Дикий Носок
Отстойник

Писательство – зараза похуже семечек. Стоит только однажды взяться за ручку и позволить своим мыслям свободно взлететь, как тяга к этому занятию становится неистребимой. И ты начинаешь хвататься за ручку всякий раз, когда твою голову осеняют умные (возможно лишь по твоему нескромному мнению) мысли.

Казалось бы, что такого я могу сказать читателям, чего бы они и сами не знали. Однако же, если Вы это читаете, значит могу.

На земле ежегодно бесследно исчезают тысячи человек. Они не становятся жертвой несчастных случаев, криминальных происшествий или стихийных бедствий. Они словно растворяются в воздухе при самых загадочных обстоятельствах. Что происходит с этими людьми?

Синьорина.

Синьорина Лючия Фантоцци исподтишка оглядела всех дам, стоящих на перроне в ожидании подачи поезда, и победно вздернула свой очаровательный носик. Определенно, она была самой хорошенькой. Да и не трудно это, право, если у тебя от природы вьющиеся каштановые волосы, тщательно уложенные в прическу «Помпадур» (и без всяких щипцов, надо заметить), тонкий, аристократичный носик, широко распахнутые карие глаза и нежно-персиковая, бархатистая кожа.

Даже напускная серьезность и неприступность не позволяли синьорине выглядеть старше своих цветущих восемнадцати лет. Сохранять благопристойную сдержанность долгое время Лючия не могла, уж больно была смешлива и любознательна. Да и кокетлива не в меру, за что часто ловила на себе неодобрительные взгляды солидных матрон. Да что они понимают, эти многопудовые, краснолицые, обильно потеющие или, напротив, сухие, желчные и морщинистые, словно старые кожаные перчатки старухи? Разве могла она не кокетничать, да не наряжаться? В рамках приличий, разумеется. Для неё это все равно, что перестать дышать. Совершенно невозможно.

Бросив демонстративно-небрежный взгляд на новенькие, изящные золотые часики – подарок от родителей на последний день ангела и предмет гордости, плотно облегающие сияющим браслетом запястье, синьорина переменила позу и притворно-озабоченно посмотрела в начало перрона. И, словно повинуясь её нетерпеливому взгляду, там показался поезд. Сверкая блестящими черными боками и попыхивая дымом из трубы, он медленно прополз мимо Лючии, таща за собой всего три вагона и остановился, тяжело вздохнув, будто старая кляча. Сравнение показалось девушке столь забавным, что она, не сдержавшись, по-детски хихикнула.

Поездка эта затевалась железнодорожной компанией в рекламных целях. Прогулка на поезде имела целью осмотр красот нового железнодорожного маршрута, в том числе главной его достопримечательности – нового, супердлинного километрового тоннеля – инженерного чуда 1911 г. Синьорина Фантоцци получила приглашение совершить этот вояж в числе сотни других гостей. Предназначалось приглашение, конечно, отцу – крупному чиновнику, но того подобные развлечения давно не интересовали. То ли дело Лючию. Большая часть её попутчиков была вполне респектабельной публикой, однако присутствовало и много журналистов. Они принялись что-то строчить в своих кожаных блокнотах лихо заложенными ранее за ухо карандашами ещё до того, как поезд тронулся с места. Отношение синьорины к журналистам было двойственным. С одной стороны, вели они себя порой чрезвычайно развязно и даже вызывающе, но с другой стороны, были преимущественно молоды, напористы и, в большинстве своём, обаятельны. Для восемнадцатилетней барышни аргументы более, чем весомые.

Синьорина Фантоцци чинно зашла в вагон и заняла свое место у окна. Двое молодых людей самого что ни на есть журналистского вида, расположившиеся через проход от неё, не скрывая восхищенных взглядов приподняли свои шляпы в знак приветствия. Настроение Лючии, и так приподнятое, улучшалось с каждой минутой. Ох, пожалуй, мама была права, не стоило так затягивать корсет. Он чересчур сдавливал бедра и мешал сидеть. Но не беда. Зато талия – просто загляденье, двумя руками обхватить можно. Кто ещё из дам в вагоне может похвастаться такой? Да никто.

Поскольку было ещё утро, то одета синьорина Фантоцци была в сдержанно-элегантном стиле, который сама она находила скучноватым: шелковая блуза цвета слоновой кости с вышитым мелкими жемчужинками воротником-стойкой и кружевными вставками на рукавах и клинообразная синяя юбка. По новой моде подол у юбки был коротким и заканчивался чуть выше лодыжек, выставляя на всеобщее обозрение новенькие туфли с каблуком-рюмочкой и маленький кусочек изящных ножек. От этой моды Лючия была в восторге. Ведь юбка всегда могла взметнуться от резкого порыва ветра, например, и открыть постороннему (заинтересованно-мужскому, разумеется) взгляду, о ужас, безупречно стройные икры ног. У синьорины дух захватывало от такой перспективы, а в животе, в предвкушении подобного «несчастного» случая, порхали бабочки. Да и в дождь подол не намокал в лужах. Дополняла её туалет шляпа – широкополая, синяя в тон юбке, всего с одним ярко-синим, большим пером (утро ведь).

Уже после того, как публика расселась, удовлетворенно крякнув, на мягких диванах, а мужчины сначала открыли (душно), а потом закрыли (сквозняк) окна в вагон вошла пара. В синьоре не было ничего необычного – летний костюм, шляпа, часы в жилетном кармане и солидная трость. А вот синьора одета была в высшей степени нелепо. Настолько нелепо, что синьорина Фантоцци, мгновенно позабыв про хорошие манеры, захлопала пушистыми ресницами и вытянула и так длинную шейку, дабы не упустить ни одной детали её наряда. Полосатое, серо-бордовое платье дамы, украшенное брошью под горлом и массивной пряжкой на талии, в районе коленей словно бы перехватывал ещё один пояс шириной в две ладони. Узкая юбка так сильно стягивала колени дамы, что передвигаться она могла лишь мелкими шажками. Поэтому, пока пара не спеша добиралась до своего места, рассмотреть наряд модницы, дополненный чересчур широкополой шляпой, успели все желающие.

Безусловно, это был Поль Пуаре, безошибочно опознала создателя этого безвкусного творения Лючия. Она уже видела подобные модели платьев в журналах, но наяву лицезреть не приходилось. Вывод её был окончателен и бесповоротен – она подобную нелепицу не оденет ни за что на свете. Жертва моды, между тем, с трудом устроилась на диванчике напротив, и синьорине Фантоцци пришлось старательно прятать глаза либо увлеченно любоваться видами за окном, только чтобы не пялиться самым неподобающим образом на даму.

Паровоз дернулся назад, дал протяжный гудок и тронулся. Дым густо повалил из трубы тем больше, чем быстрее набирал ход пожирающий бездонной топкой уголь паровоз. Путешествие и впрямь оказалось чудесным. Ясный, летний день (как и почти любой другой летний день в Италии), неизвестно как просочившийся в вагон легкий ветерок, шевелящий перо на шляпе, молодые люди, то и дело бросающие на неё красноречивые взгляды. То один, то другой молодой человек, проходя мимо, непременно пытались поймать деланно-безразличный взгляд Лючии, улыбнуться и приподнять шляпу в знак приветствия в случае удачи. Синьорина сияла, как ограненный алмаз, старательно пряча улыбку.

На подъезде к тоннелю поезд сбавил ход, а пассажиры прильнули к окнам, намереваясь изнутри хорошенько рассмотреть инженерное чудо. Как на грех, откуда ни возьмись поезд окутал молочно-белый туман. Он на глазах становился все гуще и непроницаемей, напоминая кисель. Свет снаружи померк. Поезд словно въехал в гигантскую креманку с молочным желе. Не видно было ни земли, ни неба, вообще ничего. В вагоне раздались недоуменные возгласы пассажиров. Туман, между тем, начал заползать в вагоны поезда через приоткрытые окна. Он падал на пол, наподобие ваты и начинал разрастаться, поглощая сначала ноги, а потом тела впадающих в панику туристов.

Лючия подобрала юбку и приподняла ножки над полом. Но уже через несколько минут пока ещё более изумленная, нежели испуганная барышня с трудом различала силуэт сидящей напротив дамы. А еще через мгновение она вдруг оказалась в одиночестве. Просто чертовщина какая-то. Впавшие в панику пассажиры начали кричать и в суматохе наощупь носиться по вагону: никто не мог понять, что происходит. Туман приглушал их голоса, словно они были далеко, быть может, за плотно закрытой дверью.

«Проклятье, что происходит?»

«Это просто безобразие. Я буду жаловаться.»

«Какого дьявола Вы топчетесь по моим ногам, синьор?»

«Марко, милый, где ты?» – неустанно вопрошал слышимый лучше других, испуганный женский голос.

«Наверное, это синьора в платье,» – отстраненно подумала Лючия.

Туман густел, и вот уже осел мутно-белой влагой на пальцах девушки. Одновременно он начал светиться. Лючия словно ослепла. Она не могла понять где они. В тоннеле? Или ещё нет? Или уже миновали его? Синьорина совершенно потерялась во времени. Как давно поезд едет в этом тумане? В том, что он едет, сомнений не было – колеса постукивали, вагоны покачивало. Откуда-то издалека раздался полный отчаяния, протяжный паровозный гудок. Едва слышный.

Лючия встала и на ощупь добралась до прохода между рядами диванчиков. Прямо перед её носом оказались два мужских силуэта в шляпах, быстро проследовавшие по проходу в сторону тамбура. В приступе паники синьорина Фантоцци сорвалась с места и метнулась вслед за молодыми людьми. Почему-то она была совершенно уверена, что это те два журналиста, нахально прожигавшие её глазами в начале путешествия. Не сделав и трех шагов, Лючия споткнулась и упала на колени, тут же кто-то невидимый споткнулся об неё и мужским голосом выдал тираду, совершенно немыслимую в приличном обществе, да ещё в присутствии дам. Барышня на четвереньках отползла в сторонку, поднялась и снова предприняла попытку добраться до тамбура.

Туман вокруг светился все ярче. Лючии казалось, будто она находится внутри огромного рождественского шара, а вокруг горят не меньше дюжины свечей. Закрыв нос и рот рукой, словно это могло помочь ей не наглотаться туманного желе, девушка, наконец, добралась до тамбура и обнаружила там лишь открытую настежь дверь. Она легонько и абсолютно бесшумно покачивалась.

«Они спрыгнули,» – поняла Лючия. И вот тут ей стало по-настоящему страшно.

Неожиданно туман исчез и наступила ночь. Вместе с ним исчезли все звуки. Поезд двигался в полной тишине. А такого не могло быть потому, что не могло быть никогда. Эта лязгающая железом, воняющая дымом, грохочущая и пыхтящая машина должна быть оглушительно громкой. Должна быть, но не была. Синьорина Фантоцци слышала только стук собственного сердца.

В открытую дверь тамбура девушка видела ночь – безмятежную, луноликую, с щедрой россыпью южных звезд на бархатно-черном небе. Невероятно. Сколько же времени прошло? Поезд двигался на удивление медленно и плавно. Перед глазами потрясенной синьорины проплыл деревенский дом, большой неухоженный сад, дорога, пересекающая железнодорожные пути, опущенный шлагбаум и потрясенный до глубины души человек средних лет в неизвестной Лючии униформе, судорожно вцепившийся в него.

Они встретились глазами и несколько мгновений смотрели друг на друга не отрываясь, пока поезд тащился мимо неизвестного ночного полустанка. В свете луны начищенные до блеска пуговицы форменного кителя незнакомца сияли, как бриллианты, фуражка с надписью на незнакомом Лючии языке приподнялась над головой вставшими дыбом волосами. Возможно, у синьорины Фантоцци тоже встали бы дыбом волосы, знай она, что поезд движется по насыпи с давным-давно разобранными путями по бескрайним просторам Российской империи.

Станционный смотритель – человек напрочь лишенный воображения, лицезревший сие чудо по причине хронической бессонницы, потерял покой и сон навсегда, окончив свои дни в «желтом» доме. Потрясение оказалось слишком велико. До утра он ползал на коленях по насыпи, шепча: «Как же так? Ведь даже трава не примята?» Там его и нашла рано поутру супруга – в шоковом состоянии, с безумными глазами, несущего сущую околесицу про старинный поезд, клубы дыма и юную красавицу.

Поезд же вновь въехал в светящийся туман и исчез. Лючия снова потерялась во времени и пространстве, не понимая где она и как давно. В одном девушка была уверена твердо: когда поезд снова выедет из тумана – она спрыгнет. Устав, Лючия присела на ступеньку. Поезд по- прежнему двигался медленно и бесшумно, словно плыл по воде в полный штиль. В какой-то момент свечение усилилось настолько, что синьорина вынуждена была зажмурить глаза. А когда открыла, то увидела прямо перед собой целую толпу оборванцев самого дикого вида.

«Господь Всемогущий, смилуйся! Где же это я?» – мысленно взмолилась Лючия, нащупав под блузкой распятие на золотой цепочке. Она не была слишком религиозна, но, как всякая порядочная девушка мечтала о пышном венчании: платье с длинным шлейфом, церковь, наполненная нежным ароматом роз, завистливо-восхищенные взгляды подруг и, конечно же, жених – непременно высокий, статный красавец, не сводящий с неё обожающих глаз.

Непонятно было, день здесь или ночь потому, что поезд проезжал вдоль крытого перрона необыкновенной красоты с мраморными колоннами, огромными, сияющими люстрами, лепниной и позолотой, словно это была не железнодорожная станция, а театр или палаццо. И как в таком чудесном месте оказались все эти люди? Разумеется, синьорине Фантоцци и раньше доводилось видеть бедняков и нищих в лохмотьях, но лохмотья эти – грязные и заношенные до дыр были, по меньшей мере, пристойной длины и скрывали наготу их обладателей. Такого же количества полуголых людей Лючии видеть никогда не доводилось. Здесь были женщины с абсолютно голыми ногами, лишь в коротких панталонах разного цвета, женщины в одних маленьких комбинациях на тонких бретельках вовсе без платьев сверху, женщины в мужских брюках, столь узеньких, что они непристойно облегали ноги, будто вторая кожа и стриженные так коротко, будто недавно переболели тифом. Быть может, этот тот самый дом, куда ходят мужчины? Даже думать об таком месте, вызывающем жгучее любопытство, было неприлично. А уж о желании поглядеть на него хоть одним глазком не стоило рассказывать даже ближайшим подружкам. Однако, мужчины на перроне тоже присутствовали – в нелепо коротких штанах, выставляющих на всеобщее обозрение их волосатые ноги, в рубашках без пуговиц и рукавов, в объемных туфлях странного цвета и вида со шнурками. Все эти диковинные оборванцы, преодолев минутное изумление, ощетинились какими-то маленькими черными коробочками, наставив их на Лючию, так, что чувствовала она себя в этот момент, словно мушка под увеличительным стеклом.

Щеки синьорины Фантоцци при виде этого вертепа стыдливо покраснели. Казалось, уже ничто не способно её удивить при всех виденных сегодня странностях, но пассажирам Московского метрополитена, ожидающим состав на станции «Комсомольская», это удалось. Настолько, что Лючия напрочь позабыла о своем намерении спрыгнуть с поезда.

Вспомнила, лишь когда снова оказалась в тумане. Сколько она уже едет? И куда? Что вынырнет из тумана в следующий раз? Лючия сидела у тамбурной двери, обхватив руками колени. Шляпу, мешавшую ей смотреть (хотя смотреть сейчас было решительно нечего) она отколола от прически и выбросила прочь. Туман поглотил её жадно, словно лягушка пойманную стрекозу. За шляпой последовали шпильки и заколки. Каштановые кудри свободно рассыпались по плечам девушки и засветились вместе с туманом. Сначала тускло, потом все ярче и ярче. Свечение усиливалось, слепя глаза. Лючия отошла к противоположной стороне тамбура, зажмурилась, разбежалась и прыгнула в неизвестность.

***

«Кажись живая. Точно. Обалдевшая маленько, но живая!» – раздался над ней радостный мужской голос.

Лючия открыла глаза и попыталась перевернуться на спину. Плечо дернуло страшной болью, и она закричала. Сильные руки перевернули девушку на спину и откинули волосы с лица. Трое мужчин: один совсем не старый, двое – старые уже давно, тревожно смотрели на неё.

«Андрюха, ты с плечом поаккуратнее. Выбила, вроде. Вправлять придется. Ты по-русски то понимаешь, милая?»

Председатель.

«Чертовы овцы,» – матюкался про себя Андрей. Дребезжащий, как ведро с гайками УАЗик пробирался по нечищеной дороге, где только он и мог проехать, не увязнув в снегу, оставляя за собой глубокие колеи. Рычал он при этом так, что собраться с мыслями было решительно невозможно.

«Гена, забрось меня в правление и езжай пообедай,» – распорядился Андрей. В обед контора пустеет, и можно будет спокойно подумать

«Пообедать? Это мы завсегда готовы,» – отшутился водитель.

Обращаться к водителю – мужику лет на двадцать его старше просто по имени было вполне обычным делом и панибратством не считалось. Уж так было заведено. А вот к нему последние два года все обращались не иначе, как Андрей Владимирович – уважительно и несколько подобострастно. Все-таки председатель колхоза – не хрен собачий. Самый молодой в области. В момент назначения ему было всего двадцать восемь лет. Двинули его на эту должность по комсомольской линии, как молодого и перспективного. Приятно, что и говорить. Солидности и вальяжности Андрей поднабрался быстро, остепенился, заматерел, словно солдат-срочник за пару недель до дембеля.

Внешний вид тоже изменился. Долговязый парень с гитарой в клетчатой рубашке – стройотрядовец и активист – округлился, набрал вес и в прямом, и в переносном смысле, отпустил пшеничные усы, делающие его старше и превратился в серьезного руководителя. Гитара пылилась в углу, уступив место «дипломату» с документами. Деловые костюмы сменили удобные клетчатые рубашки, убранные в дальний ящик. И Андрей с юношеским рвением кинулся в работу, намереваясь, как минимум, свернуть горы. Пыла хватило ненадолго. Оказалось, что работа, по большей части, строится по принципу: ты – мне, я – тебе, и главное в этом деле – личные связи. Без них никуда. А чтобы обрасти этими самыми связями требуется время, и немалое. Только опутанные паутиной взаимных услуг и одолжений, люди функционировали эффективно, как единый механизм, без сбоев и проволочек. Смекнув, где собака зарыта, Андрей активно принялся встраиваться в систему.

Когда УАЗик подъехал к конторе, женщины из бухгалтерии уже гуськом потянулись по домам на обед. Все были местные, деревенские, жили по соседству. Время обеденного перерыва, хоть и двухчасового, понапрасну терять не стоило. У всех скотина: коровы, свиньи, утки, куры – кого кормить, кого доить, за кем убрать. Да и дети из школы пришли. Хорошо еще, что зима на дворе. Летом и вовсе не продохнешь, не то что поесть, стакан воды выпить некогда.

«Ой, Андрей Владимирович, а я только что все закрыла,» – шумно выдохнула спешащая Миляуша (в повседневном общении просто Миля, опять же без отчества, потому как секретарша).

«Ничего, я с ключами,» – отпустил женщину кивком головы Андрей, и та шустро посеменила по утоптанной с утра тропинке. Здание конторы было одноэтажным, по виду – совершенно обычный деревенский дом, если бы не табличка на стене у двери. Сунув по пути голову в красный уголок (пыль, герань, стулья с красной обивкой) и подергав двери всех кабинетов (порядок – заперто) Андрей вошел к себе.

Заставленный темной, тяжеловесной, казенной мебелью кабинет поначалу давил начинающему руководителю на психику. Он чувствовал себя зарвавшимся мальчишкой, нарядившемся в отцовский парадно-выходной костюм. И, когда появится хозяин, его выгонят отсюда поганой метлой, как ссаного щенка. Но за пару лет ничего – привык.

Тревожные мысли вернулись, как по команде, стоило ему снять тяжелую дубленку и сесть за стол: «Чертовы овцы.» Эти самые овцы, занимавшие все думы Андрея со вчерашнего дня, были овцами в самом что ни на есть прямом смысле. В колхозе их насчитывалась почти тысяча голов. А проблем с ними было примерно, как с тропическими птичками на Северном полюсе. То есть выше крыши.

Воровали овец постоянно. Содержащиеся в овчарне, окруженной огороженными выпасами, овцы летом свободно паслись, а зимой жевали сено. Ночным сторожем при них работал суровый мужик – немногословный, заросший, аки леший, с синими, татуированными пальцами, отсидевший двенадцать лет за убийство. Но даже этот бывший зек воров ничуть не пугал. Украсть овцу было не просто, а очень просто. Крепкий мужик мог перетащить её через ограду выпаса, взвалить на плечи и убежать. Редкая овца весила больше 40 кг., в основном – меньше. Милиция на частые ночные вызовы реагировала вяло. Ясно было, что ловить очередного похитителя – все равно, что искать иголку в стоге сена. Только статистику портить.

Но главное – прибыли овцы не давали никакой. Шерсть приходилось возить сдавать на завод аж в Уфу, за несколько сотен километров от хозяйства. Стоила она копейки, а с учетом транспортных расходов это предприятие вообще теряло всякий смысл. Порой овец резали на мясо – для начальства, на похороны или свадьбу, или еще по какому вескому поводу.

Несколько месяцев назад Андрей, подстраховавшись решением Правления колхоза, принял волевое решение пустить овец под нож. Порезали стадо за месяц. К первому сентября овчарня стояла пустой, лишь голуби гулко ворковали под крышей. Целый месяц бригада плотников по локоть в крови резала овец. Мясо выдавали в счет заработной платы или продавали всем желающим по 2 руб. за килограмм. Частники охотно брали овец живьем по 1 руб. 10 коп. за килограмм живого веса, угоняя их небольшими отарами по 10-20 голов. В общем, овцы разошлись, будто горячие пирожки. Андрей облегченно выдохнул. И напрасно.

Первому секретарю райкома партии о произошедшем не докладывали три месяца. Боялись. Гром грянул только сейчас – в декабре, накануне нового 1990 г. Завтра утром Андрей Владимирович был вызван на пленум райкома партии, и ничего хорошего от этого мероприятия ждать не приходилось. По авторитетному мнению большинства товарищей, ему следовало запасаться вазелином. Как не хотелось себе в этом признаваться, но поджилки у молодого председателя тряслись не на шутку. Партбилет отобрать могли запросто, а тогда и с работы попрут точно. Такой удар по самолюбию пережить будет трудно.

И ведь все вокруг все понимают. Нынче уже не те времена, что еще даже пару лет назад. Если от овец одни убытки – извести их под корень, да и дело с концом. «Перестройка, гласность, самоокупаемость,» – с сарказмом думал Андрей. – «А чуть что, так партбилет на стол. Да и положу. Пусть подавятся.» Знал он за собой эту черту – принимать иногда решения сгоряча, не обдумав их, не обмозговав в спокойной обстановке со всех сторон, рисковать. Житейскую мудрость молодому председателю ещё было наживать и наживать.

С первым секретарем райкома партии – мужиком пуганым, въедливым, мелковатым, ни дня не работавшим на реальном производстве (шел сплошь по партийной линии) отношения у Андрея не сложились сразу. При первой же попытке надавить на него авторитетом, Андрей вспылил: «Почему Вы разговариваете со мной таким тоном? Я такой же член партии, как и Вы. Просто Вас мы избрали первым секретарем.» В ответ на эту несколько детскую отповедь тот потерял дар речи от возмущения и с тех пор возмутителя спокойствия иначе, как «борзым щенком» не называл. Случись эта история несколькими годами раньше … Но сейчас времена были уже не те. Андрею с тех пор хватало благоразумия не лезть больше на рожон. До сегодняшнего дня. Чертовы овцы.

Давно Андрей Владимирович так не мандражировал, как следующим утром. Водитель, глядя на непривычно мрачно-сосредоточенного шефа, счел за благо кроме дежурного «Здрасьте» рот не открывать. И с облегчением выдохнул, когда тот выбрался из салона и зашагал к дверям райкома партии, велев ждать.

Нервно дергая тугой узел галстука (терпеть не мог эти удавки, но положение обязывало), Андрей сидел в «предбаннике», ожидая приглашения войти и прокручивая в голове контраргументы. Без боя он не сдастся. Что он – мальчик для битья, в самом деле? Принятое им решение экономически обосновано, а это главное.

«Андрей Владимирович, проходите пожалуйста,» – пригласила его безупречно вежливая секретарша Тамара Павловна с сочувственным взглядом. Разумеется, в райкоме партии, как в деревне, – все всё про всех знают. Насупившись, словно разъяренный бык на корриде, Андрей решительно дернул ручку двери, сделал шаг и … провалился в светящийся туман.

Оторопевшая Тамара Павловна, уронив папку с документами, наблюдала, как дверь в зал заседаний медленно закрылась. Потом, действуя словно под гипнозом, подошла и открыла её вновь. Дюжина голов в недоумении разом повернулась к ней.

Андрея Владимировича Ковалева в зале не было.

Солдат.

«Господи, благодать-то какая! Скупнуться бы,» – мечтательно зажмурился Никимчук, зачерпывая пригоршнями воду и с наслаждением ополаскивая лицо. Фыркал он при этом громче лошади, которую и привел на водопой в лесную глубь к тихой, безымянной речке, берега которой были завалены упавшими деревьями. Вода в неспешной речушке была цвета крепкого чая, видимо, текла она по торфяникам, на которые была богата эта земля. И на удивление теплой для начала мая. Хотя тут, гораздо южнее дома, наверное, это было нормально. Купаться времени, конечно, не было, а вот портянки перемотать можно. Стянув кирзовые сапоги, Иван Петрович размотал обмотки и сунул ноги в воду: «Вот теперь точно благодать.»

«Эх, где он – дом? Бабы (а только они там, почитай, и остались) сеют поди, да картоху сажают. Им бы сейчас такую теплынь, как здесь стоит. Душа то за них болит. Война проклятущая,» – враз посерьёзнел Никимчук.

Уже третий год бил он фашистов. Ну бил – это громко сказано. Все три года при полевой кухне обретался поваром. А что? Тоже дело важное. На голодный желудок много не навоюешь. А он – мужик хозяйственный, такая работа для него в самый раз.

Вот сейчас фронт перешел в наступление, да так шибко, что тылы за ним едва поспевали. И Никимчук торопился, как мог. Перед наступлением солдатам выдали сухие пайки: сухари, сало, консервы. И, согласно нехитрой, голодной, солдатской мудрости, они старались съесть все до боя, а то убьют и не попробуешь. Но горячая еда, конечно, всегда лучше. Иван Петрович со своей кухней, которую тащила смирная, немолодая коняга по кличке Веснушка, названная так из-за гряно-белой масти с рыжими подпалинами, догонял действующие части ближе к ночи. Располагался где-нибудь неподалеку в ложбинке, стараясь, чтобы враг не заметил дыма, шустро разжигал огонь и начинал кошеварить. Кухня его состояла из трех котлов: в одном готовилось первое, в другом второе, а в третьем – кипяток. Топилась она, разумеется дровами и накормить горячим роту солдат могла часа за полтора.

Посыльные из частей приходили с своими термосами-контейнерами и, нанюхавшись аппетитного запаха кулеша – горячей каши с мясом, ползли с долгожданным грузом в окопы на передовую. Каждому солдату отмеряли в котелок по черпаку кулеша и выделяли пайку хлеба. Зимой хлеб порой приходилось резать двуручной пилой, потому что на морозе он превращался в лед. Помимо горячей еды готовил Никимчук и отвар из сосновой и еловой хвои – от цинги. Гадость была несусветная. Но пить её предписывалось всем, дабы не остаться без зубов. Иван Петрович добросовестно давился отваром. Шел ему уже шестой десяток, поэтому улыбка и так зияла прорехами. Коли остальные зубы выпадут, то жевать то чем? Утром Никимчук наводил в своем хозяйстве порядок, немного кемарил и снова пускался в путь.

Иван Петрович был человеком основательным, обладающим известной долей крестьянской хитрости и житейской мудрости. Солдатскую лямку тянул добросовестно, от работы не бегал, но и за ней не гонялся. Главная солдатская мудрость «подальше от начальства – поближе к кухне» соблюдалась им неукоснительно. Да и везло. За все время только одно ранение – спину осколками посекло. Оклемался в госпитале и назад, в часть. А лошадку его тогда убило, как вернулся, получил другую – скотину на редкость смирную и безропотную. Которая, кстати, давно уже напилась и вопросительно косила на него карим глазом. А Иван Петрович никак не мог вынырнуть из омута воспоминаний. Здесь, на берегу, словно и не было войны. Бесшумно зависали над почти стоячей водой стрекозы, изредка плюхала в реке игривая рыбешка, солнечные лучи застревали в густых кронах прибрежных деревьев. Едва слышную вдали канонаду можно было принять за далекий гром – предвестник наползающей грозы. Вспоминалась Петровичу жена – баба добрая, но шебутная и суматошная (постарела поди совсем за время разлуки – бабий век короток), дочки – одна к началу войны уж замуж выскочила и мальчонку родила, вторая только восьмилетку закончила, да сгнившая ступенька на крыльце – средняя из трех. Хотел ведь он её поменять, да все руки не доходили. Теперь уж точно совсем сгнила. Бабы то небось теперь прыгают через неё, да каждый раз на него чертыхаются. И почему такие глупости в голову лезут? Война кругом, а он то ступеньку вспоминает, то бесноватого соседского козла, застрявшего рогом в его заборе, то нахальную кошку, выгнавшую Полкана и окотившуюся в собачьей будке.

Растягивая минуты затишья, Никимчук не спеша намотал портянки и натянул кирзовые сапоги. Потом сунул за голенище ложку. Как и для любого солдата, для Ивана Петровича ложка была не просто столовым прибором, а, по сути, солдатским медальоном. Все его данные: фамилия, имя, отчество, год рождения и откуда родом, были тщательно выцарапаны на ней перочинным ножом. Солдатский медальон – маленький черный прямоугольный пенал, в котором надлежало держать записку со всей этой информацией Петрович выбросил от греха подальше из-за стойкого суеверия, что коли он будет при нем, то обязательно убьют. Да и не поверье это вовсе, уж сколько таких случаев было.

«Помыться бы,» – снова подумал Никимчук. – «Да некогда, поспешать надо.»

Тяжело поднявшись, Иван Петрович развернул Веснушку и повел её по заросшей просеке к дороге. Хоть и был он на «прожарке» всего две недели назад, вша уже начала заедать. Вши были настоящим бичом и спасения от них не было никакого. «Прожарки» и в тылу, и самодельные в частях работали без передыху, при любой возможности. Но толку было немного, лишь временное облегчение. Когда неделями сидишь в окопе, не имея возможности помыться и переменить бельё, это зло неизбежно. Проявляя чисто русскую смекалку, в частях приспособились выпаривать вшей из одежды, используя любую подвернувшуюся бочку, в которою наливали пару ведер воды, разводили под ней костерок, да поверху, на сетке раскладывали обмундирование. В тылу, конечно, масштабы были другие. Там использовали целые машины-«вошебойки» с закрытыми фургонами. Туда загружали обмундирование и обрабатывали горячим воздухом.

А это еще что такое? Посреди просеки на боку лежал грузовик. Да не наш. Никимчук словно в стену с разбега взлетел. Фрицы. Просеку давно не расчищали, и молодая поросль диких вишен, кленов и берез начала активно осваивать жизненное пространство, маскируя старые пеньки. Видимо, один из них и стал причиной аварии. Бросив свою полевую кухню, Иван Петрович схватил винтовку и опрометью бросился в лес. Схоронившись за деревьями, он перевел дух. Как же он умудрился раньше его не заметить? Совсем замечтался, старый осел. Эх, жалко лошадку. Да не увести её теперь оттуда, с открытого места, враз пристрелят. Пробираясь ближе к немецкому грузовику между деревьев и кустов, он не замечал никаких признаков жизни. Из кузова опрокинутой машины вывалились и разбились несколько ящиков. Никак, консервы. Вот это кстати. Пользовать трофейный провиант не возбранялось. Мужики только рады будут. Спрятавшись за кузов, Никимчук вскинул винтовку и медленно двинулся к кабине.

Фашист был внутри. Один. Живой. С окровавленным лбом, судя по следам, разбитым об лобовое стекло, уцелевшее, но покрывшееся паутиной трещин.

«Хенде хох,» – скомандовал немчуре Иван Петрович и добавил по-русски: «Вылезай, сволочь. Быстро.»

Фриц истерично залопотал что-то на своем языке. Никимчук в языках был не силен, и весь свой словарный запас на немецком уже выдал. И что за язык такой? Будто собаки брешут. Вместо ответа он грозно мотнул винтовкой и повторил приказ. Фриц снова заверещал срывающимся голосом.

«Зажало, поди. Выбраться сам не может,» – запоздало подумал Петрович. – «И чего я его сразу не пристрелил, разговоры разговаривал? Валандайся теперь с ним.»

Несколько бесконечно-долгих секунд Никимчук целился в немца, потом, будто на что-то решившись, смачно плюнул и, не опуская винтовки, подошел вплотную к кабине. Выбив ногой потрескавшееся лобовое стекло, он осторожно заглянул внутрь. Помимо лба, окровавлена у немца была еще и нога, кое-как перевязанная какими-то грязными тряпками. Петрович деловито обшарил немца, вытащил из машины винтовку, а пачку сигарет, найденную у него в кармане, переложил себе. Больше ничего интересного в кабине не оказалось: ни документов, ни оружия. Фриц снова попытался что-то сказать.

«Заткнись, немчура,» – озабоченно бросил Никимчук. – «Вот была бы у него в руках винтовка, пристрелил бы, не задумываясь. А теперь что мне с ним делать?»

Фашист моргал выпученными голубыми глазами, судорожно сглатывая и ожидая решения своей участи. Был он белобрысый, коротко стриженный, с такими же белесыми, как будто выцветшими, ресницами и бровями, и худой, кадыкастой шеей. Немолодой уже, усталый, измученный болью и обессиленный кровопотерей мужик. Человек, как человек, не зверь и не дикарь. Обычный мужик. А дома, небось, семья, дети. Краем уха от мужиков Петрович слыхал, что немцев в ихней Германии за отказ идти на фронт чуть ли не в тюрьму сажают. Видать не рвутся сильно, помирать неохота. А может брехня все это. Пропаганда.

«Ладно,» – решился Иван Петрович. – «Сдам его в штаб, как языка. А там пусть сами разбираются. Мое дело маленькое.»

Выбив прикладом остатки стекла, Никимчук аккуратно прислонил винтовку к машине и, дополняя слова жестами, скомандовал: «Давай, фриц, вылезай.» Тот засуетился и, превозмогая боль, полез в выбитое окно, вскрикивая от боли в потревоженной ноге. Петрович подхватил его под мышки и выволок на траву. Охнув, немец едва не потерял сознание от боли. Дав ему немного отлежаться, Никимчук пнул фашиста в бок: «Вставай давай.» И снова пришлось ему помогать, встать без посторонней помощи немец не мог. Идти, впрочем, тоже. Повиснув на плече Петровича, он прыгал на одной ноге, держа вторую на весу. Упав пару раз по дороге, запнувшись за пеньки и ветки, они добрались до полевой кухни. Немец, по-прежнему поддерживаемый Иваном Петровичем, на четвереньках взобрался в возок и устроился на сидении. Про разбитые ящики с консервами пришлось забыть, кроме пары банок, наспех сунутых в карман. «Жалость то какая. Столько добра пропадет,» – сетовал он про себя.

«Связать фрицу руки, что-ли, для порядка?» – подумал Никимчук и выудил из загашника веревку. Немец с готовностью подставил руки.

«Уж больно он покладист,» – проявил подозрительность Петрович, затягивая узел покрепче так, что пленный молча поморщился. Из-за лежащего на боку грузовика по просеке теперь было не проехать. Пришлось разворачивать Веснушку, возвращаться назад к реке и добираться в расположение войск той же донельзя разбитой дорогой, что приехал.

Низколетящий мессершмитт вынырнул словно ниоткуда. Никимчук услышал шум двигателей лишь за пару минут до того, как он появился из-за макушек деревьев: вихляющийся из стороны в сторону, надсадно ревущий, оставляющий за собой в небе черный, дымный след. Самолет падал. От этого пронзительно-воющего звука Петрович невольно покрывался холодным потом, и привыкнуть к нему за годы войны так и не смог. Сердце немедленно нырнуло куда-то в пятки. Накренившись на правое крыло, самолет завалился на бок, врезался в кроны прибрежных деревьев, перекувырнулся, будто гимнаст в цирке, и рухнул у кромки воды метрах в тридцати впереди, взорвавшись огненным шаром. Людей обдало жаром.

Веснушка в ужасе встала на дыбы и рванулась назад и в сторону одновременно, опрокинув возок с полевой кухней в реку. Падая в воду, Иван Петрович не переживал. У берега было мелко – ничего страшного. Мысленно забегая вперед, он уже выскакивал из воды и бросался успокаивать лошадь. Лишь бы она в панике ноги не переломала. Однако, мгновения летели, а он погружался в воду все глубже и глубже. Вот и воздух в легких почти закончился, а дна все не было.

«Да не может этого быть, тут глубины то по пояс, не более. Мы же у самого берега,» – в накатывавшем, словно морской прилив, приступе паники открыл плотно зажмуренные глаза Никимчук, будучи абсолютно уверенным, что в воде цвета крепкого чая не увидит ровным счетом ничего. Но вода вокруг вовсе не была темной, она светилась, будто где-то снизу, на дне горел мощный прожектор. А прямо перед глазами Ивана Петровича отчаянно трепыхались ноги фрица, пытавшегося всплыть, ведь руки его были по-прежнему связаны. Недолго думая, Никимчук ухватил немца за ногу. Легкие разрывались. Потеряв контроль над собой, Иван Петрович открыл рот в безнадежной попытке вздохнуть.

Против ожидания, вздохнул он чего-то странного. Воды тоже, конечно, но и воздуха – какого-то вязкого, густого, но все же воздуха. В этот момент Никимчук понял, что он уже и не тонет вовсе, а падает. И несколько секунд спустя ударился спиной о землю. Сверху на него тут же молча сверзился немец, вышибив из его легких и воду, и воздух. Глаза резануло нестерпимым светом. Никимчук закричал.

Студент.

Клептомания – это диагноз, а если ты просто вороватый балбес, то это – образ жизни. И не самый худший, надо сказать.

Первой осознанной кражей, совершенной Никиткой в возрасте пяти лет и помнимой им так отчетливо, будто это было вчера, было похищение фигурки человека-паука. Никита стащил его из шкафчика одногруппника Сашки в детском саду перед самым началом тихого часа, когда ребята, сидя на стульчиках снимали шорты, футболки и платья и в меру своих способностей аккуратно развешивали их на спинках тех самых стульчиков. А воспитательница, словно тюремный надзиратель, прохаживалась вдоль рядов, урезонивая шалунов и поторапливая копуш. Никитка не планировал ничего заранее, просто шел в туалет мимо двух рядов выкрашенных голубой краской шкафчиков с красочными картинками на каждом. На дверце Никитиного шкафа был нарисован толстый, улыбающийся гриб с глазами, а на соседском, том самом, который стал местом преступления – снеговик с ведром на голове.

Все получилось как-то само собой: шкафчик случайно открылся, вожделенная фигурка человека-паука в красно-синем костюме, с гнущимися во все стороны руками и ногами неожиданно выпала прямо в руки Никите и он, перепутав шкафчики, положил её в свой. Случайно. Совершенно случайно. По крайней мере, так он рассказывал маме и воспитательнице, когда таинственное похищение было раскрыто. Произошло это уже через несколько часов, когда мама ревущего белугой и отказывающегося идти домой Сашки уговорила воспитательницу заглянуть в шкафчики других детей. Многозначительные взгляды, которыми обменялись после его рассказа воспитательница и мама, Никитка не заметил.

Он, вообще, не сильно заморачивался последствиями своих действий. Сначала делал – потом думал. А бывало, что и потом не думал, если все благополучно сходило с рук. Но так случалось не всегда.

Однажды Никита попался по-крупному, да так, что маме даже пришлось перевести его в другую школу. Вызванная к директору, мама долго плакала вечером дома, придавленная грузом предъявленных неоспоримых улик. Приехавший на подмогу папа (родители тогда уже не жили вместе) сначала разговаривал с ним «по-мужски», а потом, разгорячившись, просто орал. Но звучало все это как-то неубедительно. У папы была уже другая семья, и он торопился домой.

И, главное, было бы из-за чего такой шум поднимать. Ну подумаешь, лазил в школьной раздевалке по карманам и тырил мелочь. Так ведь в буквальном смысле мелочь – деньги на проезд, жвачку и прочую ерунду. Стыдно Никите не было, хотя маму он горячо уверял в обратном. Верила ли Никитке мама? После этого случая уже нет. И что с ним теперь делать, не представляла. Учился тогда юный воришка в четвертом классе.

Большинство его краж были совершенно спонтанными: шел мимо, увидел то, что плохо лежало, сунул себе в карман. От крупного воровства Бог пока миловал. А вот по мелочи: у новой соседки по парте пропал кубик Рубика (занятный такой, и не кубик вовсе, а треугольник), у маминой подружки из кармана пачка сигарет (она все равно навеселе была, может потеряла где и не заметила), сосед посеял где-то наушники.

Ни шатко, ни валко, доучился Никита до окончания 11-го класса, ни на минуту не задумавшись о будущем. Испытывавшая угрызения совести мама, которая к тому времени завела нового мужа и родила нового сына, напряглась и нашла место, куда можно было пристроить даже такого тухлого троечника, каким был Никитка, чтобы он не загремел в армию. Так и оказался он на девятнадцатом году жизни первокурсником заштатного сельскохозяйственного ВУЗа по специальности агрономия. Учитывая стойкую непопулярность профессии среди абитуриентов, конкурса сюда не было вовсе, брали всех, кто сумел сдать Единый государственный экзамен на минимально-допустимый балл. Новоиспеченный студент поселился в общаге и на три недели отправился собирать урожай в подсобное хозяйство института.

Зинаиде Викторовне – вахтерше ВУЗовского общежития с 20-ти летним стажем этот студент не понравился сразу. На своем веку она повидала немало студентов: ответственных зубрилок (вымирающий ныне вид), отъявленных разгильдяев (иногда умудрявшихся даже закончить институт), обаятельных прощелыг (у этих все схвачено, куплено, договорено), наивных простачков (в общаге учившихся жизни на удивление быстро) и многих прочих. Едва взглянув на Никитку, она наметанным глазом мгновенно определила – безалаберный балбес, толку от него по жизни не будет. Педантичную перфекционистку подобные субъекты раздражали до крайности. Такие всегда тащат грязь с улицы на ботинках, хотя решетка для очистки подошв вот она – у подножия лестницы, они забывают выключить воду и заливают соседей снизу, носят мятые рубашки и брюки без отутюженных стрелок, и всегда и всюду опаздывают, словно курицы безголовые.

Сама Зинаида Викторовна жила в комнате в том же общежитии, поэтому на посту была, можно сказать, круглосуточно. Вахтером она работала с 1997 года, когда вышла на пенсию, оставив преподавание высшей математики в этом же институте на долю более молодых коллег. Одинокая, замкнутая, всему на свете предпочитавшая строгий порядок, существовавшая в своей до блеска вылизанной комнате женщина имела только одну слабость – кошки. Даже перфекционизм вынужден был капитулировать перед дымчато-серым сокровищем британской породы с вислоухими ушами и по-британски самодовольной, высокомерно-аристократической мордой. Сокровище откликалось на кличку Эммануил (по-домашнему Моня). Впрочем, делало это весьма неохотно, лишь заслышав шуршание пакетика с кормом. Кастрирован Моня не был и иногда, по предварительной договоренности хозяев, встречался с дамами. А иногда просто удирал, пользуясь любой подвернувшейся возможностью. И тогда Зинаида Викторовна с самым несчастным видом бродила вокруг общаги и по окрестным дворам, заунывно стеная: «Моня, Моня, Эммануил. Кис-кис-кис.»

Конфликт между безалаберным студентом и авторитарной вахтершей достиг пика в тот день, когда хитроумный Моня вновь сумел обдурить обожающую его тюремщицу и удрать на улицу. Как на грех, прошмыгнул он в аккурат между ногами входящего в общагу Никитки. Испепелив балбеса уничижительным взглядом, Зинаида Викторовна выскочила на улицу, но котяры уже и след простыл.

Моня нашелся через сутки. Захотел жрать и вернулся сам, проскользнув в общагу с кем-то из входящих: мокрый, грязный, довольный. Октябрь все-таки, погода к долгим прогулкам не располагает. Никитка же впал в немилость окончательно и бесповоротно. Теперь Зинаида Викторовна не упускала ни единого шанса, чтобы ткнуть его лицом в грязь.

«Молодой человек,» – окликала она его противным голосом каждый раз при входе в общежитие. – «Далеко направились? Предъявите документы.»

«Да я же живу здесь. Вы меня знаете,» – лепетал Никитка.

«Много Вас тут шляется. Всех не упомнишь. По правилам Вы должны предъявить документы при входе,» – сурово отрезала бдительная вахтерша. Но даже вовремя предъявленный паспорт её не удовлетворял. Каждый раз (бывало несколько раз за день) она внимательнейшим образом изучала все странички документа, посматривая на томящегося юношу поверх очков. Потом, не спеша возвращать его, отправляла Никитку почисть грязь с ботинок или стряхнуть воду с мокрого зонта на улице. Да, обиженная пожилая дама при должности способна попортить немало нервов, сделав жизнь невыносимой. Что она с успехом и делала.

Коварный план мести созрел в голове у Никиты совершенно случайно, как и бывало обычно: шел мимо – увидел – украл. На этот раз предметом кражи был Моня.

Котяра утробно мурчал, царапая изнутри спортивную сумку. И молодому человеку казалось, что все прохожие обращают на это внимание. Впервые в жизни Никитка чувствовал что-то вроде угрызений совести и абсолютно четко осознавал – он украл. Возможно, это происходило потому, что кот не был пачкой сигарет, игрушкой или мелочью из кармана. Он был живой – отчаянно сопротивляющийся, шипящий и царапающийся. Украсть то Никита его украл, чтобы насолить надоедливой старухе, но что с котом делать дальше не представлял.

Решение пришло внезапно. Увидев проехавшую мимо маршрутку, молодой человек припустил следом и догнал её на остановке. Он отвезет кота куда-нибудь подальше и выпустит. Вот так.

Белый воротничок.

Глиобластома – слово то какое красивое. Словно упругая, блестящая, с переливающейся зеленой чешуей змея с гладким телом, скрученным в тугие кольца, неторопливой грацией в движениях и холодным, неподвижным взглядом. И что это значит? Он, конечно, слышал все, что сказал доктор. Но не понимал. Отказывался понимать. И что все это значит?

Из онкологического диспансера Эдуард Петрович вышел, сердито размахивая кейсом с документами, в распахнутом настежь дорогом черном пальто с синим шарфом, свисающим из одного рукава и волочившемся по земле. Он решительно шагал прочь от этого богопротивного учреждения, разбрызгивая воду холодных, октябрьских луж вмиг промокшими кожаными туфлями. Ну не предназначены итальянские туфли для прогулок по лужам. Конец синего шарфа, намокший в воде, набух, потяжелел и лениво тащился по земле за Эдуардом Петровичем пока, наконец, весь не выскользнул из рукава. Сам Эдуард Петрович, пребывая в полном расстройстве чувств, этого досадного недоразумения не заметил. Он покинул огороженную забором территорию диспансера и, ни на секунду не замедлив шаг, пошел по тротуару направо. Тогда как его автомобиль премиум класса, новенький и блестящий, как пряжка солдатского ремня, остался стоять на парковке слева.

И зачем он вообще согласился сюда поехать? У него всего лишь болела голова. Да, сильно. Да, последнее время чаще, чем раньше. Особенно последние пару лет. Голова болит у всех, ничего страшного. Правда, несколько недель назад, будучи на отдыхе в Эмиратах, он потерял сознание. Крайне неприятная история. Все решили, что от жары, да и он так думал. Но, как человек осторожный, решил провериться. И после отпуска наведался в платную клинику с улыбчиво-предупредительными медицинскими сестрами, мягкими коврами, приглушающими шаги, и астрономическими ценами за услуги. Выкачав из денежного клиента литр крови для анализов и прогнав его по всем имеющимся специалистам для консультации (план надо выполнять, а от слишком быстро поставленного диагноза прибыли не получишь) врач назначил МРТ, как апофеоз обследования. После чего, старательно пряча глаза, рекомендовала ему немедля обратиться в областной онкологический диспансер. Вот так, из дорогущей клиники в самый обычный, заштатный диспансер. И вот сегодня доктор – усталый, какой-то пожухлый, словно куча прошлогодней листвы, с плохим запахом изо рта – озвучил окончательный диагноз. Глиобластома. Неоперабельная. Дальше будет только хуже.

Лучше бы он вообще ничего не знал. И никогда туда не ходил.

Почему? Почему это случилось именно с ним? С ним – Эдуардом Петровичем Гройсманом, сорока восьми лет от роду, заместителем директора крупного банка, успешным, состоятельным человеком, находящимся на вершине пищевой цепи (ну почти). Чем он заслужил такое? Почему он, а не какой-нибудь алкаш, наркоман, бомж или ветхий, слабоумный старик? Они все равно умрут, если уж быть откровенным, так какая разница от чего? Почему же эта болячка досталась ему? Ведь он заботится о собственном здоровье: регулярно ходит на массаж, принимает самые дорогие витамины, дважды в неделю плавает в бассейне.

Эдуард Петрович широко шагал, не замечая ничего вокруг: ни начавшего накрапывать дождя, ни грязных брызг, летевших из-под колес проезжающих мимо машин, ни разгневанной мамаши с коляской, которую он едва не опрокинул на ходу. «Мужчина …,» – гневно рявкнула она, но, заметив совершенно безумный взгляд обидчика, осеклась и предпочла не связываться, спустив все «на тормозах». «Еще под машину попадет, псих,» – озабоченно подумала она вслед.

Между тем, в голове у Эдуарда Петровича мысли прыгали, словно стая диких обезьян, заприметившая в листве удава.

«И что же дальше? Что будет потом, когда я …?» – сфокусировались они, наконец. – «У меня даже детей нет.»

«Нет, но скоро будет,» – подсказал с трудом пробившийся голос разума.

«А мне то уже все равно,» – ехидненько ответил ему Эдуард Петрович. При этом лицо его скривила такая дьявольская гримаса, что шедшая навстречу бабуля со страху перекрестилась.

Да, конечно, Ирочка. Девица может и не самая умная в академическом смысле этого слова, но житейской мудрости ей было не занимать. Сейчас она находилась на седьмом месяце беременности и обустраивалась в его квартире, проявляя чудеса покладистости и сговорчивости. Ирочка, разумеется, хотела замуж. И, словно опытная оперная примадонна, вела свою партию безупречно: домашняя еда, наглаженные рубашки, уют, комфорт и ласка по первому требованию. Если Ирочка благополучно родит ему здорового ребенка, Эдуард Петрович был намерен на ней жениться. О чем и поставил в известность, перевезя к себе два месяца назад.

Ирочке было двадцать пять. Познакомился с ней Эдуард Петрович, инспектируя отделение их банка в захолустном районном центре. Она была хорошенькой, предупредительной, в глаза смотрела пристально и после приглашения поужинать ломаться не стала. Инспекция захолустья прошла на редкость удачно.

Эдуард уже пробовал однажды завести семью. Лет пятнадцать назад. Тогдашняя его супруга – Маргарита Аркадьевна была женщиной яркой, броской, ослепительно-надменной. Надо признать, что для этого были все основания. Маргарита была из тех женщин, вслед которым мужчины оборачиваются непроизвольно, как флюгеры на ветру. Но жить с такой, все равно, что сидеть верхом на действующем вулкане. Ирочка на её фоне выглядела, будто кроткая белоснежная голубка по сравнению с райской, тропической птицей в многоцветном оперении, – мило и скучно.

Эдуард Петрович и тогда не обольщался – замуж за него Маргарита вышла не по большой любви. Однако рассчитывал, что их брак будет строиться на взаимовыгодном сосуществовании: с его стороны – материальное благополучие, с её – ребенок. Но деторождение по разным причинам все откладывалось. Сначала Маргарите Аркадьевне нужно было закончить аспирантуру, потом обустроить новую квартиру, потом раскрутить свой маленький бизнес (не будет же она сидеть дома, как какая-нибудь клуша). Причины подождать с обзаведением наследниками множились, как пиявки в болоте. Момент, почему-то, всегда был не подходящим. К тому времени, как Эдуард понял, что жена водит его за нос и рожать вовсе не планирует прошло семь лет. В результате развода оборотистая Маргарита Аркадьевна оказалась владелицей квартиры, машины, некоторого капитала и вполне процветающего магазина детской одежды. Супруг остался ни с чем. Как так получилось, Эдуард Петрович и сам толком не понял. Однако с тех пор, обжегшись на молоке, дул на воду. В отношениях с женщинами всегда боялся подвоха и видел лишь корыстные мотивы. Ирочка исключением не была. Но если она сначала выполнит свою часть сделки, то он был готов выполнить свою.

«Надо жениться на ней сейчас,» – сформировалась первая здравая мысль. – «Иначе как она докажет потом родство ребенка со мной? А если он не мой? Я ведь хотел сначала сделать анализ ДНК.»

Эта мысль поставила его в тупик. Человек консервативный, Эдуард Петрович был сторонником традиционных семейных ценностей, но чужих детей воспитывать и содержать отнюдь не собирался. Не найдя с кондачка решение этой проблемы, Эдуард приблизился к перекрестку, по-прежнему двигаясь, словно неуправляемый снаряд. В этот момент, на его счастье, на светофоре загорелся красный свет, и машины начали притормаживать. Прямо перед носом Эдуарда Петровича остановилась маршрутка, явив собой непреодолимое препятствие. Недолго думая, он распахнул дверь и вошел внутрь.

Мама.

Катя не знала радоваться ей или плакать. Алан появился в её жизни вновь так же неожиданно, как и исчез три года назад. Просто пришел и позвонил в дверь. Благо жила Катя все там же (куда же ей деться).

«Эй, джигит, какой ты уже большой! Ну, что прячешься за матерью, выходи,» – улыбаясь, обратился он к Русланчику, проигнорировав Катю вовсе. Тот уцепился за мамину руку покрепче и вопросительно посмотрел на неё снизу вверх. Пятилетний Руслан был застенчив и стеснителен. В любой непонятной ситуации он прятался за Катю и уже оттуда тревожными глазами наблюдал за происходящим.

«Так не пойдет,» – нахмурился нежданный гость, присаживаясь на корточки. – «Джигиты за мамкину юбку не хватаются. Ты же мужчина.»

Алан ухватил сына за локоть и потащил к себе. Руслан немедленно залился отчаянным ревом, который только и привел, наконец, в себя растерявшуюся Катю.

«Алан, подожди. Он тебя не помнит и боится. Подожди,» – Катя подхватила сына на руки и залепетала что-то успокаивающее, целуя его поочередно в лобик, щечки, носик.

Поднявшийся Алан хмуро смотрел на них обоих. Он имел все основания быть недовольным. Мало того, что сын его не узнал, так еще и ведет себя, как девчонка: плакса и трус.

«Ужинать будешь?» – обратилась к нему Катя, успокоив ребенка, и молча посторонилась, пропуская Алана в квартиру.

Пока она хлопотала на кухне, мужчины нашли общий язык. Поладить с пятилетним ребенком не так уж сложно. По нынешним временам достаточно дать ему поиграть свой смартфон. Даже Алану, не отличающемуся терпением, это удалось без труда. Русланчик так и ужинал, вертя в одной руке новую игрушку. Катя же просто уткнулась в тарелку. Алан молча ждал, пока она уложит ребенка и вернется на кухню. В крошечной однокомнатной квартире поговорить было больше просто негде.

«Что ты сказала сыну обо мне?» – с притворным спокойствием спросил он. Алан всегда был спокоен перед тем, как неожиданно взорваться. Не стоило его раздражать.

«Ничего,» – пожала плечами Катя.

«Почему он меня не знает?»

«Потому что ему было два года, когда ты исчез. Что он мог запомнить в таком возрасте?» – спокойно пояснила Катя.

В глазах у Алана были гнев и недоверие. Опасное сочетание. Ну и пусть. Все равно. Отболело.

«Я буду приходить к сыну,» – поставил он в известность девушку.

Эта идея Кате совсем не понравилась. Но ведь он – отец Русланчика. Разве она может запретить им видеться? Да и что она может противопоставить Алану? Если он хочет видеть сына, то ничего с этим Катя поделать не может. А рука у Алана тяжелая, уж это она помнила хорошо.

Хотя сердце у Кати трепетало, как птичка в клетке, следующие два месяца прошли спокойно. Алан приходил обычно по выходным, задаривал Русланчика игрушками, устраивал шутливую борьбу на ковре, учил его словам родного аварского языка. Алан был выходцем из Дагестана. Руслан радостно повисал у него на шее каждый раз и называл папой.

Уколы обиды и ревности жалили Катю, как дикие пчелы. Завалить ребенка дорогими игрушками много ума не надо. А где он был, когда у Русланчика резались зубки, или случился отит и температура поднялась выше 39 градусов, или когда он с огромным трудом привыкал к детскому садику, вцепляясь в маму каждое утро мертвой хваткой? У Кати тогда сердце разрывалось на части и выйдя за дверь, она рыдала навзрыд, будто бросала ребенка в пасть дикому зверю, а не оставляла в уютной группе среди сверстников. Дома, конечно, лучше. Кто же спорит? Но после исчезновения Алана жить было совсем не на что, и Катя вышла на работу. О том, чтобы вернуться в институт она уже и не помышляла.

«Папа? Какой он, к черту, папа? Исчез на три года с концами и ни разу не поинтересовался сыном. О себе я уж молчу. А теперь появился и пускает пыль в глаза,» – сердито думала девушка, но благоразумно держала свои мысли при себе. Денег на продукты Алан тоже давал, поэтому режим строгой экономии временно можно было отменить.

А так хорошо все начиналось. Словно было это в другой жизни. Она – девятнадцатилетняя студентка-первокурсница: глупая, наивная, красивая. Если бы сейчас Катя могла вернуться назад, то сказала бы той юной дурочке: «Не связывайся с ним. Ни за что на свете не связывайся. Вокруг полно других парней. Не кавказцев.» Но тогда ей ужасно льстило внимание брутального, черноглазого красавца с трехдневной щетиной, дорогой машиной и широкими жестами. Даже новость о беременности, от которой парни обычно бегут, как от огня, Алана не опечалила. «Роди мне сына, озолочу,» – сказал он тогда. И Катя родила. Хорошо, хоть первый курс закончить успела. Потом пришлось взять академический отпуск. Алан радостное событие отмечал с друзьями чуть ли не месяц, постоянно отсылал кому-то фото новорожденного сына и весело трепался по телефону по-своему, по-аварски.

Катя в празднованиях не участвовала, она сидела с ребенком. Жила она, как и раньше, в бабушкиной однушке. Только теперь с малышом. Алан приходил и уходил, когда вздумается. Больше не было ночных гулянок, танцев и купаний голышом, только кормления, купания, прогулки и бесконечный ор. Жизнь настолько изменилась, что Катя чувствовала себя так, будто к её ногам привязали тяжеленные гири, а она все пытается взлететь и не может.

Катя всегда была фантазеркой. Грезила о прекрасном принце, роскошном свадебном платье, неземной красоте и прочих глупостях, вполне позволительных для барышни её возраста. Однако, в реальности с фантазиями происходило что-то странное. Принц, конечно, есть, но какой-то не такой, платья и вовсе не случилось и, наверное, уже не будет, а каждая бессонная ночь будто ластиком стирала с её лица часть красоты. Оно становилось все бледнее и невыразительнее. Единственной отдушиной оставались книги, а единственной возможностью их почитать – прогулки с Русланом, когда, усаживаясь на скамейку Катя одной рукой качала коляску, а другой держала перед глазами книгу.

Читая книгу, девушка будто смотрела фильм, снятый в своем воображении. Она в деталях представляла каждого героя, как реального человека, а не картинку: завиток взмокших волос на шее, запах пота, шершавость ладоней и каждую сцену: тихий плеск воды за бортом лодки, запах мокрого дерева и озерной травы, поскрипывание уключин, неудобство узкой скамьи. Катино богатое воображение моментально рисовало любую картину, описанную в книге, дополняя ее выдуманными деталями, на которые автору не хватило фантазии. Может быть поэтому и читать она любила с детства? Для Кати каждая книга была чудесным приключением, которого она ждала с замиранием сердца. Люди, обделенные воображением, лишены этого удовольствия. Книги вызывают у них, страшно сказать, скуку. Катя такой ущербности очень сочувствовала. Видимо, богатое воображение было сродни музыкальному слуху. Оно или есть, или нет. С ним нужно просто родиться.

Впервые Алан поднял на неё руку, когда спустя пару месяцев после родов Катя упрекнула его в том, что он совсем не помогает ей с ребенком. Ссора тогда вышла безобразной. Катя была измучена постоянным недосыпом, усталостью, плаксивостью малыша. Она не успевала не то что приготовить горячий ужин, в отсутствии которого упрекнул её Алан, называя плохой женой и хозяйкой, но даже голову помыть. Ужина у Кати не было, хорошей женой и хозяйкой она стать уже не хотела, хотела только спать. Слово за слово, и вот она уже сорвалась на крик. Удар выкинул Катю из крохотной пятиметровой кухоньки в коридор. Она ударилась спиной о стену и сползла вниз. Алан молча перешагнул через неё – ошеломленную и растянувшуюся на полу и вышел прочь. После этого происшествия он не показывался две недели. А Катя теперь уже и не знала: скучает она или боится? Но когда Алан исчез, вздохнула с облегчением.

И вот опять.

В эту субботу Русланчику исполнялось шесть лет. Алан заранее предупредил, что намеревается устроить сыну праздник: парк аттракционов, поход в кино и прочее. Катю с собой не приглашали. Она заранее сложила в ушастый Русланчиков рюкзачок в форме медвежьей мордочки ветровку (вдруг станет прохладно), пачку влажных салфеток (всегда пригодятся вытереть грязные руки), поколебавшись, сунула туда же коробочку сока с трубочкой и банан (дети все время что-то хомячат) и помахала сыну, самостоятельно спустившемуся во двор, где его ждал отец, с балкона. Руслан сел в машину, дверца захлопнулась, «Infiniti» медленно проползла по двору вдоль подъездов и свернула за угол.

Больше сына Катя не видела.

И ведь не было у неё в тот день никакого плохого предчувствия. Просто грустила, что день рождения сын проводит без неё. Чтобы не киснуть, Катя занялась уборкой, стиркой, закрутила десять банок огурцов на зиму и только к десяти часам вечера начала волноваться. Схватив телефон, она обнаружила там СМС-сообщение от Алана: «Талак. Талак. Талак.» Что за чушь? До полуночи Катя успела раз тридцать набрать номер Алана, слыша одни и те же длинные гудки. Трубку не брали.

Следующие дни были одним бесконечным кошмаром. В полиции Кате сказали: «Гражданка, если ребенок уехал с отцом, то это не похищение. Он такой же родитель, как и Вы. О каком розыске может идти речь? Ваш муж не совершил никакого преступления. Может быть, он просто взял мальчика в отпуск. Отдохнут и вернутся.»

Друзья Алана, номера телефонов которых остались у Кати с давних пор совместных гулянок, делали вид, что не узнают её или бросали трубку и не отвечали на дальнейшие звонки. Но одного из них – Магомеда, Кате удалось подкараулить у дверей съемной квартиры. Опасаясь, что бывшая «на взводе» подружка Алана устроит грандиозный скандал, он весьма неохотно, но кое-что все же прояснил.

«Талак – это значит развод. Если муж сказал тебе это три раза, значит он с тобой развелся.»

«Да мы и женаты то официально не были,» – устало возразила Катя. – «Развод по СМС? Что за бред?»

«Были, не были, неважно. Теперь Вы точно разведены.»

«Зачем ему Руслан?»

«По-нашему обычаю после развода ребенок воспитывается в семье отца.»

«А я?»

«А что ты? Ты больше не нужна. Мальчик уже большой. О нем теперь позаботится отец и его родня. Вырастет настоящим мужчиной,» – пояснил Магомед.

Катя смотрела на него в ужасе. Теперь появилась хоть какая-то определенность, но столь чудовищная, что думать о ней было совершенно невозможно.

«Куда он увез Руслана?»

«Не знаю,» – отмахнулся Магомед, сочтя неприятный разговор законченным.

«Знаешь. Конечно, знаешь. И я не уйду отсюда, пока ты мне этого не скажешь. Я буду жить на этой лестнице, срать под твоей дверью и говорить каждому вошедшему в подъезд, что ты маньяк и педофил. Я разобью твою машину внизу на мелкие кусочки: каждую фару, каждое окно, порежу колеса и расцарапаю гвоздем все поверхности, до которых дотянусь,» – холодная ярость бушевала в Катином голосе.

Последний аргумент показался Магомеду, видимо, достаточно убедительным. А какой мужчина смог бы хладнокровно слушать о зверствах, уготованных его драгоценной машине?

«Чертова сука,» – сплюнул Магомед. – «Домой увез. В Хасавюрт.»

Это была первая маленькая победа Кати на пути к сыну. За следующие два года их было еще много: решения судов разных инстанций об определении места жительства ребенка с матерью. Но они никак не приближали её к сыну. Многочисленные отписки из службы судебных приставов гласили, что фактическое местонахождение ребенка не установлено. Родня Алана в Хасавюрте утверждала, что он взял мальчика и уехал в неизвестном направлении. Хотя, на самом деле, ребенка, наверняка, просто перепрятывали в разных домах. Это была какая-то бездонная черная пропасть отчаяния и безнадежности, в которую Катя падала все глубже и глубже.

Уже в Хасавюрте она выяснила, что женщин, попавших в такую же ситуацию, как она, в кавказских республиках множество. Это было какое-то отдельное государство в государстве. Неважно, что российские суды решали дела в пользу матерей. Здесь все решали так называемые традиции. После развода дети воспитываются в семье отца. И точка. Даже если отец умрет, родня мужа никогда не отдаст ребенка матери. Поэтому тысячи женщин вынуждены терпеть мужей-тиранов и домашнее насилие, лишь бы оставаться с детьми, подавая на развод лишь в самых крайних случаях.

Российское законодательство? Нет, не слышали. Ведь у нас есть «традиции», ломающие судьбы женщинам и калечащие психику наших детей, остающихся сиротами при живых матерях. Как возможно такое средневековое варварство в современном цивилизованном государстве? Ведь это происходит в России, а не в Афганистане, Пакистане или Саудовской Аравии.

От службы судебных приставов толку не было никакого. Ведь её сотрудники тоже были местными жителями и варились в котле «традиций». Адвокат, неохотно взявшийся за заведомо проигрышное фактически (и так же заведомо выигрышное юридически) дело без энтузиазма добросовестно сделал все, что от него требовалось, заранее уверенный в результате. Самым ценным, что получила от него Катя, был совет: «Екатерина Сергеевна, Вы не думали о том, чтобы выкупить ребенка?»

«Как это выкупить?» – оторопела Катя.

«За деньги, разумеется. Так многие делают.»

«И почем же здесь дети?» – цинично поинтересовалась Катя.

«Как договоритесь,» – увильнул от прямого ответа адвокат. – «Все индивидуально. Не нужно цинизма, Екатерина Сергеевна. Таковы реалии жизни. Можно договориться в обмен на недвижимость. Конечно, было бы гораздо проще, если бы у Вас была девочка. У Вашего мужа есть другие дети?»

«Кажется, нет.»

«Если Руслан его единственный сын, то тогда вряд ли удастся договориться.»

И уже перед самым отъездом, возможно сжалившись над наивной русской простушкой, приехавшей искать правды в судах, сообщил: «Я слышал, он и правда уехал, около полугода назад. Женился здесь на аварке и уехал обратно, в Ваш город. У него там бизнес и новая семья. Адреса я не знаю. Но ведь мальчик уже должен ходить в школу, если я не ошибаюсь?» И многозначительно посмотрел на Катю.

***

Этот наблюдательный пункт на остановке общественного транспорта Катя облюбовала еще в семь утра. Был час пик, люди ехали на работу и на остановке долго не задерживались. Поэтому Катя в глаза не бросалась. Здание школы располагалось прямо позади остановки, обращенное центральным входом к дороге. Занятия начинались в половине девятого.

Катя дрожала от возбуждения. Заснуть прошлой ночью она так и не смогла. Сейчас же боялась проглядеть сына в толпе ребят и боялась его не узнать. Но больше всего боялась не сдержаться и броситься к Руслану. Тогда Алан снова его спрячет, а этого она не переживет, не сможет пройти через этот кошмар еще раз.

Русланчика Катя узнала мгновенно и дернулась, будто от удара электрическим током. Он был таким маленьким, понурым, в черной курточке с капюшоном и с непомерно огромным рюкзаком за спиной. В школу его сопровождала девушка лет восемнадцати: в длинной юбке, с покрытой платком головой, сильно беременная. Видимо, это и есть новая, «правильная» жена Алана. Катя посочувствовала бы ей, но все мысли и чувства её сейчас были прикованы к сыну.

Девушка довела мальчика до крыльца, подождала, пока он вошел в непрерывно хлопающие двери и повернула обратно. Катя опустила глаза, чтобы ничем не выдать своего волнения, разминулась с девушкой и буквально влетела в здание школы.

Школа походила на муравейник. Полторы сотни детей одновременно гомонили у раздевалок, переобуваясь в сменную обувь. Господи, как же она его здесь найдет?

«Руслан, Русланчик,» – закричала она. Несколько десятков пар глаз обернулись и с любопытством уставились на неё. В том числе и его глаза: испуганные, тревожные, недоверчивые.

«Мама?»

Катя схватила сына в охапку, вздыхая родной запах. Слезы текли из глаз, словно Ниагарский водопад. Она почти перестала соображать, но главное помнила – надо бежать, пока их не застал Алан.

«Пойдем, пойдем скорее,» – Катя неслась на остановку, таща за руку Русланчика и ежесекундно в панике оглядываясь. – «Кто последний до остановки, тот грязный червяк.» Только забившись в первую же подошедшую маршрутку и прижав к себе сына, она смогла перевести дух.

Маршрутка шустро катила по улице, ловко лавируя между неповоротливыми троллейбусами и автобусами. Было в ней на удивление пусто. Кроме водителя – уроженца одного из среднеазиатских государств, яростно ругающегося с кем-то по телефону на неизвестном языке, только щуплый молодой человек с большой спортивной сумкой, да солидный мужчина с еще более безумным взглядом, чем у Кати.

«Господи, исчезнуть бы сейчас. Провалиться сквозь землю, чтобы нас никогда не нашли.»

Бойся своих желаний.

Маршрутка вильнула вильнула за угол, накренившись, будто морское судно во время шторма, и воткнулась в безнадежную пробку. Тянулась она по прямой, как стрела, улице через два следующих светофора, а на третьем раздваивалась, словно змеиный язык. Водитель, перестав для разнообразия трепаться по телефону, решил эту проблему привычным способом, которым пользовался каждое утро. Повертевшись, как уж на сковородке, следующие десять минут, за которые машина проползла от силы пятьдесят метров, он свернул во двор ближайшей многоэтажки, намереваясь проскочить проблемный участок дороги по сквозным дворам.

Ежеутренне таких умников находилось столь изрядное количество, что дворы превращались в еще одну полосу движения. Выходя из подъездов, жители злосчастных домов упирались в сплошную движущуюся ленту автомобилей, нервно сигналящих и рычащих, не дающих жильцам возможности высунуть нос из дома.

Борьба жильцов многоэтажек с ушлыми автомобилистами носила затяжной характер и включала в себя утренние пикеты у подъездов с детскими колясками, перегораживающими проезд, вызовы нарядов полиции, взаимные ругань и оскорбления с водителями. Апофеоза противостояние достигло сегодня утром, когда водители-торопыги, беспрепятственно проскочив мимо двух домов, уперлись в бетонный блок, перегораживающий путь к третьему. Объехать его не было никакой возможности, сдать назад тоже, ведь там напирали автомобили других ловкачей.

Оказавшись в ловушке, водители на все лады материли предприимчивых жильцов, злорадно похихикивающих на балконах, глядя на устроенную ими «Содом и Гоморру» в отдельно взятом дворе. У импульсивного водителя маршрутки – непризнанного таланта по части лицедейства, ситуация вызвала бурную тираду с хватанием за голову (час пик – самые заработки, а он безнадежно застрял), демонстративными пинками по бетонному блоку и телефонными переговорами с таинственными абонентами трагическим голосом. Все эти театральные действа никоим образом не могли сдвинуть с места бетонный блок.

А потому горячий среднеазиатский парень, маневрируя, словно сам дьявол, взгромоздил на бордюр сначала одно переднее колесо ГАЗели, потом другое. И, в конце концов, вырулил прямо на клумбу с подмороженными, пожухлыми астрами, снес взметнувшуюся в воздух кучу старательно собранных дворником опавших листьев и погнал свою «убитую» машину прямо по двору, лавируя между качелями, скамейками и почти голыми деревьями. Пассажиры его проявляли редкостный пофигизм, занятые каждый своими мыслями. Маневр удался. Намотав на колеса кучи земли вперемешку с мокрыми листьями, маршрутка выскочила со двора и, свернув за угол дома, на полном ходу влетела носом в яму, раскопанную шустрыми коммунальщиками накануне днем. Пара дорожных конусов ничем не смогла помешать ей сверзиться вниз.

ГАЗель оторвалась всеми четырьмя колесами от земли и, взлетев словно птица, стала падать в яму, по дну которой тянулись длинные трубы. Ошалевший водитель бросил смартфон и изо всех сил вцепился в руль побелевшими костяшками пальцев. В полном ужасе он давил педаль тормоза и тонко визжал. Пассажиры неудержимо начали валиться вперед, словно кегли после удачного броска шара в боулинге. Кейс с документами вылетел из рук Эдуарда Петровича и острым углом стукнул водителя по затылку. Тот обмяк и, в свою очередь, ткнулся лицом в руль неуправляемой машины. Кейс же влетел в лобовое стекло, вмиг покрывшееся сеточкой трещин, подпрыгнул и упал на него вновь. Стекло разлетелось стайкой сияющих осколков и кейс вывалился из автомобиля, исчезнув в тумане.

Клубящийся туман вмиг заполнил ГАЗель будто вата, ослепил, оглушил, но от удара не спас. Машина ударилась носом, смяв его, словно бумажный стаканчик, металлический скрежет больно резанул по ушам. Водитель вылетел через разбитое лобовое стекло и исчез в сияющем тумане. Пассажиры сгрудились бесформенной кучей в районе передних сидений, охая, крича и стоная. Бухнувшись на все четыре колеса, маршрутка, наконец, остановилась, осыпав их битым стеклом, будто конфетти. Туман потихоньку начал рассеиваться, открывая уныло-безжизненный пейзаж.

Замерев на несколько мгновений в ожидании новых ударов, клубок человеческих тел начал распутываться.

«Мама, мама, мама,» – монотонно выл Руслан, тряся безвольно шатающуюся Катину голову. Эдуард Петрович, пятясь назад, пытался вынуть свою голову из-под сиденья. Утробно мяукающая спортивная сумка свалилась с его спины и скатилась на ступеньки. Придавленный Катиным телом Никита осторожно выбрался и сел на пол, тряся головой, словно больная собака. Кровь стекала у него по виску, капая на воротник, осколки стекла вонзились в голень, пришпилив джинсы к ноге не хуже портновских булавок. Штаны уже побурели от крови, но боли Никита еще не чувствовал. Эдуард Петрович, между тем, сумел даже подняться и сесть на сиденье. Был он бос, с наливающемся на скуле грандиозным синяком, в руке сжимал мокрую кожаную туфлю. Его дорогое черное пальто разошлось по шву на спине и теперь напоминало скорее крылья большого черного жука. «Черный плащ спешит на помощь,» – не к месту вспомнил девиз героя из диснеевского мультфильма Никита.

«Вы, это, понимаете, она живая или как?» – обратился он с вопросом к Эдуарду Петровичу. Тот непонимающе посмотрел на молодого человека, словно тот говорил по меньшей мере на китайском языке, потом надел туфлю и пошарил в нагрудном кармане в поисках очков. Их там предсказуемо не оказалось. Эдуард Петрович опустился на колени и попытался нащупать пульс на шее девушки. Нашел и утвердительно кивнул Никите. Переставший подвывать во время этих манипуляций Руслан с надеждой смотрел на взрослых.

«Твоя мама?» – спросил почти пришедший в себя Эдуард Петрович. – «Она жива, просто без сознания. Скоро придет в себя.» Видимых серьезных повреждений: торчащих сломанных костей, рваных ран и прочего, на Кате действительно не было.

«Надо выбираться отсюда,» – оглядывая покореженную маршрутку вслух размышлял Эдуард Петрович. Но попытки открыть дверь для пассажиров ни к чему не привели, её заклинило намертво. В покореженной машине не осталось ни одного прямого угла. Смятый гармошкой капот торчал вверх, закрывая обзор, кабина сложилась так, что между приборной панелью и сиденьем могла втиснуться разве что кошка. Оставалась дверь в конце салона. Она распахнулась уже после третьего удара, и Эдуард Петрович вывалился в серую пыль, пребольно ударившись плечом. Дверь он вышибал впервые в жизни и действовал, руководствуясь голливудскими фильмами, в которых герои справлялись с этой задачей одним ударом ноги и, не замедляя ход ни на минуту, продолжали крошить врагов в капусту. Эдуарду Петровичу потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и залезть обратно в салон машины. К тому времени очнулась Катя.

Кате казалось, что голова у неё треснула и развалилась пополам, будто спелый арбуз. Болела она нестерпимо, перед глазами плавали черные точки, то разбегаясь по сторонам, словно тараканы на свету, то сливаясь в одну большую тень. И тогда Катя вообще ничего не видела. Впрочем, глаза лучше было не открывать, иначе головокружение становилось таким сильным, будто она летела на «американских горках» да еще и вниз головой. Катя никак не могла вдохнуть полной грудью, справа под ребро словно загнали железный гвоздь, и он вонзался все глубже и глубже при каждом вдохе. Только голос Русланчика не позволял ей снова отключиться.

Мужчины вытащили Катю из маршрутки на руках и уложили на землю поодаль.

«Водитель. Блин, мы забыли про водителя,» – спохватился юноша, когда Катя была устроена поудобнее подальше от машины. Эдуард небезосновательно полагал, что она может взорваться. Мужчины бросились к машине, огибая её по дуге, но кроме битого стекла перед автомобилем не оказалось ничего и никого. Куда он мог деться? Ведь они оба ясно видели, как водитель вылетел в разбитое лобовое стекло. Мужчины растерянно огляделись по сторонам.

«А где это мы?» – дошло, наконец, до Никиты. – «Блин, че это? Не понял. Мы где?»

Эдуард Петрович, успевший в силу возраста получить школьное образование в Советском Союзе и морщившийся от убогости Никиткиного лексикона, изобилующими словами-паразитами, как от запаха свежей, тепленькой еще, навозной кучи, озадачился этим вопросом гораздо раньше.

Во все стороны, куда не погляди, разбегались невысокие, округло-пологие холмы, кое-где поросшие серебристо-серой травой. И ни намека на многоэтажные муравейники, путепроводы, торговые центры, забитые автомобилями дороги и прочие признаки цивилизации. Более того, на гори зонте не торчало ни одной вышки сотовой связи или опоры высоковольтной линии электропередач. А главное, вокруг стояла совершенно невообразимая для городского человека тишина: оглушающая, гнетущая, всеобъемлющая. Эдуард Петрович быстро ощупал карманы пальто и делового костюма. Пусто.

«У тебя телефон есть?» – спросил он у юноши. – «Как тебя зовут кстати?»

«А? Никита. Есть,» – ответил тот, выуживая из застегнутого на молнию кармана куртки новенький, подаренный мамой в честь окончания школы, смартфон. – «О, даже не разбился.»

«Дай сюда,» – в нетерпении отобрал у него игрушку одной рукой Эдуард Петрович, одновременно протягивая вторую для знакомства. – «Эдуард Петрович.»

Сети не было.

«Так я и думал.»

В этот момент из разбитой маршрутки донеслось жалобное «мяу».

«Блин, кот,» – спохватился Никита и ринулся к машине. Он выволок из салона спортивную сумку и расстегнул молнию. Очумевший от выпавших на его долю передряг, Моня выскочил из неё быстрее, чем пробка вылетает из бутылки шампанского, и припустил куда-то в сторону со всей скоростью, на которую был способен.

«Стой. Кис-кис-кис,» – бросился было за ним Никита. Вы когда-нибудь пробовали поймать кота, удирающего от Вас со всех ног? Дело заведомо безнадежное. Вот и Никита не смог. Кот вильнул серым хвостом и скрылся в серебристой траве.

Эдуард Петрович, с сомнением оглядел покореженную маршрутку: рванет, не рванет? Вроде не должна. Если бы хотела, то уже рванула. Он решительно забрался в салон и стал шарить там в поисках своих очков, и даже нашел тускло поблескивавшую золотом оправу. Но, увы, стекол в ней не было. Зато нашелся смартфон: покрытый сетью трещин и безжизненный, как дохлая рыба. Прихватив школьный рюкзак мальчика (кирпичи он там носит, что ли?) и вместительную женскую сумку, Эдуард выбрался наружу.

Сложив вещи рядом с все ещё лежащей на земле Катей, мужчины присели рядом.

«Вам, это, лучше?» – спросил Никита.

«Да. Да, спасибо. Только голова кружится и подташнивает. А так все хорошо,» – через силу улыбнулась Катя. – «Спасибо, что вытащили нас. Мы ведь попали в аварию? Я не помню. Мы выехали из города?»

«Вы лежите, не волнуйтесь,» – успокоил её Эдуард Петрович. – «Вас как зовут?»

«Я Катя, а это Руслан – мой сын.»

«Очень приятно, Катя. Я Эдуард Петрович, а это Никита. Мы и правда попали в аварию. Вы с сыном оставайтесь здесь, а мы осмотримся, поищем место, где есть сеть, чтобы вызвать скорую помощь,» – решил он.

Посовещавшись, мужчины разбрелись в разные стороны. Осмотрев местность метров на 500 в каждую сторону, они не обнаружили ничего. То есть, вообще ничего: ни дорог, ни строений, ни заборов, ни даже какого-нибудь мусора: фантиков, смятых пластиковых стаканчиков, раздавленных жестянок из-под пива – верного признака близкого присутствия человека. Сети тоже не было.

Эдуард Петрович, в отличии от безалаберного Никитки, этим обстоятельством был обескуражен и встревожен. Какого черта происходит? Где они? Как могли попасть сюда после аварии? И трава эта какая-то странная. Вид у неё был какой-то искусственный, как у цветов на кладбище. Он в жизни не видел такой травы. Мало того, что она серебристо-серая, а не зеленая, так кроме неё здесь ничего не растет. Разве такое может быть, чтобы на большой территории, которую они осмотрели, в средней полосе России росла только сизая трава и ничего больше? А где же березы, осины, всякие там яблони и самая обычная зеленая трава? У Эдуарда Петровича по спине пробежал холодок.

Когда он вернулся, Никита уже сидел рядом с Катей и, задрав штанину, выковыривал из ноги осколки стекла. Катя заботливо вытирала влажной салфеткой кровь у него на виске.

«Вам удалось найти сеть?» – встретила она вопросом Эдуарда.

«Нет, к сожалению.»

«Ну что ж, значит пока будем обходиться своими силами. Эдуард Петрович, Вы не могли бы поискать в машине аптечку? Ведь там обязательно должна быть аптечка?» – попросила она.

«Конечно, конечно,» – охотно согласился тот, недоумевая, как он сам не сообразил. Чтобы достать из разбитой машины аптечку, пришлось изрядно попотеть. Серая пластиковая коробочка с красным крестом пряталась под передними пассажирскими сиденьями. Содержимое её Катю (которая машину не водила и была несведуща в этих вопросах) сильно удивило. Там не оказалось даже болеутоляющих средств, только большое количество бинтов и лейкопластырей. Они, конечно, пригодились. Ведь из посеченной осколками стекла Никитиной ноги продолжала сочиться кровь. Но, по Катиному разумению, в аптечке непременно должны были быть сердечные препараты, обезболивающие и средства от диареи, в конце концов.

Все нужное нашлось, разумеется, в женской сумке. Женская сумка на каждый день (не тот малюсенький ридикюльчик, с которым девушки ходят на свидания и куда едва помещаются телефон, кошелек и ключи от дома) предмет поистине уникальный. Для своей хозяйки она одновременно является и кейсом с документами, и аптечкой, и салоном красоты, и многим прочим. Катина черная, псевдокожаная сумка на длинной ручке не была исключением. В ней с легкостью помещалась уйма совершенно необходимых предметов: лекарства (от головной боли, температуры, диареи), упаковка тампонов (неприятности любят преподносить сюрпризы), носовой платок, пачка влажных салфеток, блокнот и пара ручек, бахилы в круглой пластмассовой коробочке, пакет (на всякий случай, сумка и сама была весьма вместительной), горсть леденцов на дне, гигиеническая помада, маленькое круглое зеркальце с золотыми бабочками на крышке, массажная щетка для волос, бактерицидный лейкопластырь, зонт и прочее. А что, у кого-то меньше?

«Как солнышко припекает,» – Катя стянула с Руслана куртку и расстегнула свою.

«Ага, я тоже взмок пока по холмам лазил,» – охотно подтвердил Никита. – «Водички бы.»

«Точно, но у нас нет. Даже анальгин пришлось просто так прожевать. Гадость жуткая,» – посмеялась над собой Катя.

«Ну Вы даете, я без воды не смог бы. Даже сироп от кашля всегда в детстве водой запивал,» – развил тему Никита.

«Вы, что, ополоумели? Какая вода, какой сироп, какое детство?» – взорвался вдруг Эдуард Петрович. – «Вы, что, не понимаете? Мы же вообще неизвестно где. Здесь ничего нет, людей нет. Как мы здесь оказались? Может, мы умерли в этой аварии? Может, мы на том свете. А Вы …»

Внезапно нахлынувшая ярость прорвалась, как гнойный нарыв и отступила. Эдуард Петрович бессильно опустился на землю, закрыв лицо руками. Катя смотрела на него с жалостью, но сказать ничего не могла. Ведь она точно знала где они находятся. Провалились сквозь землю, чтобы их никто, никогда не нашел. Как она того и желала.

О дивный новый мир!

С момента крушения летающей маршрутки прошло более четырех часов, когда Эдуард Петрович озвучил мысль, витавшую в воздухе: «Надо куда-нибудь идти. Нет смысла сидеть на месте.»

«А куда?» – с детской непосредственностью отреагировал Никита.

«Хороший вопрос. Вперед, назад, налево, направо – куда тебе больше нравится,» усмехнулся Эдуард Петрович.

«Пойдемте вперед, куда маршрутка ехала, т.е. падала,» – пожала плечами Катя. – «Все равно везде одно и тоже.»

Сложив ставшие ненужными куртки в пустую спортивную сумку Никиты, потихоньку двинулись. Эдуард Петрович свое разорванное пальто презрительно выбросил. Экономя силы, холмы обходили, взбираясь на них лишь изредка, чтобы посмотреть не видно ли на горизонте признаков цивилизации. Но по прошествии нескольких часов пейзаж ничуть не изменился. Серая земля, да и не земля вовсе, а слежавшаяся пыль, легкая и невесомая, будто мука, в которой ноги утопали на несколько сантиметров, покрывала все вокруг и сохраняла цепочку следов путешественников.

«Если поднимется ветер, то от этой пыли будет не продохнуть. И укрыться негде,» – размышлял Эдуард.

К счастью ветра не было. Совсем. Сизая трава с длинными узкими листьями росла прямо в пыли. Из розеток раскинувшихся листьев кое-где торчали вверх полуметровые побеги с чем-то, сильно смахивающим на ягоды. По виду они напоминали гигантские ландыши или, скорее, гладиолусы. Ягоды внизу побега были темно-фиолетовыми, круглыми, блестящими, но чем выше, тем они становились мельче и бледнее. Через несколько часов пути все посматривали на них с нескрываемым интересом.

«Может они съедобные? Давайте попробуем,» – первым не выдержал Никита.

«Вы с ума сошли? Ни в коем случае,» – хором воскликнули Катя и Эдуард Петрович.

«Вот только отравления нам сейчас не хватало,» – добавила Катя. – «Как Вы думаете, который уже час?»

«Половина седьмого,» – бросил взгляд на запястье Эдуард Петрович. Часы современного делового человека – вещь стильная, солидная, без капли пижонства (он же не репер какой-нибудь лохматый) и максимально дорогая выполняли для него ту же функцию, что кольцо в носу или татуировки на теле первобытного дикаря, т. е показывали статус владельца. По прямому назначению эту дорогую игрушку Эдуард Петрович использовал крайне редко. Зачем? Ведь есть смартфон.

«Значит скоро стемнеет, может быть пора устроиться на … ночлег?» – робко предложила Катя.

«Конечно, сударыня. Какой холм предпочитаете: справа или слева?» – язвительный тон свидетельствовал о крайней степени раздражения. Это было понятно, все устали, проголодались и хотели пить.

«Пусть будет справа,» – миролюбиво определилась Катя. Так и порешили. Сизая трава оказалась жесткой, её вытянутые, сухие листья ломались с громким хрустом, будто картофельные чипсы, но, разложив поверх неё куртки, можно было устроиться с комфортом. Руслан уснул почти сразу, даже во сне крепко сжимая мамину руку. Мужчины тоже вскоре засопели. Она же долго размышляла, лежа на спине и уставясь в низкое небо. Они сбежали от Алана. Здесь он их не найдет. В этом Катя была абсолютно уверена. А потому счастлива и спокойна, как ни странно это было в сложившихся обстоятельствах. Она гладила Русланчика по голове и тихо улыбалась своим мыслям.

Низкие, плотные облака неподвижно висели в небе, как бывает при затяжных, осенних дождях. Солнца видно не было, но из-за них пробивался розоватый свет, создавая впечатление раннего вечера. Не яркие, светящиеся столбы, как бывает, когда солнечный лучи вдруг находят прореху в, казалось бы, непроницаемой пелене облаков, а скорее равномерное сияние, но блеклое и тусклое, словно от малосильной лампочки в большом помещении. Темнота так и не наступила.

Никита открыл глаза оттого, что хотел жрать. Не кушать, что в его понимании означало не спеша, жеманно и церемонно отрезать малюсенькие кусочки мяса, используя один из полудюжины комплектов ножей и вилок, окружающих тарелку, с заложенной за воротник белоснежной салфеткой. Короче, как в старом кино про Шерлока Холмса. И не есть – это когда мама накладывает полную тарелку зажаренных до хрустящей корочки куриных окорочков, горку дымящейся картошки и дополняет все это парочкой соленых огурцов. А именно жрать, как с жадностью пожирал он пиццу, картошку-фри, биг-маки, лапшу быстрого приготовления и прочую снедь, с тех пор, как стал жить один в общаге. Казалось, чем больше её ешь, тем больше хочется. Сейчас жрать хотелось нестерпимо.

Воровато оглядевшись (все спят – порядок), он шустро потрусил за ближайший холм вроде как отлить (хотя это тоже было неотложным делом), но на самом деле оборвал нижние, темно-фиолетовые ягоды с одного из побегов и после минутного замешательства торопливо сунул их в рот. Блаженства не случилось, вкусными ягоды не были, но и противными тоже. Не кислые, не сладкие, не горькие – никакие, будто сырок кабачок грызешь, но по крайней мере сочные. А именно пить и хотелось больше всего.

«Ты что, совсем сдурел? Выплюнь немедленно, болван,» – в гневе Эдуард Петрович выражений не выбирал. – «Два пальца в рот, быстро. Чего ждешь? Сдохнуть хочешь?»

Никита послушно исполнил требуемое. Кроме злополучных ягод в желудке не оказалось ничего.

«Сколько тебе лет? Как можно быть таким идиотом?» – продолжал сыпать риторическими вопросами мужчина. Прибежавшая на шум Катя лишь укоризненно покачала головой.

«Как бы то ни было, скоро мы точно узнаем, ядовиты ли ягоды,» – неожиданно спокойно подытожил он. После чего подопытный кролик Никита разом повеселел. Эксперимент начался. Поскольку завтракать было нечем, впрочем, как и умываться, то путешественники вскоре отправились дальше. Сегодня идти было сложнее, жажда мучила всех без исключения. Катя пыталась разжевать очередную таблетку анальгина, она полагала, что у неё сломано ребро или несколько, поэтому так тяжело было вдохнуть. У неё на плече висел школьный рюкзак Руслана, тяжелевший с каждым часом, будто наливающийся не по дням, а по часам соком арбуз.

«Давайте-ка его мне,» – в какой-то момент перехватил лямку Эдуард Петрович. Катя облегченно выдохнула и благодарно улыбнулась.

«И что у тебя тут, парень, кирпичи?» – шутливо обратился он к Руслану. – «В каком ты классе?»

Руслан шутки не понял и совершенно серьезно принялся объяснять, что у него должно было быть шесть уроков. Поэтому помимо учебников и рабочих тетрадей по русскому языку, математике, литературе и окружающему миру в под завязку набитом рюкзаке лежал увесистый мешок со спортивной формой и принадлежности для урока рисования. Кроме всей этой тяжести за спиной у мальчишки болтался мешок со сменной обувью. Весило это снаряжение ученика начальной школы навскидку никак не меньше шести-семи килограмм. Мыслимо ли, что щуплый пацан ростом по пояс Эдуарду Петровичу полдня таскает на плечах такую тяжесть?

Окружающий пейзаж за несколько часов пути не претерпел никаких изменений. Непроницаемая пелена облаков (или все же тумана?) висела так низко, что, казалось, с вершины холма до неё можно дотянуться рукой. Сизая трава покрывала холмы сплошным ковром. Ни малейшего дуновения ветерка, воздух совершенно неподвижен. Перспектива умереть от жажды и голода становилась все более реальной. Взобравшись на очередной холм для рекогносцировки и увидев все ту же, словно замершую, картину, расстелили куртки и легли отдохнуть.

«Как самочувствие, недоросль?» – обратился Эдуард к Никите.

«Нормально. Честное слово, нормально. Давайте я еще ягод съем. Я не отравлюсь,» – горячо заверил его парень.

Сощурив глаза, Эдуард Петрович размышлял над заманчивым предложением. Если они не найдут источник воды (а предпосылок к этому не было никаких), то умрут. Ягоды могли бы дать им шанс. Этот болван уже попробовал их и ничего, не умер. «Пусть ест ягоды,» – цинично рассудил Эдуард. – «Если до вечера с ним ничего не случится, то и я буду.» И медленно кивнул Никитке.

Катя дернулась было что-то возразить и уже открыла рот, но прикусила язычок и опустила глаза. Уж лучше поставить этот эксперимент на Никите, чем на себе и собственном сыне. Пока парень, получивший полную индульгенцию, торопливо засовывал в рот пригоршни блестящих ягод, они обменялись с Эдуардом Петровичем такими понимающими взглядами, что Кате стало гадко и противно, будто она нашла таракана в обеденной тарелке. Мыслили они одинаково. «Но я должна позаботиться о Русланчике,» – мысленно успокоила себя Катя. – «Это самое важное. А с Никитой, наверняка, ничего не случится. Если бы ягоды были ядовиты, ему бы давно стало плохо.»

Руслан свернулся калачиком, положив голову ей на колени. Сегодня он еле передвигал ноги, тормозя и так не слишком быстрый поход, и громким шепотом ныл, что хочет пить и кушать. Катя растратила почти весь запас материнского долготерпения, успокаивая его. Что же с сыном будет завтра, если они не найдут еды и воды? О себе Катя не думала. Вспоминая, как счастлива и спокойна она была еще вчера, девушка ужасалась. Трагичность ситуации, в которой они оказались, Катя прочувствовала только сегодня, когда глаза сына стали несчастными, голодными, молящими о чуде. Что могла предложить ему Катя? Только ягоды. Если с Никитой будет все в порядке. А если нет? Отметая тягостные мысли, словно мусор от порога, Катя внимательно наблюдала за Никитой.

Обглодав несколько побегов на вершине холма, где компания расположилась на привал, Никита подался вниз в поисках новых. Катя хотела было остановить его, крикнув, что хватит, он и так много съел. Но сдержалась, не стала. Эксперимент продолжался. И вполне успешно, пока снизу не донесся Никиткин вопль. Катино сердце рухнуло в пропасть. Судя по отчаянному крику, подопытному кролику стало плохо, а это значило, что Русланчик может погибнуть от жажды. Собратья по несчастью лавиной скатились с холма. Однако, против ожидания, Никита был совершенно здоров и даже изумленно-весел.

«Глядите, что я нашел? Блин, да это же крокодил! А здоровый какой,» – радостно встретил их он, оживленно хвастаясь находкой.

А она и впрямь была примечательной. Череп крокодила полутора метров в длину, ощерившийся огромными зубами, лежал в ложбинке между холмами и выглядел устрашающе. Следом за ним протянулась цепочка позвонков, изрядно присыпанная серой пылью и заканчивающаяся где-то метрах в пяти позади головы. Величественный гигант внушал трепет и благоговение даже будучи скелетом.

«Господи, какой он огромный!» – воскликнула Катя. – «Неужели здесь водятся такие чудовища?»

«Не думаю. Это же крокодил. Ему нужна вода, а здесь её нет,» – вслух размышлял Эдуард Петрович. – «Может быть он попал сюда также, как мы? И просто сдох от голода? И произошло это уже давно. Смотрите, как кости занесло землей.»

«Думаете?» – с сомнением спросила Катя. – «И все же он слишком большой. Разве такие крокодилы бывают?»

Эдуард лишь пожал плечами. Ответ был очевиден. Ведь вот они – кости чудовища, у ног. Значит – бывают. Самое примечательное состояло в том, что скелет был абсолютно целым. А значит, здесь не водилось хищников или падальщиков, которые могли бы растащить кости дохлого крокодила по округе. Никита и Руслан, между тем, силясь изо всех сил, пытались приподнять верхнюю челюсть крокодила и разжиться сувениром на память – парой заостренных клыков. Затея не увенчалась успехом. Клыки сидели прочно, будто приклеенные суперклеем и на провокации не поддавались.

Оказалось, это место способно преподносить сюрпризы. И теперь путешественники глядели в оба глаза. Следующий сюрприз не заставил себя долго ждать. Его углядела Катя, с момента обнаружения скелета крокодила особенно боязливо и настороженно посматривающая по сторонам. Одинокий одуванчик торчал среди сизых листьев сухой травы, бесстрашно высунув ярко-желтую головку. Если бы не это, Катя его и вовсе бы не заметила. Мохнатое солнышко на ножке рассматривали скопом, как величайшее чудо. А пошарив в траве по соседству, обнаружили ещё несколько розеток зеленых листьев. Сомнения, которые терзали всех второй день: не стоило ли пойти в другую сторону, отступили. Если появились одуванчики, будет и что-нибудь другое, хорошо знакомое и, возможно, съедобное.

Бесконечный день закончили безудержным обжорством. Наплевав на благоразумие и осторожность, горстями поедали фиолетовые ягоды, набивая урчащие желудки. Катя заворачивала десяток ягод в узелок носового платка и выжимала сок прямо в рот себе и Руслану. Никита, недолго думая, последовал её примеру, используя свою футболку.

Темнота снова не наступила.

Следующее утро (по крайней мере по дорогущим часам Эдуарда Петровича это было именно оно) спутники встретили поодиночке, разбежавшись в разные стороны и активно удобряя местную, бедную питательными веществами, серую почву. Вполне закономерный результат поедания неизвестных ягод (к тому же немытых). Голод и жажда, взявшие вчера вверх над здравомыслием, сослужили путникам плохую службу. И если бы не чудесная Катина сумка с лекарствами и на такой вот критический случай, маяться бы им расстройством желудка ещё долго.

Как ни хороши были ягоды, утолявшие голод и жажду, но очень уж безвкусны. Ужасно хотелось чего-нибудь с ярко выраженным вкусом: холодного мяса с хреном, таким ядреным, чтобы слезы навернулись на глаза, тонко нарезанного лимона, посыпанного сахаром, соленого огурцы или шоколада. Шоколада хотелось больше всего – горького, с цельным лесным орехом. Такой Катя любила больше всего, предпочитая Ritter Sport. Квадратная упаковка шоколадки – коричневая, блестящая, с россыпью орехов на картинке, – возникла перед глазами так явственно, что Катя даже почувствовала запах шоколада. Неожиданно девушка проняла, что под рукой что-то есть. Пошарив пальцами в пыли, Катя с изумлением ухватила за уголок упаковку от шоколадки и вытащила на свет. С ума сойти! Это была именно она, упаковка от Ritter Sport с цельным лесным орехом. Бывают же такие совпадения! Жаль, что она пустая.

Несмотря на досадное утреннее происшествие, сегодня идти было гораздо легче. Жажда не сушила глотки, голод не рычал в животе диким зверем. Никита и Руслан, не жалея ног, носились по холмам, проверяя каждую ложбинку по пути. Скелеты гигантских крокодилов больше не попадались (живые крокодилы против Катиных опасений тоже). Уже под вечер Руслан прибежал к маме с заговорщицким видом, пряча руки за спиной, и вручил ей цветы.

«Вьюнок? Это же вьюнок,» – воскликнула Катя, хорошо знакомая не понаслышке с этим сорняком, глядя на бледно-розовые, почти белые цветки в форме колокольчиков. Проводя летние каникулы в деревне у бабушки, она частенько отрабатывала трудовую повинность, выпалывая сорняки на её обширном огороде. Вьюнок был вездесущ и неистребим, как комары летним вечером. Тонкие, белые корни, похожие на проволоку, пронизывали землю во всех направлениях. И сколько бы Катя их не вырывала, меньше их не становилось. Уже через неделю тщательно прополотая грядка ощетинивалась свежими побегами вьюнка и, если промедлить с прополкой, покрывалась сплошным ковром зацветающего сорняка. Ползучий вьюнок душил любое культурное растение, обвиваясь вокруг него, словно змея, и вытеснял с грядок даже другие сорняки. С серебристо-серой местной травой он тоже справлялся: цепляясь и закручиваясь спиралью поднимался вверх по побегам с ягодами, раскидывая зеленые щупальца поверх ломких, сизых листьев. И все же, островок яркой зелени был отрадой для человеческих глаз, уставших от блеклой серости этого места.

«Вам когда-нибудь приходилось пропалывать огород?» – озадачила своих спутников вопросом Катя, устраиваясь на ночлег на вершине холма. – «Здесь растут сорняки: одуванчики и вьюнок. Они очень агрессивные. Если попадут на грядку, то ничем их уже не выведешь. И, главное, неприхотливые. Растут где угодно, даже там, где культурные растения ни за что не приживутся: на обочинах дорог, вытоптанных тропинках, рядом с мусорками. А сорняки вырастут и будут благоденствовать. Возможно, именно поэтому они тут и сумели зацепиться.»

«В этом есть смысл,» – не мог не согласиться Эдуард Петрович.

Ловушка для мух.

Катя проснулась от страшного грохота. Земля содрогнулась, на мгновение исчезла из-под тела так, что девушка буквально зависла в воздухе, а потом больно ударила ее в спину. Катя успела распахнуть глаза, приподняться на локте и даже увидеть открытый в крике ужаса рот Эдуарда Петровича, но самого крика не услышала и понять ничего не успела. Могучая волна, взбежавшая на холм легко, будто спринтер, обрушилась на лагерь путников и вмиг снесла их вместе с пожитками, скинув в лощину между холмами и упав сверху, пенясь и шипя.

Волна немедленно ринулась на штурм следующего холма, но силенок у нее не хватило. Замерев на мгновение, вода отхлынула назад, снова накрыла барахтающихся людей с головой и, мгновенно успокоившись, растеклась во все стороны, унося с собой обломки сизых листьев. Сухая, серая пыль впитывала воду, словно губка, и на глазах превращалась в черную, липкую грязь.

Ошеломленная Катя, которую волна крутила и вертела, будто щепку, скатывая с холма, в ужасе думала только о том, что не успела схватить за руку Руслана. Сидя в луже черной грязи внизу и откашливая соленую воду, она крутила головой. В воздухе почти неподвижно висела туча пыли, сквозь которую с трудом просматривались очертания холмов. Малейшее дуновение ветра могло превратить ее в песчаную бурю, которая ослепила бы путников, забила их легкие легковесной чернотой, сбила с ног. Но ветров здесь не бывало, лишь вечный штиль, поэтому пыль, кружа в воздухе, неспешно оседала вниз. У Кати было стойкое ощущение, что её посыпают содержимым гигантского мешка от пылесоса.

«Руслан, Русланчик,» – истошно завопила Катя. Паника накрыла её волной куда сильнее той, что смыла с вершины холма. Катя встала на четвереньки и попыталась подняться на ноги. Черная грязь липла к рукам, словно жидкая карамель. Она медленно сползала с ладоней вниз, будто мед с ложки, и Катя никак не могла её стряхнуть. Девушка с трудом высвободила одну ногу, увязшую в трясине глубже, чем по щиколотку, и сделала шаг. Но вторую ногу вытащить не смогла, пошатнулась и упала. Грязь сочно чмокнула и залила её колени и ладони. Она схватывалась на глазах, словно клей, и Катя увязла в нем руками и ногами, стоя на четвереньках.

«Русланчик,» – в отчаянии кричала она, срывая голос.

«Мама, я здесь,» – послышалось неподалеку. Видимо, вода утащила Руслана дальше, за округлость холма, и видеть его Катя не могла.

«Мы здесь. Он в порядке,» – раздался голос Никиты. – «Только застряли, как в цементе. Прикольно.»

Катя рыдала навзрыд, не в силах остановиться. Слава Богу, он жив. Жив.

«Вылезайте из грязи. Скорее. Поднимайтесь наверх, на холм,» – послышался откуда-то крик Эдуарда Петровича.

Увы, предостережение запоздало. Грязь густела на глазах, намертво цементируя свои жертвы. Катя барахталась, словно мушка в паутине, в отчаянной попытке выбраться из ловушки. Но выбраться не удалось никому. Ситуация была патовой. Когда черная грязь затвердела (на удивление быстро) и превратилась в камень, Катя так и стояла на четвереньках, за округлостью холма сидел в грязи Руслан, а над ним, ни на минуту не прекращая дергаться, нависал Никита. Эдуард Петрович, сумевший с неимоверным трудом сделать несколько шагов в сторону холма, на который так и не сумела взобраться вода, стоял поодаль. Грязь налипла на руках несмываемым слоем клея, стянула кожу, одежда намертво прилипла к телам, вызывая зуд и нестерпимое желание почесаться. И все, что они теперь могли, так это переговариваться.

«Русланчик, ты цел?»

«Да, мам. Только встать не могу. Прилип.»

«Это ничего, милый. Мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем.»

«Эдуард Петрович, Вы тоже в ловушке?»

«Да.»

«Что это было? Откуда столько воды? И она была соленой, кстати.»

«Черт её знает. Главное, чтобы второй такой волны сейчас не случилось. Иначе нам всем крышка.»

«А сейчас еще не крышка? Кто-нибудь может пошевелиться?»

«Нет.»

«Нет.»

«Нет.»

Беседа заглохла сама собой. Потом снова началась и вновь заглохла. Гениальных идей не было. Да и вообще никаких не было.

Эдуард Петрович, щурясь подслеповатыми глазами, осматривал окрестности. Висевшая в воздухе пыль начала оседать, и стало намного светлее. Повсюду, насколько хватало глаз, между холмами, словно горелая проплешина, чернела грязь. Неподалеку, выпятив аппетитную попку, туго обтянутую джинсами, в недвусмысленной позе замерла Катя. Эдуарда Петровича она не видела, потому что была повернута к нему задом. Он же, как и любой другой мужчина на его месте, даже в столь трагической ситуации не упустил возможности полюбоваться.

Рядом не было ровным счетом ничего, чем можно было выдолбить себя из плена. Похлопав по карманам, Эдуард обнаружил только разбитый смартфон. Зачем он до сих пор таскал его с собой? А может попробовать? Ухватив бесполезный кусок пластика поудобнее, Эдуард Петрович наклонился и ударил по земле. И даже небезуспешно. Смартфон выбил фонтанчик земляных крошек и развалился на части. Подобрав острый обломок корпуса, мужчина принялся ковырять черный цемент, который полностью покрыл его элегантные итальянские туфли. Пластиковый обломок расщеплялся на более мелкие и такие же острые. Эдуард Петрович поранил руку и чертыхаясь отбросил бесполезное орудие прочь. Что же делать? Шарящий по окрестностям взгляд все время невольно возвращался к торчащей Катиной попе. И не время было, и не место. А вот поди ж ты, пялится, как прыщавый подросток.

Время шло, поднятая в воздух пыль потихоньку осела, и он снова стал прозрачным. Впоследствии оказалось, что именно время – самый надежный союзник угодивших в ловушку путешественников. Эдуард Петрович с остервенением пытался отодрать покрытую грязью штанину от ноги. Сеанс принудительной эпиляции не удавался. Но зато тонкая корка грязи на руках покрылась трещинами. Мужчина с силой потер ладони друг о друга. Шуршащая струйка пыли осыпалась вниз.

«Ну разумеется, она высыхает и снова превращается в пыль,» – облегченно улыбнулся он.

В отличии от хаотично начитанной Кати и девственно невежественного Никиты Эдуард Петрович мир познавал систематически в соответствии с учебным планом сначала физико-математической школы, а потом экономического факультета престижного ВУЗа. А потому и соображал быстрее, и мыслил глобальнее. В свое время ему хотелось козырять в молодежных компаниях своей начитанностью и эрудицией, поскольку ничем другим выделиться не удавалось. Эдуард с юношеским максимализмом давился Достоевским, Солженицыным и иже с ними, чтивом малопонятным и тугоусвояемым даже для самых ответственных зубрилок. И в какой-то момент осознал, что может задавить своим интеллектом даже танк, но популярности в компаниях ему это (вот парадокс!) нисколько не добавило. Возможно дело было в язвительно-небрежном тоне знатока? Как бы то ни было, но дурак вряд ли сумел бы достигнуть его положения.

Прежде чем сообщить о своем открытии остальным, Эдуард Петрович снова с силой потер ладони. Ещё одна струйка пыли устремилась на землю. Через несколько минут уже все, кроме Кати, застрявшей в самом неудачном положении, с азартом терли ладони. И не без успеха. Не прошло и получаса, как мужчинам удалось очистить от грязи руки. Тем временем, корка черной грязи на земле скукожилась и покрылась многообещающими трещинами. Но прошло ещё несколько часов прежде, чем она начала рассыпаться в пыль и нехотя выпускать свою добычу. Первым откопаться удалось Никите, и он огласил окрестности победным ревом. Следом высвободился Эдуард Петрович. Катю, увязшую глубже всех, мужчины тащили, как пресловутого бегемота из болота. А осилив эту нелегкую работу, все в изнеможении повалились на землю. Простояв на четвереньках десять часов, Катя со стоном и слезами разгибала отекшие колени.

Она все ещё лежала, растирая ноги, в которые будто вонзились сотни иголок сразу, в то время, как мужчины полезли на холм, туда, где разбили лагерь накануне. Он оказался девственно чист: ни лагеря, ни ломкой, сизой травы, только корка черной грязи, крошащейся под ногами в пыль. Как и ожидалось. Но было и кое-что неожиданное. Настолько нереальное, неуместное и невозможное, что мужчины буквально остолбенели.

«Это что, блин, такое?» – отмер первым через пару минут спросил Никита.

«Корабль. Точнее нос корабля. Видишь в углублениях – это якоря,» – чувствуя, как стремительно нарастает головная боль, ответил Эдуард Петрович.

Следующего по ходу холма больше не было. Вместо него зиял кратер. В нем, завалившись на бок, лежало нечто огромное, железное, остроносое, высотой с пятиэтажный дом. По сути все это был всего лишь нос большого корабля. Верхняя его часть была выкрашена белой краской, с потеками ржавчины вниз от двух углублений с якорями. Нижняя часть, выступающая вперед и обычно скрытая водой, была ярко-красной и немного облупившейся. Отчетливо была видна и первая буква названия корабля «М». Сразу за ней нос злосчастного судна был аккуратно и идеально ровно отрезан, будто это был кусочек сыра, который отделили струной от большой круглой головки. Вокруг него, словно круги на воде, расходились черные валы застывшей грязи.

«Ну ни фига себе,» – восхитился Никита. – «А откуда он взялся?»

«Оттуда же, откуда и мы. Упал сверху. Вместе с тоннами морской воды. Хорошо, что не на наши головы,» – морщась от боли, пояснил Эдуард Петрович. Боль уже растеклась по голове, налилась, словно спелое яблоко, окрепла и начала вгрызаться в затылок, будто бультерьер. В глазах замелькали темные мушки. Свет вокруг вдруг стал нестерпимо ярким.

«А где же остальное?» – совсем уж глупо поинтересовался Никита.

«На дне, полагаю. Вряд ли корабль смог плыть без носа. Все, помолчи,» – предостерегающе поднял руку Эдуард Петрович, предупредив следующую порцию вопросов недоросля.

«Поищи Катину сумку. Мне нужны таблетки,» – распорядился он.

Никита, только сейчас заметивший неладное, посерьезнел, буркнул «ага» и помчался вниз. Эдуард сидел наверху, закрыв глаза и сжимая руками лопающуюся голову, Катя лежала внизу, пережидая пытку иглоукалыванием, а Руслан и Никита сновали по окрестностям, пытаясь разыскать что-нибудь из уплывших вещей.

Когда у него последний раз болела голова? Кажется, что это было так давно, ещё в прошлой жизни, когда он носил отутюженные сорочки, пах дорогим парфюмом, передвигался в авто премиум-класса и придирчиво выбирал стейк из мраморной говядины на ужин. Что случилось с тем солидным господином? Понадобилось меньше недели, чтобы он превратился в грязного оборванца, воняющего, как дикий кабан. В общем, как раз в одного из тех, кто по его мнению недельной давности, должен умирать раньше времени от несправедливо доставшейся ему болячки. Ирония судьбы.

Катины таблетки ему, конечно, вряд ли помогут. Что там у нее может быть? Анальгин? Все равно, что тушить пожар ложкой воды. Но все же лучше, чем ничего. Приступы головной боли лучше было пережидать в постели, в полной темноте, накачавшись таблетками посерьезней. Сейчас Эдуард мог лишь закрыть глаза и замереть в позе эмбриона прямо на земле. В голове одна за другой взрывались ракеты с ядерными боеголовками. Между взрывами Эдуард Петрович краем уха слышал восклицания изумленной видом грандиозного куска железа Кати, чувствовал горький вкус таблеток, вложенных ему в рот, и через некоторое время как-то незаметно заснул.

«Я думаю, это порталы, как в кино. Они открываются и туда затягивает все, что окажется рядом: машину вместе с нами, крокодила. А корабль весь не влез, слишком большой. Или портал резко закрылся и его отрубило,» – услышал он Никитины рассуждения, открыв глаза.

«Может и так,» – легко согласилась Катя. – «Но что это за место? Место, куда все падает? Свалка? Склад ненужных вещей? Отстойник? Ты представляешь, Никита, ведь здесь может оказаться все, что угодно. Даже люди, наверное. Такие, как мы, случайно угодившие в портал.»

Люди? Эдуард Петрович резко сел. Голова уже не болела, но, как всегда после приступа, чувствовал он себя, будто с похмелья. Почему эта мысль не пришла ему в голову раньше? Конечно, здесь должны быть другие люди. Просто обязаны быть.

«Эдуард Петрович, Вам лучше?» – обрадовалась его пробуждению Катя. – «Это был приступ мигрени? У моей бабушки тоже случались. И таблетки совсем не помогали.»

Удивительно, что у нее вообще нашелся анальгин. Девушка была абсолютно уверена, что выпила последнюю таблетку из разлохмаченной пачки несколько дней назад и выбросила коробочку. Когда она успела положить в сумку новую? Видимо это произошло автоматически и в памяти не отложилось. Люди многие вещи делают на «автомате», а потом не могут вспомнить: закрыли ли они сегодня дверь или это было вчера? Видя свернувшегося в клубочек от боли Эдуарда Петровича, Катя так отчаянно хотела найти в сумке упаковку таблеток, так явственно представила себе коробочку: белую, глянцевую, гладкую, из плотного картона, с черными буквами и розово-фиолетовым абстрактным рисунком, а внутри блестящий, серебристый, шуршащий блистер с круглыми, белыми таблетками, разделенными по центру полоской, что неожиданно для себя вдруг и правда нашла. Именно такую. И обрадовалась.

Путникам удалось найти и откопать почти все свои вещи, даже школьный рюкзак Руслана с размокшими и разбухшими книжками. Последние были рядком выложены на просушку. Посовещавшись, решили рюкзак не бросать, а по-прежнему тащить с собой. Вдруг появится возможность развести костер, тогда любая бумага будет на вес золота. Покрывшиеся белыми разводами соли куртки уже высохли. Оправившись от произошедшего, путешественники были готовы продолжить путь.

Обломки цивилизации.

Чайка скосила глупый глаз на спящих и вразвалку подошла к рюкзаку. Массивный блестящий брелок в форме черепа, пристегнутый к замку-молнии выглядел аппетитно. Ухватив его покрепче крючковатым клювом, чайка потянула побрякушку к себе. Рюкзак немного посопротивлялся птичьей настойчивости и завалился на бок. Взмахнув крыльями, разбойница гадко крикнула и отскочила назад.

«Кыш, проклятая,» – махнула на неё спросонья рукой Катя.

В ответ чайка открыла желтый клюв и разразилась целой гневной тирадой, потом уцепила блестящую побрякушку и попыталась взлететь. Разбуженные противным ором, путешественники повскакивали и изумленно вытаращились на птицу. И как ни глупа она была, такое оживление её испугало. Чайка подхватилась, гагакнула на прощание, сделала круг почета над разбитым на ночь лагерем и, тяжело замахав крыльями, стала удаляться прочь. Летела она как-то необычно, неровно, через силу, словно к её лапам были привязаны гири. «Здесь нет ветра и она не может парить, расправив крылья и отдыхая,» – сообразил Эдуард Петрович. Люди провожали нахалку радостными взглядами.

Это была надежда.

«Мы пойдем вслед за ней?» – вопросительно уставилась на Эдуарда Петровича Катя. Тот же вопрос читался на лице обернувшегося Никиты.

«Конечно, пойдем. Она, наверняка, нашла здесь воду быстрее нас. А может и ещё что-то интересное,» – решил он. Любопытно. С каких пор для их маленькой компании он стал истиной в последней инстанции? А если он велит им идти в другую сторону, пойдут? Каким бы невеликим не оказалось человеческое общество, оно непременно делится на лидера и ведомое им стадо. Нужна ли ему эта ответственность? А куда деваться? Никита, конечно, оболтус знатный, но и он сгодился, хотя бы для эксперимента с ягодами. А Катя … Катя очень мила и у неё есть анальгин. Эдуард Петрович усмехнулся собственному лукавству.

Сборы были недолгими. Кате казалось, что она живет в этом походном режиме уже целую вечность. Ведь человек сродни таракану, удивительно быстро привыкает к самым неблагоприятным условиям существования и выживает. Дико хотелось помыться. За возможность принять душ Катя уже давно готова была отдать полцарства, а вторую половину – за зубную щетку. Было ужасно некомфортно благоухать, словно корзина с грязным бельем, наполненная вонючими мужскими носками, чувствовать отвратительный запах из собственного рта, прикасаться к сальным, будто намазанным маслом, волосам. Катя была сама себе противна.

Путешественники отправились в ту сторону, куда улетела чайка и не пожалели. Холмы становились все меньше, вспучивались все дальше друг от друга и в какой-то момент пропали. Перед людьми расстилалась бескрайняя, серо-зеленая равнина, где-то вдалеке, на горизонте сливающаяся с облаками. Сизую траву разбавляли уже не только вьюнок и одуванчик, появились и другие растения, самого что ни на есть обычного «земного» вида, из разряда тех, названия которых никто не знает, но сотни раз видел такие у себя под ногами. К вечеру следующего дня путники набрели на самый настоящий оазис. Непроходимые заросли дикой сливы расползались бесформенной кляксой, размножаясь корневыми отростками. Ягод на них, к великому сожалению оголодавших путников, не оказалось, но зато в самом центре высился ржавый остов лежащего на боку запорожца. Облупившаяся красная краска местами вздувалась волдырями или свисала лохматой лапшой, стекла и фары были побиты, крыша погнута и сквозь окна тянулась поросль дикой сливы.

«Надо же, и «ушастого» сюда занесло,» – сочувственно похлопал обломок цивилизации по крылу Эдуард Петрович. Именно на такой дрындычащей развалюхе, только темно-зеленого цвета, до последнего дня своей жизни ездил его дед – невыносимый, вечно всем недовольный морализатор. Его любимой фразой в последние годы жизни было: «А вот в прежние времена …» Дальше следовало, в зависимости от обстоятельств: «тебя бы драли розгами за такое поведение», когда десятилетний Эдуард не справился с велосипедом и въехал в свежепостиранное и вывешенное во дворе на просушку белье, изгваздав белые простыни грязными колесами велика; «работал бы в поле наравне со взрослыми», когда двенадцатилетний Эдуард впервые поехал летом отдыхать в пионерский лагерь вместо деревни; «давно бы уже вшей кормил в окопе» – о поступлении в институт и получении отсрочки от призыва в армию на этом основании. Деда Эдуард не любил и добрым словом никогда не поминал. Но почему-то сейчас, при виде погибшего запорожца, расчувствовался.

«Как это – ушастого?» – встрял в его воспоминания Никита с очередным дурацким вопросом.

«Не заморачивайся,» – махнул рукой Эдуард Петрович. – «Для тебя это неважно.»

«Жалко, ягод нет,» -рассуждал на привале Никита.

«Возможно, их и не может здесь быть. Ведь для опыления нужны насекомые, разве не так? Кто-нибудь видел здесь насекомых?» – спросила Катя.

«Кажется, нет.»

***

Котяра вынырнул из ниоткуда, совершенно бесшумно и незаметно, как умеют делать только кошки. Уселся поодаль, делая вид, что люди интересуют его не больше прошлогоднего снега. На призыв: «Моня, кис-кис-кис,» скорчил презрительную морду. При попытках Никиты его подманить, злопамятный кот опрометью бросался прочь. Однако, далеко не отходил, продолжая кружить рядом с лагерем, словно акула вокруг застигнутого врасплох пловца.

«Никита, почему твой кот тебя боится?» – недоумевал Руслан.

«Ну, он не совсем мой. Точнее, совсем не мой. Я его спер,» – наконец, признался тот.

«Ты украл кота? Зачем? Почему?» – посыпались со всех сторон вопросы.

«Да долгая история. Не знаю, само как-то так получилось,» – замялся он в ответ.

«И уже неважная,» – неожиданно пришел на помощь Эдуард Петрович. – «Вы обратили внимание – кот не выглядит голодным. Задайтесь вопросом: что он ел все это время?»

Четыре головы дружно повернулись к Моне. Самодовольная морда, сощурив глаза, была абсолютно невозмутима и взирала на людей с присущим кошкам высокомерием. Котяра и впрямь ничуть не похудел за время странствий. Прибившись к людям, он больше не терялся, но в руки не давался. Его гладкая, серая спина мелькала то тут, то там среди травы, как акулий плавник.

Вскоре людям представилась возможность посмотреть, на кого Моня охотится. Нечто, ловко подцепленное когтем и выуженное им из пыли, больше всего напоминало холодец, затянутый в кишку. Желеобразное, вытянутое тело неприметного, серого-зеленого цвета, симметрично пронизанное черными прожилками, наподобие листа с дерева, было плоским, длиной сантиметров восемь, а шириной не больше двух. У него не было ни головы, ни хвоста, ни лап, ни каких-либо других выростов. Передвигалось существо волнообразными движениями всего тела и жило, по-видимому, в толще пыли. Поняв, что на его добычу никто не претендует, котяра с аппетитом её сожрал. Когда Моня вонзил в аборигена зубы, внешняя оболочка лопнула и её содержимое размазалось по кошачьей морде, словно охотник сунул голову в банку с мясным пюре для детей. Подкрепившись, он церемонно облизал морду и лапы и даже позволил Руслану себя погладить.

Все чаще путники набредали на осколки человеческой цивилизации: детскую коляску ярко-желтого цвета, судя по конструкции, произведенной в середине двадцатого века; полинявшую широкополую, синюю, с большим пером женскую шляпу, которую, дурачась, примерили все и зачем-то прихватили с собой; скелет лошади в сгнившей упряжи. Где тот младенец, которого возили в этой коляске? Где та дама, что носила эту, несомненно когда-то роскошную, шляпу? Где несчастный наездник погибшей лошади?

***

«Смотрите, там что-то есть,» – радостно провозгласил Никита.

Впереди и правда было нечто: симметричное, правильной формы, явно не природного, а рукотворного происхождения. Но слишком далеко, чтобы понять, что именно. Лишь подойдя почти вплотную, Катя воскликнула: «О Господи, да это же …»

«Кладбище,» – мрачно закончил Эдуард.

Четыре могилы аккуратными прямоугольниками располагались ровно в ряд. В изголовье каждой из них, выполняя функцию креста, торчал наполовину вогнанный в землю, изъеденный ржавчиной меч. На рукоятке меча одной из могил висел шлем: тусклый, помятый, по виду напоминающий походный котелок с неширокими полями по краям, как у мужской шляпы. Пятая могила была чуть поодаль, в её изголовье тоже торчал крест, но сделанный из сломанной лыжи. В перекрестье обломки лыжи соединяла веревка, больше всего напоминающая пояс от женского платья или халата.

«Да уж, находка,» – протянул Эдуард Петрович. – «Значит люди здесь действительно есть.»

«Были,» – уточнила Катя.

«Есть,» – не согласился мужчина. – «Ведь кто-то их похоронил.»

«Действительно.»

Между тем, Эдуард Петрович с силой потер рукоятку одного из мечей рукавом пиджака. Сквозь тающий слой ржавчины на набалдашнике рукоятки проступил опять же крест. Пока он размышлял, рассматривая мечи, Никита бесцеремонно стащил шлем, напялил себе на голову и дурашливо постучал по железу: «Кто там?»

«Никита, не надо. Это же с могилы,» – укоризненно сказала Катя.

Эдуард Петрович просто молча отобрал неподобающую игрушку. Шлем оказался изделием искусного ремесленника: растительный орнамент опоясывал его по кругу, с двух сторон он был украшен гербами с изображением льва, стоящего на задних лапах, причем рисунок был удивительно детальным, включая торчащий из раскрытой пасти язык и болтающиеся между задних лап слишком массивные яйца. Одно было несомненно – шлем и мечи были старинными, очень старинными, возможно даже средневековыми.

Азарт, который владел путешественниками последние дни, предвкушение, что вот уж сегодня непременно произойдет что-то чудесное: встреча с людьми, открытие портала домой или хотя бы находка рюкзака, набитого тушенкой, – все исчезло без следа. Их заменила мрачная сосредоточенность. Оставаться на ночлег рядом с могилами не хотелось и спутники пошли дальше. Шлем взяли с собой. Никита надел его на голову, чтобы руки оставались свободными.

Стрела плавно описала полукруг и с гулким стуком ударила Никиту в голову. Шлем на его голове зазвенел, как пустая кастрюля. Ошеломленный парень откинулся назад и сел на попу скорее от удивления, нежели от испуга. А смуглый, полуголый человек с луком в руках нырнул в траву и исчез, будто ящерица.

Сами мы неместные.

«Ложитесь! Падайте в траву!» – шипел быстро сориентировавшийся Эдуард Петрович, распластавшись на земле. Никита сидел в пыли, очумело тряся головой в шлеме и сжимая в руке подобранную стрелу. Катя, открыв рот, поедала глазами мужчину в одной лишь набедренной повязке. Агрессивный незнакомец был в высшей степени экзотичен: смугл, черноволос (маслянисто-черная коса доходила ему почти до талии и била по спине при каждом движении) и рельефно мускулист (хоть сейчас в рекламу мужского белья). Живых индейцев Кате прежде видеть не доводилось. Только когда он, поднявшись, снова заложил стрелу, она опомнилась и повалилась на землю, будто стог сена, увлекая за собой сына.

Стрела вонзилась в землю прямо перед её носом, спровоцировав истошный вопль. Пока Катя, как завороженная, смотрела на покачивающуюся стрелу с оперением из белых птичьих перьев, следующая продырявила увесистый школьный рюкзак Руслана. Девушка ахнула. Стопка учебников и рабочих тетрадей ученика начальной школы стреле оказалась не по зубам. Она с легкостью пробила учебники русского языка и литературы, и даже дневник, но безнадежно застряла в математике.

Это потом, вспоминая, Катя ужасалась, какую отчаянную глупость совершила. А в тот момент её страх внезапно испарился без следа, материнская ярость вспыхнула, как пожарная сигнализация, заглушая своим воем любые проблески разума. С рюкзаком (и торчащей из него стрелой) наперевес, Катя ринулась к обидчику. Только изумление индейца и сохранило девушке жизнь. Да еще то, что он никак не мог найти в этом мире подходящего для изготовления нормального лука и стрел дерева.

Катя добежала до аборигена, размахнулась рюкзаком, намереваясь ударить в живот, но индеец ловко, как кошка, отскочил. Вблизи стало понятно, что он совсем ещё молод: смуглое, скуластое лицо, нос с горбинкой, сурово насупленные брови. Катя размахивала рюкзаком и ругалась, не выбирая выражений, юноша только ловко уворачивался и молчал. Но при попытке мужчин подойти поближе, снова наставил на них лук. В конце концов, он его опустил, отступил на несколько шагов назад, повернулся и побежал. Побежал вовсе не от страха, а так, словно ему вдруг стало скучно обстреливать незнакомцев, и он решил заняться чем-то другим. Юноша бежал, будто скаковая лошадь: мерно, спокойно, двигаясь точно и ритмично, словно запрограммированный механизм. Эдуард Петрович готов был поклясться, что, пробежав даже пару километров, он не вспотеет и не собьет дыхание.

«Катя, это он тебя испугался,» – хохотнув, прокомментировал бегство Никита. – «Налетела на него, как фурия. Чуть рюкзаком не пришибла.»

«Идем за ним, быстро,» – скомандовал Эдуард Петрович.

«Вы шутите? За ним? Да он нас пристрелит,» – опешил Никита, у него все ещё гудело в голове.

«Все может быть. Но там, куда он бежит, наверняка есть другие люди. И если повезет, то не первобытные дикари со стрелами. Надо рискнуть. А шлем надень, полезная штука оказалась,» – вскинув на плечо злополучный рюкзак, уже на бегу посоветовал Эдуард. Остальные устремились за ним.

«А если дикари?» – задал риторический вопрос Руслан. Ответа не последовало.

Чтобы не упустить резвого индейца нужно было обладать выносливостью верблюда и скоростью лошади. Для современного городского человека категории немыслимые. Первым выдохся Эдуард Петрович.

«Все, не могу больше. Черт!» – согнулся пополам он. Вся компания тут же остановилась, дружно пытаясь отдышаться.

Как ни странно, абориген остановился тоже. Он не хватался за лук, не суетился, с совершенно невозмутимым лицом, замерев, как каменное изваяние просто стоял и ждал. Чего, спрашивается? Но стоило путешественникам снова направиться в его сторону, как он тоже начал двигаться.

«Что за кошки-мышки? Не нравится мне это,» – размышлял Эдуард. Но, даже чувствуя подвох, все же послушно шел туда, куда его вели.

Из-за абсолютно плоского, как блюдо для торта, рельефа, озеро они увидели, лишь оказавшись совсем рядом.

«О Господи,» – выдохнули путники разом. Оно было совсем небольшим, размером с футбольное поле, окаймленным черной, траурной каёмкой грязи, и абсолютно безмятежным, будто покрытым коркой льда. Вода казалась розовато-серой из-за отражающихся в ней облаков. По озеру плыли гроздья золотисто-желтых шаров размером с футбольный мяч, присобранных на макушках на манер тугих мешков с новогодними подарками. А на другой стороне зеленели деревья, курился чахлый дымок, высилась палатка и суетились люди, занятые своими делами. И неизвестно чему путешественники были рады больше: людям или воде.

«Эй, на том берегу, мы здесь!» – бросившись к воде, Катя, Никита и Руслан, отчаянно замахали руками и немедля увязли в грязи по колено.

«Стойте,» – бросился за ними Эдуард, но было уже поздно. Постоянно подпитываясь водой из озера, черная грязь по берегам не превращалась в камень, а пребывала в состоянии вечной ловушки: липкая, вязкая, засасывающая. Потерявшие бдительность путешественники влетели в неё на полном ходу, в азарте успев добежать почти до воды. Так, что Эдуард Петрович и добраться до них не мог, не угодив в клейкую жижу. Теперь они представляли собой идеальную мишень для индейца, который, невозмутимо стоя поодаль, уже доставал стрелу. У Эдуарда Петровича холодок пробежал по спине. Так вот куда дикарь настойчиво и неутомимо их вел. Знал, что они вляпаются по самые уши. А они шли, как послушные овцы на бойню.

«Руслан, лови,» – бросил он ничего не понимающему мальчику его школьный рюкзак. – «Закройся им и голову прикрой.» Больше Эдуард ничего для них сделать не мог. Поколебавшись несколько смертельно опасных мгновений, он развернулся и побежал от индейца прочь. Навстречу ему, обегая озеро, неслась красивая женщина лет тридцати с развевающимися длинными черными волосами. А следом за ней ковылял заросший старик и, грозно потрясая половником, кричал, срывая голос: «Парамошка, чертяка ты краснорожий! Ты что удумал? Вот я тебе задам.» После секундного колебания коварный индеец опустил лук, гневно выкрикнул что-то на своем гортанном языке и, не торопясь, с достоинством удалился.

Женщина бегала туда-сюда по кромке грязи, плакала, смеялась и, оживленно жестикулируя, не переставала говорить. Даже не вслушиваясь в певучий язык, уже только по одной экспрессивной манере говорить с бурей эмоций в каждой фразе, в ней безошибочно можно было узнать итальянку. Не в силах подобраться к застрявшим в грязи, она повисла на шее Эдуарда, от широты переполнявших её чувств целуя, обнимая, гладя по лицу. Эдуард Петрович молча пережидал это извержение вулкана, не пытаясь вставить ни слова, лишь приобняв красавицу за талию. А она действительно была красавицей: стройной, гибкой, черноглазой, с лицом, напоминающим всех итальянских актрис одновременно: от Софи Лорен до Моники Белуччи – залюбуешься.

Дохромавший, между тем, до места дед суетился, приплясывая вокруг: «Вот радость то! Радость то какая! Люська, да отпусти ты его, задушишь. Дай ка я обниму.» И бросился на грудь Эдуарду Петровичу.

Катя наблюдала за этим праздником жизни, с ужасом понимая, что все глубже и глубже погружается в черный жидкий пластилин. Она увязла уже почти по колено, когда, наконец, открыла рот и завопила, разом переорав громкоголосую, певучую итальянку и суматошного деда: «Да помогите же нам! Скорее!»

На мгновение воцарилась тишина.

«Сейчас, девонька. Сейчас, милая,» – первым спохватился старик. – «Ты не бойся. Глубоко не засосет. Проверяли уж.»

«Люська, неси решетку,» – фамильярно скомандовал он красавице.

«И ты подмогни ей, милок,» – обратился он к Эдуарду. – «А то из меня бегун уже хреновый.»

Тот послушно двинулся вслед за итальянкой, тянувшей его за руку.

«А зовут то тебя как?» – прокричал вслед старик.

«Эдуард,» – ответил он и добавил немного погодя. – «Петрович. А Вас?»

«О, тезка значит,» – обрадовался старик. – «Рядовой Никимчук Иван Петрович. А это наша Люся. Лючия Фантоцци по ейному.»

Лючия, утвердительно кивая, шустро тащила его за собой. К тому времени, когда они вернулись назад, волоча массивную, квадратную, деревянную решетку, как две капли воды похожую на те, что крепят к стенам домов, чтобы по ним взбирались виноградные лозы, все уже перезнакомились и оживленно болтали. Дед бросил половник, сноровисто уложил решетку наполовину поверх грязи, наполовину на сухую землю так, что она доставала до всех, попавших в грязевую ловушку, расставил Эдуарда и Лючию по углам, дабы они своим весом не давали решетке смещаться и тонуть в грязи, а сам пополз к терпящим бедствие.

«Ну давай, Катя – Катерина, хорошее у тебя имя, душевное, обопрись руками на решетку, колупайся ногами изо всех сил и выползай помаленьку,» – наставлял он.

Получив не тонущую в грязи опору для рук, Катя стала выворачиваться из липкой грязи, словно шуруп, ведомый шуруповертом. Остальные последовали её примеру. Не прошло и получаса, как все они по очереди выползли сначала на решетку, а потом и на землю и повалились на спины, отдыхая.

«Дедушка, а тот, кто нас сюда заманил, он ведь индеец, да?» – немедленно начал приставать с вопросами Руслан.

«Парамошка то? Да, индеец.»

«Почему Парамошка? Разве индейца могут так звать?» – включилась Катя.

«Как его звать, никто выговорить не может. Кличем Парамошкой. Вроде похоже. Да он все одно не отзывается,» – махнул рукой Иван Петрович.

«Беда с ним,» – тут же посетовал он. – «Никакого сладу нет. Озорничает, дичится, все в драку лезет. Вот сцепился недавно с кем-то, его и порезали – спину располосовали. Насилу выходили, когда нашли. Лук вот со стрелами кое-как сделал. Сектанта одного поранил. Они его в свою веру обратить пытались, да зубы об него и обломали. Больше не трогают. Прибился вот к нам. Ровно дикая собака – кругами вокруг ходит, а в руки не дается. Уж целый год, почитай, с ним мучаемся.»

«Год? А Вы сами здесь давно? И где это здесь? Где мы? Что это за место?» – посыпались со всех сторон вопросы, будто сухой горох из рваного мешка. Наконец-то появилась возможность их кому-нибудь задать и, может быть, даже узнать ответы.

«Так сначала думали – в аду. Ан, вроде, и нет: ни чертей, ни сковородок,» – пошутил старик. – «Андрюха сначала полагал – на другой планете. Солнца ведь нет здесь. Так и не знаем где. Просто – в другом месте.»

Дедовы рассуждения ровно никакой ясности не внесли. Версий по-прежнему оставалось множество, на любой вкус: параллельный мир, другая реальность, путешествие во времени, загробный мир, другая планета. Надежда обрести хоть какую-то определенность растаяла без следа.

«Про главное то не спросил,» – спохватился Иван Петрович. – «Вы из каких годов будете?»

«В каком смысле «из каких годов»?» – ошеломленно уставились на деда путешественники, умом уже понимая, но отказываясь осознавать услышанное.

«Да вот какая закавыка – мы все тут из разных годков оказались. Мы с Отто из 44-го, прямо с фронта, Андрюха из 1989 – аккурат перед Новым годом его и унесло, Люся аж из 1911 прямо из Италии, вот только Парамошку не допытались,» – объяснил Иван Петрович, с интересом ожидая ответа.

«Этого не может быть. Просто не может быть,» – устало проговорил Эдуард Петрович, спрятав лицо в ладонях и покачиваясь из стороны в сторону, словно душевнобольной. Последние питаемые им иллюзии, что все происходящее какое-то недоразумение, вот-вот должное разъясниться, и жизнь вскоре вернется на круги своя, рушились под грузом реальности, наступающей, как каток асфальтоукладчика: неумолимо, убийственно, не оставляя ни малейшей лазейки для надежды.

«То же мне аргумент. Эх, милок, если бы все, чего не может быть, действительно не случалось. Быть может все. Вот так,» – припечатал своей немудреной мужицкой философией, подкрепленной жизненным опытом, дед.

***

Отсутствующие члены маленькой коммуны у озера вернулись через два дня.

Высокий, худой, жилистый старик, с абсолютно лысой, блестящей, словно бильярдный шар, головой оказался Отто. Он с отеческой нежностью гладил Руслана по голове, счастливо улыбаясь беззубым ртом. Отто был немногословен, несуетлив и печально задумчив. Одет он был в некогда белоснежную мужскую рубашку, украшенную огромным, пышным и многослойным воротником – жабо, с широкими рукавами, перехваченными в запястье и отделанными внизу кружевами, и видавшие виды невнятного цвета и фасона штаны. Подобную сорочку легко можно в было представить на Эдмоне Дантесе или Дориане Грее, но никак не на немецком военнопленном времен второй мировой войны.

Военнопленным он, конечно же, уже давно не был. За последние пятнадцать лет, проведенных Отто и Иваном в этом месте, старики притерлись друг к другу, как супруги с многолетним стажем, периодически беззлобно ворча или шутя подтрунивая. Поскольку Иван оказался совершенно неспособен выучить по-немецки ничего, кроме пресловутого «хенде хох», Отто пришлось учить русский язык. Говорил он на нем с каким-то твердым акцентом, как разговаривали в старых советских фильмах прибалтийские актеры. Военные гимнастерки за давностью лет истерлись до дыр и превратились в рубище. За новую одежу (пусть несуразную, но целую) пришлось отдать старому пауку Никодиму Савватеевичу пачку сигарет. Ту самую, реквизированную Иваном из кармана Отто при первой встрече, и бережно хранимую ими много лет. Сам Иван Петрович щеголял в цветастой рубашке с коротким рукавом и длинным узким воротником, за которую любой модник 70-х годов готов был бы продать душу дьяволу.

Андрюха, тот самый, которому не удалось встретить Новый 1990 год, оказался мужчиной лет сорока кое-как, неровно, но старательно коротко подстриженный (вряд ли кто-то смог бы сделать это лучше единственным на всю компанию ножом), с небольшой бородкой, поддерживаемой в приличном состоянии все тем же ножом и придающей ему ненужной степенности, такой круглолицый и русоволосый, что каждый, бросив на него один только взгляд, безошибочно мог определить в нем русского. Деловой костюм, в котором он здесь очутился около десяти лет назад, был еще скорее жив, чем мертв, чего нельзя было сказать о ботинках и носках. Андрей был бос, но поскольку климат в этом месте никогда не менялся, а пыль под ногами была мягкой, то отсутствие обуви не было большой проблемой ни для кого.

Периодические походы по окрестностям в поисках нужных или пригодных для обмена вещей были необходимостью и единственной возможностью обзавестись одеждой и предметами быта. Каждая вещь, какой бы никчемной она не была, а зачастую считалась даже мусором как, например, пустая бутылка из-под пива, попадая сюда обретала вторую жизнь, становилась предметом торга и вожделения. С каждым годом уходить на поиски приходилось все дальше и времени это занимало все больше. Зачастую походы эти оказывались и вовсе безрезультатными. Сторонники новомодного течения «минимального потребления» были бы в восторге от здешней жизни – минимум одежды (зачастую лишь та, что на тебе) и никаких ломящихся от тряпок шкафов. Маленькая коммуна располагала в своем хозяйстве массой бесценных вещей: парашютом, из которого соорудили палатку, автомобильным зеркалом заднего вида, бывшем в полном распоряжении Лючии, двумя самолетными креслами (почти целыми и старательно отмытыми от кровавых разводов) и котелком, сооруженным из брата-близнеца того шлема, что украшал голову Никиты. Деревянная решетка позволяла набрать воды из озера, не утонув в грязи. Робинзон Крузо мог бы позавидовать.

Вся та мелочевка, что обычно валяется у людей в карманах: зажигалки, носовые платки, ручки или освежающие дыхание драже – здесь становилась поистине бесценной. Поэтому первым, что сказал Иван Петрович, приведя гостей в лагерь, было: «Выворачивайте карманы.» Не слишком любезно и гостеприимно, но жизненно необходимо. Эдуард Петрович Ивана Петровича разочаровал, в его кармане оказался лишь маленький клочок бумаги – чек на бензин. «Эх, тезка,» – укоризненно покачал головой дед.

«Ну а у тебя, молодой, что в сумке? Эвон какая знатная, большая, а буковки то не русские,» – тыча пальцем в надпись «Reebok» любопытствовал он. – «А застежка какая диковинная. Как же её расстегнуть?»

«Дай я, дедушка,» – встрял Руслан.

«Ишь ты, чего придумали. Ловко,» – уважительно сказал старик, повозив туда-сюда металлическую «собачку» молнии и распахнув, в конце концов, сумку. Секунду спустя Лючия пронзительно вскрикнула, упала перед сумкой на колени и бережно извлекла лежавшую сверху найденную синюю шляпу. Потрясение, отразившееся на её лице, было так велико, что она не в силах была вымолвить и слова, а с итальянками это случается крайне редко. Держа перед собой шляпу нежно, словно дитя, Лючия гладила выцветшее перо, едва сдерживая слезы.

«Она … Ваша?» – высказала невероятную догадку Катя.

Лючия молча кивнула. Сколько бы не прошло лет, каждая женщина узнает свою шляпу, тем более, что она была последней в её жизни. Шляп итальянке не доводилось носить уже восемь лет. Это была она – та самая шляпа, что юная красавица Лючия впервые надела в тот роковой день прогулки на поезде, та самая шляпа, из-под которой она снисходительно оглядывала столпившуюся на перроне публику и стреляла глазками по молодым людям, та самая шляпа, что за минуту до её решительного прыжка с поезда улетела в сияющий туман и сгинула навек, как и вся её прошлая жизнь.

«Мы нашли её в нескольких днях пути отсюда,» – зачем-то пояснила Катя.

Иван Петрович, между тем, продолжил копаться в спортивной сумке Никиты. Три теплых осенних куртки, извлеченные им из неё, вызвали его горячее одобрение. Кроме того, Никита смог похвастаться пачкой жевательной резинки, оберткой от сникерса, смартфоном, наушниками и студенческим проездным.

«Телефон? Не брешешь? А говорить то куда? И проводов нету,» – вертел старик в руках бесполезный, мертвый, черный пластиковый прямоугольник, отключившийся как раз накануне из-за севшей батареи, даже постучал по нему грязным ногтем и поднес к уху, надеясь услышать гудок.

Извлекая стрелу, застрявшую в школьном рюкзаке Руслана, дед честил индейца на все лады: «Парамошка, сучий потрох, какую вещь хорошую попортил! Ай-ай-ай! Чтоб тебе пусто было!»

Иван Петрович с благоговением листал школьные учебники: разбухшие, перекореженные, с пожелтевшими от морской воды страницами. Катино предположение, что учебники могли бы пойти на растопку, вызвало у деда праведный гнев. Для человека, любящего читать, отсутствие хоть каких-нибудь книг, было испытанием, пожалуй, худшим, чем для заядлого курильщика отсутствие сигарет. Он бережно перебирал книжки и тетрадки, любовно поглаживая их морщинистыми руками и предвкушая удовольствие, словно сладкоежка от припрятанной шоколадки. А для растопки, как оказалось, вполне годилась местная сизая трава: сухая и ломкая, она горела не хуже картона.

Быт поселенцев был незатейлив. Основой рациона были хорошо знакомые фиолетовые ягоды, которые ели сырыми, либо варили с небольшим количеством воды, получая в итоге нечто вроде киселя. Вкус ягод от этого, впрочем, ничуть не улучшался. Золотисто-желтые шары, медленно дрейфующие по озеру, тоже были съедобны. Они наливались спелостью примерно за три месяца, выныривая со дна озера тугими, зелеными мячиками не больше теннисного и вырастая в легкие, пористые, словно губка для мытья посуды, шары. Её они и напоминали по вкусу, если предварительно не были сварены. Тогда получалось нечто вроде сладковатого пюре, будто сваренного из перемороженной картошки.

Вода в озере была пресной и безвкусной, как и все в этом мире.

Плоды и семена земных растений иногда заносило в этот мир, но прижиться смогли не многие. В большинстве своем это были растения неприхотливые, устойчивые к жизненным невзгодам, размножающиеся всеми возможными способами, кроме опыления. Кроме вишни и сливы, ползущих приятными глазу, такими земными островками зелени вправо и влево от лагеря, Катя опознала мяту, которую добавляли в ягодный кисель, пытаясь придать ему если не вкус, то хотя бы запах, и еще один злостный огородный сорняк – осот. Оказалось, что вареные корни осота приятны на вкус и годятся в пищу, а из стеблей и листьев Иван Петрович готовил отвары и настои, бывшие лекарством от всех болезней: от высокой температуры до бородавок, за полным неимением других лекарств.

***

«Ишь, какой мордатый,» – одобрительно отозвался Иван Петрович о Моне. – «А с ушами что? В драке обгрызли?»

«Нет, дедушка,» – засмеялся Руслан. – «Это порода такая – вислоухая.»

«Порода, говоришь? Значит специально вывели?» – расстроился дед. – «Поизмывались над животиной.»

«Ну ничего. И не такие живут,» – сочувственно погладил Иван Петрович кота. И, удивительное дело, кот ему это позволил. Осторожный Моня, после памятного похищения Никитой, всегда был настороже и кружил вокруг лагеря два дня, прежде чем с невозмутимым видом улечься рядом с Иваном Петровичем.

Коту были рады. Животина в этот мир, конечно, иногда попадала и птицы залетали. Пара чаек порой кружила над озером. Один Бог знает, чем они питались. На памяти поселенцев на озеро набрел отощавший ишак: оседланный, с двумя мешками сушеных абрикосов, подвешенных с обоих боков. Сожрано было без остатка все – и ишак, и абрикосы. Где был его хозяин осталось неизвестным. Попал ли он в этот мир и погиб где-то здесь? Или ему повезло, и своенравный ишак сбросил его до того, как шагнул в светящийся туман?

«Значит, Вы так и живете здесь вчетвером?» – грустно спросила Катя.

«Почему вчетвером? Народу здесь полно. Это мы на отшибе живем, а люди в основном там, у Большого озера,» – махнул рукой в сторону Андрей.

«И что за люди? Много их?» – живо заинтересовались вновь прибывшие.

«Вот пойдем меняться, сами все и увидите. Людей то много, а вот таких, как ты – детей почти нет. Не рождаются здесь дети. Совсем не рождаются. Оно и к лучшему, пожалуй.»

Высшее общество.

Никодим Савватеевич потянулся, похрустывая слежавшимися косточками, и со вкусом зевнул, раззявив огромную пасть. Любил он после пробуждения поваляться в постели, потягиваясь и почесывая свое обширное брюхо. Многопудовое его, обрюзгшее тело с обвисшим, мягким животом и лежащей на нем волосатой женской грудью никак не меньше четвертого размера, колыхалось и перетекало жировыми складками при каждом движении. Телеса свои Никодим Савватеевич любил, холил и лелеял. Выпади ему шанс познакомиться с современными поборниками здорового образа жизни, купчина дореволюционной закваски впал бы в ступор от их теорий. Истязать свое тело нелепыми упражнениями? Добровольно голодать? Ересь и глупость! Хорошего человека много не бывает. А уж порядочный купец меньше шести пудов весу и не бывает. Даже не солидно как-то. Хотя отдышка последнее время мучила постоянно, да и колени с утра не гнулись. А коли резко подняться, то в голове будто в колокол ударяли, отчего перед глазами начинали мельтешить стайки черных мушек.

Никодим Савватеевич почитал себя человеком солидным, степенным, хватким и оборотистым. А потому, даже оказавшись в этом диковинном мирке, быстро оправился от испуга и наладил дела. Поначалу то, смешно сказать, думал, что помер некстати и придется сейчас ответ держать, а грехов то не отмоленных на целую приходно-расходную книгу накопилось. С прежней торговлей масштаб нынешней, конечно, не сравнить. Но сейчас здесь сильнее, да влиятельнее него никого не было.

Зевнув для услады еще разок и по привычке перекрестившись, Никодим начал подниматься. Широко распахнув дверку, он вышел наружу прямо в исподней рубахе и пошагал до отхожего места, сказав по пути сидящему у дверей дюжему арапу: «Мбонго, вели бабам мятного чаю принесть.»

«Доброго здоровьичка, Никодим Савватеевич! Как почивалося?» – прокричала ему вслед крутившаяся поблизости Ганна.

Никодим лишь отмахнулся, не удостоив бабу ответом.

Мбонго – почти двухметровый негр, оказавшийся здесь неизвестно из какого места и времени (в родном его племени жизнь катилась по давно заведенному порядку и не менялась веками) был взят купчиной в помощники за физическую силу и грозный вид. Свирепости ему придавала и выпирающая вперед челюсть с крупными белыми зубами, и постоянно обновляемые рисунки на теле, наносимые быстро каменеющей грязью. Другим способом украсить себя была прическа. Свои длинные, курчавые волосы африканец перекручивал тугими колбасками и щедро обмазывал грязью. Был Мбонго молчалив, исполнителен, грамоте и счету не разумел. Да и не требовалось от него этого. Хозяина своего и его имущество от мелких воришек охранял исправно. Нетребовательный и непритязательный Мбонго ел, что давали, из одежи носил только опоясывающую чресла повязку, спал прямо на земле у порога жилища хозяина. Дикарь, одним словом. И млела от него Ганна, словно от принца заморского, и так, и этак безуспешно пытаясь привлечь его внимание.

Жил Никодим Савватеевич в контейнере для морских грузоперевозок с исписанными иностранными буквами и сериями цифр дверями, совершавшим свой последний рейс по маршруту Шанхай – Сан-Франциско с грузом гладильных досок и сильно озадачившим экипаж судна своим необъяснимым исчезновением. Груз его оказался весьма полезен для местных жителей. Множество лачуг по берегам Большого озера были собраны из гладильных досок. Случилось это, впрочем, давно, задолго до появления Никодима в этом мире. Сейчас контейнер местами покрылся ржавчиной, краска на нем облупилась и двери скрипели, как несмазанная телега, но он был прекрасным местом для хранения многочисленных сокровищ купчины. Лучшим из возможных.

Напившись горячего мятного чаю (а привычка гонять чаи никуда не делась, в отличии от самого чая), купчина распахнул гофрированные двери контейнера, выставив свои сокровища на всеобщее обозрение и готовый к обмену. Бизнес его был прост – он менял. Менял все и на все – любые найденные или принесенные с собой вещи поселенцев на любые другие. Наибольшим спросом пользовались, разумеется, еда, курево, одежда и все, что можно было счесть строительными материалами. Но были в его коллекции вещицы диковинные: книжица с пикантными картинками и аглицким названием «PLAYBOY», на обложке которой неправославного вида девица, лишь кое-где прикрывшая наготу красным мехом, держала на коленях кролика, да дьявольский прибор для счету цифр, название которому было калькулятор. С этими штучками Никодим Савватеевич не расстался бы ни за какие коврижки.

По молодости Никодим был дюже охоч до женского полу (сейчас то уже почти без надобности оно ему, охота пропала). Из-за бабы и погорел. Помнил кутеж в кабаке – как всегда, хмельной, разгульный, с трясущими цветастыми юбками и воющими пронзительными голосами цыганками. Помнил, что носились половые, словно угорелые, и сосульку помнил, что сгрыз на крыльце кабака, выйдя охолонуть маленько. Днем то уже капало вовсю, а ночью еще подмораживало. И тройку помнил, и распахнутую в угаре шубу, и мягкие хлопья снега, что летели в лицо. Помнил и девицу Клюквину – мясистую и жеманную, к которой поехал после кутежа, нагрузившись шампанским. Девица притворно ломалась, опуская блядские глаза в пол, которого, впрочем, было не видать из-за лежащих в глубоком вырезе платья пышных, белоснежных грудей с рыжими веснушками, игриво взвизгивала, пощипываемая за мягкое место толстыми купеческими пальцами, раззадоривая аппетит гостя. И раззадорила-таки, аж два раза, невзирая на изрядное количество выпитого. Все это Никодим Савватеевич помнил хорошо. А вот, что было дальше, хоть убей, вспомнить не мог. Только проснулся он уже здесь, уткнувшись мордой в пыль, в одном исподнем, с зажатой в руке пустой бутылкой из-под шампанского.

Один лишь раз с тех пор загорелся Никодим Савватеевич жаром при виде бабы – как увидел впервые итальяночку: молоденькую, нежную, испуганную, с глазищами в пол-лица. Ну ровно лань трепетная, так и хотелось приголубить. Уж он бы её не обидел, лелеял бы птичку райскую, из рук не выпуская. Но итальяночка ему не досталась, ушла жить на дальнее озеро с компанией отщепенцев. А Никодим затаил обиду.

Располагалось жилище Никодима Савватеевича в элитном квартале, который Эдуард при первом знакомстве метко нарек «Рублевкой». Кроме купца здесь обосновался бордель, расположившийся в бывшей когда-то ярко-желтой бытовке с красной полосой и загадочной надписью «АВАРIЙНА КИIВПАСТРАНС» без колес и кабины, но зато с тремя окошками с каждой стороны. Помимо любви здесь обменивали на вещи самогон, а также играли в кости. Девок было всего две, да и те не первой свежести. Ремеслом своим они промышляли не для заработка, а, скорее, из любви к искусству.

Таитянка Маони – необъятная, пухлогубая, луноликая, со смуглой, лоснящейся кожей была глупа, как курица и ленива, словно удав, заглотивший стаю обезьян разом. Лучшим времяпрепровождением она полагала валяние на импровизированном диване, клиентов принимая тут же. Языками Маони так и не овладела, обходясь простыми жестами. Жизнь свою она почитала райской: работать не надо, думать ни о чем не надо, лежи себе, крутясь с боку на бок, да мужиков привечай. Чем не счастье?

Бойкая хохлушка Ганна была её полной противоположностью – маленькая, горластая, острая на язычок, шустрая, любопытная. Она крутобедрым колобком каталась по поселку, разнося слухи и сплетни и баламутя стоячую воду, будто плюхнувшаяся в болото лягушка. Ганна была вся, словно наливное яблочко, но уже чуть перезревшее, тронутое гнильцой под кожицей, вот-вот готовое свалиться с дерева.

Содержатель борделя – педантичный немецкий бюргер Ганс вел дела с присущей своей нации практичностью и аккуратностью, не позволяя местным жителям, среди которых по неизвестной причине преобладали мужчины, чпокать девиц на халяву. Производство самогона весьма изобретательно наладил тоже он. Гадость была несусветная, но забористая, и, поскольку менял он её дешевле, чем китайцы, пользовалась большой популярностью. Сам Ганс свое пойло не пил, справедливо полагая, что от этого бизнесу сплошные убытки. Никодим Савватеевич бюргера за предприимчивость уважал и почитал дельным человеком.

Жаждущие азартной игры, пьяного забытья и плотских развлечений, не мудрствуя лукаво, располагались живописными кучками прямо на земле, вблизи бытовки.

Еще одним владельцем элитной недвижимости, жилище которого располагалось чуть поодаль, являлся Дон Хосе Фернандо Хименес. Падре Хименес был невысоким, худым, черным, как галка, с надменно задраным горбатым носом и тонкими, музыкальными пальцами. Одет он был в черную сутану и кожаные сапоги. На груди его висело массивное серебряное распятие. Серебряный же перстень с черным камнем украшал правую руку. Внешняя незначительность святого отца компенсировалась невероятно сильной харизмой этого человека.

Человек с такой харизмой в 20-м веке мог бы устраивать революции, свергать правящие режимы, вдохновлять на смерть террористов-смертников, собирать многотысячные стадионы на свои концерты или, на худой конец, составлять конкуренцию Владимиру Жириновскому в Государственной Думе в его лучшие годы. Но если ты родился в Кастилии в конце15 века, то применение своим способностям мог найти лишь в лоне церкви, проповедуя и обращая дикарей в истинную веру. Так и оказался падре Хименес в Новом Свете, где конкистадоры огнем и мечом загоняли язычников в лоно католической церкви, попутно обирая их до нитки и отправляя на встречу с вновь обретенным Богом раньше времени.

Неугасимый огонь фанатизма горел в глазах Дона Хосе Фернандо Хименеса, заставляя поеживаться даже людей неробкого десятка. Никодим Савватеевич – человек приземленный, вспоминающий о Боге лишь в самом крайнем случае, святого отца побаивался, хотя виду старался не показывать. Материальные блага падре Хименес считал делом суетным и заботился лишь о спасении души. И не только своей, а и всех прочих. Дело в том, что Дон Хименес полагал себя пребывающим в чистилище – месте, где души внезапно умерших и не успевших получить отпущение каких-то малых грехов при жизни католиков, очищаются от них посредством разных посмертных испытаний, чтобы войти в Царство Божие. И считал себя обязанным помочь христианским душам.

Люди слушали его, как завороженные, хотя большинство не понимали ни слова. «Сектанты», как окрестили их прочие поселенцы, смотрели своему предводителю в рот, ловя каждое слово, и ходили за ним послушной отарой овец. Самогона они не пили, окружающим миром не интересовались, но истово молились, ожидая конца. Фанатизм был заразен, как ветрянка в детском саду. Для Никодима Савватеевича эта власть тощего испанца над людьми была непонятна. Ведь и дать им он ничего не мог, а поди ж ты, народ будто приклеивался к нему намертво.

Местом обитания святого отца была конструкция, в которой современники без труда опознали бы почтово-пассажирский дилижанс. Все сиденья снаружи давно были с него сняты, куда-то делись и колеса, остались лишь жесткие лавки внутри. Дон Хименес о комфорте не задумывался. На ближайших соседей: стяжателя, сводника и блудниц смотрел с нескрываемым презрением, кривя тонкие губы злого рта, и считая их настоящими еретиками и пособниками дьявола. За людские души святой отец готов был бороться до конца.

Загвоздка была в большом количестве нехристей и китайцев в чистилище. Как такое может быть? Они вообще не должны были тут оказаться, а отправиться прямым ходом в геенну огненную. Падре Хименес долго ломал голову над этой загадкой. Но, в конце концов, все же сообразил: ревностные католики, отмолив свои невеликие прегрешения, отправлялись в Царство Божие, а нехристи так и оставались здесь, ожидая страшного суда, и принялся за дело с удвоенным рвением.

Но ни многолетнее служение во славу Господа, ни размышления не помогли падре ответить на другой вопрос: что происходит с теми, кто умер здесь? Как вообще можно умереть в чистилище? Ведь все они и так уже мертвы? Где же сейчас бравый вояка – Дон Мануэль Ортего и его солдаты?

Видит Бог, он пытался. Пытался вновь обратить в истинную веру того краснокожего нечестивца, по вине которого они умерли. И вновь не преуспел. Когда он пытался сделать это впервые, будучи еще живым, язычника, примотанного к дереву веревками, охватил внезапно появившийся ниоткуда светящийся туман. Вмиг он поглотил и падре Хименеса, и Дона Мануэля Ортего с его отрядом. Неожиданно для себя оробев в непроглядной туманной каше, Хосе сделал несколько шагов назад и провалился в бездонную пропасть. Падая, он схватился рукой за самое ценное, что у него было – старинное распятие, и даже успел помянуть Господа всуе прежде, чем упал на спину, вышибив из себя дух. Судя по металлическому грохоту, (словно дюжина кастрюль каталась по трюму во время шторма) рядом упали солдаты Дона Ортего, а может и он сам.

Краснокожий язычник тоже оказался тут как тут. И, не теряя ни минуты, бросился на ближайшего солдата с обрывком веревки. Тот и брыкнуться не успел, ошалев от падения. Он покраснел от натуги и обмяк бесформенным кулем. Шлем, лязгнув, упал с его головы и откатился в сторону. Туземец отбросил безжизненное тело и, издав гортанный клич, прыгнул на второго солдата. Тот, сидя на земле, лихорадочно шарил вокруг руками в поисках меча, но найти не успел. Дикарь прыгнул ему на спину, вцепился зубами в ухо и рывком оторвал его. Кровь текла по подбородку и груди дьявола, в оскаленных зубах был зажат окровавленный кусок человеческого мяса. Солдат верещал дурным голосом, но недолго. Резким движением дикарь свернул ему шею. Сочно хрустнули позвонки, руки упали, как плети, и солдат завалился на бок, будто куча гнилой соломы.

Но Дон Ортего не подкачал. С трудом поднявшись на ноги, он, тем не менее, угрожающе поднял меч и двинулся к язычнику. Удар его оказался неожиданно слабым, он не рассек нечестивца пополам, а лишь чиркнул дьявола по спине и срезал кусок мяса. Тот проворно отскочил назад и, крикнув что-то на своем варварском наречии, бросился прочь. Дон Ортего упал, чтобы больше никогда не подняться. Падре Хименес остался в окружении двух мертвых солдат, одного живого, но с торчащей из бедра сломанной костью и воющего непрерывно, словно подыхающий пес, и лежащего в беспамятстве их командира.

Святой отец хоронил их по очереди, без устали копая неглубокие могилы шлемом. И, в конце концов, остался один.

Светские визиты.

«А вот кисельку не хотите ли, уважаемый Мбонго?» – обхаживала предмет своей последней страсти Ганна, держа двумя руками высокий сосуд из прозрачного пластика, составлявший в прошлой жизни комплект блендеру.

Мбонго стоял, расставив мускулистые ноги на ширину плеч, сложив руки на груди и устремив взгляд куда-то вдаль. Лицо его – невозмутимое и неподвижное, представлялось Ганне маской. «Ну чисто статуя!» – любовалась она, ходя кругами и не скрывая вожделения рельефностью мускулов, животной поджаростью, спокойствием первобытной наготы. Африканец держался так, будто и вовсе не замечал её, словно, так и надо – быть почти обнаженным.

Статуй Ганне видеть не доводилось. По правде говоря, кроме своего хутора ей вообще видеть ничего не доводилось. И не упади она тогда в колодец, пытаясь разглядеть, что это там сияет в непроглядной глубине, так и не повидала бы мир. Была баба тогда под хмельком, пару раз глотнув в гневе горилки из пузатой, пыльной бутыли в подполе. А потому звезды, игриво подмигивая, радостно кружили у нее над головой. В хате было не топлено, маленькие окошки сплошь затянуло инеем. Микола снова дров не нарубил, да и ускользнул с утра пораньше. Теперь, небось, снова у свояка горилку жрет. В отместку нерадивому мужу Ганна стряпать в тот день вовсе не стала, а, глотнув горилки, решила податься в гости к золовке. А так ему и надо, ироду, пусть придет в стылую хату к пустым горшкам. И уж почти дошла Ганна до места, когда углядела неяркий свет, столбом поднимающийся над колодцем, оскользнулась, наклонившись над ним, да и упала вниз.

Мбонго на назойливую бабу, вьющуюся вокруг, точно муха, внимания не обращал, будучи полностью поглощенным разглядыванием подходивших к селению незнакомцев. Сообразив, наконец, проследить за направлением его взгляда, хохлушка всплеснула руками: «Батюшки, никак новенькие!» И, оставив неподатливого кавалера на берегу озера, рванула на «Рублевку». Торопясь обежать с горячей новостью (пока она не остыла) весь привилегированный квартал, Ганна шустро сверкала босыми пятками и голосила на бегу, будто кликуша. Реакция не заставила себя ждать. Люди вылезали изо всех щелей, точно дождевые черви после теплого, летнего ливня. В результате вновь прибывших встречала огромная, разношерстная толпа: молчаливая, настороженная, оценивающая.

Лица: черные и белые, желтые и коричневые, бледные и красные, задубевшие от ветра и изнеженные, изборожденные морщинами, словно глубокими каньонами, и сияющие юношеской свежестью, с взглядом понурым или заинтересованным, настороженным или напрасно обнадеженным. Выцветшие полосатые халаты и тюбетейки, застиранные сари и не потерявшие цвета шелковые камизы, выгоревшие рубашки и потертые джинсы, мохнатые монгольские волчьи шапки и фески с обтрепавшимися кисточками, камзолы, кафтаны, пиджаки, цветастые многослойные цыганские юбки, а то и просто бесформенные куски ткани, обмотанные вокруг тела и завязанные узлом на шее. Разноцветная и разноликая толпа напоминала диковинный винегрет.

Первой к путешественникам подкатилась маленькая, кругленькая, словно сдобная булочка, женщина и заговорила с колоритным хохляцким выговором: «Здоровеньки булы, панове! По-нашему молвить разумеете? Али как?»

«Разумеют, Ганна. Разумеют,» – осадил её Никимчук. – «Чего хвостом крутишь?»

«Ой! Вот и добре, шо не басурмане какие,» – ничуть не обиделась женщина и начала сыпать вопросами. – «А из каких краев будете? А из каких годов?»

Тут вперед выступил солидный, бородатый мужик в шелковом восточном халате, вышитом золотыми драконами, и проницательным взглядом из-под кустистых бровей. Народ почтительно расступился. Кругленькая женщина тоже пискнула и отступила. От мужика ощутимо повеяло властностью.

«Добро пожаловать, люди добрые! Гостям мы завсегда рады. Извольте ко мне пожаловать,» – пригласил он.

«Ганна, подай чаю,» – цыкнул он, не глядя на бабу. И та беспрекословно унеслась, взметнув подол юбки.

Из-за такого пристального внимания местных гости чувствовали себя не в своей тарелке. Катя уже думала, что зря взяла с собой Руслана, надо было оставить его с Лючией и Отто в лагере. Никита, разинув рот, рассматривал толпу поселенцев, напоминающую винегрет из-за смешения рас, цветов и наций. А Эдуард Петрович присматривался к бородатому мужику, безошибочно определив, что этот жучина здесь Бог и царь.

«Ну что ж, чем богаты, тем и рады,» – гостеприимно пригласил хозяин за стол. – «А супруга Ваша, Андрей Владимирович, не осчастливит нас своим визитом?»

«Нет,» – коротко отрубил Андрей. Лючия, помятуя о пристальном внимании Никодима Савватеевича, предпочитала безвылазно оставаться на дальнем озере, обходясь без выходов в свет.

Чинно представившись, купчина выслушивал вновь прибывших, исподволь оглядывая их и пытаясь понять: «Кто такие? Чего ждать от новеньких? Одежа странная. Но это пустяки, тут он и не такой навидался. Баба в штанах. Раньше бы он изумился, но здесь это было в порядке вещей. Китайские бабы вон почти все в штанах. Удобно им, видите ли. Нехристи. А эта ничего, гладкая, худая только. И лицо самое что ни на есть русское, приятное глазу. А парень – дурень. Это сразу видно. Разинул рот и по сторонам пялится. А вот к этому, что аглицким именем Эдуард представился, стоит присмотреться.»

В дверях томилась Ганна, ожидая приказания что-то принесть или подать, а, заодно, и грея уши. Обмирая от любопытства, она ловила каждое слово, по-бабьи ахала и охала, слушая об аварии автомобиля (слабо представляя, что это за зверь такой), истово крестясь при рассказе о маленьком кладбище, шумно поддакивая и сопереживая. Так, что Никодим Савватеевич вынужден был снова цыкнуть на суетливую бабу. Ганна прикусила язычок и дальше слушала молча. Через некоторое время к беседе присоединился Ганс. Вот что значит немец – тактичный человек, что есть, то есть. Дал время соотечественникам познакомиться и пришел отрекомендоваться.

«Никодим Савватеевич,» – вежливо расспрашивал хозяина Эдуард Петрович. – «А пробовал ли кто-нибудь отсюда выбраться?»

«Как не пробовать? Многие пробовали,» – обстоятельно отвечал хозяин. – «Ходили, разведывали.»

«И что же?»

«Да ничего. Как пробовали, так и назад вернулись. Нету отсюда выхода.»

«А с кем можно поговорить об этом? Кто ходил?»

«Да вот китайцы, почитай, поболее всех пробовали. Поговаривают, даже карту местности этой составили. По науке действуют. Обстоятельно.» – с уважением отозвался Никодим Савватеевич.

«Карту? Любопытно. Взглянуть бы.»

«А вот это вряд ли. Они все свое при себе держат, и чужаков не жалуют. Нация такая,» – уточнил купчина, пожав плечами. – «Если только в обмен на что. На что-то ценное.»

«Имеется ли чего для выгодного обмена?» – с нескрываемым любопытством спросил он чуть погодя.

«Для обмена? Поищем и найдем,» – задумчиво произнес Эдуард.

***

Новенькие в отстойник попадали довольно часто. Человек двадцать – двадцать пять в год добирались до озер живыми: приходили сами или были найдены бороздящими окрестности в поисках поживы аборигенами. Сколько людей гибло в светящемся тумане или по прибытии оставалось неизвестным. Но человеческие останки не были редкой находкой.

По объективным причинам (в первую очередь отсутствию медицинской помощи) до глубокой старости доживали немногие. Дети, по неизвестной причине, здесь не рождались вовсе. А потому, численность населения хоть и росла, но довольно медленно, и сейчас подбиралась к полутора тысячам человек.

От лагеря отщепенцев, как здесь прозвали компанию, уединенно поселившуюся на дальнем озере, до Большого озера было около трех километров. Оно протянулось узкой полосой шириной от 100 до 200 метров и длиной километров пять. Люди, жившие здесь разделились на три больших группы и сформировали три центра притяжения. Наиболее благополучным был квартал, окружавший «Рублевку», население которого, самое многочисленное, не потеряло веру в будущее и пыталось выжить, подстраиваясь под реалии этого мира.

Трущобы располагались на отшибе. Сюда рано или поздно стекались опустившие руки маргиналы, так и не сумевшие приспособиться к новой жизни, которым не было дела ни до чего. Здесь витал дух уныния и безнадежности. Жители трущоб были основными потребителями самогона, позволяющего хоть ненадолго забыться.

Третьим центром притяжения, разумеется, был Чайна-таун. Давно замечено, стоит только собраться в одном месте китайцам числом более трех, как там немедленно возникает маленький Китай, быстро обрастая своей специфической инфраструктурой: едальнями, борделями, чиновниками, мафией, праздниками, – и превращается в отдельное государство в государстве. Как всегда и везде, здесь китайцы держались обособленно, поселившись на дальней оконечности Большого озера. Было их на удивление много. Хотя, если принять во внимание многочисленность этой нации, ничего странного в этом не было. Этот мирок, который Катя на редкость удачно окрестила отстойником, не был исключением.

Чайна-таун процветал. Четко организованная и жестко регламентированная жизнь находила применение каждому попавшему сюда китайцу, из какого бы времени он не был, встраивая его в систему. Руководил общиной твердой рукой член коммунистической партии Китайской Народной Республики товарищ Сунлинь Янь, в прошлой жизни бывший директором целлюлозно-бумажного комбината.

Товарищ Сунлинь Янь не признался бы в этом ни одной живой душе, но он не вернулся бы назад ни за какие деньги. Директор целлюлозно-бумажного комбината – фигура, конечно, масштабная, но подневольная и размахом несравнимая с тем, кем он чувствовал себя здесь. А чувствовал он себя императором и никак не меньше. Тут над ним не давлело отраслевое руководство, не надзирало бдительным оком партийное начальство, не дававшее вздохнуть свободно, не пилила сварливая жена, что медленно движется по карьерной лестнице. Порой Сунлинь чувствовал себя загнанным зверем. Всем он что-то должен, все от него чего-то хотят, ни на минуту нельзя расслабиться. Даже на жену наорать нельзя, её влиятельному отцу – единственной, но очень веской причине, по которой он и женился на капризной, вздорной бабе, до сих пор не родившей ему даже одного ребенка, это точно не понравится.

Жизнь разрозненной прежде китайской общины он организовал по проверенному веками образу и подобию, и сейчас Чайна-таун напоминал муравейник, где, несмотря на кажущийся хаос, каждый занят своим делом на благо общины. Чайна-таун – яркий, шумный, суетливый, экзотичный даже здесь, – жил на полную катушку, а не существовал и не прозябал в ожидании смерти. Тут цирюльник опасной бритвой брил блестящую лысину клиента, там колоритная старуха флегматично мешала в глиняном горшке отвратительное на вид, но на удивление вкусно пахнущее варево, рядом гадалка в цветастом платке вешала лапшу на уши клиенту, водя пальцем по его ладони с многозначительным видом. Судя по хмурому виду клиента, с предсказаниями она не угадывала.

Сунлинь давно понял – в критической ситуации большинство людей уподобляется стаду баранов, которое послушно идет туда, куда гонит его пастух. Пастухов – вожаков по натуре среди людей немного. И если в нужный момент пастуху удается взять власть в свои руки – запугать, уговорить, заставить – способ не важен, то стадо будет безропотно следовать за ним. И ему удалось. Хозяйственная жилка, предприимчивость, оборотистость и, в немалой степени, удачливость и желание взобраться наверх, способствовали тому. Не падать же духом? Он выкарабкается и устроится здесь не хуже, чем дома.

Штатной любовницей при товарище Сунлинь Яне состояла молоденькая китаянка Мей Лю – вчерашняя школьница, голова которой по прибытии была забита всяческими нелепостями: пластическими операциями по изменению разреза глаз, отбеливанием кожи, наращиванием ногтей, селфи и какими-то лайками в каких-то социальных сетях. Поначалу дурочка и испугана то не была, бегала и, гримасничая, фотографировала себя диковинным на вид аппаратом, словно попала на экскурсию с классом. Узнав, что произведено это технологическое чудо китайской компанией, Сунлинь преисполнился гордости за далекую Родину.

Когда заряд энергии в телефоне иссяк Мей Лю приуныла. До девушки стало доходить, что все, с ней происходящее, – всерьез и надолго. Дождавшись того момента, когда райская птичка совсем растерялась и поникла, бывший коммунист пристроил её к делу. Сначала сделал своей горничной, а потом любовницей. Козочка немного побрыкалась, лепеча что-то невразумительное о сексизме (что за зверь такой?), равноправии (смех, да и только) и свободе личности (это она не была членом коммунистической партии), но, поскольку растением девочка была тепличным, любовно выращиваемым единственным ребенком своих родителей и двух комплектов бабушек и дедушек, то заботиться сама о себе не умела совершенно. А потому, в конце концов, недовольно надув губки, все же покорно подставила свой круглый, белый, упругий задок, впрочем, быстро свыкнувшись с новым положением. Девочку товарищ Сунлинь держал в строгости, на положенном ей месте, чтобы не зазнавалась. Ведь обладала она и еще одним ценным качеством, можно даже сказать, что и бесценным, – чай, который подавала девушка каждое утро, был самым настоящим.

Мей Лю и сообщила ему о прибытии новеньких, погромыхивая разномастной посудой на подносе. Новость бывшего директора комбината не заинтересовала. Вновь прибывшие не были китайцами, а, значит, в сферу его интересов не входили. Но гостей, пожаловавших через несколько дней, принял вежливо.

Китайцы, под предводительством своего самоназванного императора, оказались знатными путешественниками. И, что самое ценное, очень систематическими. Их экспедиции шустро разбегались в разные стороны, обследуя намеченные квадраты территории и составляя карту. Впрочем, отмечать на ней было особо нечего. Плоскую равнину с несколькими озерами в центре (одно большое и три маленьких) окружали холмы. Из маленьких и пологих они постепенно превращались в высокие и крутые, а на расстоянии 12-15 дней пути в любую сторону теснились сопками, наезжая друг на друга и толкаясь боками, словно медведи в берлоге. Голые вершины сопок терялись в сияющем тумане. Впрочем, дальше они мельчали, горбились, вновь становились лишь холмами и, в конце концов, выравнивались в другую, покрытую той же сизой травой, равнину. На этом ойкумена – изученный мир, заканчивалась.

Несколько отчаянных смельчаков, обвязавшись самодельными веревками, полезли в туман. Двое вернулись назад, проплутав некоторое время наощупь в туманном киселе и не найдя ровным счетом ничего. Третий исчез бесследно. Его обмякшая веревка, вытащенная назад, оказалась отрезанной или, скорее, обрубленной ровно, будто гильотиной.

Было на карте и маленькое, безымянное кладбище, и сливовая рощица с проржавевшими останками «Запорожца», и скелет гигантского крокодила. Но, как и предупреждал Никодим Савватеевич, просто так китайцы на свою драгоценную карту взглянуть не дали. Пришлось меняться. Информация о куске железа размером с пятиэтажный дом произвела фурор. Немедленно ставшие исключительно любезными, а не просто отстраненно-вежливыми, китайцы позволили не только внимательно изучить карту, но и перерисовать её в одну из школьных тетрадок Руслана. Заполучив на карте заветный крестик – местоположение упавшего носа корабля, поселение засуетилось, как пчелиный рой, немедленно собирая экспедицию.

«Вот увидите, они его сюда по кусочкам перетащат и вторую Великую Китайскую стену из него построят,» – мрачно пошутил по этому поводу Андрей.

С посещением Чайна-тауна светские визиты можно было считать выполненными. Никакой ясности в ситуацию они не внесли, но оставили тягостное впечатление. Разномастные халупы, собранные из всего, что подвернулось, толпа людей с обреченными глазами, безнадежность и уныние трущоб. Неужели им придется остаться здесь? Неужели и они станут такими? Окончат свои дни в этой дыре?

Путешественники были подавлены. Последние иллюзии и остатки надежды вернуться домой таяли на глазах. Если все эти люди не смогли ничего придумать, пребывая здесь по многу лет, то едва ли и они смогут. Неужто придется смириться? Даже мысль об этом ужасала.

***

«А что же «Шинник» то, вышел в высшую лигу?» – пытал настырный алкаш Эдуарда Петровича.

«Да не знаю я,» – ярился последний.

«Видать, не вышел,» – сделал вывод маргинал. – «Иначе ты бы слышал.»

Заросший, с давно нечесаной копной сена на голове алкаш неопределенного возраста в некогда белой майке-алкоголичке и растянутых на коленях трениках осчастливил их своим вниманием пару дней назад и, впившись будто клещ, оставлять не собирался. Звали ханурика Вовчик. И последним его внятным воспоминанием о своей далекой Родине – Советском Союзе было сенсационное поздравление советского народа с Новым годом американским президентом Рональдом Рейганом. В каком это было году Вовчик сказать затруднялся: 1985 или 1986, а может даже 1987. Отметив как следует это нерядовое событие, он отправился домой, по дороге заплутав и упав мордой в придорожный сугроб.

Совсем рядом лаяла собака, теребя его за штанину, вдалеке слышался шум проезжающего поезда и визгливый смех пьяной бабы. Потом перед глазами будто зажгли охапку бенгальских огней. Да так ярко, что и через закрытые веки было больно. Затем Вовчика сильно ударило в грудь и, наконец, все стихло. Случилось это сравнительно недавно – всего то пару лет назад, поэтому мужик еще не потерял интереса к той, прошлой жизни. А ведь чем больше человек проводил времени здесь, тем меньше его интересовало, что происходит там, откуда он пришел. Кому-то сознательно не хотелось бередить старые раны, а кому-то было уже все равно. Алкаш вился вокруг вновь прибывших, будто зеленая муха над деревенским сортиром, и сыпал животрепещущими вопросами: «А водка у Вас сейчас почем? А пиво? А как там в мире политическая обстановка? И вообще? Кто у нас сейчас в генсеках?»

За два дня он вымотал всех до зубовного скрежета. Обижать забулдыгу не хотелось, но и терпеть сил уже не было. Чувствовалась в Вовчике какая-то обреченность, неустроенность, временность, будто в наспех сколоченном, щелястом сарае, что держится на честном слове до первого сильного порыва ветра и неизбежно завалится бесформенной грудой прогнивших досок. И дело было вовсе не в пьянстве, запущенности и бомжеватости. Вовчик по жизни был перекати-поле. Все то хорошее, что случалось в его жизни: престижное образование, семья – вовремя, не тратя по обычаю русских женщин лучшие годы попусту, покинувшая его жена с малолетним сыном, неизменно утекало сквозь пальцы. Да и сам он нигде не задерживался. Никчемный был человек. Пустяшный. Вертелся, будто флюгер на ветру, пролетая и мимо хорошего, и мимо плохого. Вовчик был самым навязчивым и бесцеремонным из сонма жаждущих общения, гуськом потянувшихся к лагерю отщепенцев, словно паломники к святым местам. Большинство поворачивали назад, узнав из каких краев и времен новенькие. Видимо, это было слишком далеко от их дома во всех времени и пространстве.

На Катю самое тягостное впечатление произвела совсем юная девушка лет семнадцати в длинном, почти до середины икры, коричневом форменном платье и черном фартуке. Косы её были аккуратно заплетены, перевязаны черными лентами и уложены в «корзиночку». Дождавшись своей очереди, девушка вежливо сделала книксен и с робкой надеждой в голосе спросила: «Не случалось ли Вам, сударыня, бывать в Туле, в доме статского советника Камышевского?»

Катя могла лишь отрицательно покачать головой и сочувственно улыбнуться девушке. Та еще раз присела, расправив юбки, и, вежливо поблагодарив, отправилась восвояси. Катя долго провожала глазами её прямую спину. Страшно подумать, что случилось с семейством статского советника Камышевского после необъяснимого исчезновения старшей дочери – гимназистки Вареньки. Революция, гражданская война, репрессии, Вторая Мировая. Разве Катя могла объяснить ей все это? Потеря Вареньки – лишь песчинка в череде трагических происшествий, постигших семью. И только её мать – вдова статского советника Камышевского, а в конце жизни – рядовая работница чулочно-носочной фабрики, дожившая до старости, несмотря на все жизненные перипетии, вспоминала безвозвратно исчезнувшую незадолго до революции дочь.

Приходили и просто поглядеть. Женщины – на Русланчика, мужики – на Катю (все ж таки молодая и красивая). Это утомляло. Мама и сын чувствовали себя пандами в зоопарке, поглазеть на которых выстраивались целые очереди. Когда поток любопытствующих стал иссякать, они вздохнули с облегчением.

Мечтательная словоохотливость Вовчика периодически превращалась в поток воспоминаний на тему: «А вот у нас…» Найдя свежую аудиторию, надоевший аборигенам алкаш кружил вокруг лагеря и, улучив момент, подсаживался то к одному, то к другому, немедленно пускаясь в расспросы. Как бывшего советского интеллигента с широким кругозором, получившего высшее образование, вещи его интересовали самые разные.

«Марсоход по Марсу ползает? Американский? А почему не наш?» – по-детски искренне оскорблялся он. – «А что там БАМ, достроили? А у «Жигуленка», небось, уже несколько моделей новых?»

«А войны никакой нет? В Гондурасе там или на Кубе? Мы ж их защитить должны от американских империалистов. Ракетами то у нас, поди, все склады забиты?» – неожиданно серьезно закончил он.

«Что ты понимаешь в ракетах?» – уже не скрывая пренебрежения бросил Эдуард Петрович.

«Кое-чего понимаю, как-никак в МАИ учился,» – с гордостью ответил Вовчик.

Мужчинам оставалось только удивленно присвистнуть, такого поворота никто не ожидал: «А говорил – слесарь.»

«Так это потом было. Ханку жрать на что-то надо, да и тунеядничать никак нельзя, сразу участковый допекать начинал, вот и подался слесарить в ЖЭК. Так чего там с войной?»– вернулся к актуальной теме Вовчик.

«Да сколько хочешь. Везде воюют помаленьку: в Африке, в Азии, на Ближнем Востоке. Войны на любой вкус: с арабскими террористами, сомалийскими пиратами, американскими блюстителями демократии. Разве когда-то было иначе? И наши постреляли от души. Весь ассортимент ракет попробовали, наверное. Сделали рекламу на весь мир и нагребли военных контрактов.»

«Победили?»

«А то, само собой,» – успокоил Эдуард.

Вовчик удовлетворенно хмыкнул.

«А делили то чего?»

«Нефть, вестимо. Все войны из-за неё родимой.»

«Это то, чего здесь отчаянно не хватает. Хоть какой-то движухи. Пусть даже войны. А то дуреешь от скуки,» – вслух размышлял Андрей. – «Ерунду говорю, конечно. Только войны нам и не хватало.»

«Движухи хочешь? Сходи в горы. Туда,» – махнул в сторону рукой ханурик. – «Там весело бывает: гром гремит, все сверкает, прямо как салют на 9 Мая.»

«Погоди, ты о чем? Какие горы? Какой салют? Где?» – оторопели собравшиеся в кружок мужики.

«Говорю же, в горах. Там,» – вновь махнул грязной лапой с обгрызенными ногтями ханурик. – «Не каждый день, но иногда бывает.»

«Ты сам видел?»

«Видел,» – покладисто кивнул Вовчик. – «Шлялся там вслед за китайцами. Искал чем поживиться. Но после них ничего не остается. Загребают все, подчистую.»

«Стой,» – прервал его пространный монолог Андрей. – «Давай по делу. Что за гром и молнии? Где точно? Показать можешь?»

«Могу, конечно. Чего же не показать?»

«Ай да китаец, ай да сукин сын! Самого интересного он нам и не сказал,» – резюмировал Эдуард.

Гром и молнии.

Место найти было несложно. Высоченный холм, вершина которого терялась в неподвижно висящих облаках, была голой и какой-то бугристой. Обломки сизой травы, сухие и шуршащие, будто прошлогодний камыш, толстым слоем устилали подножие холма и склоны соседних. В остальном все было, как обычно: неподвижно и безмятежно, словно в стоячем болоте.

«Я вплотную то не подходил. Тут чего творилось – страсть: сверкало, крутило, грохотало, черная пыль столбом поднималась в небо, завиваясь волчком. И чего там особенного, на макушке этого холма?» – задумчиво задрал голову Вовчик. – «Но совсем недолго, минут пять, наверное. Потом небольшой перерыв и снова. Барахла навыкидывало целую кучу. Издалека было не разглядеть чего именно, но на вид вроде как обломки. Китайцы пособирали все до кусочка и уволокли. Может они что знают, чего мы не знаем?»

«А, может быть, они это и устроили?» – предположил Андрей.

«Не думаю,» – на редкость рассудительно ответил Вовчик. – «Оборудования никакого у них с собой не было, налегке пришли. И ждали долго, дня три, ничего не делая. Нет, сотворить это они не могли, а вот знать, что тут будет, скорее всего, знали. Откуда?»

«Да первый раз, небось, случайно наткнулись. А потом стали наблюдать,» – ответил Эдуард.

Перемены, произошедшие с алкашом за две недели пути сюда, были поразительны. Хмурый, сердитый, помятый, словно раздавленный собратьями помидор на самом дне ящика, еле переставляющий ноги и плетущийся в самом конце группы Вовчик упал, будто подкошенный через несколько часов дороги и долго не мог отдышаться. Придя в себя, он первым делом выудил из глубокого кармана свою единственную ценность – пол-литровую фляжку с самогоном и, дрожащими руками отвинтив крышку, только собирался глотнуть, как Никимчук ловким движением выбил фляжку и него из рук. Открыв рот в немом крике, Вовчик с ужасом наблюдал, как замызганная фляжка описала полукруг, выплескивая живительную влагу и упала на землю в нескольких шагах. Пыль моментально поглотила вытекшие остатки самогона, как наполнитель в кошачьем лотке, и окаменела. Окаменел и Вовчик.

«Я же теперь помру,» – ошеломленно прошептал он сухими губами.

«Не помрешь,» – сурово отрезал Иван Петрович. – «Наоборот, оклемаешься, пока дойдем.»

Алкаш и правда оклемался. Но далось ему это с таким трудом, что смотреть было больно. Сейчас Вовчик уже напоминал человека: рассудительного, сообразительного, дельного.

«Вишь, и на человека стал похож. Как вернемся, перебирайся к нам жить. Нечего тебе в трущобах гнить,» – предложил ему Никимчук, втайне любуясь на плоды своих трудов, и погрозил пальцем. – «Но самогона больше – ни-ни. Как тебя по батюшке то? Семенович? Владимир Семенович, значит. Вот и хорошо.»

В путь они отправились впятером: Иван Петрович, Андрей, Эдуард, Никитка и Вовчик. Ничего конкретного не планировали, просто посмотреть: что да как. Шли не спеша, а увязавшегося за ними попутчика и вовсе не замечали. Парамошка же скользил между холмами бесшумным ужом, подолгу неподвижно застревая на вершинах и оглядывая окрестности. Для него спрятавшаяся поодаль китайская экспедиция сюрпризом не была.

Дождавшись подходящего момента узкоглазая орда, не издав ни единого звука, выкатилась из-за ближайшего холма, на склонах которого до этого пряталась в уцелевших зарослях сизой травы, и понеслась к угасшему костру путешественников. С лихвой восполняя щуплость и низкорослость своей нации шустростью и многочисленностью, китайцы набросились на спящих членов экспедиции, словно лилипуты на Гулливеров, оплели их самодельными веревками, заткнули рты кляпами и уложили аккуратно спеленатые, гневно мычащие свертки рядком, как куриные тушки на прилавок. Под глазом успевшего чуток помахать руками спросонья Андрея наливался синяк чудного багрово-лилового цвета, рубашка Эдуарда Петровича безвозвратно лишилась пары пуговиц, а Никимчук задыхался, глотая пыль с грязного кляпа. Парамошка попятился назад и бесшумно соскользнул вниз с холма.

Товарищ Сунлинь Янь, заложив руки за спину, медленно прохаживался вдоль сопяще-брыкающегося ряда. И понесло же сюда этих любопытных. На редкость некстати. Не было бы беды, если бы они прошлись здесь в поисках вещей и подались восвояси. Так ведь нет. Разбили лагерь и третий день сиднем сидят на одном месте. Не иначе, как что-то пронюхали. Неожиданное затруднение на некоторое время поставило товарища Сунлиня в тупик. Этих не в меру любознательных путешественников было слишком много, чтобы их исчезновение осталось незамеченным. Но и позволить им совать нос в его дела совершенно невозможно.

Земля под ногами едва заметно дрогнула. Струйки серой пыли побежали с окрестных холмов, словно ручейки. Земля дрогнула вновь, уже гораздо ощутимей. По зарослям сизой травы на склонах пробежала волна. Начинается. Ах, как некстати. Облака, скрывавший вершину лысого холма, засветились изнутри, будто где-то высоко над ними включили мощный прожектор, и пришли в движение. Медленно и тяжело, словно кипятящееся белье в чане с водой, облака заклубились и двинулись по часовой стрелке. По мере того, как они набирали скорость, внизу начало ощущаться движение воздуха. Легкий ветерок, нежный и приятный, обдувал разгоряченные схваткой лица, шевелил отросшие волосы. Постепенно набирая силу, он зашелестел травой, кое-где взметнув в воздух серую пыль.

Сунлинь поежился. Он точно знал, чем вскоре обернется кажущаяся ласковость ветра. Пора было уносить ноги на безопасное расстояние. Но что делать с пленниками? Оставить их здесь? Тогда проблема может решиться сама собой. Но их останки может разметать на большое расстояние, ползай потом, как червяк, собирай. А собирать придется. Наверняка, их будут искать. Повелительно махнув рукой, товарищ Сунлинь приказал перетащить беспомощные, спеленатые тушки прочь. Китайцы, облепив тела, будто муравьи, послушно поволокли их в указанную сторону, прорезая в пыли глубокие борозды.

Ветер, между тем, усиливался, поднимая в воздух все больше мелкой, въедливой пыли. Облака крутились, словно белье в центрифуге стиральной машины, сияя все ярче. В воздухе раздавалось потрескивание и пощелкивание, как в заснеженном лесу морозным днем. Цепочки искр сбегали по склонам лысого холма, угасая внизу. Наконец, вверху ослепительно полыхнуло. Ярчайшая вспышка на мгновение ослепила всех наблюдавших. Секунду спустя раздался грохот. Все это сильно напоминало самую обычную земную грозу, вот только озоном не пахло. Сияющие облака вращались все быстрее, набирая скорость. Тонкие струйки пыли потянулись вверх, как ростки диковинного растения. Они поднимались все выше и выше, извиваясь, словно виноградные лозы, пока не сплелись в единый столб пыльного торнадо. Он рос и утолщался прямо на глазах, вбирая в себя все, что попадалось на пути.

Кончилось все внезапно, словно гигантский миксер вдруг выдернули из розетки. По инерции вихрь продолжал крутиться еще некоторое время, а потом стал распадаться и оседать. Черный снегопад вывалил на землю не только то, что собрал: пыль и траву, но и множество непонятных вещей: целую россыпь кристаллов разного размера – снежно-белых, зеленоватых, прозрачных; серебристые, восьмиугольные, мелкоячеистые пластины, напоминающие вафли, непонятным образом держащиеся слоями по три штуки, хотя между пластинами не было абсолютно ничего и туда совершенно свободно можно было засунуть пальцы; связки обугленных и оплавленных кабелей или чего-то сильно их напоминающего; мыльные пузыри, на поверхности которых то и дело вспыхивали радужные всполохи, разлетевшиеся и зависшие в снова ставшем неподвижным воздухе на разной высоте и прочее. Кажущаяся невесомой их поверхность была настолько прочной, что без труда выдерживала удар любой силы и не позволяла проткнуть себя иглой.

Чем были все эти предметы, выброшенные в отстойник неизвестной силой Бог знает откуда? Можно ли их как-то использовать? С ответами на эти вопросы можно было повременить. Сначала артефакты надо было собрать. Чем и не преминула заняться быстроногая орда китайцев. Подданные самозваного императора рассыпались по окрестностям, как горох, методично собирая каждый обломок, роясь в пыли, будто фокстерьеры, преследующие лису в норе, накидывая сети на едва заметно дрейфующие в воздухе мыльные пузыри.

Немолодой китаец, оставшийся рядом с крепко связанными пленниками, потирал, видимо, ушибленную в схватке спину, боязливо поглядывая на товарища Сунлиня. Подкравшегося сзади Парамошку он и вовсе не заметил. Индеец ловко ухватил китайца за тощую косицу и, запрокинув его голову назад, вонзил несчастному в шею острый осколок прочной пластмассы. Зажатый смуглой Парамошкиной рукой рот так и не издал ни звука. Брызнувшая поначалу фонтанчиком кровь по мере проникновения осколка все глубже забулькала и полилась спокойной рекой, заливая хилую грудь и судорожно царапающие индейца жилистые руки. С невозмутимым лицом индеец спокойно наблюдал, как закатились глаза хладнокровно зарезанного им человека, безвольно упали руки, подкосились ноги и обмякло ставшее вмиг тяжелым кулем тело. Бесшумно и быстро опустив китайца на землю, Парамошка с кошачьей грацией перепрыгнул через труп и присел у лежащего крайним в ряду связанного Никитки.

Выкатив глаза, тот в ужасе забился, как вытащенная на берег рыба, и замычал что было сил, уже представляя неизбежное – как окровавленный, самодельный нож вонзается в его беззащитное горло, а он даже заорать не может. Рядом, гневно суча ногами, крутился Никимчук, грозя привлечь ненужное внимание к происходящему Индеец засунул поглубже кляп в разинутый Никиткин рот и, сжав поудобнее осколок пластмассы, принялся пилить веревки, стягивающие запястья юноши. Осознав, что резать, как барана, его не собираются, тот престал брыкаться и замолчал. Облегченно выдохнули и остальные пленники. Теперь всеми полностью завладела другая мысль: «Только бы нас не заметили раньше времени.» Парамошка делал свое дело споро. Однако, как это часто бывает в критических ситуациях, время тянулось нестерпимо медленно. Вот уже Иван Петрович потирал затекшие руки, Андрей распутывал опутанные щиколотки, все еще с некоторым опасением посматривал на острый осколок в руках индейца Эдуард Петрович, нетерпеливо ерзал оказавшийся последним Вовчик. Они почти успели освободиться, когда произошло неизбежное – их заметили. Пронзительный крик одного из китайцев заставил его собратьев побросать все дела и нерешительно сгрудиться шагах в десяти от бывших пленников. Подойти ближе они не решались. Шестеро свободных, взрослых мужчин, один из которых – перемазанный кровью дикарь с самодельным ножом, злые, как черти и готовые защищать свою жизнь, кардинально меняли расклад.

«Валяйте, узкоглазые. Попробуйте теперь взять. Сейчас я Вам бошки то поотшибаю,» – хмуро пообещал, набычившись, Андрей. Заплывший глаз придавал ему вид самый что ни на есть бандитский. Давно у него не было повода вспомнить деревенское детство с отчаянными драками улица на улицу, с холодком в животе в предвкушении стычки, с накатывавшем в процессе драки остервенением, которое невозможно было унять иначе, чем разбитым носом вывалянного в грязи противника, бывало даже, что и с изданным в эйфории победы воплем превосходства, словно ты – дикое животное. А чего только стоит это чувство, когда ты – повелитель вселенной, невзирая на выбитый зуб и трещину в ребре, которая не даст тебе спокойно вдохнуть несколько недель! Страха не было вовсе, только азарт и злость.

Китайцы поежились. Оказавшись меж двух огней: многообещающе-сурово сдвинувшего брови Сунлинь Яня и кучкой свирепых русских дикарей, они топтались на месте, как стадо овец перед глубоким оврагом. Тело мертвого собрата с перерезанной глоткой энтузиазма им тоже не добавляло.

«А полезное то что падает? Али съедобное?» – как ни в чем не бывало спокойно поинтересовался Никимчук, выступая вперед и не обращая внимания на изумленно вытаращившиеся глаза своих спутников.

Помедлив минутку, пока один из верноподданных, почтительно склонившись, растолковал ему слова русского, товарищ Сунлинь Янь поддержал разговор дипломатично-обтекаемой фразой: «Всякое бывает. Много непонятных вещей.»

Диалог был налажен, напряжение ощутимо спало. Андрей выдохнул даже немного разочарованно, руки то чесались всерьез. Никимчук, между тем, заложив руки за спину, словно профессор, расхаживающий по кафедре, приблизился к самозваному китайскому императору, продолжая светскую беседу: «А вот, скажем, проскочить туда – наверх не пробовали пока гремит да сверкает?»

«Отчего же не пробовали? Пытались. Даже тела не нашли,» – вполне дружелюбно рассказал Сунлинь.

«Даже тела не нашли? Вот это очень жаль. Убыток то какой!» – сочувственно покачал головой Иван Петрович. – «Сожалею насчет Вашего соотечественника,» – кивнул он головой в сторону убитого китайца. – «Похоже он тоже зазря пропадет. Непорядок.»

«Что он несет? Какой убыток?» – непонимающе думал Эдуард, но тут же выкинул эту мысль из головы, как нечто несущественное. Тем более, что никого этот странный разговор, похоже, не удивлял. Главным сейчас было убраться отсюда подобру-поздорову. И, надо отдать должное старому солдату, он делал для этого все возможное. Переговорщики кружились друг вокруг дружки, сглаживая острые углы, но не теряя осторожности, будто соседские петухи, встретившиеся на середине улицы. Вроде и драться резону нет, но не разбегаться же, поджав хвосты. Надо потоптаться, распушив перья, пошаркать лапами в пыли, потрясти гребешками, высокомерно поглядывая на соперника. И лишь потом, сохраняя чувство собственного достоинства, не торопясь отступить под защиту родного плетня, уводя за собой стайку глупых кур.

Взаимовыгодный маневр полностью удался. Закончив со светскими разговорами, противники разошлись в разные стороны, пятясь назад, словно крабы. Будто и не было ничего: ни убийства, ни попытки пленения. Никита умудрился поймать и прихватить с собой один из далеко отлетевших мыльных пузырей в качестве сувенира.

Со склона холма, как раз с кромки окутывавшего вершину непроницаемого тумана, за ними наблюдали огромные испуганные глаза.

Национальное достояние.

«Думаю, пора,» – авторитетно заявил Никимчук. – «Будем рыбачить.»

«Ура!» – подпрыгнул Руслан.

Рыбалка в отстойнике была весьма своеобразной. Рыбы здесь, конечно, не было. Желанной добычей служили золотистые шары, дрейфующие в центре озера и созревающие раз в несколько месяцев. Для рыбалки была приспособлена самодельная сеть, представляющая из себя несколько скрученных из всевозможного тряпья веревок с деревянными, старательно вырезанными аборигенами, крюками на концах. Это приспособление надлежало забросить в гущу шаров и постараться зацепить крюками толстые, полые стебли. А затем подтащить связку шаров к берегу, оторвав от дна. Задача была не из легких.

«Мало шаров. Давно не удобряли,» – посетовал Иван Петрович, переглянувшись с согласно кивнувшим Отто.

Руслан умчался в лагерь за снастью вслед за Андреем.

«Удобряли? Озеро? Здесь есть удобрения?» – недоумевающе спросил Эдуард, чувствуя какой-то подвох.

Иван Петрович и Отто переглянулись, посовещавшись без слов, лишь одними красноречивыми взглядами. Отто вновь согласно кивнул и Никимчук продолжил: «Удобрений нет, конечно. Даже и не знаю, как это Вам и сказать. Сначала то сложно переварить, но потом привыкнете. Вы еще не обратили внимание, но кладбищ здесь нет.» И после непродолжительной паузы добавил: «Вот телами усопших и удобряют озера.»

Катя охнула и прикрыла рот руками. Эдуард Петрович и Никита ошеломленно молчали.

«То не нами заведено. Видно, так уж давно здесь сложилось. А если не удобрять озера, то шары совсем не родятся, и есть нечего,» – объяснил Иван Петрович. – «Мальчонке то пока говорить не будем. Мал еще такое знать.»

«Вот почему Вы сожалели, что тело того китайца зазря пропадет,» – осознал Эдуард. – «Но подождите. Ведь разлагающееся тело отравит воду и пить её будет нельзя. Не знаю сколько, долго, наверное.»

«Нет. Тела опускаются на дно и сразу затягиваются куда-то вглубь, как в зыбучие пески. А сверху шары расти начинают. Ну, по крайней мере, нам так в свое время объясняли.»

Катю начало подташнивать. Еще пять минут назад она предвкушала с каким удовольствием попробует хоть что-то новенькое, кроме опостылевших фиолетовых ягод, но сейчас судорожно сглатывала, пытаясь сдержать рвоту.

«Я не буду их есть, ни за что,» – прошептала она.

«Это поначалу, девонька. Потом привыкнешь,» – ласково погладил девушку по голове Никимчук. Катя смотрела на старого солдата в ужасе.

Сеть забрасывал Андрей. И уже с третьей попытки подцепил гроздь шаров и аккуратно, плавно, без рывков потащил выводок к берегу. Золотистые шары медленно, словно стая лебедей, поплыли за веревкой. Вблизи они больше всего напоминали туго набитые новогодние подарки в мешках из золотистой парчи, в каждый из которых будто засунули футбольный мяч. Срезав присборенную макушку, Андрей надрезал плотную кожуру и ловко очистил один шар, словно гигантский мандарин.

Желто-оранжевая пористая мякоть ничем не пахла, но выглядела аппетитно. Андрей порезал фрукт (больше всего это было похоже именно на фрукт), словно арбуз и раздал собравшимся в кружок. Поколебавшись, Катя тоже взяла кусочек. Мякоть фрукта, по виду напоминавшая губку для мытья посуды, по консистенции и плотности походившая на «Российский» сыр, вкус имела пресный и невыразительный, как попкорн без всяких добавок. Катя была разочарована. Ужасно хотелось чего-нибудь действительно «вкусного», например, мандаринку. Девушка мгновенно представила себе, как сжимает зубами сочную оранжевую дольку, тонкая кожица лопается и кисло-сладкий сок попадает на язык. М-м-м.

От неожиданности Катя широко распахнула глаза. На мгновение ей показалось, что во рту у нее действительно мандариновый сок. В воздухе явственно пахло мандаринами. Вся компания дружно поводила носами, озираясь по сторонам и позабыв обо всем.

«Апельсинами, что ли запахло?» – озвучил всеобщее недоумение Андрей.

«Мандаринами,» – чуть слышно прошептала Катя.

Все головы дружно повернулись к ней.

«Это ты сделала, девонька?» – мягко спросил Никимчук.

«Что сделала?» – недоуменно отозвалась Катя, растерянно озираясь вокруг.

Андрей подошел к ней вплотную, крепко взял за плечи и, пристально глядя в глаза, спросил: «Катя, ты думала сейчас о мандаринах? Представляла их?»

«Да,» – испуганная серьезностью его тона ответила девушка.

«С ума сойти, вот это номер,» – обалдел Андрей. Лючия всплеснула руками и захлопала в ладоши, восторженно захлебываясь водопадом итальянских слов.

«Вот ведь в чем дело, милая. Похоже ты у нас творец,» – пояснил Иван Петрович.

«Творец? И что это значит?»

«Давай ка, Катюша, сядем и поговорим,» – предложил он. – «С тобой не происходило ничего странного, с тех пор, как ты здесь?»

«Шутите? Только странное со всеми нами и происходит.»

«Нет, девонька, не то. А вот как бы ты о чем подумала, да представила, а оно возьми, да и очутись у тебя.»

«Нет, конечно. Что за бред?» – безапелляционно заявила Катя и тут же словно запнулась.

Память услужливо нарисовала обертку от шоколадки: глянцевую, шуршащую, с россыпью нарисованных лесных орехов. Ту самую, что оказалась в пыли у нее под рукой как раз в тот момент, когда она предавалась мечтам о шоколаде. Случайность? А если нет? Да не может этого быть. Все без исключения с требовательным любопытством смотрели на девушку. Путаясь и сбиваясь под их пристальными взглядами, Катя сбивчиво пересказала историю с оберткой.

«Жалко, что шоколадка не появилась, мам,» – с сожалением прокомментировал Руслан.

«Это была случайность. Сюда ведь что угодно может занести. Правда? Почему бы и не пустые фантики?» – говорила, успокаивая сама себя Катя.

«А больше ничего странного не происходило?»

«Нет, ничего,» – решительно заявила Катя.

«Но мандаринами и правда пахло.»

«Нам просто показалось.»

«Всем сразу?»

Разговор зашел в тупик, и тему на время оставили, но Катя выкинуть её из головы не могла. Промаявшись пару дней, она все же решилась на эксперимент. Дело было в том, что девушка вспомнила ещё об одном непонятном событии. Таблетки анальгина, которые (и в этом она была абсолютно уверена) кончились, но все же непонятным образом оказались у неё в сумке. Она так хотела их найти, что и в самом деле нашла. Может быть поэтому таблетки и не помогли Эдуарду от мигрени, потому что были не настоящими, а выдуманными?

Катя устроилась на берегу в некотором отдалении от лагеря: села, сосредоточилась, закрыла глаза и начала усиленно думать. «Шоколадка «Ritter Sport» с цельным лесным орехом, квадратная, в коричневой обертке. Появись,» – мысленно взывала Катя, чувствуя себя при этом полной дурой. Четверть часа умственных усилий прошли впустую. Девушка открыла глаза, осмотрелась вокруг и облегченно вздохнула: «Ну и слава Богу, я вполне нормальная. Шоколадки материализовывать не умею.»

«Получилось?» – первым делом бесцеремонно поинтересовался Никита, когда Катя вернулась в лагерь.

«Что? Что получилось? Откуда ты знаешь, что я делала?» – растерянно спросила Катя.

Никитка пожал плечами: «Все знают.» Оказалось, все и правда знают. Поселенцы, с горящими от любопытства глазами, окружили девушку.

«Ты не сердись, милая. Мы на тебя не давим. Ждали вот, пока сама созреешь,» – успокаивал её Никимчук. – «Просто, если ты и самом деле это умеешь, насколько жить проще станет. Такой дар – редкость несусветная.»

«Представляешь, мам, ты можешь придумать нам конфет, и колбасы, и мармеладных мишек, и курицу–гриль,» – мечтательно пустился в разглагольствования Руслан.

«И махорки бы.»

«И новых носков.»

«И вышку сотовой связи,» – неожиданно практично добавил Никита.

Эдуард Петрович хмыкнул, подивившись неожиданно проявившемуся здравому смыслу: «Ну от вышки толку не будет, а вот оружие не помешало бы.»

«Эка ты хватил – оружие! Такое не сотворишь. Слишком сложно. Ведь это надо каждую детальку продумать, каждый винтик вообразить, и не только форму, но и материал со всеми его свойствами: плотностью, упругостью, электропроводностью и прочее. Нужно детально знать, как оружие устроено. А Катюша его и в глаза не видала, так ведь, девонька?» – объяснял Никимчук.

Кате оставалось лишь согласно кивнуть.

«Нафантазировать можно только что-то простое, досконально известное. Да и то, говорят, в основном чепуха получается, на настоящую вещь совсем не похожая. Вот даже с мандаринами сложно. Тут надо и вкус, и запах, и мягонько чтоб было, и пупырчато, и с кислиночкой. Непростое дело. А ты говоришь – оружие.»

«Да и неважно это,» – прервала старого солдата девушка. – «Все равно ничего не получилось. Проехали и забыли. Будем в рваных носках ходить.»

Угрюмо повернувшись ко всем спиной, Катя пошла к берегу озера и уселась, обняв колени. Андрей поймал дернувшегося было следом Никитку: «Не надо, дай ей побыть одной.»

«Андрей, а ты сам пробовал … творить?» – с некоторым недоверием оперируя новым понятием спросил Эдуард, чем вызвал целую волну смешков у аборигенов.

«Ну еще бы! Все пробуют, кто воображением не обделен. У некоторых даже получается … нечто,» – замялся он, подбирая подходящее слово. – «Я вот пробовал хлеб сделать – буханку черного с хрустящей корочкой.»

«И что?»

«И ничего. Получилось что-то вроде коровьей лепешки. Но запах был обалденный, как на хлебозаводе. Я студентом там подрабатывал. Почему-то запах проще всего вообразить, особенно простой, какой-нибудь съедобный.»

«А мы с Отто поначалу все махорку пробовали замастырить,» – подключился к разговору Никимчук под веселое хмыканье немца. – «Кажется, чего уж проще. Тыщу раз её курили. А все равно выходило не пойми что: то ли труха, то ли опилки. Только запах и получался.»

«А Люся, вон, розовое масло сотворить хотела, да еще духи фиалковые. И тоже не получилось. Говорят, жидкость нафантазировать проще, чем твердые предметы. Вода, спирт, чай или духи какие – все едино по консистенции.»

«Дядя Эдуард, мы тоже должны попробовать,» – с горящими глазами теребил мужчину за рукав мальчишка.

«Конечно, конечно,» – рассеянно ответил тот, посматривая на Катю.

Та, сердито надувшись, словно снегирь на обледеневшей ветке, по-прежнему сидела на берегу озера.

«Почему я чувствую себя виноватой? Как будто что-то обещала и не сделала, всех подвела. Что я им – чертов фокусник? Я не умею творить мандарины из воздуха,» – думала она. Но где-то глубоко внутри точил её червячок сомнения, глубокой занозой засели в голове слова Ивана Петровича. – «Я все делала неправильно. Нужно представить вещь во всех деталях.»

Катя закрыла глаза и попробовала представить мандарин: круглый, но чуть сплюснутый сверху и снизу, ярко-оранжевая неровная, пупырчатая шкурка, вдавленная внутрь на макушке, засохший темно-зеленый черенок с другой стороны, прослойка воздуха между легко отделяющейся кожицей и мякотью. Девушка представила плотно притиснутые друг к другу дольки, обтянутые тонкой кожицей. Что еще? Ах, да, аромат. Это проще всего. Катя вспомнила с детства знакомый запах Нового года: сосновая хвоя, горка мандаринов в хрустальном салатнике, шуршание фольги из оберток «Мишек на севере». Расстроенная Катя злилась и никак не могла собрать мысли в кучу. Девушка сердито потерла переносицу, сжала руками колени, глубоко вздохнула, закрыла глаза и попробовала снова.

Капризный мандарин мелькнул одним оранжевым боком и затерялся в ворохе других мыслей. Как хорошо было бы, если бы хоть что-то получилось. Бог с ними, с мандаринами, а вот напридумывать всем носков действительно было бы здорово. Катя тряхнула головой, отгоняя лишние мысли. Итак, мандарин. Воображение снова нарисовало круглый бочок: яркий, глянцевый, блестящий. Дивный аромат защекотал ноздри, что-то мокрое плюхнулось на колени и медленно сползло к животу. Катя распахнула глаза и уставилась вниз.

Мандарин был здесь. Запах был самым настоящим, а вот вид. Мандарин был оранжевый, в меру бугристый, но скользкий и мягкий, словно комок глины. Мокрый след, оставленный им на джинсах, тоже был оранжевым, будто свежий мазок краски. Катя взяла свое творение в руки, немедленно перепачкавшись. За её спиной уже начала собираться толпа любопытных, благоговейно взирающих на Катино произведение.

«Мам, ну ты даешь! Ты сделала мандаринку. Только почему он мажется? Дай мне попробовать. Мам, ну дай мне,» – канючил Руслан. Катя покладисто протянула руки и плюхнула мандарин в сложенные лодочкой ладошки сына. Руслан тут же подцепил кожуру ногтем и попытался его очистить. Та на удивление легко отошла, обнажив плотно прилепленные друг к другу дольки. Вид у них был неестественно-пластмассовый, как у фруктов из игрушечного набора.

«Конечно, я подумала о воздушной прослойке между кожурой и мякотью, но не подумала, какой она должна быть плотной и не учла эти белые прожилки, что опутывают дольки настоящего фрукта,» – соображала Катя. – «А цвет и запах, как настоящие.»

Эдуард Петрович, между тем, попытался оторвать одну дольку. Тонкая кожица разорвалась и липкий сок закапал на землю. Каждая долька была всего лишь емкостью с соком.

«И мякоть неправильно вообразила,» – раздосадовано думала Катя. Однако, все остальные были просто в восторге.

«Кать, ты – супер!» – восторженно похвалил ее Никита, ловко оторвал следующую дольку и попытался закинуть в рот.

«Нет!» – завопили разом несколько голосов, а Эдуард схватил его за руку.

«Да почему? Давайте я попробую. Со мной ничего не случится, честное слово. Я же ягоды ел первым и ничего,» – искренне возмущался балбес.

«Повзрослей, наконец. Хотя это и похоже на мандарин, но неизвестно из чего сделано. Как ребенок. Тянешь в рот всякую гадость,» – отчитывал его Эдуард Петрович.

«Не вздумай,» – пригрозила ему пальцем Катя. – «Я попробую еще. Только не мешайте, мне нужно сосредоточиться.»

Над следующим мандарином девушка колдовала с четверть часа. И на вид с ним все было в порядке, вот только был он слишком идеальным, словно театральный реквизит: – ни вмятинки, ни пятнышка, пупырышки ровным строем, будто солдаты на плацу. На деле кожура оказалась плотной, словно брезент, а мякоть тянулась за пальцами, как растаявшая карамелька.

«А, черт,» – выругалась взмокшая от усилий Катя, зашвырнула неудачный эксперимент в воду (куда чуть раньше последовал и первый) и вновь уселась на берегу. Голова уже пухла от того, сколько нюансов следовало держать в ней одновременно. «Нет, не так. Я снова делаю все не так,» – как альпинист в полном тумане Катя нащупывала свой путь. – «Не надо думать обо всем с усилием, нужно просто вообразить. Легко и просто. Вообразить.» Девушка выдохнула и закрыла глаза. Некоторое время спустя тяжелый оранжевый мячик материализовался и удобно лег в ладонь. Катя придирчиво осмотрела свое новое творение: немного неровный, с зеленоватыми вкраплениями, чуть недозрелый на её вкус. Девушка вонзила в макушку мандарина ноготь указательного пальца и потянула кожицу. Та отошла нехотя, с усилием, замохнатились потянувшиеся следом белые прожилки. К тому моменту, когда Катя разломила очищенный мандарин пополам, вокруг, затаив дыхание, сгрудились все.

«Вы когда-нибудь ели что-нибудь придуманное?» – нерешительно рассматривая дольки, лежащие в ладони, спросила она. Присевший напротив на колени Андрей отрицательно покачал головой.

«Ща,» – Никита схватил с ее ладони половинку мандарина и, отскочив на несколько шагов в сторону, словно нашкодивший кот, торопливо запихнул дольки в рот и заработал челюстями. Никто и ахнуть не успел, как он уже заглотил добычу и блаженно улыбнулся: «Блин, как вкусно!»

«Ну ты и кретин!» – резюмировал Эдуард Петрович. – «Ладно. Теперь уже ничего не поделаешь. Будем ждать результата.» Надо заметить, что, хотя выдержки и хватило почти на сутки, еще ничего поселенцы не ждали с таким нетерпением. Балбес оказался чрезвычайно везучим человеком, просто счастливчиком. Дважды за последнее время попробовав потенциально смертельно опасную еду он ничуть не пострадал. Засохшую за сутки половинку мандаринки (совсем, как сделала бы настоящая) кое-как поделили на всех и торжественно съели, смакуя каждую капельку сока.

«Да, вот это вещь!» – выразил всеобщее восхищение Андрей.

«Катюша, Вы теперь как Газпром – национальное достояние.»

Похищение.

К искреннему огорчению Ивана Петровича Вовчик исчез из лагеря вскоре после возвращения. Исчез по-английски, не прощаясь. Похоже, тяготы бытия без самогона все-таки были чрезмерны для алкаша со стажем. Парамошка затерялся еще где-то на середине пути. Конечно, все были страшно благодарны ему за спасение, как бывает благодарна антилопа бешеному слону, растоптавшему преследовавшего её гепарда. Но нет никаких гарантий, что следом слон не затопчет и антилопу. Поэтому сильно не переживали. Да и привыкли все к тому, что индеец появляется и исчезает, когда ему вздумается и в своем дикарстве делает, что пожелает.

Еще никогда Эдуарду Петровичу так сильно не мешало его плохое зрение. Погибшие при крушении маршрутки очки сейчас были бы как нельзя кстати. Катя ушла купаться на другой берег озера, как можно дальше от поселения, а он, словно прыщавый подросток не мог себя заставить не поглядывать при каждом удобном (и не очень) случае в ту сторону. Какого черта, в самом то деле? Что он, голых женщин не видел? Этого добра сейчас повсюду навалом и порнушку смотреть не надо. Достаточно рекламных щитов вдоль дорог. И неважно, что они рекламируют: пластиковые окна, пылесосы или квартиры в новостройках, – везде голые зады и двусмысленные (а местам и просто похабные) надписи. Женское тело давно перестало быть волнующе-запретным, превратившись в кусок мяса на потеху публике. Однако, Катино тело Эдуарда волновало, и даже очень. Воспоминания о беременной Ирочке исчезли где-то в туманной дали безвозвратно, словно её и не было.

Устроившись под сливой, он вроде как от нечего делать объяснял Руслану способ решения уравнений в рабочей тетради по математике, а сам украдкой посматривал на другой берег, чертыхаясь про себя, что нельзя сощурить глаза, дабы разглядеть получше.

Купание в отстойнике было делом нелегким и требовало предварительной подготовки. Уложив незаменимую деревянную решетку наполовину в воду, наполовину на сушу, катя поставила смеющуюся Лючию в качестве живого груза на ту половину, что лежала на берегу, быстро разделась и, войдя в воду по щиколотку, принялась стирать одежду. Стирка без мыла и порошка – занятие неблагодарное. Катя с остервенением терла джинсы, сдирая кожу на костяшках пальцев и твердо решив попытаться нафантазировать мыло. При кажущейся простоте занятие это требовало от девушки огромных усилий, и больше, чем на пару мандаринов сил ее пока не хватало. Дальше начинало получаться черт знает что. Катя же чувствовала себя разбитой и усталой, словно ослик, весь день ходивший по кругу, вращая мельничный жернов.

Сгрузив кое-как выстиранную одежду Лючии, Катя подхватила на берегу найденный на могиле средневековый испанский шлем и принялась мыться сама, поливаясь водой из шлема, словно из ковшика в ту пору, когда дома отключали горячую воду. Заходить в воду глубже, чем по щиколотку девушка опасалась, боясь, что озерное дно засосет её, как тела, которые служили удобрениями для шаров. На цыпочках Катя выбралась на берег, тут же испачкав ноги в серой пыли, отжала капающую с волос воду и нарядилась в одолженное Лючией одеяние, больше всего напоминающее ночную рубашку: ситцевое, в мелкий сиреневый цветочек, все в нелепых мелких оборках и размера на четыре больше, чем следовало бы, а потому постоянно сползающее то с одного, то с другого плеча. Развесив мокрую одежду на деревьях, девушки вернулись в лагерь.

Эдуард весь извелся. Белья под Катиной распашонкой не было, ничем не сдерживаемые груди свободно колыхались при каждом движении, капающая с мокрых волос вода ручейком сбегала по плечам, намокший ситец немедленно прилеплялся к телу. Украдкой лаская взглядом белые плечи и мелькающую ложбинку между грудей Эдуард небезосновательно надеялся, что ночнушка соскользнет чуть дальше, ещё чуть, ещё … Оп. Тонкие пальчики подхватили сползающее одеяние и вернули его на плечо. Катя понимающе усмехнулась, встретившись взглядом с Эдуардом, и ничуть не смутилась.

Даже самая неопытная девушка мгновенно чувствует мужскую симпатию к себе, как кошка сырую печенку, или её полное отсутствие. Это свойство женской натуры является врожденным и тренировки не требует. Симпатия немедленно повышает женскую самооценку и улучшает настроение, отсутствие же её побуждает оскорбленную женщину к агрессивной мести и маленьким пакостям. Пожалуй, не каждый мужчина сразу сообразит, почему кассирша в супермаркете швыряет его покупки, словно сгнившую картошку в мусорное ведро, а кондуктор в автобусе рычит, как некормленая тигрица. Всего то стоит обратить на них внимания чуть больше, чем на фонарный столб: слегка улыбнуться или хотя бы взглянуть. Иначе рискуете при оплате проезда получить сдачу самой мелкой монетой или обнаружить половину яиц в купленной картонке треснувшими.

Катя неопытной не была. Мужское внимание, конечно, грело ей душу, но до поры, до времени девушке было просто не до него. Пытка голыми плечами продолжалась часов восемь, прежде чем Катя сочла одежду высохшей и пошла за деревья одеваться. Эдуард невольно представлял, что там сейчас происходит: вот Катя сбрасывает эту нелепую ночнушку и снимает с ветки трусики. Интересно, какого они цвета? И фасона? Нечто невесомое, оставляющее отрытым весь зад или практичное, удобное, хлопчатобумажное изделие российской текстильной промышленности?

Как и большинство мужчин, Эдуард Петрович никогда не задумывался насколько неудобно все это соблазнительно оголяющее филейную часть бельишко. И ни одна женщина в здравом уме и твердой памяти не станет надевать его, собираясь утром на работу или учебу. И облачится в него лишь точно зная, что позволит его кому-то сегодня с себя снять. Эдуард был бы разочарован, узрей он простенькие Катины плавочки голубого цвета самого что ни на есть пуританского фасона и без единого кружавчика.

Трусики были единственным, что успела надеть Катя. Она не успела еще снять ночнушку, напоминающую цветастый парашют, когда одна огромная рука зажала ей рот и нос, в то время как другая слегка придушила девушку, дабы она не брыкалась. Обмякшая Катя повисла на руках злоумышленника, словно тушка цыпленка со свернутой шеей. Тот играючи забросил тело девушки на плечо и быстро побежал прочь.

Эротические фантазии Эдуарда Петровича добрались уже до неспешного застегивания Катей молнии на джинсах прежде чем он спохватился, что девушке уже давно пора бы вернуться. Выждав в сомнениях еще несколько минут, он негромко окрикнул: «Катя, с Вами все в порядке?»

И немного погодя снова: «Катя, Вы меня слышите?»

Уже не на шутку обеспокоившись Эдуард поднялся и направился к деревьям. «Катя, я иду, не пугайтесь,» – с этими словами он обошел заросли вишни. На ветках сиротливо были разбросаны джинсы и кофточка, покачивался на одной лямке черный бюстгальтер. Кати не было.

Ничего не понимая, мужчина обошел деревья и вышел к лагерю с другой стороны. Кати не было. Через минуту все поселенцы в полном недоумении бегали кругами. Кати по-прежнему не было, зато нашлась цепочка следов больших босых ног, уводящая вдаль. Девушке они точно не принадлежали, скорее здоровому мужику.

«Ох, беда! Умыкнули нашу Катюшу.»

«Умыкнули? Похитили, то есть?»

«Кто?»

«Зачем?»

«Почему?»

«Из-за её способностей, конечно. Прознали, ироды.»

«Ну и что? Разве из-за этого похищают?»

«Вы не понимаете. Вы все еще не понимаете. Катина способность творить – чудо из чудес. Если она научится делать и другие вещи, кроме мандаринов (а она обязательно научится), то будет в этом мире королевой.»

«Или рабыней,» – чуть погодя шепотом добавил Эдуард.

«Это китайцы,» – уверенно сказал Андрей.

«Наверняка,» – согласились все. После памятной стычки огромный зуб на китайцев был у всех без исключения.

«Может быть, может быть,» – протянул Никимчук, с сомнением глядя на следы в пыли. Не великоваты ли для китайца? Не попадались ему среди них такие Голиафы.

«Как они прознали?»

«Да разве это важно теперь? Делать то что будем? Как выручать?» – вспылил Эдуар Петрович. Вот уже битый час, раздавленные произошедшим, они сидели у костерка и переливали из пустого в порожнее.

«Не кипятись, сынок. Не кипятись,» – похлопал его по плечу Никимчук. – «Войной точно не пойдем. Их ведь тьма-тьмущая, будто муравьев в муравейнике. Тут надо хитростью брать. Мы придумаем что-нибудь. Обязательно придумаем.»

Неожиданно Лючия взвизгнула и что было сил вцепилась коготками в руку Андрея, Отто вздрогнул и просыпал ягоды, Никитка выпучил глаза и буквально уронил челюсть, а Эдуард Петрович, обернувшись и подслеповато сощурившись, не сразу понял, что видит.

По берегу озера, легко пружиня, шел Парамошка, тычками подталкивая в спину невысокого, щуплого инопланетянина.

Любопытство.

Проклятое любопытство! Ну почему он такой «неправильный»? От кого он получил в наследство эти беспокойные гены, вечно толкающие его на странные дела? Одни неприятности от них!

Венцом его глупости можно было считать спуск в щупальце три месяца назад, когда на свой страх и риск Маал лично отправился исследовать мерцающую аномалию. Свидетельства об аномалиях с такими характеристиками периодически поступал в архив. Они были совершенно непредсказуемы по месту и времени возникновения и весьма краткосрочны, а также сопровождались бесследным исчезновением материальных объектов.

Получив тревожный сигнал о сбое в работе щупальца, Маал бросил все дела и погрузился в каплю, которая немедленно потекла по транспортному желобу вниз. Капля – мягкая, упругая и прозрачная, как хорошо очищенная вода стекала по транспортному желобу с идеально гладкой поверхностью легко, словно капля масла по разогретой сковороде. Она принимала в себя человеческое тело и полностью обволакивала, защищая от малейших повреждений в пути, и с сумасшедшей скоростью неслась в нужном направлении. Капля позволяла спокойно дышать, будучи воздухопроницаемой. В случае аварийной ситуации, она выскакивала из транспортного желоба наподобие упругого мяча, оберегая свое драгоценное содержимое. Человеку внутри грозило разве что головокружение.

Гигантское щупальце работало на поверхности земли, лишь частично погруженное в ядовитую жижу, окружающую Дом и было настроено на поиск, фильтрацию и заготовку белка. Оно медленно крутилось, извивалось и ползло, словно многотонный, ленивый питон, поглощая все формы животного и растительного белка из окружающей среды. Очищенный, спрессованный и помещенный в сферы с чрезвычайно прочной оболочкой, способные сохранить его пищевые качества сколь угодно долго, он поступал в Дом непрерывным потоком.

Длина этого щупальца не превышала шести километров. Многие другие, особенно настроенные на добычу металлов и зарывавшиеся глубоко внутрь земли, были и мощнее, и длиннее. Словно прожорливые пиявки, раскинувшиеся вокруг Дома во всех направлениях щупальца, сосали из земли и с её поверхности ресурсы, необходимые для функционирования Дома, жизнеобеспечения его населения и обмена. Дом напоминал огромное дерево с множеством мощных воздушных корней, опутывающих значительную территорию на поверхности земли вокруг и глубоко под ним.

Дом, в котором жил Маал, был не самым большим, всего 80 тысяч жителей. Многие Дома вмещали и по 120 тысяч человек. Словно гигантские осьминоги, они перемещались по поверхности Земли, раскидывая сети из десятков щупалец. Они же служили и устойчивым основанием, на котором покоились Дома. Сам Дом, внешне напоминающий непомерных размеров рожок мороженого высотой около пяти километров, плавно покачивался, выныривая за границу облаков, будто плывя в воздухе. В вертикальном положении он удерживался не только щупальцами, но и шестью чудовищных размеров куполами, напоминающих связку парашютов, с помощью которых десантируются БМД. Так что создавалось впечатление, будто Дом висит в воздухе. Сверху купола были облицованы солнечными панелями, ведь энергии Дому требовалось колоссальное количество, а там – наверху всегда светило Солнце.

В отличии от того ада, что разверзся внизу. Земля гнила и закипала. Температура воздуха росла медленно, но неуклонно уже не первое столетие. Также постепенно, но неизбежно поверхность планеты затапливалась. Над Мальдивскими островами уже колыхался многометровый слой воды, здания и сооружения на дне, не разрушенные тропическими штормами и ураганами в бытность свою на суше, обрастали выцветшими кораллами. Великие озера давно превратились в одно большое и по Миссисипской низменности, ставшей заливом, соединились с Атлантикой. Австралия развалилась на два разделенных океаном острова: Западную и Восточную Австралию, что определенно пошло на пользу местному климату, переставшему страдать от многолетних засух и грандиозных пожаров. На месте Амазонской низменности плескался океан, хотя тут и там еще торчали верхушки погибших деревьев. В тихую безветренную погоду под водой хорошо был виден тонувший в темной глубине лес. Он кишел жизнью. Она бурлила, сновала, шныряла, ползала и плавала, пряталась и охотилась. Поэтому Дома частенько паслись здесь, порой по нескольку штук рядом, словно стадо неповоротливых коров, в поисках натурального белка. Для этих целей годилась любая живность: от мельчайшего криля, до морских змей и акул.

Западно-Сибирская равнина, по которой перемещался Дом Маала, превратилась в одно бесконечное болото, окаймленное с одной стороны макушками Уральских гор, а с другой –возвышенностью Среднесибирского плоскогорья. Ядовитые, удушающие испарения висели в воздухе мутной пеленой. Под плотным слоем облаков загрязненная вулканическим пеплом атмосфера продолжала нагреваться, словно суп в кастрюле с плотно закрытой крышкой.

На месте многих затопленных прибрежных мегаполисов щетинились из воды островки небоскребов. На них, как на скалах, гнездились морские птицы.

Меньше всех пострадала Африка. Она потеряла лишь устья рек и незначительные в масштабе континента участки побережья. Хотел бы Маал жить там. Климатические условия в Африке сейчас были наиболее благоприятными для существования человека и ресурсы в избытке. Но в один из Африканских домов попасть было трудно. Очень трудно. Да почти невозможно, чего уж тут скрывать. Нужно было иметь какие-то выдающиеся способности или заслуги. А иначе – живи, где родился. А кто он? Рядовой техник-смотритель со странными фантазиями и подмоченной репутацией.

Проклятое любопытство не дало ему тогда и минуты на размышления. Стекая по транспортному желобу в капле, он сгорал от нетерпения. А потому пренебрег всеми правилами техники безопасности, предписывающими просто изолировать проблемный участок, запустить процесс регенерации щупальца и уж точно не соваться туда самому.

Но ему так хотелось увидеть все своими глазами! Кое-что он и правда увидел прежде, чем слизистую оболочку глаз разъели ядовитые испарения и Маал ослеп. А заодно и оглох, ведь отрава попала и в уши. А также сжег легкие, вдыхая этот яд, и почти лишился носа.

Аномалия поглотила часть стенки щупальца высотой в два человеческих роста и примерно такой же ширины. Вместо гладко-упругой, пульсирующей поверхности зияла нестерпимо сияющая дыра, в которой бушевал ураган. Он поглощал все, до чего мог дотянуться: энергетические кристаллы, питающие щупальца, части обшивки, сферы с концентрированным белком. Но, внезапно схлопнувшись, и кое-что оставил. Разорванное на части тело человека, измятое, переломанное и перекрученное было странным. У людей не бывает таких тел: со светлой кожей, длинными мускулистыми ногами и маленькими, узкими глазками.

«Оно древнее,» – внезапно осенило Маала. Непонятно как оказавшийся здесь человек был живым ископаемым. Ну, пока его не разорвало на части ураганом, конечно. Маал с удовольствием рассмотрел бы его повнимательнее, если бы не корчился от боли до тех пор, пока поврежденный участок щупальца не изолировали, а самого юношу не погрузили в целебный сон. В котором он и пребывал около трех недель, погруженный в емкость с целебным питательным раствором, пока его новые легкие и глаза не были выращены и пересажены. Уши и нос регенерировали прямо на нем, так как повреждения не были катастрофическими. Поначалу те были розовато-коричневыми, нежными на ощупь, с мягкими, гнущимися во все стороны хрящиками, будто у новорожденного ребенка. По большому счету, так оно и было. Со временем хрящи становились плотными, а кожа грубела, как ей и должно.

Гораздо дольше Маалу пришлось объяснять свой странный с общепринятой точки зрения поступок. И только сегодня, после личной беседы со Стратегом, пожелавшим видеть Маала лично, его, наконец, допустили к дежурству. Триумвират общепризнанно был самой эффективной формой управления Домом. Инженер – отвечающий сугубо за техническое функционирование Дома, Стратег – ведающий всеми аспектами жизни и планирующий развитие Дома на десятилетия вперед и Духовный Наставник, помогающий каждому человеку и обществу в целом пребывать в состоянии душевного равновесия, покоя и гармонии.

Юноша твердо намеревался не натворить больше никаких глупостей потому, что без работы ему было невыносимо скучно. Маал целыми днями валялся в своей берлоге (этим ныне забытым словом он окрестил свой жилой отсек недавно), бесцельно любуясь стертыми с лица Земли пейзажами и вымершими животными. Как бы он хотел увидеть какое-нибудь из них воочию! Хотя бы кошку. Многих животных еще можно было найти там – внизу. Пару столетий назад кошки и некоторые другие мелкие животные даже могли жить в Домах с людьми, но сейчас это, конечно, невозможно. Недостаток ресурсов, будь он неладен. Вечный недостаток ресурсов. Но мысль о том, чтобы покинуть Дом и отправиться куда-то одному даже Маалу в голову не приходила. Одинокий человек снаружи – это верная смерть! Только под защитой Дома можно было выжить.

Юноша жил в этом Доме по праву рождения. Маал располагал стандартным жилым отсеком площадью 5 м2 – вполне достаточным для одного человека. Отдельно от родителей – Шадиша и Мары он стал жить в 14 лет, как и большинство его сверстников. С родителями у Маала не было ничего общего. Они были обычными, такими, как все. Откуда же у него это неуёмное любопытство, не дающее спокойно спать по ночам, склонность к нелепым фантазиям и мечтательность? Так долго ждавшие разрешения на появление ребенка Шадиш и Мара, наверняка, были обескуражены тем, кто у них получился. Удивительно, что они вообще родственники.

Численность населения в Доме строго контролировалась. Чтобы кто-то мог родиться, сначала кто-то должен был уйти. Как ни парадоксально это звучит, но старики часто цеплялись за жизнь до последнего, словно в преклонном возрасте они начинали понимать о ней что-то важное, что ускользало от молодых. Поэтому никого не удивляло, когда молодые люди уходили добровольно, не видя смысла в своем существовании. Событие это было вполне будничным, рядовым, не имеющим никакого значения для прочих обитателей Дома – несколько вдохов отравляющего газа и жизнь покидала тело, которое становилось ценным источником белка и подлежало переработке. Обычное дело.

Жилые отсеки занимали лишь незначительную часть Дома, куда больше места отводилось под системы жизнеобеспечения, производственные комбинаты и лаборатории, позволяющие ему успешно функционировать. Транспортные желоба опоясывали грандиозное сооружение по спирали. Капли, поблескивая боками, сновали вверх и вниз между уровнями. Выскакивая наверх – за границу облаков, капли вспыхивали всеми цветами радуги, словно утренняя роса на восходе Солнца. По сути, каждый Дом представлял собой целый город – самодостаточный и мобильный. Люди являлись лишь необходимыми винтиками в этой машине. Вот только их было слишком много. Поэтому большинство людей бездельничали, не находя себе применения. Да не очень и рвались, честно говоря. Работа – это так скучно и утомительно. Но не для Маала. Ему и работы было мало. Маал томился и тосковал сам не зная, о чем.

Однако был в его жизни период, когда юноша был счастлив или, по крайней мере, считал себя таковым. О, Аруза, – такая же недалекая и ограниченная, как и большинство людей, но невыразимо прекрасная, само совершенство без малейшего изъяна. Её слегка сплюснутый на висках и вытянутый на затылке череп был безупречен: идеальной формы, гладкий, блестящий, с шелковистой, нежной кожей, покрытый изящными, витиеватыми узорами по последней моде. Аруза начисто была лишена того недостатка, который причиняем массу беспокойства женщинам – волосы на ее голове не щетинились островками и не пушились чахлой порослью тут и там. Они просто не росли вовсе, как и должно быть у всякой уважающей себя красавицы. Огромные карие глаза девушки были самыми большими из тех, что ему доводилось видеть. Почти прозрачная кожа того нежного, изысканного оттенка, что раньше именовали «кофе с молоком» обтягивала тонкую шейку и длинные руки, давая возможность рассмотреть каждую венку с пульсирующей кровью. Вся она была легкой, невесомой, воздушной, словно тень на стене.

В порыве откровенности Аруза как-то призналась ему в своем несовершенстве. Оказалось, что в детстве у нее выросли зубы – целых четыре уродливых резца проклюнулись симметрично друг другу, отчего чудный маленький ротик девочки стало напоминать собачью пасть. Удалять это безобразие пришлось дважды: первые зубы выпали легко, зато вторые, выросшие на тех же местах позже, причинили изрядное беспокойство.

Вероятно, Аруза пожалела о своей откровенности сразу же потому, что Маал решился на ответную. Широко открыв рот, он продемонстрировал девушке торчавший в глубине зуб – свое тайное сокровище. Конечно, зубы вовсе не были редкостью. У многих людей вырастали один – два. От них избавлялись еще в детстве, как от нелепых атавизмов. Широко распахнув глаза, Аруза с благоговейным ужасом рассматривала это уродство, будучи не в силах отвести взгляд. Когда-то с такими лицами, выражающими смесь ужаса, отвращения и жгучего любопытства, взирали на живые экспонаты посетители цирка уродов.

Это было фатальной ошибкой. Почему-то люди не терпят в других недостатков, присущих им самим. Неважно, нравственные они или физические. Уже ничем нельзя было стереть с лица Арузы это выражение, оно появлялось всякий раз, когда девушка смотрела на него. Отныне Маал превратился для подруги в экспонат кунсткамеры. Окончательно и бесповоротно. Романтические чувства словно ветром сдуло.

Была и такая в Доме – самое непопулярное, заброшенное и пыльное место. Там хранились некоторые свидетельства истории планеты, в том числе тела животных, подвергшиеся мгновенной заморозке, – совершенно непродуктивное использование пространства. Небольших животных: гребнистого крокодила длиной не более метра, пятнистой гиены, из оскаленной пасти которой торчали желтые клыки, собаки – мелкого, жалкого, лишенного шерсти создания с розовым бантиком на шее, толстой, самодовольной крысы, акулы с отстраненно-холодным, пугающим взглядом и десятка других. По мнению Арузы, Маалу с его желтым зубом было самое место как раз где-то между гиеной и крокодилом.

Стены – экраны кунсткамеры могли воссоздать любой пейзаж из прошлого Земли. Но кому интересно разглядывать саванны или дубовые рощи, если никогда не видел их воочию? Только Маалу. Поэтому кунсткамера была едва ли не единственным местом в Доме, где всегда можно было рассчитывать на уединение.

***

Сегодняшнее дежурство не предвещало никаких сюрпризов. Щупальца мощно и размеренно высасывали из земли ресурсы подрагивая, тяжело переваливаясь и перетекая с места на место, как туго наполненные пожарные шланги. Панели усыпляюще гудели, мерцая зеленым. От нечего делать люди чаще всего занимаются двумя вещами: едят или спят. Спать Маал не хотел, поэтому ел.

Процесс принятия пищи за последние столетия упростился донельзя. Каждый питательный шарик, размером не больше грецкого ореха, содержал примерно десятую часть суточной нормы питательных веществ для взрослого мужчины. Стоило только взять такой в рот, как через несколько мгновений оболочка растворялась и желеобразное содержимое можно было проглотить, посмаковав вкус во рту. А вкус у питательного желе мог быть самым разнообразным: мяса, сыра, клубники, манго, то есть всего того, что людям и пробовать то никогда не доводилось. В пищевой лаборатории могли придать содержимому шариков любой вкус. Маалу больше всего нравились с цитрусовым.

Маал глазам своим не поверил, когда на одной из панелей сначала робко мигнул, а потом нервно вспыхнул в полную силу красный огонек. Волнение немедленно охватило юношу: «Не может быть! В первый же день работы! И что же теперь делать? А щупальце то тоже самое.» Пока тревожные мысли крутились в его голове, ноги уже сами несли Маала к капле. Плюхнувшись в неё со всей возможной скоростью, юноша сжался, как пружина и потек к месту происшествия. Остатки благоразумия унесло ветром в транспортном желобе. В этот раз Маал был готов к неожиданностям, а не носился за аномалией, словно котенок за солнечным зайчиком от зеркальца. Он загодя запасся защитным гелем для кожи и фильтрами для дыхания, и сейчас, нетерпеливо ерзая в капле, торопливо обрабатывал открытые участки тела.

Все было, как в прошлый раз. Сияющая дыра, словно выгрызенная в стенке щупальца исполинским чудовищем, жадно поглощала облицовку. Под защитой капли Маал был в полной безопасности. И черт же его дернул выбраться оттуда, ведь и так все было хорошо видно. Едва удерживаясь на сбивающем с ног ветру, Маал чувствовал себя исследователем океанских глубин, первопроходцем на Лунной базе или, на худой конец, средневековым открывателем нового континента. В этот то момент наивысшего триумфа, как водится, и произошла катастрофа.

Повинуясь заданной траектории движений, щупальце сдвинулось с места, в отличии от аномалии. Аномалия с аппетитом сожрала подсунутые ей новые части обшивки, а заодно утянула и Маала, оказавшегося слишком близко. Все произошло так быстро, что он и опомниться не успел. Еще минуту назад он стоял, держась рукой за бортик транспортного желоба, и вот уже летит, кувыркаясь, в стремительно надвигающуюся аномалию. Маал в ужасе закрыл глаза и открыл рот. Впрочем, из-за гудящего вокруг ветра он даже сам не слышал тоненького, протяжного воя, что исторгла его тощая грудь. Покрутившись в воздухе, юноша плюхнулся на что-то твердое и неподвижно замер, крепко обхватив руками колени. И только через пару минут рискнул открыть глаза.

Щупальца не было, капли не было, транспортного желоба не было. Да вообще ничего не было. Вокруг Маала, скрючившегося на пятачке земли, царило спокойствие. Зато в двух метрах в любую сторону словно несся по кругу бесконечный скоростной поезд. Ураганный ветер спрессовал туман в непроглядную темень, которую то и дело прорезали ослепительные вспышки молний. Вокруг крутило, вертело, ухало, стонало. Стоило оку бури чуть сдвинуться, как Маал тут же был бы перемолот в щепки. И стоило ему только как следует испугаться, осознав это обстоятельство, как аномалия внезапно схлопнулась и буря кончилась. Туман еще немного покружился по инерции и расползся, равномерно заполняя пространство. Сверху падали черные хлопья и планировали обломки листьев.

Наступившая тишина пугала Маала не меньше аномалии. Далеко не сразу он решился сдвинуться с места. Едва ли не на ощупь, изо всех сил вглядываясь в туман, он на четвереньках осторожно пополз по слегка наклонной поверхности. Оторваться от земли -надежной и неподвижной – было почему-то страшно. Как-то совершенно неожиданно плотный туман кончился, и голова изумленного Маала высунулась в мир.

Мир Маала ошеломил. Он никак не мог быть таким: огромным, пустым, светлым, с твердой, черной, холмистой землей и даже, самое невероятное, людьми. Проснувшееся, наконец, чувство самосохранеия заставило Маала немедленно всунуть голову обратно в туман, но тут же потеснившее его любопытство – снова высунуться наружу, за удивительно четкую границу тумана. Люди внизу совершали, казалось бы, простые действия: лежали, стояли, ходили. Но смысла происходящего Маал не понимал, как и доносившихся снизу слов.

Одно было очевидно. Человек, чьё разорванное тело юноша видел несколько месяцев назад, был отсюда. Тот же высокий рост, неестественное обилие растительности на голове, маленькие, злобные глазки, пугающе бледная кожа, громоздкость и резкость в движениях – древние уродливые существа. Откуда они взялись здесь? И где это – здесь? Это место никак не могло быть тем, где «пасся» последние несколько месяцев Дом.

Между тем, люди, разделившись на две группы, стали расходиться в разные стороны, Повременив некоторое время, пока они скроются из вида, Маал, опасливо озираясь, спустился вниз. Это место его пугало. Слишком открытое, слишком просторное, уходящее вдаль насколько хватало глаз – оно внушало ужас человеку, выросшему в тесном пространстве, всегда ограниченном стенами. Маал никогда еще не чувствовал себя таким одиноким, беззащитным и потерянным. И он сделал то, что делает любой потерявшийся – пошел искать сородичей. Пусть они были странными, но все же сородичами. Благо сообразил, что сделать это можно по следам, оставленным в мягкой земле.

Ведьма.

Ганна третий день изнывала от беспокойства. Её ненаглядное и неприступное, будто отвесная скала, сокровище исчезло. Исчезло бесследно и необъяснимо. Никодим Савватеевич, почесывая необъятное брюхо, лишь досадливо отмахивался от вопросов докучливой бабы, сколько Ганна не наседала. Вместо сурового Мбонго теперь у него на посылках подвизался Вовчик – существо сильно пьющее, много болтающее и вихляющее по жизни, словно флюгер на ветру. Обзаведясь новой должностью, Вовчик заимел в придачу ничем не оправданный покровительственный тон и развязность. И, вот уж наглость, посмел даже попытаться не допустить Ганну с вопросами к купчине. С холуём баба разобралась по-свойски: наступила на ногу, одновременно толкнув круглыми мячиками увесистых грудей, отчего раззявивший рот Вовчик сел на свою тощую, костлявую задницу и не смел уже путаться у нее под ногами.

Однако, сколько не бегала Ганна за Никодимом, вынюхать да выспросить ничего не сумела. Суматошной бабе ничего не оставалось, как набраться терпения и выжидать, не спуская глаз с жилища старого паука. На отиравшегося поблизости алкаша Ганна и внимания не обращала. А зря. Как ни никчемен был Вовчик, именно он знал то, что её так интересовало. Ревнивица не сомкнула глаз даже тогда, когда весь поселок угомонился: почесался, позевал, попердел, поворочался и затих, посапывая на все лады. И терпение хохлушки, наконец, было вознаграждено.

Никодим Савватеевич высунул из контейнера мясистый нос, настороженно обозрел окрестности и, видимо вполне удовлетворенный увиденным, просочился в приоткрытую дверь. Крадучись, он прошмыгнул мимо разномастных жилищ и торопливо пошагал прочь. За плечами у купчины болтался внушительных размеров мешок. Обмеревшая поначалу у окошка Ганна украдкой последовала за ним, порой опускаясь на четвереньки и выглядывая из травы, как охотящаяся лисица. И если Ганну вела по следу ревность, то Дона Хосе Фернандо Хименеса – одержимость.

У каждого человека одержимость своя. По большей части безвредная, вроде обожания до дрожи в коленках какого-нибудь красавчика-актера или коллекционирования экзотических кактусов, причиняющая вред душевному спокойствию и кошельку лишь самого несчастного. Но бывает и одержимость совсем иного, страшного свойства – религиозный фанатизм: бескомпромиссный, безапелляционный, не терпящий даже тени сомнений и колебаний.

Дело было в том, что с некоторых пор Дон Хименес потерял покой. Червь сомнения грыз его безгрешную душу днем и ночью, как волкодав гложет кость. И этой ночью он снова не давал ему уснуть. Поэтому, став невольным наблюдателем маневров Никодима Савватеевича и одной из блудниц, падре понял, что происходит нечто важное, таинственное и явно непредназначенное для чужих глаз. А значит, он непременно должен выяснить что. Падшая женщина, выпятив зад, мелкими перебежками двигалась впереди, то и дело приседая в траве и вытягивая голову, будто птица, сидящая на гнезде. Дон Хименес шел за ней, почти не таясь. Ганна была полностью поглощена преследованием и ничего вокруг, кроме своей цели, не замечала. Падре был поглощен своими невеселыми мыслями.

Невозможно молиться истовее, чем молится он. Невозможно сделать для томящихся здесь грешников больше, чем делает он. Так почему же все они еще здесь? Если и были на нем какие-то прегрешения, то столь незначительные, что падре о них и не помнил. Крамольные мысли ядом вползали в его голову, как ни гнал их Дон Хименес. Но самым страшным было то, что отблески этих мыслей он видел в глазах своих последователей. Лишь мелкие искорки, но на благодатной почве они окрепнут и разгорятся, уводя людей по пути греха и сомнения.

Почему же? Почему? Возможно, Бог хочет от него чего-то большего? Требует иного служения? Как понять, какого именно? Быть может, Господь хочет искоренения грехов, расплодившихся здесь: стяжательства, блуда, сводничества, пьянства? Ведь он видел их изначально и ничего не сделал, не попытался спасти души, погрязшие во грехе. По силам ли ему одному такая задача?

Между тем, Ганна вильнула задом и снова припала к земле. Бесстыжая баба – живет своим блудом, словно сыр в масле катается, о спасении души и не помышляет, да еще и на презренного мавра заглядывается без малейшего стеснения, будто кошка на кувшин со сливками.

Никодим Савватеевич шел долго. Взмок и утомился с непривычки, неся свои телеса в такую даль. Однако ж, овчинка стоила выделки. Эдакое сокровище попадает в руки один раз в жизни. Главное – сохранить его в тайне (особливо от китайцев), да грамотно им распорядиться. И тогда уж он заживет, развернется во всю мощь! Эх! Только мысль о будущем благополучии и гнала купчину вперед, заставляя переставлять отекшие ноги. К концу своего пути он напоминал портового грузчика в разгар рабочего дня: красный, потный, сопящий от натуги, с прилипшими к голове мокрыми волосами, осоловело уставившийся в одну точку. Никодим тяжело осел на землю, да и повалился на спину, отдыхая. «Вот уж нехристь африканская. Никакого почтения,» – неприязненно подумал он, глядя на невозмутимо сидящего на земле Мбонго. Тот не то, что не шелохнулся, но даже глазом не повел при его появлении. Дикарь, конечно, человеком был весьма полезным, но очень уж другим. Впрочем, чтобы стеречь попавшее в загребущие руки Никодима Савватеевича сокровище, Мбонго был самым подходящим человеком. Мимо него и мышь не проскочит.

«Эй, кто там? Ответьте, пожалуйста. Тут есть кто-нибудь?» – раздался тонкий девичий голосок. – «Выпустите меня. Выпустите меня сейчас же.»

В стену наспех сколоченной из подручных материалов в этом медвежьем углу хибарки забарабанили кулачки.

«Давай её сюда,» – скомандовал купчина.

Мбонго бесшумно поднялся, отодвинул самодельный запор и, легонько встряхнув, вытащил на свет Катерину – испуганную, удивленную, злую.

«Какого черта происходит? Вы что, похитили меня? Дикость какая то, что Вам надо?» – хорохорилась девица.

«Ишь ты, не из пугливых, значит. Ну ничего, и не таких перемалывали,» – усмехнулся про себя Никодим, молча рассматривая Катю. Тощевата малость, конечно. А так ничего. В былые годы он бы её вниманием не обделил.

Кате от этого наглого осматривания стало не по себе. Сердито насупившись, она натянула вечно сползающее одеяние на плечи и сложила руки на груди. Выдержав эффектную паузу, как раз такую, чтобы девка успела подумать Бог знает что и основательно испугаться, Никодим продолжил: «Да ты не пужайся, Катерина. Ссориться нам с тобою резона нет. Мы люди мирные, торговые. Всегда сговориться сумеем. Вот ты, значит – товар, а я – купец.»

«Что за бред! Я Вам не товар.»

«Ну это ты брось, девка. От меня здесь ничего не утаишь,» – хвастливо заявил купчина. – «Ты, Катерина, товар первосортный, и лучше меня за тебя цену никто не даст. Вот скажи только, чего хочешь: шелков разных и перьев страусовых, шоколаду и мыла французского? У меня все имеется. Ничего для тебя не пожалею. Заимеешь такого покровителя, как я и всю жизнь в золоте купаться будешь. Да и мне маленько перепадет.»

«Да Вы что, совсем офигели?» – перешла для ясности на конкретный русский язык Катя. – «Я Вам не крепостная, чтобы меня продавать и покупать. Крепостное право давно отменили. Вы, вообще, из какого века, дедуля?»

Последняя фраза прозвучала по-хамски. Никодим нахмурился. Он ожидал от девицы большей покладистости после сидения в хибаре под надзором Мбонго.

«А ну ка, встряхни её, дружок, хорошенько. Для понятливости,» – обратился он к негру.

И Мбонго встряхнул. Катя мотнулась в воздухе, как тряпичная кукла, раскинув руки и ноги, и приземлилась в пыль. Многострадальная ночнушка осталась в могучей руке мучителя где-то над головой. Девушка взвизгнула и сделала то, что испокон веку делают голые бабы – прикрыла груди руками.

Никодим Савватеевич удовлетворенно хмыкнул. Теперь дело пойдет быстрее. Голышом то торговаться уж больно несподручно, особенно бабе. И как он сразу не до этого не додумался? А бельишко дамское у них какое убогонькое. Французские панталоны с кружевами времен его молодости куда как поавантажнее будут.

«Ну чего ты ерепенишься, дуреха?» – ласково продолжил он. – «Выгоды своей совсем не понимаешь. От тебя много не потребуется. Будешь делать то, чего и так умеешь. А все заботы я беру на себя.»

«Ни за что,» – уперлась сжавшаяся в кубок Катя. – «Я вам не шлюха. Вы … Вы права не имеете…,» – в конце концов разрыдалась она от бессилия.

Никодим разинул рот: «Тьфу, дура! Да нужно мне твое непотребство! Этого добра и так навалом.»

«А что тогда?» – непонимающе уставилась на него девушка.

«Фантазировать будешь, создавать, творить, как Господь Бог. Поняла?»

Катя в свою очередь открыла рот: «А откуда Вы знаете?»

«Я же сказал: от меня здесь ничего не утаишь.»

Катерина присмирела. Насиловать ее, похоже, не будут – это хорошо. Убежать от этого чернокожего цербера вряд ли получится – это плохо. Что остается? Выяснить, чего конкретно хочет от нее этот бородатый, вонючий, старый кабан.

«Пусть отдаст ночнушку,» – сердито мотнула она головой в сторону Мбонго.

После кивка Никодима Савватеевича цветастая тряпочка спланировала в аккурат на ее голову. Катя немедленно натянула её и, почувствов себя гораздо увереннее, спросила: «Ну и чего Вы хотите?»

«Вот это дело,» – обрадовался купчина. – «Давно бы так, а то: не хочу, не буду. Скажи-ка мне, Катерина: что творить умеешь?»

«Мандарины,» – чуть помедлив ответила девушка.

«О как! А еще чего дельного?»

«Больше ничего.»

«Да уж, не густо,» – разочарованно протянул Никодим. – «Ну давай поглядим.»

Произведенный Катей мандарин он осматривал и обнюхивал, словно полицейская ищейка. А прикусив первую дольку удовлетворенно крякнул: «Сто лет мандаринов не ел. Сильна ты, девка. Но этого мало. Посиди-ка пока тут с Мбонго, сделай еще что-нибудь дельное: хлеба там или мяса. Потом и поговорим.» После чего Катю снова бесцеремонно запихнули в хибару, невзирая на ее возмущенные вопли. Вполне довольный тем, как продвигаются дела, Никодим Савватеевич пошагал обратно, наказав Мбонго глаз с девицы не спускать.

Ганна по скудоумию своему происходящего не поняла, но главное уловила точно – предмет её страсти остается здесь, наедине с этой наглой девицей: молодой, гладкой, горячей, словно кобылица и почти голой. Ганна была не их тех, кто может стерпеть такое унижение. Тлевшая доселе ревность вспыхнула, как пучок соломы от упавшей головешки, спалив остатки здравого смысла. Насилу дождавшись, пока старый паук скроется из глаз, неугомонная баба вскочила, подобрала юбки и покатилась пышущим жаром колобком к месту действия.

«Что же Вы так, уважаемый Мбонго? Али я не всей душой к Вам распахнулася? Али я Вас не обихаживала, как птенчика махонького? И киселька ему, и кашки всегда пожалуйста. Чуть не половичком под ноги расстилалася, ужом вокруг вилася. А вы! Вы …,» – задохнулась от возмущения Ганна, налетев на негра в порыве праведного гнева. Ткнувшись лицом в его разрисованную грудь, она отскочила назад мячиком и продолжила: «Измучил меня совсем, окаянный, извел своей неприступностью, иссушил своей холодностью. Али я не хороша для тебя? Чем не угодила? Крутобедра, пышногруда, весела.» С этими словами Ганна толкнула оторопевшего от неожиданного наскока Мбонго в грудь кулачками и впервые увидела на его лице какое-то подобие эмоций: то ли озадаченность, то ли удивление.

«Чисто истукан деревянный: ни улыбки, ни жеста приветливого. Нешто так можно? Или хворь у тебя какая по мужской части? Я ведь и тут подсобить могу,» – набирало обороты выяснение отношений. И неважно, что визави хранил молчание и не понимал ни одного слова, сказанного хохлушкой. Язык вообще не имеет значения. В отношениях между мужчиной и женщиной довольно и взглядов, чтобы выразить свои намерения. Ганна пошла намного дальше. Ухватив без дальнейших разговоров предмет своего обожания за причинное место, прикрытое лишь набедренной повязкой, она решительно пошмурыгала его туда-сюда, будто корову подоила, и, немедля почувствовав ответный отклик, воодушевилась: «Вот и ладненько, вот и славненько. Счастье то какое! Нету немощи мужской у касатика моего.»

Блаженная улыбка облегчения расплылась по лицу Ганны. Она подняла глаза вверх, продолжая подергивать негра за наливающееся жизнью достоинство. Похоже, сделать этот решительный шаг ей следовало давно, а не лебезить, как бедный родственник в богатом доме. Разве африканский дикарь мог понять, что этак она его обихаживает? А вот подергала, и сразу понятно стало, чего хочет. Ганна мнила себя свободномыслящей женщиной, но первобытная простота отношений между полами поразила и её. Не тратя время даже на красноречивые взгляды, Мбонго повернул любвеобильную хохлушку к себе задом, к хибаре передом и, покопавшись в юбках, задрал их все разом. Она только ойкнуть и успела.

Разинувшая рот Катя, до того безуспешно пытавшаяся привлечь к себе внимание стуком и криком, в щелочку подглядывала, как ритмично, словно электрическая швейная машинка движется этот, казалось бы, несовместимый тандем. Один раз, второй, третий. Нахлебавшись долгожданного счастья полной ложкой, Ганна повалилась на траву, раскинув руки. Мбонго же невозмутимо уселся на место и уставился вдаль.

***

Это было невообразимо. Чудовищнее, чем Дон Хименес мог себе представить. Ведьма. Какими немыслимыми путями ведьма пробралась сюда, а не оказалась немедля после смерти в геенне огненной? О каком прощении и отпущении грехов могла идти речь, если здесь, среди агнцев Божьих притаилась коварная прислужница Сатаны? Несомненно, избавление от неё – это и есть деяние, угодное от него Господу. Самонадеянный глупец! Желал попасть в царство Божие, не замарав рук? Не послужив Господу огнем и мечом? Он готов служить. Всеми фибрами своей души, каждым кусочком тела. Это и есть его испытание, чтобы войти в Царство Божие, цена за спасение своей бессмертной души. Ведьма, посягнувшая на священное право Творца – сотворение всего сущего, будет наказана. Лишь Господу единому и всемогущему дано это право. Лишь ему одному во веки веков.

План.

«Mámma Mía,» – перекрестилась Лючия и спряталась от греха подальше за спину Андрея. По-русски она говорила вполне сносно, но разве можно передать охватившие её чувства на чужом языке – шипящем и свистящем, как старый чайник? Куда ему до соблазнительно-певучего итальянского: сладкого, как свежая малина, сочного, будто спелый виноград, манящего, словно томный взгляд кокетки из-под полуопущенных ресниц.

Маленький, тщедушный, пучеглазый уродец устало вздохнул и окинул невольно сбившихся в кучу людей печальным взглядом. Сородичи оказались неласковы. Тот, что нашел его, сначала долго, недоуменно рассматривал Маала, прижав коленом к земле. Потом, видимо так и не сумев определить кто перед ним, повел пленника сюда, немилосердно толкая в спину. Маал так устал за время пути, что еле волочил ноги, а потому опустился на землю и закрыл глаза. Ему было уже все равно. Хотелось свернуться клубком и умереть, только больше никуда не идти, монотонно переставляя ноги.

Люди, между тем, осмелились подойти поближе и обступили сидящего на земле Маала.

«Это кто ж такой будет?» – задумчиво спросил Никимчук.

«Может пигмей?» – предположил Андрей и в ответ на вопросительные взгляды пояснил. – «Ну племя такое африканское – низкорослое.»

«А с глазами что? А то у него они, как у стрекозы – на пол лица.»

«А волосы у пигмеев растут?»

«Да весь он какой-то странный, несуразный. С виду вроде и похож на человека, а вроде и нет.»

«Парамошка, кого ты нам привел? Где ты его взял?»

На ответ рассчитывать не приходилось. Парамошка молчал с какой-то киношной индейской невозмутимостью, полагая, что свое дело он сделал.

«Да Вы что, это же вылитый инопланетянин! Точно говорю. Только посмотрите на него.»

«Ну ты загнул, парень. Какой еще инопланетянин? Откуда ему тут взяться?»

«Оттуда же, откуда и мы.»

Никита потыкал предполагаемого инопланетянина пальцем в плечо: «Эй! Очнись! Ты кто?»

Тот поднял на сородичей совершенно замученный взгляд и неожиданно произнес: «HELLO.»

Люди в изумлении отпрянули.

«Тьфу ты, Господи! Он говорит.»

«Значит – человек все-таки.»

«Это по-каковски же будет?»

«По-английски, дед.»

Эдуард Петрович присел перед чужаком, пристально вглядываясь в его лицо: «Who are you? What is your name? Where are you from?»

Но пришелец лишь печально вздохнул, не выражая ни малейшего желания продолжить знакомство.

«Может быть, он голодный?»

Принесенную Лючией мандаринку, одну из последних, Маал обнюхивал, как собака свежую кучку чужого дерьма на своей территории. Пахло так дивно, так похоже на любимые им питательные шарики с цитрусовым вкусом. Но этот был слишком велик, чтобы запихнуть его в рот целиком, а потому застрял на середине пути, хотя Маал и очень старался, широко разевая рот.

«Эх, дурашка!» – ласково пожурил его Никимчук. – «Видать, и правда голодный, раз целиком сожрать пытается. Давай-ка мне.» С этими словами Иван Петрович вытащил мандарин, ловко очистил его и, отделив дольку, положил на язык послушно отрывшему рот Маалу.

«Ну вот, так-то лучше,» – снисходительно глядя на блаженно щурящегося от восторга чудика, ласково погладил он его по лысой голове. Маал на такую фамильярность и внимания не обратил, обсасывая во рту дольку за долькой. Словно голодный птенец, открывал он рот и провожал взглядом каждый кусочек мандарина до последнего. Ничего восхитительнее юноша в жизни не ел.

После еды процедура знакомства сдвинулась с мертвой точки. Потыкав себя в грудь, пришелец назвал свое имя и с трудом попытался повторить все названные ему имена. Внимательно выслушав еще раз вопросы, заданные Эдуардом на английском, Маал долго думал, хмуря огромный лоб, а потом разразился целой тирадой, из которой собеседник понял лишь «дом», «гора» и «идти».

«Что? Что он сказал?» – изнывали от нетерпения все остальные.

«Не знаю. Он говорит на смеси английского и еще какого-то языка. Я понял лишь несколько слов.»

«Да не какого-то, а китайского. Уж его я наслушался. Хоть ни слова и не понимаю, а на слух запросто отличу,» – задумчиво проговорил Андрей. – «Выходит, китаец нам нужен, чтобы поболтать.»

«Выходит так. Вот и повод нашелся в Чайна-таун с визитом сходить. Может и про Катерину поразузнаем чего,» – удовлетворенно подвел итог Никимчук.

Маал послушно съел все, что ему дали, попил воды из озера и, свернувшись калачиком, в минуту сомлел, трогательно положив сложенные ладошки под щеку. Он не знал, сколько проспал, но, когда проснулся, все еще был день. Здесь почему-то все время был день. Ноги гудели нестерпимо так, что Маал едва сумел подняться. Древние люди, впрочем, были вполне дружелюбны, в отличии от того, которого он встретил первым. Они скалили зубы, будто не понимая, что торчащие изо рта желтоватые клыки выглядят угрожающе, словно у гиены в кунсткамере. И, хотя Маал точно знал, что это люди так улыбаются, ему было жутковато. Затравленно-испуганное выражение не сходило с его лица.

Древние люди снова обступили его кружком, когда Маал проснулся, предложили фиолетовых питательных шариков (безвкусных, но, видимо, со сбалансированным содержанием полезных веществ) и воды, а потом вновь приступили к расспросам. Маал и сам был бы рад понять, где он находится и что происходит, но улавливал смысл лишь отдельных слов их варварского наречия. После долгих, безуспешных попыток объясниться юноша взмок от умственного напряжения и, наконец, был оставлен в покое агрессивными сородичами.

Оглядевшись, он сделал несколько шагов в сторону, неловко подпрыгнул и поймал парящую в воздухе белковую сферу, принесенную в качестве трофея с вылазки Никитой. Потом присел на берегу и привычным движением потянул волокна по кругу; радужная оболочка сферы опала, как сдувшийся воздушный шарик, обнажив комковатое, бледно-желтое содержимое – чистый, концентрированный белок. Маал зачерпнул пальцем густую массу, напоминающую по консистенции плавленый сыр из коробки и, задумавшись, засунул его в рот, потихоньку обсасывая со всех сторон. Древние люди немедля вновь обступили юношу. Но Маал их больше не интересовал. Дружно сунув пальцы в содержимое сферы, они с изумлением обнюхивали их и осторожно слизывали содержимое. Нельзя сказать, что оно было очень уж вкусным, напоминая нечто среднее между вареной рыбой и курятиной, приготовленными без соли и специй. Но после набивших оскомину фиолетовых ягод – просто объедение. Орудуя пальцами, сородичи уничтожили белковый концентрат в несколько минут и, обсосав грязные пальцы, вопросительно уставились на Маала.

«Food?» – запоздало поинтересовались они.

«Food,» – покладисто согласился юноша. Это было одно из немногих слов, понятных всем собеседникам.

Дискуссия между поселенцами вспыхнула с новой силой.

«А китайцы то поди не знают, чего к ним в руки то попало,» – усмехнулся Никимчук.

«Даже если догадываются, то открыть эту штуку сами вряд ли сумеют. Мы вон сколько бились: и резали, и рвали, и давили, а ей хоть бы хны. Жаль, никто не видел, как этот чудик её открыл,» – размышлял Андрей.

«Теперь нам есть на что, точнее на кого, поменять Катю,» – подытожил Эдуард Петрович.

«Согласен. На такую замануху они не могут не клюнуть. Китайцы давно на том холме пасутся, а, значит, у них этих сфер вагон и маленькая тележка.»

«А вкусно было, правда?» – мечтательно протянул Никита.

Не подозревая, что судьба его уже решена, Маал, оборотившись и открыв беззубый рот, во все глаза взирал на невиданное чудо. Привлеченный всеобщей суматохой из зарослей вишни лениво вылез сонный Моня и, зевая и грациозно потягиваясь на ходу, распушил серый хвост и подался в самую гущу событий разнюхать обстановку. Маал оцепенел. Это был кот. Самый настоящий, живой кот. Моня, к слову сказать, уже внимательнейшим образом обнюхал неведомого пришельца, пока тот спал, а потому ничего интересного для себя не нашел и, присев поодаль, принялся тщательно вылизывать свое хозяйство. Будто завороженный, Маал встал на четвереньки и подполз поближе к коту. Медленно протянув дрожащую руку, он намеревался впервые в жизни прикоснуться к дымчато-серому чуду. Но Моня, прекрасно помня коварное похищение, к людям относился крайне настороженно, особенно к незнакомцам, а потому, мазнув когтистой лапой по приближающейся руке, ускакал обратно в вишневую поросль, где чувствовал себя практически в безопасности. С ужасом взирая на выступившие в глубоких, длинных царапинах капли крови, Маал осознал истину: страшнее кошки зверя нет.

***

Первые четверть часа этих путаных переговоров товарищ Сунлинь Янь ровным счетом ничего не понимал, хотя по его непроницаемому лицу догадаться об этом было совершенно невозможно. Когда, наконец, разобрался в сути происходящего, то долго не мог взять в толк: почему незваные гости считают, что их женщина именно у него? На кой черт она ему нужна? В обмен на похищенную женщину они предлагали круглоглазого нескладного человечка, якобы умеющего открывать парящие сферы с радужно-прозрачными оболочками, в которых, по их утверждению, была еда. И если все действительно обстояло именно так, то обмен был бы более чем неравноценным. Женщина, пусть даже молодая и красивая, но всего лишь женщина в обмен на такую ценность. Чем она так важна? А она, по-видимому, чрезвычайно важна, раз гости готовы пойти на такую жертву. Хорошенько поразмыслив (не проронив при этом ни слова и не дрогнув ни единым мускулом на лице), Сунлинь пришел к выводу, что женщина, вероятно, должна обладать каким-то редким даром. Невероятно редким. Например, таким, каким обладает Мей Лю. Её таланты, правда, ограничивались только чаем, но и то дело. Такое сокровище он не отдал бы ни за какие деньги. Если бы девушка была у него. Ведь что бы там не думали русские, здесь Кати не было. Так у кого же она сейчас?

Другой вопрос, откуда взялся этот всезнающий маленький человечек? Насколько соответствует действительности все то, о чем он говорит? Ну это легко проверить. Товарищ Сунлинь Янь хлопнул в ладоши и велел бесшумно появившейся Мей Лю принести одну из летающих сфер. Гигантская связка парящих сфер была привязана к железнодорожному рельсу во дворе на манер охапки причудливых воздушных шаров. Девушка подпрыгнула, чувствуя себя баскетболистом, и ловко ухватила одну, до которой смогла дотянуться. Уже много месяцев, с тех пор, как к ней окончательно пришло осознание своего незавидного положения, Мейл Лю пребывала в состоянии перманентного недовольства и раздражения. Как же так? Неужели это все? И она до конца жизни обречена молча терпеть, делать чай и раздвигать ноги? Как человек, не лишенный практичности, чувств своих девушка никому не демонстрировала, лишь в фантазиях позволяя себе воткнуть ножницы в живот самозваного императора и покрутить ими по часовой стрелке, наматывая кишки товарища Сунлиня, а потом медленно-медленно вытянуть их наружу. Его корчащаяся в муках рожа доставила бы Мей Лю истинное удовольствие.

Маал не умел владеть собой так, как его далекие предки (в том, что это именно предки, он был абсолютно уверен), поэтому владевшие им эмоции легко читались на лице: недоумение, испуг, возмущение, злость. Юноша понимал примерно половину слов, которые слышал, этого вполне хватало, чтобы догадаться о смысле сказанных фраз. Новые знакомые распоряжались им, как вещью, даже не спросив его согласия. Они решили поменять его на что-то, отдав этим чужакам. С одной стороны, это может быть и неплохо, ведь с этими он хотя бы сможет разговаривать. С другой стороны, ведь он человек, личность. Нельзя обращаться с ним, как с ненужным хламом. Историю Маал знал плохо. Практической ценности в знаниях о прошлом не было, а потому крепостное право представлялось ему лишь какой-то абстрактной средневековой дикостью, никак не могущей быть применимой к нему. Но за последние дни мир Маала перевернулся с ног на голову. Казалось бы, чему тут удивляться?

Ловким движением вскрыв сферу с белком, Маал первым зачерпнул пальцем её содержимое и отправил в рот. Его примеру тут же последовали остальные.

«В твоем времени это обычная еда? Почему вещи из твоего времени всегда выскакивают в одном месте?» – поинтересовался товарищ Сунлинь, осторожно лизнув собственный палец.

«Я не знаю,» – пожал плечами в ответ Маал.

«Вы сможете от души поболтать, когда мы уйдем,» – жестко оборвал завязавшуюся беседу Эдуард. – «Нам нужна Катя.»

«Её здесь нет,» – после длительной, «театральной» паузы, сделавшей бы честь лучшему драматическому актеру, промолвил Сунлинь Янь.

Русские неподдельно изумились и ожидаемо не поверили. Насупились, хмуро переглядываясь. Заслонили широкими плечами Маала.

«Девушки действительно здесь нет,» – уже с сожалением повторил псевдоимператор и вежливо добавил. – «Мне очень жаль, но я не могу Вам помочь.»

Русские медведи попятились задом и вывалились из жилища Сунлиня, на улице немедля окружив свое сокровище. Скомкано попрощавшись и бдительно озираясь, они направились восвояси не солоно хлебавши. Молчаливая толпа китайцев, во всем послушная воле бывшего директора целлюлозно-бумажного комбината, провожала их глазами.

«Врет,» – отойдя на безопасное расстояние, убежденно бросил Эдуард.

«Врет,» – согласился с ним Андрей. – «Одного не пойму: почему он не клюнул на этого чудика? Вы видели огромную связку сфер с едой? Поменять одну девушку на кучу еды, по-моему, самая разумная вещь на свете. А китайцы не дураки.»

Позабытый на время чудик плелся позади компании, шаркая тонкими ножками в пыли.

«Китайцы не дураки,» – кивнул Никимчук. – «А мы раскрыли свои карты.»

«Может быть, Кати у них действительно нет?» – задумчиво предположил Андрей.

«Тогда где же она?» – почти выкрикнул Эдуард. Долго сдерживаемое раздражение выплеснулось, как пена из пивной кружки, оставив на донышке страх и раздражение. За последние дни и ему самому и всем окружающим стало очевидно, что отношение Эдуарда к Кате выходит далеко за рамки дружеских. Ему и самому было удивительно осознать этот факт. Куда подевались расчет, недоверие и вечные подозрения в женской корысти? Быть может, дело было в том, что здесь, в отстойнике, женщинам с него взять было просто нечего? И если Катя на него поглядывала (а в этом он был уверен), то именно на него, а не на машину, часы и визитную карточку с солидной должностью.

«Где еще она может быть?» – повторил свой вопрос уже с тихим отчаянием в голосе Эдуард Петрович.

Ответ уже бежал к ним навстречу, потряхивая лопатообразной бородой. Позади него круглозадым колобком катилась вездесущая Ганна.

Союзники.

Душераздирающие вопли и горестные бабьи причитания Никодим Савватеевич услышал издалека.

«Ох, беда,» – кольнуло в сердце, и купчина, поспешая, прибавил шагу.

«Соколик ты мой ясный, голубь ты мой сизокрылый! На что же ты меня покинул? Сгубили тебя лиходеи проклятые. Ой, сгубили!» – монотонно подвывала уже охрипшая Ганна. Видимо, сидела хохлушка здесь давно, и первый приступ горести уже миновал. Окровавленная голова Мбонго с дырой в виске размером с небольшое яблоко лежала на коленях безутешной бабы. Кости черепа были вдавлены внутрь, растрескавшись на части, мозги выступили наружу, как попкорн из ведерка, кровь уже запеклась, и Ганна с остервенением отгоняла нескольких особо настойчивых мух от лица своего сокровища. В остальном Мбонго был как будто бы совершенно цел, лишь костяшки пальцев сбиты. Мощное тело свободно раскинулось на земле, разбросав в стороны руки.

«Да не голоси ты, дура, и так тошно,» – едва отдышавшись и несколько раз истово перекрестившись при виде мертвеца, махнул Никодим рукой на бабу. Лачугу, в которой уже некоторое время держали пленницу, можно было не проверять. Дверь была распахнута настежь.

«Чего видала? Рассказывай,» – деловито приказал он хохлушке, опустив вопрос: как и почему она вообще тут оказалась?

«Ничего не видала, ничего не слыхала. Пришла, как обычно, а он тут, уже холодный,» – с новыми силами заголосила Ганна.

«Да уж,» – почесал всклокоченную бороду Никодим Савватеевич, поднялся и принялся методично осматривать все вокруг. Мбонго, надо заметить, без боя не сдался. Тут и там серая пыль свалялась в черные комочки от пролитой крови, переломанная сизая трава устилала землю. А это что такое? В пыли под ногами что-то тускло блеснуло. Порывшись толстым пальцем, купчина выудил на свет Божий массивное серебряное распятие на истертом и оборванном кожаном шнурке. Солидная вещь, тяжелая, а главное, – знамо чья. Сколько раз он видел это распятие, болтающееся на тощей шее фанатичного испанского святоши. Вот, значит, как, святой отец? Умыкнул чужое добро и глазом не моргнул? И как только пронюхал, ворон чернорясый?

«А вот силенок потягаться с ним у меня и не хватит,» – озабоченно подумал купчина. – «У него целая свора сектантов, что ему в рот заглядывает и каждое слово ловит. А у меня только амбал этот черный и был. И того теперь нету.»

Ганна, между тем, притихла, выжидательно поглядывая на Никодима Савватеевича.

«А девку, видать, уволокли,» – решилась, наконец, она подать голос.

«А то я сам не понял,» – огрызнулся Никодим, досадуя, что сбили его с мысли. Мысли же теснились и толкались у него в голове, словно выводок повизгивающих поросят с розовыми спинками у сосцов свиноматки.

«Вот оно, значит, как. Союзников искать надобно. А кого? Сунлиня боязно. Китайцев много, конечно. Отбить девку у сектантов им раз плюнуть. Вот только не видать мне её потом, как своих ушей. Ясное дело – себе оставят. А тогда и смысла с ними связываться нет. Не годится,» – решительно отбросил эту мысль он. – «А вот отщепенцев, пожалуй, и надо брать в союзники. Пошумят на него, куда ж без этого? А и пущай. Но девку свою не бросят, обязательно спасать побегут. А потом с этими лопухами и договориться можно будет на предмет взаимовыгодного сотрудничества.»

«Вставай, поспешать надо,» – решительно скомандовал Никодим бабе.

«Куда?» – всполошилась та.

«Возьмешь тачку и Вовчика, перевезете его,» – кивнул он на тело. – «Не пропадать же добру. Вон какой здоровенный лось. После него полгода можно озеро не удобрять.»

«А-а-а,» – понятливо протянула Ганна, бережно положила голову любовника на землю и поднялась, отряхивая юбки.

Уже почти добравшись до дома, старый паук, вот удача, увидел бредущих по берегу озера отщепенцев.

«На ловца и зверь бежит,» – обрадовался он и, пустившись степенной трусцой, замахал ручищами, привлекая внимание.

***

Кровь ручейком стекала из разбитой губы и терялась в купеческой бороде, словно в джунглях. Никодим Савватеевич слизнул кровь и ощупал языком ранку. Так и есть: зуб ходил ходуном, как поддатый. Ой беда! Вот ведь антихрист! И чего уж было так руками махать? А при первом знакомстве глянулся Никодиму деловым человеком. Разве что? А не приватный ли интерес у этого Эдуарда по батюшке Петровича к девке? Похоже на то. Ладно, за кровушку эту пролитую он с ним еще поквитается. А пока не до того.

Ганна – язык без костей. сидела тихой мышкой, навострив ушки и ловя каждое слово.

«Ишь, проныра, и про полюбовника своего, что неприбранным так и валяется, позабыла уже,» – неодобрительно подумалось Никодиму. – «То все ужом вокруг меня вьется, а тут хоть бы кровь утерла. Поганая баба!» Кроваво сплюнув от досады, купчина сделал то же самое – навострил уши. Отщепенцы бурно совещались в нескольких шагах от них.

«Ладно, я понимаю, почему этот жучина похитил Катю,» – мотнул головой назад Эдуард Петрович. – «Но сектантам то она зачем? Они же вроде как отринули все мирское и усиленно молятся.»

«Но жрать то и им хочется,» – невозмутимо парировал Андрей.

«Все равно нелогично. Им лучше вообще не есть, быстрее попадут туда, куда так стремятся,» – хохотнул Никита.

«Самоубивцев в рай не пускают,» – встрял Никодим Савватеевич. – «А ежели не есть, то это самоубивство и получается.»

«И без тебя знаем,» – хмуро оглянулись отщепенцы. Первая вспышка ярости с умеренным мордобоем уже миновала, можно было и поговорить.

«Откуда ты узнал про Катю?»

«Ну так, слухом земля полнится, как говорится,» – охотно вступил в беседу купец.

«Ты не юли, по делу давай. Откуда про Катю знаешь?» – сурово подступили к нему мужики.

«Вовчик – пропащая душа донес,» – не моргнув глазом, сдал сообщника старый паук.

Отщепенцы понимающе переглянулись: «Скурвился, Иуда.»

«Где они её держат?»

«Вот чего не ведаю, того не ведаю. Точно не в поселке у озера. Там шила в мешке не утаишь.»

«Они могли увести Катю куда угодно,» – тоскливо оглядела унылую равнину вокруг Лючия. Напуганный всем происходящим Руслан жался к ее ногам.

«Парамошку надо. Он их легко найдет,» – заметил Отто.

«Да где ж его взять? Дикарь ведь. Ходит, где хочет, является, когда вздумается,» – озабоченно ответил Никимчук. – «Давайте-ка для начала разделимся. Будем обходить территорию вокруг поселка. Может повезет и наткнемся на сектантов, или на Парамошку, или на следы какие. А ты, Люся, с мальчонкой здесь посиди. Вдруг кто объявится. А я с этим жуком в поселок пойду. Авось чего да узнаю. Не доверяю я ему.»

Давний враг.

Это был какой-то нескончаемый кошмар. События сменяли друг друга, словно картинки в калейдоскопе. Сначала Катя, припав глазом к щели в стене лачуги, наблюдала эпичную битву чернокожего Самсона с неутомимыми в своей фанатичности филистимлянами. Мбонго был великолепен первобытной яростью: нападавшие отскакивали от его кулаков, как теннисные мячики от ракетки, кровь из разбитых носов щедро плескала в серую пыль, хрустели сломанные кости. Девушка даже залюбовалась. Однако, к великой Катиной радости, схватку амбал проиграл. Как бы ни был силен лев, десяток гиен всегда одолеют его. Мбонго начал уставать. Нападавшие, удвоив усилия, словно свора охотничьих собак, гроздьями повисли у него на руках, опутали ноги, сдавили мощную шею. Под невыносимой тяжестью негр опустился на колени.

И только сейчас девушка заметила худого человека в потрепанной черной сутане. Длинным, крючковатым носом с хищно раздувающимися ноздрями и пристальным, немигающим взглядом он больше всего напоминал орла. Участия в схватке человек не принимал. Но Катя всей кожей, вмиг покрывшейся мурашками, почувствовала исходящую от него силу и властность. По телу пробежал озноб. Предчувствие чего-то недоброго охватило пленницу. Тревожная мысль запульсировала в голове: может быть, зря она радуется поражению своего тюремщика? Черный человек с орлиным носом приблизился к обессилевшему великану и Мбонго последним отчаянным рывком кинулся к нему, нечеловеческим усилием сумев стряхнуть с правой руки облепивших её сектантов и выбросив её вперед. Негр почти дотянулся до его шеи, даже коснулся рясы, но, сраженный ударом в висок, рухнул как подкошенный к ногам Дона Хименеса.

Катя охнула. В воцарившемся на мгновение молчании её «ох» прозвучало оглушительно громко. Настолько, что все присутствующие повернули головы в сторону лачуги. Девушка отпрянула от щели, будто ошпаренная кипятком. Как будто её могли не заметить. До Кати только сейчас дошло, что эти люди здесь из-за неё, и негра они убили именно из-за нее. Мгновение спустя дверь рывком распахнулась. Несколько мужчин ввалились в хижину, глядя на девушку опасливо, зло и настороженно, будто на гремучую змею. Они осторожно подбирались с разных сторон к вжавшейся в угол Кате, пока один из них, не подходя вплотную, не накинул ей на шею смотанную из тряпок петлю и не выволок задыхающуюся пленницу наружу. Катя растянулась на земле, изо всех сил пытаясь пальцами ослабить узел на шее, ткнулась носом в пыль и сверкнула голубенькими трусиками. Только что отчаянно боровшаяся со здоровенным негром толпа при виде девушки пугливо отпрянула прочь и начала истово креститься. Лишь Дон Хименес, не отступивший ни на шаг, презрительно плюнул на беззащитно извивающуюся в пыли полуголую ведьму.

Осмелев, сектанты накинули на Катину голову пыльный покров, спеленали по рукам и ногам, как сосиску в тесте и, не церемонясь, куда-то поволокли. Она брыкалась, кричала, колотила кого-то пятками, но добилась только того, что под пыльный мешок на голове всунулась сильная мужская рука и впихнула ей в рот моток тряпья. Чувствуя полное свое бессилие Катя, наконец, беззвучно зарыдала.

Громадная куча мусора высилась неподалеку от того места, где её небрежно бросили на землю. Одна радость – мешок слегка соскочил, обнажив нижнюю половину лица, и теперь, до боли скосив глаза к переносице, Катя могла видеть хоть что-нибудь. Мусор был до смешного разномастный: обломки мебели, совершенно целая деревянная скамейка, высохшие добела, гладкие, похожие на кости животных, стволы деревьев и ветки, даже, кажется, почерневшая, старая, деревянная железнодорожная шпала, каких уже давно не увидишь на современных железных дорогах, высилась в центре, густо присыпанная внизу ломкими, сизыми листьями местной травы.

Горбоносый священник в черной сутане вдохновленно толкал речь. Девушка не понимала ни слова, но клокотавшая в его голосе ярость пугала, словно разъяренный носорог. Судя по раскатистому рычанию, язык был испанским или португальским. «Да это же сектанты,» – запоздало сообразила Катя. – «А этот их длинноносый главарь – испанский священник. От меня то им что надо? Хотят обратить в свою веру? Так я запросто. И покреститься могу, и ислам принять, и иудаизм. Слава Богу, я не мужик, обрезание делать не надо. Мне пофигу. Любой каприз, только отпустите меня. Что за варварские методы привлечения клиентов? А негра вообще убили.» Почему-то сейчас девушка испытывала даже сочувствие к своему бывшему молчаливому тюремщику.

Священник, между тем, разошелся. Речь его, словно бурлящий водопад, с каждой минутой набирала обороты. Он брызгал слюной и обличающе тыкал острым пальцем в Катину сторону, накачивая толпу ненавистью и жаждой крови, словно ушлый бахчевод мочевиной арбуз. Люди зверели на глазах, превращаясь в бездумную, легко управляемую толпу. Взгляды их затуманивались, будто заиндевевшие на морозе окна, лица кривились и искажались, замирая непроницаемыми злобными масками, тела истерически дергались, а кулаки непроизвольно сжимались. Да, святоша был мастером своего дела. Он уже почти кричал, коротко и хрипло, будто каркающий ворон. Толпа дружно отвечала яростными воплями. В какой-то момент ошеломленную Катю снова грубо подхватили, пребольно швырнули спиной на что-то твердое, споро примотали, заведя назад немедленно заломившие в плечах руки и, наконец, сдернули ненавистный мешок с головы.

Растрепанная, ничего не понимающая Катя обнаружила себя аккурат посреди кучи мусора, крепко прикрученной к той самой деревянной шпале, глубоко вкопанной в землю. Вокруг бесновалась толпа, выплевывая ей в лицо ругательства на незнакомых языках. Как языки костра, она подбиралась к девушке то с одной, то с другой стороны, то в страхе пятилась назад, пока, наконец, не осмелела и не ущипнула Катю за плечо, оторвав клочок ткани её одеяния. Мгновение спустя толпа накинулась на девушку со всех сторон, жадно потянула, потащила, разрывая на части. И только гневный окрик испанского инквизитора заставил её отринуть, бросив желанную добычу. Многострадальная ночнушка моментально была разодрана в клочья, свисая обрывками ткани с веревок.

«Ведьма!» – отчетливо проскрипел старческий голос на русском.

«О Господи, да ведь это и не мусор вовсе! Это костер! Костер!» – внезапно дошло до Кати. Осознав чудовищную истину, пленница задергалась, забилась, словно рыбешка в садке, вытащенном на берег, веревки впились в тело. Но она не чувствовала боли, вообще ничего не чувствовала, кроме затопившего её с головы до пяток животного ужаса. Катя мычала, давясь кляпом во рту, не замечая, что описалась, и горячие струйки мочи стекают по ногам. Одна радость – размочаленный кляп вывалился и, глубоко вдохнув, девушка заорала во все горло: «А-а-а! Помогите!»

Её отчаянные вопли словно подстегнули толпу. Та вновь заволновалась, вплотную подступив к костру. Откуда-то из-за спин сектантов появилась грузная старуха и торжественно прошествовала вперед, неся в руках, обмотанных тряпками, глиняный горшок. Толпа притихла, предвкушая невиданное зрелище. Катя, замерев, тоже никак не могла отвести от него глаз. Старуха опустилась на колени, накрошила в горшок обломков сизой травы и сосредоточенно принялась раздувать угли. Сектанты, затаив дыхание, следили за каждым её движением. Дружный выдох облегчения пронесся по плотным рядам, когда из горшка робко выглянул язычок пламени, высветив морщинистое лицо. Все также молча и неспешно старуха потыкала в горшок палкой, туго обмотанной тряпьем. Самодельный факел вспыхнул.

Падре Хименес взял факел, победно поднял его над головой и повернулся лицом к ведьме. Толпа взвыла. Его хищное лицо ничего не выражало, лишь черные глаза горели безумием. Катя завизжала. Нарочито медленно священник сделал несколько шагов и опустил факел в кучу листьев. Сухие и ломкие, они бодро затрещали, пожираемые огнем. Еще минута или две и огонь доберется до Катиных ног, ласково лизнет, согревая, опалит волоски на коже, а потом безжалостно вцепится алыми клешнями и будет обугливать кожу, мясо, кости. Совершенно некстати Кате вспомнились бесчисленные поездки на шашлыки во время романа с Аланом. Как подрумянивалось мясо на шампурах, распространяя дивный аромат, истекая жирком и покрываясь вкуснейшей корочкой. Очень скоро корочкой покроются её ноги, и аромат будет не менее вкусным. Чем она хуже свиньи, в конце концов?

«Да за что, Господи? Что я Вам сделала? Умоляю, не надо! Не надо!»

Но даже если бы Катя не просто выла, теряя человеческий облик, а пела «Марсельезу», танцевала у шеста или произносила Нагорную проповедь, Дон Хименес уже и сам не мог бы остановить происходящего и лишить кровожадную толпу долгожданного зрелища. Только Господь и был способен на это. Ну, или еще один персонаж.

Парамошка появился словно из-под земли. Просто возник неслышной тенью рядом со святым отцом, непочтительно ухватил его сзади за волосы и, стукнув по ногам, заставил опуститься на колени. Острый обломок кости, служивший ему в отстойнике ножом, без труда проколол кожу и вонзился в жилистую шею Дона Хименеса.

«Дьявол,» – только и успел прохрипеть тот, прежде, чем его шея разошлась пополам, словно треснувшая льдина. Где-то внутри булькнуло, и из трещины ручьем хлынула горячая кровь. По-прежнему придерживая одной рукой голову осевшего кулем священника за волосы, другую руку Парамошка подставил под горячую струю и с наслаждением облизал кровь врага с пальцев. Как давно он мечтал это сделать! Убить человека, уничтожившего весь его мир. Вскинув руку с окровавленным ножом вверх, индеец издал дикий победный вопль. Охнувшая в который уже раз за сегодняшний день толпа сектантов в ужасе замерла и отпрянула назад, позабыв даже о вопящей и безуспешно пытающейся подобрать ноги повыше ведьме.

Дикарь был страшен: дьявольская улыбка окровавленных губ и выражение превосходства на окаймленном длинными черными патлами лице вселяли ужас, почти голое, поджарое, мускулистое тело наводило на мысль скорее о диком животном, чем о человеке. Безжизненное тело священника с почти отрезанной головой черной ветошью лежало у его ног, заливая кровью мгновенно каменеющую пыль. Одинокий огонек добрался до потертой сутаны Дона Хименеса и попробовал её на вкус. Лакомство оказалось годным. Огонек откусил ещё кусочек, набрался сил и уже не раздумывая стал пожирать ткань, непристойно обнажая худые, буйно поросшие жестким, черным волосом ноги.

Но и рабы Божьи в кровожадности дьяволу ничем не уступали. Толпа угрюмых, настороженных и полных решимости сектантов, подобравшись, словно единый организм, потихоньку, в полном молчании обступала индейца. Не дожидаясь атаки, Парамошка напал первым.

***

«Ну слава тебе, Господи, отмерла,» – с удовлетворением сказал Никимчук, глядя на зашедшуюся в рыданиях Катю. – «Так-то оно лучше. Бабам – им завсегда надо свое горе выплакать, сразу легче становится. И не мешайте ей. Пусть навоется всласть, сколько душа требует. А то я уж переживать начал. Сидела, как истукан каменный.»

Эдуард Петрович покивал, полностью соглашаясь с сей глубокомысленной народной мудростью. Уже отмытая в озере и одетая, Катерина рыдала, уткнувшись в его грудь. Хотя женских истерик Эдуард терпеть не мог, оказаться её жилеткой для слез было даже лестно. Нежность накатила на него и застряла комом в горле, так что ни сглотнуть, ни слова сказать. А сказать Кате ему хотелось многое, хотелось ласково гладить её запушившиеся, чисто вымытые волосы, целовать в висок, едва касаясь сухими губами, шептать на ушко бессмысленные нежности. Но руки вдруг словно одеревенели и перестали слушаться, а слова разбежались из головы шустрыми тараканами. Поэтому Эдуард Петрович лишь неловко поглаживал девушку по спине. Притихший Руслан сидел рядом и испуганно смотрел на мать.

Катерина пребывала в состоянии ступора много часов. И тогда, когда её отвязывали от шпалы, затоптав и раскидав загорающийся костер, пока озверевшее стадо агнцев Божьих убивало Парамошку. И все то время, пока они бежали с места побоища со всех ног. Ноги то Катя переставляла сама, но уж больно медленно, поэтому пришлось подхватить её с обеих сторон под руки и тащить силой. И долгие часы, которые она провела, безучастно сидя на земле в лагере. Поднесли воды – выпила, дали ягод – пожевала, послушно позволила себя вымыть и одеть. И вот, наконец, словно плотину прорвало. Вдоволь нарыдавшись, Катя, тихонько всхлипывая, уснула все там же – на плече Эдуарда.

Пока девушка пребывала в оцепенении, отщепенцы думали и решали стоит ли им покинуть насиженное место и спрятаться хотя бы на время. Судили, рядили и постановили не дергаться. Суровый испанский инквизитор – идейный вдохновитель охоты на ведьм – мертв, а без него сектанты, будто стадо овец без пастуха, разбредутся в разные стороны. Они были страшны лишь все вместе, скрепленные его фанатизмом, словно цементом. Судя по тому, что до сих пор отщепенцев никто не побеспокоил, угадали они верно.

Дом.

«Пусть от сектантов мы худо-бедно отмахались, хотя и не наверняка, но надо быть настороже. Не ровен час, Никодим – хитрый паук вновь какую каверзу придумает. Он от Катерины просто так не отступится, вон круги нарезает вокруг нас, ровно акула. Выждет, помудрит, да и сделает пакость,» – рассуждал Никимчук спустя несколько дней после происшествия. – «И китайцам мы подставились по всем статьям: и чудика этого показали, да и про Катеринины способности Сунлинь мог догадаться. Вот так то, ребятушки. Обложили нас со всех сторон, как волков. А когда придут за нами – так это лишь вопрос времени. Не одни, так другие явятся. Так я мыслю.»

Размышления были невеселыми.

«Авось прорвемся. Может и пронесет,» – неуверенно предположил Андрей.

«Да нет, Иван Петрович прав. В покое нас не оставят. Катя всегда будет под ударом. Да и не жизнь это. Валить отсюда надо,» – решительно заявил Эдуард.

«Да как валить-то? Кабы можно было, все уже давно разбежались бы.»

«Я разговаривал с Маалом. Ну насколько смог. И если я правильно понял, то человек предположительно отсюда попал в его мир.»

Услышав свое имя, Маал подобрался и подсел поближе.

«Не может быть!»

«Как это?»

«Вроде он просто вывалился из тумана, в котором все мы оказывались перед тем, как попасть сюда. Я далеко не все понимаю, что он говорит.»

«Воронка из времени Маала почему-то всегда появляется в одном и том же месте, а, значит, у нас есть шанс.»

«Шанс? Ты помнишь ту круговерть на холме? Это же торнадо. Как можно туда соваться? Верная смерть. Уж лучше тут.»

«А я бы попробовал. Предпочту быстро сдохнуть в попытке выбраться, чем гнить здесь годами,» – Эдуард сам дивился своей невесть откуда взявшейся решительности.

«Ну почему гнить? Живем же как-то? Устроились,» – миролюбиво заметил Отто.

«Прямо как в том анекдоте: «Братцы, мы в жопе. Надо выбираться! А зачем? Мы тут обои поклеили и интернет провели,» – усмехнулся Эдуард.

«Чего провели?»

«Не важно, не заморачивайтесь.»

«Это не жизнь. Я бы рискнула,» – подняла голову Катерина.

«И сыном рискнула бы? Ты просто не видела, что там творилось.»

«Да,» – упрямо повторила девушка. – «Я хочу рискнуть, и в первую очередь из-за него. Я не хочу, чтобы Руслан провел всю свою жизнь здесь. Где угодно лучше, чем здесь.»

Лючия укоризненно покачала головой. Разговор этот возникал и затухал по нескольку раз в день, словно догорающий костер, в который периодически подбрасывали дров. Поселенцам не хватало лишь хорошего пинка, чтобы решиться окончательно. Им послужило появление незваного, но вполне ожидаемого гостя – Никодима Савватеевича. Хитрый лис явился не один, а в сопровождении нового протеже – Вовчика. Несмотря на напускную браваду, новую одежду и лихо зачесанные на макушку остатки шевелюры чувствовал себя Иудушка, в отличии от своего патрона, явно не в своей тарелке, елозя глазами, словно скользкий гриб по тарелке.

Никодим Савватеевич уже устал от нерешительности своих будущих компаньонов. Дело то верное, а они всё тянут кота за хвост. Уж могли бы и развернуться. Девку поселить у него под присмотром, конечно, и делить барыши.

Но начал шутя, как с закадычными друзьями: «Чур, за спрос не бьют в нос! Как здоровьице, Катерина, уж простите покорнейше, не знаю, как Вас по батюшке? А как мое давешнее предложеньице? Обсудим?»

Видя насупленные лица, мало склонные к торгу, Никодим перешел сразу к сладенькому: «А наварчик то можно по-всякому поделить. Внакладе не останетесь. Гарантирую.»

«И вот с этим типом что делать?» – словно продолжая все тот же многодневный разговор, задумчиво сказал Эдуард. – «Сколько раз мы уже говорили: не интересует нас его предложение. А ему хоть кол на голове теши. Может так понятней будет?»

С этими словами он подошел вплотную и, коротко размахнувшись, сунул купчине кулак прямо в нос. Столь неожиданное и болезненное окончание толком и не начавшихся переговоров изумило Никодима Савватеевича до крайности. Слезы невольно брызнули у него из глаз, из разбитого носа, просочившись сквозь пальцы, бодро закапала кровь. Отступив назад, он наткнулся на топтавшегося за спиной Вовчика. Тот попытался поддержать патрона, но разница в весовых категориях была столь велика, что придавленный к земле громоздкой купеческой тушей, горячо пожалел о своем опрометчивом решении.

«Шел бы ты, Никодим, лесом. Не будет у нас с тобой сделок.»

«А это мы еще посмотрим. Как одежа новая понадобится, посуда, али еще что, так приползете как миленькие. Кроме, как ко мне, деваться здесь некуда. Тогда и поговорим,» – зло сплюнул кровь купец, разом растеряв свою приветливость. – «Со мной ссориться себе дороже, как в колодец плевать.»

Пока паук уползал восвояси, в лагере царило молчание.

«Он прав, к сожалению. Не стоило ударять его. Это неблагоразумно,» – Отто выглядел не на шутку озабоченным.

«Не нужно нам больше его барахло. Уйдем отсюда,» – запальчиво пообещал Андрей.

«Это все фантазии, молодой человек. Никуда мы не денемся. Да и куда уходить? Если бы домой – это одно дело, хоть там и война. А неизвестно куда – совсем другое. Надо быть практичнее, ценить то, что имеешь,» – мягко заметил Отто.

***

Ощущение катастрофы витало в воздухе, как запах жженого чеснока на маленькой кухне. Началось с того, что Отто решил остаться. Непреклонно отметая все аргументы «за», он твердо держался принципа «лучше синица в руке, чем журавль в небе». Для Никимчука это был удар под дых. Поначалу он кипятился, словно попыхивающий самовар, и горячась, пытался образумить друга. Потом, утратив надежду, как-то разом осунулся, потерял свою молодцеватую стать и озорной блеск в глазах. Старики, проведшие столько лет вместе и почти сроднившиеся за это время, трогательно прощались, тряся седыми головами и старательно пряча слезы. И ни один из них не мог отступиться от того, что считал верным.

Прощание это оставило столь тягостное впечатление, что в путь тронулись с тяжелым сердцем и ощущением, будто совершают какую-то непоправимую глупость. Порой на протяжении многодневного перехода казалось, что лишь упрямство заставляет всех переставлять ноги. Круговерть над холмом заметили издалека. Движение обычно неподвижного, словно стоячее болото, воздуха ощущалось даже здесь – в нескольких километрах от цели. Большую часть времени застывшие, словно были нарисованы на холсте умелым художником, облака нехотя дернулись, как трогающийся железнодорожный состав, и сначала медленно, а потом все ускоряясь, поплыли к воронке торнадо. Длинные, узкие листья сизой травы шуршали на ветру, как мнущаяся бумага. Молнии выстреливали в разные стороны, разрывая небо на части. Зрелище было устрашающим. Катя дрогнула. Решимость её вильнула хвостом и замерла, словно голодная лисица перед ежом: и хочется, и колется.

Одно было очевидно – они опоздали, придется ждать следующей аномалии. Эту новость все восприняли с плохо скрываемым облегчением. План был прост: при первых признаках формирования следующей воронки нужно было оказаться на вершине холма в центре бури. Эдуард полагал, что, как и у всякого порядочного торнадо, у аномалии есть зона затишья в центре – «глаз» бури. А что будет дальше – одному Богу известно.

***

Катя дико кричала, не помня себя от ужаса. Она ничего не видела и не слышала вокруг, кроме воя ветра. И чувствовала лишь крепко сжимающие её талию ноги сына и также изо всех сил прижимала его к себе. Тучи серой пыли, взбаламученные ветром, мгновенно забили ей рот и нос, залепили глаза и уши. Катю несло, крутило, ветрело и швыряло из стороны в сторону, словно на американских горках. И в какой-то момент произошло неизбежное – непреодолимая сила оторвала от нее Руслана и воровски утащила прочь. Катерина взвыла и снова открыла рот. Просачивающаяся даже сквозь плотно сжатые зубы пыль немедленно набилась в носоглотку так, что теперь девушка и вовсе не могла дышать. Продлись эта пытка минутой дольше, она умерла бы от удушья. Но в этот момент Катю последний раз тряхнуло, перевернуло и со всего размаха шмякнуло в воду.

Уровень воды оказался не выше колен, но глубже ноги тонули в чем-то мягком, склизком и вонючем. Катерина вскочила, выплюнула мутную жижу, набившуюся в рот вслед за пылью (неизвестно, что было хуже), и завертелась по сторонам: «Руслан! Руслан!» Вокруг было болото: буро-зеленое, с чахлыми кривыми деревцами на пригорках, сочащееся гнилью и вонью, будто протухший кусок мяса. Ядовитые испарения стояли в воздухе плотным облаком, делая его осязаемым. Что-то с шумом плюхнулось в воду у девушки за спиной. Увязая в иле, она опрометью бросилась туда, откуда лениво расходились бурые круги. Лихорадочно пошарив руками в воде, Катя ухватила и вытащила на свет . . . ногу: босую, в протертом до дыр черном носке, в неизвестно как удерживающейся штанине синих джинсов, сочащуюся кровью, вырванную, словно листок из блокнота. В шоке выронив свою находку обратно в воду, девушка никак не могла сообразить чья она. Точно не Руслана. Это была нога взрослого мужчины.

За спиной взвизгнули. Лючия, перемазанная болотной тиной сверху донизу, зажимала двумя руками рот, расширенными от ужаса глазами провожая плюхнувшуюся обратно в болото Катину чудовищную находку. Мгновение спустя она ринулась к месту падения и снова извлекла страшный трофей.

«Не Андрей, не Андрей,» – зашептала Лючия, попутно вознося на итальянском хвалу всем святым, каких знала.

«Действительно, это не Андрей,» – начала соображать Катя. – «Он был в брюках, и Эдуард тоже, в костюме. Черт! Это же …»

«Никита,» – выдохнули девушки одновременно, стоя по колено в воде и постепенно все глубже увязая в иле посреди бескрайнего болота с оторванной ногой наперевес. Первой опомнилась Катерина. Ужас снова навалился на нее, подобно падающей на плечи огромной океанской волне. Истошно вопя имя сына, она хаотично задергалась, бросаясь в разные стороны и, наверное, сошла бы с ума, если бы вскоре не услышала его отчаянный рев.

Их разбросало совсем недалеко, всего то в радиусе ста метров друг от друга. К счастью, никто не потерял сознания и не утонул в болоте. Отделались парочкой, скорее всего, сломанных ребер и ушибами. Даже Маал был цел, хотя и имел вид донельзя несчастный. Собравшись на относительно сухом пригорке, компания молча смотрела на принесенную Лючией и бережно положенную рядом ногу.

«Он ведь не может быть жив, правда?»

«Конечно нет. Если не умер от болевого шока, то от кровопотери. Или утонул. Надеюсь только, что это произошло мгновенно.»

«Надо его найти,» – неуверенно предложила Катя, тоскливо озирая унылые окрестности. Её подташнивало: то ли от сотрясения мозга, то ли от вида кровавых человеческих ошметков.

«Где? Он сейчас, наверное, на дне. Всплывет чуть позже. Если вообще всплывет. Может быть, все остальное вообще осталось с другой стороны.»

«А что мы будет делать с … этим?»

Ответить никто не взялся.

Небольшой бугор, поросший кривыми соснами с порыжевшей хвоей и утыканный колючими низкорослыми кустами, внезапно пришел в движение. Сосны заходили ходуном, затрясли ветвями, на земле захрустел многолетний слой прелых шишек, словно через бурелом пробирался огромный неповоротливый зверь. Компания путешественников сгрудилась у самой кромки воды, настороженно всматриваясь в заросли. Минуту спустя сосновые лапы разошлись, и показалась сопящая туша, выползшая из-под них на четвереньках. Совершенно очумевший, будто его прокрутили в центрифуге стиральной машины на максимальной скорости, с безумными глазами и запутавшейся во всклокоченной бороде травой, расхристанный, словно юродивый на паперти, Никодим в изнеможении привалился к коряге. Болотная тина зелеными соплями стекала по его некогда роскошному, расшитому восточному халату, который он с полным на то основанием считал удобнейшим облачением для солидного мужчины с чувством собственного достоинства.

«Вот те раз! А ты как тут оказался?»

«Да, как и Вы, знамо, через круговерть. Вот страху то натерпелся,» – ответил начисто растерявший купеческую спесь Никодим Савватеевич. – «Удержать хотел от смертоубийства. Ведь пропали бы ни за что, на про что. Не успел маленько. И как только жив остался?»

«Батюшки,» – отпрянул он, заметив, наконец, оторванную ногу, и размашисто перекрестился, встревоженно переводя взгляд с одного на другого. – «Это кто ж? А, понятно. Куда ж нас занесло, а, православные? Местечко то гиблое. Того и гляди лихорадку болотную подхватим.»

«Раньше надо было о здоровье думать,» – усмехнулся Никимчук. – «Это родина Маала. Ну, мы так полагаем, по крайней мере.»

Взгляды путешественников устремились к лежащему на земле Маалу. Вид у юноши был пренесчастный, словно у кота, талантливо изображающего голодный обморок. Эдуард уже привычно приступил к расспросам: «Маал, это твой мир? Ты уверен? Ты не говорил про болото.»

Приподнявшись на локте, тот укоризненно и жалостливо посмотрел на Эдуарда, словно все тот же кот, уже полчаса изображающий голодный обморок, а на бедственное положение которого все еще не обратили внимания злые хозяева. Протянув тонкую, дрожащую руку, он произнес только одно слово: «Дом.»

Люди послушно, будто собаки по команде, повернули головы в указанном направлении. Там, на горизонте, колеблясь в зыбком болотном мареве и слегка покачиваясь из стороны в сторону, высился гигантский рожок мороженого.

Болото.

«Дом? Это твой дом?» – посыпались вопросы со всех сторон.

«Да это просто гора какая – то.»

«Пирамида перевернутая.»

«Небоскреб.»

«Ну и громадина!»

Маалу было не до дискуссий. Остатки защитного геля, которым он обработал кожу перед тем, как их затянуло в воронку, кажется, не пережили купания в болоте. И теперь ничто не мешало ядовитой, пропитанной болотными испарениями атмосфере щекотать его нежные ноздри, пощипывать голую кожу на макушке, покалывать тонкими иголочками кисти рук. Маал был в ужасе. Он берег каждую каплю бесценного геля, украдкой от спутников втирая его в кожу. Не делиться же было с этими примитивными людьми, да и не хватило бы его на всех. Теперь все пропало. Ему не добраться живым до Дома. Болото сожжет его до костей. Дискуссия, между тем, только разгоралась.

«Как далеко эта штука?»

«Километров десять, может быть.»

«Десять километров по болоту – не шутка.»

«Что нам десять километров? Мы все равно уже грязные, как кикиморы болотные,» – мрачно пошутил Андрей.

«Что это за дом такой? Сколько народу там может жить?»

«Почему форма такая странная – неустойчивая? Как он на земле то держится, не падает?»

«Маал, ты знаешь дорогу через болото? Оно глубокое?» – затормошили только что мученически прикрывшего глаза юношу за плечо. Маал отрицательно покачал головой.

«Тут водятся какие-нибудь животные? Ты хоть что-нибудь знаешь?» – дергали его эти злые шумные люди, не давая умереть спокойно. Более того, немного погодя они бесцеремонно подхватили его под руки, сунули в руки корявую, занозистую палку и подтолкнули стоически держащегося Маала к воде: «Пойдем.» И юноша пошагал. Пошагал, как миленький. Шаг, второй, третий. И вот он уже бредет в цепочке, тяжело опираясь на палку и с каждым шагом все больше увязая в иле. Как он угодил в этот переплет? И винить некого, кроме самого себя. Проклятое любопытство, до чего оно его довело! Добраться бы только до Дома. Там его вылечат, приведут в порядок. И он больше никогда-никогда не высунет оттуда носа. Ни за что на свете.

Охватившее его спутников оживление сошло на нет, когда они друг за другом покидали сухой пригорок, старательно отводя глаза от остающейся там Никитиной ноги. Ну не нести же её с собой? А хоронить негде, болото ведь кругом. Да и некогда. Нетерпение гнало людей вперед, не хуже кнута. Иван Петрович шел первым, тщательно ощупывая палкой дно перед каждым шагом. Руслана тащили на закорках по очереди. До следующего относительно сухого пригорка метрах в двухстах от первого добрались без приключений и, выбравшись из воды, дружно уставились на голые ноги Лючии.

Подвязавшая свою тяжелую, длинную, темно-синюю юбку выше колен для удобства передвижения по болоту, она никак не выражала своего беспокойства, хотя ниже колен её ноги были густо облеплены маленькими скользкими существами. Длиной не более пяти сантиметров, грязно-серого цвета с красными прожилками, они напоминали головастиков вытянутой формой тела с круглой головой или маленьких рыбок из-за отчетливо заметных небольших плавников.

«Люся, спокойно. Не волнуйся, садись-ка сюда,» – успокаивающе обхватил её за плечи Андрей. Почувствовав неладное и ничуть не будучи обманутой его фальшиво-участливым тоном, Лючия посмотрела по сторонам, оглянулась назад и, наконец, опустила глаза вниз. Её визг мог бы дать фору хору кастратов. А чего вы ожидали от итальянки?

«Люся, Люся, не прыгай. Сейчас мы их оторвем. Дай-ка я,» – пытался угомонить подругу Андрей.

«Ишь ты, как присосался,» – не без труда оторвал одну из маленьких тварей он. Место укуса имело вид интенсивно красного пятна размером с копеечную монетку с десятком маленьких дырочек, из него тихонько сочилась кровь. Существо не имело глаз, на его маленькой голове присутствовал только жадно пульсирующий, огромный рот.

«Навроде пиявок твари – кровь сосут,» – отодрав головастика от своей лодыжки и раздавив того пальцами без малейшей брезгливости, прокомментировал Никодим. Сочно чмокнув, головастик брызнул ошметками во все стороны. – «И не больно вовсе. Даже не чувствуешь его, подлеца.»

«Видимо, выделяют при укусе анальгетик. Лишь бы только отравы какой не впрыскивали заодно. Все внимательно осмотрите себя и друг друга.»

Вся компания принялась лихорадочно задирать штанины и ощупывать свои ноги. Но кроме Лючии и купца в широких восточных шароварах никто не пострадал. Видимо, головастики не могли забраться в узкие штанины или прокусить плотную ткань. Но, на всякий случай, решено было отныне заправлять брючины в носки. Но что было делать с Лючией в юбке? Её ноги ниже колен были покрыты маленькими, круглыми, красными ранками, словно о них тушили зажженные сигареты. Бурный, словно проснувшийся гейзер, всплеск эмоций первых минут сменился горестными причитаниями итальянки над утраченной красотой.

В свое время восемнадцатилетняя Лючия дрожала от страха и восхищения собственной дерзостью, надевая юбку, чуть приоткрывающую её изящные щиколотки. Но дальше дело не пошло. Правила приличия, прочно вбитые в её красивую головку в детстве, остались с Лючией навсегда. Голые колени, полуобнаженная грудь или, Боже упаси, брюки – были совершенно немыслимы для приличной замужней женщины. То, что происходило сейчас, иначе, как кощунством и назвать было нельзя. Закусив губу, полными слез глазами Лючия наблюдала, как Андрей решительно кромсает её синюю юбку, оставляя от нее лишь куцый обрывок длиной выше колен. Полученный внушительный кусок ткани (а в начале двадцатого века ткани на женские юбки не жалели), Андрей разрезал пополам, предварительно отделив две длинные полоски. Плотно обмотав стройные ножки Лючии так, чтобы не осталось ни малейшего обнаженного кусочка кожи, он закрепил свое творение полосками ткани. Теперь можно было двигаться дальше.

Выползая каждые 200-300 метров на выступающие, будто гнойные прыщи, из воды бугры, путники медленно продвигались вперед. Казалось, болото будто загустевает с каждым шагом, словно остывающий кисель. Густое, бурое месиво из гниющей растительности и веток перемежалось корягами и стволами невесть когда погибших деревьев. Их приходилось перелезать, рискуя напороться на торчащий сук, или обходить, петляя, как зайцы, путающие следы. Порой в глубине болота что-то всхлипывало, булькало и с протяжным стоном вырывалось наружу. Круги на воде быстро затухали, и вновь воцарялась тоскливая безмятежность.

Когда обессиленные путники выбрались на очередной бугор, уже смеркалось. Идти дальше не имело смысла. Нужно было устраиваться на ночь. Никодим, не обращая ни на кого внимания, завернулся в халат и шумно захрапел. На горизонте медленно расползалось кровавое пятно, зловеще окрашивая низкие облака. Луна вынырнула из-за них – огромная, яркая, пугающе-алая и повисла в небе. Читать при таком освещении было бы затруднительно, все-таки не белые ночи, но и о непроглядной темени речи не шло.

«Она же не должна быть такой? Или это какое-то суперлуние?» – встревоженно спросила Катя, разглядывая шар в небе.

«Не должна. Может быть, здесь с Луной что-нибудь случилось?»

«Например? Она перемазалась красной акварелью и слегка падает на Землю?»

«Если и правда падает, то нам всем конец. Зря мы сюда припёрлись,» – вполне оптимистично заметил Андрей.

«Возможно это просто из-за загрязнения воздуха такой цвет. Ну пыль или пепел вулканический.»

«А какой тут вообще год? Ведь для всех нас это будущее, так?» – спросил Иван Петрович.

«Однозначно. Если, конечно, этот «Дом» не комсомольская стройка, вроде БАМа или Днепрогэса.»

«А болото, ровно как в прошлом. Только безжизненное какое-то – ни пичужка не крикнет, ни лягушка. Тишина жутью аж до костей пробирает. Кое-что все же не меняется,» – заметил Никимчук.

«Меняется, Иван Петрович. Похоже раньше здесь был лес и, пожалуй, даже тайга. Сосен корявых на пригорках много,» – пояснил свою мысль Эдуард.

«Может и так, может и так,» – покладисто согласился Никимчук.

«Надеюсь, нам просто не повезло, поэтому мы и угодили в болото. А в других местах цветут яблони и порхают бабочки.»

«Хорошо бы, но едва ли, Катюша,» – скептически отозвался Эдуард. – «Скажи, если бы вокруг цвели яблони, стала бы ты прятаться в этакой махине? Сдаётся мне, они не от хорошей жизни соорудили свой «Дом».

«Никак не пойму, что это там вдали? Вроде даже шевелится. Посмотрите,» – неожиданно сменил тему Андрей.

Но как не вглядывались путники, толком ничего рассмотреть не смогли. Слишком далеко.

«Маал, проснись! Здесь водится что-нибудь большое и страшное?» – безуспешно затормошили они отключившегося юношу. Невооруженным глазом было видно, что бедолаге становится все хуже: его смуглая кожа расцвела алыми пятнами, казалось, будто кожу разъедала кислота, оставляя кровоточащие раны, глаза закатились, кожа была липкой и холодной. Вскоре он и вовсе потерял сознание. Только по хриплому и прерывистому дыханию было понятно, что Маал жив.

«Что с ним?»

«Кто ж знает? А вот идти он завтра вряд ли сможет, придется тащить,» – подытожил импровизированный медосмотр Никимчук. – «И поскорее, пока не помер. Думается мне, он – наш туда пропуск. Да и жалко, ежели помрет, ведь до дома совсем маленько осталось.»

Ночь прошла без происшествий. Но к утру Маалу лучше не стало. Он был жив, со свистом и хрипами выпуская из легких воздух, но и только. За неимением носилок и возможности их соорудить из подручных средств, Маала по очереди волокли на спине, будто мешок с костями, что, конечно, сильно тормозило продвижение. Каким бы щуплым и низкорослым не был юноша, его безвольное тело, так и норовившее соскользнуть с плеча, казалось, тяжелело в разы с каждым шагом. Пару раз он даже приходил в себя, но снова вскоре терял сознание. К вечеру алыми, отчаянно чешущимися пятнами покрылись все.

***

«Черт возьми, что это такое?» – в растерянности взирали спутники на лежащий примерно в трехстах метрах впереди гигантский, высотой с двухэтажный дом, шланг от пылесоса. Частично погруженный в болото, тот непрерывно вибрировал, по его серебристой поверхности пробегали волны, словно по чешуйчатому телу ползущей змеи. Двигался шланг тоже как рептилия, медленно и плавно перемещая гибкое тело из стороны в сторону.

«Маал? А, снова отключился,» – безнадежно махнул рукой на юношу Никимчук.

Шланг тянулся, похоже, до самого «Дома», который угрожающей громадой нависал над путешественниками так, что становилось страшно даже поднять глаза к небу. Вынеся после недолгих раздумий вердикт: «Да хрен его знает», решили идти дальше вдоль него, понадеявшись на то, что своими перемещениями шланг растолкал в стороны коряги и притопленные стволы деревьев, и брести по болоту будет легче.

Никодим первым добрался до мерно гудящей наподобие пчелиного улья трубы и, почтительно крякнув, уважительно похлопал серебристо-ячеистую поверхность: «Экий механизм знатный.» По ладони словно ударило электрическим током. Толстые сосиски купеческих пальцев дрогнули и намертво прилипли. В недоумении подергав рукой, Никодим нахмурился и, не подумав, второпях, совершил роковую ошибку – уперся в стенку шланга другой рукой, пытаясь освободить увязнувшую. Руки начали погружаться вглубь стенки, будто растворяясь в ней. Никодиму казалось, словно он сунул их в костер, и те обугливаются слой за слоем: кожа, мясо, кости. Купчина открыл рот и заорал благим матом.

Агония продолжалась бесконечно долго. Ни одна попытка освободить руки не увенчалась успехом. В какой-то момент Господь смилостивился над Никодимом, и тот лишился чувств от боли, обвиснув бесформенным кулем. Руки, втянутые в стену шланга уже наполовину, держали обмякшее тело на весу. Лючия удерживала голову несчастного. Но когда обширное купеческое брюхо соприкоснулось с поверхностью шланга, Никодим пришел в себя и завопил, как пожарная сирена.

Нечеловеческий этот вопль привел в чувство даже Маала. Ужас, плеснувшийся в его глазах при виде близости щупальца, придал юноше сил: «Нет. Нет. Назад. Не подходите.»

«Он прав. Отходим. Отходим, я сказал. Мы ничего не можем сделать,» – сказал Никимчук. Пытавшиеся до этого тянуть Никодима, будто репку из земли, путешественники в нерешительности отступили. Дергаясь, словно пришпиленная булавкой бабочка, Никодим был без остатка поглощен оболочкой щупальца, как кусок сахара горячим чаем. Остатки цветастого халата упали в болотную жижу.

Спешно ретировавшись на безопасное расстояние, спутники насели на Маала: «Что это за штука? Почему ты нас о ней не предупредил?» Кричали хором и вразнобой, по-русски, по-английски и по-итальянски. Маал сжался в комок и закрыл голову руками. Он впервые видел работу щупальца снаружи своими глазами и был в совершеннейшем ужасе. Так вот как это происходит – поглощение белка из окружающей среды. Чудовищно. Всплеска адреналина в крови юноши хватило ненадолго и, невзирая на шум и крики, он вскоре снова отключился.

«Бросим его тут. Пусть этот шланг его подберет. Рано или поздно он сюда дотянется,» – строил в запальчивости кровожадные планы Андрей.

«Нет, нет. Он ведь был без сознания почти все время, иначе сказал бы,» – защищали Маала девушки.

«Вы что, не понимаете? Мы же все могли угодить в ловушку …»

«Ой, мам, смотри,» – воскликнул вдруг Руслан.

Спорщики обернулись и застыли на полуслове. Со стороны Дома по болоту, неторопливо перебирая трехметровыми лапами, приближался паук.

Welcome.

То, что это машина, было понятно издалека, несмотря не плавность и естественность движений. Ноги ее мягко пружинили, скользя по поверхности болота. В воду они не погружались, потому как внизу были снабжены объемными поплавками округлой формы, сделанными из легчайшего, пористого материала. Длинные, гибкие ноги удерживали на весу продолговатую, плавных обводов кабину – серебристую, непрозрачную, непроницаемую. Издали эта конструкция больше всего напоминала жука – водомерку. Угрожающе приблизившись вплотную так, что путешественники сочли за благо попятиться назад, водомерка нависла над лежащим на земле Маалом. Из передней части кабины вытянулось тонкое щупальце и коснулось лба юноши. Голубоватое сияние, словно от экрана телефона, разлилось по лицу Маала, и тут же сменилось тревожно-красным. Щупальце опустилось на грудь, и бедолага дернулся, выгнувшись, будто от удара электрическим током.

«Что это такое? Что оно делает?» – шептались сгрудившиеся путники.

«Похоже на медицинскую диагностику,» – предположил Эдуард. – «И реанимацию.»

«Реанимацию? Он умер? Почему ты так думаешь?»

«Синий огонек – хорошо, красный – плохо, и дефибрилляция,» – логично предположил Эдуард.

«Ну вот и хорошо, дотянул парень, пусть полечат его,» – удовлетворенно заметил Никимчук.

Щупальце, между тем, еще раз ударило Маала электрическим током. Затем, после минутного раздумья, аккуратно обвило тело юноши и, качнувшись назад для размаха, ловко швырнуло его в сторону шланга. Сочно шлепнув, беспомощное тело мгновенно прилипло к стенке, словно блинчик к горячей сковороде. Маал не издал ни звука. Оставалось надеяться, что вопреки надеждам Ивана Петровича, он все же не дотянул и был мертв. Путешественники дружно ахнули и онемели от страха. Паук навис над ними. Тонкое щупальце, окруженное голубоватым сиянием, поочередно приближалось к лицам людей, не проявляя агрессии. Потом, очевидно удовлетворенное осмотром, втянулось внутрь.

Ноги водомерки согнулись, опуская кабину с недосягаемой высоты вниз. Одна из её стенок стала прозрачной, истончилась и словно бы истаяла, как тонкий ледок на луже под яркими, весенними лучами солнца, открыв доступ внутрь.

«Кажись, нас приглашают войти,» – нерешительно потоптался на месте Никимчук. – «Ну, двум смертям не бывать, а одной не миновать. Идемте.»

Иван Петрович решительно шагнул вперед. Вслед за ним гуськом потянулись остальные и остановились у самого входа. Внутри кабина была заполнена прозрачным гелем – мягким и невесомым. Опасливо пощупав, понюхав и даже попробовав его на вкус, Никимчук первым вошел внутрь. Там никого не оказалось. Проем в стене кабины затянулся, проявляясь постепенно, словно изморозь на окне. Паук поднялся, развернулся и зашагал обратно. Движения не ощущалось совершенно. Непрозрачная снаружи, изнутри кабина позволяла видеть все вокруг, словно через стекло солнцезащитных очков.

Путешествие было небыстрым. Паук мерно перебирал лапами. Внизу, под его брюхом, проплывали притопленные стволы деревьев, гниющие коряги, бурая растительность, сновали в мутной воде стайки рыбок-кровопийц. Сверху нависала громадина Дома.

«Какой же он высоты?»

«Несколько километров должно быть. А ведь его не весь видно, часть скрывается за облаками.»

«Он движется. Присмотритесь, Дом движется. Едва заметно, но все же . . .»

«Как они это сделали? Как такая махина может двигаться? Это же все равно, что Эверест заставить шагать.»

«Он не шагает, он ползет. Ползет с помощью этих гигантских шлангов, я практически уверен.»

«Смотрите-ка, а Руслан прямо стоя уснул. Вымотался, бедняга. Я бы с удовольствием последовал его примеру.»

«И я, и я,» – дружно зазевали спутники.

К тому моменту, когда паук добрался до места, вся компания спала. И едва ли дело было только в усталости. Тела свободно раскинулись в кабине, бережно удерживаемые гелем от падений и травм.

***

Иван Петрович, придя в чувство, обнаружил себя то ли плавающим, то ли летающим, а, скорее, парящим в большой стеклянной банке на манер пойманного светлячка. Банка была заполнена прозрачной жидкостью или, скорее, густым водяным паром без вкуса и запаха.

Никимчук поднес ладонь к лицу. Надо же – кожа ровная и гладкая, будто пяточка у младенца, как не родная. Никаких красных пятен и лихорадки, и самочувствие отличное. Иван Петрович оглядел себя. Благо, ничто этому не препятствовало. Одежду как корова языком слизала. Неприкрытый срам жизнерадостно торчал, высунувшись из густой седой поросли на лобке.

«Никак и его подлечили, а не только кожу обновили,» – смекнул Иван Петрович. – «Вот зачем мне снова эта морока?» Плавно шевеля руками, старик покрутился вокруг себя. По периметру большой белой залы стояла дюжина огромных стеклянных банок, в половине из которых плавали его спутники. Они неподвижно висели, свободно раскинувшись кто вдоль, кто поперек, а кто и вовсе вверх ногами в чем мать родила. Женские волосы длинными темными волнами отчасти прикрывали наготу своих обладательниц.

«Вот стыдобища,» – усилием воли отлепил Никимчук взгляд от голых баб. – «Будто в общей бане. И чего ж с нами делают в этих банках? Неужто опыты какие?»

Иван Петрович постучал по прочной стеклянной стенке, потом потолкал крышку. А пока он суетился, в комнату вошел человек. Точная копия Маала – низкорослый, щуплый, смуглый и лысый, он уткнулся носом в тонкую серебристую пластину, которую держал в руках, и не смотрел по сторонам. Увидав его, Никимчук забарабанил по стеклу. Человечек от испуга выронил свою пластину, вытаращив и так огромные глаза, потом попятился назад, развернулся и убежал.

Против ожидания, выбираться из банки надо было не сверху, а снизу. Стеклянное дно исчезло, как по мановению волшебной палочки, когда набежавшая толпа сородичей Маала окружила банку. Иван Петрович вывалился на пол голым задом и первым делом прикрыл срам рукой. «Хоть бы прикрыться чего дали,» – сердито оглядел он собравшихся. Те, в свою очередь, взирали на него с любопытством, словно на обезьянку в зоопарке. Удивительное дело, но жидкость или пар, наполнявшие банку, так и осталась в ней.

Надо заметить, что только здравый смысл и крестьянская смекалка, никогда не изменявшие старому солдату, и позволили ему пережить все перипетии судьбы. Ну как иначе было сохранить рассудок, поняв, что ты оказался в другом мире, где и войны то нет; что народишко тут собрался из разных годов и веков (и такое, оказывается, бывает); а теперь вот и вовсе в будущем очутился? И ничего, и не удивительно это вовсе, как будто так и должно быть. Человек, словно таракан – ко всему привыкает.

Вот и сейчас Никимчук быстро сообразил, что тут им, похоже, не сильно рады. А, значит, гоношиться не следует. Потихоньку, полегоньку. Перво-наперво, надобно как-нибудь вытащить всех из банок, потом раздобыть одежду, а там видно будет. Через четверть часа общения жестами Иван Петрович окончательно уверился, что именно обезьянкой его здесь и считают, с восторженным изумлением встречая любое проявление сообразительности с его стороны. Так реагировал бы и он сам, доведись ему увидеть мартышку, например, в очках или с вилкой в руке.

Чувство стыдливости людям из будущего, похоже, было неведомо. Потому что первым делом они постарались поднять вверх его руку, прикрывающую срам. Никимчук на провокацию не поддался, понадежней ухватив свое хозяйство и решив стоять до последнего. Сородичи Маала поначалу растерялись, а потом поочереди стали замирать, расставив ноги и раскинув руки в стороны, показывая, чего от него хотят. «Ну пяльтесь, ироды,» – после недолгого размышления решил Иван Петрович, принимая требуемую позу. – «Может, чему позавидуете.» Но ироды не пялились. Явно обрадовавшись его сообразительности, они приволокли какой-то баллон, на манер маленького огнетушителя и обрызгали из него солдата от плеч и до кончиков пальцев на ногах серой жидкостью. Пока тот размышлял, не дезинфекция ли это от вшей (хиловата будет, прямо скажем, вошь – тварь живучая, так просто не изведешь), жидкость застыла на теле, образовав плотную пленку, и намертво прилипла. Никимчук в панике дернул руками, ногами, торсом. Пленка отошла от тела как-то вся разом, даже нигде не порвавшись. И только сейчас Иван Петрович сообразил – это и есть одежда – мягкая, удобная, не стесняющая движений. Такая, какая была и на самих иродах. Приметив, куда положили баллон, Иван Петрович из поля зрения его теперь не выпускал.

Путешественники приходили в себя один за другим – встревоженные, растерянные, смущенные собственной наготой. Одернув на себе напыленную одежду, все они препровождались в одно помещение – довольно просторное, с округлыми белыми стенами, без окон и мебели. Лишь несколько баллонов, размером поболее того, из которого напыляли одежду, стояли у стены.

Чувствовали все себя прекрасно, словно проспали до полудня в выходной день, не потревоженные соседским перфоратором. Ни малейших следов болезни, погубившей Маала, не наблюдалось ни у кого. Собрав всех незваных гостей вместе, хозяева удалились.

«Как они друг друга различают? Ведь они все такие одинаковые – смуглые, маленькие, лысые? Я даже не могу понять мужчины это или женщины?»

«Те, у которых рисунки на голове, наверняка, бабы. Хотя, кто их знает.»

«Ну, кем бы они не были, не скормили нас своему шлангу в болоте, как Маала и на том спасибо.»

«А в банки то рассовали, будто пауков. Небось, опыты ставили.»

«Мои ноги!» – во весь голос восторгалась Лючия. – «Кожа была совершенно чистой, ни следа от укусов рыбок.»

«Ох, бабы! В любой ситуации первым делом красу свою оглядите, а потом уж все остальное,» – укоризненно заметил Никимчук.

«Может быть, это и не опыты были вовсе, а лечение такое – во сне. Я читал об этом в какой-то книжке,» – пояснил свою мысль Андрей.

«В фантастической?» – едва ли не хором осведомились присутствующие.

«Не помню. Даже если в фантастической, то здесь это уже вполне может быть правдой,» – не сдался Андрей.

«Что дальше делать будем?»

«Выбор у нас небогатый. Думаю, сидеть и гадать, что с нами делать будут эти, не знаю, как их и назвать, – хозяева.»

«Пожрать не дали. Это плохой признак,» – авторитетно заметил Андрей.

«И туалета здесь нет.»

«А что есть?»

«Баллоны с одеждой.»

«Да нет, эти побольше и значки другие. А давайте попробуем,» – загорелся Андрей, как истинно русский человек, у которого руки чешутся нестерпимо, а пытливый мозг просто изнывает от безделья, провоцируя обладателя на самые фееричные и изобретательные глупости. Не дожидаясь одобрения присутствующих, он азартно ринулся к баллонам, поднял один и завертел в руках, внимательно изучая. Мужчины – и стар, и млад, немедленно присоединились к нему.

Вещество, ради эксперимента набрызганное из баллона на стену, тут же вспучилось прыщом, уплотнилось и застыло упругой каплей резины. Ему оказалось возможно придать любую форму, словно куску мягкого пластилина, даже оторвать от стены, но отщипнуть от него хотя бы маленький кусочек оказалось решительно невозможно. А через некоторое время капля снова принимала первоначальный вид.

«На одежду непохоже,» – резюмировал результаты опыта озадаченный Андрей. – «Может из этой штуки ботинки делают?» Не слушая возражений, он обрызгал из баллона свои ступни, не забыв и подошвы. Результат больше всего напоминал больные флюсом калоши, хотя по горячим уверениям Андрея, был вполне удобен в использовании.

Маленький человечек, как-то незаметно появившийся в комнате, терпеливо подождал, пока на него обратят внимание, а потом знаками попросил баллон. Он несколько раз легонько его встряхнул, как делают женщины с флаконами лака для волос, и направил струю прямо на пол. Словно горка взбитых сливок, вещество разбухло бесформенной кучей на полу. Отставив баллон в сторону и выждав минутку, человечек повернулся к куче спиной, раскинул руки и плашмя упал назад. Упругая масса мягко приняла его тело, частично обволокла, поволновалась и успокоилась. Человек же, насколько смог, изобразил на лице удовольствие и блаженство. Зрители этой пантомимы безмолвствовали.

Выбравшись из импровизированного кресла, в котором застыли очертания его тела, человек жестами предложил кому-нибудь попробовать занять его место. Руслан с удовольствием плюхнулся первым. Кресло заволновалось, перетекая и подстраиваясь под него. Человек радостно закивал, всячески выражая свое одобрение, а потом удалился.

«Представляешь, как они ржали, когда ты креслом на ноги брызгал?» – не в силах сдерживаться ни минутой дольше, захохотал Эдуард.

«Придумали же, мебель из баллончиков напылять. Разве можно было догадаться?» – смущенно оправдывался Андрей. – «Чувствую себя полным дураком.»

Развлечения хватило ненадолго. Вольготно развалившись на свежесделанных лежанках, компания вскоре снова приуныла.

«Эй, хозяева,» – задиристо обратился к стенам Андрей. – «А пожрать дадите?»

И вскоре, то ли в ответ на его вопрос, то ли просто время пришло, в комнате снова появился все тот же человечек, толкая перед собой низенькую тележку. Тележка была самого обычного вида, вот только колес у неё не было. Вместо них под днищем перетекал толстый слой упругого прозрачного геля, наподобие того, из которого здесь делали мебель. Гель он не застывал, всегда оставаясь мягким, не теряя при этом формы и не растекаясь по полу. В тележке лежали шесть контейнеров, в каждом из которых находилось по десять разноцветных шариков размером с грецкий орех, а также шесть бутылей привычного вида объемом около полутора литров каждая.

Абориген открыл один из контейнеров, вынул шарик, нарочито медленно положил его в рот и принялся жевать, причмокивая и закатывая глаза от восторга.

«Они нас за идиотов держат? Думают, мы не сообразим, как это съесть?»

«Скорее за дрессированных обезьянок в цирке.»

И мужчины решительно затолкали в рот по шарику. Человечек радостно захлопал в ладоши. Он так искренне обрадовался, что вызвал невольные улыбки у всех присутствующих.

«Не пойму, на рыбу вроде по вкусу похоже.»

«Да нет, что-то фруктовое, типа яблока.»

«Ты какого цвета взял? Точно, у каждого цвета свой вкус.»

«Руслан, попробуй оранжевый, вкусно.»

Содержимое контейнера разлетелось вмиг. Шарики были мягкими, словно мармелад. Их можно было жевать, а можно было просто держать во рту, неспешно посасывая. Они растворялись без остатка. Абориген, между тем, уже стоял наготове с бутылью, горлышко которой было закупорено прочной прозрачной мембраной. Дождавшись, пока на него обратят внимание, человек поднял бутылку повыше, чтобы всем было видно, потом медленно обвел рукой вокруг горлышка, зажав в пальцах кончик нити, обвитой вокруг него. Мембрана исчезла.

«Дай-ка я,» – отобрал бутыль у него из рук Эдуард, не дожидаясь, пока человек начнет пробовать ее содержимое, закатывая глаза от восторга.

«Вода. Просто вода,» – резюмировал он секунду спустя. – «Пить можно.»

«Как тебя зовут?» – обратился он к аборигену сначала по-русски, потом по-английски. Тот сначала сосредоточенно нахмурился, силясь понять услышанное, а потом с виноватой улыбкой пожал плечами. Пришлось прибегнуть к методу, хорошо зарекомендовавшему себя при знакомстве всяческих европейских путешественников с аборигенами. Эдуард потыкал себя пальцем в грудь и несколько раз внятно произнес свое имя. Человек просиял и понятливо закивал, называя себя: «Вану.»

«Ну вот и познакомились.»

Триумвират.

«Да это просто дикари какие-то!» – брезгливо сморщилась Зара. Это выражение не сходило с лица Духовного Наставника на протяжении последнего часа – того времени, что они втроем с любопытством наблюдали за незваными гостями.

Сначала те, весело гогоча, дурачились с распылителем, потом жонглировали питательными шариками и шумно хлебали воду из бутылей, уничтожив за один присест суточную норму.

«Варвары,» – припечатала Зара. Мягкости и понимания ей явно не хватало, хотя по роду занятий и статусу у неё их должно было быть в избытке. Слишком амбициозна, слишком харизматична, слишком категорична и безапелляционна. Как он умудрился проглядеть эти качества в свое время? Где были его глаза? Видимо там, где они бывают у большинства мужчин до достижения ими определенного возраста – ласкали взглядом её изящные плечи, узкие щиколотки, ломкие запястья, аккуратные завитки маленьких ушек. Даже имя её – Зара, словно каменный обвал, грохочущий по ущелью. С ней никогда не было просто. Ну да теперь делать нечего. Сам виноват. Это он в свое время продвигал её кандидатуру.

«Ты сошел с ума, если думаешь, что они смогут жить здесь! Им не место в нашем обществе. Нам никогда не социализовать этих животных,» – тем временем продолжила Духовный Наставник.

«Мы даже не пробовали,» – мягко возразил Стратег. – «Возможно, они еще удивят нас.»

«Именно это они и делают. В плохом смысле этого слова, конечно,» – уже на ходу бросила Зара, покидая место действия. Она все ещё была хороша, привлекала взгляд, но уже не тем утонченным изяществом, которым когда-то пленила его, а гневно сверкающими глазами и поистине королевским высокомерием. Хотя, как втайне подозревал Стратег, дело могло быть просто в том, что если не задирать нос так высоко, то морщинки на шее становятся куда как заметнее. Стайка молодых женщин – послушниц и учениц преданно ожидала её за дверью. Почему-то считалось, что сочувствие и сопереживание женщинам свойственны более, чем мужчинам. Поэтому на должность Духовного Наставника, помогающего каждому человеку и обществу в целом пребывать в состоянии душевного равновесия, покоя и гармонии обычно выбирали женщину.

«Ну а ты что думаешь?» – обратился Стратег к Инженеру немного погодя.

Инженера – человека немногословного, тонкие материи интересовали мало, все более вещи сугубо практичные.

«На каком языке они говорят?»

«На русском,» – пояснил Стратег.

«Надо же. И где только выучили? Он почти забыт. В каких-нибудь Домах еще говорят по-русски?»

«В десятке, пожалуй, говорят.»

«Тогда отправим их туда и дело с концом,» – тут же предложил Инженер решение внезапно свалившейся на их головы проблемы.

«Может быть, так и сделаем в конце концов. А тебе не интересно откуда они взялись?»

Инженер пожал плечами: «Какая разница? Лишь бы проблем от них не было.»

Но именно в этом Стратег и видел главную проблему: всем было все равно. Безразличие, равнодушие и полное отсутствие интереса ко всему окружающему, к людям и жизни. Люди существовали, словно стадо баранов: двигались от водопоя к выпасу и обратно, уткнувшись носом в землю и не видя ничего вокруг. Даже Инженер – человек, безусловно, грамотный, дельный, но, увы, нелюбопытный и узкоспециализированный. На своем месте он был, будто идеально настроенное щупальце, но не более того. Люди ищущие, творческие, беспокойные появлялись крайне редко, и ценимы были Стратегом, как драгоценные жемчужины.

А вот ему было интересно откуда они взялись, эти странные пришельцы – высокие, нелепо волосатые, громкоголосые. Просто неандертальцы. В отличии от большинства своих сограждан, историей рода человеческого Стратег тоже интересовался. Человечество стало слишком изнеженным и беззащитным. Кто-то должен был взять на себя ответственность за них. И когда-то он радостно взвалил на себя эту ношу. Это было давно. А сейчас Стратег был стар. Очень стар. Он устал. Оглядываясь вокруг, он не видел никого, кто обладал бы присущей ему жаждой жизни, трудолюбием и упорством. Люди амбициозные порой ещё появлялись, та же Зара, например. Но на её счет Стратег больше не обманывался. До человечества Духовному Наставнику дела было не больше, чем пчеле до цветущего луга. Собрать нектар, а дальше хоть трава не расти.

Так и не придя пока к какому-либо заключению относительно вновь прибывших, Стратег решил не торопиться. Были дела куда более насущные. Болота, перемежающиеся редколесьем, ещё несколько десятилетий назад были весьма щедрым и надежным источником белка. Но теперь он стал иссякать. С остальными ресурсами все было худо-бедно, но в порядке. А вот белок. В чем была причина Стратег понять не мог. Но меры принял, уже некоторое время ограничивая рождаемость в Доме. Надо заметить, что размножались люди и так довольно неохотно, но материнский инстинкт все же еще не изжил себя полностью, поэтому человечество до сих пор и не вымерло, несмотря на постигшие его за последние столетия катаклизмы.

Сейчас Стратегу это было на руку. Людей было слишком много. Для успешного функционирования Дома столько не нужно. А кормить нужно всех. Конечно, каждый Дом был абсолютно автономен и мог двигаться куда ему заблагорассудится. Но там, где несколько лет назад, а порой даже десятилетий, пасся один Дом, нечего было делать другим. Белок – один из важнейших ресурсов, восстанавливался чрезвычайно медленно. И с каждым десятилетием запасы его становились все скуднее. Было ли дело в излишней активности и жадности Домов, высасывающих с охваченной территории все без остатка? Или в ускорившейся по каким-то причинам гибели живности снаружи?

А начиналось все так давно ни шатко, ни валко. Таяли полярные льды. Сначала медленно, то растекаясь пресными речушками, прогрызавшими извилистые ходы в ставшей пористой толще многовековых льдов, точно дождевые черви, то вновь намерзая неохватными глазом наледями. Люди отчаянно спорили, брызгая слюной с высоких трибун и размахивая кипами бумаг. Потепление? Похолодание? Мы тому причиной? Мы здесь ни при чем, таков естественный ход вещей? Не обращая внимания на жаркие дискуссии, в которых поочередно одерживали победу сторонники то одной, то другой точки зрения, Мировой океан распухал и, не помещаясь уже в своих берегах, расплескивал лишнюю воду, словно хозяйка из таза. Сантиметр за сантиметром наползал он на многомиллионные человейники, что люди возвели на его берегах, метр за метром откусывая лакомые куски побережья, не брезгуя ничем: роскошными пляжами и гнилыми болотами, гранитными набережными и прибрежными помойками, убогими рыбацкими лачугами и шикарными особняками кинозвезд, которые нельзя было продать уже ни за какие деньги.

Люди пытались, конечно, воспрепятствовать, проявляя чудеса инженерной мысли. Дамбы, будто крылья, заперли входы в бухты и лагуны. Шедевры архитектуры, города – памятники под открытым небом и прочие с ними были спасены. На время. Океан был неумолим и с одинаковым равнодушием глух и к мольбам, и к проклятиям. После столетия неравной борьбы люди сдались. Отступая все дальше и дальше вглубь материков, они оставляли на произвол судьбы обжитое побережье. Точно сломанные зубы торчали из воды небоскребы Нью-Йорка, резвились дельфины над территориями, некогда звавшимися Нидерландами, Северную Венецию постигла та же печальная участь, что и настоящую.

На суше было не лучше. С климатом творилось неладное, черт знает что, откровенно говоря, творилось. Где-то разверзались хляби небесные, выливая на головы людей тонны воды неделя за неделей, а где-то месяцами висели недвижимо антициклоны, выжигая урожай на корню. Зимы превращались в бесконечные оттепели с зацветающими первоцветами и дезориентированными насекомыми, а лета – в уныло-холодный, моросящий бесконечными дождями октябрь. Ни на что нельзя было положиться. Климат стал непредсказуемым, словно истеричный холерик.

В Сахаре местами ложился снег и, стаивая под солнечными лучами, увлажнял каменистую почву. Тут и там начинали пробиваться невесть как давно ссохшиеся, а теперь напитанные влагой ростки, и дивила пустыня небывалым многоцветием и разнотравьем невозмутимых берберов. Аравийский же полуостров раскалялся почище адской сковородки. Иссушающий ветер гонял песчаные тучи апокалиптического вида. Поскольку днем там и вздохнуть было нельзя, не опалив себе глотки, то мало – помалу жизнь стала сугубо ночной. Разрушительные ураганы утюжили некогда райские острова Карибского моря, не давая беззаботным островитянам и головы поднять. Чудовищные циклоны затапливали огромные территории, оставляя после себя лишь заваленные обломками зданий пустоши и покореженные, утопленные в грязи автомобили.

И не было никому ни минуты покоя. Люди снимались с насиженных мест в поисках лучшего места для жизни. Климатические беженцы бесцеремонно ломились шумным цыганским табором в относительно еще благополучные страны, где их не ждали. Все временное стало постоянным: неустроенность, голод, повсеместные разрушения.

К беспределу климатическому и хаосу экономическому добавились войны за более-менее благополучные места обитания и базовые ресурсы: пресную воду и продовольствие. Политическая карта мира перекраивалась на глазах. Международные соглашения сметались толпами беженцев, точно прошлогодние листья. В цене была только грубая сила. Кто сильнее, тот и прав – этот подход в международной политике, проверенный веками, торжествовал повсеместно.

Первые Дома скорее напоминали средневековые крепости. Они защищали избранных счастливчиков внутри не только то орд неудачников, также жаждавших благополучной жизни, но и от климатических вывертов. Лишь много позже, когда оставшиеся за бортом несчастные разбрелись по планете и сгинули на ее негостеприимных просторах безвозвратно, во главу угла была поставлена добыча необходимых для жизни ресурсов. И целесообразнее оказалось, чтобы Дом мог прийти к ресурсам, как Магомет к горе, а не наоборот. Дома сдвинулись с места и стали мобильными. В нынешнем виде они существовали неизменно уже несколько столетий.

Встань перед нынешним малочисленным и изнеженным человечеством сравнивая по масштабам задача, оно бы не справилось и вымерло, как это произошло с большинством видов крупных млекопитающих. Дома справились со своей задачей, сохранив человеческие жизни. Но что дальше? Стратег все чаще задавался этим вопросом. Столетия человечество существовало в Домах. Выживало, но и только. Уровень технологий оставался неизменным. Сосредоточившись на выживании, человечество оставило в прошлом попытки освоить космическое пространство и океанские глубины. По глубокому убеждению Стратега, пришло время людям вернуться туда, где они жили раньше, пока не деградировали окончательно. Дома – тупиковый путь развития цивилизации. Это очевидно. Люди в них, будто цыплята в скорлупе: тесно, безопасно, проклевываться страшно, но необходимо, иначе погибнешь.

С некоторых пор климат вроде как устаканился, и в некоторых местах был вполне пригоден для жизни. Одно такое Стратег и облюбовал для своих целей. Раньше это место называлось плато Путорана. Вблизи от него Дом и пасся последнее время. Идея Стратега была столь радикальна, что объявить о своих планах обитателям Дома он пока остерегался, опасаясь повергнуть в шок всех без исключения. Во вновь прибывших он увидел возможность осуществить, наконец, вылазку на плато, чтобы оценить возможные условия для жизни и когда-нибудь, не сейчас, не сразу, а, может быть, в течении нескольких лет, начать переселение туда. Эти доисторические, физически крепкие люди, выжившие в смертельном для обитателей Дома болоте весьма продолжительное время, могли бы стать участниками первой экспедиции на плато.

Как ни крути, а он все же не зря был Стратегом. Он искал пути выживания человечества и надеялся, что нашел. Пусть оно, неразумное, и неспособно пока оценить его замысел.

Карантин.

Пытка изоляцией или карантином, как предполагали путешественники, продолжалась уже пару недель. Примерно. Окон в помещении не было. Изнывая от скуки и безделья, спутники сходили с ума.

«Эй, хозяева,» – гневно вопил, валяясь на полу, Андрей. – «Хоть телевизор нам принесите. У Вас есть телевизоры? Или что там вместо них уже изобрели? А футбол у Вас есть?»

«Едва ли,» – сам себе ответил он. – «Судя по комплекции, у Вас самый популярный вид спорта – шахматы.»

«Не стони, и так тошно,» – улещивал его Иван Петрович и тут же сам выдвигал авантюрное предложение. – «А давайте мальца этого Вану в плен возьмем, вроде как языка, когда в следующий раз придет. Да прошвырнемся с ним по коридорам. Поразведаем где тут что.»

«А что дальше?» – остужал его пыл Эдуард. – «Бежать ведь отсюда мы не собираемся? Куда? В болото? Там нам делать нечего. Только настроим аборигенов против себя. Сейчас в комнате сидим, нас кормят и поят. А после взятия заложника и побега нас сунут в какое-нибудь подземелье или что тут у них вместо тюрем приспособлено. Будем вести себя благоразумно. Наберемся терпения и подождем. Не будем раздражать местное население агрессивными выходками.»

«Возможно это и правда просто карантин,» – миролюбиво заметила Катя. – «Он обычно длится 21 день. Еще немного подождем.»

Разговор этот был тягуч и бесконечен, как жевательная резинка, и продолжался изо дня в день.

«Все наши болезни они изучили еще когда мы у них голышом в банках плавали. Может мы там три недели и отсидели? Не помним ведь ничего.»

«Вполне возможно.»

Единственной связью с миром был Вану. Он приходил ежедневно: мягкий, улыбчивый, радующийся, будто ребенок, когда они достигали взаимопонимания, только что хвостом не вилял, точно дружелюбный щенок. Взять такого в заложники, все равно что у ребенка конфетку отобрать. Рука не поднималась. Узнать от него толком ничего не удавалось. На вопрос сколько людей здесь живет, он широко разводил руками, будто пытаясь обнять земной шар, на вопрос как называется это место недоуменно пожимал плечами, на требование принести жалобную книгу – глупо хлопал глазами. Его посещения были единственным развлечением. Но сегодня их ждал сюрприз.

Гость вошел в комнату не торопясь, обвел спокойным взглядом присутствующих и кивнул почтительно маячившему у него за спиной Вану. Тот споро напылил на полу кресло и отступил в сторону. Старик удовлетворенно кивнул благоговейно застывшему юноше и опустился, формируя кресло.

«Хозяин,» – промелькнуло уважительное в голове Никимчука.

«Начальство пожаловало,» – испытующе рассматривал старика Андрей.

То, что вошедший – старик, было очевидно с первого взгляда. Пусть все виденные раньше обитатели Дома походили друг на друга, будто горошины из одного стручка, этот сильно от них отличался. Он был стар, очень стар. Тонкая, сухая, казавшаяся прозрачной кожа была ломкой и покрытой сеточкой трещин, словно старая картина. Глубокие морщины лучиками разбегались от прищуренных глаз, хрупкие пальцы чуть подрагивали в старческом треморе, словно тонкие веточки дерева на ветру. Поверх стандартного напыленного комбинезона его ноги обвивала некая конструкция, видимо, позволяющая гостю передвигаться без посторонней помощи. Кате на ум сразу пришло модное слово «экзоскелет».

Старик жестом пригласил присутствующих присесть, что они и сделали, подтащив кресла и составив их полукругом. Визитер произнес несколько фраз тихим, дребезжащим голосом и накрыл ладонью плоский, круглый диск размером с чайное блюдце, висевший у него на груди. Диск ожил, блеснул радужным всполохом и озвучил слова старика на русском языке. Причем тем же самым скрипуче-старческим голосом.

«Приветствую Вас в Доме. Благополучия Вам и Вашему потомству. Я Стратег. Меня зовут Деймон. У Вас есть имена?»

Говорить много и не сказать в итоге ничего – это талант особого рода. Лишь избранные счастливчики обладают им. Он бесценен для партийных работников, мошенников, разведчиков и прочих прохиндеев всех мастей и званий, как и способность пить не пьянея. А Стратег был един во всех лицах и много кто еще. Он был скользок и неуловим, как сардина в масле. Положение обязывало.

Доброжелательность и участие, исходившие от старика, располагали к себе. И как-то незаметно, слово за слово, рассказали путешественники Деймону про мир – отстойник, разноплеменное и разновременное его население со всеми их распрями, появление Маала и отчаянное, смертельно опасное бегство спутников сюда. Мальчика – Маала Стратег помнил хорошо. В нем была та самая искорка любознательности, которые он так ценил в людях. Деймон отлично понимал, какая неодолимая сила двигала мальчиком, влекла его исследовать аномалию. Будь он также юн и неопытен, последовал бы его примеру, но жизненный опыт, привязанный к ногам пудовыми гирями, уже давно не позволял ему делать глупости.

Но все хорошо в меру. Доброта и понимание, лучившиеся из глаз старика, в какой-то момент стали напоминать Кате приторную гостеприимность турецко-египетских торговцев всякой всячиной, которые любыми путями стараются втянуть в разговор и заманить в лавку сомлевших от жары туристов в надежде втюхать им что-нибудь из залежавшегося сувенирного барахла, собирающего пыль в его лавке. Что распродавал Стратег? Словно почувствовав смену настроения, Деймон завершил разговор и покинул комнату, оставив вместо себя лишь услужливого Вану.

***

«Ну и зачем приходил этот хрен моржовый, как думаете?» – задумчиво спросил Эдуард.

«Ты что, мировой старикан,» – убежденно возразил Андрей.

«Этому старикану только в гестапо работать,» – недовольно проворчал Эдуард. – «Вы обратили внимание, как ловко он нас разговорил?»

«Ага. У нас до революции такой поп в селе был. Мяконький, да добренький, да всепонимающий. А как пойдет пропесочивать грешников во время проповеди, то баб, какие послабже, к полу так и примораживало. Голос у него был зычный, басовитый, артиллерийский залп бы заглушил. Это я к тому, что мягко стелет, да спать жестко будет,» – пояснил свою мысль Иван Петрович.

«И куда делся? Поп? Что с ним сталось?»

«Что и со всеми. Расстреляли. От пули то никакая хитрость не спасет. Пуля – дура,» – философски заключил Никимчук. – «Мы дедку, считай, всю подноготную про себя рассказали.»

«Всю, да не всю,» – тревожно подумалось Кате.

«Ничего, девонька, ничего. Прорвемся. Где наша не пропадала,» – успокоил ее Иван Петрович.

«А ведь вроде глянулись мы этому Стратегу. Это же должность такая? Я правильно понял? Надеюсь, важная.»

«По нему не поймешь. Но думается мне, он тут вроде верховного главнокомандующего.»

«Может, выпустят нас, наконец?»

«Хорошо бы. Осточертело в четырех стенах сидеть.»

«А я рада, что мы здесь,» – несколько мечтательно произнесла Катя.

Десять пар глаз в изумлении уставились на нее. Девушка смутилась: «Ну не в смысле в заключении в этой комнате, а вообще. Вы подумайте только, какая небывальщина со всеми нами случилась! Мы в будущем. И эти люди, возможно, наши потомки. Они, конечно, странные. И вообще тут нерадостно. Но ведь мы и мечтать не могли, что попадем сюда. А сейчас даже не удивляемся. Вы заметили, что мы уже давно ничему не удивляемся? Может быть, завтра слетаем на Луну или увидим клонированного местными жителями динозавра, то и глазом не моргнем. Как будто, так и надо. Если только Руслан удивится. Все мы стали какими-то невосприимчивыми, безэмоциональными. Ведь правда?»

«Да сколько уже можно удивляться, девонька? Это ты права. Просто устали мы, покою бы уже. Прижиться бы где-нибудь, чтобы уж навсегда,» – пожал плечами Никимчук. – «Это у Русланчика задору, как у щенка, он и радуется жизни.»

Остальные призадумались.

Против ожидания, в их жизни почти ничего не изменилось. Только вместе с Вану иногда стала приходить девушка: тонкая и гибкая, будто деревце ивы, с затейливыми рисунками на гладкой коже головы. Нежная и трогательная, точно олененок Бемби, она жалась к двери, на контакт не шла, лишь смотрела во все огромные, карие глаза. Приближения кого-то из спутников она пугалась, словно гремучей змеи, и было совершенно непонятно, зачем вообще приходила. Разве что поглазеть, как на диковинных зверей в зоопарке.

***

«Говоришь, им можно доверять?» – Зара влетела к нему с видом победоносным, будто в одиночку сумела остановить таяние полярных льдов, по меньшей мере, и припечатала к столу нечто маленькое, оранжевое, бесформенное, дивно пахнущее. Она была так взбудоражена, что позабыла напустить на себя обычный высокомерно-умиротворенный вид и вечную стайку послушниц-сподвижниц, вившихся за ней, словно улей за пчеломаткой, оставила за дверью. Хоть на это ума хватило. Ведь по Дому и так уже ползли нехорошие слухи. Источником их была Зара, в этом старик ни минуты не сомневался.

Люди всегда боятся того, чего не понимают, и тех, кто на них не похож, подспудно чувствуя в этой непохожести угрозу их привычному, размеренному существованию. Чернокожий? Значит наркодилер, мародер или, в лучшем случае, баскетболист. Араб – похотливый многоженец, нефтяной магнат и обладатель дворца с золотыми унитазами. Японец – фанатичный трудоголик, в случае неудач на работе делающий себе харакири. Физически крепкие, волосатые, громкоголосые дикари? Чего от них ждать? Наверняка, беспорядков, волнений и всеобщего хаоса. Ведь они такие другие! Помочь обитателям Дома преодолеть эту неприязнь и дать пришельцам возможность адаптироваться и было его задачей.

«Что это?» – спокойно осведомился Деймон.

«Точно не знаю,» – слегка смутилась Зара. – «Пахнет, как питательный шарик. Но это не он. Им такого не давали. Так откуда же это взялось?» Зара торжествовала. Тон ее, обличительно-радостный, был неприятен, как оглушительно визжащий перфоратор.

«Твои дикие протеже водят тебя за нос. Где они это взяли?»

«Очевидно, кто-то им это дал,» – так же невозмутимо парировал Стратег.

«Совершенно точно не моя Аруза.»

«Значит, мне стоит поговорить с Вану,» – спокойно заключил Стратег.

«Совершенно невозможный человек,» – пылала неподобающим гневом Духовный Наставник, покидая Деймона. Все её справедливое возмущение разбивалось о невозмутимость Стратега, словно штормовая волна о скалы. Он был просто очарован своими первобытными людьми. И это помешательство мешало Деймону рассуждать здраво. А они опасны. Эти волосатые дикари непредсказуемы, точно всполохи молний в грозу. Зара ни минуты не сможет быть спокойна, если они будут свободно разгуливать по Дому, как на то рассчитывает Стратег.

***

Комната Деймона носила следы своего хозяина. С одной стороны, аскетичная, точно келья монаха, лишь напыленное ложе, дабы спать, и кресло, чтобы сидеть. С другой стороны, хранящая в закрытых от посторонних глаз стенных нишах массу занятных и дивно-любопытных для хозяина и бесполезно-непонятных для всех прочих вещиц. Как-то – окаменевшая раковина древнего морского обитателя; обломок горной породы, завораживающе мерцающий на сломе глубоким изумрудным сиянием, будто где-то там внутри горел неугасимый зеленый огонь; прогрызенная ржавчиной местами до дыр гильза от снаряда неведомо какой войны; приводившие в изумление изяществом механизма, скрытого помутневшим стеклом, старинные настольные часы, замершие во времени еще в незапамятные времена.

Порой Стратег любовно перебирал свои сокровища, точно кокотка дешевую бижутерию на прилавке магазина, горделиво любовался ими, точно мать любовно выпестованным чадом, впервые самостоятельно угнездившимся на горшок. Вану был одним из тех немногих, кто разделял любознательность старика. Сейчас он дрожал как осиновый лист, пряча взгляд от Стратега по сторонам.

«Они их делают, мудрейший.»

«Делают? Как? Из чего?»

«Из ничего. Это просто появляется. И они их едят. И я пробовал. Вкусно,» – почти шепотом, полностью растворяясь в своей провинности, пояснил Вану.

Стратег был обескуражен. Что за тайна? Неужели он оказался так слеп? Это было, поистине, удивительно.

«Почему же ты не сказал мне?» – мягко укорил Деймон оробевшего юношу.

«Я не хотел, чтобы пришельцев обидели. Нет, нет, не Вы, мудрейший. Другие.»

«Так они тебе нравятся?»

«Да,» – неожиданно оживился Вану.

«Но ведь они иные? Не такие как мы?»

«Ну и что,» – пожал плечами юноша.

Стратег изумленно воззрился на Вану. Определенно, ему пора на покой. Эту внезапно возникшую симпатию он тоже проворонил, хотя именно на нее и рассчитывал. Ну-ну. Да он просто старый болван.

Прогулка.

Капля проползла сквозь молочно-туманный слой облаков и вынырнула наверх. Катя и Лючия изумленно ахнули, прикрыв глаза. На пронзительно синем, будто раскрашенным акварелью, без единого пятнышка небе слепяще сияло полуденное солнце, отражаясь в обшивке Дома. Капля, прозрачная и упругая, стремительно набирая скорость текла вверх. Кате казалось, будто она с головокружительной скоростью летит по небу, словно птица, и вот-вот камнем упадет вниз. Деймон, однако, никаких признаков беспокойства не проявлял, привык. Капля мягко и бесшумно скользила по транспортному желобу, обвивавшему Дом по спирали. Здесь, вверху, не было ничего, кроме неба и солнца, тишины и безмятежности. Справа и слева, вверх и вниз стекали, словно роса по сонному бутону цветка на рассвете, сияющие на солнце капли. Цель их путешествия – гигантские купола, напоминающие по форме парашюты и покрывающие макушку Дома, близилась неумолимо.

После томительного заключения путешественников, наконец-то, выпустили. Стратег лично сопровождал их в этой экскурсии по Дому. Рядом с восторженными глазами семенил Вану, поодаль держалась испуганная девушка – олененок. Неловко с непривычки выбравшись из капли, путешественники благоговейно замерли. Свод одного из шести куполов, под которым они оказались, устремлялся ввысь, словно в гигантском цирке-шапито. Отделанный сверкающими солнечными панелями снаружи, изнутри он был почти прозрачен. Матовое покрытие купола слегка рассеивало резкий солнечный свет делая его мягким, точно в рассветные часы. Внутри свода бушевала зелень. Многоярусные насаждения, перемежающиеся на первый взгляд хаотично разбегающимися дорожками, ступенчатыми подъемами и невесомыми мостиками, заполняли почти все свободное пространство. Небольшие, певуче журчащие водопады каскадами стекали с верхних ярусов. Вода собиралась в мелкое живописное озерцо в центре, откуда вновь закачивалась наверх, и цикл повторялся.

Негромкий смех, приветствия и гомон сотен голосов, раздававшиеся вокруг, утихали сами собой, едва их обладатели натыкались глазами на вновь прибывших. Группки людей в одинаковых напыленных комбинезонах, отличавшихся лишь цветом, встревоженные и большеглазые, замирали и, вытянув шеи, словно куропатки в высокой траве, разглядывали пришельцев.

«Это наш сад,» – торжественно пояснил Стратег. – «Давайте прогуляемся.»

Прогулка напоминала скорее дефиле полуголой актрисы фильмов для взрослых по плацу военной части, где женщин не видели месяцами. Сказать, что на них глазели – это значит не сказать ничего. Люди расступались, словно стайка мелких рыбешек перед невозмутимо скользящей в толще воды акулой, жались по краям смотровых площадок, раскиданных тут и там ажурных арок, сплошь увитых буйно цветущей растительностью и ниспадающих, переливающихся лент многоярусных водопадов. Сад, определенно, был творением выдающегося дизайнера. Каждый уголок, каждый подвесной мостик, каждый распушившийся кустик были идеально вписаны в общую картину. Настолько идеально, что создавалось впечатление некой искусственности и ненатуральности, точно это был букет пластмассовых цветов в витрине магазина: глянцевый, блестящий, безупречных форм и ярких цветов без полутонов и оттенков.

В саду не было высокорослых деревьев вроде столетних елей или стрелой устремляющихся в небо пирамидальных тополей. Преобладали деревья, средние по высоте: усыпанная бледно-розовыми снежными шапками цветов сакура, разлапившиеся фикусы и банановые деревья с листьями-опахалами (которые язык не поворачивался назвать травой), лимонные и апельсиновые деревья с глянцевато блестящими листьями, виноградные лозы, вьющиеся по заботливо сделанным навесам, ребристые акации и нереальной красоты цветущие глицинии. Ароматы сирени, жасмина и Бог знает, чего еще, чему путешественники и названий не знали, смешивались и висели в воздухе удушливой пеленой, столь густой, что ее, казалось, можно было глотать кусками.

Меж деревьев и кустарников кружили небольшие рои насекомых ярко-оранжевого цвета. Удивительно симметричные, в форме стекающей капли, они послушно тянулись за чуть более крупным вожаком в узком её конце. Подлетев к усыпанному цветами кусту жасмина, насекомые горохом ссыпались вниз, в благоухающие соцветия, и через некоторое время одномоментно, будто по команде, поднимались в воздух оранжевым облачком.

«Экая ты занятная букашка,» – сцапал одно из насекомых Никимчук и, зажав двумя пальцами, начал внимательно разглядывать. Насекомое состояло из двух оранжевых кругляшков: поменьше – головы, побольше – брюшка. Две пары жестких прозрачных крыльев ни на миг не переставали трепетать. Пара упругих усиков на голове больно колола пальцы. «И не пойму, что ты за зверь такой?» – рассматривал добычу Иван Петрович.

«Да это же дрон!» – сообразил Эдуард, приглядевшись в свою очередь.

«Робот, машина такая,» – попытался объяснить он Никимчуку. – «Как маленький самолетик. Наверное, здесь нет насекомых, и эти штуки опыляют растения.»

Словно в ответ на его слова бесцельно трепыхавшееся насекомое пыхнуло искрой, выпустив электрический разряд в обидчика. Иван Петрович ойкнул от неожиданности и выпустил пленника. Насекомое прожужжало нечто гневное, повело из стороны в сторону усиками, и, настроившись на собратьев, умчалось догонять рой.

Старательно делая вид, что их интересуют лишь красоты природы, спутники семенили по дорожкам сада, обступив тесной группой Деймона. Руслану сад напоминал веревочный парк, только куда большего размера, чем он видел до сих пор. Похоже, он был единственным, кто получал ничем не замутненное удовольствие от прогулки. Мальчик то и дело забегал вперед, таща за собой за руку смущенного Вану. Аруза, как всегда, держалась поодаль. Расшалившись, Руслан носился взад и вперед, нарочито громко топоча, хохоча и подзадоривая невольного друга. Жавшиеся по сторонам обитатели Дома начали озадаченно переглядываться, а потом и посмеиваться над его непосредственно-детскими выходками. В свою очередь наблюдая за людьми, Стратег был удовлетворен. Почему он сразу об этом не подумал? Вот он – ключик, которым пришельцы откроют сердца обитателей Дома. Мальчик. Достаточно маленький, чтобы выглядеть не представляющим угрозы, веселый, раскованный, игривый. Детей обычно не воспринимают всерьез, не ждут от них подвоха и агрессии. Ребенок способен покорить сердца, особенно женские, растопить недоверие и развеять опасения.

Руслан, между тем, взбежал на очередной висячий мостик и разинул рот. Мостик шириной около двух метров перекинулся через чашу, пологую и неглубокую, в которую с одной стороны опадал россыпью жемчужных брызг один водопад, а с другой стороны сыпался вниз, на следующий ярус, второй. В самой чаше, не в центре, а вдоль бортиков раскинулись плоские зеленые тарелки листьев какого-то водного растения.

«Смотри, смотри, Вану! Как здорово!» – воскликнул Руслан. Но его верный спутник замешкался внизу, а восторг требовал немедленного выхода, словно скопившийся под крышкой кастрюли пар. В ажиотаже мальчик схватил за руку случайно подвернувшуюся Арузу и потащил любоваться каскадами водопадов. Оцепеневшая в первое мгновение от ужаса девушка взвизгнула, дернулась назад, но вырвать руку из цепких мальчишеских ладошек не смогла. И тогда она что было сил толкнула его на перила. Вываливаясь с мостика в воду, Руслан покрепче ухватился за то, что подвернулось под руки. А подвернулась, как на грех, Аруза. Увлекаемая вниз девушка не переставала тоненько визжать, пока не упала вслед за ним и не погрузилась с головой в воду.

Поначалу казалось, что ничего страшного не произошло. Глубина чаши в самом центре не превышала полутора метров, так что и мальчик, и девушка, на мгновение погрузившись с головой, вынырнули и отчаянно забарахтались. Путешественники взбежали на мостик, но лишь затем, чтобы с ужасом наблюдать, как течение подхватило упавших и вывалило в нисходящий водопад, невзирая на отчаянные попытки Руслана схватиться за скользкие листья водных растений. Аруза свалилась вниз покорно, словно таскаемый морским прибоем туда-сюда резиновый тапочек, волею случая пустившийся в самостоятельное плавание. Катя страшно закричала, вытягивая руки вслед за сыном, и едва не свалилась с мостика сама, если бы ее не удержали мужчины.

Все происходило так быстро, что Руслан и испугаться то не успел как следует. Мгновение назад он упал в воду, вынырнул и снова упал, увлекаемый течением. Но страшно было лишь несколько секунд. До того, как он почувствовал под попой нечто мягкое и упругое и схватился двумя руками за большие, удобные ручки по бокам ярко-желтой ватрушки. Крепкие, из прочной пластмассы, они легли в руки так удобно, словно всегда были здесь. Это был точно такой надувной круг, на каком он катался с водных горок в аквапарке с отцом. Руслан то ли свалился, то ли съехал по водопаду и оказался в следующей чаше под очередным мостиком. Люди, стоявшие на нем, издали дружное «Ах» и совсем уж выпучили свои и так огромные глаза. Помочь они и не пытались, донельзя растерявшись. Течение протащило мальчика и девушку под мостом и вновь опрокинуло вниз. Сотворенная ватрушка не подвела, плюхнулась в нижнее озерцо и поплыла себе к центру, покачиваясь как ни в чем не бывало и без труда неся на себе седока.

Аруза упала молча и обреченно, словно сломанный цветок, подрубленный под корень равнодушной сенокосилкой, безвольно раскинув руки-листья, переломив при ударе пополам хрупкий стебелек позвоночника. Её тонкое, обмякшее тело дрейфовало к центру озерца лицом вниз вслед за жизнерадостно-желтым кругом.

Пока Катя, рыдая, бежала вниз по спирали дорожек, Руслан догреб до берега. Бедолага вымок до нитки, наглотался воды, но в общем и целом физически был в полном порядке. Мертвую Арузу вытащили на край водоема, сминая посаженные вокруг него лиловые ирисы. Она лежала на спине, чудные рисунки стекали с мокрой головы грязными потеками, широко распахнутые глаза смотрели наивно и доверчиво.

Руслан же, напротив, чувствовал небывалый подъем сил и взрыв эмоции. Так часто случается с людьми, решившимися на отчаянный поступок вроде прыжка с парашютом или с тарзанки и благополучно пережившими приключение. «Вот это круто! Да, мам? Круто было.» Его лихорадило от возбуждения, мальчик жаждал восхищения и похвалы, а мама только плакала и сильно прижимала его голову к груди. В страшной суете, поднявшейся вокруг, Эдуард едва протиснулся к Кате и приобняв ее за плечи прошептал в ухо: «Умница! Какая же ты умница! Так быстро сообразила, как помочь.»

Катя подняла заплаканные глаза и отрицательно покачала головой: «Это не я.»

Духовный Наставник.

Это была катастрофа. Крах столь же оглушительный, как падение в пропасть железнодорожного моста вместе с лязгающим колесами локомотивом и десятком грузовых вагонов. Неважно, что случилось в саду на самом деле, молва уже разнесла слух о происшествии по всему Дому. И, как это обычно бывает, информация, проходя через десятые руки, искажалась до неузнаваемости. И вот уже случайное падение, спровоцированное непредсказуемой реакцией испуганной девушки, превратилось в нападение кровожадных дикарей на мирных обывателей. Дом гудел, как растревоженный улей. Обитатели его не были склонны к бунтам, революциям и самосуду. Необходимость выживания заставляла их придерживаться дисциплины и порядка. Но сейчас люди были сбиты с толку. Разброд и шатания грозили самому существованию Дома.

В этот критический момент помощь и поддержка Духовного Наставника была важна, как никогда. И люди тянулись к ней, словно выводок цыплят к наседке. Обстоятельства сыграли Заре на руку. Чего нельзя было сказать о Стратеге. Зара действовала с упорством и неутомимостью молота для забивания свай и ковала железо, пока было горячо. Девушки-послушницы сбивались с ног, собирая стадо в одно место и время.

Огромный зал для медитаций, расположенный под одним из шести куполов, не пустовал никогда. Люди приходили сюда поодиночке или группами в поисках душевного равновесия и гармонии. Своды этого купола почти не пропускали солнечный свет. Но темным и мрачным он не был. Поверхность купола, как огромное световое панно, никогда не оставалась неизменной. Словно волны по штормовому морю, по ней пробегали разноцветные всполохи то расходясь, будто круги на воде, то набегая друг на друга, точно морской прибой, устремляясь от одного края купола к другому, то хаотично расползаясь юркими змейками. Отчасти эта игра света напоминала полярное сияние, отчасти солнечные блики на воде в погожий ясный день, отчасти отблески горящего костра.

Купол был не единственным источником света. Все пространство внизу было поделено на квадраты симметрично установленными колоннами. Высотой около десяти метров каждая, они напоминали деревья, потому как вверху разветвлялись на множество ветвей, напоминая средиземноморские пинии. Ветви были усеяны гирляндами крупных огоньков. Световые дорожки, бежавшие по ним, не были хаотичными, они подчинялись строго заданному музыкой ритму.

Музыка была повсюду. Тихая, но неумолчная, будто шум морского прибоя, она то накатывала блаженно освежающими мысли волнами, то томительно-усыпляюще топила в себе, растворяя тревоги, мысли и чувства страждущих покоя и гармонии. Она лилась из колонн и без остатка заполняла пространство под куполом, дрожала и вибрировала, словно живой организм.

Сегодня о душевном покое и речи быть не могло. Напряжение, растерянность, смятение, непонимание, страх – все, что угодно, кроме гармонии. Люди собирались группками вокруг послушниц Зары со стажем. Тех, что уже и сами могли лечить душевные раны, а не только благоговейно трепетать в присутствии своей наставницы, как яркие бабочки. И музыка, и свет помогали им в этой работе.

Но главным все же было не это. И даже не произносимые ими слова, но голос: его тембр, обволакивающая тягучесть, интонации и напор. Голос, проникающий в мысли, зовущий, ведущий, направляющий, точно путеводная звезда. Голос, созвучный музыке и свету, единое целое с ними, но сильнее, будто гром на небе, порождающий отклик в горных ущельях на земле. И взгляд. Всепрощение и всепонимание которого погружало в забвение и дарило покой. Духовный Наставник и её особо приближенные послушницы владели этим искусством в совершенстве, усмиряя страсти, кипевшие в человеческих душах. И чем более одарена была послушница, тем с большим количеством людей она могла работать разом. Чтобы завладеть внимание сотен и даже тысяч людей, собравшихся под куполом, требовалось быть поистине виртуозом. И Зара, увы, была им.

Её смуглое лицо с тонкими чертами и закрытыми глазами появилось во множестве в воздухе между колоннами и раскрылось, точно бутон цветка, когда Зара распахнула бездонные глаза. Преисполненный любви и сострадания взгляд скользнул по лицам людей, царапнув каждого, будто кошка лапой. Затихла музыка, замер приглушенный свет купола, остановилось беспокойное сияние гирлянд огней на ветвях. Но только для того, чтобы, собравшись с силами и изготовившись, как тигр перед прыжком, полыхнуть при первых звуках голоса Духовного Наставника.

«Смятение! Смятение в наших душах и сердцах! Боль и страх! Скорбь и сомнения! Наши жизни больше не принадлежат нам. Наше естественное право распоряжаться собой нарушено. Мы больше не владеем собой. Другие могут прийти и забрать наши жизни. Так просто и легко, как в варварской древности. Ведь они, пришедшие из неведомой дали, из глубины веков – другие. Готовы ли мы рисковать своим благоденствием, покоем и даже своими жизнями ради них? Или мы отринем пришельцев, как чужеродный организм, и будем, как и прежде владеть собою сами, жить в незлобивости, блаженстве и процветании? Тихая грусть и печаль просветления владеют нами сейчас, но они уйдут. А что останется? Жизнь в постоянном беспокойстве, ожидании смерти, страх и ужас? Вы готовы к этому? Вам решать.»

Голос Зары требовательно проникал в сознание каждого из присутствующих, словно она говорила именно с ним, виртуозно настраивая мысли обитателей Дома на нужный лад, точно музыкальный инструмент. Хладнокровно выдержанные до долей секунды паузы, рассчитанные на то, чтобы в нужный момент в головах страждущих всколыхнулась задуманная мысль, но ничего больше, и тут же произнесенный вслух ответ на сокровенные чаяния толпы. Все просто, понятно, доходчиво. Никаких сомнений и колебаний. Готовое решение: что думать, чувствовать, делать, преподносилось на блюдечке с голубой каёмочкой. Люди стояли, словно завороженные, устремив взгляды на ее лицо, страдавшее вместе с ними отовсюду. И куда бы человек не повернулся, он видел всепроникающие глаза Зары. От них невозможно было закрыться, немыслимо было отвести взгляд. Да и зачем?

Такие массовые сеансы требовали от Духовного Наставника полной самоотдачи, многочасовых репетиций, словно от оперной примадонны, и оставляли её полностью опустошенной на много часов, как вычерпанный до дна колодец. Но как он со временем снова наполнялся водой, так и Зара приходила в себя.

***

«Чего ты добиваешься?» – устало спросил Деймон.

Зара торжествующе улыбнулась. Она была выжата, как лимон, но пьянящее чувство превосходства (в кои то веки) над Стратегом, подстегивало к немедленным действиям.

«Удивительно, что ты не призвала линчевать их на месте,» – тем временем продолжал тот.

«Линчевать?»

«Старинное слово,» – пояснил Деймон. – «Означает убить на месте без долгих разбирательств. Ведь это, кажется, вполне соответствует твоим планам?»

«Так и было. Пока не появилось новое обстоятельство.»

«Догадываюсь, какое.»

«Откуда такое спокойствие и равнодушие? Ты не считаешь, что произошло нечто из ряда вон выходящее и в этом непременно надо разобраться?» – резко возразила Зара.

«Обязательно надо. Но не так, как это делаешь ты. А завоевав доверие этих людей. Они и сами во всем откроются, если будут уверены в наших добрых намерениях. У них просто нет другого выхода. Это не равнодушие, Зара. Это усталость. Я устал воевать с тобой. Ты колюча и непримирима, словно морской ёж. Ты – владычица людских душ, но не видишь дальше собственного носа. Те, кого ты считаешь проблемой, на самом деле – возможность.»

«Ошибаешься, старик,» – это сорвавшееся с языка слово звучало оскорбительно. Деймон понимающе усмехнулся. Зара вспылила. Ну почему он всегда берет над ней вверх? Она может влезть в голову кому угодно, она виртуозно управляет толпой, точно стайкой глупых кур, переваливаясь, семенящих за ведром с зерном в руках хозяйки. Но он – всезнающий дьявол, читает её, будто открытую книгу.

«Как раз я вижу в них решение нашей основной проблемы,» – победоносно вскинула она голову.

Стратег изумленно приподнял брови.

«По крайней мере двое из них: женщина и мальчик, обладают неизученным даром творить, создавать предметы. Возможно, и остальные тоже. Этим они и займутся. Будут создавать белок, которого нам не хватает. Техники уверили меня, что сумеют настроить мозг каждого из них на нужную волну, если хоть раз зафиксируют и проанализируют деятельность мозга во время акта творения. Они уже опутывают комнату своим оборудованием. Дело за малым. Необходимо заставить дикарей создать что-нибудь. И в этом я рассчитываю на тебя и твоего любознательного прихвостня Вану. Пришельцы смогут остаться здесь, как ты того и хотел. Но не будут угрожать людям, как того хотела я,» – с издевательско-язвительной интонацией заключила Зара.

«Потому что будут помещены в медицинские баки, не сознавая ничего вокруг и превратившись в растения, а их мозги будут полностью под нашим контролем,» – закончил её мысль Деймон.

Нанеся этот удар под дых Стратегу, Зара высокомерно подняла подбородок, разгладив складочки на шее, одарила старика торжествующей улыбкой и удалилась с видом флагманского линкора.

***

Чего стоит мудрость, если физических сил уже нет?

Тело предает тебя день за днем, капля за каплей. И вот уже из полного сил, игривого, с восторгом познающего мир щенка ты превращаешься в старого, хромого пса со слезящимися глазами.

Сначала уходит гибкость членов и резвость, а дурашливая беготня по любому поводу сменяется степенной поступью. Потом возникает отдышка, колени от привычных ранее нагрузок гудят и деревенеют, а спина костенеет и противится каждому поклону, словно непокорный раб. Тело обрастает удушливым жирком и оплывает, будто свеча, или, напротив, высыхает и скукоживается, точно вяленая рыбина. Затем при резком подъеме появляются мушки в глазах, а мир вокруг кружится и меркнет на миг. Наступает черед коварно ползущего вверх сахара и хаотично прыгающего туда-сюда давления.

Организм обзаводится камнями в самых неожиданных местах, кряхтит по утрам, как запыхавшийся паровоз, начинает путать день с ночью и всячески разбалтывается. А если Вы – женщина, то и вовсе пиши пропало. Если удалось пережить и это, то зловещая парочка: Паркинсон и Альцгеймер точно Вас доконают.

Ужас в том, что, наблюдая день за днем, как Ваш организм разваливается на части, в душе Вы остаетесь все тем же резвым юнцом и страстно, до дрожи завидуете тем счастливчикам, что беззаботно растрачивают свой бесценный временной дар попусту, не ценя и даже не сознавая его ценности.

Деймона подвели ноги. Подвели уже давно. Сначала стали слабеть и подкашиваться, а потом и вовсе перестали держать. Нынешние медицинские технологии позволяли вырастить и заменить на новое ухо, почку или оторванный палец. Немощь отодвинулась, но не сдалась. Лекарства от старости по-прежнему не было. Невозможно было заменить или обновить дряхлость, ветхость и физическую рухлядь.

Именно рухлядью Стратег и чувствовал себя сейчас. Отжившей свое и забытой в пыльном чулане за полной ненадобностью. Беспомощность сковала Деймона по рукам и ногам. Пожалуй, впервые он оказался в таком тупике.

Но если подводит мудрость, то на помощь ей приходит хитрость.

Похищение.

«Мам, я не хотел. Так случайно получилось. Она первая меня толкнула, и сама упала. Я не виноват, мам,» – рыдал Руслан, повиснув на шее у матери.

«Да ты что, парень? Успокойся. Тебя никто не обвиняет,» – потрепал его по голове Андрей.

«Но дело тухлое,» – озабоченно заключил Никимчук. – «Мы тут, похоже, и так никому не нравились, а теперь то и подавно.» И махнул рукой.

«Да не просто не нравились. Нас боялись. Это гораздо страшнее. И теперь никакая сила не убедит местных относиться к нам иначе.»

«А эта их патриарх? Она у них тут главная по религии, не знаю уж по какой? Но, наверняка ей по должности положено проповедовать миролюбие, всепрощение и непротивление злу.»

«Она, судя по рассказам Вану, скорее не патриарх, а психотерапевт, главная по мозгам.»

«Вроде Кашпировского?» – оживился Андрей. – «Толпу гипнотизирует?»

«Точно. И вот кому мы точно не нравимся, так это ей. А насчет миролюбия, то это как посмотреть. Все религии его проповедует. Но ни из-за чего на свете не пролилось больше крови, как из-за религиозных бредней. Может только из-за нефти еще. У них у всех руки по локоть в крови. Сначала уничтожают тех, кто на них не похож, а уже потом вспоминают про «возлюби ближнего своего. Так что не обольщайтесь,» – заключил Эдуард. – «Как ни парадоксально, но надеяться, думаю, стоит только на Стратега, его здравый смысл, способность утихомирить народ и притушить скандал. Но давайте о другом. Руслан, ты можешь рассказать, как это произошло с надувным кругом?»

Все еще всхлипывающий пацан отлепился от Кати: «Я не знаю. Как-то само. Я просто подумал, что водопад – это почти как на водных горках. И вспомнил аквапарк, куда папа меня водил, и круг, и как в животе щекотно, когда съезжаешь по горке. Я схватился руками за воздух, а там уже были и ручки, и круг. Я не знаю, откуда он взялся.»

«Ты не реви, не реви, парень. Тише. Ну появился и появился. Просто ты такой же, как мама. Творец. Странно, конечно, что твои способности появились только сейчас. Я вообще думал, что, когда мы выберемся из отстойника, они исчезнут. Ничего страшного,» – утешил мальчика Никимчук. Но глаза его выражали совсем другое. Для аборигенов все произошедшее выглядело и страшно, и непонятно. И еще неизвестно как им всем аукнется. Хотя едва ли будет страшнее, чем смерть девушки.

Они сидели взаперти уже два дня. Все в той же комнате. Вану приходил, приносил еду, но был словно в воду опущенный. Смотрел печальными глазами и разговоров избегал. Весь вид его выражал такую вселенскую скорбь, что беспокоить юношу в горе казалось кощунством. Стратег не появлялся. Но спутники были уверены, что это лишь вопрос времени.

***

Лючия проснулась в гробу. О, господь Всемогущий! Она умерла! Но, видимо, умерла не совсем, раз может осознавать, что с ней происходит. Лючия помертвела. Руки и ноги налились тяжестью и лежали недвижимыми чугунными болванками, глаза пялились в темноту, тщетно ища хоть искорку света, грудь сдавило так, будто на ней лежал мешок с мукой. Каждый вдох давался с неимоверным трудом. Паника, заметавшаяся в голове загнанным зверем, нашла единственно возможный выход. Девушка закричала. Отчаянный вопль, испущенный заживо похороненной, побился о стенки гроба, точно бильярдный шар о бортики стола, заполнил его без остатка и ударил в уши Лючии, совершенно её оглушив.

Неужели это все? Она мертва и больше ничего не будет? Но сейчас то я где-то здесь, а значит что-то еще есть. Пусть я не вижу, не чувствую рук и ног, но я слышу свой крик и могу думать. Голос разума был слаб и нетверд, словно новорожденный теленок, пытающийся встать на ножки впервые в жизни, а паника была лавиной, катящейся с горы с оглушительным грохотом и сметающей с её склонов все подчистую: камни, деревья, лыжников, что были менее проворны прочих.

Вся жизнь пронеслась у Лючии перед глазами в один миг, как часто пишут в романах. Густой, полуденный итальянский летний зной, тяжелый, словно могильная плита, и вязкий, точно свежий мед, от которого всякое разумное создание забивается в любую тенистую щель. Хрусткая, ломкая от крахмала простыня на постели во время дневного отдыха. Благоухание фруктовых садов в пору цветения и удушливый аромат фруктов на кухне в время изготовления домашнего варенья, пастилы, наливок и цукатов. Шелест маминых юбок, мягкость её рук и певучесть родного голоса.

Вот она – юная, беззаботная, кокетливая, но, безусловно, добропорядочная синьорина в широкополой шляпе стоит на перроне в ожидании злосчастного поезда. Сохраняя благопристойный вид, она то и дело стреляет глазками, украдкой рассматривая молодых людей – журналистов развязно-небрежного вида и наряды других дам. Ах, наряды! Кажется, только они тогда и занимали все её мысли. Внимание мужчин юной Лючии, конечно, льстило. Но его она принимала походя, как нечто само собой разумеющееся, словно оперная примадонна с мировою известностью снисходит до улыбки скромному восторженному театралу, бросившему в порыве благоговения ей под ноги охапку роз. А наряды были подлинной страстью: ткани и рисунки, фасоны и шитье, кружева и отделка, складки, вытачки, оборки. По иронии судьбы, много лет она провела в одних и тех же юбке и блузке, даже без шляпки.

Торопливым галопом проскакала и вся её жизнь в отстойнике: от боли выбитого при прыжке с поезда плеча, от ужаса и отвращения при виде трех заросших, будто пастухи в горах, мужчин, ощупывающих ее, как куренка на базаре, на предмет травм и переломов (это она, перепуганная, сообразила много позже), до грехопадения с Андреем, свершившегося за зарослями вишни, в то время как остальные отщепенцы, деликатно нашли себе неотложные дела на другой стороне озера. Больше ничего примечательного не случилось.

Оказавшись в отстойнике, Лючия быстро порастеряла моральные устои и благопристойность, отринула условности, неприменимые к жизни здесь. Куда-то подевалось жеманство и высокомерие, чувство сословного превосходства, снобизм, лицемерие и прочая шелуха. Осталась только она сама – Лючия, будто голая, такая, какой была на самом деле: добрая, сердечная, заботливая, вовсе не пустышка в яркой обертке. Последняя, кстати, до сих пор была очень хороша.

Теперь её похоронят и не будет больше ничего. Перед глазами девушки отчетливо предстало тихое кладбище с фамильным склепом: плотно утыканное мраморными надгробиями разной степени помпезности со скорбными изваяниями ангелов и Девы Марии, с витающим в воздухе ощущением покоя, безмятежности и неизбежности конца всего сущего, нарушаемым лишь колокольным звоном и пением птиц.

Лючия упокоилась бы в одной из ниш фамильного склепа по соседству с дедушкой, бабушкой, умершей родами тетушкой, её младенцем, которого едва успели окрестить и непутевого старшего брата, о котором прислуга шепталась, что сгубил его опиум. Склеп этот выстроил дедушка лет за двадцать до её исчезновения и места в нем с лихвой хватит на несколько поколений их семьи. По внешнему виду склеп напоминал часовню, в стенах которой зияли ниши для гробов. Пустых было больше, чем заполненных. Она станет лишь именем, выбитом на камне, закрывающим нишу, куда её запихнут.

В отстойнике её тело погрузилось бы на дно озера и проросло золотистыми шарами. Исключений там не бывало. Мертвые кормили живых.

А здесь Лючию постигнет та же участь, что и Маала. Её скормят щупальцу. Здесь мертвые тоже кормят живых. Девушка содрогнулась от отвращения. И вдруг поняла, что руки и ноги больше не лежат неподвижными колодами. И дрожит она не только мысленно, на и наяву. Срывающимся шепотом, скороговоркой прочитав знакомую с детства молитву, Лючия завизжала.

Пронзительный этот визг имел чудодейственные последствия. Гроб треснул и разошелся вдоль во всю длину, оказавшись прочным чехлом, застегнутым посередине. Рот девушки немедленно зажала сильная рука: «Тише, Люся! Тише! Все в порядке. Испугалась? Я тоже маленько струхнул.» Рядом, сидя в таком же жестком чехле, очумело вертела головой Катя. Остальные уже выбрались.

Помещение, в котором они оказались, напоминало операционную. Было безлико, стерильно, функционально. О назначении помещения догадаться было невозможно. Узнай путешественники, что это мусороперерабатывающая лаборатория, удивлены были бы безмерно. Мусор в Доме был ценнейшим ресурсом. Переработке и многократному использованию подлежало почти все. Обитатели Дома не могли себе позволить разбрасываться хоть малой толикой пригодных и использованию ресурсов. То же, что уже никоим образом нельзя было переработать, не мудрствуя лукаво, паковалось в такие вот прочные чехлы и сбрасывалось на землю. Некоторые вещи никогда не меняются.

«Прошу прощения за столь странный способ … похищения. Надеюсь, Вы не очень пострадали?» – заботливо спросил Стратег. Он стоял рядом с выбирающимися из чехлов пришельцами. – «Сожалею, но я не смог придумать другого, более цивилизованного способа сохранить Ваши жизни. Да и времени было мало.»

«Сохранить жизни? Вы о чем?»

«Мне нужно рассказать Вам так много, а времени так мало. Поэтому, простите, если повествование будет несколько сумбурным.»

Старик замолчал на мгновение и продолжил: «Трагическое происшествие в саду, конечно, не могло остаться без последствий. И они, увы, могут быть весьма печальными для Вас. Мои сограждане испуганы. Дело в том, что много лет наше общество выживает благодаря строгой системе правил, и насильственные смерти у нас такая редкость, что я и не припомню прецедента. Смерть девушки, а я точно знаю, что это лишь несчастный случай, и страх по отношению к Вам, который старательно культивируется в городе, – гремучая, взрывная смесь. Страх влечет за собой ненависть, ненависть – насилие, насилие – хаос и беспорядки. Устоявшийся десятилетиями порядок жизни может быть разрушен в один момент. А что придет ему взамен, даже предсказать не берусь. И источник всех этих проблем, к сожалению, Вы.

Увы, но я беспомощен в этой ситуации. Боюсь, здесь, в Доме, ничего хорошего Вас не ждет. А потому Вы должны уйти, точнее, бежать.

Когда Вы появились здесь, от Вас веяло какой-то первобытной силой, волей, жизнестойкостью. Всем тем, чего так не достает моим соотечественникам. Я надеялся, что с Вашей помощью мы сможем изменить свою жизнь. По моему глубокому убеждению, нам давно пора выбраться из тесноты Домов на свободу.»

«На свободу? Куда? В болото?»

«Земля вовсе не везде так ужасна, как здесь, рядом с Домом. Есть места, на мой взгляд, вполне пригодные для обитания. И одно из них совсем рядом. Я полагал, что Вы могли бы стать первопроходцами, теми, кто исследует эти земли и проложит путь для моего народа.»

Старик тяжело вздохнул: «Но не получается. Ничего не получается. Вану научит Вас управлять пауком. Это несложно, надо только задавать направление.»

Юноша подошел поближе.

«И покажет путь к плато.»

«Какому плато?»

«Огромному, зеленому, с обилием пресной воды и живности. Оно недоступно для Дома, нам просто не взобраться туда. Технически невозможно. Поверьте, если бы у нас было время, мы бы детально обговорили все возможности и подготовились к этой экспедиции как следует. Но сейчас альтернативы у Вас нет. Вы должны пойти, иначе … Вы бы предпочли погибнуть, я думаю, чем то, что будет иначе.»

«Так что с нами будет иначе?»

«Вас поместят в медицинские баки и настоят мозг на создание так необходимого нам белка,» – без обиняков ответил Стратег.

Спутники переглянулись. Катя прижала к себе сына.

«Ладно, мы идем,» – ответил за всех Никимчук. – «Но что мы будем там делать?»

«Жить.»

«Жить?» – недоверчиво хмыкнул Андрей.

«Вы сумеете, я уверен,» – твердо заключил Стратег. – «Идите за Вану, он проводит.»

Пребывая в полном смятении от резкой перемены своей участи, спутники двинулись вслед за юношей.

Паук.

Паук оказался той самой машиной, многочисленные длинные, коленчатые, пружинистые ноги которой были снабжены поплавками. Той самой, что подобрала их в болоте по прибытии. Двигался он сам, скользя по болоту, как по льду, плавно перебираясь через препятствия, либо обходя их и тут же возвращаясь на заданный курс. Да так мягко, что внутри лишь едва заметно покачивало.

«Да, это Вам не колхозный УАЗик,» – удовлетворенно заметил Андрей.

Эта фраза была единственной, произнесенной за долгое время. Все были подавлены случившимся. Дом все еще нависал громадиной позади, закрывая солнце, впереди расстилалось подрагивающее в зыбком мареве испарений болото. Справа медленно ворочалась неповоротливая змея многокилометрового щупальца, все глубже и глубже зарываясь в болотную жижу. К счастью, паук держался от него на почтительном расстоянии.

«Ну, хорошего помаленьку. Пожили в светлом будущем и будя,» – тяжело вздохнул Никимчук.

«Да уж, не жили хорошо, нечего и начинать,» – подтвердил Андрей. – «Получили под зад коленом.»

«Опять. Опять все то же самое. Ну почему люди такие? Почему не дают нам просто жить? Не оставят нас в покое? Что мы будем делать на этом плато? Как выживем?» – безучастно уставясь в одну точку и крепко прижимая к себе Руслана, спросила Катя. Вид у нее был отчаявшийся и виноватый донельзя. Она и чувствовала себя виновницей всех несчастий. Если бы не способность ее, которую она так глупо и неосмотрительно выставила напоказ, да не внезапно проявившийся дар её сына, возможно, жили бы они спокойно в Доме. Пообвыкли бы, подстроились под тамошние порядки, прижились. А что теперь?

«Погоди отчаиваться, девонька. Глядишь, и выживем. Мы ведь еще не знаем, что там, да как,» – рассудительно ответил Иван Петрович. – «А люди? Что люди. Они везде одинаковы. Ни время, ни место не меняют нашей натуры. Будущее, прошлое, война или мир, неважно. Люди всегда остаются людьми: жестокими, эгоистичными, с тонким налетом благовоспитанности и цивилизованности, который слетает, быстрее, чем шелуха с семечек, когда жизнь перестает быть гладкой да спокойной. Ты себя не вини, да и их тоже. Всякий хочет спокойной жизни. Без этих, как их, стрессов.» Неслыханные ранее им словечки из лексикона своих потомков, вроде: стресс, депрессия, коммуникабельность или креативность, Иван Петрович пробовал на язык, как диковинный фрукт, гоняя их между зубов туда-сюда, смакуя и обсасывая, точно пес мозговую косточку. И хотя употреблял он их абсолютно правильно и по делу, у Эдуарда это почему-то всегда вызывало улыбку, будто было какой-то нелепостью, вроде плитки шоколада с черным перцем.

«И где?» – добавил Эдуард. – «Пока на горизонте только болото, да туман. Вот солнышко взойдет повыше, может разгонит его чуть-чуть.»

«Есть никто не хочет? А то на меня при стрессе такой жор обычно нападает,» – поинтересовался Андрей.

Лючия снисходительно улыбнулась. Нервная система у её невенчанного мужа была на редкость крепкой. Жору и сну не могло помешать ничто.

«Надеюсь, Вану туда еды положил,» – кивнул он на прочный прямоугольный чехол с продольной застежкой, единственное имущество, которым их снабдили в дорогу.

«Распотрошим?» – вопросительно предложил Андрей и, не дожидаясь ответа, азартно приступил к делу.

Помимо пищевых шариков и воды, что было вполне ожидаемо, в чехле оказался баллон для напыления одежды и некий прибор, напоминающий собачий ошейник, но толщиной сантиметров пять, с неровной, бугристой поверхностью и точно изготовленный из чего-то более прочного, чем кожа. Недолго думая, Андрей примерил его себе на шею, словно туземный царек дешевые бусы. Ошейник щелкнул и застегнулся. Андреева непутевая голова оказалась в ловушке. Попытка, дергая туда-сюда прибор, высвободиться из него, успеха не имела. Ошейник, тем временем, ожил. Едва слышно жужжа и перемигиваясь огоньками, он слегка завибрировал.

«Черт,» – вскрикнул Андрей, словно его ужалила пчела, и попытался схватиться за шею.

«Что? Что такое?» – кинулись к нему друзья.

«Кольнул в шею, гад. Больно,» – шумно возмутился он.

Ошейник погудел еще несколько секунд, остановил мерцание огоньков на зеленом цвете и, внезапно расстегнувшись, упал на пол. Вся процедура заняла секунд тридцать от силы.

«И что это было?» – недоуменно спросил Андрей, глядя себе под ноги, где лежал не подающий больше признаков жизни прибор.

«А ты что-нибудь чувствуешь?»

«Да нет. Все как обычно.»

Посовещавшись, пришли к выводу, что ошейник больше всего смахивает на медицинский прибор и аккуратно положили его обратно в чехол. Авось пригодится.

«Хоть бы инструкцию какую дали,» – недовольно пробурчал Никимчук.

Следующий выуженный из чехла прибор и вовсе привел всех в недоумение. Стоило только Эдуарду взять его в руку, как выскользнувшие из основания щупальца немедленно обвили сначала запястье, а потом оплели руку до локтя. Попытка стряхнуть их ожидаемо ни к чему не привела.

«Блин, и я вляпался,» – спокойно прокомментировал ситуацию Эдуард. – «И что же ты такое, интересно знать?»

В ладони у него удобно лежала круглая и гладкая, точно большой бильярдный шар, часть прибора. Пальцы слегка тонули в ней, словно мужчина сжимал круглую головку мягкого сыра. Ровно в центре свободной части шара, куда пальцы Эдуарда не доставали, зиял блестящий глаз. Сходство было поразительное, ведь когда прибор уютно устроился в руке мужчины, точно кошка в кресле, крышка сползла с отверстия, будто открывающееся веко.

«И чего дальше?» – спросил Андрей, заглядывая в глаз.

«Подождем,» – хладнокровно решил Эдуард.

И, о чудо, после пары минут спокойного ожидания щупальца уползли восвояси и подозрительный шар замер в руке.

«Не трогайте, не трогайте. Я сам,» – сделав шаг, он осторожно убрал прибор обратно в чехол. – «Инструкция точно не помешала бы.»

Больше заняться было решительно нечем. Спутники сидели на полу, разглядывая унылые окрестности сквозь прозрачные стены кабины. Громадина Дома постепенно отползала назад, словно гигантская улитка. Солнце уже выбралась из-за него. Его лучи расплывались в болотном тумане, золотя зловонную жижу. Где-то далеко впереди, едва различимая глазом, темнела узкая полоска. Убаюканные мерным движением паука, пассажиры уснули.

А пробудились, энергично расталкиваемые Лючией, эмоционально причитающей на родном языке, жестикулирующей и от волнения позабывшей все русские слова. Впереди по курсу была река – широчайшая, суровая, мощно катившая свинцовые воды в неизвестную даль. Левый ее берег, откуда равномерным шагом приближался паук, был заболоченным, пологим и поросшим невнятными кустарником, зато на правом прямо из воды вставали горы. Не то чтобы очень высокие, но почти отвесные, голые и дивные. Макушки их были будто срезаны острым ножом, и на образовавшихся плато клубились горками взбитых сливок облака. Сходство с тортом дополняло тот факт, что горы были слоистыми, точно стопка аккуратно сложенных коржей. Дом все еще был виден отсюда. Торчал атомным грибом на горизонте.

«Он, что, в воду полезет?» – в ужасе металась по кабине Лючия, имея в виду паука. – «Он нас утопит! Такую реку на перейдешь.»

Река и правда пугала своей дикой, первобытной мощью. Паук действительно намеревался форсировать ее с наскоку и никак не реагировал на безуспешные попытки пассажиров покинуть кабину. Зайдя на пару метров вглубь реки, паук, видимо, сообразил, что это уже не болото, сложил свои коленчатые ноги, опустив кабину к воде и поплыл. Поначалу казалось, что его просто несет течение, будто невесомый осенний лист. Но левый берег неуклонно удалялся, а правый приближался. Пассажиры выдохнули. Паук, определенно, не собирался их утопить. Он форсировал реку очень грамотно, не борясь с течением, а используя его и не спеша подруливая к высокому правому берегу.

Место, где они вошли в воду, уже давно скрылось из глаз, когда паук оказался в тени гор. Но выбираться на берег не спешил. Да и некуда, откровенно говоря, было выбираться. Вряд ли паук умел штурмовать отвесные стены. Некоторое время он так и плыл по течению, но вот начал подгребать к берегу и вскоре выбрался из воды в ущелье между двумя горами. Здесь в Реку с большой буквы впадала петлявшая по ущелью мелкая, говорливая речушка. За многолетнюю свою суетливую деятельность она утащила сверху и набросала в своем устье изрядное количество камней и почвы, сформировав относительно пологий участок берега.

Паук хрустнул коленками, встряхнулся, как мокрая собака, снова поднял кабину на двухметровую высоту и пошагал вверх по ущелью.

«Похоже, у этого парня есть план,» – проникся уважением к пауку после переправы через реку Никимчук. – «И он не выпустит нас раньше, чем дойдет, куда положено.»

«Надеюсь только, что это место не окажется жерлом вулкана или чем-нибудь подобным.»

Беглецы прильнули к прозрачным стенам, разглядывая окружающий пейзаж. Не считая журчащей внизу, под ногами речушки поначалу вокруг были только камни: камушки, каменья, каменюки, булыжники, глыбы, валуны. Потом появилась растительность: островки цепляющихся за скалы кустарников и пятна невысокой травы тут и там.

Паук, мерно перебирая лапами, спешил вверх по течению реки пока не столкнулся с неожиданным препятствием. Река раздвоилась. Раздвоилось и ущелье, разрезанное острым скальным уступом горы. Она круто поднималась вверх. Две речушки, сливавшиеся в этом месте в одну, огибали ее с двух сторон. Паук, казалось, растерялся на мгновение, а потом решительно свернул налево. Путешествие продолжилось. Маршрут, как оказалось, был выбран верно. Ущелье круто забирало вверх и заканчивалось небольшим водопадиком, искрящимся и весело прыгающим по уступам. Дальше пауку хода не было. Он, как показалось путешественникам, печально вздохнул, сложил лапы в сочленениях, опустил серебристую кабину на землю и замер.

Одна из прозрачных стенок истаяла, и на беглецов пахнуло свежим воздухом. Шум водопада, радостный и непринужденный, оглушил. Люди выбрались из кабины. Легкий ветерок дохнул на них сотнями водяных брызг. Лючия радостно засмеялась, захлопав в ладоши. Место оказалось чудо как хорошо. Сверх всяких ожиданий. Здесь, наверху, не было и следа удушливых болотных испарений, не висел клочками ваты в воздухе туман. Пахло мокрыми, позеленевшими в воде камнями, водой, такой холодной, что ломило зубы, мелкоостролистым кустарником на склонах ущелья, в котором пряталась целая стайка мелких серых пичужек. Вспугнутые, птички взвились в воздух, перемахнули стрекочущим облачком через водопад и унеслись прочь. Люди проводили их восхищенными возгласами. Это была первая живность в этом мире приятная глазу и безопасная. А раз здесь есть птички, то, наверняка, найдется и кто-нибудь еще.

Первоначальной задачей было выбраться из ущелья наверх. Паук признаков жизни не подавал. Рассчитывать можно было только на себя. Учитывая почти отвесные склоны тесного ущелья, единственным путем наверх был сам водопад. Карабкаясь с уступа на уступ, оскальзываясь на мокрых камнях, ободрав ладони в кровь и вымокнув до нитки, Андрей упрямым первопроходцем выбрался на плато.

«Народ, красотища то какая!»

«Что там? Что?» – загалдели внизу.

Перед глазами у Андрея расстилалась долина, окруженная невысокими слоистыми горами с плоскими лысыми вершинами. Склоны их были изрезаны продольными трещинами, будто старческое лицо морщинами. В лучах заходящего солнца розовели облака, небо, еще голубое с одной стороны, с другой уже наливалось вечерним багрянцем. В глубине долины темнело узкое длинное озеро, из него и тянулась извилистая ниточка реки. Склоны гор, окружавших озеро, поросли лесом. Местность выглядела диковатой, первобытной, но такой знакомой, земной, обыденной. У Андрея было ощущение, будто после долгой отлучки он, наконец, вернулся домой.

Из ущелья выбирались до ночи и едва успели до темноты. Промокшие путешественники продрогли до костей, дожидаясь рассвета. Идти куда-то в темноте было сущей глупостью, только ноги ломать, в том числе и за дровами в лес к озеру. До него, по прикидкам Андрея, было несколько километров. Едва развиделось и в воздухе проступили силуэты окружающих гор, спутники собрались уходить.

«А паук? Мы же не можем его там бросить?» – неожиданно возмутился Руслан.

Беглецы сгрудились на краю обрыва, глядя вниз. Паук, сиротливо замерший там с торчащими вверх коленками, словно брошенный голенастый щенок, выглядел трогательно и беззащитно.

«Руслан, было бы здорово, если бы у нас был паук. Какая-никакая, а защита и пристанище на ночь, да и шагать бы на своих двоих не пришлось. Но если бы он мог взобраться сюда, то сделал бы это. Мы его поднять точно не сумеем. Паук сделал свое дело, доставил нас сюда,» – попытался утешить ребенка Эдуард. – «Мне очень жаль.»

Руслан насупился, развернулся и понурив плечи побрел вдоль реки. Взрослые двинулись за ним, чувствуя себя по меньшей мере коварными обманщиками. Первый день новой жизни не задался прямо с утра.

Плато.

«На себя. Заводи, заводи. Подтягивай! Резче! Эх! Олух ты царя небесного!» – беззлобно, в сердцах выругался Иван Петрович.

Пристыженный Андрей молча сопел, стоя по грудь в воде. Рыбалка, да еще с помощью самодельных подручных средств, была делом новым. Технология была не отлажена и периодически буксовала.

«Ну давай еще разок, вон там в заводи,» – сменил гнев на милость Никимчук. – «А то уж зуб на зуб не попадает.»

Самодельная крупноячеистая сеть служила им верой и правдой уже вторую неделю. Плели ее все вместе из тонких, длинных веревочек, на которые разорвали напыленное из баллончика полотнище. Вышла сеть небольшой, но им с лихвой хватало и этого. Непуганая рыба в озере плавала косяками, и в соседнем тоже. Рыба была разной. Как вся она называется никто не знал, но это было и неважно. Рыба была съедобной на вид и более, чем восхитительной на вкус, даже без соли и специй. Жарили ее, зарывая в угли, или на шампурах из веточек.

Рыбаками путешественники оказались лучшими, чем охотниками. А охотиться было на кого. В первый же день наметанный глаз Никимчука углядел осторожно высовывающуюся из зарослей хитрую рыжую мордочку. С любопытством оглядывая глазами-бусинками неведомую добычу, сама лиса не очень то и старалась спрятаться.

Через несколько дней на противоположный берег узкого длинного озера на водопой вышел сохатый. Высокомерно поднятая голова с лопатообразными рогами покрутилась туда-сюда и, не узрев опасности, лось вошел в воду.

«Какой красавец!» – восхищенно прошептала Катя. Хотя лось едва ли мог её услышать.

«А вкусный какой, наверное,» – мечтательно облизнулся Андрей. – «Как убить лося? Что? Можно подумать, Вы не об этом сейчас думаете?»

«Лучше всего из ружья,» – флегматично ответил Эдуард.

«А за неимением? Ведь на них как-то и раньше охотились, когда ружей не было? Можно выкопать яму-ловушку и прикрыть её ветками и листьями. Лось пойдет на водопой и провалится в нее. Или можно загнать с помощью огня, как пещерные люди делали. Все животные боятся огня,» – фонтанировал идеями Андрей. Призрачный запах жареного мяса уже щекотал ему ноздри до одури. Сколько же лет он не ел шашлыков? Страшно вспомнить.

«А более реальные предложения есть? Где копать эту яму? Лось может напиться в любом месте на берегу озера или вообще в соседнем.»

«Понаблюдаем,» – решил Иван Петрович. – «Если он будет приходить сюда на водопой постоянно, то … посмотрим.»

«А о хищниках Вы не думали?» – вновь напомнила о злободневном Катя. – «Лиса то ладно, Бог с ней, если не бешеная. Но могут быть, да, наверняка, есть, и другие. Что мы будем делать, если появятся волки или медведь?»

Вопрос был наболевшим. Нахальные белки бесцеремонно шарили по их импровизированному лагерю, разбитому в центре небольшой каменистой полянки вблизи озера. Утки оглашали окрестности резиновым кряканьем. Теперь вот появился лось.

Полянка, на которой они обосновались, всем была хороша: открытостью, небольшим, но возвышением над окружающей местностью, каменистостью почвы, не позволяющей расти здесь деревьям, а лишь невысокой траве. С нее открывался прекрасный вид на озеро со стелящимся над водой на рассвете туманом. Два топорно, но добротно и со всем старанием сооруженных, крытых еловым лапником шалаша, растянутая на просушку и играющая на ветру сеть и сложенный из камней очаг и составляли все их невеликое хозяйство. С тех пор, как впервые встал вопрос и хищниках, решено было разводить на ночь еще пару костров позади шалашей. Какая – никакая, а защита. Благо, в дровах недостатка не было. Валежника в окружающем лесу было великое множество. Порой мужчины притаскивали волоком из леса по целому стволу упавшего дерева, и Никимчук так хитро зажигал его, что огонь медленно, в течении всей ночи пожирал ствол, словно гигантскую спичку.

Лес был дикий, нехоженый, неприветливый, заваленный буреломом, с торчащими тут и там замшелыми валунами. В этот неуютный пейзаж запросто могла бы вписаться избушка на курьих ножках. Лес был смешанный, с шуршащими плотными, будто монетки, листьями осинами, усыпавшими землю мягким толстым слоем хвои лиственницами, светлыми мазками березовых рощиц и стройными рядами полуголых стволов сосен.

Мелкие кустики лесных ягод устилали землю, словно ковер. Самой вкусной и единственной, чье название знали спутники была голубика – кисленькая, сочная, с ярко выраженным вкусом. Подосиновики – переростки торчали повсюду не таясь. Из конкурентов – только белки. Жарили грибы на раскаленных огнем камнях, как на сковородах, либо на тонких прутиках.

Катастрофически не хватало крайне нужных вещей: ножа, топора, походного котла, куска мыла, в конце концов. Никогда не ходивший в походы Стратег таких мелочей не предусмотрел. Катя, раз и навсегда зарекшаяся по пути на плато использовать свои способности, отчаянно пыталась сотворить хотя бы последний (кусок мыла). Казалось бы, это должно быть ничуть не сложнее мандарина. Но если их Катя производила, словно горячие пирожки, то мыло не выходило никак. Руслан, сопя от натуги и смешно сдвинув брови, тоже пытался. У него не выходило и вовсе ничего. Видимо, для акта творения недостаточно было потенциально имеющейся способности, нужно было особое душевное состояние – страх смерти, испуг, отчаяние, в котором организм мобилизовал бы все свои резервы и стал способен на чудеса.

Купание – забытая, казалось, навсегда роскошь, было ежедневным занятием. Невзирая на холодную воду, повизгивая, покрякивая, да прикрывая причинные места, точно футболисты в ожидании пенальти, купались все. Пожалуй, озеро было единственным местом, кроме дыма костров, где можно было хоть ненадолго избавиться от прилипчивой мошкары.

Судя по всему, на плато сейчас было лето. Хотя о причудах климата в этом ставшем реальностью будущем оставалось только гадать. Днем температура была более, чем комфортной, ночью, конечно, холоднее. Иногда шли дожди, заряжая порой на весь день. Отсюда, с плато, Луна не казалась огромной и зловеще красной, а имела вполне привычный вид. Будет ли зима, когда и какая она здесь, оставалось неясным.

Окрестности путешественники исследовали планомерно и систематически. Это был край озер, рек, речушек, ручьев и водопадов. Такого изобилия последних видеть никому еще не доводилось. Большие и маленькие, грохочущие и журчащие, уступчатые и отвесные, прыгающие по заросшим ярко-зеленым, похожим на губку для мытья посуды мхом камням и низвергающиеся лавиной с мириадами брызг, в которых стояла радуга. Так, двигаясь вдоль ручьев и речушек и любуясь красотами, путешественники обследовали все соседние долины. В одной из них нашлось вытянутое озерцо с изобилием рыбы, во всех прочих, более каменистых, змеились безымянные ручьи и речушки, прыгая с камня на камень. Уходя с каждым разом все дальше и дальше от лагеря, они видели все тот же пейзаж: морщинистые горы со срезанными макушками, изобилие вод, камней и дремучих лесов.

«Думается мне, надо пойти дальше. Местность здесь мы уже обследовали и для зимовья она не самая подходящая. Пресную воду, рыбу, грибы да ягоды мы тут везде найдем. А нам бы надо пещеру какую, если зимовать придется. Да и землица получше нужна, по весне огород развести. А то здесь только каменюки и растут,» – высказался однажды Никимчук.

Резон в его словах был, и еще какой. Нажарив про запас рыбы и грибов, чтобы не медлить в дороге, тронулись в путь. К исходу третьего дня путешествия ничего из искомого найти не удалось. Горы тянулись чередой, словно дисциплинированная очередь в кассу супермаркета, долины сменяли одна другую, но были похожи, будто близнецы-братья, водопады расцвечивали мир радугами в облаках водяной пыли. Выбрав сухой, каменистый пригорок, спутники развели небольшой костерок и, поручив присматривать за ним выбившемуся из сил Руслану, разошлись в разные стороны: собирать дрова, ломать еловый лапник, ловить рыбу.

Сырые дрова дымили немилосердно. И непонятно, что было хуже: разъедающий глаза дым или вездесущая мошкара. Насовав в костер дров про запас, отчего дым и вовсе повалил трубой, Руслан растянулся подле него на земле и крепко зажмурился, чтобы дым не попадал в глаза. Ноги гудели, как церковные колокола. Он так устал, что не хотел ни есть, ни пить, только свернуться калачиком и уснуть. Так оно, наверное, и случилось, и спать бы мальчишке дальше, если бы не ткнулся ему в щеку холодный нос, да не засопело над ухом.

Острый звериный дух перебил дымную вонь. Руслан оцепенел от ужаса. Боясь распахнуть глаза и увидеть нечто страшное, от чего зашевелились волосы на его голове, парень сделал то, что делают все дети: залезают в постель и накрываются одеялом с головой. Лучше убежища и не придумаешь. Не открывая глаз, он медленно свернулся клубочком, закрыл лицо руками и притворился мертвым. Нечто сначала ткнулось холодным носом ему в ухо, пощекотало усами шею, а потом, царапая, потрясло за плечо. Пережить этого Руслан уже не смог. Заорав, что было мочи, мальчик вскочил на четвереньки, потом упал на попу и отполз назад. Поначалу он и не разглядел ничего в плавающем вокруг дыму, лишь мгновением позже заметил два желтых, любопытных глаза припавшей к земле большой кошки. Кошке было не страшно, а интересно. Она поводила ушами с длинными кисточками и шумно принюхивалась. Бежать было некуда, позади, за спиной лежал чехол с пожитками. Не отрывая глаз от неподвижной кошки, Руслан сунул руку за спину и выудил из него загадочный прибор. Шар удобно лег в руку, щупальца крепко обвили запястье и поползли вверх. Кошка, тем временем, не видя опасности, поднялась на лапы и подобралась поближе. Руслан выставил вперед руку и снова закричал. Отверстие с другой стороны шара распахнуло веки, из него вылетел белый сгусток и мгновенно облепил кошачью морду. Липкая белая паутина растеклась по морде животного, загустела и мигом окаменела. Кошка взвилась в воздух, она не могла дышать, ничего не видела и потеряла обоняние, потому как ноздри, глаза и пасть оказались залеплены непроницаемой, затвердевшей массой. Кошка пятилась назад, каталась на спине, пытаясь всеми четырьмя лапами содрать с морды ловушку. Угодив одним боком в костер, она взвилась вверх на всех четырех лапах и понеслась в сторону леса. Подоспевшие к этому моменту взрослые лишь проводили обезумевшее животное взглядами. Щупальца с руки Руслана бесшумно втянулись внутрь прибора, отверстие закрылось, рука мальчика разжалась, и шар упал на траву.

«Это кто? Рысь? Рысь что ли?» – возбужденно переговаривались мужчины.

«Она, чертовка любопытная.»

«Руслан, ты цел? Что ты с ней сделал?»

«Я не знаю. Это все шар. Из него как выскочило, как прыгнуло ей в морду и прилипло, кажется,» – возбужденно зачастил Руслан.

«Так, значит, это оружие. Я так и знал,» – бережно поднял шар Андрей. – «Не боевое, а так, пугач.»

«Парализующее, для усмирения беспорядков.»

«А это как посмотреть. Если рысь не сможет дышать, то очень даже боевое.»

«Или клеевой пистолет для гигантских поделок.»

Эксперимент провели тут же, не откладывая, на побуревшим от старости, щепастом пне. Вылетевшая из шара белая, липучая масса растеклась по нему, словно шоколадная глазурь по торту, забилась во все трещинки и щелочки, намертво стянула подушечку любопытного Андреева пальца и схватилась, точно цементная стяжка. Отодрать её ни с пня, ни с пальца не было никакой возможности. Гладкая, глянцевая поверхность поблескивала в лучах заходящего солнца и не позволяла даже поцарапать себя. Она не размокала в воде и не таяла от жара костра. Пострадавший за общественное благо Андрей размышлял, задумчиво почесывая макушку.

«Мы теперь и поохотиться можем. На того же лося, скажем. Только стрелять надо не в морду, а по ногам. Спеленаем его, как младенца, чтобы не дергался.»

«А потом? У нас даже ножа нет, чтобы зарезать. Да и думаешь, он даст тебе к себе близко подобраться? А если и сумеешь, то рискуешь получить копытом в лоб. Черепушка враз треснет.»

«Ну рыбу то мы приспособились остреньким камушком потрошить.»

«Лосиная шкура – это тебе не рыбье брюхо.»

«Первобытные люди справлялись как-то, и мы сможем.»

Контраргументов ни у кого не нашлось. Они ведь действительно справлялись, без ножей, топоров, рыболовных крючков и охотничьих ружей. Неужто современный человек с высшим образованием не сможет себя прокормить и защитить? Отныне решено было шар держать всегда наготове.

Жертва.

Нет человека страшнее, чем загнанный отчаянием в угол, тот, чьи затаенные надежды и чаяния разрушены в один момент чужой злой волей. А если этот человек – женщина, то он страшнее вдвойне.

У слабого человека в момент сильного душевного потрясения бессильно подгибаются ноги и руки повисают плетьми. Удар бывает так силен, что выбивает из головы все мысли, и бедолага, разевая рот, точно выброшенная на берег рыба, так и замирает в нелепой позе, когда поразил его гром, будто в игре «море волнуется». Глаза его, ничего не выражающие и пустые, словно вылаканная до дна толстостенная бутылка виски бездумно упираются в одну, только им одну понятную точку пространства и времени, боясь захлопнуться. Человек цепенеет и становится неспособным к каким-либо действиям, даже спасая свою жизнь. Зара была не такова.

Человек сильный приходит в ярость. Бешеную, всепоглощающую, стремительную. Такая ярость требует немедленного выхода. Она способна разнести в щепки запертые двери, испепелить взглядом любую преграду, разорвать на части неуправляемым вихрем торнадо всех, попавшихся под горячую руку.

Ярость Духовного Наставника была страшна. Она пылала, как факел над горящей нефтяной вышкой. Люди сметались в стороны охапками сухих прошлогодних листьев, когда она неслась по коридору. Стайка девушек послушниц, пытаясь поспеть за предводительницей, то и дело сбивалась на суетливый бег. В висках у Зары пульсировала только одна мысль: «Он обдурил меня. Снова. Меня. Обдурил.» Разодранное в мелкие клочки благоразумие было втоптано в пол. Спокойствие? Сдержанность? Нет. Бешенство и ярость? Да.

Исходя гневом, словно кипящий чайник паром, Зара ворвалась к Стратегу и со всего маху напоролась нет, даже не на удивленный, ничуть не удивленный, а совершенно спокойный взгляд сощуренных карих глаз Деймона. Он перебирал свои сокровища, держа в руках закрученную в спираль увесистую древнюю окаменелость. Вану, разумеется, отирающийся рядом со своим патроном, ойкнул и невольно попятился при виде гостьи. Повинуясь знаку Стратега, он с облегченным вздохом выскочил из комнаты и замер, приложив ухо к стене.

Она и рта не успела открыть, а уже задохнулась, наткнувшись на его взгляд. Деймон срезал её, точно бритвой: «Тебе неподобает такой вид, Зара. Приди в себя. Ты пугаешь людей.»

Будто ледяной водой плеснул на угли. Ярость, корчась, зашипела гаснущим костром и, наконец, выплеснулась.

«Неподобает? А тебе подобает делать то, что ты сделал?»

«Нет,» – обезоруживающе искренне ответил Деймон. – «Но ты не оставила мне выбора. Твоя маниакальная одержимость пришельцами. Ты, как настроенное щупальце, упрямо гнула свою линию, не обращая внимания на голос разума. Я не смог тебя переубедить и просто … перехитрил.»

Зара задохнулась от возмущения. Что она – неразумный ребенок? Она – Духовный Наставник целого Дома. Обманул и сделал, как хотел.

«Ты должна привести мысли и чувства в равновесие, прежде чем покинешь эту комнату, Зара,» – нравоучительно проговорил Стратег.

Он еще и поучать смеет!

«Где они?»

«Там, где их никто не достанет. И ты их не достанешь. Я отправил их в экспедицию.»

«В экспедицию? Куда? Зачем?»

«На землю.»

«Какую еще землю?»

«Ту, что вокруг нас, Зара,» – терпеливо пояснил Деймон. – «Они исследуют её и проложат путь для всех нас. Для возвращения на землю.»

«Ты совсем выжил из ума, старый безумец! Какое еще возвращение? На какую землю? Покинув Дом, мы просто погибнем в болоте. Ты этого хочешь? Такое будущее ты уготовил нам, Стратег?»

Зара вдруг поняла, что получила в руки оружие поистине убойной силы. Что там судьба пришельцев? Просто несущественная мелочь по сравнению с этим. Стоит ей лишь намекнуть обитателям Дома о сумасшедшем плане старика, и его авторитет развеется, как дым. Безоговорочное доверие и даже благоговение, которое люди почему-то испытывают к нему, исчезнут без следа. Перспектива оказаться за пределами Дома до смерти напугает любого.

Лицо Зары озарила злорадная улыбка, увенчавшая пришедшую ей в голову мысль. Для Деймона она была, словно открытая книга. Он тяжело согнулся и оперся руками о кресло.

«Помоги мне сесть, Зара,» – устало попросил он. – «Обычно это делает Вану.»

Та послушно подставила плечо, обхватив старика рукой за талию. Сделав шажок вокруг кресла, Стратег неожиданно выпрямился и со свистом выдохнув, опустил на голову Зары окаменевшую морскую раковину. Удара не был таким уж сильным, но от неожиданности женщина упала на колени, едва не повалив с трудом стоящего на ногах старика. Рисунки на смуглой голове Зары смазались, в глазах потемнело. Но едва она успела удивиться, как Стратег, не теряя ни минуты, опустил окаменелость на голову Духовного Наставника еще и еще раз. До тех пор, пока ракушка, кресло, пол, да и сам Деймон не оказались покрыты красными брызгами и ошметками кожи. Обессиленный старик с трудом опустился в кресло, откинулся на спинку и перевел дух. У его ног лежал окровавленный труп бывшей любовницы. Бывшее когда-то изысканно красивым высокоскулое лицо было впечатано ударами в пол и походило на отбивную. Неестественно вывернутые руки напоминали сломанные крылья. Зловонная лужа растекалась вокруг бедер.

А у двери замер верный Вану. Уловив шум от первого удара своим чутким ухом, он немедленно протиснулся в комнату, готовый прийти на помощь патрону и в ужасе замер у порога, вздрагивая всем телом от каждого методично наносимого камнем по голове Духовного Наставника удара.

Мир Вану перевернулся и встал с ног на голову. Он был сбит с толку и растерян, как никогда в жизни. То, что он только что видел было невозможно, совершенно невероятно. Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Его маленькая жизнь была безоблачна до настоящего момента. Стратег заметил Вану еще в детстве за особо ценимые им любознательность и открытость ко всему новому и приблизил к себе. Вану тогда дышать боялся от счастья и страшно робел. Но со временем пообвыкся, преданной тенью следовал за своим кумиром и понимал его с полуслова. Сейчас он не понимал ничего. Вану летел в пропасть, падал и падал, с ужасом переживая эту пытку и ожидая ее конца, пусть даже смерти, только скорее. Хоть какой-то определенности, чтобы мир снова стал простым и понятным.

Когда Стратег открыл глаза, юноша все также стоял у дверей, лицо его дрожало, точно рябь на воде. Выражение ужаса, отвращения, недоумения чередовались на нем с такой скоростью, что черты расплывались, будто изображение в кривом зеркале.

«Подойди ко мне, дитя,» – ласково улыбнулся старик, поманив рукой. Обретя хоть какую-то ясность, Вану с готовностью кинулся к патрону, опустился на колени и припал к подлокотнику кресла, словно доверчивый щенок к ногам хозяина. Деймон по-отечески погладил по голове дрожащего юношу. Потом наклонился и ласково поцеловал его в лоб.

Не по-стариковски крепкие пальцы Деймона сомкнулись на его шее и начали сжиматься.

«Сейчас, мой милый. Еще немного. Потерпи, сейчас все закончится. Вот так. Вот и все.»

Полные слез и отчаяния глаза Вану закрылись, руки, царапавшие смертельный узел на шее, упали, тело обмякло и опустилось на пол. Стратег горестно вздохнул. Из его глаз тоже лились слезы, смешиваясь с кровавыми каплями на щеках. Вану, милый мальчик! Ну что же делать? Что же ему было делать? Как ему будет не хватать этих любознательно-восторженных глаз. Но он не мог позволить Заре все испортить, разрушить его мечту, растоптать будущее всех обитателей Дома, сколь бы призрачным оно пока не было. Только он – Стратег знает, куда и как повести за собой людей. На земле осталось не так много относительно пригодных для жизни человека мест. Рано или поздно и другие Стратеги поймут, что Дома – тупиковый путь развития. Да и не развития уже, а деградации. Необходимость переселения назрела. Пока это понимает лишь он, и действовать надо без промедления. Две человеческие жизни – небольшая жертва для благоденствия остальных. Она была необходима.

А теперь нужно навести порядок. Какое невероятно грязное это действо – убийство. И не в смысле душевного потрясения, а в самом что ни на есть прямом. Хотя в мыслях и чувствах, конечно, тоже полный разлад. Перво-наперво – избавиться от тел. Теперь то он знает, как это сделать. То, что годится для живых – мусорные чехлы, то тем более сгодится для мертвых. А дальше щупальце поглотит их без следа. Хватило бы только сил. Как мучительна эта старческая немощь! Просто наказание! Но ничего. Он справится. Должен справиться. Просто обязан.

Чужаки.

«Глянь, Горыныч, чей-то у нее на морде?» – обратился совсем еще молодой человек с неровно пробивающимися пшеничными усами и собранными кожаной тесемкой на затылке в хвост волосами того же оттенка к своему спутнику.

Горыныч – битый жизнью мужик лет сорока, косматый без меры, словно леший и возвышающийся над юношей на добрую голову, осторожно потыкал в голову животного палкой, потом ощупал пальцами и попытался отодрать. Белая плотная масса отошла без труда, изнутри к ней, а точнее в нее, влипли роскошные кисточки с ушей рыси, её длинные усы и кусочки кожи вместе с шерстью.

«На засохший рыбий клей похоже,» – заключил он, понюхав ничем не пахнущую белую массу. – «Куда это она вляпалась? Никак не пойму. Да так неудачно. Видишь, Матвей, эта дрянь ей в нос забилась и пасть заклеила. Задохнулась, поди, красавица.»

Юноша с сожалением перевернул тушу. Шкуру издохшей рыси уже изрядно попортили падальщики большие и малые. Это было досадно. Зимой она бы точно не была лишней. А взять с рыси кроме теплой шкуры было нечего.

«Темнеет уже,» – потерял к находке интерес Матвей. – «У реки на ночь устроимся?»

«А? Да, найди местечко, да разведи огонь. А я пока пошарю вокруг. Поищу, куда кошка сунула свой любопытный нос. Оно тут где-то рядом должно быть.»

Пока Горыныч напрасно лазил по бурелому, Матвей, прорубившись сквозь густой, молодой осинник, выбрался на каменистую полянку и обнаружил на ней примятую траву меж камнями, остывшее кострище и остатки собранного в лесу валежника, не попавшие в костер.

«Дядька, Горыныч, иди сюда,» – негромко позвал Матвей, а потом, вспомнив, как было говорено действовать в таком вот случае, когда рядом могут быть чужие, свистнул с переливом.

«Чего шумишь, балбес,» – укоризненно покачал головой появившийся Горыныч. – «Учу тебя, учу. А все не впрок.»

«Да нет тут никого. Угли остыли давно. Дня два кострищу, не меньше,» – оправдался парень.

«Хорошо, коли так,» – оглядел полянку Горыныч. – «Ишь примяли тут все вусмерть, ровно стадо слонов. Видать, много людей было. Поостеречься надобно. Не голоси без повода.»

Последнее, сказанное назидательным тоном, предназначалось, разумеется, юноше.

«Ночью постережемся, а с утречка пойдем, поищем, посмотрим, кто такие,» – решил Горыныч.

Дядька для Матвея был непререкаемым авторитетом. Немногословный, угрюмый, внушающий уважение уже одним своим двухметровым ростом и пудовыми кулаками и суровый с виду, точно медведь-шатун, Горыныч вгонял в трепет любого человека. Но вот кошку Маруську ему провести не удалось. Мурена раскусила его с первого взгляда, неведомо как почуяв нежность в душе, которую к людям Горыныч проявлял редко, а к кошкам всегда. Бесстрашная Маруська почитала дядькину грудь лучшей подушкой на ночь, ему первому приносила познакомиться свой приплод, когда на других-прочих еще шипела змеей, и сопровождала его по деревне, не опасаясь собак и трубой держа рыжий хвост.

Матвей с сестренкой Алиной угодили под дядькину опеку прошлой зимой, когда мать умерла поздними родами, а новый её муж, не пожелавший брать на себя ответственность за двух чужих детей, вернулся в свою деревню. Надумала тоже, в ее то годы детей рожать. Матвей то ладно, и без матери проживет. А Алинка? Мала ведь еще совсем. Затаенная обида на мать, нет-нет, да и покалывала, вышибая слезу из глаз. Из близких родичей у них оставался только недавно овдовевший Горыныч, чьи три взрослые дочери уже обзавелись своими семьями. Так на Совете деревни и порешили, что взять их надобно ему. Дядька не отпирался, протянул Алинке свою ладонь, размером со снегоуборочную лопату, в которую девчушка доверчиво вложила свою, и повел в дом. Следом потянулся Матвей с пожитками. Кошка Маруська перебралась на новое место жительства сама, деловито обнюхала дом, пересчитала кур и уток в загоне, фыркнула на осторожно переступающую ногами лошадь и устроилась за ужином на лавке рядом с дядькой, угощая того свежепойманной мышью, урча и потираясь усами о его локоть. Дом, где они жили с матерью до поры, до времени заколотили.

Горыныч только глядел сурово, а добрее его человека еще было поискать. Уж лучше б он ругался, как мать, а то лишь взглянет сурово из-под бровей, а Матвея так и пробирает стыд за то, что сено не провеял или урок не выучил, загулявшись с ребятами. С Алинки в силу возраста спрос был меньше, хотя старалась она вовсю. И белье перед дождем снять не забудет, и кур на ночь запереть, и училась не в пример лучше Матвея. Да что у них там во втором классе учить то? Ерунда всякая. Только таблицу умножения начали. А вот у Матвея уже сила тяжести да сила упругости, да история о странах разных, которых давно уж нет, да внутреннее строение животных всяких и рыб, и птиц, и лягушек. Поди, разберись, во всех этих премудростях. И зачем они нужны? Какая польза от всего этого в жизни? Ну ладно, как животные устроены, то надо знать, а особенно про их повадки. А сила тяжести как ему в жизни пригодится? Только время попусту тратить. Лучше на охоту с дядькой лишний раз сходить. Но почему-то все взрослые мнения этого не разделяли, точно сговорились. Потому и приходилось мучиться в школе.

Горыныч в их деревне человеком был уважаемым – бумажником. Дело, по мнению Матвея, часто помогавшего теперь дядьке, было нехитрое, но кропотливое. Требовало терпения и аккуратности. Сначала древесную стружку, негодную, порченую бумагу, рваную на мелкие клочки и измельченные обрывки льняных тряпок, пришедших в негодность, долго вываривали в чанах с водой до получения однородной массы. Перемешивать их содержимое было мукой мученической и скукой смертною. Потом масса помещалась в прямоугольные формы и оставлялась в покое, пока из них стекала лишняя вода. Затем форму переворачивали и вываливали содержимое на сырой войлок, а сверху закрывали другим войлоком. Стопку этаких войлоков, переслоенных вываренной массой, осторожно прессовали сверху, чтобы стекали остатки воды. Теперь листы уже можно было брать в руки без опасения, что они распадутся на волокна. Их вывешивали на просушку на толстых жердях, дабы на широких листах бумаги с неровными краями не было заломов. Высохшие листы снова ненадолго клали под пресс. Теперь можно было и книги печатать.

Изба – печатня, просторная и многоглазая широкими окнами, была по соседству. Там было не в пример интереснее. Но терпения и аккуратности требовалось еще больше. Шутка ли – выложить малюсенькими металлическими буковками-литерами на особой доске целую страницу текста, соблюдая точно расстояние между буквами, словами и строками, да не допустив ни единой ошибочки. Это же глаза сломать можно. Потом буковки смазывались специальной краской из смеси сажи и льняного масла, а сверху прикладывался чуть влажный бумажный лист. После того, как с помощью громоздкого винтового пресса нужное число оттисков было сделано, литеры рассыпались и набиралась новая страница текста. Для такой работы нужны были чуткие пальчики, зоркие глаза и предельная сосредоточенность, а потому получалась она лучше всего у женщин. Это какие же труды положить надо, пока одну-единственную книжку напечатаешь!

Поэтому и берегли книги как зеницу ока, передавая из поколения в поколение. Попадались среди них и интересные. Такие забористые, что и ночью спать забываешь, зачитавшись. Вот, например, сочинения Жюля Верна. Зачнешь читать и не оторвешься. То герои в подводной лодке по морям плавают, то на воздушном шаре летают, то вокруг всего света путешествуют. Странно, конечно, читать о том, чего давно уж нет. И не верится, неужто люди и правда и на Луну летали, и в подводных лодках плавали? Дивно как-то. А Алинка вон сказками пробавляется из старой, еще бабкиной книжки про девчонок всяких с нелепыми именами: Дюймовочка, Русалочка, Золушка. Что с нее взять? А бывают книжки до того серьезные, с графиками и чертежами, что откроешь ее, и вроде каждое слово по отдельности понимаешь, а что все они вместе означают уразуметь не можешь. К счастью, в школе такие не изучают.

Пока Матвей собирал, уже впотьмах, дрова, Горыныч чулком снял шкурку с попавшего в силки зайца. Сам Матвей так не умел, сколько не пробовал. Быстро сложив из камней подобие очага на месте старого кострища (а место для ночевки и костра незнакомцы выбрали удачно), запалили огонь. Распустив на дне котелка кусочки свиного сала, Горыныч подрумянил до прозрачной мягкости крупно порезанный лук, добавил к нему покрошенную моркошку, а чуть позже и порубленного на куски зайца. Припасенные в коробочке соль и засохший стручок острого красного перца пошли в ход уже в самом конце, когда томящийся в котле заяц исходил дурманящим запахом, а Матвей – слюной. Зачерствевший хлеб нанизали на палочки, да подержали чуток над варевом. Он помягчел и раздухарился, пропитавшись паром.

До острого красного перчика дядька был большой охотник. Он добавлял его и в щи, и в мясо. Выращивал в отдельном парничке, сушил связками, подвешенными под притолоку и использовал всю зиму по надобности. В парничках, натыканных в каждом огороде, росло многое из того, что в открытом грунте вызревало плохо и могло быть запросто побито заморозками: помидоры, огурцы, толтостенные сладкие перцы. Овощи нетребовательные и в неженках не числившиеся: картошка, лук, морковь, свекла, кабачки, заполняли все свободное пространство вокруг домов. Дядька Горыныч – на все руки мастер умел солить огурцы и квасить капусту не хуже любой женщины.

Для себя Матвей уже решил, что не будет ни огородником, ни бумажником, ни печатником, а подастся он в стеклодувы. Вот ведь ремесло какое интересное: и простое стекло для окон домов и парников делать, и фигурное: игрушки там новогодние, пузатые бутыли для настоек и наливок, склянки для аптекарских пилюль и мазей. В кузне, конечно, тоже интересно, но трудненько, ох трудненько. Молотом махать – это ему не сдюжить. Будь он здоровым, как дядька, тогда другое дело. А так … .

Матвей остался сторожить ночлег у костра первым и честно старался держать глаза открытыми, то обозревая темный лес, обрамляющий поляну с трех сторон, то пялясь на россыпь неярких звездочек в небе. Было на удивление тихо, лишь усыпляюще журчала река, да потрескивали дрова в костре. Едва темень вокруг начала бледнеть, а над рекой пополз белесый туман, Матвей растолкал дядьку и мгновенно отрубился, завернувшись в плащ.

Спать парень был большой охотник, ни шум ему не мешал, ни гам, ни свет дневной. А потому дрых Матвей до последнего и пробудился от дружеского тычка в ребра, когда Горыныч уже и каши сварить успел. Основательно подкрепившись (день впереди длинный, и до вечерней зари трапезничать некогда будет), увязали нехитрую поклажу и тронулись в путь.

Выслеживать незнакомцев было несложно. Правильно сказал дядька, словно стадо слонов. Слонов Матвей видел только на рисунках, но, надо думать, и они оставляли за собой тропу примятой травы, вытоптанные полянки привалов и большие кострища. Чуж не прятались, не таились, будто были у себя дома.

«Горыныч, как думаешь, кто они?» – от скуки приставал Матвей к дядьке. – «Чужаки ведь, правда? Может быть, они со Змеиных гор?»

«Едва ли,» – скупо отвечал Горыныч. – «Люди, что живут на Змеиных горах никогда не спускаются на землю. Сам знаешь.»

«Но, если они никогда не спускаются, откуда мы знаем, что они там живут?» – не мог угомониться парень.

«Знаем. Люди видели.»

«Как видели? Своими глазами? Неужто в болото ходили? Там же всё пожирающие огромные змеи и пауки размером с дом?»

«Да тише ты, шебутной. Дичь уже во всей округе распугал, и чужаки тебя, небось, во все уши слушают,» – нахмурился дядька.

Но помолчать хотя бы час, бесшумно двигаясь по лесу, было выше всяких сил для Матвея, а потому он продолжил громким шепотом: «Дядька, ну почему Змеиные горы ходят, а наши нет?»

«Вот разбирает тебя любопытство не ко времени,» – покачал головой Горыныч. – «Сделанные они, горы эти Змеиные. Потому и ходят. А наши горы обычные, как все горы. Вот и стоят на месте, как полагается.»

«Что я тебе, маленький,» – обиделся Матвей. – «Сказочки для детей мне рассказываешь. Не бывают горы сделанными. Никто не может сделать гору.»

«Как знать,» – отмахнулся дядька, пригнул неразумную голову племянника к земле и приложил палец к губам.

Впереди, в подлеске, присели две женщины, делая известные всем дела и тихонько переговариваясь. Женщины были самые обычные, только одежда странная. Закончив, они ушли вперед. Охотники, осторожно ступая, двинулись следом. Незнакомцев было шестеро: трое мужчин, две женщины и мальчик. Двое мужчин ловили рыбу сетью, и видно было с первого взгляда, что занятие это им непривычно. Женщины собирали валежник, опасаясь заходить далеко в лес. Мальчик и третий мужик разводили огонь. Из поклажи – здоровый неудобный баул. Горыныч внимательно осмотрел каждого, дождался радостно встреченного незнакомцами улова и увлек за собой Матвея, тихонько отходя назад. Ясно было, что до рассвета незнакомцы никуда не денутся, а увиденное надо было обмозговать.

***

Андрей проснулся первым. От неудобной позы во сне нога затекла и когда он, наконец, выпрямил её, заколола тысячью голодных иголок. Вытерпев эту муку молча, чтобы никого не разбудить раньше времени, он поднялся, кивнул караулившему в предрассветный час Ивану Петровичу и направился вниз, к речушке. Она бойко прыгала по камням метрах в пятидесяти от лагеря, внезапно обрываясь двухметровым отвесным водопадом, под которым образовалось невеликое озерцо. Вот там то, внизу, зайдя в воду и опустив к ней горбоносую морду, стоял лось.

Андрей аж присел от неожиданности. Сохатый, стоявший к нему почти задом, очевидно из-за шума водопада, не слышал ничего вокруг. Вот он – шанс, который нельзя упустить. Пригнувшись, Андрей попятился от реки, а потом, развернувшись, стремглав бросился в лагерь за шаром. Охотничий азарт подгонял его почище волкодава, хватающего за штаны на мягком месте, здравый смысл выветрился по пути начисто, кровь стучала в висках кузнечным молотом. Обернувшись в минуту, он снова навис над водопадом, высунув голову. Лось по-прежнему был там.

Хорошенько, насколько это было возможным, прицелившись, Андрей легонько сжал шар. Струя паутины, сначала невесомой, а потом прямо на глазах уплотняющейся и растущей в объеме, бесшумно вылетела из него и окутала массивные рога сохатого. Лось взбрыкнул, отскочил от воды и замотал головой, то ли пытаясь стряхнуть паутину, стянувшую рога, то ли вовсе не понимая, что происходит. В досаде от промаха, стоявший на краю обрыва Андрей топнул ногой. Она, оскользнувшись на мокрых камнях, тут же поехала вниз. Не удержав равновесия, охотник упал и съехал на заду с обрыва, увлекая за собой целую россыпь голышей и обдирая спину о камни.

Скатываясь, Андрей непроизвольно еще раз сжал шар. Этот выстрел оказался удачнее. Задние ноги сохатого оказались спеленуты друг с другом в неподвижности. Дернувшись, лось все же устоял на ногах. Бежать он теперь не мог, а потому, оборотившись мордой к Андрею и опустив голову с лопатообразными рогами к земле, приготовился защищать свою жизнь, а может и нападать. И вот тут Андрей струхнул. Лось – двухметровая, тяжеленная, разъяренная туша без боя не сдастся. Сейчас засветит копытом в лоб и все, поминай, как звали. Сообразив, что спасенье можно найти в воде, ведь плыть без задних ног зверь не сможет, неудачливый охотник дернулся к озерцу. Лось угрожающе мотнул головой, шкрябнув рогами по камням. Судорожно сглотнув, Андрей ретировался назад, прижавшись спиной в изодранном комбинезоне к валуну. Ситуация была патовой: к озеру не пробиться, на скалу, с которой беззаботно валился водопад, не залезть. Кинуть в него камнем, что ли? Может испугается, как бродячая собака, да и отступит? Усмотрев прямо под ногами каменюку килограммов на десять, Андрей поднял ее к груди.

В этот момент откуда то сбоку с ревом наскочил громадный мужик и с силой немереной вонзил в бок лосю остро заточенный с одного конца, нет, даже не кол, а целое деревце. Мгновение лось еще стоял, расставив передние ноги, потом они подкосились, и он рухнул на камни бездыханной тушей. Ручеек крови вытек из проткнутого бока и заспешил к озерцу. Наливаясь и полнея, он растекался в нем бурой лужей и, подхваченный течением, потихоньку уносился рекой вниз.

«Станцуй еще перед ним. Чего над животиной измываешься? Бьешь, так бей сразу наповал,» – сердито выговаривал Андрею заросший мужик, зыркая глазами из-под лохматых бровей. Мужик был самого что ни на есть нормального вида: с волосами, бровями, зубами, громогласный и диковатый на вид.

«Здрасте,» – только и выговорил ошеломленный Андрей, и чуть позже добавил. – «Спасибо.»

«И тебе не хворать,» – все еще сурово, но без злости поздоровался незнакомец.

«Вы по-русски говорите!» – обрадовался Андрей.

«А ты то по-каковски?» – недоуменно пожал плечами мужик. – «Камень брось.»

Андрей послушно бросил и только сейчас заметил еще и мальчика лет четырнадцати, вышедшего на берег. Тот грыз травинку и вид имел до того независимый, будто каждый день заваливает сохатых ударом самодельного копья и встречается с незнакомцами. Мальчик присел около лося, с любопытством рассматривая застывшую у последнего на рогах белую массу и тыча в нее пальцем.

«А Вы кто?» – запоздало поинтересовался незадачливый охотник.

«Люди,» – вполне серьезно ответил мужик. – «А Вы?»

«И мы.»

Сверху, с обрыва, за этим странным диалогом наблюдала уже вся компания.

В этот момент произошло непредвиденное. Из последних сил, которые все еще оставались, оказывается, в умирающей туше, лось приподнял голову и резко мотнув ей, угодил рогом в недостаточно шустро отпрянувшего мальчишку. Бедренная кость хрустнула, по раскуроченной ноге потекла кровь, Матвей вскрикнул и откинулся назад. Лось уронил голову и окончательно издох.

Чужаки переглянулись и хором воскликнули: «Ошейник». Их головы тут же исчезли. Оттащив на руках орущего благим матом мальчишку от коварного лося, мужик развил бурную деятельность. Перво-наперво вытащил копье и вогнал его в тушу еще раз для верности. Потом метнулся в лес и выскочил оттуда с подобием рюкзака на толстых лямках. Вытащив оттуда кусок чистого полотна, он попытался прижать рану на ноге, чтобы остановить кровь. Однако парень, взвыв от первого же прикосновения, в руки не давался, катаясь по земле и воя волком. В этот момент из леса выскочила Катя, быстроногой ласточкой метнувшаяся в лагерь за ошейником и обежавшая краем скалу, с которой ниспадал водопад. Ни слова не говоря, она подскочила к мальчишке и замкнула у него на шее толстый ошейник. Тот немедленно зажужжал, завибрировал, по его поверхности хаотично запрыгали разноцветные огоньки. Мальчишка перестал орать и затих, сонно прикрывая глаза. Кровь из раны переставала сочиться на глазах.

«Все хорошо. С ним все будет хорошо,» – успокаивающе уговаривала Катя мужика, гладя по руке. – «Этот прибор – он лечит. Видите, мальчику уже не больно.»

Горыныч растерялся. Ничего подобного он в жизни не видел. Но похоже, что Матвею действительно не было больно. Осторожно ощупав его ногу, Горыныч покачал головой. Плохо дело, кость сместилась. Срочно надобно нести парнишку в деревню, там соединят кости, закрепят, если надобно, наложат лубок, да залечат как следует. Да нужно поторапливаться, не то воспалится так, что и пенициллиновая плесень не поможет. Приложив чистое полотно к ране и примотав его неплотно, как собирался, Горыныч озабоченно пощупал лоб Матвея. Парень спал. Ошейник по-прежнему гудел, но уже ровно, без натуги. Горыныч обвел глазами лица высыпавших на берег людей и решился.

***

Путь до деревни занял два дня. Матвея мужчины тащили на самодельных носилках попарно. Мальчик почти всю дорогу пребывал в забытье. Ошейник и не думал покидать его шею, периодически гудя и подрагивая. Лося пришлось бросить, отрезав лишь приличный кусок мяса на дорогу. Не до добычи было. Катя шла налегке и разглядывала нового знакомого. Именно такими в детстве она представляла себе былинных богатырей: могучее сложение, рост, плечи шириной с дверной косяк, неторопливость движений, ясный взгляд серо-голубых глаз. Не хватало кольчуги, меча и лошади.

За раненого парня Катя почти не волновалась, почему-то свято уверовав во всемогущество ошейника. Куда больше её беспокоило, как примут их – чужестранцев в деревне. Снова запрут где-нибудь в погребе? Будут бояться? Пустят на опыты? Сочтут ее ведьмой и сожгут? Горыныч (так и неясным осталось – имя это или прозвище) был неразговорчив. Как бы то ни было, она твердо решила больше никогда и ни при каких обстоятельствах не использовать свой дар. Ничего хорошего он им не принес. Вот только за Руслана было страшно. Он еще слишком мал, вдруг не сможет контролировать себя.

«Значит, все же со Змеиных гор пришли,» – сделал Горыныч вывод после краткого рассказа об их странствиях и ни о чем больше не расспрашивал. А насчет деревни пообещал, что не обидят их. Вот и весь сказ. Гадай теперь так это, или не так. Катя и гадала, меняя попеременно отчаяние и надежду местами.

Сначала показались сады. Целая долина, со всех сторон защищенная горами, которую они миновали, была засажена фруктовыми деревьями. Хорошо накатанная грунтовая дорога вилась между ними. Тут и там виднелись сложенные для костров поленья. Видимо для того, чтобы уберечь созревающий урожай от заморозков. Здесь уже были люди. На вид самые обычные. Настороженные при виде незнакомцев, обеспокоенные безжизненным видом Матвея. Здесь нашлась и лошадь с телегой, куда немедленно уложили мальчика. Возница – удивленно хмыкающий при виде чужаков щуплый дедок, тут же погнал вперед, оставив Горыныча со спутниками добираться дальше налегке.

Деревня оказалась и не деревней вовсе. Уж больно велика. Она привольно раскинулась в следующей долине, теснясь и выплескивая не поместившиеся домики, казавшиеся отсюда не больше спичечных коробков, на склоны гор. Домиков было, навскидку, несколько сотен. Сколько же людей здесь живет?

«Около трех тысяч человек,» – сообщил Горыныч. – «Давненько не переписывались.»

«Так много?» – изумилась Катя. – «Я не думала, что так много людей может жить на земле.»

«Бывает и побольше. В других деревнях,» – внес ясность Горыныч. – «Но земля у нас небогатая, больше народу в одном месте не прокормится. Вот и расселились подалее друг от друга.»

Маленькие, типично деревенские домишки, взятые в осаду огородами и хозяйственными постройками, перемежались зданиями побольше – общественными или какими-то производствами. Дома были деревянными, каменными, либо серединка-наполовинку: первый этаж – каменный, второй – деревянный. Через реку перекинулся основательный каменный мост. Позади него крутились колеса двух мельниц. Вымощенные булыжником дороги разбегались по деревне веером. В пыли копошились свободолюбивые куры и бегали собаки, одинаковые как братья – близнецы. Если не заниматься искусственным выведением пород, то все собаки рано или поздно возвращаются к своему естественному виду – становятся похожи на волков. Пусть не характером, но внешним видом точно. Но и это оказалось не все. В нескольких окрестных долинах лес был сведен подчистую, там зеленели поля и пастбища.

Люди занимались своими делами, поглядывая на незнакомцев, конечно, но не более того. Горыныч довел их до своего дома. Сдал гостей на руки одной из своих прибежавших дочерей и девочке лет восьми, немедленно начавших суету на кухне, собирая на стол, и отправился проведать Матвея, увезенного к доктору.

Совет деревни без лишней бюрократии постановил, что пришельцы могут остаться в деревне и занять на время заколоченную избу, в которой раньше жили Матвей и Алина с матерью.