# Пропавший хворост

Роберт Оболенский

Минула тотальная война, главным врагом стал холод. Герой рассказывает детям о зиме, которую прозвали "крысиной". Но вот в землянку возвращается мать, а герой уходит к утесу, размышляя о новом дне и грязном промысле. Одно его греет, мысль, что как бы не было трудно, а жизнь – она всегда найдет выход.

Холодный свет лампы падал на лица, дети сидели разинув рты, а я подытожил:

– Так мы с вашим отцом и встретились, – закончив историю, потрепал младшего по волосам и потянулся к диодной лампе над кроватью.

– Но дядя, Энди, – надул губы младший из братьев, – а как…

– Да, а что вы делали потом? – перебил его старший.

– Потом расскажу, а на сегодня всё. Спать! – сказал я и выключил свет.

В дверях остановился, две пары глаз горят огнем: да спать вы точно не будете.

– Значит, хотите еще одну байку на ночь?

– Да-да! – вскрикнул младший из братьев и тут же притих, когда старший больно ткнул его локтем в бок, а я приложил палец к губам и, тихо шикнув, присел на край кровати.

Поправил одеяло, обвел застывшие лица взглядом и начал рассказ:

– Это было задолго после всполохов на горизонте и громоподобного рева с небес.

– После падения бомб?

– Угу, – кивнул я старшему и продолжил, – прошло два года, ушла копоть с небес и пришла стужа. Наступила долгая зима, которую мы прозвали крысиной.

– Почему так? – нахмурил брови младший.

– Не перебивай, – толкнул его старший.

– Будете ссориться, я рассказывать не буду, – пригрозил я.

– Нет-нет, – взмолились дети.

– Хорошо, тогда лежите спокойно и слушайте.

Натянув одеяло до самых ушей, они замерли в ожидании, а я начал сначала:

– Всполохи огня на горизонте и громоподобный рев, всё это в прошлом. Шел 2089 год от рождества Христова и, что куда более важно – третья зима, которую на острове прозвали крысиной. Это не научный термин и не шутка, просто факт. Ведь в первые года после ушли все запасы продуктов, что оставались от прежнего мира, позже съели и кошек с собаками. А к третьей зиме перешли на отлов крыс, которые в невиданном изобилии сновали по некогда великому поселению, что располагалось между рекой Гудзон и проливом Ист-Ривер.

– А как же вода, пришедшая на землю? – глядя на меня снизу вверх, прошептал старший из братьев.

– Именно так, – кивнул я и подсел к ним ближе, – и вода тоже.

– А что вода? – поднялся на локтях младший и в ожидании широко раскрыл рот, словно был на приеме у дантиста.

– Вода пришла, – сказав, я обернулся.

В просвете под дверью было видно, как преломился свет, наверно, их мать вернулась.

– Дядя Энди, а что с водой? – потянул меня за рукав младший.

– Ах да, – я тихо кашлянул в ворот. – На первый год с большой воды пришли волны, размеры их были невиданные. Они обрушивались на берега, сметая всё на своем пути, а уходя, оставляли за собой разруху и осколки того, что за всю историю в океан когда-то попадало. К Третьей зиме они стихли, но от великого города осталась лишь малая полоска суши, всё остальное смыло, затопило или исчезло в костре былой войны. Город тот назывался Нью-Йорк, полоску суши в былые года звали Манхеттен.

– Какое-то дурацкое название, – скривился старший и тут же нырнул под одеяло, когда я погрозил ему пальцем, предвещая щелбан.

– И мы так считали, – улыбнулся я, – потому так его уже давно никто и не называл. Новых названий была масса: наши звали его Селедкой, китайцы Драконом. Другие общины, вероятно, по-другому, но с ними мы мало общались. Разве что с евреями из Театрального района, которые заняли всю площадь Таймс, и мало что общего имели с театром, кроме названия.

Вновь улыбнувшись, я продолжил:

– Но не о том речь. Главное, что некогда густонаселенный остров теперь опустел, и лишь редкие очаги жизни наводняли стены его величественных зданий. Каждая из общин занималась своим географически обусловленным промыслом. Но как бы ни менялась погода на острове, неизменным было одно. Евреи торговали, китайцы мухлевали, а мы с моим партнерами Ринатом и Копченым занимались поставками хвороста.

Увидел вопрос в глазах и тут же уточнил.

– Хворостом и горючкой называли всё, что способно гореть, но особенно ценилось натуральное дерево, – кашлянув, прикрыл рот ладонью и сглотнул сгусток.

А про себя подумал: «Кажется, опять регресс болезни начался».

– Нам мама о них не рассказывала, – нахмурил лоб старший.

– Это было задолго до нашего с мамой знакомства, – коротко ответил я и продолжил, – основная сложность в добыче хвороста таилась в его расположении. Тут я позволю себе историческое отступление.

– А что такое зима? – широко зевая, спросил малыш Джеки и, сладко потянувшись, устало опустился на подушку.

– Это когда снег идет и очень холодно, – уточнил я.

– Как утром, когда съедобная вода на траве?

– Нет, намного холоднее.

– Не, на острове так холодно не бывает.

– Что ты пристал к дяде Эндрю, он про другой остров говорит, – снова ткнул в бок младшего Брюс.

– Вопросы, это нормально, – сказал я. – Могу на каждый ответить, но тогда историю уже не расскажу.

– А где эта Селедка находится? – не унимался Джеки, потирая маленькими кулачками глаза.

– Тсс, помолчи! – шикнул на него брат и ткнул в бок так, что младший мигом проснулся и чуть подскочил на кровати.

А я улыбнулся, выдержав паузу, выслушал жалобу младшего и, не обращая на братские склоки внимания, продолжил:

– Так вот, отступление… В прошлом люди были помешаны на сохранении природы, экологии. Нет, не все конечно, сначала обеспеченные. Но в большинстве своем всё это было лишь на показ. Так или иначе, людей настолько заразили идеей экологии, что вся мебель, которую можно было встретить, была из переработанных отходов. Пластик, стекло, перечислять можно бесконечно.

– Но вы искали горючку, – подал голос младший, гордо вытянулся, задрав подбородок, так словно раскрыл тайну века. И тут же вздрогнул от шика старшего.

– Да, именно так, Джек. И самая лучшая горючка была в домах богатых людей.

– Почему? – надув щеки, спросил младший и покосился на брата, но тот лишь устало покачал головой.

– Так как только они могли позволить себе мебель из настоящего дерева.

– А где эти богатые жили? – стараясь говорить тише, спросил старший.

Накинув на плечо плед, я вновь глянул на просвет под дверью. На кухне слышен был звон перебираемой посуды, а тень их матери нет-нет да мелькала мимо двери. Приложив палец к губам, я дал братьям знак, и те мигом залезли под одеяло.

– В этом вопросе и кроется сложность. Ведь богатые жили в башнях, размер их был неописуем, а верхушки терялись в облаках. Вообще, заселенную довоенными людьми башню, можно как торт разделить по слоям. На подложке жили самые бедные – первые десять-двадцать этажей. Выше в начинке, уже побогаче. А вот нужная нам горючка была у богачей возле самых небес – этаж восьмидесятый, а порой и дальше – за сотый и более.

– Ух, ты! – лицо старшего вытянулось от удивления.

– Прям как вишенка, – вторил ему младший.

– Да, Джек, – кивнул я глядя на младшего, – и до этой вишенки было ой как нелегко добраться. Но мы свое дело знали. У Рината была карта, на которой мы помечали все свободные от горючки дома крестом. А у Копченого был блокнот с распечатками из архивной клиентской базы их строительной компании и конкурентов, – я тут же понял, что сейчас польются вопросы и поспешил приложить к губам палец.

– Так мы и работали, отмечали красной линией маршруты к домам с горючкой на карте, а крестами помечали уже ободранные. Обдирали – это не только термин, но и полное описание работы. Всё было так. Найдя нужный дом, мы прятали наши сани рядом, поднимались по лестнице на нужный этаж, а когда находили горючку, бросали ее прямо из окна на улицу. Потом спускались, собирали всё в сани и везли в нашу общину.

– Дядя Эндрю, – прошептал Брюс, – так почему обдирали-то?

– Иногда это была мебель, но часто приходилось отдирать деревянные панели с пола и стен, – так же тихо ответил я. – С мебелью было проще, она разбивалась при падении, и легко было собрать горючку, а вот выброшенное по частям надо было порой собирать по всей улице.

– Наверное, у вас было много врагов или… – Брюс замешкался, подбирая слово.

– Да, конкурентов у нас было в достатке, но не о том речь. Главное, это горючка, Брюс. Ободрав этаж, мы наполняли сани и шли торговать. Что-то разменивали у китайцев на готовую еду и необходимые в деле товары. Но большую часть оставляли на обогрев и торг с евреями с Таймс.

– Китайцы – это в Панту? – нахмурил лоб старший.

– Да. А откуда ты знаешь?

– Мне мама рассказывала, – гордо ответил Брюс.

– Что такое Панту? – спросил уже полусонный Джек.

– Так китайцы назвали район… – начал отвечать я, но щелкнул дверной замок, и в комнату вошла их мать.

Я не стал участвовать в детских спорах и быстро ретировался на кухню. Выкурил одну или две, пока она их укладывала. Налил себе Поповки на два пальца и тихо цедил. Вскоре дверь вновь щелкнула механизмом, и Элизабет аккуратно прикрыла за собой дверь в комнату сорванцов.

– Уложила?

– С трудом, – сухо отрезала она и, поправив платье, спросила, – опять рассказывал им старые байки?

– Им полезно знать историю.

– Знаю я твои истории, Андрей, на сказки они мало похожи.

– Эндрю, – поправил я.

– Как скажешь, но давай ты не будешь торопиться с правдой, они еще дети, и я не хочу лишать их детства, – указав на меня пальцем, уточнила их мать, – особенно из-за твоих сказок на ночь.

– Какой мир – такие и сказки.

– Они малыши еще, Эндрю.

– Эти малыши скоро вырастут и в море со мной ходить будут. И чем больше знать будут, тем больше шансов у них выжить.

– И какая это уже кружка? – составляя вымытую посуду на сушку, спросила она невзначай так, как могут говорить это только женщины.

– Кажется, третья, – потупившись в бокал, я добавил, – за вечер.

– Не боишься отравиться?

– А это не Симоновка, я у этого мудака больше вообще ничего брать не буду, – затушил бычок в пепельнице из обрезка консервной банки и подлил себе еще на два пальца.

– А на Поповку откуда?

– Компас запасной разменял.

– А не щедро?

– Там не одна бутылка была.

– Ясно, – ответила она и, более не произнося ни слова, пошла к себе в комнату.

– Скоро достроят новую землянку, и тогда съеду, – сказал я ей вслед, а она лишь молча кивнула и прикрыла за собой дверь в спальню.


Скорее бы море стихло, вроде только неделя прошла на земле, а уже засиделся. Ох, эти мысли, устал – подытожил я, налил еще на два пальца в стакан и закурил.

За окном протяжно выли ветра, казалось, порывы усиливались с каждым разом, зло хлопали в затянутое пленкой окно, пробуя землянку на прочность без устали. Представив, какой там сейчас холод, я невольно вздрогнул и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Отхлебнул из стакана и невольно вспомнил тот, канувший в историю день, когда я от голода ослаб настолько, что даже легкий мороз пробирал до костей. А я волок за собой по рыхлому и мокрому снегу груженную горючкой байдарку, что служила нам санями.

Дальше трех шагов ничего не видно, так силен был буран. Помню, как дойдя до пересечения с Бауэри со Спринг, забрался вглубь полуразвалившегося дома и, запорошив байдарку снегом, спрятался в подсобке некогда известного мне магазинчика по ремонту шмотья, от которого ныне ничего и не осталось, кроме красного кирпича, да так мною любимого округлого угла дома, что в причудливом архитектурном ансамбле тянулся от второго до четвертого этажа, и со стороны напоминал элемент крепостной башни.

Пыль, поросшие инеем швабры, и я на коврике из сбитого в кучу серого рванья.

Где сейчас Копченый с Ринатом? Может на высотке застряли. Или вовсе затерялись в буране?

Подложив под голову одно из треснутых пластиковых ведер, и не заметил, как провалился во мглу. Проснувшись, долго толкал дверь, снега намело так, что завалило по пояс. Дверь не поддавалась, пришлось сорвать ее с петель и ползком к байдарке. А как откопал, нацепив на себя упряжь, прорывался в сторону Панту.

На небе звёзды, в каждом окне мгла. Тишина такая, что страх берет. Когда идешь, кажется, что кто-то прямо за спиной. Оборачиваешься, кашляешь. Белый всполох вырывается изо рта, и слышно как отзвуки кашля эхом гуляют по улице. Сил нет, снег схватился от мороза. Рвешь сугробы, клянешь себя за оставленные у парней снегоступы и содрогаешься от каждого своего шага. Хруст от них такой, что аж в ушах звенит. А в голове лишь одна мольба ходит кругом: «Лишь бы никто на хвост не упал, след не заметил».

Пройдя пересечения с Брум, я резко встал на месте, прислушался. Редкие снежинки падают с неба, с залива набегает на город туман, извещая о скором потеплении. А я стою как вкопанный, тревожно вслушиваясь во мглу. Слышу, как хрустит, и уже в душе знаю – не эхо это и не мираж.

Обернувшись, вижу двоих, идут прямо по следу – между нами жалкие десять метров. А вот и третий показался из-за угла: глаза голодные, лица осунувшиеся, одежда – сплошные лохмотья, сшитые невпопад лоскуты да тряпье, висят на них как на вешалках. Стараясь создать преграду, я встал правее лодки, нащупал на поясе нож, а в кармане револьвер с пустым барабаном.

Нет, лучше топорик, и тут же вспоминаю что он под брезентом в дальнем конце лодки.

– Может, договоримся? – голос у меня сиплый, словно не мой.

– Ботинки и Куртку снимай, – сказал тот, что слева.

– Хорошо-хорошо, – начал я было говорить, как вдруг издалека послышалось конское ржание, а топот вздымающих снег копыт глухим эхом пронесся по запорошенной снегом улице.

Мы замерли в ожидании, ржание повторилось, и словно из призрачной дымки появился идущий отточенной рысью всадник. Крепко сбитый, кожа черная как смоль, а губы синие от холода. Гнедой жеребец с легкостью прокладывал себе путь сквозь сугробы, а я не мог поверить глазам.

Лошадь – живая. Кажется, были слухи, что три лошади остались у охранявших Бродвей полицейских, но я всегда думал, что это лишь байки.

Мои незнакомцы удивились не меньше меня и заметно напряглись, когда всадник, словно и не замечая нас, прошел мимо, но в последний момент передумал, развернул коня и, обогнув нас, обратился четко поставленным голосом:

– Что вы тут делаете?

– Общаемся, – ответил тот, что слева от меня, а двое других невинно помялись так, будто мы давние друзья и просто мило гуляем в прекрасный час полной луны.

– А с виду и не скажешь, – сплюнув под ноги, обвел нас взглядом, махнул рукой на байдарку, – чья лодка?

Я поднял руку, и он тут же спросил:

– Из чьих будешь?

– Мусорщик с Блумфилд, – ответил я и тут же кивнул на пришлых, – они не со мной.

– Далеко ты от поста Блумфилд забрался.

– Я рейсом до Панту, там обмен и к вашим евреям на Таймс.

Всадник ничего не ответил, лишь оценивающе взглянул на лодку, на меня, на тех троих. Ударил пятками по бокам коня, вклинился между мной и парочкой справа, и, развернув коня, оттеснил их в сторону третьего.

– А вы из каких? – и в голосе его чувствовалась сталь.

– Из шептунов с Центрального вокзала, – ответил один из них, когда под напором коня их сбили в кучу.

– Вам запрет на посещение Панту вынесен, – всадник постучал двумя пальцами по рожку седла, и рука легка на бедро с кобурой.

– Да заплутали мы, босс, – поведя руками, сказал один из них, понимая, к чему всё идет, а второй в унисон ему подпел: – Метель та вон какая!

И третий за него закончил:

– Тут заблудиться как на два пальца…

Закончив, троица заговорщически переглянулась.

– И никто про комендантский час не слышал на тракте, да? – и не ожидая ответа, всадник сам за всех ответил, буркнув: – Ясно, – качнул головой и оттеснил конем троицу еще дальше от лодки.

А я, пользуясь моментом, подхватил вожжи своих саней и поспешил прочь. Услышав голос, обернулся. Про меня на время забыли: всадник оттеснил троицу к углу дома, там посреди сугроба стоял в объятии снега одинокий зеленый столб с давно потерянными указателями.

Самый тощий из троицы, нервно вертел головой, второй, насупившись, опустил голову к груди, а черные глазки метались по сторонам, как искры в забитой сосновыми дровами печке. Лишь главный из них, хоть как-то пытаясь держаться, говорил:

– Да, мы уходим, шеф. Давай миром договоримся?

– Чего сказал, миром? А ну руки на виду, – достал револьвер, – к столбу живо.

– Да брось, шеф, – взмолился один из них с четким восточно-европейским акцентом в речи.

– К столбу, сукины дети.

– Спокойно-спокойно, идем, – выставив перед собой руки, твердили они и тряслись то ли от холода, то ли от страха.

– Высунули языки.

– Чего?

– Языки высунули, шваль, – гаркнул всадник, подавшись вперед.

Револьвер лег на луку седла, конь фырчал и вздрагивал, но держался смирно, а пар вырывался из ноздрей, словно огонь из сопел.

– Лизнули столб, быстро!

Спорить представившиеся шептунами не стали и повинуясь приказу, намертво прилипли языками к столбу с сорванным дорожными указателями. А я более не стал пытать судьбу и поспешил в сторону Панту. Не знаю, что с ними было дальше, выстрелов я не слышал, а все прочие действия меркли в сравнении с хрустящим под ногами снегом.

Он нагнал меня спустя два квартала, преградил конем путь и вежливо, но настойчиво спросил:

– Разрешение на сбор горючки есть?

– У друга бумаги.

– А друг где?

– У тех троих спроси, может они знают.

– Кто еще сможет подтвердить?

– Ли Кван из ночлежки в Панту.

– Ладно, со мной пойдешь. Оставлю тебя в местном отделе.

Отделение полиции находилось в полуразрушенном здании бывшего азиатского отеля, что недалеко от главного департамента, который спалили еще в первую уличную войну. Да и полицией парней в тёмно-синем уже давно никто не звал, на слуху было лишь одно определение – Трасти. Доверенные лица, которые непонятно чему служили, но как-никак свой закон блюли и были охранниками спокойствия на территории между севером и югом.

Вестибюль переоборудован в дежурку, а номера в общие камеры и кабинеты. Всадник представился дежурному сержантом Эдвардцем и, сопроводив меня до местного обезьянника, ушел по своим делам, и более я его не видел.

Со мной за компанию сидело пару пьяных, один свежий труп, холод, вонь и вши. Безумно хотелось курить, я позвал жестом дежурного, стрельнул сигарету.

– Слушай, может, хорош фигней страдать, и отпустишь меня?

– Начальник смены придет и разберется.

– А он где?

– На вызове.

– Надолго?

– Гадюшник на Малбери знаешь?

– Типа того.

– Вот тогда сам и прикидывай, насколько их это болото затянет.

Так мы с ним и общались время от времени.

Спустя два часа я в четвертый раз запросил покурить, и меня вполне справедливо послали на все четыре и добавили:

– С такой горючкой, как у тебя, свой табачок иметь надо.

– Так у меня свой есть, в лодке остался.

– А что же ты раньше молчал?

– Так я вроде как за решеткой.

– Ага, – ухмыльнулся дежурный и, уходя к стойке и пряча улыбку, сказал, – дверь толкни.

И она оказалась открытой, я сказал: «Вернусь мигом». Счастливый побежал к выходу и в дверях обомлел.

– Лодка где? – спросил я, понимая, что всё верно понял с самого начала.

– На парковке у входа.

– Ага – промычал я, открыв рот и замер.

– Чего застыл-то?

– А ты сам посмотри, – закашлявшись, ответил я.

Дежурный подошел, и лицо его вытянулось от удивления поболее моего.

– А где эта? – спросил он, глядя на пустое место на парковке.

Обрывок цепи висел у столба куцым хвостиком, а парковку накрыло белесое свежайшее покрывало, без следов и прогалин.

– Где эта? Это ты меня спрашиваешь?

– Тут же ставили, – не услышав меня, пролепетал себе под нос дежурный.

– Вы куда, снегири, мою лодку дели?!

– За языком следи.

– За лодкой следить надо было, олухи.

– Не борзей, – сказал дежурный, придя в себя, поправив шапку и добавил, – черт, тут же ее крепили, сам видел.

– Да мне-то что. Кто сани у меня забирал, кто цепью к столбу приматывал?

– Ладно, не заводись, – отмахнулся дежурный.

– Что делать-то теперь?

– Запрос оставь.

– Найти сможете?

– Ну, лодку может быть, горючку уж точно нет.

– Кому заявление оставлять?

– Мне и оставишь, – буркнул дежурный угрюмо.

Исписав желтый бланк в пятнах, я вышел из участка, не помня себя, и вздохнул полной грудью, да так, что аж дыханье сперло, и я зашелся кашлем. Туман застилал улицу, снег хлопьями падал с небес, и луна едва освещала путь. Прошел по Бауэри на север, миновал освещенную красными фонарями закусочную братьев Нам. На душе кошки скребут, что и как делать – не знаю и, главное: «Что это вообще всё было?»

Хотелось есть, спать, курить. И обязательно выпить, но не так чтобы просто, а прям в калину – до беспамятства. Вновь нащупал револьвер с пустым барабаном и всем сердцем пожалел, что там ни одного живого патрона, ведь будь он, я знал точно, на что его пустить.

Вслед мне свист, я обернулся. Ринат с Копченым стояли под козырьком у недавно сгоревшего дома.

– Да быстрее давай, – крикнул мне Копченый, хищно озираясь по сторонам. И видя мою понурую поступь, добавил громче, – Андрюх, шевели поршнями!

– Вы где были?

– Долгая история, – цыкнув сквозь зубы, ответил Копченый. – Главное, хворост перехватили, уже даже разгрузились на базе у Сизого.

– А лодка?

– Спрятали, – гордо добавил Ринат с той самой татарской гордостью – когда получается что-то втихаря взять и не отдавать ничего взамен.

– Да, есть еще дело, – заговорщически улыбнулся Копченый.

– Какое еще? – устало спросил я, зная, что ничем хорошим вся эта история не закончится.

– Мы когда по следу тому шли, мясо у столба нашли.

– Можешь не рассказывать, – отмахнулся я и попросил огня.

– Так вот, мы его Ли Квану разменяли уже на пайки и дюжину патронов.

– И вот какое дело, – наклонился ко мне Ринат, – у желтого брата мы пару саней заприметили, такие же переделанные байдарки, как наша.

– Ты хотел сказать – моя?

– Ага, – повеселел Ринат и осклабился желтыми зубами, – как наша.

– Цыган, ну-ка скажи мне, что этот татарин мне предлагает, а то вот за милю чую, керосином от этого дела несет так, что аж не продохнуть.

– Да, нормально всё будет, Андрюх. Ты заяву написал? – потирая ладони, спросил Копченый.

– Цвет я указывал, – тут же ответил я, проигрывая комбинацию в уме.

– Ну вот и славно, – расплылся в улыбке Копченый и хлопнул меня по плечу.

– Ты вот с такими данными и возвращайся через полчасика в отдел, – играя бровями, тепло пропел Ринат. – А мы пока к Ли Квану – сани в долг выкупим. Ну а потом, сам понимаешь.

– Понимаю, – подмигнул я татарину, а Копченый от такого расклада расплылся в улыбке и присвистнул, показав недостающий зуб на месте шестерки.

***

Ветер хлестанул по затянутому пленкой окну и воспоминания растворились в памяти, как и полбутылки Поповки. Я затушил бычок в обрезке банки, улыбнулся и вновь оживил в памяти лицо дежурного, когда явившись через полчаса в отдел, я дал наводку на лавку Ли Квана. Вспомнил вновь ту ночь, последующий переполох в Панту с облавой и последующим расстрелами за людоедство. И как наша троица стала единственными владельцами трех саней да без долгов. И как никогда прежде, ели мы досыта и работали без передышек, пьяные от усталости, но свободные в своих делах настолько – насколько человек в то время вообще мог быть свободен – дыша полной грудью.

«Да, было время, – подумав, тут же еще раз вспомнил лица всех друзей и врагов, – было и прошло».

Допил бокал, убрал пузырь за пазуху и поднялся. Выйдя из дома, аккуратно прикрыл за собой дверь. Шел к утесу, вокруг тишина – мгла. Вдали едва заметны разбросанные по долине землянки. В одних еще горит свет, другие сливаются с ландшафтом долины, и только проблескивающая луна нет-нет да играет бликом на затянутых пленкой окнах.

Ветер бьет в лицо, гонит рябь по заливу. А я иду с булькающей в так шагу бутылкой, хлещу из горла, и останавливаюсь у кромки обрыва. Вижу, как лунная дорожка стелится по водной глади, и сквозь Солнечные столпы уходит к большой воде знакомый буксир.

«Куда это Фёдорыч намылился в такую погоду, неужто рыбзавод с рейса вернулся? – отхлебнул из бутыли, брага обожгла горло и углями упала в пустой желудок. – Скорей всего так, – бросил взгляд на оставленную позади землянку. – Значит, будет вам рыба, а я наконец-то в море уйду».

***

Поутру был на причале, барометр успокоился и я готовил свой бот к выходу. На перекуре лежал на баке, полуденное солнце грело кожу, а я наблюдал, как после вестей о возвращении рыбзавода ожил поселок. Одни торопливо семенили к причалу, в сетках гремят пустые трехлитровые банки – отмыты от былого улова и готовы к обмену. Другие, обменяв пустую тару на закрученную в банки рыбу и припасы с большой земли, пыхтят под весом, да держат путь к дому.

В толпе я разглядел Эл с ребятней. Она толкала телегу с вымытыми стекляшками, мальчишки кружили рядом. Загасив бычок о палубу, я махнул им рукой, Эл лишь кивнула. А Джек с Брюсом уже неслись к моей лодке со всех ног. Я улыбнулся, бросил взгляд на рубку. В два прыжка оказался у руля, подхватил холщовку, в которую было завернуто давеча выменянное на компас ружье. Уложил в сундук, глянув на ребятню, подумал:

«Может она и права, не надо им пока о моем промысле знать, не хворост теперь добываю».

Прикрыв брезентом снаряжение для охоты, выскочил на причал и подхватил сорванцов на руки, закружив их на руках так, как когда-то кружил меня в парке Победы отец, которого я помню по своему далекому детству.

Ведь вопреки всему – жизнь продолжается. Вопреки всему…