура!». На улицах слышались радостные крики и вопли, а воздух сотрясали выстрелы.

Цветков сначала даже перепугался, мол, откуда стрельба. Он выбежал на улицу с автоматом наперевес, вместе с остальными своими солдатами. Но они быстро поняли в чём дело. То тут, то там слышалась пальба, и виднелись вспышки и силуэты бойцов в ватниках и плащ-палатках. Все стреляли в воздух очередями, плясали и обнимались, крича то самое радостное и самое искреннее и громкое «ура!».

Небо озарялось трассерами и разрывами артиллерийских снарядов, которые не стремились причинять смерть. Это были залпы в честь победы…

На лице лейтенанта сама собой выступила улыбка, и он засмеялся от счастья. Откуда-то из темноты выступил подполковник. Фуражка его, на прибинтованной голове, была надета набекрень, а на перепачканной гимнастёрке сияла звезда Героя Советского Союза, висевшая поверх остальных наград с такими же перепачканными лентами. Цветков уже вытянулся и хотел поприветствовать офицера, но тот лишь радостно улыбнулся и бросился обнимать лейтенанта, воскликнув:

– Брат мой! Всё! Победили мы! Война кончилась! Выбили сволочей! Ура!

Цветков и его солдаты вторили крикам подполковника, который от эйфории уже перешёл на ругань и смех, а затем достал свой пистолет и принялся палить в воздух. Бойцы вскинули свои автоматы и последовали его примеру.

Глубокой ночью все они выпивали. Пускай и немного, но это было от радости.

Цветкову вспоминались первые дни войны, когда он, ещё совсем юный, увидел в небе немецкие чёрные бомбардировщики, разрушившие его город в первые же минуты. В памяти всплыли воспоминания о том, как вместе с жителями рыл противотанковые рвы, как на крышах за прожекторами стоял, как в училище поступал в сорок втором, и как молодым младшим лейтенантом пришёл в свой взвод, с которым сейчас вместе пьёт спирт в берлинском разрушенном доме.

– За нас ребята! – с волнением сказал лейтенант. – За то, что выжили! За то, что победили!

– И за тех, кто не дожил…, – грустно добавил старшина.

Рейх был разрушен.

Берлин взят.

Враг уничтожен….


***


Прошло ещё несколько дней.

Наконец, Цветков получил приказ отводить свой отряд из этого района. Время возвращаться домой.

– Примкнуть к остальным войсковым колоннам, покидающим город, – говорил комбат в рацию, – и следовать к восточной части – к штабу дивизии. Там уже будем обдумывать дальнейшие действия.

– Есть! – радостно ответил лейтенант и, когда сеанс связи закончился, тут же скомандовал: – Взвод, строиться на улице!

Солдаты быстро похватали свои вещмешки и оружие, и радостно побежали к лестнице, ведущей вниз. Кто-то не стал мешкать и просто сиганул в окно, благо был всего лишь второй этаж, оказавшись на месте построения первее всех.

Бойцы выстроились в шеренгу, повесив автоматы и вещи за спины. Цветков стоял перед ними словно на плацу, глядя каждому в лицо. Ему вспоминались все моменты, что он пережил с ними. Как пришёл к ним во взвод, как Знахарев, будучи тогда ещё старшим сержантом, давал ему советы, как вместе под Курском воевали, как через Днепр перебирались, как в Варшаве бились. Казалось, это никогда не кончится, а все они так и состарятся на войне. Но, вот, всё завершилось. Он стоял со своим взводом – с его остатками – почти в самом центре Берлина, по улицам которого то и дело шли солдаты, что хоть и были раненые и перепачканные, зато самые счастливые люди на планете. Где-то рядом пели птицы. Он с лёгким удивлением озирался по сторонам. Впервые за всю войну слышались их звонкие голоса, не заглушаемые грохотом выстрелов…

Цветков выпрямился «по струнке» перед своими бойцами, которые, поняв, что командир будет говорить, последовали его примеру. С их лиц не сходили улыбки.

– Ребята, – заговорил лейтенант, сдерживая волнение, хотя голос его немного дрожал, – благодарю за…

Но не успел он приложить руку к пилотке, чтоб отсалютовать своим солдатам, как в тишине города раздался громкий винтовочный выстрел, а за этим – хруст человеческого черепа.

Цветков рухнул на землю лицом вниз с открытым ртом и глазами полными удивления. Пуля пронзила его в затылок.

– Оружие к бою! – заорал Знахарев, резким, привычным, за эти четыре года, движением вскидывая автомат.

На крыше дома на против лежала фигура в сером мундире с винтовкой. Немецкий снайпер.

Он, было, поднялся на колено дабы лучше выцелить следующую свою жертву, но в него полетел просто невероятный град пуль. Все бойцы, и даже мимо проходящие солдаты, решетили проклятого фашиста, посмевшего сделать смертельный выстрел после Победы.

Снайпер рухнул с крыши дома на асфальт, истекая кровью из многочисленных пулевых ран на теле.

Бойцы подбежали к лежавшему на земле лейтенанту, из головы которого струилась кровь.

– Как так-то?! – причитал старшина, поднимая лейтенанта за плечи и тряся его. – Боря! Не умирай! Нет войны! Мы же победили!

Но Цветков не отвечал ему. Его глаза застыли тем же удивлённым выражением, что и было, когда он падал, так и не отсалютовав своим солдатам.

– Погиб командир…, – констатировал фельдшер Андреев.

Знахарев прикрыл офицеру глаза и снял пилотку. Все, даже те, кто просто проходил мимо, последовали его примеру.

Старшина беззвучно плакал, держа на руках тело своего ещё такого молодого командира. Он не был одинок в этом горе – почти все солдаты тоже не могли сдержать эмоций.

– Эх, Борька…, – грустно в пол голоса говорил Знахарев, поседевший за эти мгновения больше, чем за все годы войны. – Ни разу не ранило за два года-то… Победу пережил… а домой живым не вернулся… не сберегли тебя, командир… прости нас!..

По разрушенным берлинским улицам шли седые молодые мужчины. Одежда их была грязна, а некоторые были в далеко не свежих окровавленных бинтах, так же почерневших от копоти и пороха. На лицах их были угрюмые улыбки, а глазах некоторых посверкивали слёзы…

По улицам разгромленной Германии шли победители….

## Реквием по Победе


Помни войну! Пусть далёка она и туманна.

Годы идут, командиры уходят в запас.

Помни войну! Это, право же, вовсе не странно:

Помнить всё то, что когда-то касалось всех нас.

Ю.И.Визбор


С серого летнего неба падали капли дождя.

Они ударялись о брусчатку Красной площади, о каски солдат, облачённых в новенькую парадную форму, и о штыки винтовок и карабинов, что были у них в руках.

Погода всем своим видом намекала, что в стране сегодня праздник… праздник со слезами на глазах.

И тем не менее, всё вокруг было невероятно нарядным! Люди – простые граждане страны стояли подле трибун и мавзолея, смотря на своих героев. Кто-то то и дело выглядывал из толпы, осматривая стройные ряды, пытаясь разглядеть знакомое лицо. Наркомы, иностранцы и почётные гости занимали свои места, о чём-то переговариваясь в пол голоса, то и дело поглядывая на парадные расчёты фронтов.

Сводные полки стояли на против мавзолея Ленина. Каждый солдат и офицер, как и любой гость парада, старался высмотреть в толпе гражданских знакомого. Форма уже начинала намокать, хотя каски немного спасали от воды, а в воздухе царил запах мокрого камня и металла. Штандарты фронтов и знамёна соединений слегка потяжелели от воды, но сильные руки знаменосцев крепко держали их. Сейчас не время для ошибок – и так несколько месяцев на репетициях полигонных корячились!

– Чего, Ванька, высматриваешь? – спросил комбат, обернувшись на своего старшего сержанта, который то и дело приподнимался на мыски за его спиной, вглядываясь в толпу гостей.

– Да мало ли, – отвечал Кошечкин, опираясь на винтовку, – может мама моя пришла.

– Бросай, сынок! – по-отцовски строго сказал подполковник. – Всё равно не разглядишь!

– Эх, хоть бы товарища Сталина одним глазком увидеть…

– Увидишь ещё, чего уж тут?

– А где он?

– Да ты что? Нет его пока что! Вон, комфронты ещё не подошли даже.

– Тихо тут! – прошипел генерал, стоявший сбоку. – Выходят!

Из Спасских ворот появлялись фигуры в красивых маршальских мундирах. Они шли, приложив руки в белых перчатках к фуражкам, салютуя своим войскам и народу. Каждый их шаг сопровождался звоном орденов и медалей, над которыми неизменно блестели звёзды Героев. Маршалы и генералы стали расходится по своим фронтам.

– Ёлки-палки! – шептал Кошечкин, когда маршал Конев приближался к их полку. – Впервые вижу нашего командующего так близко!

– Тише ты! – шикнул на него комбат. – Сейчас скажет чего-то!

Конев остановился прямо на против Покрышкина, державшего в руках штандарт фронта.

– Здравствуйте, товарищи! – командным голосом поздоровался командующий, снова приложив руку к фуражке.

– Здравия желаем, товарищ Маршал Советского Союза! – раздался громогласный ответ фронта, где в каждом голосе чувствовалось уважение и любовь к своему командиру.

– Поздравляю вас с Победой советского народа в Великой Отечественной войне!

Фронт ответил всё таким же громогласным и искренним «ура!», как в прочем, и остальные фронта, которые поздравляли их командующие. Это была, как будто, последняя репетиция парадного приветствия войск. Именно так они и должны будут отвечать Жукову, который будет принимать парад.

В другом конце площади, буквально на против Спасских ворот, стоял чёрный конь, на котором восседал маршал Рокоссовский. Лицо его было совершенно смиренным и спокойно-счастливым. Он видел не вдалеке штандарт своего фронта и слегка улыбался, зная, что сделал всё от него зависящее, чтобы сберечь всех тех своих солдат, кто сейчас стоит в это строю, и тех, кто даже просто вернулся домой. Его мундир уже довольно сильно промок от дождя, а потому едва заметно провис, что также было связано с тяжестью от многочисленных советских и польских наград.

Наконец, подле трибуны мавзолея показался вождь страны Советов, в сопровождении своих верных соратников – Молотова, Ворошилова, Будённого и других. Облачённые в шинели, дабы не промокнуть, они поднимались на свои самые почётные и высокие места под всеобщие аплодисменты и радостные восклицания гостей.

Вскоре, куранты пробили десять.

– Парад, смирно! – скомандовал Рокоссовский, и все фронта вытянулись, выравниваясь в шеренгах.

На площадь из Спасских ворот, под встречный марш в исполнении оркестра, въехало два белых коня с всадниками – Жуковым и его адъютантом. Лицо маршала было суровым и сосредоточенным. С высоты своего Кумира он оглядывал сводные полки фронтов, которые ещё совсем недавно – буквально месяц назад, под его командованием шли в бой и брали штурмом целые города оккупированной Европы. Жуков был горд своей армией, но и собой тоже, хотя чувство и понимание того, что каждая награда, звенящая сейчас у него на груди, – река солдатской крови. Этого он не забывал никогда…

Навстречу «белым» всадникам ехал Рокоссовский со своим адъютантом. Он вынул палаш из ножен и упёр его обухом в плечо. Когда кони встретились в центре площади, маршал опустил клинок к правой ноге, тем самым отдавая воинское приветствие, а Жуков просто приложил руку к фуражке, салютуя в ответ.

– Товарищ Маршал Советского Союза, – докладывал Рокоссовский и в его словах чувствовался едва-заметный польский акцент, всё-таки происхождение давало о себе знать. – Войска действующей армии, Военно-Морского Флота и московского гарнизона для парада Победы построены! Командующий парадом Маршал Советского Союза Рокоссовский.

Он протянул Жукову строевую записку, которую достал из-за пазухи кителя. Тот принял её и поскакал далее – на объезд парадных расчётов. «Чёрные» всадники последовали за ним.

Маршалы со своими адъютантами объехали все фронтовые коробки, приветствуя их и поздравляя с Победой, и всякий раз по площади раздавалось всё то же «ура!», что за эти годы стало уже чем-то наподобие торжественной песни, которая была одинаково искренней, как у красноармейца, так и у генерала.

Когда все полки были поприветствованы, Жуков направился к мавзолею, подъехав к которому, спешился и направился на трибуну, чтобы произнести речь. Его слова буквально чеканили воздух. Кому-то они могли показать пафосными и излишне хвалебными в адрес партии и правительства, однако, они были искренними, пропитанными народной и солдатской любовью к вождю, которая проявлялась, хотя бы в том, что вся армия, стоявшая на площади в этот момент, полностью обратилась в слух. Ни у кого не было и мысли о том, чтобы даже что-либо шепнуть товарищу, пусть даже хорошее. Перед ними выступал тот самый легендарный маршал Победы. Пускай, многие – и солдаты, и офицеры, и даже генералы – побаивались его за крутой нрав, грубую манеру говорить и командовать – уважения к нему было больше, и это самое уважение перебивало страх, хотя, наверное, правильнее тут сказать, что оба эти чувства были в бойцах поровну.

Такого же нельзя было сказать о Рокоссовском, что всё ещё восседал на своём чёрном коне, окончательно промокнув под дождём, от чего его мундир сделался в цвет шерсти его Полюса, а по эмали и золоту наград стекали капли. Этого маршала в войсках больше любили, чем уважали. Солдаты его фронта посвящали ему песни и стихи, называя в сердцах Костей, что, конечно, могло кому-то показаться через-чур фамильярным по отношению к офицеру его уровня. Однако сам маршал если и знал об этом, то относился к подобным «шалостям» со своей светлой лёгкой улыбкой, в которой бойцы видели отеческую любовь.

Когда Жуков закончил речь по площади снова разнеслось троекратное «ура!», а оркестр заиграл гимн Советского Союза.

Все люди: и гражданские, и военные, и иностранцы, вдруг, встрепенулись и замерли в каком-то смиренном торжестве, что олицетворяла музыка этой торжественной песни.

Отзвучали фанфары. По площади снова разнёсся голос Рокоссовского:

– Парад, смирно! К торжественному маршу!

Командующие фронтами, знаменосцы, генералы выходили перед своими полками под звон наград и удары сапог о брусчатку.

– Побатальонно!

Солдаты из полка Почётного караула, выполнявшие роль линейных, чеканили шаг перед трибунами, занимая свои места.

– На двух линейных дистанции! Первый батальон прямо, остальные – напра-во!

Все парадные расчёты, кроме одного, резко и одновременно повернулись вправо, что сопровождалось громким эхом от сапог и металла.

– Шагом марш!

Заиграл оркестр. Рокоссовский со своим адъютантом ехал к мавзолею, а за ними уже начинали идти первые парадные расчёты.

Маршал и его помощник спешились и поднялись на трибуну.

Полки фронтов шли по площади, чеканя шаг. Каждое движение было отработано до автоматизма.

Командующие фронтами, их заместители и командующие армиями шли впереди своих полков, держа шашки пред собой. За ними двигалась одинокая фигура офицера со штандартом фронта в руках. Далее шёл уже сам полк: впереди – командиры дивизий, корпусов и бригад с шашками перед носом, две шеренги знаменосцев, тройка офицеров, в-основном, не ниже майора, а затем – основная коробка: в первой линии командиры батальонов, рот, взводов – с палашами на плече, а за ними – солдаты с винтовками наперевес, штыки которых глядели в шеи отцам-командирам. Одно неверное движение, и офицеров могло, как минимум, серьёзно покалечить. Однако оркестр играл безупречно, а военные, будучи в праздничном, хорошем настроении, которое не омрачал даже дождь, шли своим отточенным шагом, словно на прогулке.

Миллионы проходящих бойцов обращали свои взгляды направо, держа равнение, где были трибуны, мавзолей, на который поднимались их командующие фронтами, и где стоял товарищ Сталин и члены Политбюро.

Полки шли и шли, а оркестр всё играл, незаметно для всех, кроме самих музыкантов, перескакивая с марша на марш.

Внезапно, когда прошла последняя фронтовая коробка, музыкальные инструменты утихли, и площадь на несколько секунд погрузилась в тишину. Также неожиданно, загремела барабанная дробь, под которую вышла отдельная коробка солдат и офицеров с двумястами знамёнами и штандартами поверженных немецких армий. Они двигались прямиком к мавзолею. Лица гостей, вдруг, резко стали серьёзными, а брови у многих нахмурились. У маршалов и генералов от, ставшей привычной, ненависти сжались кулаки. А солдаты подошли к ступеням мавзолея, начиная швырять грязные трофеи к ногам победителей. Хотя, на этом параде победителями были все: и солдаты, и маршалы, и простые жители, что так или иначе делали всё возможное для этой Победы….


***


Полки фронтов уходили с Красной площади, расходясь по машинам, и готовились отправляться, кто на места постоянной дислокации, кто на демобилизацию, а кто и вовсе – готовиться к новым операциям, связанным, правда, не с уничтожением противника, а его следов – в виде мин, снарядов и прочей смертоносной гадости, оставшейся на полях советской земли.

– Ну, что Сенька? – говорил Остроухов своему сыну, трепля его за плечи. – Вернее сказать, Семён! Пойдёшь на банкет в Кремль?

– Нет, пап, я лучше с бойцами посижу где-нибудь, – отвечал Сенька, который за годы войны заметно возмужал, а на груди его сверкали четыре боевых ордена и столько же медалей.

– Да ладно тебе! – усмехнулся генерал. – На Сталина вблизи посмотришь, выпьешь на брудершафт с Жуковым!

– Не стоит. На товарища Сталина я, пока шли, посмотрел. Да и на Жукова с остальными командующими тоже. Не дорос я ещё за одним столом с маршалами пить!

– Эх, Сенька, мужчиной ты у меня стал! Теперь я вижу.

Молодой офицер улыбнулся.

– Знал бы ты, как я мечтал от тебя это услышать!

– А я, сын, всегда тобой гордился, хоть ты и был ещё тем простофилей.

При этих словах генерал по-доброму рассмеялся.

– Зато сейчас ты настоящий мужчина! Так, говоришь, к солдатам пойдёшь?

– Так точно!

– Ну, держи, – отец вынул из кармана галифе несколько трёхрублёвых купюр и протянул сыну. – Выпьешь за Победу.

Сенька козырнул.

– Разрешите идти, товарищ генерал-полковник?

Остроухов вытянулся и козырнул в ответ.

– Идите, капитан!

Офицер развернулся и побрёл в сторону большого города, по которому ходили толпы народу и военных. Их то и дело ловили, поднимая на руки, и качали, качали, восхваляя за ратные подвиги. Какие-то солдаты даже на всякий случай прятали ордена по карманам, дабы те не попадали после таких полётов.

Капитан шёл по улицам, ловя на себе восторженные взоры горожан и милые взгляды девушек, от чего ему становилось тепло на душе, а праздничное настроение лишь усиливалось.

Он вошёл в небольшой ресторанчик с голубыми обоями, где сидели и простые жители, и солдаты, и офицеры, и даже генерал со своей семьёй. Сенька окинул взглядом зал и, приметив место за одним из столиков, за которым сидело несколько солдат и один старлей-лётчик, двинулся к нему.

– Разрешите, товарищи, – спросил Сенька, козырнув сидящим, что, при виде него, тут же подскочили, – я с вами присяду?

– Конечно, товарищ капитан! – учтиво сказал лётчик. – Присаживайтесь!

Офицер снял фуражку, положив её на стол, и сел. Теперь он мог внимательнее рассмотреть своих собеседников.

Лётчик старший лейтенант с редким, для авиации, орденом Славы на груди. Гвардии старший сержант пехоты с такими же двумя орденами и «Красной Звездой». И седой старшина, в рядах наград которого виднелась медаль за Берлин.

– А что ж вы не заказываете ничего? – поинтересовался Остроухов.

– Да мы, в общем-то, только недавно пришли, – ответил старший сержант.

– Коньячку? – улыбнулся капитан, оглядывая своих собеседников, которые тут же заулыбались в ответ, что означало однозначное одобрение.

Остроухов подозвал одну из симпатичных официанток к столу.

– Не найдётся ли у вас, милая, «трёх звёзд» для героев войны?

При этих словах он подмигнул солдатам.

Девушка расплылась в милой улыбке от мимолётного комплимента красавца-офицера и ответила:

– Найдётся, скоро принесу!

Когда она удалилась, Остроухов вновь заговорил:

– Ну, что, друзья, айда знакомится! Капитан Остроухов. Семён. Можно Сенька.

– Старший лейтенант Донцов. Можно Вася, – ответил лётчик.

– Гвардии старший сержант Безруков. Миша.

– Старшина Знахарев. Андрей.

– А вы сами-то на одном фронте, что ли, воевали? – поинтересовался Сенька.

– Хех! – усмехнулся Донцов, глядя на Безрукова. – Мы с Мишкой – да. Та ещё история…

– Представляете, товарищ капитан, – продолжал старший сержант, видя заинтересованный взгляд Остроухова, – мы гору под Севастополем штурмуем, а тут это чудо с небес на нас падает! Ну, мы с ним, стало быть, и добрались до вершины. Так и познакомились.

– А меня тогда просто немцы сбили, – уже продолжал лётчик. – Я сам два «мессера» на тот свет отправил, но, вот, и меня угробить захотели – так я выпрыгнул. Приземляюсь, а тут Мишка с автоматом. Пришлось быстро учиться стрелять, а то ж в лётной школе особо не до этого было, сами понимаете.

– Ну, с вами всё понятно, – усмехнулся Остроухов. – А ты, Андрей, с ними что ли?

– Да не, – отозвался старшина. – Я уже границу переходил, пока они Севастополь освобождали. В Берлине войну заканчивал.

– Ух ты! Рейхстаг брал? – чуть ли ни хором спросили собеседники, глядя на него с удивлением.

Тот усмехнулся:

– Ну, почти. Наш взвод закрепился в доме неподалёку. Там до рейхстага недолго идти было, да всё приказа нам не поступало. Наш лейтенант, конечно, очень рвался на штурм, но, вот, не довелось…

Тут, у него на глазах выступили едва заметные капли.

– А лейтенант-то наш… уже Победа наступила, мы готовились уходить из города…, и его снайпер застрелил… двадцать один год парню был….

За столом все помрачнели.

Тем временем, симпатичная официантка уже поставила на стол бойцам бутылку грузинского коньяка, стаканы, блюдце с нарезанными яблоками и ещё небольшую тарелочку с четырьмя бутербродами с маслом и красной икрой.

Остроухов открыл бутылку и принялся разливать светло-коричневое содержимое по стаканам.

– Давайте, товарищи, – поднял он бокал, – за тех, кто погиб, защищая нашу Советскую Родину…

Все они поднялись и, не чокаясь, залпом выпили то, что было налито.

Безруков принялся есть бутерброд, Знахарев пока ещё сидел с угрюмым лицом, а Донцов спросил:

– А ты, Сенька, где воевал?

– На Украине. Я туда из училища пришёл, там же и комбатом стал. Хех, представляете трагедию, – ещё даже лейтенантом не стал, а уже батареей командовал.

– Перебило всех?

– Ага. Ночью наша батарея готовилась стрелять, а тут фрицы-диверсанты нагрянули. Капитана сразу же положили. Мы в бой – лейтенанта тоже подстрелили. Ну, я один из офицеров остался. Немцев-то мы одолели, а батареей командовать надо, у нас же операция по плану, а тут на грани срыва! Но, нет, отстрелялись как следует! Половину укреплений им разнесли. А я, представляете, вообще толком не понимаю, что делать, у меня солдат мало осталось, мне двадцать лет, а тут командовать надо! И без того страшно, так ещё это…

– Понимаю, брат, – угрюмо ответил старлей.

С минуту все они молчали.

– А как думаете, что дальше будет? – спросил Безруков.

– Жить будем! – улыбнулся Остроухов. – Страну поднимать, защищать её дальше. Давайте за это и выпьем! За мир и за светлое наше будущее после Победы!..


***


В Кремле, как и месяц назад, были накрыты столы. Белоснежная скатерть доставала чуть ли не до мраморного пола, а по всей длине стояли самые разнообразные национальные блюда почти всех республик Советского Союза: расстегаи, различная икра, балык, селёдка, ветчина, «весна», нельма в белом вине и многое другое, не говоря уже о разнообразии спиртного, которым потчевали гостей. А гостей этих было немало, и все были настоящими сливками советского общества: члены Политбюро, маршалы, генералы и адмиралы – командующие фронтами, флотами, армиями и флотилиями.

Зал буквально звенел, и от голоса Молотова, произносившего один из своих тостов, и от количества наград, что, то и дело, ударялись одна об другую, и, конечно, от чоканий фужеров и бокалов, после очередного громогласного «ура!».

Сталин сидел за центральным столом в своём уникальном сером маршальском мундире, кой был единственный на всю страну, со скромной звездой Героя Социалистического Труда, и ту, которую ему тайком повесила его же дочь. Он наблюдал за своими гостями, за своими верными солдатами, что сейчас поднимали тосты за него, за народ, за своих собственных бойцов… и друг за друга, но в особенности – за Жукова. Пусть они и делали это не особо заметно и, как бы, невзначай – к слову, однако, вождь понимал, что во многом обязан этой Победой именно своим командующим. Как человек, он был рад за то, что смог подобрать таких хороших людей и специалистов – ими гордится вся страна, а мир боится. Как политик же, он понимал, что именно эти полководцы и флотоводцы могут представлять для него угрозу. И хотя все, присутствующие в зале, поголовно уважали Сталина и, чуть ли ни боготворили, ему в это слабо верилось, ибо он помнил, как свергался старый режим, про который пели «Боже, царя храни!».

Что касается самих командующих, то им явно было не до мыслей о перевороте или ещё о чём-то подобном. На их лицах сияли улыбки радости за Победу, друг за друга и, конечно же, за партию, что доверила им столь ответственные посты в такое трудное время.

– Ну, что, товарищи! – пробасил Соколовский, поднимая в воздух четвёртый фужер. – Предлагаю тост за нашего великого Георгия Константиновича!

Генералы и маршалы тут же одобрительно заголосили, чокаясь, а Жуков лишь скромно усмехнулся, бормоча, мол, не стоит. Конечно, ему были приятны подобные комплименты, и он справедливо почивал на лаврах маршала Победы. Однако совесть его всё равно гложила, ибо командующий понимал, что солдаты называют его, не иначе как мясником, хоть и уважают, но было это уважение из страха перед крутостью его нрава. Он понимал, что своими действиями загубил много жизней зазря – и помнил об этом. И всё же, дело было сделано. Пусть и такой ценой, но Победа добыта, а враг побеждён. Предстояло готовиться к новым испытаниям.

– О чём задумался, Георгий? – спросил, стоявший рядом, Рыбалко.

Жуков тяжело вздохнул.

– Одних гадов победили. За ними полезут новые, – угрюмо проговорил он.

– Кто? Американцы-то? – усмехнулся танкист. – Не думаю. Обделались они от нашего вида-то.

Маршал посмотрел на своего собеседника в упор.

– Мы-то, быть может, их и напугали. Только, вот, у них страна не лежит в руинах, как у нас. Врасплох застанут – хуже сорок первого нам всем здесь будет! Подниматься надо. И как можно скорее!

– Да поднять-то – подымем! – вмешался в разговор Антонов, подошедший к маршалам. – Проект демобилизации армии уже готов у меня. Солдаты разойдутся – работать начнут. Вопрос в другом – сколько восстанавливаться будем?

– Трудно сказать, – вздохнул Жуков. – Возможно, десятилетие. Может, больше…. Впрочем, товарищи, наше с вами дело – не допустить новой войны. Эту пережили – победили – и хорошо! Новой нам не надо. Не дай бог! Нужно армию укреплять да развивать, и новому поколению вдалбливать, хоть калёным железом, но вдалбливать, что нет ничего страшнее войны! И так, вон, пол страны в руинах да в штабелях трупов лежит – сосчитать не можем – так это не все ж ещё! Нет. Нет, всё, не надо нам воевать. Нам мир нужен. Такой мир, чтобы нас лет тридцать вообще никто не трогал….

Он помолчал.

– …но, чтобы мы, в случае чего, могли любому в челюсть зарядить. Да так, чтоб эта самая челюсть сломалась к ядрёной матери!

Маршал смачно выматерился, а затем поднял фужер и пробасил на весь зал:

– Предлагаю выпить за мир, товарищи! За мир, в котором наша Советская Родина может дать отпор любому врагу, от чего её никто более не тревожит!

– Ура! Ура! Ура! – раздался хоровой ответ полководцев, и звон фужеров и бокалов, вперемешку с бряцаньем наград, снова наполнил зал….


***


Прошло тридцать лет.

Московские улицы были заняты тёплым и ярким майским солнцем. Работали фонтаны, а на зданиях всё ещё висели некоторые первомайские декорации, от чего казалось, что город погружён в вечный праздник весны.

По проспектам и бульварам шли люди, многие из которых только-только начинали стареть по возрасту, хотя на деле – их головы поседели уже чуть более тридцати лет назад ещё в окопах и траншеях. Однако сейчас эти, пока что, «молодые старики» двигались в сторону Большого театра, где, как и все эти тридцать лет, надеялись встретить кого-то из своих сослуживцев.

Кто-то приходил в форме, на которой с годами менялись погоны, петлицы и прибавлялись награды. Кто-то же давным-давно сдал свою армейскую гимнастёрку или повесил глубоко в шкаф, заменив её на простой холщовый или хлопковый пиджак, на котором, словно на мундире, наискось висели ордена и медали.

Ветераны приходили на эту небольшую площадь и ждали. Ждали знакомые лица. Некоторые приходили с маленькими внуками, некоторые с уже взрослыми детьми, а некоторые же – всеми семьями.

Проходящие мимо горожане, не знавшие войны, с трепетом смотрели на собирающихся ветеранов, которые, узнав друг в друге однополчан принимались обниматься, чуть ли ни в пляс пускаться и расспрашивать друг друга. О чём расспрашивать? Да обо всём. Всё ж-таки год не виделись, а то и больше. То внуков больше становится, то помрёт кто-то, то переедет куда-то. Даже банальные разговоры про посадку картошки и то были актуальными среди этих «стариков». Однако с течением диалогов все постепенно переходили к фронтовым воспоминаниям.

– Дед, а дед! – тормошил Колька своего дедушку. – А кого мы ждём?

– Товарищей моих, дружище! – отвечал Безруков, вглядываясь в толпу сквозь толстые линзы очков. Всё-таки работа на шахте давала о себе знать через ухудшение зрения.

– А кто они? – интересовался мальчик.

– Хех! – усмехнулся ветеран. – Когда-то все мы были солдатами, Коля. Сражались за Родину нашу. Врагов прогоняли. Теперь, вот, кто кем стал. Ну, вот, Васька Донцов, я тебе про него рассказывал, остался в авиации служить, да разбился лет двадцать назад… Андрюша Знахарев, вроде как, агрономом стал…

В этот момент, Безруков прищурился, увидев кого-то в толпе, а затем улыбнулся и произнёс:

– Лёгок на помине!..

Через ряды ветеранов медленно шёл лысеющий мужичок в таком же, как и у многих здесь, пиджаке с орденами. Мало кто мог сейчас, глядя на него, сказать, что ещё тридцать лет назад это был бравый старшина, прошедший всю войну от начала до конца, закончив её в Берлине, всего лишь через пару улиц от рейхстага.

– Ну, здравствуй, чертяка старый! – усмехаясь, приветствовал его Безруков, направившись навстречу.

– И тебе привет, старик! – весело ответил Знахарев, лицо которого тут же преобразилось, при виде знакомого, став лет на десять моложе.

– С праздником, дружище! Тридцать лет прошло, сколько мы с тобой спали? – шутил Безруков, похлопывая по плечу старого друга.

– Это ты, шахтёр, у себя под землёй дрыхнешь, да водку жрёшь, а я землю пашу – всё вижу! – парировал Андрей, а затем, глядя на мальчика, добавил: – Ты не слушай меня, парниша, старики просто шутят!

Оба они рассмеялись, обнимая друг друга.

– Внук твой, что ли? – улыбаясь, спросил Знахарев.

– Ага, – гордо ответил Михаил. – Давай, Коля, поздоровайся с дедом Андреем.

– Это кто это дед? – шутливо прикрикнул ветеран, протягивая руку мальчику. – Я?! Да я ещё тебя переживу, хрыч ты старый!

Снова они оба засмеялись, и даже Коля не смог сдержать смех, глядя как старики подшучивают друг над другом, будто школьники.

– А где Сенька? – поинтересовался Знахарев. – Не приходил ещё?

– Не-а, да и не придёт, наверное, – пожал плечами Безруков. – Он же в Генштабе сейчас служит, а там работа постоянно кипит.

– Тебе-то откуда знать? Тоже мне, генералиссимус нашёлся! – снова пошутил старшина и обернулся. – К тому же, вон, вроде он идёт.

К Большому театру шёл высокий генерал-лейтенант в парадной форме с золотыми погонами, увешанной боевыми орденами и медалями, коих с годами лишь прибавилось. Рядом с ним шёл курсант-третьекурсник общевойскового училища – его младший сын.

– Здравствуйте, парни! – поприветствовал Остроухов своих друзей, подойдя к ним, и козырнул. Курсант сделал то же самое.

– Не, ну парня-то мы видим! – усмехнулся Знахарев, кивнув на Остроухова младшего. – А вот мы, Сенька, да и ты тоже – дедушки уже!

– И то так! – грустно улыбнулся генерал, снимая фуражку и присаживаясь рядом. – Стареем, друзья. У меня, вон, у самого старшая дочь рожать скоро будет. Надеюсь, пацан будет.

– А коли девка? – спросил Безруков, улыбаясь.

– А что девка? Тоже хорошо! Потом пацана родит – правнука!

Ветераны перевели взгляд на курсанта, что пришёл с генералом.

– Э как ты, Серёга, изменился! – начал Знахарев. – Возмужал! А то помню тебя мальчиком ещё совсем!

Остроухов младший улыбнулся.

– Что же, выпускаешься в следующем году? – спросил старшина.

– Так точно! – ответил курсант по-военному чётко. – Надеюсь, в ГРУ попаду. Там прям настоящая служба кипит!

Безруков и Знахарев посмотрели на генерала, который с гордостью глядел на своего сына.

– Ну и вымуштровал же ты его, Сеня! – усмехнулся Михаил. – Настоящий солдат.

– Да то не я, – пожал плечами Остроухов. – То всё преподаватели да офицеры в училище. Да, Серёжа?

– Так точно, товарищ генерал!

– Ну, прям орёл, что тут сказать! Достойная смена! – восхитился Знахарев.

– Главное, чтоб этой самой смене не пришлось пережить то, что пережили мы с вами, друзья, – ответил генерал и перевёл свой взгляд снова на сына. – Запомни, Серёжа, не дай бог вам снова выпадет воевать. Хуже этого ничего нет, это я тебе, как солдат говорю! Сам знаешь, как я комбатом в сорок втором стал в двадцать лет.

– Ты для этого и учишься, парень, – продолжил за него Безруков, – чтобы со своими товарищами сдержать врага. Показать всему миру, что нас лучше не трогать, и мы никого не тронем…

Коля сидел рядом со всеми этими взрослыми людьми и, хотя в силу возраста, смутно понимал о чём они говорят, однако, знал однозначно – нет ничего страшнее войны, и что, когда он вырастет, то будет вместе со всеми делать всё возможное, лишь бы её не было.

А ветераны, между тем, продолжали собираться в округе. Все кучковались, находя знакомые лица и формируя, что-то типа полковых групп, в которых были одни лишь старики. Кто-то же, наоборот, сидел одиноко, не видя никого из товарищей. Должно быть, многие из них погибли на войне, а остальные с годами поумирали…

– Ну, что, товарищи, нам с вами ждать, наверное, некого уже, – сказал Остроухов, подымаясь с места и надевая фуражку. – Может, пойдём присядем где-нибудь? Не знаете, тот ресторанчик, где мы тридцать лет назад сидел, открыт?

– Думаю, да! – отозвался Безруков.

– Вот и отлично! Пойдём, я угощаю всех!

– Щедро, Сенька, щедро! – усмехнулся старшина. – А ты потянешь?

– Ну, я, вроде как, генерал, – пожал плечами Остроухов, – на свою зарплату могу себе позволить.

Они шли этой небольшой группкой по светлым, праздничным московским улицам. Проходящие мимо солдаты, салютовали генералу и ветеранам. Прохожие замедляли свой шаг, кто-то, чтобы подарить небольшой букет цветов, а кто-то, чтобы сказать спасибо.

– Помнят, ведь, о нас, а! – улыбался Знахарев.

– Главное, чтобы следующие поколения помнили, – отозвался Остроухов. – Чтоб войны никакой вообще не было, а нас с вами, всё равно всегда помнили….


***


Прошло ещё сорок с лишним лет.

Улицы Москвы были украшены георгиевскими ленточками, красивыми плакатами в честь очередной годовщины Победы, а по центральным бульварам и проспектам в сторону Красной площади шли войска в парадной форме. На лицах военных сияла неизмеримая радость и из-за того, что наконец-то закончились эти утомительные тренировки к параду, и из-за того, как на них смотрел народ из окон, ибо на улицу никому толком не давали выйти. Почти всё пространство на несколько километров вокруг Красной площади было оцеплено полицией и ФСО.

На Кутузовском проспекте с самого утра выстроилась пробка. Все машины стремились к центру города, но, естественно, темп продвижения был крайне медленным.

Знахарев смотрел на всё это из окна своей старенькой квартиры, которую получил ещё при советской власти за свою трудовую выслугу. Он считал, что ему повезло. Конечно, новая – российская власть – обещала ему дать жильё поновее, но… обещать, как известно, не значит жениться, а потому уже почти тридцать лет ветеран жил в этой скромной квартирке неподалёку от дома, где когда-то жил Брежнев, Андропов, Щёлоков и прочие высшие деятели Советского Союза «эпохи застоя».

Знахарев вообще удивлялся самому себе и тому, что происходит в стране. Ему было уже далеко за девяносто, однако, ни дикция, ни мозг у него ещё не отказывали, а потому многое, как например готовить, он ещё мог сам. В его памяти были свежи воспоминания обо всём том, что пришлось пережить. Его не выселяли из этой квартиры, хотя и были намёки на это, но как-то пронесло. Он знал, как тяжело приходится другим ветеранам, особенно, за пределами Москвы. Поэтому плохое отопление зимой да отсутствие горячей воды месяцами были для него мелочами. Да и привыкать ли? Раньше хуже было…

Ветеран включил старенький телевизор, который лет пятнадцать назад ему подарила дочь. Сейчас она не часто звонила своему отцу. Впрочем, он её не винил, всё-таки, ребёнок уже взрослый и у неё своя жизнь, даже свои внуки.

Как обычно, на первом канале вовсю показывали и комментировали первые кадры с Красной площади, где только-только выстроились войска, а гости начинали заполнять трибуны.

Он вглядывался в лица этих людей. Разные чиновники, министры, богачи, вот ветераны появляются…

«А говорят, мало нас осталось! – мысленно усмехнулся Знахарев. – Вон же сколько! Да ещё и генералов, а!»

Он угрюмо посмотрел на свой журнальный столик, на который обычно закидывал ноги. Там лежала яркая бумажка – приглашение на трибуну парада Победы на Красной площади, которое… буквально за две недели до самого события было отменено, ибо нашли кого-то достойнее. Поначалу Знахарев вообще не был в обиде. Он не считал себя каким-то выдающимся героем. Всего лишь старшина в отставке с пятью орденами, дошедший до Берлина. В самом деле, были и достойнее него люди. Однако дело заключалось в том, что такие ветераны именно что «были». Что же касается тех, кто сидел на трибунах… Знахарев тяжёлым взглядом смотрел на них через экран телевизора, и к его сердцу подбиралась тихая грусть. Половина этих генералов, полковников и прочих офицеров-«ветеранов» только родились во время войны или за пару лет до неё. Зато как обвешены! И Кёнигсберг они брали, и Ленинград отстояли! Неужто во снах? Да и сами эти медали смотрелись на них настолько странно, что, видимо, понимая это, они прятали их за грудой прочих юбилейных и общественных наград. Всё равно ж народ не поймёт, а лишь подумает, дескать, какой перед ними герой сидит! От таких мыслей Знахареву невольно становилось тяжко на душе, и он решил не думать об этом. Всё равно ситуацию он не мог исправить. Лучше переключить свой взор на участников парада – на солдат – тем более их-то сейчас и показывали.

Молодые лица курсантов. В глазах усталость от бесконечных репетиций и радость за то, что это кончилось и теперь они на главной площади страны. Столько сосредоточенности и напряжения в их виде. Ещё бы! Командир, небось, уже раз сто пригрозил наказанием за любую оплошность, так тут, вдобавок, тысячи камер смотрят за ними да транслируют на весь мир!

Знахареву вспоминался июнь сорок пятого, когда фронты вели на парад. Солдаты и офицеры радовались, будто маленькие дети на свой день рождения, даже дождь и стёртые в кровь ноги на тренировках, не могли омрачить их ликование! Это была их Победа. Их парад. Их триумф. И каждый мечтал хоть одним глазком увидеть товарища Сталина, что вдохновлял всякого бойца на новые подвиги во имя Победы. Пусть потом, когда прошли годы, имя вождя всячески очерняли, подвергали сомнениям и критике, для того поколения Сталин остался святым. Был он, по-своему, свят и для Знахарева…

Между тем, в телевизоре снова появилась почётная трибуна, на которую поднимался президент со своей «свитой». Гости вставали, пожимали ему руку, о чём-то коротко беседовали и учтиво кивали, видимо, в ответ на поздравление.

«Да уж, – подумал ветеран, – раньше душевнее было…»

Его снова накрыло некое чувство несправедливости из-за того, что его приглашение отменили.

«Может оно и к лучшему, – снова подумал он. – Лучше спокойно телевизор смотреть, чем сначала две недели карантина отсидеть непонятно за что, а потом пожимать кому-то там руку… Вон, Брежневу пожал лет пятьдесят назад – и ладно. Достойнее вышло, чем сейчас…»

Тем временем, парад уже начинался. Диктор на всю Красную площадь объявлял о начале и комментировал всё то, что происходило на брусчатке. Знахарев смотрел на это со странными чувствами. С одной стороны, ему было тепло и трепетно на душе, что о подвиге его поколения не забывают, что дань уважения традициям отдают. А с другой стороны… в годы его молодости и зрелости 9 мая не отмечали с таким размахом, но всё было душевнее, и все были счастливы. Сам он был уверен в завтрашнем дне, знал, что Родина его не оставит и не забудет, что он, в конце концов, – ветеран войны, а значит к нему уже другое отношение везде. Теперь же… остался только дорогущий парад с парочкой образцов новой техники, да красивыми солдатиками, которые, как известно, словно лошади на свадьбе – морды в цветах, а задницы в мыле….

От таких мыслей Знахареву было тяжело смотреть на это, но он ждал. Ждал, когда камера снова покажет трибуну, надеясь увидеть хоть кого-то из знакомых – настоящих ветеранов.

Вот, прошла знамённая группа, из Спасских ворот выехал министр обороны в парадной форме, похожей на ту, что была тогда – в сорок пятом.

«Неужто Жуковым себя мнит? – подумал Знахарев. – Хотя, чего уж тут? За неимением ничего лучшего своего, проще взять чьё-то хорошее, но старое и забытое. Но не всеми забытое…»

Ему вспомнились старые – советские – парады. Как из этих же ворот, в разные годы, выезжали боевые маршалы. Настоящие отцы-командиры, которые все, как один, трепетали за своих солдат и отстаивали их перед бюрократией партии. Да, быть может, и были какие-то огрехи, да, быть может, не все были популярны в народе, но, во всяком случае, это были настоящие люди своего дела, а не чиновники в красивых погонах….

Между тем, министр закончил объезд парадных расчётов и взошёл на трибуну на доклад президенту.

Началась речь.

Знахарев не вслушивался в слова, ибо заметил, что из года в год всё повторяется лишь с незначительными изменениями. Он вглядывался в лица на трибуне, которые то и дело выхватывал объектив камеры. Какие-то странные генералы, полковники, просто старики в пиджачках с наградами, которым на вид-то лет семьдесят было. «Неужели нас совсем не осталось?» – грустно подумал ветеран.

Он не стал дальше смотреть на парад. Ему было больно на душе. Знахарев вынул из шкафа свой парадный пиджак, на котором в несколько рядов висели его награды – и боевые, и трудовые, и юбилейные. Хоть многие из них и потемнели от времени, но всё также поблёскивали в лучах солнца.

Ветеран вышел на улицу, залитую теплом. Он шёл медленно, немного прихрамывая, опираясь на свою трость, с которой не расставался вот уже двадцать с лишним лет.

Знахарев сначала хотел было пойти к Большому театру, как делал раньше, однако, на ходу задумался. «Зачем же идти туда? – рассуждал он. – Всё равно никого не найду из своих.» В его глазу выступила слеза, которую ветеран не стал смахивать. На душе было тоскливо. Остроухов умер ещё в девяностых, не выдержав распада той страны, которой служил пятьдесят лет. Сын его погиб в огне чеченской войны. Безрукова не стало пятнадцать лет назад, и то, потому что в его небольшом домике в Калуге отключили отопление. Старик просто замёрз заживо. Про Донцова можно было и не говорить. Разбился ещё в пятидесятых во время учебного полёта… «Почему же я ещё живой? – задумался Знахарев. – Я-то кому нужен? Или я просто тот, кто помнит правду? Один из немногих…»

С этими мыслями он брёл по Кутузовскому проспекту, решив прийти хотя бы к Вечному огню. Прохожие не обращали на старика особого внимания, погрузившись в экраны своих телефонов. Лишь редкие из них, завидев ордена на его груди, замедляли шаг и говорили слова благодарности. Несколько рослых парней даже остановились пожать ему руку. Знахареву стало немного легче – значит, всё-таки, помнят. На его лице появилась лёгкая улыбка.

Он вышел к Киевскому вокзалу и почувствовал, что устал. Нога, на которую хромал совсем разболелась. Немудрено – девяносто семь лет – это не двадцать, и даже не шестьдесят, когда ещё можно было худо-бедно бегать. Спасибо, что вообще ещё ходит.

Знахарев присел на одну из скамеек, смотря по сторонам. И тут, он увидел неподалёку старика у входа в метро. Тот стоял, опершись на свою трость, а во второй руке держал кусок картонной коробки с кривой надписью: «Всё по 500 руб.», на которой висели… его награды…. Знахарев уже плохо видел, однако, кое-как различил ленты орденов Славы и медалей за освобождения городов Европы. Ему стало дурно, в глазах помутнело.

Он вспомнил, как точно так же, лет двадцать назад, увидел на улице Безрукова, что продавал свои ордена и медали. Когда завидел Знахарева, то, видимо, застеснялся и поспешил уйти, но тот остановил его. Безруков на расспросы и непонимание товарища тогда ответил лишь: «А что мне награды? Мы с женой с голоду помираем! Работы-то нет! За хату платить нечем! Кто ж про нас вспомнит-то? Кто поможет? Нехитрое дело получается, Андрюш, мы страну с тобой спасали – вот те благодарность, а!» Знахарев тогда сам не мог похвастать лишними деньгами, ибо сам жил впроголодь, однако, награды свои не распродал. Безруков же с тех пор даже к Большому театру не приходил – стеснялся. Затем и вовсе умер….

«Что же, чёрт возьми, такое творится со страной, а?» – недоумевал Знахарев, медленно поднимаясь. Ему хотелось подойти к этому старику и дать хоть немного денег, но… он всё ещё не мог похвастать лишними… с экрана телевизора и высоких трибун ему обещали чуть ли не золотые горы, на деле же он продолжал жить на тридцать шесть тысяч в месяц, которых, в принципе, хватало, но с каждым годом подъёма цен и инфляции их мизерность ощущалась всё больше….

Знахарев шёл к мосту, за которым виднелось здание МИДа. Там он снова рассчитывал присесть передохнуть. Но тут рядом с ним остановилась машина, боковое стекло отодвинулось и показался мужчина лет пятидесяти:

– Дедушка, что ж вы идёте-то? Давайте подвезу! Садитесь!

Он открыл дверь и жестом пригласил ветерана внутрь салона. Знахарев немного колебался, но сел на место рядом с водителем.

– Тяжело же ходить, наверное? – говорил мужчина.

– И то так, – ответил Знахарев. – Спасибо вам! И в правду, тяжеловато…

– Да это вам спасибо, что мы живём сейчас! – улыбнулся водитель. – Вас куда подбросить?

– К Вечному огню, если не трудно.

Лицо мужчины помрачнело.

– Эх, дед… не пускают туда нынче никого… даже вашего брата – ветерана. Сейчас главный со своей свитой возложит цветочки только и всё – ворота захлопнут – никого не пропустят легавые.

– Неужели? – удивился Знахарев.

– О! А вы как думали? Сейчас же весь этот идиотизм с эпидемией и прочим. Типа берегут стариков и так далее. Попробуете пройти – побьют же!

Знахарев не понимал, что происходит.

– Ну, хоть, посмотреть-то на него можно? – спросил он.

– Думаю, да, – ответил водитель, трогаясь с места. – В конце концов, не звери же там охраняют!

Они ехали по переполненным дорогам Москвы, то и дело стоя в пробках. Мужчина иногда расспрашивал ветерана о прошлом, тот охотно отвечал, всё-таки, хоть с кем-то можно поговорить, когда даже телефон изо дня в день молчит.

Наконец, машина остановилась на Арбате.

– Дальше, Андрей Николаевич, только пешком, – сказал водитель, которого звали Георгием. – На машине не пробьёмся. И так перекрыто, а для машин – вообще…

– Спасибо, Георгий, что подвёз! – улыбнулся Знахарев, открывая дверь.

– Да это вам спасибо, Андрей Николаевич! С праздником вас!

– Спасибо!

Ветеран кое-как вылез из машины и побрёл в сторону Александровского сада.

Он шёл, присаживался, когда уставал, и снова шёл. Медленно, хромая, потея на жаре, но всё равно шагал. Его подгоняла мысль, ставшая маяком по жизни – «до Берлина пешком дошли, а тут всего – ничего».

Кое-как Знахарев всё-таки добрался до закрытых ворот, где стопились люди с гвоздиками, а путь им преграждали отряды полиции и солдаты ФСО. Народ кричал, ругался на бойцов, а те лишь молча стояли, не пуская никого к Вечному огню, хотя президент со своей компанией уже давно удалился в стены Кремля, а на гранитном помосте лежали свежие цветы и венки, оставленные делегациями.

Знахарев смотрел на всё это, а из глаз его по дряблым щекам катились слёзы. Он не понимал, как такое получилось? Как это людей, что помнят о подвиге своих отцов и дедов не пускают почтить их память? И как это его – человека, бравшего Берлин, не пустят, чтобы вспомнить о своих товарищах? Старые руки задрожали, а больная нога стала подкашиваться. Он вышел из толпы, ища глазами скамейку и, увидев первую попавшуюся, присел, тяжело дыша. Праздник Победы у него отняли….

Тем временем, в одном из залов Кремля вовсю гремел банкет. Он не был таким, как семьдесят с лишним лет назад, а намного грандиознее: разнообразие вин и прочего спиртного, народные блюда из отборнейших и дорогущих ингредиентов, а также невероятное количество гостей, которые были кем угодно, но не людьми, ковавшими Победу на поле боя или в тылу. Это были «наследники». «Наследники» стояли вдоль длинных столов, накрытых белоснежными скатертями, одетые в дорогие итальянские, американские костюмы или в военную форму, чем-то напоминавшую ту самую – из сорок пятого.

На весь зал разнёсся тост: «За нашу Победу!», на который последовало всеобщее ликование и звон фужеров и бокалов. Сейчас им можно было говорить так, ведь не было в зале ветеранов, способных сказать, что, мол, Победа это не ваша, а наша – помните об этом. Сейчас можно было пировать, осознавая, что, во всяком случае, для присутствующих гостей праздник удался на славу!..

# Примечания

1

– Ребята, полезайте пока наверх, а я здесь постерегу. (Укр.) (Пер.авт. В.О.)

2

– Они там! Быстрее! (Нем.) (Пер.авт. В.О.)

3

Здесь упоминаются награды времён Великой Отечественной войны: медаль «За отвагу» и «За оборону Кавказа». (Прим.авт. В.О.)

4

Здесь упоминается награда времён Великой Отечественной войны: орден Богдана Хмельницкого (в трёх степенях) (Прим.авт. В.О.)

5

«Фенюшка» – осколочная граната Ф-1 на сленге военнослужащих РККА. (Прим.авт. В.О.)

6

– Господин фельдмаршал! Мы убрали с машины Крымский щит – наш символ победы…. (Нем.) (Пер.авт. В.О.)

7

Панцерфауст – немецкий одноразовый гранатомёт образца 1943 года. (Прим.авт. В.О.)

8

Унтер-ден-Линден (нем. Unter den Linden – «Под липами») – улица в Берлине, неподалёку от здания рейхстага. (Прим.авт. В.О.)