# Мир Гаора. Начало. 1 книга

Татьяна Николаевна Зубачева

Вселенная множественна и разнообразна. И заполнена множеством миров. Миры параллельные – хоть по Эвклиду, хоть по Лобачевскому – и перпендикулярные, аналогичные и альтернативные, с магией и без магии, стремительно меняющиеся и застывшие на тысячелетия. И, чтобы попасть из одного мира в другой, приходится использовать межзвёздные и межпланетные корабли, машины времени и магические артефакты, порталы и ещё многое другое, пока не названное. А иногда достаточно равнодушного официального голоса, зачитывающего длинный скучный официальный текст, и ты оказываешься, никуда не перемещаясь, в совершенно ином, незнакомом и опасном мире. Возвращение невозможно, и тебе надо или умереть, или выжить. А бегство – это лишь один из способов самоубийства. И всё вокруг как в кошмарном сне, и никак не получается проснуться. Господин доктор Зигмунд Фрейд, что же это за мир, в котором снятся такие сны?

## 1 книга. Начало

> «Каждый выбирает по себе…
> Каждый выбирает для себя…»

> Юрий Левитанский

> «И в крепкой, ледяной обиде,
> Сухой пургой ослеплены,
> Мы видели, уже не видя,
> Глаза зеленые весны».

> Илья Эренбург

> «Свобода – это возможность выбора варианта поведения.

> Выбор неизбежен и обязателен.

> Количество доступных вариантов определяет степень свободы.

> Таким образом, одинаково невозможны как абсолютная свобода, так и абсолютная несвобода.

> Выбор есть всегда.

> И он всегда ограничен».

> Варн Арм, действительный академик, профессор философии и истории. Из лекции


### Вступление

> Где-то в бесконечной Вселенной когда-то и как-то…


Раскинувшаяся от восхода до заката и от полуночи на полдень, покрытая лесами и полями, усыпанная посёлками и усадьбами, городами и городками, изрезанная реками и речушками, огромная – от центра до любой границы на машине почти полную декаду добираться – и любимая, потому что своя, потому что родная и отчая, великая и могучая, как учили в школе, и как все, ну, большинство-то точно, её жителей искренне верят – Ургайя жила привычной и потому удобной жизнью. Блестел и переливался огнями, как и положено любой столице в любой стране любого мира, Аргат. Ургоры считали его величайшим и красивейшим городом. Впрочем, айгрины в соседней Битойне так же думали о своей Байгре, а согайны только презрительно кривили губы, потому что всему миру известно, что ничего могущественнее их Согайи и красивее древнего Согле нет и быть не может. Алеманы со своего острова насмешливо взирали на возню «сухопутных (?) …», которые – вот недоумки – всерьёз полагают, что столица может существовать без нормального порта. То ли дело их родной Великий Инкомст, краса и гордость Ландетты, неприступная крепость для врагов, надёжный партнёр для взаимовыгодных договоров и сделок, радушный хозяин для гостей. А мнение Заморских территорий никого не интересовало, потому что это мы туда, а не они сюда.

И нет вечных врагов и вечных друзей, есть вечные интересы. А дружба и вражда, союзы и коалиции, верность и предательство… – это только слова, произнесённые, написанные, напечатанные, скреплённые подписями и печатями – все они непрочны и временны.

Но это там, наверху, где вершатся судьбы стран и народов, а внизу… внизу живут и выживают, подчиняясь и протестуя, благословляя и проклиная, предавая и храня верность…

И как величественное панно складывается из мелких, даже мельчайших – по сравнению со всей картиной – цветных стёклышек и камушков, так и жизнь страны складывается из поступков десятков, сотен, тысяч и миллионов людей, каждый из которых блюдет свои, важные только для него интересы.

### Сон первый

> …когда-то и где-то…

Ургайя

566 год новейшей эры

Аргат

Ведомство Юстиции

Осень, 8 декада, 5 день

Любое несчастье – несчастье, но если оно внезапно и необратимо… Хотя… что толку теперь негодовать, возмущаться, даже просто… Необратимо и неотвратимо… Неотвратимо и необратимо…

Гаор лежал навзничь, бессильно бросив руки вдоль тела и глядя в темноту над собой. А в голове обрывки мыслей и эти два страшных слова. Он попробовал сосредоточиться, подумать о чём-то другом, всё равно о чём, только бы вышло связно и последовательно. Не получилось. Странно, но он не чувствует ни голода, хотя его сегодняшняя еда ограничилась утренней кружкой кофе, ни холода, хотя лежит на каменном, вернее, цементном полу в одной тонкой рубашке и штатских брюках – ботинки, носки и бельё отобрали, а куртка так и осталась в редакции валяться на соседнем стуле, ни боли, хотя избили его мастерски, без синяков и членовредительства, но с болью. Странное онемение в теле. И в мыслях…

…Отец появился в его жизни внезапно. До… да, до того злосчастного пятилетия он не слышал о нём. Жил с матерью как множество детей их посёлка. Отцы были редкостью, а уж родные… да кто с этим считался?! Мужчина приходит, не каждый день, но достаточно часто, приносит еду, или монетки, ну, сколько может и хочет, когда несколько соток, а когда и пару гемов, или что-то из вещей, значит, муж и отец. Слушайся, не попадайся под пьяную руку, не мешай его ночным занятиям с матерью, называй… как получится, ну, и получишь чего-нибудь, побои за шалость или монетку-сотку на леденец…

…Как здесь тихо. Мёртвая тишина. Погребён заживо. Да, давно, очень давно то ли читал, нет, всё-таки читал, как кто-то из королей казнил своих соперников, живыми укладывая в каменные саркофаги, тем самым, не нарушая запрета на пролитие родственной крови. Как заголовок… избито. Даже не вторично, а двенадцатерично. Кервин бы забраковал сразу. У Кервина чутьё на любую фальшь, любую банальность. Будем надеяться, газету из-за него не тронут… будем надеяться… Мысли опять разбежались. Мысли холодные, как осколки стекла. Странно, ни злобы, ни отчаяния. Хотя… он мертвец, с бьющимся сердцем, работающими лёгкими, пульсирующей кровью в онемевших от наручников кистях – странно, до сих пор не отошло, раньше быстрей восстанавливался – мертвец. Для мира, того мира, своего мира, он умер. И будет теперь жить мертвецом. Он что, пытается пожалеть себя? Да нет, никаких чувств нет. Даже хорошо, эмоции ему теперь совсем не нужны. А вот мысли надо бы собрать.

«Я мыслю, следовательно, я существую». Чьи слова?..

…– Да пошёл ты со своей чепухой! Гуманитарий! Слюни сопливые да сопли слюнявые! Кто-то когда-то чего-то вякнул, а ты… Ну пойми, нелепо вытаскивать замшелые изречения и пытаться им следовать. Всему своё время! Согласен, когда-то это было открытием, но когда? Сколько веков прошло, всё изменилось, а ты…

…Каким же самовлюбленным напыщенным петухом он был. Пыжился, хлопал крыльями, кукарекал срывающимся голосом… пока его не клюнул другой петух, жареный. Тогда поумнел. Ненамного. Да, теперь видно, что ненамного. А сейчас… Полковник оказался человеком, разрешил позвонить Кервину. Не ожидал. Хотя, один звонок ему положен по закону. Всё строго по закону. С самого начала… с появления отца. С ним всегда поступали по закону и по Уставу, и по обычаям, это он пытался нарушать, а они – нет…

…Военная, похожая на кубик на колёсах, тёмно-зеленая машина влетела в их проулок. Так что ребятня еле успела прыснуть во все стороны, а мяч раздавили. Мужчины, кто был на улице или верандах жалких домишек, предусмотрительно мгновенно исчезли: с военными, как с полицией, не спорят, а что у них на уме – иди угадай. Пристрелят, потом ни хрена ты никому не докажешь. Против ожидания машина не проехала дальше, как уже бывало на его памяти, давя нерасторопных кур, брошенные игрушки и всё, что попадётся, а остановилась. Тут и они бросились по домам. А ему бежать было некуда. Потому что машина стояла у его дома. И он остановился в растерянности.

Из машины вышли два автоматчика в чёрных беретах – а форма ещё общеармейская, ну да, чёрные комбинезоны ввели позже, он уде в училище был, но про чёрные береты, что это спецвойска, про них уже тогда всякие страшилки ходили – и встали, взяв под прицел улицу, а за ними ещё один, в нашивках, одна у сержанта, а тут столько… Военный из-под надвинутого на правую бровь чёрного берета спецвойск смотрел на него. И под его взглядом он застыл, не смея шевельнуться и надеясь… на чудо? На мать? Мать выбежала из дома и стояла на их крыльце, тоже неподвижная, со странно застывшим – он такого никогда ещё не видел – побелевшим лицом. Военный повернулся к ней, осмотрел и удовлетворённо кивнул.

– Ему пять лет?

«Странно – удивился он – а голос у него человеческий».

Мать кивнула.

– Не слышу, – ещё не сердито бросил военный.

Мать тихо сказала:

– Да.

– Ты всё помнишь?

– Да.

– Я забираю его.

Мать качнулась вперёд, и стволы автоматчиков сразу повернулись к ней. Её убьют? За что? Женщин военные не убивают. Иногда они забирают их, для использования, но это молодых, бездетных, а мама уже старая. Он открыл рот, чтобы крикнуть это, но военный посмотрел на него, и он не посмел даже пискнуть. А военный снова смотрел на мать.

– Всё по закону. Матери дают пять лет, а потом решает отец. Я решил. Держи.

Военный достал из нагрудного кармана красную карточку, подумал, достал из другого кармана несколько купюр, обернул ими карточку и бросил матери. Она не подняла рук, даже не попыталась, карточка и купюры ударились о её грудь и упали на землю.

– Как знаешь, – пожал плечами военный, – но ты мне не нужна, у тебя нет обязанностей передо мной. Живи.

Отец? Решает отец? Это его отец?! Но… он смотрел на мать и не заметил, как рядом с ним оказался солдат, схватил его и понёс к машине. И тут он закричал, стал выворачиваться. Но военный, а за ним солдаты только засмеялись…

…Его засунули в машину, на заднее сиденье и увезли. Больше матери он не видел. И посёлка тоже. Потому что не знал его официального названия. И это было по закону. Древнему, никем не отменённому, всеми соблюдаемому. Закон суров, но это закон. Еще одно изречение. Тоже древнее и… не утратившее силы. В отличие от того, про мысли и жизнь. Жизнь или существование? Неважно, да, уже не…

…В машине ударом по губам ему запретили кричать, а вторым ударом – уже по щеке – плакать. И он не посмел ослушаться, оцепенев от ужаса и непоправимости содеянного с ним. Мысленно возражать отцу он научился гораздо позже, а вслух… рискнул, только вернувшись с войны, после всего, после Чёрного Ущелья, уверенный, что после виденного и пережитого может уже ничего не бояться. Он выжил там, где никто не выживал! И был уверен, что рассчитался с отцом, что его медали «За личную храбрость» и «Отвагу в бою», нашивки за ранения и успешные бои, представление к «Огненной звезде с мечами» сполна оплатили годы военного училища и прочие «благодеяния». Молодой наивный дурак. Был и остался таким. Поверил, что свободен и может жить по собственному разумению, выплачивая отцу положенные сорок пять процентов или пять гемов из двенадцати с каждого заработка…

…Почему отец сделал это? Слишком маленький доход? Но заработки вольного журналиста в оппозиционной газете невелики. Да, он брался за любую подработку, но… но слишком много оказалось выживших и безработных, умеющих только убивать и умирать, и гораздо лучшего, чем у него, происхождения. Они получали работу первыми. По закону. А ему оставалось… Но отец ни разу ничего не сказал ему, не потребовал, чтобы он нашел себе другую работу, с более щедрой оплатой, ушёл из газеты. И вдруг… Или всё дело в Братце? Как ему не намекнул, нет, в открытую сказал полковник. За что этот мозгляк ненавидел его? Он бы понял презрение, даже зависть, хотя на что наследник может завидовать бастарду, скорее наоборот, но Братец завидовал, он не так понимал, как чувствовал его глухую злобную зависть, с трудом, но можно найти какое-то объяснение, но ненависть… Они с самого начала играли не на равных. Законный наследник и бастард-полукровка. Ни отцу, ни его адъютантам, ни прислуге, ни сослуживцам отца и его самого, ни его друзьям, ни девушкам Братца, – никому в голову не приходило рассматривать их… как соперников. За что?

…Кажется, с разбродом в мыслях удалось справиться, воспоминания стали более последовательными, мысли не такие обрывочные. Как там у того древнего, одного из множества, от которых не осталось даже имён, а только сказанное ими. «Я мыслю, следовательно, существую». Всё же верно сказано. Потому и помнится веками. Уцепимся за это. Больше не за что.

Через пол Гаор ощутил приближающиеся тяжёлые шаги. Остановились. Скрип, лязг. Значит, открыли окошко в двери. Что надзиратель может разглядеть в такой темноте? Или это тоже… для воздействия? Снова лязг, скрип, удаляющиеся шаги. Ни окрика, ни… значит, нарушений не обнаружено. Уже легче. Чем? Даже если он убедит их в своём послушании, нет, покорности, то ничего не изменится. Решения необратимы. Убьют чуть позже. Или дадут умереть. Хотя нет. Отцу он нужен живым. Во всяком случае, на то время, пока он не отработает затребованную сумму. Аггел копчёный, как Братец ухитрился столько растратить? Конечно, игра азартна. Но не до такого же. Братец никогда не знал удержу, ни в чём. И не ему было его останавливать. Несколько раз отец посылал его с Братцем как телохранителя, и он тогда нагляделся. Но почему он сразу видел шулеров, а Братец нет? Или не хотел видеть? Отцу он о них докладывал. И потому, что положено, и искренне надеясь хоть так остановить Братца. Отец кивал, иногда названные им исчезали, но появлялись другие, и всё продолжалось. И… и неминуемый логичный конец. Его конец…

…Он жил рядом с отцом, вернее ему позволили жить. Отец приставил к нему старого сержанта, который и подготовил его к военному училищу. Боялся ли он отца? Трудно назвать то оцепенение, почти ступор страхом. Сержанта он боялся. Тот был безжалостен, приучая его к новым порядкам и требуя, прежде всего дисциплины. Но и похвала Сержанта – за удачно выполненный приём, за попадание в мишень, за правильный ответ – его радовала. Это была награда. Избежать наказания и получить награду – цель любого солдата. Отец не наказывал его. И не награждал. Отец ни разу не ударил его, это правда. И ни разу не похвалил. Тоже, правда. Так что получается, он с самого начала был нужен отцу только… на этот случай? Выходит, что так. И тоже… по древнему правилу, давно ставшему законом. У каждого законного сына должен быть брат-бастард, для… Ему было… да, почти шесть, когда он увидел Братца, Наследника, единственного наследника, и он уже знал, что такое бастард. Бастард – официально, полукровка – нейтрально и ублюдок – точно. Аггелы в Тарктаре, а ведь и впрямь холодно. Простудиться, что ли, назло отцу и Братцу, чтобы подохнуть поскорее и без пользы для них? Но у отца может найтись ещё такой же бедолага-бастард, и тогда возьмутся за того с той же целью и такими же методами, а он сам уже точно будет мёртвым. А для солдата главное: что? Выжить!

Гаор осторожно попытался напрячь мышцы. Резким движением можно вызвать спазм и боль. Он это помнит по ночным дозорам, когда нельзя шевелиться, но нельзя и застудить мышцы. Как это? Да, статическая гимнастика. Вот и начнем её понемногу. Раз в голове прояснело. С чего всё началось, где и когда. Когда? Пятый день восьмой декада, утро, редакция…

…Утро в редакции самое суматошное время: суета со вчерашним номером, разгар работы с сегодняшним и начало великого ора по завтрашнему. Во рту горечь от выпитого и выкуренного накануне, в глазах мелькание букв и лиц, в ушах звон.

– Мне когда-нибудь заплатят?

– Когда-нибудь.

– Мне тоже не платят!

– Энтузиазм!..

– Пошли вы в Тарктар и до Коргцита со своим энтузиазмом! Меня уже выселяют, а Нирса вот-вот родит!

– Поздравляем!

– С чем?!

– Шеф, видел?

– А что там?

– Штраф!

– Тоже новость!

– За что?

– Не всё ли равно, платить нечем.

– А наш меценат?

Он сидит у стола Кервина, пристроив на колене листок, и пишет очередную заметку.

– Полегче, Гаор, – бросает ему Кервин, – нас закроют.

– Ты же ещё не читал, – огрызается он, не отрываясь от текста.

– Я тебя знаю. За твою прошлую статью…

– Меня отблагодарили, – гордо перебивает он.

– Интересно, кто? – вмешивается Арпан.

– Читатели!

Наступает заинтересованная тишина, и он начинает рассказывать.

– Я встретил ребят из седьмого стрелкового полка, как раз того самого. И они сказали, что я прав и так сволочам и надо!

– Это с ними ты так надрызгался?

– Да поймите, они читают нас! Чи-та-ют!

– Цензура тоже читает, – вздыхает Кервин. – Тебя напоили, а я заплатил штраф!

И за общим шумом никто не услышал, как подъехала машина, и простучало по лестнице множество тяжёлых ботинок. Только внезапно распахнулась дверь, и стало тесно от тел в тёмно-синих пятнистых комбинезонах с глухими капюшонами-масками и просторно от поваленных на пол сотрудников. Молча – все приказания отдавались ударами – его подняли, заломили ему руки за спину, надели наручники и поволокли к выходу. Он успел заметить, что ни один листок не упал со столов, и понял, что мишень – не редакция, а он, лично. Правда, это он додумал уже в машине, в тесном железном ящике для перевозки арестованных, куда его по-прежнему молча запихнули. Били немного, только «для вразумления», как любили говорить в училище капралы – сержанты-воспитатели. Но он и не сопротивлялся, гадая, какая же из его статей и заметок могла вызвать такое.

Доехали быстро. Значит, не Ведомство Политического Управления, оно же Тихая Контора. Ну да, те – серые и в сером, но могли, чтобы не светить своих, подключить любое другое ведомство. А синие – это… Юстиция. Но форма не полицейская, не видел раньше такой. Уже легче? Но непонятнее. Машина остановилась, его вытащили из ящика, быстро – он ничего не успел разглядеть – натянули ему на голову глухой без прорезей мешок и потащили, он еле успевал перебирать ногами, чтобы не волокли по полу, что, как он помнил ещё по отправкам в училищный карцер, намного больнее. Проходы, лестницы, а это, похоже, лифт, значит – не тюрьма, а что? Еще переход, сильный тычок в спину, от которого он упал лицом вниз, сдёргивают мешок, снимают наручники, и равнодушно спокойный голос над ним.

– Можете встать.

Он с трудом подобрал под себя руки, опёрся на ладони и колени и медленно, чтоб не догадались о его подлинном состоянии, встал.

Просторный казённый кабинет с отлично натёртым паркетом, большим окном, закрытым светлой, но глухой шторой, вдоль стены шкафы, глухие и застеклённые, но стёкла изнутри затянуты такими же шторками, большой письменный стол с умеренно богатым письменным прибором, на стене над столом портрет Главы и Национальный Флаг и герб Ведомства, за столом полковник в синей форме с нашивками наград… что за ведомство? Юстиция? Это законник? Совсем интересно. Законов он не нарушал. Кое-какие инструкции, неписанные запреты и предписания – это да, но до статьи не доходил. Греши, но не до Храма, нарушай, но не до Трибунала!

– Бастард Юрденала?

От удивления он онемел, и полковник кивнул. И заговорил. Спокойно, не меняя интонации, делая правильные паузы. И от этого его слова были особенно весомы. И страшны.

– Поступило заявление от Яржанга Юрденала, – звания и чины в Ведомстве Юстиции не называются для демонстрации равенства перед законом. – В соответствии с законом о приоритете крови от двадцать первого года часть третья о праве главы рода при наступлении стеснённых материальных обстоятельств, угрожающих благополучию рода, обратить в состояние несамостоятельности принадлежащего ему бастарда и передать вышеупомянутого бастарда в свободную продажу с торгов с целью получения вырученной от первоначального торга суммы с последующим отчислением установленных законом процентов от использования вышеупомянутого бастарда по усмотрению владельцев. Яржанг Юрденал отказывается от своих прав на вышеупомянутого бастарда, передавая их Ведомству Учёта Несамостоятельного Контингента. По полной выплате заявленной суммы владелец вышеупомянутого бастарда освобождается от каких-либо выплат и приобретает полные права собственности. В случае смерти проданного бастарда до выплаты суммы, владелец оного не несет ответственности в случае доказанности отсутствия умысла с его стороны или небрежения в содержании используемого им бастарда. Не усмотрев в заявлении Яржанга Юрденала противоречий и несоответствий и установив, что размер и характер совершённых наследником рода Гарвингжайглом Юрденалом растрат угрожает чести и благополучию рода, а также наличие у Яржанга Юрденала официально признанного и соответствующим образом оформленного половозрелого бастарда, Комиссия Ведомства Юстиции по разбору заявлений постановила: заявление Яржанга Юрденала удовлетворить в полном объеме, бастарда Юрденала изъять и после надлежащего оформления передать в Ведомство Учёта Несамостоятельного Контингента для реализации в соответствии с законом о собственности на элемент несамостоятельного контингента от одиннадцатого года, часть первая, статья сто двадцать шестая…

Полковник говорил, а он слушал и, к своему ужасу, понимал. Строго по закону, не дотронувшись до него и пальцем, отец с Братцем убивали его. Превращали в ничто, в пыль, в раба.

Закончив свою речь, полковник по-прежнему равнодушно сказал:

– Вы можете ознакомиться с документами, – и сделал приглашающий жест к маленькому столику в углу, на котором лежала папка в тёмно-синей, почти чёрной, цвета безлунной ночи, обложке и стопка книг, а рядом стоял простой жёсткий стул.

И подчиняясь этому жесту, он подошёл к столу и сел. Открыл папку.

Заявление отца, справки, запросы, подтверждения, ссылки.

Он читал. Лист за листом. Послушно следуя указаниям, открывал лежащие рядом тома законов, толкований и комментариев. И каждое слово, цифра, дата навечно отпечатывались в памяти. Вот чувств не было, никаких, и мыслей. Читал, понимал, запоминал. Всё по закону. А если бы он был неграмотным? Ему бы прочитали всё это вслух? Наверное. Когда он прочитал всё до последнего листка и пояснения и выпрямился, полковник сказал:

– Вы имеете право на один телефонный звонок. Будете звонить?

– Да, полковник, – твёрдо ответил он онемевшими как от удара, но послушными губами.

– Можете звонить. – И вдруг человеческое: – Жене?

– Я не женат, – машинально ответил он и спохватился, что в редакцию могут и не разрешить.

Но полковник только кивнул.

– Разумно, – и показал на другой столик с телефоном.

Он перешёл к этому столу, набрал номер редакции. Трубку сняли сразу.

– Кервин? Это я.

– Гаор? Где ты?! Что с тобой?

– Я в Ведомстве Юстиции. Молчи и слушай, – ему не сказали, что телефон прослушивается, но он и сам не такой дурак, сейчас главное – не подставить ребят, даже ненароком. – Записывай. Большой Кодекс. Пятый том, – и стал называть намертво впечатавшиеся в мозг номера, годы и статьи. – Кервин, успеваешь?

– Гаор, это… они давно устарели.

– Они не отменены. Всё строго по закону.

– Гаор… подожди… сейчас, мы скинемся, объявим подписку, сбор…

– В свободной газете работают только свободные люди, – отчеканил он.

Кервин молчал, и он слышал его тяжёлое дыхание. Что же сказать напоследок? Чтобы поняли.

– Кервин, ты не воевал и не знаешь. Когда прямое попадание, то не остаётся ничего. А остальные встают и идут дальше. Меня больше нет, это прямое попадание. Всё. Всем привет и… – он почувствовал, что сейчас сорвётся, и положил, почти бросил трубку на рычаг.

Когда он обернулся к полковнику, тот сидел в прежней позе, и на его аккуратно выбритом лице было прежнее выражение равнодушного спокойствия. Так же спокойно полковник нажал кнопку звонка.

– Вы хорошо держитесь, – вдруг прозвучали тихие и почти человеческие интонации. – Я читал ваши статьи, Гаор Юрд, мне жаль, что их больше не будет. Я обещаю вам, что всё будет строго по закону.

Он не успел ответить. В кабинет вошли двое рядовых в форме законников. На него надели наручники, и повели на предварительную обработку. Будущего раба надо подчинить, сломать его волю, подавить сами мысли о сопротивлении. Но, не нанося увечий. Потому что калека не нужен. Раздели догола, избили, вернули рубашку и брюки, снова избили, сфотографировали, избили, взяли отпечатки пальцев, избили, взяли кровь на анализ и пропустили через полный врачебный осмотр, избили. Однако до чего умелые ребята. Всё тело болит, шевельнуться страшно, а врач всегда подтвердит: практически здоров. И вот камера. Темнота, пустота, одиночество. Не отдых, а продолжение обработки. Сначала он старался не кричать, потом понял, что бесполезно, а с криком на выдохе легче терпеть. Молчать на допросе надо, а здесь хоть молчи, хоть кричи, хоть ругайся, хоть умоляй… не люди, а машины. Прикажут – забьют, прикажут – помилуют. Уж на что сержанты лютые попадались, да и… всякое бывало, но такого… машина. Государственная машина. Асфальтовый каток закона… Кервин забракует. Он вдруг почувствовал, что улыбается…

…Обработка длится от суток до декады, в зависимости от состояния обрабатываемого. Смещение суточного ритма входит в неё как средство ослабления воли. Скудная еда через неравные промежутки времени, то разгорающийся, то гаснущий свет. Интересно, а эту инструкцию, зачем ему дал прочитать полковник? На прогулку не выводили ни разу, еду всовывали в специальную щель под дверью, ни голоса, ни лица надзирательского. Прочувствуй, что ты никто и никому не нужен, и будь благодарен за глоток воды и кусок хлеба. Постоянный холод, вонь от параши в углу, три шага в длину, два в ширину, окна нет, лампочка над дверью в почти не выступающем над стеной колпаке, матовом от впаянной в стекло частой сетки. На щеках зудит отрастающая щетина. О бритье забудь навсегда. Волосатые дикари-рабы и гладкокожие господа высшей расы, полукровки – щетинистые. Да, за пятьсот с лишним лет все так перемешались, что бреются теперь поголовно. Кроме преступников и рабов. Всё по правилам. На торгах он будет смотреться настоящим рабом-полукровкой. Всё по правилам…

…Смешно, но он был даже рад, что отец не пришёл на его выпуск. Вручение знаков различия, речи «отца-командира», командиров и преподавателей, ответные речи от выпускников обоих отделений держат отобранные и проверенные курсанты, хотя нет, они уже получили свои первые погоны младших лейтенантов на офицерском и нашивки аттестованных рядовых на солдатском – ну, для полукровок-бастардов это весьма неплохое и многообещающее начало, всё равно выше старшего сержанта ни один из них не поднимется, кровь не пустит – все эти речи можно не слушать, а стояние в строю несколько периодов подряд никого не смущает: привыкли. Он и не слушает. А родителей почти ни у кого на их курсе нет, те, что толпятся и сидят под навесами на скамьях и в креслах, – это с офицерского отделения, где младшие сыновья, а то и наследники. Но выпуск общий – для демонстрации армейского товарищества, залога единства и прочей бодяги. В самом деле, у них были и общие занятия, особенно полевая практика, и кое-какие мероприятия, он многих знает в лицо, сумел не нажить врагов, друга, вот жаль, отчислили за четыре декады до выпуска и даже личную присягу аннулировали с вечным изгнанием из армии, говорят, попался с какой-то не той книжкой, ну и спёкся, жаль Жука…

…Говорят, воспоминания спасают. Интересно от чего? От холода или голода? Но время провести они позволяют, это точно. Когда больше нечем заняться, ни напиться, ни потрепаться, ни даже почитать… а вот об этом забудь намертво, тебе этого теперь никак и ни под каким видом не положено.

…

Какой же сейчас день? Или ночь? Совсем со счёта сбили. Но это и не важно не столь важно. Надо держаться.

И он старался держаться: соблюдать какой-то режим, ходить по камере, делать себе по возможности массаж, чтобы не застыли суставы, карцер ему не в новинку, даже хлеб не заглатывал сразу, а разминал, размачивал в кружке с тёплой водой, чтобы получилась жидкая каша или густой суп, и уже тогда аккуратно пил через край, тщательно выбирая пальцами крошки, а заодно и руки согревались. Особого холода нет, заморозить его им не надо, но в темноте и на голодный желудок всегда кажется холоднее. И вспоминал. Старался не думать об отце и Братце, а о ком тогда? Да хотя бы о Сержанте, который, по сути, и вырастил его, готовя в училище и потом занимаясь им на каникулах и в увольнительных. Он всегда называл его по званию: Сержант, и был уже на предпоследнем курсе, когда узнал и сообразил, и понял, но…

…Между окончанием курса и летними лагерями декада отпуска. Ему некуда идти, кроме отцовского дома, он даже не представлял, что может отправиться куда-то в другое место. Жук, смущаясь и поправляя очки, пригласил его в гости, он ответил, что постарается, если отпустит отец. Кто его отец, Жук, разумеется, знал и предложил:

– Может, мой отец позвонит твоему и договорится.

И тогда он не выдержал.

– А твой отец разрешит? Я же полукровка.

Они дружили уже два с лишним года, но об этом ни разу не разговаривали. Жук сверкнул очками, гордо вздёрнув голову.

– Мой отец современный человек. Он говорит, что всё должно быть разумно, а тупое следование замшелым традициям…

– Ты б в строю так голову держал, – перебил он Жука.

Они стояли в закутке за сваленными в кучу чучелами для штыкового боя, подслушать их здесь никто не мог, но рисковать не стоило. Жук понял, вздохнул и опустил голову.

– Ладно, – сказал он, – я попробую. Ты где будешь?

– Дома, конечно, – обрадовался Жук. – Приходи. Ведь целая декада!

И по дороге домой он прикидывал, как уломать Сержанта – тот последнее время заметно подобрел, давно не рукоприкладствовал, да и не за что было – чтобы Сержант так доложил отцу, чтобы тот… цепочка получалась длинной, сложной, но впрямую обратиться к отцу с просьбой он боялся, а отец Жука, как он догадывался для его отца совсем не авторитет, а может, и похуже. Но все планы полетели прахом, как только он вошёл в ворота Орртена – родового гнезда Юрденалов. Наружная охрана его знала и впустила без опроса и обыска. И сразу как мешком по голове. Таким тяжёленьким набитым песком мешком для отработки рукопашного боя.

– Приказано по прибытии явиться в кабинет.

Он ошарашено, но по форме повторил приказание и как был, с вещевым сундучком, положенным курсанту в отпуске, пошёл в кабинет к отцу, ожидая чего угодно…

…Да, чего угодно. Что отец – полный хозяин жизни, имущества и свободы бастарда, он всегда знал. Что его отец способен вполне хладнокровно сделать что угодно и с кем угодно – тоже, но… но наивный дурак, полагал, что если не нарываться, нарушать по маленькой и, главное, не попадаться, то отец оценит и… Тогда ему и объяснили, какова может быть эта награда. Не понял тогда, дурак. И остался дураком…

…Отцовский адъютант впустил его сразу. Он оставил свой сундучок в приёмной и, войдя, от двери, как положено, строевым шагом подошёл ровно на положенное расстояние и доложил по форме. Отец кивнул и слегка прихлопнул ладонью по зеленому сукну стола. Он понял и, шагнув вперед, достал, положил перед отцом свой табель, и вернулся на положенную дистанцию. Отец, не касаясь, но внимательно прочитал его отметки и годовую характеристику, снова кивнул.

– Комната та же. Режим общий. Выход свободный с восьми до двадцати двух. Доклад по вызову.

Он затаил дыхание, боясь поверить такому счастью. А тут ещё…

– Возьми, – отец небрежным жестом кладёт поверх табеля несколько купюр. – На декаду. Отчёт по требованию.

Он забрал табель и гемы.

– Свободен…

…Огонь Великий, какой же насмешкой, издевательством, что он только сейчас даже не понял, а прочувствовал, звучит эта уставная команда…

…Разумеется, никаких вопросов или высказываний не полагалось. Он чётко развернулся и вышел из кабинета. Каким-то образом, но все в доме всегда знали о всех приказах отца, и никто ни о чём его не спросил, когда он шёл в маленькую комнатушку под одной из лестниц, в которой жил Сержант, ну и он. Комната убрана, на кровати свежее бельё, окно, выходящее на один из хозяйственных дворов, протёрто, но почему кровать одна? Ему что, на полу спать? И где Сержант? Почему на комоде нет его фотографии в полной парадной форме и шкатулки-сундучка, где Сержант хранил какие-то свои сокровища? И совсем нет запаха табака, а Сержант любил курить крепкий «морской» табак.

– И чего стоишь? – прозвучало насмешливо за спиной.

Он обернулся. Вирри! Служанка-полукровка, с ней можно по-простому.

– Сержанта жду.

Она насмешливо фыркнула.

– Не дождёшься!

– Умер? – удивился он.

В прошлый его приезд, ну да, шесть декад назад, он был в суточном увольнении, и Сержант ещё учил его армейскому «две дюжины без трёх», что суровее тюремного, и был здоров, только что курил больше обычного.

– Умер? – повторил он.

Вирри снова фыркнула.

– Как же, в лазарет его сдали. Ветеранский.

Он всё молчал, глядя на неё, и Вирри, страшно довольная тем, что опередила всех, стала рассказывать:

– Ну, не нужен он теперь на хрен никому. Ты-то вырос, вон какой вымахал, а больше его ни к чему не пристроишь. И эта, ну, она сейчас в генеральшах, дыма не любит, и всё один к одному, уже три декады как его отправили.

Он кивнул.

– Сама и отправила?

– Вот ещё! Да кто её слушать будет! Сам генерал.

– Ладно, понял.

Говорить ничего служанке он не стал, хотя решение принял сразу. Та ещё немного постояла, глазея, как он разбирает свой сундучок и раскладывает вещи, и болтая о всяких новостях, кто из слуг с кем переспал, кого наказали, кого… и не договорив, ойкнула и убежала. А в дверях возник Таур – дворецкий, начальник над слугами.

– Прибыл, значит.

С Тауром ссориться нельзя: чистокровный, и даже не бастард, так что… Он выпрямился и повернулся к нему лицом.

– Да.

– Надолго?

– На декаду.

Таур кивнул.

– Будешь есть в его смене.

Он понял, что Таур говорит о Сержанте, и решил уточнить слова Вирри.

– Где он? В инвалидке?

И сдержанно чёткий ответ.

– Отставной сержант Яшен Юрд помещён в Северный госпиталь-интернат.

Таур знает всё, обо всём и обо всех. Если бы информация была закрытой, ему бы ничего не сказали. Ответ Таура означал, что ему разрешают навестить Сержанта. И он искренне поблагодарил дворецкого. Новый кивок, и Таур ушёл. Он закрыл за ним дверь и огляделся. Неужели у него теперь будет своя комната? И он наконец-то будет один. Здорово! Почти как у Жука, а Жук не просто чистокровный, а сын-наследник младшей ветви своего рода. Интересно, зачем Жука отправили в военное училище, ведь военный из него – никудышный. В теории Жук ещё туда-сюда, а на практике… а в строевой ва-аще! И ничем Жука не проймёшь. Даже на личную муштровку под него, рядового, да ещё бастарда-полукровку ставили, другой бы со стыда сгорел, в струнку бы вытянулся, лишь бы среди своих остаться, а Жуку хоть бы хны. А здорово, что выход свободный, можно будет сходить к Жуку, не спрашиваясь и не докладываясь. Думая об этом и даже не обратив внимания на впервые названное ему полное имя Сержанта, на то, что у них одна фамилия, он осмотрел комнату ещё раз, убедился, что из вещей Сержанта ничего не осталось. В комоде бельё и рубашки только его размера, а в шкафу спортивный костюм, комбинезон для работы в саду и в гараже, штатские брюки, что тоже явно для него, ну да, форма для выхода в город, а так её незачем трепать. Мимо Таура ни одна мелочь не пройдёт, всё всегда на уровне. Он решительно разделся и убрал форму в шкаф. Душ у Сержанта раньше был свой, если кабинку не убрали, значит, ему можно ею пользоваться и не ходить в общий с другими слугами. Он попробовал дверь в углу за комодом. Так, унитаз, раковина, душ – всё на месте. Висит полотенце и лежит простое мыло для тела. Во здорово!..

… А после выпуска он нашёл в шкафу штатский дешёвый «приличный» костюм, в карманах которого заботливо приготовлены зажигалка, «городской» складной ножик со штопором, пивной открывалкой и лезвием-вилкой для закуски и рекламный проспект городских борделей. Будто он сам не знал, где что искать и как найти. И гемов тогда отец ему дал больше, а на комоде лежал конверт с его содержанием на время уже не каникул, а отпуска. Последняя выплата – положенная норма финансового довольствия рядового в отпуске – от отца. Потому что через положенные три декады отпуска он поступил на службу, и из его финансового довольствия пошли положенные выплаты отцу – по многовековой традиции пять из двенадцати, а по официальной ведомости – сорок пять процентов. И больше отец ему ни разу, ни гема, ни сотки. Всё по закону – до совершеннолетия отец содержит бастарда, оплачивая его обучение и так далее, а потом бастард всю жизнь платит отцу. Всё по закону. Нажитое бастардом принадлежит отцу. Отец никогда не требовал с него больше тех сорока пяти официальных процентов, а когда он после дембеля зажил отдельно, изредка вызывал для разовых поручений, пока…

…Гаор досадливо тряхнул головой, и неожиданно быстро отросшие волосы щекотно упали на лоб. Что ж, к этому тоже надо привыкнуть, полукровки щетинистые и лохматые. Да, как там было с Сержантом? Вспоминаем по порядку…

…До обеда он обживал теперь уже свою комнату, обошёл хозяйственный двор, поговорил со знакомцами и приятелями из слуг – были у него и такие, всё же не чужой он здесь, а сын, хоть и бастард. В саду, как он помнил, в это время гулял Братец, и он туда предусмотрительно не совался. Пообедал со старшими слугами и рядовыми из охраны, привычно помалкивая и только отвечая на вопросы. Но едой его не обделили, спрашивали об учёбе довольно дружелюбно. Двое новеньких из охраны сами только в прошлом году окончили училище, хоть и другое, но нашлось о чём поговорить. А после обеда он переоделся у себя в комнате и ушёл в город. На воротах его ни о чем не спросили. Не спросил и он. Найдёт он Северный госпиталь-интернат без них. Что он, города не знает? У них уже целый цикл занятий по уличным боям прошёл.

Северный госпиталь-интернат располагался на окраине, с неизменным высоким глухим забором с общевойсковой эмблемой на воротах и будочкой пропусков. Он предъявил выданную в училище увольнительную и назвал к кому:

– Отставной сержант Яшен Юрд.

– Седьмой отсек, – ответили ему, выдавая разовый пропуск на полтора периода.

Обсаженная живой изгородью в полный рост (192 см) прямая аллея, у перекрытых калитками проходов в отсеки таблички с номерами. Вот и седьмой. Он толкнул незапертую калитку. Та же, покрытая казарменно красным толчёным кирпичом дорожка, упирающаяся в низкое широкое здание, но с боков газон, клумбы, скамейки у клумб и под деревьями. На скамейках старики в военной форме, многие с наградами, нашивками за ранения, за бои, но… да все не выше старшего сержанта. В первый момент они показались ему одинаковыми, и он растерянно остановился. Но его почти сразу же окликнули.

– Ты?! – и неуверенно, – Гаор?

Сержант впервые назвал его по имени.

– Так точно! – гаркнул он, разворачиваясь на голос и по-уставному бросая ладонь к козырьку. – Курсант Гаор Юрд прибыл в отпуск.

Под раскидистым деревом четыре скамейки составлены правильным квадратом, посередине раскладной столик, на нём развернутая клетчатая доска, кости, цветные фишки, обернувшиеся к нему старики и медленно встающий Сержант.

– Вольно, курсант.

– Твой?

– А ничего, Яшен, держит выправку.

– Похож!

– Поздравляем, Яшен.

– Игра, значит, побоку?

– Да, спасибо, племянник, дальше без меня, – ответил всем сразу Сержант, бросая зажатые в кулаке фишки и выбираясь из-за стола.

И это брошенное мимоходом: «племянник», – подтвердило то, о чём он стал догадываться и раньше, да что там, что знали все, но никогда не говорили вслух. Сержант – его дядя, брат его отца, бастард его деда.

– Ну, здравствуй!

Чудеса продолжались: Сержант обнял его!

– Пойдём, поговорим.

Они нашли маленькую – на двоих – пустую скамеечку, сели рядом. Он достал и протянул Сержанту свой табель. И тот с удовольствием стал его читать, комментируя каждую отметку.

– Молодец, – вернул ему табель Сержант, – а с черчением что за проблемы?

Он вздохнул и признался:

– Мы ему мух в тушечницу натолкали, он и не стал разбираться, всем снизил.

– Карцер тоже все получили? – усмехнулся Сержант. – Или сдали зачинщика?

– Все, – ответил он.

И к его удивлению, Сержант кивнул.

– Ну и правильно.

Сержант настолько не походил на себя прежнего, что он не удержался:

– Сержант, что…?

Он не договорил, но Сержант его понял.

– Кончилась моя служба, понимаешь? Дембель я теперь. И жизнь кончилась. Вот, доживаем мы здесь. Не сержант я уже, только нашивка осталась.

Он кивнул, не так понимая, как догадываясь. А Сержант продолжал:

– Что мог, я сделал, а чего не мог, того и не смог. Клятву я выполнил, а дальше не моя воля.

– Какая клятва? – удивился он. – Присяга?

– Присяга само собой, а клятву я отцу давал.

Сержант говорил, глядя не на него, а перед собой, и от этого его слова становились особенно весомыми.

– Я уже служил, до младшего сержанта дослужился, когда отец нас созвал. Всех. По его вызову мне без звука всё оформили, я и приехал, доложил о прибытии, как положено. Собрались в его спальне. Он лежал, не вставал уже. Как раз ему на операцию надо было ложиться, он и не стал ждать, как там обернётся, операция сложная, и созвал нас. Наследник – Яонгайжанг, рядом стоит, младшие, все трое на одном колене, и мы, бастарды, все шестеро на коленях, всё как положено, по древним обычаям и законам. И дали клятву, что ни старшие младших, ни младшие старших не бросят и не подставят никогда.

Сержант замолчал. И он молчал, переваривая услышанное. Но… но отца зовут Яржанг, а Сержант назвал наследником другое имя, длинное, как и положено, а у отца имя короче, значит, отец не старший, второй сын. И он никогда не слышал, чтобы у отца были младшие братья, они-то куда делись? И остальные бастарды? И, словно услышав непроизнесённое, Сержант продолжил:

– Ну, поклялись мы. А пока отец на операции был, Яонгайжанг в аварию попал, как раз женился и на Медовый остров полетел, самого младшего, Янгара, с собой взял, дружили они крепко, и что-то там с самолётом. И остальные все за полтора года… Отец не встал уже, а наследником уже Яржанг, а когда тебя забрал, то и вызвал меня, чтобы я тобой занимался. Я в училище работал, и в учебках, знал всё, он и уверен был, что не подведу его. Так и сказал мне: «Доведи до выпуска и отпущу».

– Мне до выпуска ещё год, – севшим вдруг голосом напомнил он.

– Ты уже сделанный, – отмахнулся Сержант. – Ни хрена с тобой не станется. Думаешь, я не знаю, как вы с десантниками дрались и от патрулей драпали? А ты главным заводилой и командиром! – и довольно засмеялся над его изумлением.

– Откуда…?! – наконец выдохнул он.

– Оттуда! Зря, что ли у тебя отец в спецвойсках заправляет. Это комендатура чухается. Пока пьяного на заборе казарменном не подберёт, то и в упор ни хрена не видит. А тут свои каналы. Сразу доложили. Он меня вызвал, дал прочитать, – Сержант вздохнул, – я и понял, что кончилась моя служба. Так что…

Он молчал, потрясённый услышанным. И спросил, вопрос сам собой выскочил.

– А третий где?

Сержант снова вздохнул.

– Никого не осталось. А были Юрденалы большим родом…

…Гаор остановился у стены и стал отжиматься в стойке. От голода и усталости кружилась голова, но это надо перетерпеть. И хватит, пожалуй, думать о прошлом, его не воротишь и не исправишь. Думать надо о будущем. Что он знает о рабах? Жить-то ему теперь среди них, а в любом полку свои порядки, а в роте прибамбасы, а у взводного заскоки, а у отделенного тараканы в голове. Только Устав на всех один. Нет, рабского Устава он совсем не знает, ни писаного, ни неписаного. Неоткуда ему было об этом узнать.

Закончив отжиматься, он аккуратно, чтобы не наткнуться на стену или парашу, прошёлся по камере и лёг. Итак, о чём думал? О рабах. Древнюю историю о приобщении дикарей к цивилизации побоку. Что сейчас? Официально – «Несамостоятельный контингент». И ведомство полностью – Ведомство Учёта Несамостоятельного Контингента. Но все говорят – рабы и Ведомство потому Рабское. Рабские посёлки на шахтах, при больших заводах и в сельской глуши. Рабы по рождению и по приговору. Вот об этом слышал. Что полукровок за всякие уголовные художества могут приговорить к рабству, как это, да «для возмещения причинённого вреда». И приговаривают. Вместо пожизненного заключения или смертной казни. Да, казнь оставили только по приговору Военного Трибунала во время войны. Там три наказания: гауптвахта или, от алеманов название взяли, чтобы от простой тюрьмы отличать, штрафные подразделения и расстрел перед строем. А на гражданке тюрьма на разные сроки и признание невозможности самостоятельного существования, то есть рабство. Ещё в училище объясняли и заставляли заучивать и за что и чего тебе выдадут если попадёшься. А обратного хода из несамостоятельности нет. Из тюрьмы можно выйти по амнистии или отбытии срока, а из рабства нет. Дети рабов – всегда рабы. Невесело. А чего ты ждал?

Конечно, ему случалось встречать лохматых небритых с кожаными ошейниками, но он всегда суеверно, будто предчувствуя, отводил сразу взгляд и теперь, пытаясь вспомнить, видел только неясные, как через не протёртые окуляры бинокля, бесформенные фигуры. И от него будут так же отводить глаза. Или наоборот, смотреть в упор, дерзко и насмешливо, провоцируя. Как мальчишки с офицерского отделения в училище. Как старослужащие в части. Как они сами тогда, в Чёрном Ущелье, пятеро уцелевших из всей роты смотрели на пришедших им на смену. Грязные, закопчённые, небритые, в порванной до лохмотьев форме на чистеньких и отутюженных, ну, как с плакатов, молоденьких новобранцев во главе с таким же чистеньким лейтенантом. И положение спас – а то бы быть беде: так напыжился лейтенантик – старослужащий сержант, против всех уставов скомандовавший отдать им честь. Лейтенант, а за ним его рота вздрогнули, вытянулись, взяли «на караул», и они тоже подтянулись и прошли к машине строем, чеканя шаг и отдавая честь смене. Интересно, из той роты хоть кто-нибудь уцелел, или их всех перещёлкали в первом же бою? А сержанты, они службу знают получше любого офицера. Недаром, «на сержантах армия держится». Это им ещё в училище внушалось. Теми же сержантами, что гоняли их на плацу и стрельбах, и следили за их самоподготовкой по теории, и ловили на нарушениях распорядка, уча нарушать, не попадаясь. К выпускному курсу они становились союзниками и на прощальную пьянку звали, конечно, их, уже своих, а не офицеров, остававшихся чужими. Он и своего Сержанта хотел позвать. На выпуск и пьянку. Специально взял увольнительную за три декады до выпуска, короткую, на три периода, и, не заходя домой, сразу отправился к Сержанту…

…Шёл дождь, и все сидели на маленькой тесной веранде. Сержант встал и подошёл к нему, как только он показался в дверях.

– Случилось что?

В голосе Сержанта было искреннее волнение, вокруг стояли, сидели, прохаживались, и он ответил, недовольно оглядываясь.

– Нет, всё в порядке.

– Чего тогда прискакал? – сурово спросил Сержант.

– Вот, – протянул он ему купленную по дороге пачку трубочного табака.

– Зря тратился, курить запрещено, забыл, что ли, я ж тебе ещё в тот раз говорил, – рассердился Сержант, быстро оглядываясь, не видит ли кто.

– Обёртку возьми, – нашёлся он, – нюхать будешь. И пойдем куда.

– В дождь выходить запрещено, – хмыкнул Сержант, – чтоб не болели, – и, предупреждая его вопрос, – и в палату нельзя. Мы не лежачие. Ну, так что?

– У меня выпуск.

– Знаю.

– Придёшь?

Сержант вздохнул.

– Я уж думал. Но… не выпустят меня. Ты ж не сын мне. Вот если отец твой вызов мне сделает…

Сержант не договорил, безнадёжно махнув рукой, и он угрюмо кивнул. Обращаться к отцу с такой просьбой бессмысленно. Он вообще никогда отца ни о чём не просил, ему это и в голову не приходило. Сержант ещё раз огляделся, быстро и ловко содрал с пачки обёртку и спрятал её в рукав заношенного мундира, а пачку сунул ему в карман.

– Продай. Как это тебя на проходной с ней не замели.

– Я её не в руках нёс, – огрызнулся он, чувствуя, что может это себе позволить, и перепрятывая пачку под мундир. – Я её стрельбищному капралу отдам, он тоже трубку курит.

– Та-ак, – сразу посуровел Сержант. – Это ты что у него откупаешь? Чтоб он в твоей мишени дырок навертел?!

Он невольно рассмеялся. Как раз здесь у него полный порядок.

– Нет, он нас в личное свободное время пускает, обещал водный рикошет показать.

– Дело, – кивнул Сержант. – Слышал я о таком. Ладно, беги, а то опоздаешь. А выпуск… Придёшь потом, расскажешь, – и подмигнул ему, – когда проспишься…

…Он так и сделал. А что Сержант сказал: «твой отец», а не «мой брат» тогда как-то прошло мимо сознания. Это был третий раз. Да нет, тот, первый, потом после летних лагерей, перед выпускным курсом, этот не в счет, в третий раз после выпуска, а в четвёртый, когда ему дали отпуск перед отправкой в Чёрное Ущелье. Конечно, им не сказали, куда их отправят, но и так было ясно. Такие послабления и вольности только у смертников: из Чёрного Ущелья мало кто возвращался живым, а целым ни один…

…Его направили в девятый корпус. К лежачим. Сержант, какой-то маленький, ссохшийся, в седой редкой щетине, морщинистая тонкая шея жалко, как у новобранца, торчала из широкого ворота больничной рубахи. Он бы не узнал его, если бы медсестра, встретившая его у входа в корпус, строго проверившая его пропуск, но охотно позволившая ему подшлёпнуть себя по упруго торчащему из-под халата задику, пока они шли по коридору, не провозгласила от порога.

– Яшен Юрд, к тебе!

На «ты» и без звания. Палата на двенадцать коек, и он сразу увидел, как на третьей во втором ряду зашевелилось, высвобождая из-под одеяла руки… это Сержант?! Но он сразу справился с собой и лицом, шлепком развернул хихикнувшую медсестру к двери, взял стоявшую у стены табуретку, подошёл и сел. Сержант смотрел на него слезящимися глазами и улыбался беззубым ртом.

– Здравствуй, – сказал он. – Это я.

– Вижу, не слепой ещё, – ответил Сержант. – Получил ещё нашивку?

– Получил, – кивнул он.

– А за что сняли?

– Не тому морду набил.

– И снова дали?

– Дали, – кивнул он, недоумевая, откуда Сержант всё знает. – Это тебе отец рассказал?

– Я сам вижу, – Сержант приподнял чуть подрагивающую руку, указывая на его воротник. – Пришил, спорол и снова пришил. А отец твой не приходил, нет…

…И снова «твой отец», а не «мой брат». И снова он не понял. И сейчас не понимает, а вспомнил и почувствовал: неспроста. Но тогда не задумался, и сейчас не до этого…

…– Давно?

– Ни разу.

Сержант сказал это так спокойно, что он на миг растерялся.

– К нам никто не приходит, – вдруг сказал лежавший на соседней кровати старик, до жути похожий на Сержанта, – мы никому не нужны.

– А ко мне пришли, – возразил Сержант.

– Ему просто больше не к кому идти, – возразил старик. – Смотри и запоминай, молодой. Если не погибнешь в бою, умрёшь здесь.

– Тьфу на тебя! – Сержант даже попытался плюнуть в сторону соседа. – Не слушай его. Ты куда теперь?

– Куда прикажут, – отшутился он. – Вот, я конфет принёс. Они мягкие.

Сержант ухмыльнулся.

– Под подушку положи. На проходной сколько отсыпал?

Он подмигнул в ответ.

– Обошлось.

– Не оставит тебя отец в городе? – тихо спросил Сержант. – Можно же в учебку пристроить. Ты ж через бои уже прошёл, аттестат хороший, я помню. А то и в свою охрану мог взять.

Он молча мотнул в ответ головой.

– Куда всё-таки? – совсем тихо спросил Сержант. – Неужто…

– Нам водку в пайке выдают, – так же тихо ответил он, – строевой, считай, что, нет, и увольнительная свободно, девок прямо в казарму приводим.

– И ничего?

– Ничего, – угрюмо кивнул он.

– Значит, туда, – вздохнул Сержант и закрыл глаза, полежал так, с сочащимися из-под ресниц слезами.

Он молчал, сидя рядом. В палате слабо стонали, кряхтели, шуршали чем-то.

– Ты аккуратнее, – попросил, не открывая глаз, Сержант, – по дури не лезь.

– Не буду, – кивнул он.

– Я помню, как привезли тебя. Грязный был, тощий.

– Я и сейчас не жирный, – попытался он пошутить.

– Я помню, – продолжал своё Сержант, – а я поглядел, ну, думаю, в этом кровь наша, нашего он рода. Ты выживи. Самое главное на войне не победить, а выжить. Кто выжил, тот и победил…

…Кто выжил, тот и победил. Попробуем, по-твоему, Сержант. Свет гаснет, ночь ему устраивают, а поесть перед темнотой не дали. На кого-то это, может, и действует, а на него… Постараемся, чтоб не подействовало.

А после дембеля он к Сержанту на кладбище пришел. Армейское кладбище там же, при госпитале-интернате. Зелёное поле, аккуратные ряды гипсовых, под камень, табличек. Звание, имя, фамилия, год рождения, год смерти. Таблички стоят так тесно, даже вплотную, что понятно: под ними не саркофаги, а простые урны с пеплом, а то и вовсе ничего. Уборщик показал ему нужный ряд… Уборщик… спутанные волосы падают на лоб, между прядями просвечивает синий кружок над переносицей, неровная щетина на подбородке и щеках, в растянутый ворот старого свитера под оранжевым полукомбинезоном виден ошейник… Раб. Ошибся ты, старик на соседней койке, не лежать мне в этом лазарете-интернате и на этом кладбище. Где рабов хоронят, и хоронят ли вообще, никто не знает. А кто знает, то не говорит…

…На столе вперемешку переполненная пепельница, чашки и кружки из-под чая и кофе, тарелки с бутербродами и вяленой рыбой, пивные бутылки, растерзанные на отдельные листы газеты, исчерканные листы рукописей.

– Пойми, суть не в том, чтобы отыскать жареное! Даже горячее. Как кто-то кому-то набил морду в фешенебельном кабаке! Или с кем спит очередная пассия очередной высокопоставленной сволочи!

– Кервин!

– Извини, Мийра, но…

– Но дети слышат.

– Детям пора спать. Гаор, понимаешь, есть вещи, о которых все знают, или догадываются, но о которых не говорят. Вот это вытащить на свет, обнародовать…

– И пойти по политической статье?

– Смотря как подать.

Он сидит верхом на стуле и курит, а Кервин быстро роется в бумажном хламе, отыскивая что-то, какой-то очередной аргумент.

– Нет, Гаор, если аккуратно, аргументировано…

– Знаешь, какой аргумент в тюрьме? – перебивает он Кервина.

– А ты знаешь? Ты же не сидел.

– В тюрьме нет, – уточняет он. – А на гауптвахте приходилось. Так что знаю.

В приоткрытую дверь снова заглядывает миловидная женщина. Кем она приходится Кервину, не совсем понятно, но она ведёт его дом, воспитывает детей, Кервин зовёт её по имени и позволяет всякие вольности, например, вмешиваться в их разговор.

– Иду, – сразу кивает ей Кервин, и ему: – Я сейчас.

Кервин выходит, а он берёт свою бутылку с остатком пива. Хороший парень Кервин, но жареный петух его не клевал…

…Гаор медленно аккуратно потянулся, проверяя мышцы. Аггел в Тарктаре, с этим сдвинутым режимом совсем чувство времени потерял. Интересно, сколько он здесь? Кервин ему ничего не должен, оплата шла по факту опубликования, так что с Кервина ничего отец с Братцем не содрали и не сдерут. На квартире у него… кое-какие вещи, но это всё пустяки. Вот только… комплект парадной формы с наградами и нашивками. Это жалко. Всё-таки кровью, своей кровью заработано. По закону отец – полный владелец имущества бастарда. Так что вещи, остаток от аванса за квартиру и… что ещё? Да, с ним должны были расплатиться в «Ветеране», он как раз сдал в журнал очередной кусок о боях за Малое Поле. Значит, ещё и это – всё передадут отцу. Странно, что его печатали в «Ветеране», хотя там он не безобразничал и не резвился, просто зарисовки «глазами очевидца». И сколько набирается? А не всё ли равно, расплатится он за год или десять лет, или не расплатится вообще, потому что успеет помереть? Ничего это не изменит. И даже если бы он не демобилизовался по праву ветерана, а остался на контракте, ничего бы это не изменило, приехали бы за ним не в редакцию, а в казарму, и никто бы не заступился. Против власти не попрёшь – тут уже не Ведомство Юстиции, а Ведомство Политического Управления – самая серьёзная организация, или, как все называют, Тихая Контора, взятые туда исчезают без следа, и желающих поинтересоваться нет, говорили, что исчезают целыми семьями. Но рабами, как он слышал, Политуправление не занимается, уже лучше. Хотя кто теперь скажет, что лучше, а что хуже? Ладно, думал о рабах, значит, не отвлекайся.

Но мысли непослушно уходили в сторону, всё-таки воспоминаний накопилось… есть в чём покопаться…

…Адрес Жука он знал, и нашёл быстро, но чего-то медлил, стоя на углу и рассматривая большой многоквартирный дом. Здесь он никогда не был. В этом квартале, в таком доме, вообще в чужом доме. Отцовский дом и училище – вот и всё. Ну, и куда их возили от училища. Наконец он решился, ещё раз обдёрнул и оправил форму, и, чуть ли не чеканя шаг, пересёк улицу, подошёл к сияющей протёртым стеклом двери. Рядом с дверью коробка внутреннего телефона. Как и рассказывал ему Жук, он нажал кнопку, подождал, пока вспыхнет зеленая лампочка, и тогда набрал номер квартиры Жука. Трижды пискнул сигнал и женский голос спросил.

– Вам кого?

– Жу… – чуть не ляпнул он и тут же поправился, вовремя вспомнив имя Жука, – Стига Файрона, пожалуйста.

– Малыш, к тебе, – приглушенно позвала женщина.

И тут же радостный почти вопль Жука.

– Гаор, ты? Поднимайся!

Он даже ответить не успел, как лампочка погасла, и щёлкнул, открываясь, замок…

…Был Жук доверчивым щенком, ничто его ничему не учило, таким видно и за Огнём останется…

…Жук жил на пятом этаже и ждал его у открытой двери. Он сразу увидел, что Жук по-домашнему, в штатских брюках и майке с тигриной мордой во всю грудь, очки блестят и даже отливают радугой, рот расплылся в улыбке.

– Молодец, что пришёл! – встретил его Жук. – Заходи! Я знал, что ты придёшь! Тебя на сколько отпустили? До вечера?! Вот здорово! Мама, отец, это Гаор, я говорил о нём, Сажен, смотри, кто пришел, Сай, Силни, правда, здорово! Тётя, это Гаор!

Его сразу окружило столько людей, веселых, смеющихся, о чем-то спрашивающих его, что он не сразу разобрался, кто кем приходится Жуку, а Жук шумел как первоклассник, хотя они уже на третьем курсе. Наконец, разобрались. И тут открытия посыпались одно за другим. Ну, отец Жука, понятно, но почему его представили матери, а Сай и Силни – сёстры Жука, а тётя… мать Сажена и Силни, так Сажен – бастард? А что он здесь делает? И у бастарда имя в два слога, а у законного в один?! И почему женщины говорят на равных? Женщине вообще положено помалкивать, даже бастард выше законной дочери, потому что он – мужчина, а она – женщина. А Сай… Мать Сай… нет, у Сай уже свой ребёнок, и Жук гордо хвастается своим племянником. Сын дочери-бастарда – племянник законного сына?! Всё шиворот-навыворот!

– Понимаешь, то я был самым младшим, а теперь, – радуется Жук, – теперь я дядя! Представляешь?!

– Да не трещи ты, – смеётся Сажен, высокий и очень похожий на отца Жука, парень лет двадцати с небольшим в форме спасателя. – Ты ж ему продыху не даёшь.

Это бастард так разговаривает с законным?! Ну, понятно, почему Жук такой. А чудеса продолжаются.

– Не тушуйся, парень, – одобряюще улыбается ему старик, которого все называют дедушкой, и который тоже оказывается бастардом, а отцу Жука приходится дядей.

Но после смерти отца бастард свободен. Или и здесь клятва? Спросить он не успевает, потому что его сажают за общий стол, рядом с Жуком и начинается шумный весёлый и немного бестолковый не то обед, не то второй завтрак. И женщины сидят тут же, и все на равных.

– Ешьте, ребята, – наперебой подкладывают им на тарелки мать и тётя, Сай и Силни.

– Давайте, давайте, – кивает дедушка, – голоднее курсанта только курсант в отпуске.

– Точно, дед! – хохочет Сажен.

Отец Жука поправляет очки, в такой же оправе, но стекла заметно толще, чем у Жука, и расспрашивает его об училищной библиотеке. Общий ли доступ, или у разных отделений разные фонды. И у него вырывается:

– Мне Жук с офицерского таскает.

– Жук? – удивляется мать Стига, подкладывая ему запеканки.

– Это меня так прозвали, – объясняет Жук. – Гаор придумал.

– А почему? – спрашивают в один голос Сай и Силни.

И он, густо покраснев: к нему так отнеслись, а он… но всё же объясняет:

– Из-за очков. Они, как глаза у стрекозы, когда он в подшлемнике.

– А что? – смеётся Сажен, – похоже.

Все смеются, и он переводит дыхание. Кажется, обошлось…

…И Кервин такой же. Чистокровный, не желающий заноситься перед полукровкой. Или это норма, а Юрденалы – выродки? Жаль, угораздило родиться у Юрденала, и теперь ничего не изменишь. Надо думать о рабах, а не хочется. В ту декаду, и ещё декаду перед выпускным курсом, он, считай, каждый день приходил к Жуку, переодевался в штатское, благо они с Жуком одного роста, чтобы дед мог их свободно провести в Центральный Музей, где работал реставратором. Или отец Жука водил их на концерт, в театр, да, перед выпускным отец разрешил ему приходить после десяти вечера, и он смог попасть в театр. Или сидели в комнате Жука, смотрели книги, Силни хорошо играла на гитаре, и они пела. Когда приходил Сажен, пели втроём. Жуку обычно велели молчать и не портить песню. Однажды Сай принесла своего малыша, и он, да, впервые увидел так близко младенца, а его и Жука учили пеленать и нянчить.

– Всё в жизни пригодится, – смеялась мать Жука.

И был как-то разговор с дедом. Ему всё-таки хотелось узнать и понять, как так получилось.

– Все люди разные, и семьи разные, – улыбнулся дед. – Дело прошлое.

– Вы дали клятву? – не выдержал он.

– Зачем? – удивился дед. – Просто детей много, содержание получилось маленькое. И хотели бы дать больше, да взять неоткуда. Вот в складчину и учили всех, одного за другим.

– Жука в военное, значит… – догадался он.

– Правильно, – кивнул дед. – На что другое большие средства нужны. А тут удалось, всё-таки старая семья, кое-какие связи сохранились.

– Но Жук не военный! – вырвалось у него.

Жук был тут же, но не обиделся, а кивнул, соглашаясь с очевидным, и очень серьёзно сказал:

– Общевойсковое даёт фундаментальную подготовку. Были бы мозги наполнены, а использование на моё усмотрение. Так, дед?

– Всё так, – кивнул дед и внимательно посмотрел на него. – Лишних знаний не бывает.

– А на храмовых уроках нам говорили, что многое знание умножает печаль, – рискнул он возразить.

– Там вера, – просто объяснил отец Жука, – а мы говорим о знаниях. Надо знать, чтобы иметь возможность выбора.

– И Сажен выбрал спасателей? Или вы так решили?

– Он сам решал. А выбор у него был.

Он уже пожалел, что упомянул Сажена: тот как раз тогда уехал на лесные пожары и третий день не звонил…

…Аггел, бывают же нормальные семьи! Не то, что у него. Потом он, уже демобилизовавшись, посидел в библиотеке, почитал. Нашёл род Жука – Файронтал – учёные, книжники, художники, а старший сержант-спасатель Сажен Файр погиб. Разбирая развалины, напоролся на бомбу, и тварюга сработала. Одна мясорубка…


9 декада 5 день

Медленно разгорается свет, высветляя тускло-серые стены, такой же пол и потолок, даже параша под цвет. Быстро «ночь» прошла. Сейчас-то хоть дадут пожрать?

Медленно со скрипом и лязгом открылась дверь, и в глаза ударил ослепительно-жёлтый, яркий до белизны свет. Гаор вскочил на ноги и зажмурился.

– Выходи.

Всё ещё зажмурившись, он шагнул вперёд и налетел на стену. С третьей попытки он попал в дверь.

– Руки за спину. Вперёд.

Ноги спотыкаются, вдруг онемевшие ступни цепляются за стыки между плитами, но слёзы уже не текут, и он осторожно приоткрывает глаза.

– Голову книзу, – равнодушно командуют сзади. – Направо.

Идти уже легче, но лестницу он может и не осилить.

– Стой.

Перед ним решетчатая дверь. Лифт?

– Заходи.

Тесная, как шкаф-стояк, клетка кабины ползёт вверх через освещённые полосы коридоров и тёмные почти такие же толстые полосы перекрытий. Значит, он был в подвале? Однако мощное сооружение. А снаружи таким Ведомство Юстиции не смотрится. «Если на клетке слона увидишь надпись – буйвол, не верь глазам своим». Лязгнув, кабина останавливается, дверь открывается, как сама по себе.

– Выходи.

Надзиратель другой, а голос такой же.

– Вперёд.

Пол не бетонный, вернее покрыт блестящим, как линолеум материалом под паркет. Это хорошо, а то ноги стали мёрзнуть.

– Стой.

И пока надзиратель отпирает перед ним простую деревянную дверь, он видит себя в высоком узком зеркале рядом с дверью. Вернее, больше там отражаться некому. Это он? Высокий, худой, в расстёгнутой почти до пояса когда-то светло-клетчатой рубашке, мятых грязных брюках, сваливающихся с впалого живота, грязно-бурые спутанные волосы торчат во все стороны, падая до середины лба, вокруг воспалённых блестящих глаз тёмные круги, обмётанные белой коркой губы, короткая тёмная щетина вокруг рта. Хорошо же его обработали. Мастера.

– Заходи.

Небольшая, тесная от множества таких же оборванцев комната, три двери, четвертая за спиной.

– Лицом к стене. Не разговаривать.

Прямо перед глазами оклеенная обоями «под дерево» стена. Гладкая, матовая. И тишина. Только дыхание множества людей, да шаги надзирателей.

Гаор осторожно скосил глаза. Кто соседи? Справа прыщавый мальчишка лет пятнадцати: вместо щетины отдельные волоски на подбородке, похож на рыночного мелкого шулера, шпана. Слева…

Рассмотреть он не успел. Потому что сзади щёлкнули, стягивая запястья, наручники, тяжелая жёсткая ладонь легла ему на плечо и развернула от стены. Молча, его толкнули к дальней двери. От толчка он пробежал эти несколько шагов и выбил бы дверь своим телом, но его придержали, открыли перед ним дверь и провели в неё, держа сзади повыше локтя.

В этой комнате было окно! И он сначала увидел его, невысокое и вытянутое в ширину, как щель для фронтального обстрела, только шире и без упоров для оружия, отмытое до прозрачности, а там… ясно-синее небо, лёгкая, просвечивающая дымка небольшого облака и птица, как специально именно сейчас взлетевшая и мгновенно прочертившая синеву своим полётом. Он не отводил глаз от окна и смотрел только туда, пока его, по-прежнему держа сзади, устанавливали на положенное место.

– Стоять. Не разговаривать.

Лопатками и затылком Гаор ощутил стену и очнулся. И огляделся.

Посередине длинный стол. На нём… его вещи. Он узнал купленный на дембельские «всесезонный» плащ, полученную на ветеранской раздаче старую кожаную куртку, костюм, что получил после выпуска – значит, и из отцовского дома все вещи привезли – аккуратно сложенную наградами наверх форму, наручные часы, бритвенный набор в коробке, купленную на распродажах какую-то посуду – это он пытался устроить себе хозяйство, даже не зная толком, как это делается, ещё что-то и… и две пухлые небрежно перевязанные папки. Его записки, его рукописи. Их-то зачем?!

А потом он увидел людей.

Слева на небольшом возвышении за столом с разложенными бумагами полковника юстиции, кажется, того самого, справа сержанта юстиции у двери, и напротив сидящих вдоль стены под окном… зрителей? Свидетелей? Да нет. Вон отец, в полной форме, со всеми наградами, нашивками, звёздами. Награды не колодкой, в натуре. Если шевельнётся, зазвенит как новогоднее дерево, но отец неподвижен, смотрит прямо перед собой. Рядом Братец, в «цивильном»: дорогой переливчатый костюм, замшевые ботинки, в галстучном зажиме и запонках бриллианты, и так же блестит гладко выбритая голова, даже брови подбриты в ниточку. Тоже пытается сидеть неподвижно, но не получается, ёрзает, кривит губы, брезгливо гримасничает. Ну, с ними понятно, а остальные кто?

И тут его как ударило. Он с трудом удержал лицо. Потому что узнал всех. Арпан и Моорна из редакции, ну да, женщине одной прийти нельзя, Арпан держит Моорну за руку, успокаивая и удерживая от необдуманной выходки, на которую Моорна вполне способна. Дальше трое в форме. Ветераны. Сало, Малыш и Вьюн, аттестованные рядовые из его взвода, ещё по Чёрному Ущелью. Малыша посадили посередине, но, если что, Салу и Вьюну его не удержать. Они-то чего, полюбоваться на своего старшего сержанта пришли, что ли? Не похоже на них. А узнали откуда? И… и самое страшное. Жук! Стиг Файрон. В строгом костюме, с умеренно вольнодумной стрижкой чёрных волос, начинающий, но талантливый, как он слышал, адвокат. Вытащил из портфеля и разложил на коленях бумаги, блокнот и карандаш наготове, очки воинственно блестят. «Жук, очнись, ничего ты не сделаешь, не перешибить тебе генерала спецвойск, самого Юрденала, всё по закону, Жук, уйди, не надо тебе, не хочу я, уйдите, ребята, не добавляйте мне!..» Всё это Гаор прокричал молча, про себя, не шевельнув ни одним мускулом, не показав, что не то что узнал, а что увидел их. Нет никого здесь, только небо за окном. Туда и смотрит, только это и видит.

– Слушается дело о заявлении Яржанга Юрденала, – ровным монотонным голосом заговорил полковник юстиции.

Это он уже один раз слышал. Гаор смотрел на небо, и слова полковника скользили мимо сознания, отзываясь слабым эхом где-то внутри под черепом.

– Заседание открытое.

– Я протестую, – взвизгивает Гарвингжайгл.

– Отклонено.

Перечисление проигранных Гарвингжайглом Юрденалом, Наследником рода Юрденалов, родовых реликвий и ценностей в финансовом исчислении на день проигрыша…

Мерно двигает челюстью, гоняя во рту незажжённую сигарету, Малыш. Почему полковник не остановит его? Это не нарушает порядка или не хочет связываться с высоченным соответствующей комплекции ветераном? Шутили, что в строю после Малыша надо ещё пятерых вставлять, для равномерности понижения строя.

Тёмные глаза Моорны не отрываются от исхудавшего застывшего лица Гаора, и только твёрдая тёплая рука Арпана удерживает её, чтобы не сорваться и не вцепиться ногтями в наглые глазёнки младшего Юрденала: эта гнида ещё смела ей подмигивать, когда они входили и рассаживались.

Перечисление статей и пунктов, на основании которых…

Шуршит по бумаге карандаш Стига. «Как же великолепно держится друг. Во что его превратили, похоже, всю декаду били, и несмотря ни на что держится. Я специально предварительно посетил несколько подобных заседаний. Но там уголовники, по судебному решению. Убийца четырнадцати человек визжал и ползал на коленях, там бились в истерике, падали в обморок крепкие сильные мужчины, не боявшиеся ни крови, ни смерти… Гаор, друг, я сделаю всё, всё, что смогу».

Зачитывается решение…

Неподвижен генерал, привычно сохраняя идеальную выправку. «Аггел бы побрал этого законника, превратил обыденную рутину в спектакль, теперь пойдут сплетни. Карьера и так встала, так ещё и это. Но другого выхода не было, Игровая Компания – не по зубам, её правление не ликвидируешь в случайной перестрелке, и связи там очень серьёзные. Вот же не повезло, хуже нет на такого буквоеда напороться».

Поводов для кассации не усматривается, решение приводится в исполнение…

– Яржанг Юрденал, имущество бастарда является вашей собственностью. Ваше решение.

– Продавайте.

– Да, всё продать, всё!

«И большой тебе прибыток от моего шмотья, Братец? Награды тоже продадут?»

И словно услышав его непроизнесённое, монотонный голос полковника продолжил:

– Награды и знаки различия продаже не подлежат и передаются в Военное Ведомство. Приступайте.

Сержант юстиции подходит к столу и ловко – явно ему не впервые – снимает награды, срезает нашивки и сбрасывает их в коричневый бумажный пакет.

– Есть ли желающие приобрести что-либо из вещей сейчас?

– Да, – твёрдый голос Арпана. – Желаю приобрести эти папки и их содержимое. Сколько?

– Нет, – столь же твёрдый голос генерала. – Это к утилизации.

– Приоритет решения за Яржангом Юрденалом. К исполнению.

Папки отправляются в другой пакет, такой же бумажный, но заметно больший.

– Больше желающих нет? Приступаем к оформлению.

В комнату вошли трое в форме Ведомства Учёта Несамостоятельного Контингента – Рабского ведомства. Быстро и ловко усадили Гаора на принесённый с собой табурет и один, рядовой, встал за его спиной. Разворачивается специальный переносной столик, раскладываются инструменты, пузырьки, разматывается провод удлинителя, и с мягким чмоканьем входит в настенную розетку вилка. Лейтенант надевает резиновые перчатки. Рядовой хватает Гаора за волосы надо лбом и за них запрокидывает ему голову, придерживая другой рукой за плечо.

– И что тут у нас? – весело спрашивает лейтенант.

– Номер семь, – скучно отвечает полковник.

Лейтенант перебирает инструменты.

– Номер семь? Впервые понадобилась, – объясняет он заминку. – При мне ни разу не пользовались. Ага, вот она. Звезда на пять лучей. Чистенькая, похоже, и раньше в деле не была, вот и обновим.

Он подсоединяет к нужному стержню провод. Смачивает ватку и протирает ею покрытый каплями пота лоб приговорённого. Запахло спиртом.

«Не закричать, только не закричать… Это не больно, не больнее осколочного, и пулевого, и каменного мешка в завале…»

Странно, вроде Гаор окружён со всех сторон, но всем отлично видно, как на его лоб над бровями другой ваткой наносится синее пятно и к нему приближается соединённый с проводом стержень с рельефной пятилучевой звездой на торце.

Гаор не закрыл, не отвёл глаз. Он выдержит, должен выдержать, отступить – погибнуть, надо выжить, кто выжил, тот победил…

Лейтенант плотно прижал, почти воткнул стержень в синее пятно и щёлкнул выключателем. Раздалось тонкое жужжание как от электробритвы.

Гаор молчал, только от прокушенной нижней губы поползли по подбородку, застревая в щетине, две красные струйки.

Лейтенант выключил татуировочный штамп, стер спиртом остатки краски и полюбовался результатом. На покрасневшей коже чётко выделялись пять расходящихся из точки лучей. Гарвингжайгл вдруг шумно со сладострастным всхлипом сглотнул. На миг скосил на него глаза жующий свою сигарету Малыш, да еле заметно поморщился стоявший у двери сержант юстиции.

Лейтенант уступил своё место напарнику. Рядовой, по-прежнему удерживая голову Гаора за волосы, другой рукой сдёрнул с его плеч рубашку, практически оголив до пояса, и снова взял за плечо. Второй лейтенант взял со стола тёмную полосу, шириной в два с половиной ногтя (~ 2,5 см) помял её, проверяя упругость.

– Триста двадцать один дробь ноль-ноль семнадцать шестьдесят три.

– Принято, – отозвался полковник, делая пометку в бумагах.

Полоса окружает основание шеи, концы накладываются друг на друга, вставляется шпилька, и специальные щипцы намертво закрепляют её. Ошейник надет.

Лейтенант повертел его, проверяя, как скользит по коже – достаточно плотно, чтобы не снять, и свободно, чтобы не мешал дышать и глотать, – и кивнул рядовому. Тот отпустил голову и плечо новообращённого раба, поправил на нём рубашку, поднял и поставил, прислонив к стене. Потом они так же быстро и ловко собрали всё. И ушли.

В комнате очень тихо. Вздымалась и опадала грудь Гаора, но его дыхания не было слышно. Так же неподвижно и молча сидели остальные, и стоял у двери сержант.

– Оформление закончено, – сказал полковник.

Но молчание продолжалось, никто не шевельнулся.

– Вот! – вдруг визгливо крикнул Гарвингжайгл.

Все вздрогнули и повернулись к нему.

– Вот, теперь ты на своём месте, грязный ублюдок! Полукровка вонючая!

Сидевший рядом генерал, чуть заметно покосился на сына, и тот замолчал, как подавился. Сержант юстиции посторонился и открыл дверь, кивком показал Гаору, что тот должен идти. Гаор, единственный, словно и не заметивший вопля Гарвингжайгла, оттолкнулся от стены скованными руками и шагнул к двери. Звонко щёлкнули каблуки: трое ветеранов вскочили, вытянулись, надели фуражки и вскинули ладони к козырькам в прощальном салюте. Но Гаор был уже у двери и шагнул в неё, не обернувшись.

Полковник закрыл папку, и этот тихий щелчок окончательно разрушил тишину. Быстро собирал свои бумаги Стиг Файрон, Арпан обнял тихо плачущую Моорну за плечи и мягко поставил её на ноги. Зазвенев наградами, встал Яржанг Юрденал, и тут Гарвингжайгла прорвало.

– Подумаешь, ветеран! – вдруг заорал он. – Сиделец из Чёрного Ущелья, отсиделся в пещере, хорёк норный! Вонючка армейская!

Раздалось громкое сопение, и Малыш, до этого оцепенело глядевший на закрывшуюся за Гаором дверь, развернулся и медленно пошёл на Гарвингжайгла. Вьюн и Сало с двух сторон повисли на нём гирями, что-то быстро шепча, но это явно не остановило бы его. Гарвингжайгл замолчал и попятился. У Арпана заблестели глаза, он отпустил Моорну и стал заходить сбоку, отрезая Гарвингжайгла от сержанта.

– Стой! – вдруг гаркнул Стиг.

Малыш недоумённо посмотрел на него.

– Рядовой, смирно! – тем же «строевым» голосом продолжил Стиг.

Малыш привычно вытянулся, открыл рот, но сказать ничего не успел.

– Вынь мозги из задницы! – приказал ему Стиг и добавил такое, что вся троица ветеранов широко ухмыльнулась и расслабилась.

Яржанг Юрденал с интересом посмотрел на «штафирку», столь виртуозно владеющего армейским жаргоном.

– Гарвингжайгл Юрденал, – вдруг раздался голос полковника, – в пределах моей компетенции я налагаю на вас штраф за высказывание неуважения к армии. В виду вашего банкротства, выплата штрафа возлагается на вашего отца Яржанга Юрденала. Стиг Файрон, на вас налагается штраф за употребление вульгарных выражений в присутственном месте.

Стиг повернулся к полковнику и вежливо склонил голову, блеснув очками.

– Разумеется, полковник. Приношу свои извинения.

Сержант подошёл к полковнику, взял штрафные квитанции и вручил их Яржангу и Стигу.

– Касса на первом этаже, – сказал полковник. – Сержант, готовьте следующее дело.

Юрденалы вышли первыми. Моорна непроизвольно брезгливым жестом подобрала юбку, когда они проходили мимо неё.

– Вы остаётесь на следующее слушание? – спросил сержант.

– Нет, благодарим вас, – ответил за всех Арпан. – Идём, Моорна.

За те несколько мигов, пока они говорили с сержантом, Юрденалы ушли к лифту, а они все вместе пошли в другую сторону, к лестнице, избегая даже случайного столкновения.

– Штраф большой впаяли? – спросил на лестнице между этажами Вьюн.

Лестница была пуста: все предпочитали пользоваться лифтами, но Стиг ответил подчеркнуто официально.

– Строго в соответствии с законом.

– Понятно, – кивнул Сало.

Арпан и Моорна шли впереди, а они все четверо сзади. Вьюн переглянулся с товарищами и спросил.

– Ты где так загибать научился?

– В общевойсковом училище, – усмехнулся Стиг. – Меня перед самым выпуском выгнали.

– Это ты… – Малыш перевел дыхание, – с ним?

– Да, – твёрдо кивнул Стиг. – Мы однокурсники. И друзья.

– Понятно, – повторил Сало. – Только он там, а ты…

– Там же где и вы, – огрызнулся Стиг, – его сослуживцы.

– Однополчане, – поправил его Вьюн.

– Тем более. Много мы ему поможем, если в соседней камере окажемся.

– А можно помочь? – порывисто обернулась к ним, едва не упав, Моорна.

Стиг вздохнул.

– Очень трудно. Поводов для кассации нет. Всё строго по закону. Официально… пока не вижу вариантов.

– А если выкупить, – вдруг предложил Малыш, – шумнём ребятам, скинемся. Наберём…

– И станешь его хозяином? – перебил его Сало. – Не дури, Малыш, ты ж его знаешь, он первый тебе морду за такое набьёт.

– Тебе можно набить морду? – весело удивился Арпан, стараясь разрядить обстановку и перевести разговор.

– Он может, – шумно вздохнул Малыш.

«Ему ты позволишь», – мысленно уточнил Стиг.

Они уже были на первом этаже, и он стал прощаться.

– Мне ещё штраф платить.

– Если много, – начал Вьюн, – это ж ты из-за нас.

Стиг шёпотом – вокруг сновали посетители, служащие, охрана – объяснил ему, куда следует засовывать глупый язык, сказал Арпану, что непременно заглянет к ним в редакцию, и независимо помахивая портфелем, не спеша, пошёл платить штраф. Конечно, хотелось бы посмотреть, как платит штраф за высказанное сыном-банкротом неуважение к армии генерал спецвойск Яржанг Юрденал, но спецвойска не любят свидетелей – это раз, они все и так «засветились» в генеральских глазах – это два, и надо кое с кем переговорить из отдела утилизации по поводу рукописей Гаора – это три. Да, рукописи, безусловно, важнее зрелища генеральского унижения. И любой скандал сейчас только повредит Гаору – это четыре.

Аргат

Ведомство Учёта Несамостоятельного Контингента

Гаора провели через комнату ожидания приговора, опять по тому же коридору к лифту. Наручники не снимали, и боль в запястьях смешивалось с болью на лбу и шее. Шёл он сам и даже не спотыкался, но его всё равно не так вели, как придерживали, молча, направляя на поворотах. Воспалённо горели глаза и горло, временами становилось трудно дышать, но сознания он не терял. Не дождутся они, чтобы он в обмороки падал!

Его втолкнули в клетку лифта и долго опускали вниз. Он следил глазами за проплывающими мимо полосами этажей, но даже не пытался считать. Это уже неважно. Куда надо, его отведут. Аггел, как зудит лоб, и шея, и всё тело чешется, ну да, там же тоже отрастает. Гаор старался думать о чём-нибудь, лишь бы не вернуться в тупое оцепенение первых суток одиночки. Чтобы выжить, надо видеть на полный круг, слышать, как по ту сторону фронта заряжают пушку, кожей чуять приближение бомбардировщика. Огонь любит только тех, кто любит себя. Помоги себе сам, тогда и Огонь поможет.

Лязгнув, остановился лифт, открылась дверь, и он сам перешагнул через порог в очередной казённо светлый и чистый коридор. Бледный, будто никогда не бывал на солнце, немолодой сержант с ярко-зелёными петлицами Рабского Ведомства достал из проволочного кармана на стене лифта листок, прочитал и молча, повернув Гаора за плечо, сверил номер на ошейнике с записью.

– Всё правильно. На отправку, – и подтолкнул его к стоящим вдоль стены людям, скованным за наручники общей цепью.

– Ровно двадцать четыре, – доложил рядовой, пристегнувший Гаора к общей цепи. – Комплект, сержант.

– Отправляй.

– Вперёд, марш.

Лязгая, задёргалась цепь. «Не в ногу идут», – сразу сообразил Гаор. Ладно, не его это дело, команды «Взять ногу!» – нет, так что… пойдем по-вольному. У него непроизвольно дрогнули в усмешке губы: так нелепы здесь эти обычные, памятные по училищу слова. И боль в прокушенной губе заставила очнуться. Перед ним высокий прихрамывающий на правую ногу мужчина в клетчатой, как и у него, дешёвой рубашке и мятых костюмных брюках, скованные руки сжаты в кулаки, на пальце светлый след от кольца, даже… да, перстня-кастета. Значит, уголовный, по приговору. Ну, других здесь быть и не может. Волосы у переднего чёрные как у чистокровного и короткие, то ли не успели отрасти, то ли не полукровка. Но разве чистокровных обращают?

– Стой.

Впереди лязгая, распахивается дверь.

– К отправке.

– Где сопроводилка?

– Держи.

– Ещё две ездки и сменяемся.

– Наконец-то.

– Минк, идем в пивную?

– Сегодня не могу.

– Чего так?

– Ну, как знаешь.

– Подай правее, мне не развернуться.

Они шли по подземному гаражу сквозь этот обычный рабочий шум мимо фургонов-перевозок, чёрных и серых. Шофёры, механики, охрана, чиновники, рядовые и сержанты, в форме и в штатском… Конвейер – вдруг понял Гаор. Это не отдельные случаи, а отработанный, отлаженный конвейер.

– Стой.

– Загружай.

– Пошёл.

Их отстёгивали от цепи, вталкивали в серую машину и рассаживали по скамейкам вдоль бортов, ловко пристёгивая специальными скобами за наручники. Гаор стоял последним и оказался у самой двери.

– Закрывай.

Захлопывается дверь.

– Поехали.

Глядя вверх, на затянутый решёткой, а поверх неё сеткой открытый люк в потолке, Гаор ждал.

Проехали под лампой, второй, остановка… на выезде, и вот оно – небо! Он вдохнул всей грудью, преодолевая боль, проталкивая внутрь стоявший в горле комок.

– Где едем? – спросил вдруг кто-то.

– А то не знаешь куда? – ответили ему.

Кто-то выругался, ещё кто-то всхлипнул и разрыдался. Гаор молча смотрел в проплывающее небо, мутное, то ли от частой сетки, то ли от набежавших облаков. Но хорошо, что люк открыт, а то и задохнуться недолго. Но они нужны живыми, так что… Ехали быстро, и ветер бил его по лицу, трепал волосы, выдавливая и тут же высушивая слёзы.

– Я чистокровный, они не имели права…

– Раньше надо было права качать…

– Пошли вы…

Разговаривали привычно тихо, вполголоса. Битые. Но и рабство по приговору за кражу булки не дадут. Ну, всё, вот теперь всё. А Кервин не пришёл. Почему? Не захотел, побоялся? Интересно, парни откуда узнали? Известили? Кто? Наверняка, Кервин. И Жука он. Про Жука сам ему как-то рассказал, и Кервин загорелся, чтобы Жук у них по проблемам законности выступил. Обещал свести, да всё недосуг было. Теперь они без него. Ну, про Жука понятно, а парни… Обалдуи, вздумали ему прощальный салют отдавать. Как бы им за это солоно не пришлось, придерутся и, ну, не трибунал, а льготы ветеранские могут урезать. Тот же гадёныш вой подымет, а генерал не откажет. Он впервые про себя не назвал их отцом и братом. И поймав себя на этом, улыбнулся.

– Чего лыбишься? – спросил сосед.

– Тебя не спросил, – ответил Гаор, не поворачивая головы.

Ставить себя сразу надо, исправлять всегда трудно.

– Ты того… – сосед не договорил, угрожая не словами, а интонацией, что всегда действует лучше слов.

– Ты тоже не этого, – посоветовал Гаор таким же намёком.

Машина мелко затряслась, как переезжая через рельсы. Если он ничего не путает, то уже недалеко. Рабское Ведомство за складами. Там и железная дорога, и шоссейки. На склады ему как-то приходилось ездить, ещё в училище. Он не пошёл в увольнительную, и каптенармус взял его с собой за амуницией. Его и ещё двоих, тоже оставшихся, нет, оставленных на выходной в казарме. И когда уже служил, тоже случалось. Он помнит: целый город. Вот и опять затрясло, в пятый раз. Пятая колея.

– Склады что ли?

– Они.

– Значит, скоро.

– Бывал уже?

– Или торопишься?

– Не бойся, не опоздаем.

Кто-то даже рассмеялся, но тут же поперхнулся и закашлялся. И кашлял долго, надсадно, с хриплым бульканьем.

Под этот кашель они и доехали.

Выгружали опять в подземном гараже. Отстегнули, вывели, поставили вдоль стены.

– Не оборачиваться. Не разговаривать.

У Гаора ощутимо мёрзли ноги, да и остальные потихоньку переминались на цементном полу. Вышел он первым и стоял с краю, но у надзирателей, видно, свои расчёты, потому что из строя выдёргивали не подряд, а по какому-то своему выбору. Наконец ткнули дубинкой в плечо и его.

– Ты. Пошёл.

У стола сержант с зелёными петлицами, на столе бумаги, рядом на полу корзина с наручниками. Сержант молча проверил номер на его ошейнике, приподнял ему волосы и долго разглядывал клеймо. Потом листал бумаги, что-то вычитывал. Он равнодушно ждал. Его ни о чём не спрашивали, а даже до училища, ещё Сержант ему объяснил, что лезть с пояснениями – это только себе вредить. Наконец сержант принял решение.

– В седьмую.

С него сняли наручники – руки сразу бессильно упали вдоль тела, отозвавшись болью в плечах – и скомандовали:

– Руки за спину. Вперёд.

Потом Гаор много раз думал, что заставило сержанта сделать этот выбор. Потому что долгое раздумье, листание справочников и списков и решение поместить его именно в седьмую камеру, спасло его. Если не сохранило жизнь, то от многих колотушек и неприятностей избавило. Чем бы ты ни руководствовался, старший сержант Рабского Ведомства на первичной сортировке в Центральном Накопителе – Большом Отстойнике по-простому – сочувствием или трезвым расчётом, нежеланием портить товар перед продажей или солидарностью с ветераном – на мундире сержанта теснились нашивки за ранения и бои, но спасибо тебе. Но понял это Гаор потом, а оценил ещё позже.

Здесь лифтов не было. Его спустили на два пролёта по обычной лестнице, открылась решетчатая дверь, и перед ним неожиданно шумный, заполненный гулом множества голосов коридор.

– Вперёд.

Слева глухая стена, справа решетчатые стены камер. За решётками оборванные, лохматые, небритые, в ошейниках… Некоторые стоят у решёток, с интересом разглядывая проходящих, а многие и голов не поворачивают, занятые своими делами.

– Стой.

Надзиратель откатывает дверь.

– Заходи.

Он медлил, и ему помогли пинком в спину. За спиной лязгнул, отгораживая его от прежнего мира, замок.

– Ребя, новенький!

Его сразу окружили, он инстинктивно прижался к решётке, пытаясь прикрыть спину, получил несильный, но ощутимый укол, как от тока, и невольно шагнул вперёд.

– Эй, паря, ты чего?

– Да он новик, лоб красный!

– Ребя, обращённый!

– Слон, обращённого сунули!

Что прирождённые не ладят с обращёнными, он узнал позже, а о причинах этой вражды не так узнал, как сам потом догадался, и принял сторону прирождённых. А тогда просто почуял грозящую опасность, и попытался поднять, прижать к груди сжатые кулаки, но онемевшие от наручников руки плохо слушались, а рабов было слишком много.

– Ща мы его…

– В параше купнём!

– Точно!

– Давай его сюда!

– Ребя, а рыжий он чего?

– Ублюдок всё равно…

– Ща мы тебя, тварь ублюдочная…

– Слон, клеймо ему посмотри, ворюга или мочила.

– Один хрен, в парашу его.

Стиснув зубы, он молча отбивался, но его скрутили, поставили на колени и, больно схватив за волосы надо лбом, запрокинули голову. И огромный, чуть ли не больше Малыша, раб, которого остальные называли Слоном, сопя, навис над ним. От боли и обиды – на колени его никогда не ставили – у него выступили слёзы, и он зажмурился, чтобы не показать их.

– Чегой-то не пойму, – прогудел над ним Слон.

– А ну к свету поверни!

– Эй, ребя, кто такое видел?

– Ни хрена себе!

– Это чтой ж такое будет?

– Эй, Седого кликнете.

– Седой, глянь, чего такое?

– Ну-ка, – прозвучал над ним спокойный и чем-то отличный от других голос. – Действительно, странно, никогда не видел. Эй, парень, открой глаза.

Его по-прежнему держали, но, уже не причиняя боли, и он открыл глаза. И увидел продолговатое от худобы лицо с еле заметной короткой седой щетиной у рта и на подбородке, седые короткие волосы, не закрывающие лоб, и на лбу посередине над переносицей синюю татуировку клейма. Круг и в кругу звезда в три луча.

– Когда клеймили?

– Сегодня, – прохрипел он.

– Статья?

Он назвал намертво впечатавшийся в сознание номер.

– Не слышал, – пожал плечами Седой. – А словами.

– Я бастард. Наследник проиграл родовые ценности, и меня продали в уплату долга.

Сказал и сам удивился, что удалось сказать так легко и внятно.

– Он проиграл, а тебя продали! – присвистнул кто-то.

– Седой, бывает такое?

– Я слышал о таком, – медленно кивнул Седой. – Но это было очень давно. Неужели этот закон не отменили?

Он промолчал.

Его отпустили, но он по-прежнему стоял на коленях, запрокинув голову.

– И что за семья? – спросил Седой.

– Юрденал.

– Яржанг Юрденал? Спецвойска?

– Да.

– И ты его бастард? – удивился Седой и кивнул. – О нём я слышал. Этот мог.

Седой повернулся к Слону и сказал несколько непонятных незнакомых слов. Все зашумели, но уже явно доброжелательно, а Слон кивнул.

– Ладноть.

– Вставай, – Седой снова обернулся к Гаору и улыбнулся. – Пойдём, определим тебе место.

Он встал и пошёл за Седым.

Нары в камере шли в два яруса вдоль дальней стены. Не помещавшиеся на нарах спали вдоль боковой стены прямо на полу. Третью стену, где располагались параша – углубление в полу с автоматическим стоком – и в шаге от неё кран, из которого капала вода, собираясь в небольшой раковине, не занимали. У крана сыро, у параши – позорно. Четвёртая стена – решётка.

Седой подвёл его к нарам.

– Вот сюда. Подвиньтесь, ребята.

Двое показавшихся ему на одно лицо парней со светлыми волосами до бровей и золотистым пухом на щеках подвинулись. Его удивило, что Седой не скомандовал, не попросил, а… предложил, а ещё больше готовность, с которой парни выполнили это предложение. Он сел, оказавшись между ними и Седым. Вокруг толпились остальные, разглядывая его с интересом и уже без явной вражды. В ушах вдруг пронзительно зазвенело, беззвучно встал перед глазами ослепительно чёрный куст взрыва, и всё исчезло…

– Сомлел…

– Пусть полежит…

– Ладноть, отойдёт…

– Но скажи, бывает же такое…

– Все они, чистокровки, сволочи, но чтоб сына…

– Он бастард…

– Это и есть сын…

– Седой, так?

– Так, если не от жены…

– Так всё равно, сын, своя кровь…

…Голоса доносились глухо, как издалека или через воду. Он сидел, а сейчас лежит. На голых досках. И под затылком у него скомканная ткань. Тело мокрое от пота, чешется и зудит лоб. Гаор медленно поднял руку, но дотронуться до лба не успел: его несильно шлёпнули по руке, сбрасывая её вниз.

– Очнулся?

Гаор открыл глаза и увидел сидящих рядом Седого и полуголого парня, у которого грудь и руки от запястий до локтей густо покрывали светлые закручивающиеся кольцами волоски. Сообразив, что рубашка парня пошла на его изголовье, Гаор попытался сесть.

– Лежи, – остановил его Седой.

– Ничо, не замёрзну, – улыбнулся парень. – А губу тебе чего продырявили?

– Это я сам, – медленно, трудно выговаривая слова, ответил Гаор. – Прикусил, чтоб не закричать.

– Это на клеймении значить, – парень уважительно покрутил головой. – А я кричал.

– Так тебе сколь было? – засмеялся сидевший с другой стороны парень.

– А как всем, дитё ещё.

– Ну вот. Дитю можно. И надзиратели любят, когда кричат. А ты, паря, лоб не трогай. Дня два позудит и пройдет.

Гаор невольно посмотрел на Седого, ожидая его слова.

– Всё правильно, – кивнул Седой. – Надо перетерпеть, а то заразу занесёшь, нарывать будет.

– И заместо круга кубик получится, – подхватил полуголый.

Грохнул дружный хохот. Видимо, это была шутка, но Гаор её не понял. Седой смеялся вместе со всеми, а, отсмеявшись, стал объяснять.

– Клейма разные. У прирождённых круг, покажи ему, Чалый.

Полуголый охотно приподнял ладонью свою спутанную чёлку, показав татуировку.

– У обращённых в зависимости от статьи, – продолжил Седой. – У вора точка, убийца – квадрат, а точка в квадрате – это кубик, вор и убийца сразу, грабитель, волна – насильник, треугольник – за долг. Вот и смеёмся, как из прирождённого в уголовника попасть можно. Понял?

Гаор осторожно кивнул.

– Да. А… у вас?

– Запомни, мы все на «ты». За другое, как за насмешку, и врезать могут.

– Могём, – кивнул Чалый, слушая с таким интересом, будто и ему это было в новинку.

– А у меня авария с жертвами. – продолжил Седой. – А круг в знак того, что всё выплачено, и я теперь считаюсь прирождённым. Наружный круг ставят только должникам и когда по приговору предусмотрена компенсация. Тебе тоже когда-нибудь поставят.

– Нет, – Гаор оттолкнулся ладонями и сел, протянул рубашку Чалому. – Держи, спасибо. Мне до смерти не рассчитаться.

– И какая сумма? – спросил Седой.

Гаор вздохнул.

– Восемьсот девяносто пять тысяч гемов. И ещё проценты за хранение.

– Чего-чего? – удивились столпившиеся вокруг.

– Ты чо, паря?

– Да столько и вовсе не бывает.

– Ты того, на голову битый, что ль?

– Седой, скажи.

Седой невесело усмехнулся.

– Значит, бывает. Но знаешь… ты грамотный?

– Да. А что, это… важно?

– Среди прирождённых грамотных почти нет, а, – Седой снова усмехнулся, – грамотные рабы тоже нужны. Им и цена другая, и выплаты другие идут. Ладно. Иди, попей, и лицо обмой, только лоб не мочи.

Гаор послушно слез с нар и пошёл к крану, на всякий случай настороженно следя за окружающими. Но все были заняты своими делами и внимания на него не обращали. В раковине скопилась вода, и он зачерпнул её, осторожно промыл глаза и щёки, рот, подбородок. Щетина неприятно, нет, непривычно колола ладони. И к этому тоже надо привыкнуть. Умывшись, он подставил ладони под капающую из крана воду, подождал, пока наберётся пригоршня, и напился. Вода показалась необыкновенно вкусной. На миг снова закружилась голова, и он постоял, опираясь ладонями о раковину.

– Эй, Рыжий, чего встал?

Вот и назвали – понял он. Нет Гаора Юрда, есть Рыжий. Ну, так и быть, чего уж теперь, ну, полукровка, вот и рыжий.

Он отошёл от раковины, уступив мужчине с перебитым носом, и осмотрелся. Уже по-новому: приглядываясь и запоминая.

Вон Слон полулежит на нарах и разглядывает потолок, в углу у решётки стоят пятеро и о чём-то треплются. Трое играют в чёт-нечет. Интересно, на что здесь играют? В казарме играли на сигареты, пайковый сахар, ну, и на гемы, ставишь сотку, два кона и декадного финансового довольствия нету. А здесь? На верхних нарах то ли спят, то ли так валяются… Все, как и он, босиком, в рубашках и штанах, есть рваные, есть заплатанные. Так что… ничем он не выделяется, такой как все. «Форма одежды – обычная», – усмехнулся он про себя. Чалый рубашку надел, но застёгивать не стал, а завязал полы узлом на животе, и у многих так. Запомним. Седой сидит на нарах и смотрит на него чёрными, сразу и грустными, и смеющимися глазами.

Гаор медленно, опасаясь резким движением вызвать повторный приступ – с ним такое уже было после контузии на Валсской переправе, и он тогда декады три, да нет, полных четыре провалялся в госпитале, попав на экспериментальный курс лечения едой и сном, подвезло – вернулся к нарам и сел на своё, да уже своё место рядом с Седым.

– Ничего, парень, – улыбнулся ему Седой. – Выживешь. А сейчас полежи, если хочешь.

– Да нет, – Гаор сел поудобнее. – Належался, когда к оформлению готовили.

– Первичная обработка, – кивнул Седой. – Помню. Тебя сколько держали?

– Декаду, наверное, – неуверенно ответил Гаор. – Меня со счёта сбили, смещённым режимом.

Седой смотрел на него всё с большим интересом.

– И кем был?

– Когда? – ответил Гаор вопросом и стал рассказывать. – Общевойсковое училище, потом армия, потом демобилизовался, когда перемирие подписали, нас многих так, ну и… – о работе в газете он решил пока не говорить, – по-всякому приходилось.

Седой, внимательно глядя на него, понимающе кивнул.

– Но к блатным ты не пошёл, – он не так спросил, как сказал.

Гаор пренебрежительно дёрнул плечом.

– В дерьме не копаюсь.

– Там тоже по-всякому случается, – задумчиво сказал Седой.

– Так, паря, слышь, – вмешался молча слушавший их, лёжа с другой стороны от Гаора, парень. – Ты чо ж, воевал?

– Да, – твёрдо ответил Гаор.

– А братан твой? Ну, нам Седой, пока ты, сомлевши был, объяснил, что бастард с наследником братья. Он-то чего?

– Он играл, – хмыкнул Гаор и с внезапно прорвавшейся злобой, – и по шлюхам дорогим бегал. Отец его в университет воткнул, а он ни хрена…

– Куды ткнул? – перебили его незаметно собравшиеся слушатели.

– Высшая школа, – ответил за него Седой.

– Ага, понятно.

– Давай, Рыжий, дальше-то чего?

– А ничего. Я работал, отчисления делал.

– Кому?

– Задолжал, что ли?

Гаор снова вздохнул.

– Я бастард. Положено отцу сорок пять процентов с любых заработков бастарда.

– Это сколько?

– Седой?

– Чуть меньше половины.

– Ни хрена себе!

– Да у нас бы за такое, чтоб с сына так тянуть, живо бы вздули.

– Точно!

– Ну, матке дай, она тебя кормила, теперь ты её корми…

– Это ежели на отдельное тягло посадили.

– И не угнали.

– Само собой, не об этом речь.

– Ладно вам, заткнулись, а потом?

– А потом суп с дерьмом, – зло, заново переживая всё случившееся, ответил Гаор. – Приехали… на работу ко мне, руки завернули, в ящик засунули и привезли. Объявили, что отец заявление подал, и отправили на обработку.

– Да-а…

– Бывает же…

– За старшего брата, значить, ты и пошёл.

– Он моложе меня, – устало сказал Гаор. – На три года. Только он наследник, а я бастард.

– А мать? – спросил кто-то в наступившей тишине. – Она-то чего?

– Я и не помню её, – Гаор сглотнул вставший опять в горле комок. – Меня в пять лет отец у неё забрал, больше я её не видел, даже имени её не знаю, может, и нет её уже, а может, и жива. Не знаю.

Он замолчал, и наступила тишина. Почему-то, он ещё не знал почему, но они как-то иначе говорили о семье. Не понимали, что не мать, а отец главный, старшинство считали по годам.

Тишину вдруг нарушил вопль. Кричали где-то дальше и от боли. Гаор вздрогнул.

– У блатяг это, – сразу объяснили ему.

– Ништяк, нас не касаемо.

– Ребя, а никак жрачку везут.

– Ладно, Рыжий, потом доскажешь.

Тут и он услышал приближающиеся визг и лязганье железных колёсиков по цементному полу. В коридоре у их решётки появился надзиратель в мундире без знаков различия, но с зелёными петлицами, постучал дубинкой по решётке.

– Старший, подготовь камеру.

– Встать, – гаркнул, слезая с нар, Слон. – По четыре становись.

Седой легко соскочил с нар.

– С Чеграшом вставай, – бросил он через плечо Гаору, проходя вперёд, к Слону и ещё двоим.

– Я Чеграш, – дёрнул Гаора за рукав светловолосый и черноглазый парень.

До этого он молча лежал над ним на верхних нарах, свесив голову и слушая.

– Зима, Гиря, где вы?

– Да здеся.

Двое, примеченных Гаором в самом начале почти одинаковых парня встали с другой стороны. Слон оглянулся на них и кивнул.

– Полный комплект, господин надзиратель, – загудел он.

– Эк ты по-учёному загибать стал, – засмеялся надзиратель, – ещё раз попадёшь, так и читать научишься.

– Это ежели приказ такой будет, господин надзиратель, – почтительно, но без подобострастия ответил Слон.

Надзиратель откинул решетчатую заслонку, сделав окно.

– Первая четвёрка. Подавай, – скомандовал он.

Слон бережно принял четыре кружки с дымящейся жидкостью и квадратную буханку, уже разрезанную на четвертушки.

– Вторая четвёрка, – командовал надзиратель. – Пошёл.

Гаор был в последней седьмой четвёрке. И когда Чеграш получил их паёк, первые уже доедали.

– Лопайте, – надзиратель захлопнул заслонку. – Чтоб, когда вернусь, не ждать никого.

И пошёл дальше к следующей камере. За ним двое рабов в оранжевых с зелёным комбинезонах волокли тележку с кружками и буханками.

Взяв у Чеграша свою пайку, Гаор жадно глотнул горячей непонятно пахнущей жижи и впился зубами в хлеб.

– Однако наголодался ты, – покачал головой Чеграш. – Иди сядь, чтоб ровно ложилось. И не спеши, комом ляжет. Потом намаешься.

Гаор кивнул и побрёл к нарам, жуя на ходу. Уже сидя, он допивал последние глотки. А допив, всё ещё сжимал кружку обеими ладонями, будто греясь.

– Давай сюда, – отобрал у него кружку Чеграш. – Вона идёт уже.

Надзиратель принял по счёту кружки и ушёл. Сыто отдуваясь, рабы разбрелись по камере.

– А вот случилось мне, братцы, – начал кто-то, – в Таргуйском отстойнике побывать. Так там, – рассказчик сделал паузу, и слушатели, видно, знавшие продолжение, заржали, подбадривая.

– Так там, – польщённо продолжил выделявшийся даже здесь своими лохмами и бородой мужчина, – так там мужики с бабами вместях!

– А и врёшь! – подначили с верхних нар.

– А и не вру! На ночь по клетушкам разгоняют по отдельности, это да. А днём как с утра на прогулку всех выпустят, так и держат на дворе, а двор-то общий!

– Так двор, а не камера!

– А тебе что, может, и постелька нужна?

– С перинкой!

– Эй, паря, а ежели дождик?

– Так бабой и прикроешься, чуня!

Хохот гулял по камере. Невольно рассмеялся и Гаор. Седой одобрительно кивнул головой и повторил сказанное раньше.

– Выживешь.

– А надо? – вырвалось у Гаора.

– Обязательно надо, – твёрдо ответил Седой.

– Кто выжил тот и победил? – попытался улыбнуться Гаор.

– Это точно, – сказал слушавший их сверху Чеграш. – Сам придумал?

– Нет, – честно ответил Гаор. – От… хорошего человека услышал.

– Молодец, что запомнил, – улыбнулся Седой.

– Людей слушать надо, – согласился лежавший рядом с Гаором Зима. – Я вот, когда из посёлка на завод попал, пропал бы ни за что, кабы не люди. А не малец ведь, работал уже, а на заводе другое всё. А заводского на поле выпусти, он тоже враз не потянет.

Зима говорил медленно и обстоятельно, слушать его было легко. Да и по делу же.

Донёсся стук дубинки по решётке и голос надзирателя.

– Поверка. Старшие, приготовить камеры.

– Ща и пошабашим, – спрыгнул вниз Чеграш.

– По пять становись, – гаркнул Слон.

Гаор уже привычно встал рядом с Чеграшом.

Подошёл надзиратель и откатил дверь.

– Выходи. Первая – марш.

Привычно выполняя строевые команды, незаметно для себя Гаор выпрямился и подтянулся. Его выправка привлекла внимание надзирателя.

– Ишь ты, – хмыкнул он, – как на смотре.

Гаор открыл было рот, но тут же получил еле заметный пинок в бок от Чеграша и понял, что должен промолчать.

Пока надзиратель пересчитывал выведенных в коридор рабов, изредка сверяясь со своим списком, причем, как заметил Гаор, называя не номера, а клички, хотя в списке – он прищурил глаза, вглядываясь – да, стоят номера, двое других надзирателей быстро обыскали камеру. И в камеру их запускали, так же быстро и умело обыскивая.

С лязгом задвинулась дверь, и надзиратели пошли дальше.

– Ща они блатяг бить будут, – сказал Чалый.

– За что? – не удержался Гаор.

– А там голозадые все, шебаршатся долго, – хохотнул кто-то.

Про волосатые задницы Гаор слышал ещё от училищных сержантов, и считалось это серьёзным ругательством и даже оскорблением, а вот «голозадый»… – что-то новенькое. Хотя… додумать он не успел.

– Старший, принимай.

У их камеры стоял надзиратель, а рядом с ним опять нагруженная тележка. Через то же окошко Слон принимал стопки тёмных одеял и быстро раздавал их по четвёркам.

– Всем дрыхнуть, понятно? И чтоб выть не вздумали. Шкурой ответишь.

– Понятно, господин надзиратель, – ответил уже обтянутой мундиром спине Слон.

Как и остальные, Гаор лёг, завернувшись в шершавое и показавшееся очень тёплым одеяло. Многие заворачивались с головой, но ему Седой сказал.

– Лицо не закрывай, а то лоб натрёшь.

– Понял, спасибо, – ответил Гаор.

– Не за что, – усмехнулся Седой.

А Зима откликнулся уже сонным голосом.

– Другому помочь, так и тебе помогут.

– Спи, болтун, – не всерьёз сердито сказал ему Седой.

В камере погас свет, и на пол легла чёткая тень решётки: лампы в коридоре остались гореть, и их свет теперь казался особенно ярким.

– Отбой! – донеслась по коридору в наступившей тишине уставная команда и ещё: – Услышу кого, так плакать не дам.

– Присловье, Рыжий, такое есть, – шёпотом сказал Зима. – Бьют и плакать не дают. Понял?

– Чего непонятного, – так же шёпотом ответил Гаор.

– Спите, – тихо сказал Седой. – Обоим накостыляют, – и совсем тихо прямо в ухо ему одному: – Остальное завтра узнаешь. Не спеши.

Гаор послушно закрыл глаза, осторожно, чтобы не задеть соседей, поёрзал внутри одеяльного кокона, укутывая ноги. Спать вот так, вповалку, прижавшись друг к другу, ему не впервой, только там и тогда одеял не было, заворачивались в плащ-палатки, жёсткие, встающие над тобой коробом. Для тепла ложились попарно, спина к спине. Одну плащ-палатку подстелить, другой укрыться. Плащ-палатка спасала от сырости, но не давала тепла, и тогда, засыпая, он чувствовал, как каменеет, замерзая под ним, земля. А сверху сыпались мелкие колючие снежинки, они били, кололи лицо, от них, да ещё, чтобы своим дыханием нагреть получившееся убежище изнутри, заворачивались с головой. Мешает ошейник, хочется, если не снять, так оттянуть, сдвинуть, всегда разрешалось на сон расстёгивать воротники, но ошейник – не мундирный воротник. Надо не думать о нём и спать. Завтра… а что будет завтра? Храп, сонное бормотание, сопение… Не лучше казармы. И не хуже. Всё-таки не стреляют, и ночной тревоги с учебным марш-броском под полной выкладкой не будет. Хоть на этом… Чешутся лоб и шея под ошейником, ноют отогревающиеся пальцы на ногах и ступни, как он застудил ноги тогда в Алзонской долине, так и… хорошо хоть, что не отморозил, было бы совсем хреново, дёргает в прокушенной губе, а всё-таки он не закричал, не порадовал гадёныша, тот любит, чтоб другому больно было, гадёныш от гада, как раньше не сообразил, дурак этакий, но бастарда только отцовская смерть освобождает, не убивать же отца. Думал, обойдётся, у других же обходилось. В нормальных семьях. «Этот мог», – сказал Седой. Что у отца жуткая слава, он давно знал. Спецвойска – вообще дело серьёзное, над ними только Политуправление, Тихая Контора, серая, мышиного цвета, неприметная форма без знаков различия, а то и вовсе в штатском, чтоб в спецвойсках карьеру сделать, это надо ни других, ни себя не жалеть, о них так и говорили: «Им ни отца, ни брата нет», – знал всё, но думал, что семья важнее, а он в семье. Бастард Юрденала. Член семьи. Убедился? Мало тебя, дурака, били. Но теперь-то…

– Спи, – тихо сказал Седой, – не трави себе душу.

– Разбудил? – откликнулся он виноватым шёпотом.

– Нет, я мало сплю. А тебе надо спать.

– Не могу.

– Через не могу. Ты ж военный. Приказано спать, значит, спи.

По тону Седого он почувствовал, что тот улыбается, и буркнул.

– Я демобилизовался.

Но приказ выполнил.

Аргат

Седьмое шоссе, пятьдесят третья метка, посёлок «Весенний»

Осень, 9 декада, 6 день

Кервинайк Армонтин вёл взятую напрокат машину, рассеянно оглядывая пустынные поля, редкие растрёпанные дождями деревья с наполовину оборванной листвой. Погода под стать настроению. Хорошо, что ни встречных, ни попутных машин и можно не отвлекаться, а то водитель он, мягко говоря и грубо выражаясь, но уж очень не хотелось идти пешком под осенним дождём, да и машина быстрее поезда, а ему надо успеть обернуться…

…Обычная редакционная суета, куча важных, неважных, экстренных, пустяковых и прочих проблем. Когда вся редакция в одной комнате, включая отдел доставки, толкотня и неразбериха обеспечены. И в этой суете, он не сразу обратил внимание, что у двери уже давно стоит и наблюдает за ними высокий парень в военной форме. Подтянутый и начищенный как на параде, но без оружия и с неожиданно живыми глазами на неподвижном, как и положено военному, загорелом до бурого цвета обветренном лице.

– А тебе чего? – вдруг заметил парня Туал.

Зная, как этот хилый очкарик со скособоченными от постоянного сидения за письменным столом плечами и задиристым голосом действует на военных, он быстро выбрался из-за своего стола и пошёл к ним. Связываться с военным нельзя по очень многим причинам. Но против всех ожиданий, военный ответил достаточно миролюбиво.

– Вот, я читал, – и вытащил из-за спины – парень стоял по стойке «вольно», расставив ноги и заложив руки назад – аккуратно сложенную вдоль, но так, что виден заголовок, их газету.

Читатели к ним заходили. Но, как правило, это были знакомые, люди «их круга», а военные… Да они даже представить не могли, что кто-то в форме будет их читать. Кроме цензуры, понятно. Но оттуда не приходят, туда вызывают. Это было уже интересно, и вся их редакция, забыв о спорах и проблемах, собралась вокруг неожиданного посетителя. Парень был явно ошарашен, но отвечал, что он демобилизованный, ветеран, их газету увидел на стенде у Центра Трудоустройства, ещё декаду назад, ему понравилось, теперь покупает, когда видит, интересно, а статью Туала о разворовывании трофеев он не читал, но это так, все ветераны это знают, а про падение морали он читал, хлёстко написано. Речь у парня была правильная, без армейского лая, с редакционными девушками он говорил вежливо и отвечал на их вопросы, хотя все знают, что для армейских все женщины – шлюхи, и говорят они с ними соответственно.

– Давай, – позвал он парня, – проходи и садись.

Он усадил его у своего заваленного бумагами стола.

– Я Кервин, главный редактор. Показывай, что принёс.

Как он догадался, что не просто так, не просто читатель пришёл, сам потом не мог понять. И когда Гаор как-то его об этом за пивом спросил, отшутился. А тогда парень посмотрел на него как на храмового оракула и, помедлив, достал, звякнув медалями и значками, из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок, плотно исписанный мелким и очень чётким почерком…

…Почерк Гаора потом приводил в восторг и наборщиков, и редакторов, а случайно он узнал, что Гаор даже перепиской подрабатывал. Удивительно, сколько он успевал, жил бегом, будто… будто знал, что не дадут. Увидеть, написать, узнать, попробовать…

…Насупившись, зло сощурив глаза, парень следил, как он красным карандашом правит его рукопись, вычёркивая, расставляя стрелки и редакторские знаки. Дойдя до подписи, он решительно убрал всё, кроме имени, и тогда, поглядев на закаменевшее лицо, объяснил:

– У нас подписываются только именами.

Жёсткое лицо дрогнуло.

– Это… это напечатают? – севшим от волнения голосом спросил парень.

– А для чего ты это принёс? – ответил он вопросом и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Материал есть, теперь доведём его до ума. Гаор, правильно? – парень кивнул. – Это пойдёт. А что ты сам воевал и не понаслышке знаешь, это из текста, а не из подписи должно быть понятно. Смотри. Вот это значит, сделать одной фразой, это здесь совсем лишнее, оставь до другого раза.

Парень подался вперёд, сняв и положив на колено фуражку, следя за его карандашом уже с другим выражением.

– Вот, – закончил он, – всё понял?

– Да.

– Тогда бери бумагу, садись и перепиши.

Парень взял свой листок и огляделся.

– Вон к Моорне садись. У неё свободнее.

Моорна, поджав губы, сдвинула свои бумаги, освобождая угол.

– Ручка есть? И не тяни, – уже привычно распорядился он…

…Кервин свернул под указатель, выцветший настолько, что незнающий не поймёт изображения. Осталось немного…

…Конечно, в штат Гаор не попал, штатных у них раз-два и обчёлся – не те у них финансы, чтобы платить штатникам, кроме самых необходимых – и никогда не жаловался на размеры или задержку гонорара. Работать совсем бесплатно Гаор не мог себе позволить, вернее, ему не позволяли этого ветеранская пенсия и обязательные выплаты отцу. Узнал он об этих выплатах случайно, и был поражён мелочностью генерала спецвойск Яржанга Юрденала. Обычаи, традиции… конечно, это часть культуры, даже её фундамент, но нельзя вечно жить по ним. Как в старинном подвале современного дома. Но сказать Гаору ничего не сказал: критиковать отца может только сын, это семейное дело, и лезть туда никто не имеет права. А хватка у Гаора оказалась крепкая. Удалось свести его с одним знакомцем из «Ветерана», и Гаора стали печатать там. Он читал. Подчёркнуто беспристрастный тон, выверенные до точности боевых донесений слова и формулировки, а за ними истинная война. Это понимал даже он, ничего не знавший о ней, кроме официальных сообщений. Кровавая страшная машина, перемалывающая людей, и Тихой Конторе не к чему придраться. Надо уметь! Арпан сказал, были две папки. Сволочь генеральская, согласен потерять в гемах, лишь бы навредить. Ведь понятно, что только из злобы потребовал уничтожения рукописей…

…Кервин мягко снизил скорость, преодолевая неизменную лужу перед воротами с тоже выцветшей, но всё же читаемой вывеской: «Весенний». Узнавший его наёмный охранник, не спрашивая, открыл ему въезд. И как всегда его охватили тишина и покой. Машина медленно пробиралась между невысокими ажурными заборчиками, за которыми роняли ягоды декоративные кусты красного и белого винбъяра, мимо опустевших беседок и детских площадок с неизменными песочницами и качелями. Вот и сто сорок шестой дом, следующий – его. У изгороди из мелких вьющихся роз он остановился и вышел из машины. Вдохнул запах листвы, дыма, земли. Мир и покой. Жаль рушить. Но больше ему ехать не к кому.

Его не ждали: он не рискнул звонить и предупреждать, но встретили радушно. Как всегда.

– Кервин! Как удачно, у меня как раз готовы блинчики!

– Здравствуйте, тётя, – Кервин обнял её и поцеловал в щёку.

– А почему ты не привёз детей?

– В другой раз. Дядя дома?

– Конечно. Как всегда, закопался в свои манускрипты. Если ты его оттуда вытащишь, буду благодарна.

Кервин ещё раз поцеловал её и пошёл к дяде.

– Не помешаю?

Дядя легко встал ему навстречу из-за стола.

– Уже помешал, но я не в претензии. Здравствуй, как доехал, как дети?

Кервин хотел ответить столь же формально, но не стал.

– Из-за них я и приехал.

– Разумеется, – кивнул дядя, – всё, что в моих силах. Да, я читал твою последнюю статью. Что за истерика? На тебя совсем не похоже.

Кервин понял, что дядя говорит о некрологе. Да, он так и назвал статью о случившемся с Гаором, так и писал её, задыхаясь от бессильной ненависти и подкатывающих к горлу слёз.

– Дядя, вы не знали его, это был такой человек… – он вдруг задохнулся, но справился с собой и закончил уже твёрдо. – У меня отняли друга.

– Допустим, – дядя прошел к дивану, сидя на котором они всегда беседовали, и который Кервин помнил с раннего детства, как одну из семейных, даже родовых реликвий. – Садись, поговорим.

Они сели и, как всегда, бесшумно появилась тётя, поставила перед ними на придиванный столик поднос с домашней настойкой в неизменном серебряном графинчике и села на подлокотник рядом с дядей.

– Согласен, – говорил дядя, наливая настойку в такие же серебряные рюмки, – это варварство, спекуляция на традициях. Проблему можно было решить и по-другому. Согласен, это плевок в ветеранов, но зачем так обобщать? Всё не так страшно. Можно найти какие-нибудь пробелы, лазейки, ещё древние знали, что забора без дырок не бывает.

– Бывает, – возразил он. – Бывает, когда их не хотят найти. Да, у генерала были и другие варианты, но он выбрал именно этот. Дядя, дело не в Гаоре. Судебное решение необратимо. Даже если отменят закон, закон крови, закон рабства, Гаору это не поможет. В лучшем случае, его передадут отцу. А это хуже смерти.

– Кервин, – укоризненно покачал головой дядя, – вот уж не ждал. Отец есть отец. Даже если он генерал спецвойск. Не самая, мм… культурная организация, но и Юрденал прежде всего отец. Он спасал даже не сына, а род, честь семьи. Ты же знаешь, что родовое – высшая ценность.

– Да, мы тоже спасали родовое. Нашли же вариант. Дядя, неужели если бы дед был жив, он бы продал тебя, или дядю Вирга, или ещё кого из родичей, чтобы спасти родовой замок?

– Что ты говоришь? – не выдержала тётя, – Кервин, опомнись. Скажи ему, Варн!

– Разумеется, нет! Ты не смеешь даже думать так о деде! – не на шутку рассердился дядя. – Когда он умер, твой отец был ещё мальчишкой, но…

– Но по закону смерть отца освобождает бастарда, – перебил его Кервин, – ведь так? Так! Дед с вас клятву не брал.

– Ему это и в голову не могло прийти! – возмутился дядя. – О чём ты говоришь?!

– О том, что в нарушение закона, вы, Варн и Вирг Армы, взяли на себя заботу о роде, придумали сделать замок Армонтин музеем и передать государству в пользование с отчислением символической аренды, но, сохраняя родовое достояние, а значит и сам род, и взяли на содержание и воспитание законного наследника рода Армонтин, дали ему образование и лезли из кожи вон, чтобы обеспечить его, а после его смерти так же всё повторили, чтобы Кервинайк Армонтин не оказался в Амроксе, а рос в нормальной семье, среди родственников, любящих и любимых людей, а не казённых воспитателей.

– О каком нарушении ты говоришь? Это не запрещено!

– Но не предписано! – возразил Кервин. – Дядя, мы живем в мире предписаний. Ты историк и ты понимаешь, чем всё это может кончиться. Если следовать древним законам… они не отменены, и создан прецедент.

– Ты преувеличиваешь, – возразила тётя, – всё не так страшно. И то, что сделали твои дяди…

– Это нормальная человеческая реакция, – веско припечатал дядя. – И хватит об этом. Ты говорил, что приехал из-за детей. Что-то случилось?

– Они здоровы? – сразу встревожилась тётя.

– Да, тётя, пока всё в порядке.

– Пока? – приподнял брови дядя.

– Да. Мне не нравится, куда всё катится. Так вот, дядя, если что-то случится… – Кервин запнулся, – да, знаешь, о чём меня спросил Линк…

– Это твой старший?

– Да, дядя, правильно. Но наследник, – голос Кервина стал суровым, – наследник младший, Лоунгайр, да, Линк спросил меня, не продам ли я его, чтобы оплатить школу для Лоунгайра, мы говорили с Мийрой о расходах, а Лоунгайр заплакал и стал обнимать Линка и Ламину, и кричать, что он их не отдаст. А Линк не ответил на его объятие. Понимаешь?

– Детские глупости!

– Нет, это серьёзно. Если со мной что-то случится, Лоунгайр окажется в Амроксе, а там из него сделают ещё одного Юрденала. Так вот, дядя, вы заберёте моих…

– Как ты можешь сомневаться?! – возмутилась тётя.

Кервин улыбнулся ей.

– Нет, тётя, не сомневаюсь, но я не закончил. Вы знаете, мать Лоунгайра умерла, Ламина старше Лоунгайра на полгода, разница мало заметна. Я предупрежу Мийру. Она привезёт всех троих сюда, и вы оформите Ламину и Лоунгайра, тогда он станет Лоуном, близнецами.

– Ты хочешь наследника сделать бастардом?! – ахнула тётя.

– Это спасёт их от Ведомства Крови, и никто не сможет их разлучить. У Лоунгайра никого нет, не будет, кроме Линка…

– Подожди, – перебил его дядя. – Сильный ход, согласен. Но Армонтин будет потерян, родовое достояние…

– Бастардами не наследуется, знаю, дядя. Пусть.

Дядя задумчиво кивнул, посмотрел на нетронутые рюмки. Кервин молча ждал его решения. Тётя вытирала слезы, а они всё набегали и набегали.

– Мне кажется, ты несколько погорячился. Но, разумеется, я сделаю, как ты просишь. Это, – дядя усмехнулся, – это бастарда сделать законным сложно, а наоборот… Но Линк…

– Я с ним уже говорил. Ему скоро тринадцать, и он многое понимает. И объясню ещё раз. Он поймёт.

Кервин повеселел и взял рюмку. С наслаждением вдохнул запах.

– Волшебный аромат! Я за рулём, так хоть запахом наслажусь.

Но дядя не поддержал тему.

– Кервинайк, – строго сказал он, – какую авантюру ты затеял, что понадобились такие предосторожности?

– Никакую, – весело ответил Кервин. – Вся журналистика – это авантюра. А в нашей благословенной отчизне и весьма кровавая, но… У меня был друг, дядя, Гаор Юрд, он воевал, так что знает, он как-то объяснил мне, что никакая атака невозможна с неподготовленными тылами. А некий профессор философии и истории, вы, кажется, с ним знакомы, любил когда-то повторять: «Не беги впереди всех с голой задницей!».

– Вот! – воскликнула тётя, – я же говорила, что это ты портишь мальчика! Ты совершенно не следишь за языком, Варн. Выпейте, наконец, и пойдём обедать.

Кервин, с явным сожалением, поставил рюмку.

– Спасибо, тётя, но я должен ехать. Мне надо вернуться до темноты.

– Без обеда я тебя не отпущу.

– А я, не попробовав блинчиков, и не уеду, – рассмеялся, вставая, Кервин.

Дядя кивнул и тоже встал.

– Конечно. Тётя напекла столько, что возьмешь с собой.

– А довезу?

– В фольге? Конечно, – ответила тётя.

За обедом говорили о другом, только под самый конец тётя вернулась к началу.

– Я думаю, Кервин, о твоем друге. Ему надо как-то помочь.

Он покачал головой.

– Это невозможно. Решения необратимы.

– Но я говорю о другом. Его можно выкупить, и он будет жить у нас.

– А что? – поддержал дядя. – Это вполне возможно. Он даже сможет работать, – и лукаво подмигнул, – по специальности. Содержание и использование раба на усмотрение владельца, по-моему, такая формулировка. А это даёт нам свободу действий.

– Да, – кивнула тётя. – И ты сможешь в любой момент приехать, повидаться, поговорить…

Кервин мрачно покачал головой.

– Спасибо за идею, тётя, да, это возможно, но не нужно. Гаору будет тяжело.

– Кервин! Неужели мы обидим твоего друга?!

– Да что вы, тётя, в мыслях нет. Но… но вы… Знаете, когда Гаор мне позвонил, у него было право на один звонок, я сразу ему это сказал, что мы объявим подписку, соберём выкуп, и он мне ответил. Что в свободной газете работают свободные люди. Понимаете? И Арпан, он был на слушании, он рассказывал. Что Гаор не смотрел на них, не хотел никого видеть, а когда после всего, один из его однополчан тоже предложил выкупить в складчину, то ему другие сами тут же сказали, что Гаор первый набил бы ему морду за такое. Нет, тётя. Мне Гаор сказал, тогда, по телефону, что с ним как прямое попадание, когда от человека не остаётся ничего, а остальные встают и идут дальше.

– Понятно, – кивнул дядя. – И ты пошёл.

– Да, дядя. Я сделал выбор.

Тётя недоумевающе посмотрела на них, чувствуя, что от неё что-то скрывают, но дядя только сказал:

– Тогда всё понятно, и, пожалуй, этот вариант наиболее разумен. Жалко, я потерял связь с Венном, он бы… вернее, его внук…

– Я ничего не знаю о них, – удивился Кервин.

– Некоторые знания бывают лишними, – веско ответил дядя, решительно прекращая разговор.

И Кервин, зная этот тон, не посмел настаивать.

О Мийре и детях больше не говорили, вернее, обычные расспросы об успехах Линка в школе. И что пока невозможно определить, к чему лежит душа у мальчишки, разбрасывается, хватается за всё, не иначе тоже в журналистику ударится. А Ламину, конечно, надо учить петь. У Лоунгайра могут оказаться слабые лёгкие, всё-таки наследственность, и конечно, к морю вывезти не удастся, но хотя бы к ним на лето, и, разумеется, всех троих. Найдётся место. И они с Мийрой смогут отдохнуть…

…Кервин гнал машину в наступающих сумерках и улыбался. Всё-таки как ему повезло с семьей! И кто же этот Венн? Еще один дядя? Скорее всего, так, но почему он никогда не слышал о нем? И почему дядя считает информацию о родственнике лишней? Да, нет семьи без тайны. Давно сказано.

Навстречу стремительно летел выхватываемый фарами бетон шоссе. Хорошо, что отменили эту дурацкую светомаскировку, ночные пропуски и прочую военную шелуху, возможно вполне оправданную в прифронтовой зоне, но не у них, в глубоком тылу. Гаор не очень охотно говорил о фронте, но иногда его прорывало, и тогда рассказывал страшные вещи, и кричал: «Это можно написать?! Можно?! Напечатаешь?!» Он отвечал: «Напиши так, чтобы я напечатал». И Гаор мрачно бурчал: «Брехня получится», – и переводил разговор на другое. Или уходил. Чтобы напиться в компании таких же, как сам ветеранов. Нет, никогда он не простит Юрденалу того, что тот сделал с его другом…

…Стиг Файрон пришёл к нему в редакцию, принёс статью, о которой договаривался ещё Гаор. О равенстве перед законом. Он просмотрел, вздохнул и отдал для обработки в номер.

– Иногда равенство боком выходит.

– Иногда, – кивнул Стиг.

– Ничего нельзя сделать?

– Для него… практически нет. А для других ещё есть шансы. Мы подняли шум, теперь его надо использовать.

Он кивнул.

– Понятно. Но… но неужели нет другого выхода? Я не могу понять, зачем это понадобилось Юрденалу? Неужели он не мог заплатить долг из нажитого?

У Стига блеснули очки.

– У Юрденала нет нажитого. Понимаешь, он очень ловко обтяпывал свои дела. Мне удалось кое-что откопать. Всё, что он нахапал, а там такое… – Стиг даже присвистнул, – ну и о приёмах хапанья лучше не упоминать, так вот, чтобы не отобрали, он быстренько всё переводил в родовое. Понимаешь? Богатство сказочное. Но… неотчуждаемое. По закону. И нажитого отчуждаемого у него только его жалованье, наградные, погонные и так далее, да мундиры и прочая расхожая чепуха. Всё по-настоящему ценное оформлено как родовое достояние. Вот он и загнал сам себя в ловушку. Потому сыночек и проигрывал родовые ценности. Потому что других попросту нет.

– Загнал он себя, а расплачиваться Гаору!

– Ну, жёлтую жизнь и папочке, и сыночку устроить можно. И даже без особых усилий с нашей стороны. Сыночек официально банкрот и может совершать только мелкие бытовые сделки на наличные в пределах десяти гемов. Ограниченная дееспособность, – улыбается Стиг, – строго по закону. Его карточка аннулирована, все, кто надо, предупреждены. Ведомство Юстиции законы блюдёт. Как ему и положено по нашей мудрой Конституции. Скандал шумный, и папочкина карьера, похоже, приказала долго жить. Доброжелателей у него и без нас хватало, и он сам, – Стиг не выдержал и засмеялся, – сам, понимаешь, сделал им такой подарок. Теперь они будут его кушать под различными соусами и в своё удовольствие. А мы будем на это смотреть и обсуждать кулинарные новости.

– Тебе бы фельетоны писать, – смеётся он.

– По-настоящему, – вздыхает Стиг, – его бы ущучила только конфискация. Но родовое при живом главе и полноценном наследнике не конфискуется. И Ведомство Крови на это никогда не пойдёт. Это может только Политуправление, но Тихая Контора, а спецвойска в её подчинении, своих не сдаёт. Я проверил по всем документам, включая пергаменты в Архиве Древностей. Глухо.

– Значит, Гаор…

– Значит, – мрачно кивает Стиг…

…Впереди разгоралось зарево городских огней. Мийра наверняка уже волнуется. Младшие спят, а Линк, тоже наверняка, сидит и изображает, что делает уроки. Ничего, ещё поборемся. Не всё потеряно…

…Гаор, сидя верхом на стуле, дымит сигаретой и смотрит, как он читает его заметку.

– Что? Нечего вычёркивать?

– Найду, – отмахивается он. – Сейчас закончим и пойдём ко мне.

– Зачем?

– Во-первых, я тебе кое-что покажу, купил вчера на развале. А во-вторых, пообедаем. Мийра обещала потрясающее жаркое.

– За книгу спасибо, – кивает Гаор. – а обедать я не буду.

– И что ты на этот раз выдумаешь? Что не любишь мяса, или что сыт? – ехидно парирует он. – А книгу я тебе ещё не дал. Придёшь, поешь и получишь. На два дня. Понял?

– А сюда ты её принести не можешь?

Он поднимает голову и смотрит прямо в карие с жёлтыми искорками глаза.

– Иногда мне кажется, – медленно говорит он, – что ты избегаешь меня. В чём дело, Гаор?

– Ни в чём, – пожимает Гаор плечами и продолжает нарочито елейным тоном, явно пародируя храмовника. – А когда кажется, то надо воззвать к Огню о даровании прояснения.

Но он продолжает смотреть, и Гаор нехотя отвечает:

– Это твоя семья, Кервин. Мне там делать нечего. И подкармливать меня не надо. Кто я тебе, родня, что ли?

Он сердито бросает карандаш.

– Ну, знаешь!..

– Знаю, – перебивает его Гаор. – Мы друзья, Кервин, так? Ну?

– Друзья, – кивает он, – но…

– Так не порть дружбу. Не надо. Ко мне ты ни разу не пришёл, я же не обижаюсь. И ты не обижайся. Вот когда припрёт…

…Ладно, Огонь обжигает, но и освещает дорогу. А алеманы говорят, что Бог даёт проблему, но даёт и силы её решить. Сделаем!

Аргат

Ведомство Учёта Несамостоятельного Контингента

Осень, 9 декада, 6 день

Под утро Гаору приснилось, что его опять засыпало в окопе, и, выбираясь из-под завала, он толкнул соседей. Ему немедленно врезали по затылку, чтоб лежал тихо, и этим окончательно разбудили. Он уже осторожно выпутался из одеяла и пошлёпал к параше. Потом умылся и попил из пригоршни. И постоял у раковины, прислушиваясь.

– Давай ложись, – сонно сказали ему с нар, – надзиратель заметит, всем хватит.

Совет был по делу, и он вернулся на своё место, влез в нагревшийся за ночь одеяльный кокон и посмотрел на соседа. Седой спал. В темноте щетина на его лице была совсем незаметна, и, разглядывая его, Гаор убедился: чистокровный. Но чистокровных не обращают в рабство. Ни за какие преступления. Рабство только для полукровок. Или… то, о чём иногда шептались с суеверным ужасом: политический. И что за статья: авария с жертвами? Компенсация семьям погибших? Но чтобы за это в рабство? Непонятно. Но в любом случае Седой вчера его спас. Первый день самый трудный, как поставишь себя, так и дальше пойдёт. Седой поставил его, и теперь любая его промашка не смертельна. Да, он многого не знает, а ведь был прав: есть здесь свой Устав! Гаор улыбнулся. А самое здоровское, что успел он с Ясельгой расплеваться, а то бы загребли девчонку, жена не жена, пойди, докажи, а так… он чист, и она не при чём. С этой улыбкой он и заснул.

А разбудила его общая, привычная с раннего детства команда.

– Подъём! – орал надзиратель, хлопая по решёткам дубинкой так, что металлический гул перекрывал его крик. – Старшие, сдать одеяла, камеры к поверке!

Толкотня у параши и раковины, встряхиваются, складываются и сдаются по счёту одеяла, многие со сна путают пятёрки, и Слон наводит порядок пинками и подзатыльниками, и в строю стоят, зевая и жмурясь, будто досыпая. Снова обыск камеры, личный обыск, лязгнув, задвигается дверь.

– Ну и как? – смеётся Седой. – Какие сны видел?

– Разные, – в тон отвечает он.

– А дёргался чего? – бурчит Зима.

– Война снилась, – вздохнул Гаор.

– А чо? – спросил Чалый. – Страшно тама?

– Страшно, – честно ответил Гаор.

Здесь – он это не так понимал, как чувствовал – молодецкое ухарство ни к чему, вернее, оно не в этом. Он сел на нары и стал растирать, массировать ступни и пальцы ног, как его научили тогда в госпитале. Вчера сильно замёрзли, болят, надо разогреть.

Издалека донеслось повизгивание колёсиков.

– Во! – обрадовался Гиря. – Жрачку везут.

– Ты слушай, откуда, ща накормят тебя, не отплюешься! – фыркнул Чалый.

Да, скрип приближался, но с другой стороны. Гаор поднял голову и увидел, как мимо их камеры прошёл надзиратель, а за ним двое рабов проволокли тележку с трупом. Ошибиться он не мог: навидался. Парень с принятой в Арботанге фигурной стрижкой тёмных волос, в заляпанной кровью рубашке и рваных штанах был мёртв. Камера проводила тележку заинтересованными, но не сочувственными взглядами. Гаор посмотрел на Седого.

– Да, – кивнул тот в ответ на не прозвучавший вопрос. – Забили ночью.

– Блатяги, – пренебрежительно изобразил плевок Чалый. – Рвань голозадая. Лягвы.

Лягва? Еще одно ругательство? И Гаор не выдержал.

– А это что?

– Лягва-то? – переспросил Чалый и заржал. – Ты лягушек видел?

– Видел, – настороженно кивнул Гаор, уже жалея о вопросе и подозревая, что стал объектом розыгрыша.

– Они какие?

– Зелёные.

– А ещё?

Гаор пожал плечами.

– Бывают коричневые, в крапинку.

– А ещё?

Остальные слушали, не вмешиваясь, фыркая сдерживаемым смехом.

– Мокрые.

– А ещё?

– Холодные.

– А ещё?

– Пучеглазые.

– А ещё?

– Ну, противные.

– А ещё?

Гаор пожал плечами и честно признался.

– Не знаю.

– Гладкие они! – заржал Чалый, – понял теперь? И холодные, и мокрые, и противные. Одно им слово – лягвы!

И вокруг все заржали так же радостно и весело.

Гаор медленно кивнул. Да, теперь он понял. То, что было предметом гордости: гладкость кожи, чтоб ни волоска на теле, чтоб волосы на голове не длиннее ногтя (~ 1 см), а ещё лучше наголо, бритьё дважды в день, даже на фронте, здесь это… Всё правильно. Тогда, когда их пятёрку вывезли из Чёрного Ущелья на переформирование, первое, что услышали:

– В душ марш. Как дикари обросли! Волосатики!

И они не обиделись, сами мечтали об этом больше, чем о еде. И в душе брились сначала, потом мылись и снова брились, снимая всё до волоска, и предстали перед начальством ещё в прокопчённом мятом, кое-как зашитом обмундировании, но гладкие, как и положено… чистокровным. А здесь значит… похоже, ему даже повезло, что волосы и щетина, похоже, чистокровных здесь крепко не любят. А как же Седой?

Он посмотрел на Седого, и тот улыбнулся ему.

– Привыкай. А! Вот и везут всё-таки.

Тележка была, похоже, та же самая, но Гаор об этом не думал, стоя в очереди за пайком. Как и вчера вечером кружка с питьём и четвёртка хлеба, но ещё кружок в полтора ногтя толщиной чего-то напоминающего ливерную колбасу. Подражая Седому, он надорвал хлеб, выгреб и съел мякиш, засунул кружок в получившийся карман, размял, чтобы размазалось, и уже тогда съел, управившись как раз к приходу надзирателя за кружками. Паёк был, конечно, мал, но даже получше, чем на гауптвахте или в училищном карцере.

Многие, поев, улеглись досыпать. Наверху, судя по доносившимся словам и звучным щелчкам по лбу, играли в чёт-нечет. Ну, ему, пока лоб не зажил, играть нельзя – это понятно. А чесался лоб отчаянно. Настолько, что он встал и огляделся в поисках занятия, чтобы отвлечься от зуда.

Гаор подошёл к решётке и, встав в углу, попробовал выглянуть в коридор.

– Мотри, влепят! – предупредили его.

– Не, – сразу возразил Чеграш, – слепой что ли, видел же кто седни.

– Тады да, – согласились с Чеграшом.

Чеграш подошёл и встал рядом.

– Это надзиратель? – спросил Гаор.

– Ну да, – кивнул Чеграш. – Есть тут такой. Он не вредный. Если начальства нет, петь дозволяет. Вчера слышал, не давали? Ну а при нём можно.

И вдруг, отступив на шаг, дёрнул Гаора от решётки. И только тогда он услышал приближающиеся шаги. Шли трое. Вот притихли в соседней камере. Мимо их решётки, не поглядев в их сторону, прошли трое: два лейтенанта и майор – сразу определил Гаор. Вот остановились, лязгает отпираемая дверь.

– У блатяг это, – шепнул Чеграш.

Гаор кивнул, напряжённо прислушиваясь. Всё правильно, есть труп – надо разбираться. Бьют? Не слышно. Да и не должны чины сами мараться. На гауптвахте била охрана, не выше сержантов. Говорят, но слов не разобрать. Закрывается дверь, идут обратно.

– Стандартная ситуация предполагает стандартное решение.

– Да, естественный процент, оформите списание и не тяните.

– Пока процент в рамках естественной убыли…

Смеясь и разговаривая, они проходили мимо камер, и те начинали обычный шум по мере их удаления.

Гаор почувствовал на спине чей-то взгляд, обернулся и встретился глазами со Слоном.

– Чегой там? – требовательно спросил Слон.

Будто он меня в разведку посылал – мысленно усмехнулся Гаор и ответил:

– Говорят, что процент в рамках естественной убыли.

– Это как понимать?

Гаор пожал плечами.

– Не будут метелить нас? – объяснил ему вопрос Зима.

– Не знаю, – ответил Гаор. – Майор сказал, чтоб не тянули.

– Значит, блатяг седни и отсортируют, – кивнул Слон.

– А нас? – сразу спросил самый молодой, мальчишка совсем по виду, которого все называли Мальцом.

– Им не до нас будет, – ответил Седой. – Ты, Рыжий не высовывайся так.

– Всё равно ни хрена не видно! – засмеялся Чалый.

Гаор вернулся к нарам и сел.

– А ещё клейма есть?

– Есть, – кивнул Седой. – Квадрат с волной – это убийца и насильник, маньяк, и квадрат с косым крестом, пленный и изменник Родины. Но я о них только слышал, ни разу не видел. О твоём тоже… у тебя первого такой. Может, и ещё есть, но их давно не применяют.

Гаор кивнул.

– А сортировка… это что? – спросил он Седого.

– Определяют продажную категорию и цену, – спокойно ответил Седой. – И решают. На аукцион, или по заявке. Желающие приобрести раба посылают заявки, и когда поступает, – Седой усмехнулся, – соответствующий контингент, их извещают. Приезжают, смотрят, договариваются о цене и забирают.

Гаор кивнул.

– Понятно. А что смотрят?

– Здоровье в первую очередь. Ну и… перспективы использования.

– Со слов или по документам? – задумчиво спросил Гаор.

– По документам. На тебя при оформлении и регистрации заводят карточку. Номер на ошейнике. Ты обращённый, и в твоей карточке записано, и за что обращён, и чем ты до обращения занимался, всё, что ты умеешь. Как тебя можно использовать.

– Ясно, – кивнул Гаор и невольно усмехнулся. – Так-таки и всё?

– По-разному, – ответно улыбнулся Седой. – Ну, уголовников, мочил и ворюг, обычно отправляют на шахты и другую тяжёлую неквалифицированную работу. Ценятся они дёшево. Иногда в палачи попадают.

– Куда? – потрясённо переспросил Гаор.

– Ну, пороть там, – вступил Чалый, – у нас в посёлке, я помню, был такой. С кубиком.

– Лютовал? – заинтересовался Малец.

– Поначалу шибко, а потом ему укорот дали, – Чалый хохотнул. – Аккуратненько. Ну и не дурак, сообразил. Мочилы, они умные, и жить любят.

– А ты не любишь? – тут же поддели Чалого под общий смех.

Усмехнулся и Гаор, ответив вместо Чалого.

– Жить все любят.

– Ага.

– Точненько.

– Жизнь тошна, а милее смерти.

Гаор с невольным удивлением посмотрел на сказавшего. Такого он не слышал, но до чего ж здорово сказано!

– Ты чо, паря, – удивлённо ответил на его взгляд тот самый лохматый, что вчера рассказывал о Таргуйском отстойнике, – не слышал разве?

– Не слышал, – ответил Гаор и улыбнулся. – А здорово сказано.

– Ну, Бурнаш могёт, – засмеялись вокруг.

– Давай, Бурнаш, поври ещё чего.

– Поскладнее, а?

Бурнаш горделиво взъерошил обеими руками бороду, почесался, взлохматив волосы.

– А чо ж?

Гаор со всеми приготовился слушать, но тут раздался стук дубинки по решёткам.

– Камеры к уборке!

Слон подзатыльниками назначил уборщиков. Но подзатыльники, как сразу заметил Гаор, были не всерьёз, удар только обозначался. Через окно выдали ведро с водой и тряпки. Дело для всех было явно привычное. Потеснившись, остальные сели на нарах, подобрав ноги и молча – надзиратель стоял у решётки, наблюдая за уборкой – переждали, пока вымоют пол. Гаор потихоньку, стараясь не привлекать внимания, растирал себе ноги. Но Зима заметил.

– Ты чегой-то? – спросил он, когда уборка закончилась, и надзиратель ушёл. – С утра вон и сейчас.

– Застудил я их, – нехотя ответил Гаор. – Болят, когда замёрзнут, – и вздохнул. – Не привык я босиком.

– Тебе по земле весенней походить надо, – сразу вмешался Чеграш.

– Ага, – кивнул Чалый, – и по росе заревой.

– Точно, – согласился Гиря. – Заревая роса болесть вытягивает.

– Как это? – не понял Гаор.

– Ну, Мать-Земля, она мать, боль детскую на себя забирает, мы ж дети ей, а через росу ей легче.

Гаор кивнул и встал с нар. Ни на кого не глядя, шлёпая по сырому ещё полу, он прошёл в угол к решётке и встал спиной ко всем, невидяще глядя на серую стену…Мать детскую боль на себя забирает… Он ведь слышал это, ещё там, тогда, до всего, до отца, будь он проклят. Тёплые руки на его голове, быстрый ласковый шёпот.

– Спи, маленький, утром здоровым будешь, беру боль твою и горести твои, всё на себя беру…

Гаор качнулся вперёд, уткнулся горящим лбом в холодную жёсткую стену.

– Рыжий, – позвали его, – иди, ляг.

Он, не оборачиваясь, дёрнул плечом.

– Приведи его, – сказал сзади ставший твёрдым голос Седого.

Его тут же крепко взяли с двух сторон за плечи, и даже руки назад завели. Но он не сопротивлялся. Его отвели к нарам и толчком уложили навзничь.

– Ляг и успокойся, – голос Седого твёрд, сочувствие скрыто, но ощутимо. – Не психуй. Ещё не из-за чего.

Гаор молчал, глядя перед собой, в нависающий над головой настил верхних нар.

– Эй, Рыжий, – спросил Зима, – вспомнил чего? Да?

– Не трогай его, – сказал Седой.

– Пусть очунеется, – согласился ещё кто-то.

Еще одно новое слово. Но ему сейчас ни до чего. Эту боль тоже надо перетерпеть. Зацепиться мыслью за что-то другое и забыть. Сержант не разрешал ему вспоминать посёлок и мать, пресекая любые его попытки заговорить об этом ударом по губам.

– Не было этого, понял? Ты только сейчас жить начал. Понял? Не было! Повтори.

– Этого не было, – с трудом шевелит он распухшими от удара губами.

– Кто ты есть?

– Гаор Юрд, бастард Юрденала.

– А раньше как звали?

– Не было раньше, Сержант.

– То-то, теперь правильно.

Ни имени, ни названия, ничего… он послушно забывал. Кому же охота побои получать? И помнил. Какие-то обрывки, несвязные слова, яркие картинки – обрывки без конца и без начала… и голос, тоненький, почти девчоночий, и странная никогда не слыханная им потом песня… в лу-унном сия-аньи сне-ег серебрится-а… вдоль по доро-оге троечка мчится-а… динь-динь-динь… динь… динь-ди-инь… колоко-ольчик звени-ит… этот звон… этот зво-он о любви-и говори-ит… и всё, и тёплая тишина сна… он честно забыл и это. Как было приказано. И вспомнил в госпитале, лёжа в бинтах, прикованным к капельнице, пел про себя, уходя от разрывающей тело боли. И снова забыл. И вспомнил сейчас…

Гаор шевельнул губами, беззвучно проговаривая слова. Выпустить их наружу, в звук он ещё не мог. И закрыл глаза, провалившись даже не в сон, а в беспамятство.

…Разбудил его стук по решётке и зычный голос Слона.

– По четыре становись!

– Чего?! – он рывком сел, готовый… ну, ко всему…

– Жрать будем, – весело ответил ему Чеграш, спрыгивая с верхних нар. – Становись, Рыжий. Потом доспишь.

Гаор встал и занял своё место. Ну-ка, чем кормить будут? Неизменная четвёртка хлеба, но вместо кружки миска с баландой – горячей мутной жидкостью, в которой плавали куски чего-то съедобного. Не мяса, разумеется, но есть можно. Ложек не полагалось. Пили через край, вылавливая густоту пальцами. Гаор сел на нары, накрошил в баланду хлеб, чтобы было погуще, и уже спокойно стал есть.

Многие, как он заметил, дочищали миски, вылизывая, но он ограничился пальцами.

Съеденное не так насытило, как согрело, даже будто зуд отпустил, и ноги больше не болят. Гаор отдал миску Чеграшу как старшему в своей четвёрке и теперь, сидя рядом с Седым, с интересом следил за происходящим в камере, слушая разговоры. Бурнаш на верхних нарах трепался про баб, и над его складным – почти в рифму, отметил про себя Гаор – рассказом дружно и смачно ржали, многие добавляли своё и тоже складно. Он не видел ни рассказчика, ни слушателей, но это не мешало. Мальца обыграли в чёт-нечет и теперь щёлкали по лбу. Малец старался не отворачиваться и не жмуриться, но получалось это у него не слишком удачно, что добавляло насмешек. Не отворачиваться и не жмуриться от протянутой к лицу руки здесь, видимо, ценилось. Тоже запомним. Лоб заживёт, он со многими поспорит. Играть в чёт-нечет он начал ещё в посёлке, и в училище играл, и в армии, так что… рука набита. Седой о чём-то сосредоточенно думал, и когда он зачем-то повернулся к нему, Зима ткнул его в бок, дескать, не лезь, не мешай. Седого не просто слушались, а оберегали – понял Гаор. И Седой не только свой, но и… уважаемый, и уважают не из страха, не в физической силе здесь дело. А в чём?

Ответ он получил неожиданно быстро.

К решётке подошёл надзиратель. Все немедленно прекратили игры с разговорами и уставились на него. А он дубинкой указал на Седого. Седой встал и подошёл к решётке. Слон почему-то остался сидеть, как все, молча наблюдая за происходящим. Надзиратель что-то очень тихо сказал Седому. Седой кивнул и, полуобернувшись, указал на Зиму и Чалого. Те немедленно слезли с нар и подошли. Рванулись следом Чеграш и Гиря, но Седой коротким жестом вернул их на место. Надзиратель открыл дверь, выпустил всех троих в коридор, закрыл дверь и увёл.

Несколько долгих мигов в камере ещё стояла напряжённая тишина. Чеграш спрыгнул с нар и подошёл к Слону.

– Слон, куда их? Не на торги?

– Пошёл ты!.. – рявкнул Слон. – Не доложили мне!

Чеграш вернулся, но не полез наверх, а сел на место Зимы рядом с Гирей. У Гири вдруг по-детски как перед плачем задрожали губы. Чеграш мрачно смотрел перед собой.

– Что это? – тихо спросил Гаор.

– Не видел, что ли! – огрызнулся Чеграш, но всё же стал объяснять. – Мы же бригада, с одного завода, нас так бригадой и привезли, и на торги обещали вместях поставить. Хозяин сказал…

– Обещали! – взорвался Гиря. – Хрен тебе, слово хозяйское, станут они… – дальше последовало крепкое, покрепче армейского, ругательство, и Гиря заплакал, шмыгая носом и не вытирая слёз.

– Если их на торги, – Чеграш удерживал слёзы, – то нас совсем по отдельности продадут.

– Велика печаль, – сказал кто-то сверху. – Найдёшь, с кем трахнуться.

Чеграш кинулся наверх, за ним Гиря, и там сразу закипела драка. Драчуны с шумом упали на пол, сорвался с места Слон и двумя ударами раскидал их по углам. Всё это не заняло и двух долей.

– Н-ну! – рыкнул Слон. – Тихо чтоб. Сам накостыляю.

Чеграш и Гиря сели опять рядом. Гиря подтянул колени к подбородку, обхватил их руками и спрятал лицо. А Чеграш, посасывая разбитую губу, негромко стал рассказывать:

– Седой, он, как это, инженером был, до всего, и сейчас. А мы бригадой при нём. Кто подсобником, кто… ну, он каждому дело находил. Читать выучил, и чертежи мы все знаем, ну, и вместе мы, понимаешь? На умственной работе, хоть и руки прикладываем. И на токарном, и на фрезерном, хоть пайку, хоть сварку, всё можем. Надзиратели до нас в работе и не касались. Задание есть, а уж по местам нас Седой расставляет, и не просто, жми, да точи, а чтоб понимали. Да хозяин задолжал банку, нас и на торги. Мы такие штуки делали… обалдеть. А теперь…

– Кончай скулить, – вмешался подошедший к ним высокий худой мужчина с тёмными почти чёрными волосами, падавшими ему до бровей редкими прядями, и с длинной, но редкой и не сливавшейся в бороду щетиной по подбородку и нижней челюсти. – Не бывает торгов после обеда. Они с утра всегда. Отшибло тебе?

– Отзынь, Сизарь, – буркнул Чеграш. – Самому отшибло. Аукцион с утра, а по заявке хоть ночью выдернут.

Сизарь насмешливо оглядел его и неподвижно сидящего Гирю, скользнул неприязненным взглядом по Гаору и отошёл.

– Пошёл он, – пробурчал, не поднимая головы, Гиря, – сам ни с кем не корешится, так и про других…

– Про Седого он не говорил, – возразил Чеграш.

– Попробовал бы. А Зиму чего шестёркой обозвал?

– Так вмазали ж ему, теперь молчит.

– Не вернётся Седой, ты его ещё услышишь.

– Ну, так ещё раз вмажем, – спокойно сказал Гаор.

– Умеешь? – оторвал голову от колен Гиря.

Гаор усмехнулся.

– Приходилось.

– Ты или тебе?

– По-всякому.

– И как? – спросил уже веселее Чеграш.

Такой разговор, понятными недомолвками, ему, похоже, нравился.

– Я целый.

– А те?

– Кто убежать успел, тоже.

– Ладно, – кивнул Чеграш. – Трое уже сила.

– А бежать здесь некуда, – уточнил Гиря.

Разговор на этом оборвался, но ждали уже спокойно.

По ощущениям Гаора, прошло периода два, не меньше, когда надзиратель подвел к решётке Седого, Чалого и Зиму.

Чеграш и Гиря вскочили на ноги, но стояли у нар, пока надзиратель отпирал и запирал дверь. Но и когда надзиратель ушёл, Седой не разрешил им подойти, остановив тем же коротким и необидным в своей властности жестом. Все трое отошли от решётки и остановились перед притихшими в ожидании нарами. Седой оглянулся на решётку, и сразу, словно по сигналу, несколько человек забежали им за спину, загородив от случайного глаза.

– Пошёл, – сказал Седой.

– Шуры-муры-гопля-ля, – Чалый как-то встряхнулся, и из-под его рубашки появилась буханка хлеба.

– Ламца-дрица-гопца-ца, – подхватил Зима, столь же непонятным образом извлекая короткую палку колбасы.

– И трах-тибидох, – Седой достал плитку шоколада.

– Ух, ты-и-и! – потрясённо выдохнул кто-то.

– Давай, Слон, дели, – распорядился Седой.

В мгновенно наступившей благоговейной тишине Слон непонятно откуда взявшимся кусочком длиной в палец (≈ 12 см) тонкой стальной проволоки безукоризненно точно нарезал хлеб, колбасу и шоколад на двадцать восемь частей. Мальца развернули спиной к нарам, и тот натянул себе на голову рубашку. Началась процедура делёжки.

– Кому? – указывал Слон на кучку из кусочка хлеба, ломтика колбасы и крошки шоколада.

– Бурнашу… Сивому… Зиме… Сизарю… Себе… – отвечал Малец, – Рыжему… Мне… Седому… Чеграшу…

Названный брал указанную кучку, но есть не начинал, ожидая окончания дележа. Наконец, назвав всех, Малец опустил рубашку и, обернувшись, взял свою долю.

Слон убрал проволоку, и все приступили к смакованию. Подражая остальным, и Гаор ел медленно, хотя мизерность порции позволяла расправиться с ней одним глотком. Но это была не еда, а великое таинство приобщения к братству. Именно такими словами, беспощадно бы вычеркнутыми Кервином, он и думал сейчас.

– Ну и чего психовали, дурни? – улыбнулся зарёванному лицу Гири Седой. – Иди, умойся. На работы нас дёрнули, вот и всё.

– И за что ж столько отвалили? – поинтересовался, облизывая испачканные шоколадом пальцы, Сивый.

– Отопление у них барахлило, – ответил Чалый. – Ну, и наладили им релейку. Ещё прогулку завтра обещали.

– А чего не сегодня?

– Льёт там, надзирателям мокнуть неохота.

Седой улыбнулся Гаору, усаживаясь на свое место.

– Трепанули тебе уже про меня? – и сам ответил. – Вижу, трепанули.

Гаор кивнул.

– Авария на заводе была?

– Угадал.

– Давно?

Седой внимательно смотрел на него.

– Скоро десять лет.

Гаор, не заметив боли, свёл брови, напряженно считая и вспоминая.

– Я тогда ещё в училище был. Нет, не помню.

– Ты мог вообще не знать.

– Нет, – покачал головой Гаор. – Чтоб за аварию сюда попасть, жертв за сотню надо считать. А тогда и расплатиться нельзя. Нет.

Он говорил, как сам с собой, уже не глядя на собеседника. Вокруг обсуждали съеденное, рассуждали, что умственность она себя везде покажет и оправдает, опять играли и трепались, а он тихо и быстро сам с собой спорил и доказывал.

– Первая нестыковка. О такой аварии слышал бы, не могло это мимо пройти. Это два. Кто погиб, что за них такой приговор? За рабочих столько не давали и не дадут. Это три. Скоро десять… это когда? Рамсел? Там бомбёжка, не подходит…

– Зачем тебе это? – вклинился голос Седого.

Гаор вздрогнул и повернулся к нему. Говорил Седой небрежно, с лёгкой насмешкой, но глаза его были серьёзны.

– Не лезь, Рыжий. И опасно, и незачем.

– Мне уже бояться нечего, а…

– А вот здесь ты ошибаешься! – перебил его Седой. – Запомни, пока ты жив, есть и опасность. Всегда найдётся более страшное.

– Страшнее этого?

– На фронте было страшно? – ответил вопросом Седой.

– Было, – честно ответил Гаор.

– Думал, что страшнее не будет?

– Думал.

– Здесь страшнее?

– Да, – вынужденно кивнул Гаор. – Но вы же…

– Тебе по губам дать или всё же запомнишь? – перебил его Седой. – Кто над кем хозяин? Ты над языком или он над тобой?

Гаор невольно смутился. Не водилось за ним раньше такого. Всегда знал, с кем, как и о чём говорить, на сколько язык отпустить.

– То-то, – не стал его добивать Седой и улыбнулся. – Ноги отошли?

– Да, – ответно улыбнулся Гаор. – А что, обуви совсем не дают?

– Здесь только на работах. Видел, кто тележку возят, комбинезоны и ботинки. А у хозяина… как хозяин решит. Содержание и использование раба на усмотрение владельца, – и усмехнулся. – По закону.

– Закон – это сила, – так же усмехнулся Гаор. – А… а я не понял, как выплаты вычисляются?

Седой кивнул, показывая, что считает вопрос правомерным.

– Семьдесят пять процентов от потенциальной зарплаты. Допустим, ты… ну, скажем, сделали тебя садовником.

Гаор не смог удержаться и фыркнул, настолько нелепым ему показалось такое предположение. Седой, словно не заметив, продолжал:

– Значит, твой владелец садовника не нанимает и на зарплату как бы не тратится. Вот семьдесят пять процентов он выплачивает, а двадцать пять ему оставляют на твоё содержание. Понял?

– Понял, – кивнул Гаор. – Но разве это выгодно? Владельцу?

– Значит, выгодно, если покупают таких рабов, – ответил Седой. – Всё зависит от использования.

Седой легко встал, прекращая разговор. По коридору приближался голос надзирателя и скрип колёсиков. Гаор даже удивился, как незаметно прошло время. На гауптвахте и в карцере тянулось, а здесь…

– Первые сутки ты пережил, – сказал Седой. – Врача ты пройдёшь, это тебе не в новинку. Ещё сортировка и торги в первый раз тяжело. Но выдержать можно.

– Выдержу, – ответил, как давая обещание, Гаор.

– Встать! – рявкнул Слон. – Становись по четыре! Двадцать восемь, господин надзиратель.

– Так никого и не придавили, – рассмеялся надзиратель, открывая заслонку. – Чего так, Старший? Пошёл.

– Так не за что, господин надзиратель, – ответил Слон, принимая паёк.

Надзиратель рассмеялся. Да и сами рабы негромко фыркнули: таким нарочито простодушным был тон Слона.

Получив свой паёк, Гаор уже спокойно и уверенно сел на нары и ел сидя. Попыток отобрать еду у другого он за эти сутки ни разу не видел и понимал, что эти порядки, заведены Слоном и, видимо, Седым. Но был бы другой Старший… его опыта гауптвахты и училищной столовой было достаточно для понимания других вариантов. Пришлось бы драться, а он только сегодня почувствовал, что отходит от первичной обработки, но прежней своей силы ещё не набрал.

Как и вчера прошла поверка с обыском, раздали одеяла и погасили свет в камерах. Наступила тишина. И вдруг – Гаор даже вздрогнул от неожиданности – в соседней камере запели. Высокий мальчишеский голос растянуто выговаривал, выпевал слова, и низкие мужские голоса согласно вторили ему, поддерживая песню. Песню подхватили на верхних нарах, вступил Зима, загудел низкий голос Слона. Гаор с изумлением слушал сложное многоголосие, такое сложное, что простые незамысловатые слова, бесконечно повторяющиеся в новом порядке, с капризно меняющимися ударениями, становились похожими на заклинание. Пели лёжа, свободно, вроде каждый по-своему, но стихийный хор был слажен… куда там училищному. А в их училище был хороший хор, и спевками их мучили, и занятия специальные… Гаор понимал, что ничего этого здесь не было и быть не могло, откуда это? Он посмотрел на Седого. Седой пел со всеми, и его глаза, казавшиеся в камерном сумраке тёмными провалами, влажно блестели. Поле, ночь, человек и конь. Куда и зачем идут человек и конь, что это за поле, рождающее зарю… Да не всё ли равно? Гаор почувствовал, что не может молчать. Петь лёжа он не мог и, слегка откинув одеяло, сел, прислонившись спиной и затылком к стене, и вступил в песню.

Он пел, не слыша своего голоса, потерявшегося в общем многоголосье, не зная ни мелодии, ни слов. Но, не портя – он чувствовал это – песню.

Когда песня закончилась, на камеры обрушилась звенящая, полная ожидания тишина.

– А вот иду и вижу бабу! – визгливо заорали в дальней камере.

Но там петь согласно не умели, остальные камеры не поддержали похабщину, и донёсся голос надзирателя.

– Заткнулись, подонки! – и после недолгой тишины, когда не слышалось, а чувствовалось дыхание множества людей. – Ещё одну и баста!

Гаор вспомнил сказанное ему сегодня Чеграшом и, улыбнувшись, приготовился.

На этот раз песню начали в их камере. Такую же протяжную, медленно набирающую силу, вбирающую в себя голоса, как река вбирает ручьи. Было много незнакомых непонятных слов, будто пели на другом языке, и даже знакомые слова звучали странно из-за изменённых ударений. И Гаор пел без слов, ведя мелодию голосом.

Песня закончилась, хотя по ощущению Гаора, там было ещё много куплетов, но то ли устали, то ли ещё что.

– И чтоб ни звука, – крикнул надзиратель. – Мало никому не будет.

– Баста, – вздохнул Зима.

Гаор соскользнул под одеяло, осторожно повернулся набок, сооружая кокон.

– А ты хорошо ведёшь, – тихо сказал Седой. – Учился?

– В училище хор обязателен, – ответил Гаор, закрывая глаза.

Но так здорово не получалось – закончил он про себя. Может потому, что по приказу. Или песни не те. Почему-то там, а петь он любил, с удовольствием запевал, и в хоре, и на марше, под песню хорошо ритм на марше держать, так хорошо, как сегодня, ему не было, никогда. Почему?

– Рыжий, а тама что за песни? – спросил Зима.

Совсем тихо, но Слон услышал и рявкнул шёпотом.

– Цыц! А то сам встану!

Гаор улыбнулся и расслабил, распустил мышцы. Почему-то он совсем успокоился, будто и в самом деле теперь всё будет хорошо.

### Сон второй

> тогда же и там же

Аргат

Ведомство Учёта Несамостоятельного Контингента

Осень, 9 декада, 7 день

Дни катились один за другим, похожие и в то же время разные. Каждый день приносил что-то новое, иногда смешное, но чаще страшное. Гаор старался не бояться, хотя получалось это не всегда. И потом… бойся или не бойся, но никуда ты не денешься. Как на фронте. Дальше фронта не пошлют, меньше пули не дадут. А здесь… как это же перекрутить применительно к его нынешней жизни? Что-то не получалось. И ничего лучше услышанного от Бурнаша: «Жизнь тошна, а милее смерти», – в голову не приходило. Хотя тошноты хватало. Но не настолько, чтоб смерти захотелось.

Сразу после завтрака заговорили о прогулке. Обещать обещали, да обещанного сколько ждут? Гаору рассказали, что на прогулку выпускают во двор, мощёный, правда, так что земли не чувствуешь, но зато крыши нет, пусть через решётку, а небо. И по две камеры зараз выпускают, так что и поговорить можно, и…

Что и, он не узнал. Потому что пришёл надзиратель. Как обычно, все сразу притихли, ожидая распоряжений. Гаор стоял у стены с Чалым и Чеграшом, как раз слушал про прогулки, и обернулся к решётке. Надзиратель – не вчерашний, и не тот, что в первый его день, третий уже – указал на него дубинкой. С внезапно оборвавшимся сердцем он подошёл к решётке. Надзиратель откатил перед ним дверь.

– Выходи.

Чувствуя на спине и затылке множество взглядов, Гаор перешагнул порог. Да, решение необратимо, но вдруг…

– Руки за спину, вперёд.

Его провели по коридору мимо камер, теперь он зачем-то сосчитал их. Три. Вывели через тамбур на лестницу, и повели вверх. Четыре пролёта, а спускали по двум, поворот налево, короткий коридор мимо полуоткрытых дверей, откуда пахло знакомой казарменной смесью запахов гуталина, ружейного масла и сигаретного дыма. Сразу страшно захотелось курить. Курево в паёк не входило, занятые на работах, как ему объяснили, ещё могли перехватить, а камерным неоткуда взять. Были это комнаты охраны или надзирателей, он не успел разобрать. Новый тамбур. Там его номер сверили со списком, передали другому надзирателю и новая лестница. Шесть пролётов. Тамбур. И белый, заполненный больничными запахами коридор. Всё правильно, решение необратимо, а про врачей ему Седой говорил. Так что, подбери раскатанные губы и не мечтай, и не надейся.

Надзиратель остановил его у одной из дверей.

– Стой. Лицом к стене.

Он привычно выполнил приказ.

Надзиратель стукнул в дверь, и её тут же открыли.

– Ещё что ли?

– Да, новообращённый.

– Откуда их столько?! Заводи.

Его ткнули дубинкой в плечо.

– Пошёл.

Он перешагнул порог, оказавшись в маленькой ослепительно белой комнате без окон, и тут же получил хлёсткую пощечину. Удар был абсолютно незаслуженным, и Гаор не так возмущённо, как удивлённо уставился на кряжистого желтолицего мужчину в глухом белом халате санитара поверх мундира с зелеными петлицами. Его удивление и то, что он оставил руки за спиной, как он потом понял, и спасло его от дальнейших побоев. Санитар удовлетворённо хмыкнул и, задав явно риторический вопрос, всё ли понятно, указал ему место у стены.

– Раздевайся.

Здесь уже лежало две кучки грязной мятой одежды, так что дополнительных объяснений не потребовалось. Гаор развязал стянутые узлом на животе полы рубашки, разделся, с привычной аккуратностью сложил одежду на полу и выпрямился.

– Пошёл, – скомандовал санитар.

Следующая дверь вывела его в просторный светлый кабинет. И здесь первое, что он увидел, это окно. Заглядевшись в серое, затянутое тучами небо, он не сразу разобрал, что творится вокруг.

– Подожди, – сказал женский голос.

Пинок сзади поставил его на колени. Опустить голову не потребовали, и Гаор огляделся.

Весы, ростомер, шкафы с лекарствами и инструментами, узкая кушетка, покрытая белой тканью, маленькие столы на колёсиках с разложенными инструментами, стол-каталка с привязными ремнями, стол с картотечными ящиками и другими бумагами. На кушетке лицом вниз лежит голый светловолосый мужчина, спина и ягодицы в ярко-красных поперечных полосах. Выпороли? В центре стоит на коленях голый тощий и, похоже, совсем недавно избитый парень. Оба глаза в сине-чёрных, отливающих в багровое, больших синяках, губы разбиты, и когда он, поскуливая от боли, открывает рот, видны осколки зубов. На бледном лбу красноватое пятно с синей татуировкой: большая точка, вернее закрашенный кружок. Вор – вспомнил Гаор объяснения Седого. Рядом сидел на высоком вращающемся стуле врач и зашивал парню рану на голове. Но… но это женщина! Врач и женщина?!

– Всё, – женщина положила на столик иглу и слегка оттолкнула от себя голову парня, – забирай.

– А ну, пошёл, – сказал санитар.

Продолжая скулить, парень пополз на коленях к выходу.

– Давай, давай, – поторопил его санитар, – ходить не можешь, так в печке полежишь.

Задуматься о смысле сказанного Гаор не успел.

– Иди сюда, – позвала его женщина.

Нет, на коленях он не поползёт, нет, пусть забьют, но перед женщиной он на коленях стоять не будет. Пусть он раб, но мужчина, а она женщина. Гаор встал и шагнул к ней, прикрывая низ живота ладонями.

Женщина с насмешливым удивлением посмотрела на него.

– Новообращённый?

– Да.

Последовал удар по затылку. Да вездесущий этот санитар, что ли? Но ошибку свою Гаор понял и повторил ответ уже правильно.

– Да, госпожа.

В камере ему говорили, что рабу любой свободный – господин. Выговорилось легко, хотя за всю свою жизнь женщину он называл госпожой раза два или три, не больше, и только дурачась.

– Руки убери.

Он промедлил, но вместо удара последовало неожиданное.

– Я что-то новое увижу?

Чёрные глаза женщины в сетке морщин смеялись, и он опустил руки вдоль тела.

Оттолкнувшись ногой от пола, она откатила свой стул к столу с бумагами.

– Номер?

– Триста двадцать один дробь ноль-ноль семнадцать шестьдесят три, госпожа.

Она нашла нужную карточку, прочитала, и Гаор увидел, как у неё изумлённо взметнулись брови. Она посмотрела на него, снова на карточку, на него. Что удивило её? Что он бастард? Или что продан отцом? Или имя отца? Как он понимал, всё это записано в его регистрационной карте.

– Иди на весы.

Он послушно шагнул в указанном направлении.

– Лорен, – позвала женщина. – Измерь ему рост и вес.

Лореном звали всё того же санитара. Гаор ожидал, что при измерении роста санитар непременно стукнет его по голове верхней колодкой, но почему-то обошлось.

– Лорен, убери этого.

Лорен подошёл к кушетке и лёгким пинком поднял на ноги лежавшего там.

– Пошёл.

Санитар вывел лежавшего, и Гаор мельком успел заметить, что спина и ягодицы у того блестят как мокрые, или от мази.

– Встань сюда.

Это уже ему. Он выполнил приказ. Женщина, по-прежнему не вставая со стула, переместилась от стола с бумагами вплотную к нему. Оглядела.

– В камере били?

– Нет, – он вовремя спохватился, – госпожа.

Она удивлённо покачала головой.

– Где в последний раз били?

– На первичной обработке перед одиночкой, госпожа.

Если не думать, а говорить, как уставное обращение, то выходит легко, без напряга.

– Тогда чисто, – как самой себе сказала она, – но проверим. Повернись.

Она выслушала лёгкие, сердце, ощупала его всего сильными, но… не злыми пальцами. Он попытался опять прикрыться, но тут же получил замечание.

– Стой смирно, раз не били.

А вездесущий Лорен, как раз, судя по шуму, ввёл и поставил очередного – Гаор стоял спиной к двери, и не видел происходящего, догадываясь по шумам – подкрепил её слова подзатыльником.

Женщина, закончив осмотр, отъехала к столу и что-то там записала.

– Встань на колени.

На этот раз он выполнил приказ до того, как его ударили.

– Лорен, второй комплект.

Она подъехала к нему, а санитар подкатил один из столиков с инструментами.

– Голову назад.

Гаор запрокинул голову. Она резким сильным движением, но не причиняя боли, сдвинула ему волосы, открывая татуировку, наклонилась, рассматривая.

– Когда умывался, не мочил?

– Нет, госпожа.

– Правильно.

Она взяла со столика тюбик, выдавила себе на палец серой прозрачной мази и промазала ему лоб. Мазь была приятно прохладной.

– Ошейник подними.

Он замешкался, не зная, как выполнить этот приказ. Но она сама взялась за ошейник с двух сторон и сдвинула его наверх по шее. Ошейник туго сдавил горло, и сразу стало трудно дышать. Он захрипел.

– Терпи, – строго сказала женщина, осматривая его шею. – Лорен, там ещё много?

– Двое.

Она вздохнула.

– И все новообращённые?

– С ними пока всё.

– Хоть на этом спасибо.

Разговаривая с Лореном, она смазала Гаору шею той же мазью.

– Ошейник не опускай, пока не впитается. Завтра можешь мыться. Когда моешь шею, под ошейником промывай. И вытирай, как следует, не опускай на мокрое, разотрёшь в язву.

Она говорила устало и равнодушно, как давно привычное, явно думая о чём-то другом.

– Забирай его.

– Пошёл.

Он встал на ноги и повернулся к двери. И тут новое потрясение. В кабинете ждали своей очереди, стоя на коленях, две молоденькие и, как и он, абсолютно голые девушки, даже девчонки. Из одежды на них были только ошейники, волосы спускаются до плеч, закрывая уши, на лбах над бровями татуировка – кружок. Значит, прирождённые. Он инстинктивно прикрылся руками, проходя мимо, и одна из них хихикнула, а другая быстро показала ему язык. Хмыкнул и санитар.

Что их так насмешило, Гаор не понял. Хотя… кажется, можно догадаться. Он оделся, и санитар вывел его в коридор, передав надзирателю.

– Руки за спину, вперёд.

Тем же путем его повели обратно. Ошейник сильно давил шею, но попробовать убрать руки из-за спины, он не рискнул. На гауптвахте тоже попытки шевельнуться без приказа карались сразу и намного жёстче. «Ну да», – сообразил Гаор. На «губе» – подохнет, туда и дорога, а здесь его ещё продавать собираются, и, значит, берегут. Ворохнулась мысль, что могут отправить в другую камеру, но он задавил её. Было бы слишком страшно оказаться одному, без знакомых.

Но, к его облегчению, оказался Гаор опять там же. И сразу прошёл к своему месту рядом с Седым и сел на нары.

– Куды гоняли? – спросил Зима.

– Повылазило тебе, не видишь? К врачу, – ответил за Гаора Чалый. – Так, Рыжий?

Говорить Гаор не мог, и молча кивнул. Седой с улыбкой посмотрел на него.

– Перетерпи, он новый жёсткий, обомнётся, будет свободно двигаться. Лоб тоже промазали?

Гаор снова кивнул.

– А мы тут на прогулку ходили, – стал рассказывать последние новости Чалый.

– А Сизаря и ещё двух с того конца на торги дёрнули.

– Рыжий, а баб видел? Ну, у врача.

Гаор осторожно кивнул.

– Ну-у? – оживились парни.

– И много?

Говорить Гаор ещё не мог и потому молча показал два пальца.

– Больше-то тут и поглядеть на них негде.

– Это тебе не в Таргуйском.

– В посёлке-то с этим свободно.

– Это по управляющему глядя.

– Ну, завсегда так.

– И в казармах везде по-разному.

– Вот помнишь, ребя, мы там эти дуры пустотелые делали, так там, Рыжий, веришь, нет, отбой, надзиратель казарму запрёт и дрыхнуть уходит, а там хоть огнём всё гори, – рассказывал Чеграш, – решётки промеж отсеков плёвые, пролезть как нечего делать…

– Это они, небось, по директорскому пузу рассчитывали, – засмеялся Гиря, – он бы точно застрял, а нам-то…

– Главное, к побудке на место успеть.

Гаор невольно засмеялся и тут же закашлялся. Осторожно тронул шею, вроде мазь впиталась, и попробовал сдвинуть ошейник вниз. Тот неожиданно легко сел на основание шеи. Сразу стало легче дышать. Гаор откашлялся, перевёл дыхание и ответил.

– Это в любой казарме главное.

Парни переглянулись.

– В любой это как?

– Ну, в солдатской.

– А рази там запретно?

– Там же свободные.

Гаор сел, подобрав под себя ноги. Уж о чём-чём, а о казармах он мог рассказать.

– В казарме нельзя. Выйдешь по увольнительной и гуляй, как хочешь, только патрулю не попадайся, – начал он.

– И сильно гулял?

– Ты, что ж, солдатом был?

– Был, – кивнул Гаор. – А гулял по-всякому. Как с монетами было. За увольнительную тоже не один гем заплатить надо.

Седой, улыбаясь, смотрел на них и слушал, не вмешиваясь. Камера жила своей жизнью, и всё это казалось Гаору уже привычным и даже не слишком отличающимся от того, как он прожил большую часть своей жизни. Ну, мятые штаны и рубахи вместо формы, ну, небритые и лохматые, ну, в ошейниках, а так-то… бабы, жратва, выпивка, кто что когда видел и пробовал по этой части.

– И послаблений не было?

Гаор невольно помрачнел.

– Когда послабления… не к добру они. Перед Чёрным Ущельем нам тоже… строевой нет, начальство нас не трогало, девок, кто хотел, прямо в казарму приводили.

– Это почему? – спросил Чеграш.

– Смертники, – пожал плечами Гаор. – Оттуда живым мало кто возвращался, а со смертника какой спрос. Если я в Чёрное Ущелье назначен, мне «губа», ну, гауптвахта, – пояснил он, заметив недоумение парней. Они снова не поняли, и он уточнил, – вроде тюрьмы для военных, но ненадолго, а так, не больше трёх декад.

– Ага, понятно.

– Давай дальше, Рыжий.

– Ну вот, мне не то, что «губа», мне и трибунал не страшен. Всё равно уже. Дальше фронта не пошлют, меньше пули не дадут. Нас и не трогали.

Парни слушали, приоткрыв рты. Набралось ещё слушателей.

– А Ущелье? Это что?

– Это в горах, – Гаор стал помогать себе руками. – Ну, вот две как стены, а между ними дорога. И река. Они лезут, мы отбиваемся. Мы вверх сунемся, нас вниз скинут. Вот такой чехардой. То бомбёжка, то обстрел, то атака, – он невольно поёжился. – Мясорубка. Мы кадровые, аттестованные, ещё держались. А новобранцев привезут, за сутки состав уполовинится, а через декаду и сменять некого.

Он уже не следил за тем, понимают ли его, знают ли разницу между аттестованным рядовым и новобранцем, потому что, то, прежнее, всё сильнее овладевало им. О Чёрном Ущелье писать он не рискнул, взялся тогда за Малое Поле, посчитав менее опасным, хотя и там навидался и такого, и всякого. Но Чёрное Ущелье…

– А потом?

– А потом перемирие подписали и Ущелье отдали. Так на хрена нас там штабелями укладывали… – он выругался, обрывая рассказ.

Надзиратель уже колотил по решётке, скрипели колёсики тележки, и Слон строил четвёрки. Войны нет, надо жить. Ещё одно присловье с той поры.

А после обеда привели новеньких. Двоих постарше и парнишку вроде Мальца. Все прирождённые, чувствовали и вели себя уверенно. Войдя в камеру, что-то сказали. Гаор не понял, но догадался, что это и приветствие, и, похоже, вроде пароля, потому что откликнулись радушно, и Слон сразу определил их на места. Гаор понял, насколько его поведение отличалось от положенного, и задним числом снова подумал, как бы всё обернулось, если бы не Седой. Но… но похоже, у рабов свой не только Устав, но и язык. И Седой, кажется, его знает. Стоит поучиться.

Седой лежал, прикрыв глаза, а рядом сидел, будто охраняя его, Зима, и Гаор решил отложить вопрос с языком на потом. Успеется. Лишь бы Седого на торги не забрали, но говорили же, что торги только с утра.

– Рыжий, – позвал его сверху Чеграш, – играть будешь?

– Давай, – согласился Гаор.

– Тады лезь сюда.

Гаор перебрался на верхние нары и сел напротив Чеграша, подобрав под себя ноги, чтобы греть их своим телом. Ступни хоть совсем отошли, но здесь к врачу не попросишься, просьба может и боком выйти, слова санитара о печке, где лежат те, кто ходить не могут, намертво отпечатались в памяти и пояснений не требовали, так что береги свое здоровье сам, больше оно никому не нужно.

– Давай.

– На обе и вперехлёст? – хитро предложил Чеграш.

– Давай на обе, – усмехнулся Гаор, – кон по десять.

Хоть не играл он давно, но был в себе уверен. Чеграш посмотрел на него с уважительным удивлением, и они начали.

Пять конов подряд Гаор выиграл.

– А ты чего хоть для затравки не проиграешь? – поинтересовался Чеграш, потирая отщёлканный лоб.

– Лоб берегу, – серьёзно ответил Гаор. – Ещё давай? Или хватит?

– Ща, смотри, Лыска покупают.

Гаор повернулся к решётке и стал со всеми смотреть.

Малец и ещё двое парней отвели к решётке одного из новеньких и теперь очень серьёзно спрашивали его о всяком разном. Тот, не в силах вырваться – с трёх сторон зажали, а с четвёртой решётка – отвечал. Вопросы были внешне простые, но Гаор чувствовал, что готовится какой-то подвох, и ждал. Пока Лысок – у него на подбородке густая длинная щетина сильно редела, образуя заметное голое пятно, след старого ожога – отвечал правильно.

– А Слона видел? – спросил нарочито глупым детским тоном Малец.

И все трое притихли в ожидании ответа.

Лысок оглядел их и покачал головой.

– Не приходилось.

– Ну, так посмотри!

Малец нырнул ему в ноги, Лысок покачнулся, теряя равновесие, и двое ловко схватили его за руки и за ноги, раскачали и бросили на дремавшего на нарах Слона.

Слон рявкнул нечто невразумительное и резко оттолкнул упавшее на него тело. Лысок отлетел к решётке, а трое шутников уже сидели на нарах, как ни в чём не бывало.

– Убью, дурни, – проворчал Слон, укладываясь на своё место.

Камера с удовольствием ржала над Лыском, который, нарочито охая и виртуозно ругаясь, ковылял к нарам. Шутников придержали, чтобы он смог отвесить каждому по подзатыльнику, и жизнь пошла своим чередом.

Отсмеявшись, Чеграш сказал Гаору.

– Эх, тебя мы не купили, но ты больно плох был, а теперя знаешь.

Гаор вытер тыльной стороной ладони выступившие от смеха слёзы и весело ответил:

– А я бы всё равно не купился.

– Это почему?

– А я слона раньше видел.

– Это когда? – удивился Чеграш. – Ты ж новик, ну, новообращённый.

– А слон – это зверь такой. Я его в зоопарке видел.

– Слон зве-ерь? – заинтересовался оказавшийся неподалёку Бурнаш. – Это какой же он?

– Большой, – приступил к описанию Гаор. – Сюда его завести… – он прикинул на глаз расстояние, – от нар до решётки встанет, но развернуться не сможет.

– Пойдёт, – кивнул Бурнаш. – Давай дальше. А цвета он какого?

– И жрёт чего? – подхватил Чеграш.

Снизу уже лез Чалый, перелезали поближе и остальные.

– Он, – свёл брови, припоминая, Гаор, и странно, но это движение не отозвалось болью, значит, и вправду зажило, или мазь помогла. Мимоходом отметив это, он продолжил: – Серый, ест он траву, ветки, травоядный, не хищник.

– А шерсть какая?

– Меховой он?

– Нет, гладкий, кожа в морщинах. Уши большие, лопухами, и хобот…

– Чего?

– Хобот. Нос такой длинный, до земли.

Фыркавшие слушатели упоённо заржали.

– Эй, Слон! – не выдержал Бурнаш. – Слыхал, у тебя нос до земли!

Тут только Гаор сообразил, что его всё-таки купили, и сейчас Слон рассчитается с ним за такую характеристику.

Под общий хохот, Слон стащил его с нар на пол.

– Так какой я, говоришь?

– Не ты, – защищался Гаор, – а зверь такой!

– Врёшь, таких зверей не бывает.

Гаор уже приготовился, что везение его кончилось, и его всё-таки несильно, но побьют, но тут смеявшийся со всеми Седой предложил.

– А ты нарисуй. Сможешь?

Предложение оказалось настолько неожиданным, что все замолчали.

– Как это? – не понял Гаор. – На чём?

– У крана стена холодная, – объяснил Седой, – подыши и нарисуй.

К стене отправились все вместе. В самом деле, холодная стена запотевала от дыхания, и проведённые пальцем линии хорошо различались. Гаор надышал пятно побольше и по возможности точно изобразил слона. Рисунок произвёл впечатление на всех, в том числе и на тёзку. Посыпались вопросы уже без подначек, из чистого интереса. Гаор рассказал, что слон из жарких стран, аж с другого материка, поэтому без меха, что сильный и добрый, людей не обижает, что хоботом может и брёвна таскать, и монетку с земли подобрать. А особенно всем понравился рассказ о том, как слон расправляется с тиграми. Схватит поперёк туловища, поднимет, бросит о землю и затопчет. Тигра нарисовать Гаор не сумел и объяснил, что это как кошка, только очень большая, и что человека ему разорвать ничего не стоит. Поэтому на них и охотятся со слонами. Но тут спросили, как слоны попадают к людям. Пришлось рассказать вычитанное ещё в училищной библиотеке. Про охоту, цепи и приучение к работе. Сочувствие к слонам усилилось.

– Хорошо рассказываешь, – сказал Седой, когда Гаор, напившись после долгого рассказа, вернулся на нары. – Всё понятно, чётко, без лишнего, и наглядно.

Гаор посмотрел в его смеющиеся глаза и… промолчал. Хотя так хотелось сказать о газете. Что он не просто демобилизованный старший сержант, ветеран и так далее, а был журналистом, что писал и печатали. Но что-то удержало.

Камера ещё долго обсуждала слонов и тигров. Слон, понятно, свой брат, а тигры… а сам знаешь кто.

– Рыжий, а ты чо, в жаркие страны ездил? – свесился сверху Чеграш.

– Нет, – поднял голову Гаор.

И стал объяснять, не дожидаясь вопросов. Что такое зоопарк, зачем он устроен и прочее.

– Стоп, братцы, – вдруг вмешался Лысок, – а ведь не врёт парень. Был я там.

– Где, в зоопарке? – удивился Гаор.

– Его в клетке с обезьянами держали! – заржал Чалый.

– Эй, Лысок, взаправду так?

– Да пошли вы!..

Ругался Лысок длинно, затейливо и красиво, что вызывало всеобщее одобрение и даже восторг. Убедившись, что его слушают, Лысок стал рассказывать, что случилось ему в одном отстойнике скорешиться с одним мужиком, а тот в этой самой, тюрьме зверячьей, уборщиком работал.

Что зоопарк – тюрьма для зверей, Гаору приходило в голову ещё в училище, когда их возили в зоопарк на уроки общей биологии. Но, тогда как пришло в голову, так и выкинул. Тем более, что после экскурсии им давали целый период свободно самим походить и посмотреть, повсюду были лотки с мороженым и орешками, а его карманных хватало на два пакетика орехов или один большой стаканчик мороженого, шоколадного с клубникой. И поездки в зоопарк были тем немногим, что он с удовольствием потом вспоминал. И даже сам туда несколько раз ходил. Даже после дембеля. Правда, уже не за мороженым, и не зверей смотреть, а ради укромных скамеечек за прудом.

От размышлений его оторвала команда строиться к вечерней еде. Лоб совсем не болел, и ошейник не мешал, Гаор его даже замечать перестал. Еда, поверка, одеяло, укладываемся.

– Сегодня не поём? – тихо спросил он Зиму.

– Посмотрим, – зевнул тот, – у этого не угадаешь. А чо, понравилось?

– Отбой! – стукнул по решётке надзиратель. – Старший, за порядком следи!

– А ну всем дрыхнуть! – тут же рявкнул Слон.

Когда надзиратель отошёл, кто-то вздохнул.

– Не фартит седни.

– Это он в карты, небось, продулся, – откликнулись с дальнего конца, – вот и лютует.

От надзирательского гнева их спас шум в дальней камере. Надзиратель пошёл туда, а потом, видно, забыл про них. Гаор, во всяком случае, заснул, когда в камере уголовников ещё слышались удары дубинкой и чьи-то крики. Спать под чужую боль он учился ещё в училищном карцере, а на фронте обучение закончилось. Рядом кровью истекают, а ты спишь, потому что другой возможности поспать, может, ещё долго не будет. Себя береги, тогда и Огонь сбережёт.

8 день

Утром мимо их камеры опять провезли трупы. Уже два. И Гаору объяснили, что надзиратель получит вздрючку от начальства, а может и штраф, что урон допустил.

– Это нас так берегут? – усмехнувшись, спросил он Седого.

Тот кивнул с улыбкой.

– Пока работать можем, ценимся.

– Ну да. А… потом? – рискнул он спросить.

– Не догадался ещё? – насмешливо посмотрел на него Седой.

Гаор кивнул и всё-таки решил уточнить.

– Печка? Я слышал, санитар одному сказал. Не можешь ходить, в печке лежать будешь.

– Да, печка, – жёстко ответил Седой. – Крематорий. При всех отстойниках. А пепел продают, на удобрение. Видел пакеты в магазине? Садоводы покупают.

Обычно, когда Седой что-то говорил, сразу собирались слушатели, а сейчас… ни один даже головы в их сторону не повернул, будто не слышали. Не хотят слышать – понял Гаор. Он тряхнул головой и отвернулся. Он видел эти пакеты. Серые, с зелёной полосой по диагонали и рекламной надпечаткой. «Высокоэффективное натуральное удобрение!» Ещё работая в отцовском саду, когда Сержант заставлял его помогать садовнику, и в училище. Видел. И ни разу не задумался о том, что это за чёрно-серый порошок. Об этом никто не говорил. А ему не приходило в голову спросить. А если бы и спросил, что бы ему ответили? Наверное, то же, когда он спросил о другом, о белых гранулах, похожих на рис. «Химическое удобрение. Сыпь понемногу, можно сжечь корни». А то из чего делали? Тоже… из кого-то…

Гаор слез с нар и пошёл к крану. Снял рубашку и стал обтирать грудь и плечи, набирая воду в пригоршню.

– Не спеши, Рыжий, – хохотнули за спиной, – перед торгом вымоешься.

– Не мешай, он правильно делает.

– Чего? Вода здесь не матёрая.

– Верно, мёртвая вода.

– Вода везде материна.

– А не живая.

– Так и ему не сглаз смыть.

За его спиной спорили, щедро сыпля малопонятные и совсем непонятные слова. Он не вслушивался и не вдумывался, занятый одним: не дать воли вскипавшему внутри бешенству. Вода помогла мало, ожидание наполненной пригоршни только раздражало, и он отошёл от крана, оглядел камеру. Размяться что ли, а то опять суставы дубеют. Как он это объяснит остальным, он не думал. Тело требовало движения, и мышечная усталость – он это хорошо знал – всегда помогала от ненужных мыслей.

Гаор отошёл в угол к решётке, встал в стойку и стал отжиматься от стены.

– Рыжий, ты чо?!

– Слон, Рыжий стенку лбом долбит!

– Всё, спятил с ума.

– Держи его, а то…

Его схватили сзади за плечи и оторвали от стены.

– Рыжий, очнись!

Гаор недоумённо осмотрел встревоженные лица.

– Вы что?

– А ты чо?

– Чего с тобой?

– Иди сядь.

Его отвели и усадили на нары.

– И зачем это тебе понадобилось? – спокойно спросил Седой.

– Суставы застывать стали, – всё ещё не понимая причины переполоха, стал объяснять Гаор. – В одиночке когда сидел, разминался, ну, и здесь…

– Понятно, – кивнул Седой. – Отпустите его, всё правильно. Он же на прогулку не ходил, вот и застоялся.

– А-а!

– Это как коня если долго не выводить, он обезножит.

– Ну, паря, напугал ты нас.

– Надо ж такому…

Уже смеялись. И над ним. И над своим страхом.

– Думаем, всё, щас кусаться будет.

Рассмеялся и Гаор, наконец, сообразив, в чём дело. Надо же! Седой продолжал смотреть на него, и он уже негромко пояснил.

– И чтоб не думать. О печке.

– Я понял, – кивнул Седой. – Вот они и не думают. С этим жить нельзя. Ты на фронте много о смерти думал?

Гаор вздохнул.

– Думай не думай, она всё равно рядом ходит. Бережёшься, конечно, а… – он не договорил.

– И здесь так же, – грустно улыбнулся Седой.

– Так что? – зло усмехнулся Гаор. – И здесь фронт?

– А ты не понял ещё? – ответил вопросом Седой.

– Ну, так, кто выжил, тот и победил!

Гаор легко спрыгнул с нар и опять пошёл в угол к решётке.

На этот раз ему никто не мешал, хоть и следили за ним. Не оборачиваясь, он чувствовал на себе эти зоркие, не враждебные, но очень внимательные взгляды. Он, не спеша, не дёргаясь, размялся, разогрел мышцы, растянул суставы, отжался стоя и лёжа, на ладонях, на кулаках, на одной руке, прокачал пресс. Дальше надо бы броски вспомнить, но нужно место и противник-партнёр, ладно, обойдёмся, теперь на расслабление, чтоб мышцы остывали медленно, без надрыва, и всё. Он встал и потряс руками, окончательно расслабляя мышцы, встретился с внимательными глазами следивших за ним сокамерников и смущённо улыбнулся.

– Ну, как, – спросил Бурнаш, – разошёлся жеребчик?

Облегчённо грохнул хохот. Рассмеялся со всеми и Гаор.

– Да-а, так ты любую бабу заездишь!

Посыпались шутки, подначки и воспоминания.

– Всем хорошо, – рассуждал Лысок, – и паёк добрый, и прижима нет, а вот баб не дают.

– Эй, Бурнаш, про Таргуйский поври.

– А вот я помню…

– Эй, Рыжий, а на фронте бабы есть?

– Ошалел? – изумился Гаор и тут же засмеялся. – Там одна баба гуляет. Приласкает, так приласкает. Смертью называется, слыхал?

– Да ну её!

– Со смертью не шути, ты ещё сортировку пройди.

– Да им стенку прошибить можно, что ему сортировка.

– А не скажи, всяко бывает.

– Это уже Судьба-сестра.

– Судьбу заговорить можно.

– А почему судьба сестра? – тихо спросил Седого Гаор.

Но ответил ему Чалый.

– Судьба со Смертью сёстры родные. Вдвоём ходят. Где поспорят, где помирятся, ну, а человеку-то решение ихнее…

– Врёшь, паря, – вмешался Бурнаш. – Судьба старшая. Она решает, а Смерть только сполняет.

– Точно, – согласились сверху, – Смерть под Судьбой ходит.

– А ну вас всех в болото лешачье! – взорвался один из новеньких. – Завели. Накликать, что ль, решили? Ну, он новик, лоб красный, так и мозги набекрень, а вы-то чего?!

– А ты не бухти! – сразу стал весело задираться Чеграш. – Мы и укорот сделать могём.

Так, то в перепалках, то в играх и трепотне шёл день. И всё началось неожиданно, после поверки, когда и одеяла уже выдали, и улеглись все, а свет чего-то не гасили. По коридору мимо решётки несколько раз прошли надзиратели, и чего-то не по одному, а вдвоём.

– Блатяг обыскивают, – прислушался к шуму в дальнем конце Гиря.

– Точно, – откликнулся Бурнаш.

Свет не погасили, так и поговорить можно. Но с нар встать никто не рискнул.

– Чего они?

– Забыли чего?

– А ты спроси.

– Цыц, – рявкнул Слон.

И вовремя. Надзиратель стоял у их решётки. Все затихли, будто спят. Но в щёлки между одеялами – почти все заворачивались с головой – блестели глаза, и обмануться надзиратель, конечно, не мог. Но почему-то промолчал. И не постучав дубинкой, голосом позвал Слона.

– Старший, иди сюда.

Слон вылез из одеяла и подошёл к решётке. Камера затаила дыхание, прислушиваясь. Но надзиратель говорил слишком тихо, а Слон молча мотал головой в ответ. Чего ж это такое? Слон вдруг обернулся, нашёл взглядом и поманил Седого. Тот быстро встал и подошёл. Теперь говорили надзиратель и Седой, а Слон стоял рядом и слушал. Наконец Седой кивнул, и надзиратель ушёл.

– Слушайте все, – заговорил Седой. Негромко, но тишина такая, что не услышать нельзя. – Сейчас к нам приведут одного. Новообращённого. Он ляжет здесь, у решётки, чтоб к параше и крану доступ был. И никто, слышите, никто не подойдёт к нему. И не заговорит с ним, и не ответит ему. Утром, перед поверкой его заберут. Понятно? И кто у стены, давайте на нары, а остальные потеснитесь. Чтоб рядом никого не было.

Распоряжение Седого выполнили быстро и молча.

– Ежли трепыхнётся кто, – мрачно сказал Слон, – самолично в параше утоплю! Вы меня знаете.

Камера ответила неясным тихим гулом. Тон Слона исключал всякие возможности другого исхода.

Гаор – он всё-таки, хоть лоб уже и не чесался, лица одеялом не закрывал – осторожно покосился на соседей. Явно ошарашенные лица, похоже, и им такое впервые. Что же это? Интересно.

Двое надзирателей подвели к их камере высокого бледного мужчину в испачканной кровью одежде. Его короткие чёрные волосы торчали вверх, открывая лоб, и Гаор даже прищурился, вглядываясь в клеймо, плохо различимое на покрасневшей воспалённой коже. Квадрат… а в квадрате… волна? Как это? Волна – насильник. Квадрат – убийца. Убийца и насильник? Маньяк? Седой и Слон отступили от решётки. Надзиратель открыл дверь.

– Заходи. Здесь и ложись. В угол иди, понял? И не шевелись.

Тот молча выполнял приказания. Седой и Слон молча стояли, как бы отгораживая его от нар.

Что-то в нём, в его движениях показалось Гаору мучительно знакомым. Он даже приподнялся, вглядываясь.

Слон и Седой вернулись на свои места. Укладываясь, Седой ладонью нажал Гаору на плечо, и тот подчинился.

Погасили свет. Но не было обычного сопения, храпа. Камера не спала. Лежали, плотно прижавшись друг к другу, и ждали. Чего?

У решётки негромко, словно пробуя голос, застонали. Камера ответила напряжённым молчанием. Даже перешёптываться никто не посмел. Но и не заснул.

Первым не выдержал Малец. Он слез с нар и зашлёпал к параше. В напряжённой тишине неожиданно звонко зазвенела струйка.

– Мальчик, – вдруг сказал лежавший, – подойди, помоги мне, мальчик.

Малец не успел даже головы повернуть. Гаор узнал этот голос и неожиданно для себя рявкнул «по-строевому»:

– Наза-ад!

Малец испуганно шарахнулся к нарам. А Гаор уже тише, сдерживая голос, сказал:

– Заткнись, падаль. Встану, тебе ни мальчики, ни девочки не понадобятся.

– Мне больно, – вдруг надрывно, а может, и в самом деле плача, донеслось от решётки. – Меня избили. Воды. Дайте воды. Я сам возьму.

– Лежать! – снова сорвался Гаор.

– Больно, – хныкали у решётки. – Мне больно.

И Гаор не выдержал, приподнялся на локте, чуть не придавив лежавшего рядом Зиму, но тот даже не шевельнулся.

– Больно?! А пацану, что ты у школы подманил, живот ему взрезал и трахал через рану, ему больно не было? А той девчонке, как ты ей груди резал, забыл? Тебе сколько насчитали? Двадцать шесть доказанных, и в подозрении семнадцать! А не нашли сколько?

– Врёшь! – закричали у решётки. – Всё врёшь!

– Ты, гад, врёшь. Их ты тоже так подманивал? Что тебе плохо, чтоб помогли?

Гаор уже не замечал, что кричит в голос, что с той стороны решётки чёрным плоским силуэтом стоит надзиратель. Он выплёскивал всё, не сказанное тогда, когда он сидел в судебном зале Ведомства Юстиции и слушал деловито спокойное разбирательство.

– Я воевал! Я фронтовик!

– Врёшь, сволочь! Не был ты на фронте! Мы там таких сами кончали! Про лесополосу вспомни, девчонки ягоды собирали с голодухи, младшей сколько было? Пять? Она просила тебя: «Дяденька, не убивай». Ты что с ней сделал? А сестрёнок смотреть заставил! Им больно не было?

Камера приглушенно зарычала.

– Тебя ж, серый тихушник, даже Контора твоя сдала!

Надзиратель стукнул дубинкой по решётке и спокойно сказал.

– Слон, успокой говоруна.

Перед Гаором вдруг возникла, всё заслонив, огромная фигура Слона. И одновременно Слон оглушительно хлопнул перед его лицом большими полусогнутыми ладонями, вцепившиеся с двух сторон в его плечи руки опрокинули Гаора навзничь, несколько кулаков согласно ударили по нарам, изобразив звук падающего от удара тела, а ладонь Седого жёстко зажала ему рот. Слон повернулся и пошёл на своё место.

– А этого я успокою, – удовлетворённо сказал надзиратель.

Гаора продолжали удерживать, зажимая ему рот, и он увидел только мгновенный голубой отблеск и услышал треск электрического разряда. У решётки взвыли.

– Сейчас добавлю, – пообещал надзиратель, и всё стихло.

– Всем спать, – выждав немного, сказал надзиратель. – Завтра его заберут, но чтоб до утра он целый был.

Когда его шаги затихли, Гаора отпустили.

– Ты откуда знаешь всё это? – почти беззвучно спросил Зима.

– Я на суде был, – так же тихо ответил Гаор.

Рука Седого ловко шлёпнула их обоих по губам, и они послушно замолчали.

9 день

До утра в камере стояла та же напряжённая тишина, никто не вставал ни к параше, ни к крану. Свет включили перед побудкой, пришли два надзирателя и молча вывели этого. Как только они ушли, сразу несколько человек сорвались с нар и бросились к крану. Толкаясь, они набирали воду в пригоршни и, подбегая к углу, где спал маньяк, выплескивали её на пол. След смывают – понял Гаор. И невольно поёжился: что с ним сделают сегодня за то, что нарушил правила, заговорил с таким.

– Иди, – сказал, не глядя на него, Чалый, – разденься и целиком обмойся.

– Хоть и такая, а всё вода, – так же глядя в сторону, кивнул Зима, – на голову вылей и рот промой.

Гаор встал и пошёл к крану, ничего не понимая, но, надеясь, что этого будет достаточно для очищения. На «губе» нарушения неписаного Устава смывали кровью. Ему сразу уступили место. И по этой готовности, он понял, насколько дело серьёзно. Он разделся догола, бросив рядом прямо на пол рубашку и брюки, и стал мыться. Вода смывает. Так что лучше, наверное, не обтереться, а облиться. Он набирал пригоршни и выливал воду себе на голову, грудь, плечи, в лицо, пару пригоршней плеснул на спину. Вода стекала, холодя тело.

– Одевайся, застудишься, – сказали сзади, и он понял, что очищен.

И как раз уже кричали побудку и поверку. Будто ничего и не было.

Гаор встал на своё место в строю, удовлетворённо отметив, что его не сторонятся. Значит, и вправду, очистился. Но интересно получается. Как вчера говорили? Вода матёрая, вода материна, вода мёртвая. Похоже…

– Заходи.

Он зашёл со всеми в камеру. Надо бы одежду просушить. Оделся-то он прямо на мокрое тело, и его уже начала бить дрожь, а сушиться… только движением. Место, где лежал маньяк, похоже, тоже считается очищенным, там как раз мальцы в чёт-нечет дуются, так что если он рядом встанет…

– Рыжий, а сейчас ты чего?

– Одеж…ду… су…шу… – раздельно ответил он между отжиманиями.

– Надо же, удумал.

– А чо, мы в поле так же, прихватит дожжом в пахоту аль на покосе, ну, и пока допашешь, то и просохнешь.

– Рыжий, ты ж не поселковый, отколь знаешь?

– В армии на марше сохнут, – ответил, отходя от стены, Гаор. – Бегом греемся, штыком бреемся.

Старое присловье выскочило само собой, он, только сказав, сообразил, что к бритью здесь отношение особое. Но спросили его о другом.

– А штык – это чего?

Что есть не видавшие слонов, Гаор мог поверить, но чтоб штыка не знали?! Он растерялся, и ответил за него Чалый.

– Ну, ты и чуня, Малец! Это нож такой у винтовки.

Дальше последовало абсолютно неуставное, но от этого не менее точное описание.

– А чуня это что? – рискнул спросить Гаор, вспомнив своё намерение учить язык.

– Ну-у, – Чалый полез всей пятернёй к себе в затылок, взъерошив и без того спутанные волосы, – ну, поселковых так зовут, кто акромя хлева с полем и не знает ни хрена.

– Сам ты чуня, – обиделся Малец, – ты без них зимой проживи. В бахилах одних зябко, в раз ноги поморозишь.

Гаор кивнул, обрадованный таким поворотом разговора. И прозвище узнал, и что это обувь. Значит, бахилы и чуни. Зимой без них ноги поморозишь. Запомним. А ноги как раз растереть надо, а то находился по мокрому. Он сел на нары и стал растирать ступни.

– Ну, так как, Рыжий? – негромко спросил его Седой. – Может, хватит темнить?

Гаор удивлённо вскинул на него глаза. Седой улыбался, но глаза его были серьёзны и даже настороженны.

– Так как ты на тот суд попал?

Гаор сообразил, что Седой может посчитать его за осведомителя или ещё кого из того же ведомства, а это грозило вполне серьёзными неприятностями. Но и полностью раскрываться тоже не хотелось. Стукачей нигде не любят, а журналистов… ему с разным приходилось сталкиваться, и часто выручала ветеранская форма, а здесь…

– Судебное заседание было открытым, – осторожно ответил он. – Любой мог зайти.

– Вот так шёл и зашёл?

Гаор кивнул.

– И всё так запомнил?

Здесь он мог ответить честно.

– У меня память хорошая. Да и такое услышишь, так не забудешь.

– Допустим. А про тихушника откуда узнал?

– Пока слушал, догадался.

– И больше тебе нечем заняться было, как в суде сидеть и слушать?

…Про суд ему сказал Жук. Что будут судить маньяка, о котором уже писали и шумели все газеты, и обещал провести по своей адвокатской карточке как помощника. Он кинулся к Кервину, взял, на всякий случай, карточку разового поручения от газеты и еле успел забежать домой переодеться в штатское, здраво рассудив, что в помощника-ветерана никто не поверит. Он успел, проблем на входе не возникло. Зал был почти пуст, хотя процесс не имел грифа закрытости. Потом он заметил нескольких мужчин в неприметных костюмах и с незапоминающейся внешностью, и в то же время очень схожих между собой. «Как, скажи, штампуют их», – шепнул он Жуку. Тот кивнул, будто склонился к бумагам. Журналистов не было. А он уже покрутился по разным местам и многих знал в лицо. Пойманный маньяк – сенсация! И ни одного журналюги. Это была третья странность. И невнятица в выяснении обстоятельств поимки. Получалось, что маньяка долго прикрывали, а потом прикрывать перестали, и тот сразу вляпался, попался на горячем, потому что… потому что был уверен в безнаказанности. И произошло это… когда в число его жертв попали чистокровные, и убитых мальчиков стало больше, чем девочек. Но всё это он сообразил потом, а тогда только сидел рядом с Жуком, задыхаясь от бешенства. И писал так же…

– Так тебе это интересно было? – насмешливо спросил Седой.

Гаор вздохнул. Темнить действительно не имеет смысла.

– Нет, конечно, у меня было поручение. От газеты.

Седой удивлённо негромко присвистнул.

– Однако, новость. С тобой, Рыжий, не соскучишься. Так кто ты, Рыжий?

И тут он сорвался.

– Раб, обращённый раб, вот я кто!

Он сразу пожалел о своей вспышке, но тут к решётке подошёл надзиратель и указал на него дубинкой. Гаор слез с нар и пошёл к решётке.

Надзиратель выпустил его и погнал по коридору к выходу. Опять лестницы, тамбуры, коридоры. Когда его водили к врачу, он от вспыхнувшей вдруг дикой сумасшедшей надежды как-то даже не замечал, что вокруг так же проводят навстречу и на обгон по одному и группами рабов, а сейчас обратил внимание и опять подумал про конвейер, какая это огромная машина – рабство. И как мало он знал об этом, и не думал, и читать не приходилось. И это то самое – все знают, и никто не говорит.

Опять тамбур, где он разделся, бросив одежду у стены в ряду таких же кучек.

– Заводи.

– Вперёд.

Гаор перешагнул порог и оказался в большом безоконном зале, наполненном людьми, голыми, в форме, штатском и белых халатах, тут же катались столики на колёсах с бумагами, раздавались какие-то звонки, мешались команды и разговоры. Конвейер работал на полную мощность.

– Встань сюда.

Это уже ему.

– Этих куда?

– Третья категория на утилизацию.

– Все четверо?

– Да, оформляй.

Утилизация? Кого-то… четверых на утилизацию. Третья категория, что это?

– Ну-ка, что тут у нас?

Молодой, видно только-только аттестовали, румяный гладко выбритый лейтенант с зелёными петлицами, посвистывая, оглядывает его.

– Обращённый?

– Да, – Гаор успел добавить, – господин, – до того, как лейтенантский кулак коснулся его губ.

– Статья?

Его ответ вызвал уже знакомое удивление.

– Что-что? Эй, кто взял справочник?

– Возьми, зануда!

По воздуху перелетает и шлёпается прямо в руки лейтенанта пухлая затрёпанная книжка. Лейтенант быстро пролистывает её, находит нужное место и удивлённо свистит.

– Покажи клеймо.

Гаор осторожно одной рукой, оставив другую предусмотрительно за спиной, чтобы не схлопотать новой оплеухи, приподнял волосы надо лбом.

– Так я, значит, зануда?! А ну, вы, знатоки, кто из вас пять лучей видел?

Гаора сразу окружила целая толпа. Чужие руки крутили и ощупывали его. Зажав ему волосы надо лбом, смотрели клеймо. Дёргая, проверяли номер на ошейнике.

– И что здесь? – прозвучал начальственный голос.

Гаора сразу отпустили, и он невольно вместе с этими лейтенантами встал по стойке «смирно».

– Пять лучей, капитан.

– Вот как? Интересно.

Капитан был немолод и обстоятелен. Снова осмотр клейма и номера на ошейнике.

– Где его карта? А вы продолжайте, – толпа рассеялась. – Ну, давайте, лейтенант.

– По здоровью первая категория, капитан.

– Проверим.

Снова его ощупывают, трогают шрамы.

– Что это у тебя?

– Осколочное, господин.

– Воевал?

– Да, господин.

– В карте отмечено? Посмотрите, лейтенант.

– Так точно, капитан.

– Допустимо, а это?

– Пулевое, господин.

Как бы не сбиться, не назвать капитана по-другому, как он понимает, другое обращение ему не положено, пока, во всяком случае, он угадывает.

– Все свои отметины знаешь, ну-ну. – Капитан отступил на шаг. – Упал, отжался. Десять раз.

Гаор молча качнулся вперёд, выполняя приказ. А здорово, что он успел разогреться в камере. И вчера, и сегодня. Как скажи, угадал.

– Хорошо, встань. Руки за голову. Полный оборот корпусом.

Проверяют суставы – сообразил Гаор. Ладно, как там говорил Чалый, могём? Могём.

– По солнцу. Против. Достаточно. Десять приседаний.

И это не проблема. Всё это ещё по училищу знаем.

– Опусти руки. Вы правы, лейтенант, здесь первая.

– Капитан, – подошёл к ним ещё один лейтенант. – Заявка от «Фармахима». Им нужен материал. Десять штук.

– Ну, так отберите им по здоровью третью и четвёртую категорию.

– Они просят первую возрастную, а сейчас по здоровью это только третья.

– Нет, пусть берут что есть.

Капитан говорил, не глядя на подчинённого, разбирая какие-то другие бумаги. Гаор стоял, переводя дыхание и невольно слушая. Они говорили при нём как… как при дереве, вдруг сообразил он. Им всё равно, что он услышит и поймёт.

– Капитан, зачем им первая возрастная? – спросил лейтенант, когда второй отошёл выполнять приказание.

– Экономы, – хохотнул капитан, – хотят, чтобы материал ещё и работал. Вот пусть и платят за контингент первой категории по полной цене.

– Логично, – согласился лейтенант.

«Фармахим», материал… нет, не сейчас, он не может об этом сейчас…

– Так, возраст первая, здоровье первая, давайте смотреть использование. Образование?

Это опять ему.

– Общевойсковое училище, солдатское отделение, полный курс, господин.

– Звание на выпуске?

– Аттестованный рядовой, господин.

– При демобилизации?

– Старший сержант, господин.

Каких усилий стоит ему, называя своё звание, говорить «господин», а не звание спрашивающего?!

– Выше и не надо, на сержантах армия держится, – смеётся капитан. – Хотя бастарду выше и не подняться. Так, теперь… Награды… нет не нужно, можешь молчать. Машину водишь?

– Да, господин.

Опять подходит, уже третий.

– Капитан, а с этим-то что?

Что-то в интонации молоденького лейтенанта в щеголеватой, как у всякого недавно аттестованного, форме заставило Гаора осторожно скосить глаза в сторону жеста лейтенанта. И увидел в двух шагах от себя того, вчерашнего, с волной в квадрате. Бледное лицо сморщено в беззвучном плаче. И Гаор не смог удержаться, посмотрел, как у этого с его мужским хозяйством, всякое ведь болтали про таких. К его удивлению, внешне там всё было как обычно.

– А что такое?

– На Фармахим?

– Зачем? Что у него по категориям?

– Сорок три года – третья, по здоровью первая…

– Не покалечили его? – удивился капитан.

– Нет, уследили. А использование…

– Только шестая. Свяжитесь с Риганом. Он давно просил что-нибудь в этом роде, и оформляйте.

– Есть, капитан.

Риган… он слышал эту фамилию, что-то страшное, но что? Нет, не думать… шестая категория… нет…

– Так, а с этим, как решаете, лейтенант?

– Первая, капитан?

– Правильно. Полная первая, – и снова смешок. – Ценный экземпляр.

– Аукцион?

– Да, и по максимуму. Хотят иметь качественный товар, пусть платят.

Полная первая… ценный экземпляр… пронесло? Неужели пронесло?

Капитан отходит, и лейтенант быстро заполняет его, как Гаор уже это понял, карту, где записано всё, кроме его имени, наград и… и, кажется, не указано, что он журналист. Ну да, в штате он не был, в союз не вступил, журналистской карточки не имеет, по документам он только ветеран без определенных занятий. С журналистом могли обойтись и по-другому. Все ведомства журналистов не любят.

– Иди сюда.

Он подходит к лейтенанту в белом халате поверх мундира. Опять врач?

– Повернись.

Теперь он стоит спиной к врачу, видит весь зал и знает, что сортировка намертво отпечатывается в памяти. Дрожащие голые люди, седой лохматый старик плачет, беззвучно кривя лицо, мальчишка, пятнадцать лет, не больше, испуганно озирается по сторонам, широкоплечий весь заросший чёрными короткими волосами мужчина смотрит, мрачно набычившись, прямо перед собой… и лейтенанты, определяющие жизнь и смерть этих людей. Они не злые – понял Гаор – у них просто такая служба.

Что-то кольнуло его под левую лопатку, и после небольшой паузы такой же укол в правую ягодицу. Он даже не заметил этого.

– Ступай.

Он как автомат шагнул вперёд, едва не налетев на спешившего с бумагами лейтенанта. И тот так же, не глядя, оттолкнул его. Как попавшийся под ноги ящик или стол на колёсиках.

Надзиратель пинком развернул его к двери.

– Вперёд.

Его вывели в тамбур. Каким-то чудом он нашёл в груде тряпья свою одежду и оделся.

– Руки за спину. Вперёд.

Снова коридоры, лестницы.

– Хорошо держишься, – сказали за спиной, – по первому разу многих обмороком шибает.

Он не ответил, но удара за это не получил. Наверное, ответа и не требовалось.

Вот и знакомый гул голосов и смеха, затихающий при его приближении и возобновляющийся за спиной.

– Стой.

Лязгает откатываемая дверь.

– Заходи.

Лязг за спиной, знакомые лица… Он сумел дойти и не упасть, а сесть на нары. Увидел внимательные участливые глаза Седого, и его затрясло в беззвучных, рвущих горло рыданиях.

– По первости оно всегда так, – говорили рядом.

– Помнишь того, отливать пришлось.

– Ничо, паря, привыкнешь.

– Ты поди, воды глотни.

– Да нет, посидит пускай, его ж ноги не удержат.

Рука Седого легла ему на плечо.

– Пронесло?

Гаор кивнул и судорожно вытолкнул.

– Не было… в карте… только про армию…

– Какая категория?

– П-первая. Полная первая.

– Хорошо, – кивнул Седой. – Пока поберегут тебя. Ценный экземпляр, так?

Он кивнул.

– Говори, – не то попросил, не то приказал Седой. – Тебе сейчас говорить надо.

– Д-да. Шестая категория. Что это?

Чалый присвистнул.

– И кого на неё?

– Это на эксперименты, – спокойно сказал Седой и повторил вопрос Чалого. – Кого на неё?

– Вчерашнего. К Ригану.

– Центральная психиатрическая клиника, – усмехнулся Седой. – И исследовательский центр.

– Фармахим?

– Производство лекарств. Материал, так?

– Да.

– Проверка лекарств.

Гаор говорил уже почти нормально. И увиденное складывалось в законченную картину, где если и было что-то неизвестное, то непонятного не было.

– После обеда ещё поговорим, – встал с нар Седой.

Гаор тоже встал и привычно пристроился к Чеграшу. Миска с жижей, кусок хлеба. Он был уверен, что не сможет есть, и медлил, сжимая обеими руками миску.

– Ешь, – строго сказал Седой. – Хлеб только размочи как следует, а то вырвет.

Он послушно выполнил приказание. Странно, но с едой он справился, и даже спазмы в желудке задавил.

Когда отдали миски, и надзиратель ушёл, Гаор обречённо посмотрел на Седого, понимая, что ни увиливать, ни тем более врать сейчас не сможет.

– Так что в твоей карте не указано? – спросил Седой.

– Что я журналист, – Гаор вздохнул. – Я не был ни в штате, ни в союзе, и карточки у меня не было, вот и пронесло.

– Пронесло, думаешь? – усмехнулся Седой. – Что ж, может, оно и так. А что за газета?

– «Эхо. Свободная газета».

– Та-ак, – задумчиво протянул Седой. – А ведь это меняет дело. И за какую статью загремел?

– Ни за какую! Меня отец…

– Нет, – остановил его Седой. – Может, ты на отца напрасно сердце держишь. Это по-тихушному сделано. И тебе рот заткнули, и Союз журналистов шума не поднимет. Не думал об этом?

Гаор покачал головой.

– Думал, но… Когда меня забирали, со столов ни листочка не упало – раз, дали позвонить в редакцию – два, и на оформлении, когда клеймили меня, были из газеты – три, и в карте про газету нет – это четыре. Так что там нормально.

– И что ещё?

– И на клеймении отец был, он это сам, нет, Контора не при чём здесь. И что я, – Гаор хмыкнул, – ас или мэтр, чтоб на меня Контора работала. Нет, так, кропал помаленьку. И в «Ветеране» меня печатали, а если бы что, так там бомбёжку до самолетной заправки чуют.

– Тоже логично, – кивнул Седой. – Думаешь, совпадение?

Гаор пожал плечами.

– На фронте тоже не угадаешь, с какой стороны рванёт. Можешь в мёртвом пространстве оказаться, а можешь и под прямое попасть.

Седой негромко рассмеялся.

– Ну, вижу, отошёл. Молодец.

Гаор кивнул и спросил.

– И что дальше будет?

– Завтра-послезавтра отведут в душ, дадут вымыться и выставят на торги. Тебе что сказали?

– Не мне, лейтенанту. Аукцион.

– Понятно. Сначала постоишь со всеми, на аукцион до двух полных дюжин, двадцати четырёх человек выставляют, все примерно одной категории, так что аукционов несколько. В зал заводят по одному. Был на аукционе каком?

– Был, – улыбнулся воспоминанию Гаор. – От редакции на распродажу трофеев ездил.

– Ну, так то же самое, только не вещи лежат, а мы стоим. Одежду у тебя перед душем отберут, а новую уже хозяин тебе даст.

– Голым стоять? – невольно поёжился Гаор.

– Полотенце дадут, по бёдрам повязаться. Увидишь, не один ты там будешь. Но могут приказать и снять.

– Есть такие, – вмешался Зима.

До этого они, все четверо, окружив плотным кольцом Гаора и Седого, молча слушали, не перебивая и никак не высказываясь.

– Ну вот, – продолжил Зима, – есть такие, покупать не покупают, а только смотрят и лапают.

– Есть, – кивнул Чалый. – Один меня так облапал, что я уж испугался. Ну, купит такой тебя себе на подстилку, так потом тебя же в любом отстойнике… лежи тогда у решётки, как этот… не будь помянут.

Гаор понимающе кивнул. Этот порядок всюду одинаков.

– Ну, а как купят?

– По-разному, – улыбнулся Седой.

– Это уж по хозяину глядя, – подхватил Гиря.

– Да по-всякому бывает, – вступил Чеграш.

– Меня вот раз, – начал Чалый, – для начала так отлупцевали, я сколько, ну да, декаду на животе спал. Это хозяин власть свою показывал.

– А бывает, просто смажут тебе по морде разок, и всё, – кивнул Зима.

– А то и без этого обойдётся, – завершил обсуждение Седой.

Гаор кивнул. Говорил он уже совсем свободно, иногда, правда, прихватывала легкая судорога, но вполне терпимо. Вдруг зачесалось место укола, и он машинально потянулся за спину.

– Не чеши, – остановил его Чеграш.

– Береги здоровье, – хохотнул Гиря, – а то категорию сменят.

– Да, – сразу ухватился за это Гаор. – А сколько всего категорий?

– Шесть, – ответил Чалый.

– Не, по возрасту три.

Седой не вмешивался, и парни наперебой, поправляя друг друга, рассказали Гаору, что по возрасту три категории: от семнадцати до сорока – первая, мальцы до семнадцати – вторая, а старики, это кому после сорока – третья. Дальше смотрят здоровье. Здоровый – опять же первая, есть болячки какие, но работать может – вторая, старый там, слабый или ещё что, но как-то приспособят к делу – третья, и больной совсем – четвёртая.

– Это уж в печку.

– Утилизация называется.

– Понял, – кивнул Гаор. – А дальше?

– Дальше использование.

– Ну, к чему тебя приспособить можно. К любой работе – первая.

– Универсал называется.

– Рабочим на заводе – вторая, в поле или там, на шахтах, лес ещё валить – это третья.

– Точно, она и есть, – подтвердил присоединившийся к ним Бурнаш.

– Дальше четвёртая.

– Это бабская.

– Ну да, на расплод.

– Пятая детская, это кого ещё учить надо.

– Ну, а шестая… – Чеграш развёл руками, – тебе уж сказали.

– Тебе вот какую дали?

– Полную первую.

– И у нас такая.

– А у меня, – усмехнулся Седой, – три-один-один. Так что береги здоровье, Рыжий, – повторил он слова Гири. – Пока у тебя две других первые, возраст тебе и простят. Помилуют.

– А… вчерашнему какую поставили? – спросил Чеграш. – Слышал?

– Слышал, – кивнул Гаор. – Три-один-шесть.

– Ну-у? – изумились парни.

– Они чо там, охренели?

– Такое творил и здоровый?

– Это как же это, Седой?

– Во, дурни!

– Да ну их, категории эти, – вмешался ещё один слушатель. – А то не знаете ничего, мальцы с поля!

– Мы то знаем, – засмеялся Зима. – Это вон, Рыжему в новинку.

– Ну, так поживёт, узнает, – кивнул Бурнаш. – Ты, Рыжий, про этот, зоопарк, лучше поври. Посмеёмся хоть. А вот правду врут, что есть птица, а клюв у неё больше неё самой?

Гаор свёл брови, припоминая, и радостно улыбнулся.

– Вспомнил! Есть такая. Тукан называется.

– Ух, ты! – восхитился Бурнаш. – И кого она ентим клювом тукает?

– Айда наверх, – предложил Чеграш, – там свободнее.

– Иди, – кивнул Гаору Седой и улыбнулся. – И про пингвинов расскажи.

– Главное, про страуса не забыть, – весело отозвался Гаор, перебираясь на верхние нары.

– Валяй, – распорядился Бурнаш, когда они, наконец, разместились на верхних нарах, согнав спящих. Дрыхнуть и ночью можно, а трепаться только днём.

Гаор оглядел слушателей и начал рассказ. В училище, в казармах, даже на фронте, тоже вот так в свободную дольку трепались обо всём. Кто что видел, слышал. Даже в Чёрном Ущелье, лежа в каменном мешке. А уж в госпитале и вовсе больше нечем заняться.

Слушали его азартно, тут же комментируя и находя похожих.

– Во, ребя, гля, у Лыска, тож ласты.

– Ну, ты, подбери клюв.

А когда Гаор худо-бедно, но изобразил крик попугая, да ещё рассказал, чему их выучить можно, то хохот грянул такой, что снизу рявкнул Слон.

– А ну тихо, придурки! Накличете на свою задницу!

– Скворца вот тоже, грят, учат.

– Ага, я помню, у нас был такой, в посёлке. Так его про управляющего петь выучили и отпустили.

– Сильно пороли?

– А кого? Птицы вольно поют, мы им не указчики.

Трепались бы до ужина, но тут привели новенького. И Гаор с изумлением увидел, как его слова мгновенно претворились в действие.

Новичок поздоровался, Слон сказал, что на нарах занято, и показал ему место у стены. Тот кивнул и повернул уже туда, как его перехватили оба мальца.

– Слона сделать? – сразу спросили они без предисловий.

– Чего? – удивился новичок.

– А вот чего! – и Малец, ухватив новичка за нос, с силой пригнул его голову книзу.

Камера дружно грохнула хохотом.

– Да я вас! – отбросил новичок мальцов.

– Да ты чо, паря, не знашь? – ржали на нарах.

– У слона хобот до земли!

– Оттянули б тебе, ты б им брёвна носил!

– И монетки из земли выковыривал!

Хохотнул, укладываясь на своё место, и Слон.

– Да-а, братцы, – вздохнул, отсмеявшись, Лысок. – Хобот у Слона – великое дело, вмажет так вмажет!

Все опять заржали.

Гаор слез вниз и пошёл напиться. Вот непруха: лоб с губой зажили, так теперь, где укололи, свербит. И чего вкололи? И спросить не у кого. Этого и Седой может не знать. А чесать нельзя, дураку понятно, занести в укол заразу легче лёгкого, ещё в училище один, когда их от малярии прививали, дочесался до сепсиса, так им и не сказали, вышел парень из лазарета, или… нет, надо вот что сейчас. А то, в самом деле, продадут завтра, так чтоб знать, хоть как поздороваться. Чтоб сразу бить не начали.

Он нашёл Чеграша и сразу приступил к делу.

– Чеграш, а что это? – и по возможности повторил фразу приветствия.

– Здороваются так, – недоумённо посмотрел на него Чеграш. – Ты что, Рыжий, совсем ни бум-бум.

– В этом да, – не стал спорить с очевидным Гаор. – Ну-ка научи.

С третьей попытки он освоил и повторил совсем чисто:

– Мир дому и всем в доме, – и спросил: – А значит чего? На каком это языке?

– На нашенском, – ещё больше удивился Чеграш. – Ну, на нашем. Мы так говорим.

Но перевести удалось только с общей помощью. Уроком языка заинтересовались остальные. И Гаора засыпали массой слов «на нашем» и объяснениями, чего это такое будет «по-ихнему».

– Да, – кивнул ему Седой, когда Гаор взмолился о передышке, что он столько за раз не запомнит, и сел отдохнуть рядом. – Больше пятисот лет прошло, а есть «мы» и «они». У народа память долгая.

– Да. Я помню по истории. «Люди» и «дикари», потом… «аборигены», «або», так?

– Так, – кивнул Седой. – Но привыкай, тебе теперь здесь «мы». Кровь перемешалась, а память нет. Понял?

– За «або» врежут?

– На кого нарвёшься. Всё, – легко встал Седой. – Еду везут. Потом договорим.

Ужин, поверка, одеяла. Спина и ягодица зудели всё сильнее, И Гаор никак не мог улечься поудобнее. Но и не поворочаешься шибко, остальным-то…

– Задницей кверху ляг, – пробурчал Зима, когда он в очередной раз задел его. – Не пороли что ль, не знаешь?

А ведь не пороли! – только сейчас сообразил Гаор, вытягиваясь на животе. Обещания выдрать, шкуру с задницы спустить он ещё в посёлке не раз слышал, не от матери, конечно, от других взрослых. Но это всей малышне так грозили, подвернувшихся под горячую руку могли вытянуть ремнём или прутом по спине или пониже, но всерьёз… нет, он не помнит. Сержант тоже ему это обещал, особенно поначалу. Но обходился подзатыльниками и пинками. И в училище… капралы – сержанты-воспитатели, особенно строевики были скоры на руку, но порок не было. И в армии офицеры рукоприкладствовали вовсю, не на фронте, правда, там такие быстро погибали от «шальных» прилетевших сзади пуль. Даже на гауптвахте били, но не пороли. Порка – позорное наказание. А здесь… неужели и его пороть будут?! И сам себе ответил: а куда ты денешься? Раб в хозяйской власти. Накажет, как хочет.

Рука Седого осторожно тронула его за плечо. Гаор повернул голову. Седой лежал на боку лицом к нему, и когда он повернулся, приподнял своё одеяло.

– Ныряй сюда, пошепчемся.

Гаор удивлённо лег вплотную к Седому, так что они оказались под одним одеялом.

– Ты журналист, – шептал Седой, – не дай себя сломать. Слушай, смотри, запоминай и пиши.

– Как? – вырвалось у Гаора.

– Про себя, в памяти. Представь лист бумаги и как ты пишешь. А потом, как кладёшь написанное… Ты где рукописи держал? В столе, портфеле?

– В папках, – ответил Гаор. – Картонные такие, с завязками.

– Вот, туда и откладывай. Доставай, перечитывай, правь и снова прячь. Что в памяти спрятал, ни один обыск не отберёт.

– Понял, но… зачем?

– Никто будущего не знает. Вдруг… а у тебя уже готово всё.

– Но…

– И ещё. Напиши о них. Кроме тебя, этого никто не сможет. Ты подумай, как через всё, они хранят свой язык, веру, обычаи. Как остаются людьми. Я не верю, что рабство вечно, и ты не верь.

– Решение необратимо.

– Да. Значит, освободишься вместе со всеми. Когда все, тогда и ты. А сейчас… делай что можешь, не подличай, не предавай их, их доверия. Помоги, кому сможешь, поддержи слабого, а главное… Ты журналист, считай себя на задании.

– Или в разведке?

– Если так тебе легче, да. Но только реши, кто твой враг.

– Я уже решил.

– Ну вот. Ты увидишь всю систему изнутри. Расскажи о ней. Пусть знают.

– Это кого остановит?

– Делай что должно и пусть будет что будет. Слышал?

– Да. Я сделаю.

– И ещё. Выживи. Не за счёт других, но выживи. Добровольная смерть – это помощь врагу.

– Я понял.

– Тогда откатывайся и спи.

Седой легонько оттолкнул его.

Гаор отодвинулся, насколько позволяла теснота на нарах, снова лёг на живот. И не удержался. Не так проверяя догадку, как из чистого озорства шепнул:

– Гратис.

И получил неожиданно сильный удар по затылку, от которого больно ударился о нары лицом.

– Ещё раз услышу, что у тебя язык болтается, убью, – жёстко сказал Седой. – А не я, так другие.

Гаор улыбнулся, чувствуя, как опухают от удара губы.

Надо же, крепкая рука у Седого. И значит, правда, что тогда удалось случайно услышать, есть оно, с непонятным названием, за чем Политуправление охотится. Ну… ну, Тихая Контора – противник, нет, уже враг, очень серьёзный, с таким драться с умом надо. Что ж, подерёмся. А насчёт памяти… интересно. Стоит попробовать. Белый лист. Заголовок вверху и по центру. На чём растут сады? Нет, зачеркнём «растут», лучше «цветут». Получилось: «На чём цветут сады?» Заголовок подчеркнём. Первое. Что за фирма продаёт пакеты? Второе. Как она связана с Рабским Ведомством? Третье… дописать и мысленно уложить листок в папку он не успел, заснув на полуслове.

10 день

И разоспался так, что не услышал сигнала побудки, и проснулся оттого, что Чеграш вытряхнул его из одеяла прямо на пол.

– Ну и здоров ты спать, Рыжий!

– Ага-а, – согласился он, зевая.

– Давай, глаза промой, поверка уже.

Гаор еле успел плеснуть себе в лицо пригоршню воды и встать в строй. Поверка прошла благополучно. Интересно, а на хрена дважды в день обыскивают камеру и их, кто и чего может пронести и где это спрятать на голых нарах? На гауптвахте таких строгостей не было. Но тут же вспомнил про проволоку, которой Слон делил заработок Седого. Где-то же Слон её прячет. Так что… и с Седым надо бы всё-таки выяснить.

Седой держал себя так, будто ничего не было, и остальные никак не показали, что слышали или заметили что-то ночью. И Гаору ничего не оставалось, как принять эти правила.

Как всегда, между поверкой и утренним пайком вывезли умерших за ночь.

– Чегой-то много седни.

– А тебе не по хрену?

– Блатяги шебаршатся, а нам паёк задерживают!

– Ага, то-то ты с голодухи падаешь.

На отжимания Гаора у стены никто уже внимания не обращал. Ну, причуды у парня, другим же не во вред, так и пускай.

Раздали паёк.

По коридору мимо их камеры провели туда и обратно нескольких из соседних камер. Кого-то к врачу, а может, и на торги, кого-то только привезли…

– Здесь цены выше, – объяснил Гаору Седой. – Вот и стараются продавать через Центральный.

– А покупать?

Седой усмехнулся.

– Это, смотря, кто нужен.

– Полевых по местным покупают, – пояснил Зима, – далеко редко увозят.

– Понятно, – кивнул Гаор.

Он сидел на нарах, как привык за эти дни, скрестив ноги, чтобы ступни грелись о тело, а Седой, тоже в своей обычной позе, полулёжа, смотрел на него смеющимися, но не насмешливыми глазами.

– Что ещё хочешь узнать?

– Многое, – честно ответил Гаор.

– Принял, значит, к сведению?

– Хорошему совету грех не последовать, да и, – Гаор озорно улыбнулся, – привык я приказы выполнять.

– Любые? – голос Седого стал насмешливым.

– Разумные.

– А если командир глупость скомандует?

– В бою за шумом не услышу.

– А смирно поставят и прикажут.

Улыбка Гаора из озорной стала злой.

– Повторю по-уставному, а там как получится.

– Потому и старшим сержантом остался?

– А бастарду выше и не положено. Я на Валсской переправе майору морду бил, когда он затор устроил. Бомбардировщики на подходе, и три грузовика с ранеными без укрытия, а он суетится, как скажи ему…

Гаор выругался так, что Лысок чуть ли не обиженно воскликнул.

– Чего-чего, паря? Я ж такого и не слышал.

– Значит, на фронте не был, – отмахнулся Гаор, – там и круче загибают.

– И как? – спросил Седой, – укрыл ты раненых?

Гаор помрачнел.

– Укрыл. Первыми пропустил и в тыл погнал.

– И что там?

Гаор озадаченно посмотрел на Седого.

– Ты… ты откуда про то знаешь? Приказ был без зачтения. Все ж знали и молчали вмёртвую.

– Догадываюсь. Так что там с ранеными?

– Шофёр, я сказал ему, как ехать, а он… сдуру прямо на заслон вывернул. Спецвойска. Ну и… – Гаор не договорил.

– Ну и, – повторил Седой, требуя продолжения.

– Приказ был. Командующего фронтом без зачтения. Чтоб безнадёжных не вывозить, не загромождать дорогу и экономить бензин. Поставили на это спецвойска. Другие бы не стали, а эти… вывернули они раненых на дорогу, под откос сбросили, а машины под свои нужды. А раненых добили, и сфотографировали. Как вражеское зверство. Я просто на фотографии откос узнал, там дерево приметное было. Мы там за два дня до того стояли, ждали своей очереди на переправу.

– И молчал? – спросил Чалый.

Гаор открыто посмотрел ему в глаза.

– Жить чего-то хотелось.

– А шофёры?

Гаор покачал головой.

– Их никто не видел после того. А машины… номер сменили и ищи-свищи. Спецвойска, чего хотели, творили. Им свои-чужие… всё и все по хрену.

– Понятно, – кивнул Седой. – А майор тот, которому ты морду набил, он что?

– А ни хрена, – улыбнулся Гаор. – Я пробку растолкал, взвод наш переправился и дальше потопал. А на передовую он за мной не попрётся.

– А твоё начальство как на это смотрело?

– А никак. Оно в сторонке курило и свои дела обдумывало. Мне сказали переправляться, мы до бомбёжки и переправились. Я, – Гаор подмигнул притихшим слушателям, – свой приказ выполнил. Ну, следующая нашивка мимо проехала, ну и что?

Все помолчали.

– Да-а, – наконец покрутил головой Бурнаш, – солоно, значитца, на фронте-то?

– А помирать всё равно неохота, – усмехнулся Гаор.

Слушатели расходились, обсуждая услышанное, что получается-то сортировку устроили, четвёртую категорию бедолагам выписали, утилизацию.

– Страшные вещи рассказываешь, – покачал головой Седой.

– Всюду свои страхи, – пожал плечами Гаор. – Там я вон как. А написать об этом побоялся.

– Сейчас напиши, – будто в шутку посоветовал Седой.

– Это успеется, – отмахнулся Гаор. – Моё при мне и никуда не денется. А вот… – он запнулся, подбирая слова. Как сказать, чтоб и всерьёз, и чтоб шуткой повернуть можно было?

Седой молча ждал.

– А вот интервью об аварии десятилетней, говорят, давности я бы взял. Дадут?

Седой изумлённо посмотрел на него и захохотал. Смеялся он долго, смотрел на Гаора, пытался что-то сказать и снова начинал смеяться. Гаор терпеливо ждал.

– Ну, – наконец выговорил Седой, – ну, точно журналюга, ну, подловил, ну, молодец.

– Седой, ты чего? – настороженно спросил Зима.

– Ничего, – Седой вытер глаза. – Купили меня. Хорошо купили. А закрутил-то зачем так?

– Так за «вы» врежут, меня предупредили, а на «ты» в интервью говорить тоже не положено.

– Это где? – заинтересовался Чеграш, – ты, Рыжий, чего-то совсем несуразно загибаешь.

– Интервью, это когда один спрашивает, а другой отвечает, – объяснил Гаор.

– А-а, так это допрос, – понял по-своему Чеграш, – а ты мудришь.

– Н-да, – удивлённо улыбнулся Седой, – в самом деле, интересно. И чем же интервью от допроса отличается?

– На допросе бьют, – сразу ответил Гаор. – И спрашивают, чтоб навредить. А интервью – это сбор информации с благими целями.

– Ты смотри, – восхитился Седой, – неплохо. И что же это за цели?

– Информированность общества, – победно улыбнулся Гаор.

– Журналюга, – вздохнул, сдаваясь, Седой. – Спрашивай.

– Мне записывать или диктофон включить? – невинным тоном спросил Гаор.

– А он у тебя есть? – не менее невинно поинтересовался Седой.

– Дорогие они, стервы, – вздохнул Гаор, – так и не накопил.

– Тогда записывай, – кивнул Седой и сел поудобнее, закинул руки за голову.

Гаор изобразил, что держит на колене блокнот и ручку. Но лицо его тут же стало серьёзным. И рассказывая, Седой видел это жёсткое лицо, потерявшее всё своё лукавое обаяние, прицельно сощуренные карие глаза, тёмно-рыжие полукольца волос, уже наполовину прикрывавшие клеймо: пять синих лучей из одной точки. Что ж, этот парень видел столько и такого, и ещё увидит, что имеет право знать правду. Его она не сломает.

– Если совсем точно, это было семь лет назад, но началось раньше. Тебе говорили, что я инженер, а ещё точнее, инженер-конструктор. Думал остаться в науке, в аспирантуре, но не получилось, по совсем другим обстоятельствам. Хотя… это тоже сыграло свою роль в моём решении. Мой научный руководитель, я у него писал диплом, потерял лабораторию, и его разработки закрыли, а были там весьма перспективные идеи. Он не выдержал, инфаркт, скоропостижная смерть, все бумаги сразу стали ненужными, основные идеи были у него в голове, он только начинал работу. И я ушёл, отказался работать над темой его конкурента, решил, что смогу вернуться к его теме уже самостоятельно. Тем более, что связанная с нашей Академией фирма создала все условия. Свободный доступ в лабораторию, возможность ненормированного рабочего времени. И отличная бригада. Подобралась компания молодых энтузиастов, не только работали, но и дружили. И тут к нам назначили в коллеги… наследника старинного уважаемого и когда-то королевского рода, молодого и перспективного… своим происхождением. Нам это не очень понравилось, мы все из младших и бастардов, да мы бы и не обратили на это внимания, если бы он сам это не помнил и не старался, чтобы окружающие не забывали. Объяснялось это просто. Большей бездари я за всю жизнь не встречал. Мы говорили, что любой стол рядом с ним уже профессор. Хотя бы потому, что слушает наши разговоры. Но бездарь была с претензиями. А у нас как раз стало кое-что получаться. И он сумел повернуть так, что докладывал о результатах всегда он, и в списках на премии и награждения его фамилия стояла первой. Мы оглянуться не успели, как он стал официальным руководителем. Но многим из нас, да почти всем было на это наплевать, слишком интересно разворачивались события, и если находится дурак, согласный вместо того, чтобы думать и работать, просиживать штаны на совещаниях и толкаться в приёмных высоких кабинетов, то флаг ему в руки. Тем более, что всё необходимое: материалы, финансы, приборы, иностранную литературу, а уже шла война и многое надо было доставать неофициальными путями, квалифицированных рабочих и подсобников – всё, что ни закажи, он доставал. Мы давали максимально точный заказ и получали точно заказанное. Кстати, именно тогда я впервые стал работать с рабами. И сразу обнаружил вопиющее враньё официозов о непроходимой тупости аборигенов и их неспособности к обучению. Но начались столкновения с надзирателями. Мы нажали на своего… гм, начальника, и он выбил изменения режима содержания в соответствии с потребностями производства. Именно такая формулировка.

Краем даже не глаза, сознания, Гаор отметил, что Чалый, Чеграш, Зима и Гиря образовали вокруг них молчаливое, но плотное кольцо, и камера, всегда охотно ввязывающаяся в любой разговор, не замечает их. Седой говорил, явно не заботясь о слушателях, что уж совсем на него не походило.

– Теперь они жили прямо в рабочем отсеке, рядом с лабораторией. Да и мы фактически перешли на казарменное положение. Сами не заметили, как стали одной командой. Работа шла полным ходом. Заинтересовалось Военное Ведомство. Впереди замаячили не только премии, но и ордена. И он потерял голову. Задумал устроить парадный прогон, напоказ. Хотя установка была не готова к такому режиму. Первым забил тревогу бригадир рабов. Невероятное чутьё было у парня. Правда, высказал он это в непонятной тогда для меня, да и для остальных, форме. Голозадый шебаршится, надо бы ему укорот сделать.

Гаор отметил про себя непонятную фразу, но промолчал, смутно догадываясь о смысле. Однако Седой заметил и, усмехнувшись, тут же сам перевёл сказанное. И продолжил:

– Никто не понял. Мы работали. И оказались поставленными перед фактом. Рабочий зал набит генеральской сволочью в мундирах, орденов столько, что магнитное поле нарушено, мы оттеснены, и нас, жалких штафирок, в упор не замечают, а он даёт пояснения, как под его чутким руководством достигнуты столь внушительные результаты. Если б этот дурак ограничился трепотнёй! А он шикарным жестом врубает полную мощность и, отталкивая оператора, отключает автоматику защиты.

– Зачем? – не выдержал Гаор.

– Не зачем, а почему, – усмехнулся Седой. – От глупости. И желания показать свою власть. Мы просто растерялись. Такое сочетание взаимоисключающих параметров в голову никому не могло прийти, это уже потом я помнил, что любой машине, любому… хм, изделию нужна защита от дурака. Мы растерялись, автоматика не работает, сигналов нет, и тут в зал влетает опять же тот же бригадир, хватает нас в охапку и начинает вышвыривать из зала. При этом орёт что-то весьма сочное, но совершенно на тот момент невразумительное. Генеральская охрана открывает огонь по сумасшедшему рабу. И тут я услышал, как гудит кожух. Кажется, кто-то успел включить сирену, или сработала запасная система общего контроля. Воет сирена, мигают лампы, генералы с полными штанами ищут выход, мы пытаемся перекрыть процесс, но тумблеры уже оплавились и не действуют. И на всё, от сирены до взрыва ушло менее шесть мигов. Меня, как говорится, приподняло и шлёпнуло. Успел подумать, что мы сделали что-то не совсем то, о чём думали, и пришёл в себя на больничной койке. И первое, что увидел, это решётку на окне. А потом пришёл такой, штатский, в белом халате поверх серого костюма, молча отдал мне папочку и ушёл. В папке несколько листов. Из них я узнал, что совершён террористический акт по уничтожению генералитета и перспективных учёных, работавших над новым оружием. И имена погибших. Почти вся наша группа и несколько генералов. Рабы, разумеется, не упоминались, но я вспомнил, что они были в соседней операторской, так что вряд ли уцелели. Имён обвиняемых в папке не было. Медсестра и врач со мной не разговаривали, заходили, смотрели, делали всё необходимое, и всё молча. Как немые, а может, и действительно немые. А потом пришёл он. Без царапинки. Оказывается, успел выскочить первым. И стал размазывать сопли и слёзы. Я спросил его о погибших и уцелевших. Он стал вилять. Я напомнил ему, что это он включил полную мощность и отключил защиту. И услышал, что это оплошность погибшего оператора, и вообще свидетелей нет. Это меня не насторожило, и я задал глупейший вопрос. «А я?» И услышал… Словом, мне предложили сделку. Я беру вину на себя, вернее на нашу группу, а с меня снимают обвинение в терроризме, оставляют преступную халатность, что совсем не смертельно, так и сказал, сволочь, и дают возможность довести работу до конца, так как это очень важно для обороны страны и блага человечества. Военное Ведомство, оказывается, сильно заинтересовалось, как таким маленьким объёмом взрывчатки можно произвести такие разрушения. Святые слова, благо науки, оборона страны, просьба не погубить, да и в самом деле, сделал он это не со зла, а по чистой глупости, клятвенные обещания не мешать и предоставить любые условия. И я согласился. Было обидно, что пропадёт начатое. Своей семьи у меня не было, а родню обещали не трогать. Тем более, что пока я лежал и думал, забрезжили кое-какие идеи. Он очень обрадовался, радостно убежал, мне сделали пару уколов, после которых я из лежачего полупарализованного стал вполне здоровым, и прошёл суд. Преступная халатность, значимость жертв, и мне на лоб шлёпнули клеймо. И привезли обратно, туда же, но уже рабом. Там меня встретила охрана, весь отсек стал жутко секретным, и пятеро уцелевших из бригады. Ночью на нарах, они мне рассказали, как группа спецвойск прямо в зале добивала раненых, а он отбирал, кого оставить. Ещё через пару дней привезли ещё троих из нашей команды, тоже с клеймами. И мы взялись за работу. В память о погибших. И потому что человек не может не мыслить. И воплощать свои мысли. И первое, с чего мы начали, это блокировка. Надо отдать ему должное. Мы опять имели всё. Необходимое для работы. Охрана только наружная, порядок поддерживали сами, паёк нам заносили и оставляли в тамбуре, а по ночам рабы просвещали нас относительно рабских порядков и нравов. Чтобы мы, когда закончим и нас отправят на перепродажу в отстойник, выжили в камерах. Там я и начал язык учить. И понял, что кричал бригадир. Прошли испытания. На этот раз уже по-настоящему. Все прошло удачно. И нам предложили заняться переходом к конкретному изделию. Мы сделали. Двенадцать образцов увезли на полевые испытания. Он вернулся сияющий, поздравил нас с фантастической удачей. Забрал чертежи, спецификации, инструкции, технологические карты, всё до бумажки и уехал. А потом в наш отсек зашла команда в зелёных петлицах и увезла сюда. Нас развели по разным камерам. Я попал в одну камеру с парнями из бригады, и они прикрыли меня. Не дали сойти с ума и разбить голову о стену. Остальным так не повезло. Сортировку я на злости прошёл. К тому же действительно был здоров. И в аукционном зале увидел его. С новеньким орденом за заслуги перед Отечеством. За новое эффективное оружие. Он купил меня, привёз к себе, у него теперь была своя лаборатория, и предложил, да нет, уже приказал, работать. Я отказался. Он опять поговорил со мной о науке и Родине, и я купился вторично. Начал и примерно на середине понял, над чем работаю, и что этим можно сделать с людьми. Бригада у меня была уже новая, и я продолжал работать над заданной темой, потому что боялся за них. Меня бы, скорее всего, оставили, а их в случае провала отправили бы на утилизацию. Чтобы он ничего не заподозрил, я кропал всякие эффектные пустячки, которые он публиковал под своим именем, огребал премии и славу лучшей головы в стране. Тему мне удалось свести к провалу, вернее, неэффективности. Расходы на производство и ещё большие на эксплуатацию намного превышали полученный результат. Он всё-таки почуял неладное. Дурак, но крутился среди умных людей, с кем-то на стороне консультировался. И между нами состоялся последний разговор. Я уже был умнее и старательно косил под наивного идеалиста и энтузиаста чистой науки, дескать, сделал что мог, порочна идея и так далее. Опровергнуть меня он не мог, найти ошибку в расчётах тоже. Он попробовал нажать. Я ответил, что свободно устрою ему взрыв лаборатории в его присутствии, и выскочить он не успеет. Так мы немного пошантажировали друг друга. Продукцию я выдавать перестал, его «творческий кризис» стал бросаться в глаза. Словом, он рассудил, что выгоднее меня просто продать. Мне поставили круг, чтобы не возникало лишних вопросов о том, кому идут выплаты.

– Ему шли? – спросил Гаор.

– Почти, – усмехнулся Седой. – Ему приходилось делиться с теми, кто знал и был ему не по зубам. А меня продали на оружейный завод. И пошло-поехало. Всё.

Гаор кивнул.

– В общем понятно. Но не хватает имён и технических деталей.

– Для понимания деталей нужны специальные знания, которых, как я догадываюсь, – глаза Седого уже по-прежнему смеялись, – у интервьюера нет. А имена не нужны в силу недоказуемости произошедшего. Тем более что те наши изделия работали и, как я слышал, неплохо, – и повторил чуть жёстче. – Всё.

– Ну, – теперь улыбнулся Гаор, – попробую кое о чём догадаться. Когда с журналистом темнят, он догадывается. Или рассуждает логично. Или и то, и другое.

– Ну-ну, – с интересом смотрел на него Седой.

– Малый объём взрывчатки при большой силе взрыва и надежной блокировке – это мины-тарровки. Появились они на вооружении как раз шесть лет назад. Создатель Крайнтир Таррогайн. Официальный создатель. Была бы под рукой библиотека, я бы нашёл и второе имя, методом сопоставления и исключения, но… – Гаор комично развёл руками. – Теперь другая программа. Я помню, лет пять назад поползло, что будет новое оружие. По-научному, воздействующее на психику человека, а по-нашему, мозготряс.

– Как-как?! – перебил его Седой. – Как ты сказал?

– Мозготряс. – повторил Гаор. – Что будет вроде пистолета, но стреляет не пулей, а то ли лучами, то ли токами, и не убивает, а вырубает. Встряхивает мозги, и уже не человек, а мешок с костями слюни пускает. Поговорили и замолчали. Оно?

– Надо же! – удивился Седой. – Я до такого названия не додумался. Но как это до армии дошло?

– Когда начальство пакость готовит, это, ой, как быстро доходит, – серьёзно ответил Гаор и пояснил: – Мы сразу сообразили, что оружие это не для нас, а против нас. Чтоб мы меньше базарили, и в атаку быстрее ходили.

– Да-а, – Седой посмотрел на Гаора с откровенным уважением. – Ну, когда умён, тогда умён. Точно просчитал.

– Так как насчет второго имени?

– Раз так… Ладно, – тряхнул головой Седой. – Яунтер Крайгон.

– Семья Крайгончел?

– Все семьи на память знаешь?

– На истории заучивали, – пожал плечами Гаор.

– Правильно, но наша ветвь младшая и отделилась за два поколения до меня. Больше всего я был рад, что не успел жениться.

– Я тоже этому в одиночке радовался, – ответил Гаор, слезая с нар и потягиваясь, чтобы размять мышцы.

В коридоре скрипели колёсики, и надзиратель командовал старшими. «А когда же Седой с Гратисом связался?» – подумал Гаор, занимая свое место рядом с Чеграшом. Этого он из Седого не выжмет ни под каким видом. И тут же спросил себя: «А нужно?» И сам ответил: «Нет». Значит, и думать об этом нечего.

Сразу после обеда из дальней, судя по шуму, камеры вывели не меньше десятка. Когда их провели мимо их камеры к выходу, Лысок заметил.

– Не иначе на шахты отправка.

– Чего так поздно? – не поверили ему.

– Ночь везут, чтоб с утра их прямо под землю и спустить.

– Тогда, значит, завтра торги, – задумчиво сказал Сивый.

– А не скажи, – сразу заспорили с ним.

– Шахты само по себе, а торги само по себе.

– Шахты к торгам не касаемы!

– А страшно тама?

– Попросись, узнаешь.

Гаора опять попросили рассказать о зоопарке.

– А то, когда ещё про такое послушаешь.

Гаор не стал ломаться и отказываться. Раз интересно им, пускай. И время всё равно надо чем-то занять. И чтоб зуд в спине незаметным стал. Но, рассказывая про зверей и птиц, всё время помнил и перебирал в памяти услышанное от Седого. Да, было бы это на декады на три раньше – сенсация что надо! А не упустил ли он чего? Если что, надо спрашивать сегодня, другого раза у него не будет, вряд ли его продадут вместе с Седым. Тот с парнями бригадой идёт, и проситься к нему в бригаду глупо. Сам Седой ничего здесь не решает. Захотят их поодиночке распродать и распродадут, и ничего ты не сделаешь. Про Гратис, разумеется, спрашивать нельзя, угроза была нешуточная. А вот имена остальных, кто был в той «команде» – это стоит попросить. «А запомнишь ты столько имён?» – осадил он сам себя, продолжая рассказ про удава.

– Так и глотает, целиком?

– И пасть не лопается?

– Нет, – мотнул головой Гаор. – У него она растягивается. А как наестся, то лежит и спит, переваривает. Нам говорили, что запустили к удаву двух кроликов, так он одного съел и переваривать стал, а другой у него тем временем хвост погрыз.

Все дружно рассмеялись.

– Это он что, ну, кроль, за дружка, значит, мстил?

– А что, свободное дело!

– Ну и сказанул! Да кроли, они мирные, у нас в посёлке управляющий целу ферму развёл, и мальцов приспособил работать с ними, так что я видел.

– Мирный он мирный, а припрёт, так царапнет, что не обрадуешься. Знаю я. Берёшь его за уши поднимать, а он тебя лапами, знашь, когти каки!

– Тебя за уши возьми да подними, ты тож царапаться будешь!

– Не, его не возьмешь, у него ухи короткие.

– Так ща оттянем!

Завязалась лёгкая несерьёзная драка, правда, тут же разогнанная рыком Слона. Гаор спрыгнул вниз и пошёл к решётке отжиматься.

– Эк силы в тебе, Рыжий, много.

– Не… жалуюсь, – ответил между двумя отжиманиями Гаор.

Размяв и разогрев мышцы, он с интересом оглядел решётку: нельзя ли её тоже как-то к делу приспособить. Если подпрыгнуть и ухватиться за верхнюю поперечину, то можно будет подтягиваться как на турнике.

– Чалый, дай этому фронтовику грёбаному по шее, – сказал сзади спокойный голос Седого, – пока у него категория цела.

Уже присев перед прыжком, Гаор, не столько обиженный, как удивлённый и тоном, и неожиданно грубыми словами Седого, выпрямился и недоумённо оглянулся. Седой полулёжа смотрел на него холодно блестящими глазами.

– На фронте ты тоже сначала руками лез, а потом смотрел во что? – спросил тем же насмешливо холодным тоном Седой.

Гаор повернулся к решётке и внимательно, но уже по-другому оглядел её. И только тут заметил, что по верхней перекладине извивается тонкая проволока под цвет решётки. Провод без изоляции? Так… так вот почему у решётки стоят, но никогда за неё не берутся, и когда дверь открывают, то входят и выходят, не касаясь косяка, переступая через металлический порог – нижнюю поперечину, и тогда ночью голубая вспышка и треск разряда… Гаор почувствовал, как у него жарко загорелись от стыда щёки.

– Иди сюда и сядь, пока не вляпался, – чуть мягче сказал Седой.

Гаор молча выполнил приказание. В очередной раз Седой спас его если не от смерти, то от очень большой боли, и ещё больших неприятностей. Попытка побега – надзиратели бы отвели душу.

Седой молчал, и от его молчания стало совсем тошно.

Камера занималась своими делами, словно не заметив инцидента, но Гаор уже понимал, что здесь все на виду у всех.

– А вздуть бы тебя стоило, – сказал наконец Чалый. – За решётку надзиратели всех метелят, не глядя.

Гаор угрюмо кивнул. За это – чистая подстава – били везде и всегда. И нечего ссылаться на незнание: всё ведь на глазах у него. Может, и впрямь лучше, чтоб Чалый, да и остальные врезали ему, и на этом бы всё кончилось.

– Ладно, – сказал Чеграш, – чего с него, новик всё же.

– Не малец, – сказал Седой, – должен думать.

– Так чо? – спросил Чалый. – Дать раза?

– Дать, – жёстко сказал Седой. – Чтоб помнил.

Твёрдая ладонь Чалого ударила Гаора по шее. Гаор качнулся вперёд, едва не упав с нар, и облегчённо перевёл дыхание. Раза он получил, и дело можно считать законченным. Он поднял голову и улыбнулся.

– А что, ток постоянно подведён?

– Пульт у охраны, – спокойно, будто ничего не было, ответил Седой, – но отключают только дверь и то не полностью. Надзиратели в перчатках, заметил?

– Д-да, но… они же кожаные.

– С изоляционной пропиткой.

– Я раз видел, – заговорил Зима. – Уж не знаю, зачем он взялся, а они только прибавили. Он и орал, и корчился, а отцепиться не мог. Мы уж кричать им стали, чтоб кончали парня.

– А они? – спросил Чалый.

Зима вздохнул.

– Прибавляли, пока тот головешкой не стал. Вонь была… не продохнуть в камерах. А его уборщики потом палками от решётки отскрёбывали. – Зима поёжился. – Жуткое дело – ток этот. Я вон хоть и знаю теперь, и работаю с ним, а всё равно боюсь.

– Раз боишься, то не попадёшься, – засмеялся Седой. – Рыжий, боишься мин?

– Боюсь, – серьёзно кивнул Гаор. – Знаю, и сам ставил, и чужие снимал, а боюсь.

– То-то, – закончил тему Седой.

Зима с Гирей стали играть в чёт-нечет, мальцы шушукались у решётки, изредка хитро оглядываясь по сторонам – на покупку сговариваются, понял Гаор – наверху опять трепали про баб и жратву, где какой паёк дают. Ладно, Седой вроде отошёл, рискнуть что ли? Он искоса посмотрел на Седого. Тот засмеялся.

– Продолжение интервью?

– Хотелось бы.

Гаор забрался на нары с ногами и сел как утром напротив Седого.

– На этот раз что?

– Остальные имена.

– Их никого уже нет. Я последний из той команды. Давно последний.

– Тем более. Больше спросить мне будет не у кого, а до библиотеки не добраться.

– Ты всегда такой настырный?

– Когда надо.

– Эк забрало тебя, – покачал головой Седой. – Ладно, запоминай.

Запоминай, а не записывай. Играть незачем. Седой чётко и раздельно называл имена и фамилии, давая ему время шёпотом проговорить про себя каждую из услышанных. Гаора удивило обилие – чуть ли не половина имён – женщин, и, когда Седой закончил, он спросил:

– А это кто? Подруги?

– Нет, мы работали все вместе. Или, – глаза Седого насмешливо блеснули, – тоже думаешь, что женщине только рожать надо?

Гаор неуверенно пожал плечами.

– Да нет, не знаю. В редакции тоже женщины работали, но…

Седой кивнул.

– Это, конечно, отдельный разговор. Кстати, учти, здесь мать выше отца. И к старшей женщине лучше так и обращаться: мать. Понял?

Гаор кивнул и уточнил догадку.

– И сестра, так?

– К ровеснице, да. А так…

– Не рожала – девка, – вмешался, свесившись с верхних нар, Чеграш. – А как родила, то баба. С девкой как хочешь крути, а с бабой с оглядкой, это уж как она тебе позволит. У нас так было.

– А это везде так, – поддержал Чалый, – а к матери со всем уважением.

Гаор кивнул. Что ж, запомним и это. Конечно, это странно, непривычно, но Седой ему сказал, что теперь ему здесь «мы», и Устав надо блюсти, согласен – не согласен. В училище, да нет, ещё в посёлке, он узнал и запомнил, что дело женщины сберечь мужское семя и родить, а семя – мужская сила и только даётся женщине на сохранение и выращивание. А в училище заучивал на храмовых уроках древние заветы об этом же. Потому девочки не наследуют ни имени, ни родового достояния, им даже приданое только из нажитого полагается. Последняя жена отца держалась хозяйкой, командовала слугами, но всё равно главным над ними был даже не отец, а Таур. С ней просто не спорили. А мать Братца вообще была для всех никем. После Братца она родила ещё троих вроде девочек, но те так быстро исчезали из дома, что не то, что запомнить, имени узнать не успевал. Пришёл в увольнительную, в саду розовая коляска в цветочках, пришёл в другую – коляски нет. Да он и не интересовался этим. А, наверное, стоило: девочки-то эти ему же сёстры. Но обдумать новые для себя соображения он не успел: началась раздача вечернего пайка.

После пайка поверка, раздача одеял, и… опять здорово живёшь! Надзиратель перед самым отбоем привёл к ним в камеру молоденького, семнадцати нет, паренька, пухлогубого и смазливого, в аккуратной чистой рубашке и таких же брюках, со свёрнутым одеялом в руках. И даже не позвав Слона, надзиратель сам указал мальчишке на угол у решётки.

– Там ложись.

– Да, господин надзиратель, – улыбался и кланялся мальчишка, – как прикажете, господин надзиратель.

– Ложись и тихо. Старший, чтоб порядок был! Слышал?

Слон пробурчал что-то невнятное. Но надзиратель удовлетворённо сказал:

– То-то, – постучал угрожающе дубинкой по решётке и ушёл.

Мальчишка сел на пол, заискивающе улыбаясь смотрящим на него с нар. Лежавшие у стены встали и полезли на нары. Не поместившиеся легли под нарами.

– Подстилка надзирательская, – шепнул Зима Гаору.

– Понял, – так же шёпотом ответил Гаор.

– Старший, – вдруг позвал новенький, которому мальцы делали «слона», за что тот тут же получил новое прозвище «Хобот». – Слон, спишь?

– Ну? – после недолгого молчания откликнулся Слон.

– Я не понял, тута что, помойка никак? То новики, то голозадые, а теперь и это дерьмо.

– В самый раз для тебя, – тут же отозвался Гаор, сам удивившись на себя, но твёрдо зная, что отступать нельзя.

На нарах засмеялись, не над ним, а над Хоботом.

– Отбой! – донеслась команда надзирателя. – И чтоб ни-ни!

С его последним словом погас свет.

Наверху заскрипели нары, там, похоже, перебирались с места на место. Недолгая возня, и Хобот вместе со своим одеялом упал вниз.

– Под нары лезь, – сердито, но тихо сказал Чеграш, – или вон к стене ложись, а наших не замай!

Ворча и ругаясь шёпотом, Хобот полез под нары. Там не слишком радушно, но потеснились. Мальчишка у решётки завернулся в одеяло и затих.

Гаор заснул почти сразу, твердо решив ни во что не вмешиваться, да и с этим порядки везде одинаковы. Решит камера отметелить мальчишку, так и сделают, решит не мараться, значит, спим. Но тут опять подал голос Хобот и разбудил его.

– Эй, новик, – позвал он шёпотом, – Как тебя, Рыжий что ль? Ты на первичной сколько был?

Вопрос показался Гаору допустимым, и он ответил.

– Декаду.

– А здеся сколь?

Гаор прикинул в уме дни.

– Полдекады.

– Столько без бабы тяжело, – очень сочувственно сказал Хобот. – Ты б позабавился, а? А мы бы посмотрели. Голозадые, грят, любят это, до крайности.

Он ещё говорил, когда Седой и Зима одновременно ощутили, что место между ними опустело, настолько бесшумно сорвался с места Гаор.

Где лежит оскорбитель, Гаор по его голосу определил без труда. По-прежнему бесшумно он за ноги выдернул того из-под нар и навалился сверху, зажав «разведочным», очень болезненным, исключающим сопротивление захватом. Тот даже пискнуть не успел.

– Я с тобой сейчас позабавлюсь, падла, по край жизни у параши спать будешь, – пообещал ему прямо в ухо Гаор.

Огромная пятерня опустилась ему на шею и оторвала от противника. Запихнув ногой Хобота под нары, Слон одним ловким броском отправил Гаора на его место, и, сердито посапывая, вернулся к себе.

Тишина была полная, но постепенно сменилась обычным ночным шумом из храпа и сопения, и Гаор заснул уже окончательно, правда, успев удивиться силе Слона. И впрямь по делу прозвище получил.

10 декада 1 день

Утром, сразу после побудки, но перед поверкой, когда на нарах ещё зевали и почёсывались, надзиратель увёл мальчишку. Началась обычная утренняя толкотня у параши и раковины. Гаор, как и все, умылся, уже безбоязненно растерев по лицу пригоршню воды, и, проведя мокрыми ладонями по груди, завязал рубашку на животе. Остальные делали так, потому что большинство пуговиц отсутствовало, у него они все были целы, но он «соблюдал форму», да и узел помогал поддерживать брюки. Он сильно похудел за эти полторы декады, а ремня, разумеется, не было. У многих, как он заметил, штаны поддерживались продёрнутой резинкой или шнуром, а у него брюки на застёжке. Жалко, хороший был костюм. Купил на два «ветеранских» гонорара. Тот, что ему подарили на выпуск, стал после дембеля мал, так и висел в отцовском доме в шкафу. А странно: так ремень у него отобрали, а шнурки и резинки оставляют. Будто ими задушить нельзя. И ошейник не помешает. Ну, если этот опять к нему полезет…

После поверки и завтрака, Седой сказал ему, как обычно, смеясь только глазами.

– Ну, молоток, Рыжий, по полной программе прописался.

– Ага, – поддержал Бурнаш. – А скрутил ты его здорово. Где так научился?

– На фронте, – ответил Гаор, настороженно издали следя за Хоботом, который ощупывал себе помятые бока и ругался.

– А там кого скручивал? Чтоб не лезли?

– Нет, когда в разведку ходил, за «языком», там и приспособился.

– Это как? – сразу заинтересовались парни.

– Это чо ещё за хренотень?

Рассказать о разведке Гаор не успел.

К решётке подошёл надзиратель со списком и стал выкликать номера.

– Точно, торги, – сказал Седой, выходя к решётке.

Гаор с замирающим сердцем следил, как выходят и встают перед решёткой Чалый, Чеграш, Зима, Гиря, Бурнаш, Сивый… и тут вызвали его. Он сорвался с места и встал в общую шеренгу. А вдруг и дальше повезёт. Всё будет не один, даже если не с Седым и его бригадой, что с Бурнашом, что с Сивым он уживётся. За ним встали Лысок, Малец, второй малец, ещё двое. Ого, четырнадцать человек, полкамеры, два малых отделения, полвзвода.

– Выходи. Руки за спину, вперёд марш.

Мерное движение в общем строю, тамбур, он даже успел бросить быстрый боковой взгляд и увидеть на стене пульт, лестница, ещё одна, коридор. Пока их вели всех вместе, не разбили. Говорить в строю никому в голову не приходило, да Гаор сейчас и не нуждался ни в каких пояснениях. Куда б ни привели, пока не один, а вместе со всеми, не так страшно.

Просторная вытянутая в длину комната.

– Стой. Лицом к стене. Раздеться.

Как и остальные, он разделся догола и застыл, держа рубашку и брюки в руках.

– Передний, марш.

Гаор скосил глаза и тут же получил лёгкий, но достаточно ощутимый тычок дубинкой в ягодицу.

– Успеешь. Следующий, марш.

Как и остальные Гаор после каждой команды передвигался на шаг вдоль стены. Но вот и его очередь.

– Повернись. Марш.

Он повернулся и оказался перед двумя высокими коробками.

– Кидай.

В одной навалом рубашки, в другой штаны. Он выполнил приказ и шагнул вперёд, расставшись с последним из прошлой жизни. Сержант с зелёными петлицами сверил его номер со списком, оглядел, зачем-то подёргал его за волосы и буркнул.

– Прямо марш.

Всё тут же объяснилось. Оказывается, слева дальше подрезали слишком длинные волосы, а прямо стояли остальные. Бурнаша как раз стригли. Гаор шагнул прямо и присоединился к остальным. Стояли не шеренгой, а кучно, у небольшой глухой двери. Рядом опять две коробки. В одной он увидел небольшие бруски тёмно-жёлтого мыла, а в другой растрёпанные мотки пластиковых мочалок. Наконец, Бурнашу обкромсали волосы, чтоб спереди до бровей, а сзади до ошейника, бороду, чтоб не закрывала шею, и пнули.

– Пошёл, волосатик.

Бурнаш резво вскочил с маленького круглого табурета и присоединился к остальным.

– Всё? – спросил, протирая ножницы, стригший Бурнаша немолодой рядовой.

– Всё, – ответил приведший их надзиратель. – Запускай.

Рядовой подошёл к маленькому столику у стены и открыл дверку настенного пульта.

– Взяли по одному, живо, – скомандовал надзиратель. – В затылок, скоты.

Взяли мыло, мочалки, выстроились.

– Готово?

– Пошёл.

Рядовой пощёлкал тумблерами, и дверь отъехала в сторону.

– Вперёд, вонючки, – хохотнул надзиратель.

За дверью оказался душевой зал с десятью рожками, но не разгороженный на кабинки и зачем-то с выступом-скамейкой вдоль стены. Под потолком между трубами горели матово-белые шары ламп. Гаор с удивлением увидел, что сокамерники заметно нервничают. Лысок быстро бормотал что-то похожее на заклинания, побледнел, плотно сжав губы, Седой, испуганно дрожал Малец, сгрудились, прижались друг к другу Чалый, Чеграш, Зима и Гиря, часто как от бега дышал Бурнаш. Да что с ними? Но спросить Гаор не успел, что-то щёлкнуло, и из рожков полилась, быстро набирая силу, вода.

– Живё-ём! – торжествующе заорал Сивый.

С хохотом, шлепками и необидными пинками разобрались, где кто своё кладёт, кто на скамейке мылится, кто полощется, кто с кем душем и скамейкой меняется. Мылись яростно, оттирая, отскрёбывая себя.

Гаор, все эти дни старательно не думавший о душе и старавшийся не замечать влажной, пропитанной запахами пота и параши, духоты в камере, мылся с неизведанным до сих пор удовольствием, даже не замечая отсутствия обычных перегородок. Непривычно было мыть голову, ощущая пальцами волосы.

– Мыло с башки смой, – сказали рядом, – а то зудеть будет.

– Ага, спасибо, – поблагодарил Гаор.

Наконец он промыл голову так, что волосы заскрипели под пальцами, и открыл глаза. Нашёл взглядом Седого. Надо бы узнать напоследок. Гаор вышел из-под душа и прошлёпал к скамейке, где Седой сосредоточенно оттирал себе мочалкой ступни. Сел рядом.

– Ну? – спросил, не поворачивая головы, Седой.

– Чего все испугались?

– С чего взял? – с несвойственной ему угрюмостью спросил Седой.

– Заметил.

– А что кранов нет, тоже заметил? – по-прежнему угрюмо ответил вопросом Седой.

– Д-да, а что, как-то связано?

– Ещё как.

Седой, наконец, поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза.

– Всё включается с пульта, дверь закрывается герметично, надзиратель с нами не заходит. Всё понял?

– Ничего не понял, – честно ответил Гаор.

– Ну, так пойми и запомни. Когда запускают назначенных к утилизации, то вместо воды включают газ, из тех же рожков.

– Какой газ? – тупо спросил Гаор, не желая понимать услышанное.

– Дурак. Чему тебя только на химзащите в училище учили. Были уроки?

– Были.

– Ну, так вспомни. И иди, вон потри кого, если сам вымылся.

Гаор послушно отошёл, мучительно пытаясь не понять, ведь ему все очень доходчиво объяснили, а… а согласиться с этим. Конечно, утилизация это понятно что, но чтобы вот так…

– Кажин раз трясусь, – доверительно сказал ему мылившийся рядом Бурнаш, – тут ведь ежли что, кому ты мёртвый про свою категорию говорить будешь.

– Затрясёшься, – кивнул Гаор, задним числом не понимая, а ощущая этот страх перед неотвратимой, но прошедшей мимо смертью. Как вот повисела над тобой мина, когда не знаешь куда бежать, и упала, и ты в мёртвом пространстве остался. Уже встал, землю с себя стряхнул, и вот тут тебя смертный колотун начинает бить.

– Спину потри, – попросил Бурнаш.

– Давай, – согласился Гаор.

Он уже заметил, что взаимному натиранию спин с укладыванием по очереди на скамейку предавались все охотно и даже с явным удовольствием, так что ничего в этом зазорного, как понял Гаор, не было. Хотя в училище и в армии подобное если и практиковалось, то скрытно и расценивалось совершенно определённо, недаром все кабинки были раздельные. Блаженно покряхтев под его руками, Бурнаш приподнялся на локтях.

– Лады, давай ты теперь ложись.

– Давай, – согласился Гаор, укладываясь на скамейку всё же с некоторой опаской. – А ты и мохнатый! – вырвалось у него.

Он тут же пожалел о сказанном, но Бурнаш гордо ответил:

– А то! Мы исконные все такие. Потому и Бурнаш, бурнастый значит, – и утешил, – ничо, паря, ты ещё молодой, обрастёшь.

Это настолько противоречило всему усвоенному с детства, что Гаор промолчал, хотя и запомнил новое слово.

Он успел ещё раз намылиться целиком и обмыться под душем, когда под потолком оглушительно заверещал сигнал, и тут же резко отключилась вода.

– Эх, кончилась банька, – вздохнул Сивый, отжимая обеими руками воду из волос.

– Это ж рази банька, – откликнулся Бурнаш, – так, баловство одно.

– Всё, – встал Седой, – пошли.

Расхватали со скамьи мочалки и обмылки и встали опять в затылок, но уже к другой двери, напротив той, через которую впускали. Она медленно отъехала в сторону, и они друг за другом вышли в новый зал. Где у стены стояли уже четыре коробки, а у противоположной двери, поигрывая дубинкой, их ждал надзиратель.

Подражая остальным, Гаор бросил в одну коробку мыло, в другую мочалку, взял из третьей застиранное, но достаточно чистое и большое полотенце и стал вытираться.

– С башки начни, – посоветовал ему, пряча лицо в полотенце, Зима, – чтоб на вытертое не стекало. И волосы раздвинь, чтоб клеймо видели.

Гаор молча, понимая, что надзиратель разговоры не одобряет, кивнул. Вытерев голову и расправив надо лбом волосы, он, как говорила ему врач, приподнял себе ошейник, вытер насухо основание шеи и опустил ошейник. Двигался тот намного легче. И стал вытираться дальше, по-прежнему наблюдая за остальными. Они старослужащие, а он новобранец.

Вытершись, использованные полотенца сбрасывали обратно в ту же коробку и брали из четвёртой, стоявшей чуть поодаль, другое полотенце, заметно меньшее и белое. Его повязывали вокруг поясницы, стягивая узел на лобке.

– Узел простой делай, – тихо сказал Чеграш, – чтоб, если прикажут, заголиться по-быстрому.

Внутренне содрогаясь от предстоящего унижения, Гаор завязал полотенце, чтоб, как у остальных, ягодицы оставались открытыми, а свисающие концы спереди только-только прикрывали гениталии.

Странно, но надзиратель не торопил их. И только когда они уже все были готовы, дубинкой показал им, чтоб они встали перед ним в шеренгу, оглядел их и, ткнув дубинкой, заставил Мальца перевязать полотенце, чтоб концы слишком не свисали. И открыл перед ними дверь.

– Выходи.

Конвейер – снова подумал Гаор. В следующей комнате опять сверяли номера и привязывали им к ошейникам небольшие номерки на шнурках.

– Твой сто тридцать второй. Понял?

– Да, господин, – ответил Гаор, переходя к указанной стене.

Вот выдали всем.

– Все?

– Все.

– Ведите.

– Пошёл.

Ещё одна комната. Ну и анфилада! Какая же это машина! Это что ж, рабство настолько выгодно, что соорудили такую систему? Гаор старался думать сейчас о чём угодно, лишь бы не о том, что вот-вот его, практически голого, выставят на чужие глаза и продадут как вещь. Кому-то нужную, чем-то полезную, возможно дорогую, но вещь. Да, были в его жизни и осмотры, и разводы по частям, когда они – новобранцы, хоть и аттестованные, стояли в строю, а майоры и полковники ходили вдоль шеренг, приглядываясь и отбирая себе пополнение. Но там даже вопросы задавались, а здесь его вряд ли о чём будут спрашивать.

Здесь их ненадолго оставили одних. Строй сразу смешался. Торопливо, напоследок, о чём-то сговаривались, чего-то желали. Гаор пробился к Седому.

– Держись, парень, – тихо сказал Седой. – Помни, ничего вечного нет. И это не самое страшное.

Гаор успел кивнуть и вытолкнуть через сведённое судорогой горло.

– Спасибо, за всё.

– Сочтёмся, – отмахнулся Седой.

Гаор сразу вспомнил, обрывок какого это изречения: «…у Огня угольками…», и прикусил губу, чтобы не закричать в голос, бессмысленно и дико ругаясь, как тогда в Чёрном Ущелье, когда он держал на руках истекающего кровью новобранца. Тому раздробило ноги, он наложил жгуты, но была ещё рана в живот, и мальчишка, цепляясь за него, шептал: «Сержант, говорили, умирать не больно. Мне больно, значит, я не умираю, да? Сержант…». А сверху сыпалась каменная крошка от развороченного укрытия.

– Готово?

В комнату порывисто вошёл молодой и румяный лейтенант с зелёными петлицами и списком в руке.

– Так, становись. Кого вызову, проходит.

Они выстроились вдоль стены.

– Сто двадцать, сто двадцать один, сто двадцать два, сто двадцать три, сто двадцать четыре. Пошёл.

Седой, Чалый, Чеграш, Зима, Гиря вышли в указанную дверь.

Его номер сто тридцать второй, он может ждать. Но очередь двигалась быстро.

– Сто тридцать два.

Гаор шагнул вперёд.

– Пошёл, – бросил, не глядя на него, лейтенант.

Следующий зал заметно длиннее, с паркетным полом и тоже двумя дверями. Одна, через которую впустили его, а другая в дальнем торце. Вдоль стены по периметру невысокий, высотой в ладонь (24 см.), не больше, помост достаточной ширины, чтобы можно было стоять, не касаясь стены. Помост обтянут серым, чуть шершавым материалом и, встав на указанное ему надзирателем место, Гаор почувствовал, как согреваются ступни.

– Руки за спину, – сказал ему надзиратель и отошёл, чтобы поставить Лыска.

Руки за спину, это «вольно». Такую стойку Гаор мог держать долго и потому стал оглядываться.

Помост был рассчитан на, по крайней мере, полусотню… экспонатов. Расставляли их, сообразуясь с какими-то списками. И Седой с бригадой оказались далеко, но на другой стороне, так что он их видел. Приводили и ставили ещё и ещё, этих он уже никого не знает, видно, из других камер. Рядом с ним поставили мужчину, черноволосого, с густой бородой и усами, которые топорщились щёткой и потому не закрывали ни шею, ни губы. А слева оказался Малец из их камеры, озиравшийся с таким же любопытством. Наконец помост заполнился, у дальней двери поставили столик со стопкой каких-то вроде книжечек. Зазвенел звонок, и дальняя дверь открылась. Вошли покупатели.

Хорошо одетые, все в штатском, солидные мужчины, многие, как сразу заметил Гаор, знали друг друга. Они, не спеша, вежливо пропуская собеседника вперёд, входили, брали книжечки – каталог аукциона, догадался Гаор, вспомнив виденное на аукционе трофеев – и так же не спеша прохаживались вдоль помоста, разглядывая выставленный товар, делая пометки в каталогах. Иногда им хотелось что-то уточнить, и они приказывали показать мускулы, снять полотенце, повернуться спиной. Мимо Гаора уже прошло несколько таких, оглядели, пометили в каталогах, но приказаний не последовало. Один долго и внимательно рассматривал покрасневшего Мальца, чиркнул в каталоге и отошёл. Малец перевёл дыхание.

– Тряпку убери.

Гаор вздрогнул, не сразу поняв, что это ему. Перед ним стоял не старый, чуть старше сорока лет, мужчина в штатском, но с орденскими ленточками на пиджаке. Его чёрные глаза оглядывали Гаора с холодным интересом. Прикусив губу, Гаор распустил узел, зажав полотенце в опущенной вдоль тела левой руке.

– Повернись.

Он повернулся спиной.

– Обратно. Можешь прикрыться.

Завязывая полотенце, Гаор почувствовал, что руки у него дрожат, а щекам горячо от прилившей к ним крови.

Покупатели то и дело заслоняли от него Седого, но иногда в просветы между тёмными дорогими костюмами и гладко выбритыми головами ему удавалось увидеть высоко поднятую голову Седого, светлую шевелюру Чалого, Чеграша он уже видел хуже, а к Зиме и Гире надо поворачивать голову, что, как он понимает, запрещено. И подражая Седому, Гаор так же высоко держал голову и смотрел не на проходивших перед ним, а над ними.

Раздался тихий мелодичный звон, и перед ним остановилась женщина. В женских костюмах Гаор разбирался весьма приблизительно, но, что накидка-пелерина из белого с серебристым блеском меха безумно дорогая, догадаться нетрудно. Обилие украшений, вылощенный адъютант сзади. Понятно, генеральская жена, высокопоставленная шлюха. Гаор поглядел на адъютанта и похолодел. Его он знает. Встречались как-то в баре кадрового отдела Военного Ведомства. Он забежал выпить кофе, а бар общедоступный, было людно, и этот старлей подсел к нему. Разговорились. Тот, оказывается, читал его в «Ветеране» и тоже был на Малом Поле. Они выпили пива и немного со вкусом пообсуждали, как надо было бы поставить седьмую батарею. Приятно поговорили. И вот… Генеральша плотоядно облизывала губы, разглядывая его и стоявшего рядом черноволосого, явно сравнивая их. Адъютант откровенно скучал и явно не узнавал Гаора. Хотя бы потому, что не разглядывал. Наконец отошли.

В общем шуме негромких разговоров и шарканья ног отдельные слова не различались. Только когда проходили вплотную, можно было что-то разобрать, какие-то обрывки фраз, но Гаор слышал, не понимая.

– Повернись.

Это опять ему. Он бездумно выполнил приказание.

– Обратно. Покажи мускулы.

Гаор, как когда-то на занятиях, свёл вперёд плечи и напряг мышцы.

Покупатель чиркнул в каталоге и отошёл.

Сволочи, когда-нибудь это кончится?! У него уже начинала кружиться голова, снова звенело в ушах, только не хватает потерять сознание. Здесь не камера, отлежаться не дадут.

Зазвенел звонок, и покупатели потянулись к выходу. Гаор перевёл дыхание, чувствуя, как по спине ползёт струйка пота.

Когда зал опустел, надзиратели разрешили им сойти с помоста и перегнали в другую, уже маленькую комнату. Здесь, хотя у двери стоял надзиратель, но можно было немного размяться и даже поговорить, но тихо и незаметно.

– Хорошо держался, молодец, – бросил ему Седой.

– Гомиков седни не было, повезло, – сказал парень, темноволосый, но со светлым пухом на щеках.

– Ща ты их в зале увидишь, – ответил стоявший рядом с Гаором черноволосый. – Новик?

Гаор понял, что это ему, и кивнул.

– Привыкнешь, – сказал черноволосый.

Треугольник должника у него на лбу был обведён кружком – знаком законченной выплаты.

– Что за клеймо? – спросил Гаора ещё кто-то. – Не видел такого.

– Бастард, – уже привычно ответил Гаор. – Продан отцом за долги наследника.

– Скажи, как бывает, – мимоходом посочувствовали ему.

Надзиратель не мешал перешёптываться и переходить с места на место, молча поигрывая дубинкой у двери, за которой слышался шум рассаживающихся людей.

Вошёл быстрым уверенным шагом высокий гладковыбритый мужчина с каталогом и небольшим молотком в руках. Полосатый галстук-бабочка, к лацкану пиджака приколот цветок. Аукционист. Быстро и весело оглядел их.

– Заждались? Сейчас пристроим вас. Повязки поправить, на помосте стоять смирно, на шлюх в зале не пялиться, пасть не разевать, выполнять все команды. Поняли?

Они нестройно ответили.

– Да, господин.

– Отлично. Будьте паиньками, и полопаете от пуза. Вам всё полезно, что в рот залезло!

Рассмеялся над собственным остроумием и убежал за дверь.

– Остряк, – покачал головой Седой и посмотрел на Гаора. – Держись, трепотню его не слушай, смотри как в зале, над головами, тогда не сорвёшься.

Гаор кивнул.

– Начинаем нашу распродажу! – донеслось из-за двери. – Высокородные и глубокоуважаемые, мы предлагаем вам сегодня товар экстра, люкс товар, такого ещё не было! Готовьте ваши гемы, монеты и купюры, о-го-го, я прямо вижу, как вы будете драться за право выложить их! И наш товар стоит ваших гемов!

Мелодичный звон от удара молотком в гонг.

– Лот первый! Бригада люкс! Номера по каталогу сто двадцать, сто двадцать один, сто двадцать два…

Надзиратель взмахнул дубинкой. Седой быстро обнял, прижал к себе Гаора, взъерошил ему волосы на затылке и оттолкнул.

– Пошли, парни, – весело скомандовал он, проходя к двери.

Гаор поднёс ко рту кулак и впился в него зубами, чтобы не закричать, глядя на закрывающуюся за Седым и его бригадой дверь. На этот раз её закрыли плотно.

Он не знал, сколько прошло времени, когда из-за двери донёсся удар гонга и надзиратель приоткрыл дверь.

– Лот второй! О-го-го, какой экземплярчик! Номер по каталогу…

Ушёл Бурнаш.

Гаор смог перевести дыхание и отпустить кулак, на котором чётко отпечатались его зубы.

– Разгладь, – шепнул кто-то, – а то заметят.

Гаор, не поглядев на сказавшего, стал разминать, растирать кисть, не отрывая глаз от двери. Но, видно, проданных уводили в другую сторону, и ужас от того, что он больше никогда не увидит Седого, с новой силой обрушился на него. Он словно ослеп и оглох, занятый только одним, не упасть, удержаться на ногах…

– …Номер сто тридцать два!.. – прозвучало в звенящей пустоте, и Гаор, машинально переставляя ноги, пошёл к двери.

Странно, но он вошёл в зал и встал на небольшой, но такой же, как в смотровом зале, помост рядом с кафедрой аукциониста, не пошатнувшись и даже нормально дыша.

– Редкостный экземпляр! – радостно орал аукционист. – Непорочный в смысле непоротый! Убедитесь сами, – и ему вполголоса: – повернись, скотина.

Так вот для чего задницу открывают – сообразил, выполняя приказание, Гаор. Следы порок смотрят.

– Обратно, – скомандовал ему аукционист.

Гаор повернулся лицом к залу, и, хотя помнил совет Седого смотреть поверх голов, любопытство пересилило. И тут же пожалел об этом. Потому что в первом ряду сидели два выбритых до блеска хихикающих старика с такими характерными физиономиями, что у него зачесались кулаки. Любители мальчиков. Когда на ветеранских гулянках им попадались на пути такие, то они отводили душу по полной программе.

– Мил, весьма мил, – хихикал один, упоённо разглядывая в дамский бинокль, хотя расстояние между ним и помостом не превышало трёх шагов (288 см.), низ живота Гаора. – И не очень волосат.

– Слишком массивен, – жеманно возразил другой, – я предпочитаю поизящнее.

– Бастард-полукровка, – орал аукционист. – Между прочим, так, пустячок, образованный. Общевойсковое училище, солдатское отделение, полный курс. Вы только подумайте, если вам понадобится застукать свою любовницу на горячем, парень организует вам настоящую военную операцию. О-го-го! Да он фронтовик! И даже старший сержант! Такого у нас ещё не было! Вставит мину куда угодно!

Гаор заставил себя поднять глаза и вдруг натолкнулся на взгляд адъютанта за спиной генеральши. И по тому, как тот, вздрогнув, отвёл глаза, Гаор понял: его узнали! И уже не отчаяние, а бешенство, стало захлёстывать его. «Что? – мысленно кричал Гаор, глядя на отвернувшегося адъютанта – Не хочешь смотреть? Смотри! Ты сын, а я бастард, поэтому ты офицер, а я старший сержант. Ты там, а я здесь!»

– Начальная цена тысяча! – гаркнул аукционист.

– Тысяча сто, – хихикнул старик в первом ряду.

Гаор на миг с ненавистью посмотрел на него и заставил себя поднять голову.

– Тысяча двести, – откликнулись из задних рядов.

– Да вы что?! – изумился аукционист. – За такое и столько?! Это ж вам не дикарь из дальнего посёлка. Водит машину, разбирается в любой технике, доступной, – аукционист хихикнул, – пониманию сержанта. И даже, – он похабно подмигнул залу, – не очень волосатый.

– Тысяча пятьсот…

– Две тысячи…

– Это мне начинает нравиться, – подбодрил зал аукционист. – Он же и на расплод годится. Вы только подумайте, какое рыжее потомство он даст! Да такие детёныши влёт уйдут!

– Так, когда они ещё будут? – задумчиво спросили из зала.

– А это когда на случку отправите, – парировал аукционист. – Да хоть сегодня вечером. У сержанта оружие всегда при себе!

Он залился жеребячьим хохотом, успев шепнуть Гаору.

– Тряпку сними.

Стиснув зубы, Гаор выполнил приказание.

Старички в первом ряду упоённо захихикали. Генеральша томно вздохнула, колыхнув грудью и зазвенев драгоценностями.

– Пусть так и стоит, – попросил один из стариков. – Ну, пожалуйста, это так волнующе.

Аукционист покачал головой.

– Я не решаюсь подвергать вашу нравственность такому испытанию.

Теперь захохотали и в зале.

– Но я не вижу, что его оружие готово к бою, – заявил второй старик.

– Оно просто не видит мишени, достойной своего калибра, – быстро ответил аукционист.

Теперь хохотали так, что Гаор, несмотря на своё положение, с трудом удержался от улыбки. Хорошо сказано, аггел вас всех трахни! Аукционист горделиво раскланялся и бросил ему.

– Прикройся.

Онемевшими от напряжения пальцами Гаор завязал полотенце.

– Не правда ли, уникум! Уникум дорого стоит. Парень уникален во всём!

– А в чём конкретнее? – поинтересовался тот же голос, что спрашивал про приплод, – а, впрочем,… две пятьсот.

– Три, – откликнулись из другого конца зала.

Возникла пауза, в которую немедленно вклинился аукционист.

– Вы спрашивали, чем он уникален? Отвечаю! Всем! От происхождения до причины обращения!

Вытянув вбок руку, он ловко ухватил Гаора за волосы, открывая ему лоб.

– Смотрите же! Кто-нибудь видел такой знак?! Бастард продан отцом за долги наследника рода! О благословенные времена легенд, когда, спасая род, отцы жертвовали сыновьями! Ожившая древность в вашем доме! Ощутите себя властителем древних времён. Вы владелец раба лучших кровей!

– А точнее? – требовательно спросил кто-то.

Аукционист отпустил его волосы.

Ну-ка – стало интересно Гаору – хватит ли трепачу смелости прилюдно произнести то, что написано в его карте, а значит, и в каталоге. Он даже перестал злиться на этого остряка. Здесь-то как тот вывернется?

Аукционист если колебался, то не дольше половины мига.

– Ну, кто, кроме известного своим мужеством отважного генерала, кто, кроме блюстителя традиций и офицерской чести, генерала спецвойск Яржанга Юрденала, мог совершить такое?!

И тут впервые Гаор подумал, что этот торг – не его позор, а отца: с такими интонациями аукционист громоздил восхваления, а в зале слушали их, откровенно смеясь.

– Три пятьсот, – одобрили старания аукциониста.

– Четыре.

– Разумно, – одобрил аукционист, – но вы посмотрите на его мускулы, – и опять ему, – покажи.

Гаор послушно принял нужную позу.

– Четыре пятьсот, – откликнулись из зала.

Определить, выделить из массы называвших цены, Гаор никого не мог. Он опять чувствовал приближение обморока от перенапряжения. Последние контузии и Чёрное Ущелье так ему добавили к Валсским, что подолгу держать стойку он теперь мог только спокойно, а не психуя. Потому и сразу согласился на дембель, хотя контракт предлагали ему тогда не самый плохой. Он стал думать об этом, чтоб совсем не замечать зала, и даже случайно не встретиться опять взглядом с адъютантом.

Ему разрешили расслабиться, и он перевёл дыхание. Аггелов вам всем в глотки, когда же это кончится, решали бы уже. Аукционист опять отмочил что-то такое, что зал с упоением захохотал.

– Пять тысяч, – заявивший еле говорил от смеха.

– Первоклассный балаган, – одобрил ещё кто-то.

– Согласен, – вступил сочный бас уверенного в себе и своих правах человека. – Но у меня больше нет времени. Семь тысяч, и закончим.

Наступила тишина. И в этой тишине аукционист, мгновенно понявший, что нового повышения цены не будет, приступил к последней процедуре.

– Семь тысяч, раз! Кто больше? Семь тысяч, два! Кто больше? Семь тысяч, три! Продано!!!

И короткий властный жест приказал Гаору сойти с помоста и пойти к небольшой малозаметной двери за кафедрой аукциониста. Разглядеть купившего он не успел.

В небольшой комнате Гаор по команде надзирателя сбросил в ящик полотенце. Теперь-то дадут одежду? Нет, новая дверь. Опять комната без окон, у дальней двери стоит надзиратель, а вдоль стен на корточках или прямо на полу сидят голые рабы. Гаор с радостью увидел знакомую бороду Бурнаша и быстро, пока надзиратель не указал ему другое место, подошёл и сел рядом. Бурнаш покосился на него и ухмыльнулся.

– За сколь продали? – спросил он шёпотом.

– За семь тысяч, – так же шёпотом ответил Гаор.

– Ну, теперя поживёшь, – хмыкнул Бурнаш и пояснил: – Пока цену свою не оправдаешь, хозяин тебя поберегёт. А меня за три с половиной. Тебя кому продали?

– Не разглядел.

– По первости всегда так, – кивнул Бурнаш.

Надзиратель перешёптываться не мешал. И Гаор рискнул продолжить разговор.

– Чего ждём?

– А пока хозяин бумаги все сделает, с кассой рассчитается, одёжу тебе оплатит. А мой, видно, ещё кого покупать собрался. Хорошо бы бабу. Так, пока до места везут, и сговориться можно по-быстрому, – Бурнаш подмигнул. – Не боись, паря, у первой категории торги последними не бывают. Ишшо встретимся.

Иногда открывалась дверь, и выкликали номер. Надзиратель взмахивал дубинкой и вызванный уходил.

– Седого куда, не знаешь? – с замирающим сердцем спросил Гаор.

Бурнаш мотнул бородой.

– Их сразу увезли. Они, грят, только и были тута, что сесть не успели. Думаю, не пропадут. За них, грят, чуть не полусотню отвалили. Умственность, она, знашь, сколь стоит. Вона тебя за сколь, а меня…

– Тоже не хило, – хмыкнул Гаор. – У меня за год такой зарплаты не было.

– Может и так, – кивнул, принимая утешение, Бурнаш.

– Сто тридцать второй, – сказали от двери.

Гаор встал, успев получить от Бурнаша незаметный со стороны и явно дружеский пинок пониже спины, и пошёл к двери. Надзиратель проверил его номерок и выпустил.

Эта комната была перегорожена барьером-прилавком, и по ту его сторону стоял тот самый, с орденскими ленточками, который смотрел его на общем помосте и велел снять повязку. Гаор понял, что это и есть его хозяин, и похолодел. Что же его ожидает?

Лейтенант с зелёными петлицами, сверил его номерок и снял с ошейника, отбросив в стоявшую на прилавке коробку, затем, ловко повернув на нём ошейник, проверил номер, клеймо и удовлетворённо кивнул.

– Этот?

Мужчина нетерпеливо кивнул.

– Полный комплект, – приказал лейтенант и оглядел его. – Размер третий.

Только тут Гаор заметил вдоль стены с этой стороны прилавка стеллаж с разложенной стопками одеждой. Раб в оранжевом с зелёным комбинезоне быстро отбирал и бросал к его ногам рубашку, штаны, ботинки, носки, майку, трусы… последней шлёпнулась куртка из непромокаемой ткани с капюшоном.

– Одевайся, – приказал лейтенант, – живее, не копайся.

Гаор одевался быстро, как по тревоге, так хотелось поскорее прикрыть тело. И потому, что начал мёрзнуть, и чтобы уйти от пережитого унижения.

– Я оплатил полный комплект, – сказал мужчина.

– Разумеется, – ответил лейтенант и ловко влепил рабу пощёчину.

Тот быстро и явно бездумно пробормотал извинение, и к ногам Гаора упала шапка с козырьком – каскетка строительных войск без кокарды. Он поднял её и надел, машинально проверив ребром ладони середину козырька. Мужчина усмехнулся. Лейтенант откинул крышку, образовав проход.

– Получите и распишитесь.

Когда Гаор вышел, мужчина подошёл к прилавку и расписался в подставленной ему лейтенантом ведомости.

– Благодарю.

– Пожалуйста, – улыбнулся лейтенант. – Заходите ещё. Вы наш постоянный клиент.

– Тогда мне положена скидка, – усмехнулся мужчина, пряча ручку. – До свиданья. Иди за мной, – бросил он Гаору, быстро выходя из комнаты.

Приказа «руки за спину» не было, и Гаор пошёл следом «по-уставному», заняв положение на полшага (48 см.) слева и шаг (96 см.) сзади. Мелькнувшей на лице мужчины удовлетворённой усмешки он не видел.

Людный коридор, небольшая в десять ступенек лестница, надзиратель предупредительно распахивает перед ними дверь. Вернее, открыл он её перед идущим впереди хозяином, но Гаор, прибавив шаг, успел выйти вплотную.

Это был двор, а может, автомобильная стоянка. Гаор не успевал ничего разобрать, спеша за быстро идущим между машин хозяином. Но впервые за почти две декады над ним не потолок, а небо, и идёт мелкий холодный дождь, и на лице влажный ветер…

До нужной машины дошли до обидного быстро. Тёмно-синяя, отливающая металлическим блеском, легковая машина была пуста. Брови мужчины приподнялись в угрожающем удивлении, и Гаор невольно пожалел отлучившегося некстати шофёра: с таким хозяином это рискованно. В чём немедленно сам убедился.

– Стой здесь, – властно бросил он Гаору, собираясь отойти.

– Да, господин, – ответил Гаор.

И тут же получил хлёсткую пощёчину, от которой сразу начала опухать щека.

– Я хозяин, – очень спокойно, даже равнодушно сказал мужчина. – Повтори.

– Да, хозяин, – повторил Гаор.

Хозяин удовлетворённо кивнул и нетерпеливым щелчком пальцев подозвал бегавшего среди машин мальчишку-разносчика, тем же нетерпеливо властным движением, бросив тому монетку, купил булку с вложенной туда сосиской и, не глядя, сунул её Гаору.

– Ешь.

– Спасибо, хозяин.

Положенная благодарность прозвучала уже в удаляющуюся спину и очень невнятно, так как Гаор сразу впился зубами в булку. Но хозяин не вернулся, чтобы влепить новокупленному рабу ещё одну оплеуху. Мальчишка стоял и смотрел, как он перемалывает булку.

– У-у, морда дикарская, – наконец высказался мальчишка, – ещё булки жрёшь.

Гаор запихнул в рот последний кусок и сверху вниз посмотрел на мальчишку. Тот хоть и был свободным, а значит, господином, но связываться с таким рослым рабом не стал, побежав со своим товаром дальше.

Об этих сосисках, что они непонятно из чего, то ли кошатины, то ли собачатины, Гаор слышал и раньше, булка была плохо пропечена и по вкусу напоминала нечто между полузастывшим цементом и ватой, но сейчас это была просто еда, потому что память об утреннем пайке успела выветриться. Дожевав и проглотив последний кусок, Гаор осторожно прислонился к машине. Пока всё шло по описанным ему правилам. Хозяин проявил свою власть, влепив ему по морде, и милость, дав еду. Хорошо бы демонстрация хозяйской власти на этом закончилась, вроде, он показал достаточное послушание. Но мысли вспыхивали отдельными обрывками, думать ни о чём не хотелось. Он просто стоял, дышал мокрым воздухом и отдыхал. Минута бездумной передышки. Всё кончено, ничего не изменить. Конечно, куртка слишком лёгкая для такой погоды, но мёрзнуть он ещё не начал, в животе тяжесть от съеденного, он потерял всех, к кому успел привязаться, впереди неизвестность, но ему с этим ничего не поделать. Всё неотвратимо. И необратимо…

– А ты, образина, что здесь делаешь?

Рядом как из пустоты возник молодой парень в шофёрской куртке, и Гаор, не успев не то что подумать, а посмотреть на собеседника, ответил так, как ответил бы раньше, накануне того утра.

– Велели стоять, я и стою.

И тут же получил оплеуху.

– Ты как с господином разговариваешь, падаль?!

Гаор с невольным удивлением посмотрел на него, только тут сообразил, что шофер свободный, но сказать ничего не успел, потому что его ударили вторично. И так крепко, что у него слетела шапка. Нагнуться за ней, это подставить под удар шею – любимый строевиками фокус при «вразумлении» новобранцев. Поэтому он остался стоять прямо.

– Как надо сказать, чучело?!

– Хозяин велел мне стоять здесь, господин, – ответил Гаор.

Но этот ответ почему-то не удовлетворил разошедшегося шофёра, и Гаора ударили снова.

– Что происходит? – прекратил избиение незаметно подошедший хозяин.

Но его гнев был вызван совсем другим.

– Почему я жду машину, а не машина меня?

Шофёр залепетал что-то маловразумительное, и Гаор с невольным и, видимо, плохо скрытым злорадством приготовился слушать, как паскудника поставят на место. Но хозяин ограничился тем, что властным жестом велел шофёру замолчать, а ему подобрать шапку, и распорядился.

– Едем на основной комплекс.

Шофёр кинулся открывать и заводить машину. Гаору велели лечь в багажник, правда, достаточно вместительный, захлопнули над ним крышку, хлопнули передняя и задняя дверцы, и его повезли.

– Моих рабов бьют только по моему приказу, или я делаю это сам, запомни.

Этой фразы хозяина Гаор не слышал, как и извинений шофёра. Его везли, а в заднее окошко над головой можно было видеть серое, затянутое тучами небо. Основной комплекс… что это? Где это? Что там его заставят делать? Или сделают с ним? И рядом никого, кто бы помог, подсказал, чтобы больше не вляпываться вот так по-глупому. Иногда в окошке проплывали нависающие над машиной продолговатые шары уличных фонарей или голые ветви деревьев. За эти почти две декады осень стала предзимьем. Ну да, последняя декада уже. Или ещё девятая? Аггел, вроде в зале предпродажного осмотра был на стене календарь. Но не посмотрел. Ну и хрен аггеловый с датой. Не всё ли ему равно где, а, значит, и когда. И темнеет уже, значит, вечер? Небо, небо, фонари, небо… Остановились, снова поехали, остановились, поехали, светофоры или ещё что… солдату, в общем, тоже всё равно, куда его везут, лишь бы выдавали паёк и не бомбили по дороге. Да-а, хорошо, что хоть этого точно не будет: а то если что, багажник не кузов, быстро в кювет не сиганёшь, так и сгоришь вместе с машиной. Видел он… что бывало с теми, кто не успевал. Но долго как везут, за город, что ли?


Аргат

Торговый Центр Сторрама

Осень, 10 декада, 1 день

Наконец остановились уже прочно, и он через пол почувствовал, как выключили мотор. Щёлкнул, открываясь, багажник.

– Выходи.

Гаор вылез из багажника и с трудом – так затекли мышцы – выпрямился. Машина стояла на широком бетонном пандусе перед приземистым и тоже серым зданием без окон, но с рядом приоткрытых или распахнутых дверей. И было почему-то безлюдно. Только он сам, нетерпеливо озирающийся хозяин и замерший у своей дверцы в ожидании приказаний шофёр.

Гаор осторожно, опасаясь нарваться на новую оплеуху, посмотрел по сторонам. Пандусы, развязки, лестницы с зачем-то проложенными поверх ступеней узкими рельсами, какие-то серые коробки и купола. Это был явно задний, рабочий двор, но чего? Завод? Исследовательский центр? Сразу, от одной мысли страхом свело внутренности, но Гаор постарался задавить этот страх. Всё же его покупали как первую категорию, и вряд ли, заплатив семь тысяч, его положат на операционный стол вместо кролика или кошки, или на ком ещё опыты ставят? На обезьянах? Но те, он слышал, очень дорогие, с Заморских территорий привозят, так что… И тут он заметил вдалеке уже еле различимую в наступающей темноте вывеску – большой круг на высоком тонком столбе. Разобрать изображение он не мог, но как раз включили освещение, и вывеска засияла, переливаясь семью цветами радуги, закрученной в лихую спираль. Гаор сразу и удивился, и обрадовался: Сторрам! Знаменитый умопомрачительный торговый комплекс Сторрама. А это что же, его хозяин и есть сам Сторрам? Ну, такой мог отвалить за раба семь тысяч, и если правда, что он слышал о нём, то эти тысячи придется отработать под ноль, с него выжмут всю стоимость и ещё немного. Как ему говорили? Сторрам любит спускать семь шкур, но, чтобы при этом его ещё за это благодарили и просили повторить процедуру.

– Поездка была удачной?

Гаор вздрогнул и обернулся.

Но благообразный мужчина в хорошем деловом костюме говорил не с ним, а со Сторрамом.

– Да, Гархем, но я спешу. Отведите его в рабский комплекс, работать он будет на пятом складе.

– Там старый кладовщик.

– Да, поэтому я купил его. Он грамотный и разбирается в технике. Займитесь им сами.

– Разумеется, полковник.

– Я буду завтра с утра.

Гархем склонил голову в поклоне, напомнившем Гаору Таура, Сторрам сел в машину, и та, взревев мотором, прямо прыгнула с места вниз по пандусу.

Обдумать услышанное и, прежде всего то, что Сторрам – полковник, Гаор не успел. События всё время опережали его, или он просто стал медленнее соображать после всех передряг, но вдруг он обнаружил, что Гархем очень внимательно и не слишком благожелательно рассматривает его. Гархем молчал. Молчал и Гаор по усвоенной ещё при Сержанте привычке: не лезь на смерть, пока не позовут.

Гархем медленно, будто нехотя поднял руку и ударил его по лицу. Ладонь была мягкая, но умелая, и удар получился болезненный.

– Как стоишь? – спросил Гархем и повторил удар.

Не понимая, чего от него хотят, Гаор решил встать по стойке «смирно», но это не понравилось, и его ударили опять.

– Шапку сними, – удар.

Гаор сдёрнул с головы шапку и застыл в стойке, держа шапку за козырёк в левой плотно опущенной вдоль тела руке.

– Воротник расстегни, – удар.

Правой рукой Гаор приспустил молнию на куртке, расстегнул воротник рубашки и снова вытянулся.

– Ошейник всегда должен быть виден. Передо мной стоять без шапки. Когда зовут, подбегать сразу. Приказы выполнять сразу.

Гархем говорил тихим и как бы скучающим голосом, как сам с собой, но каждую фразу подкреплял пощёчиной. Гаор из последних сил старался не жмуриться и не отворачиваться от ударов.

– Ты понял?

– Да, господин, – ответил Гаор онемевшими от ударов губами.

Так долго подряд его ещё никогда не били. Обычно он понимал и подстраивался сразу, и всё кончалось на первой, редко второй оплеухе. Но это какой-то псих. Похоже, ему просто нравится бить, и как ни отвечай, схлопочешь.

Новый удар.

– Господин управляющий. Повтори.

– Да, господин управляющий.

– Иди за мной.

И хотя Гархем шёл впереди и не мог его видеть, Гаор не рискнул надеть шапку. А дождь усилился, и он чувствовал, как по намокшим волосам стекает за воротник вода.

Его провели мимо ряда дверей и ворот, и, наконец, Гархем остановился. Так резко, что Гаор еле успел сдержать шаг и не налететь на него. Но Гархем всё же обернулся и ударил его.

Гархем нажал кнопку звонка. В двери открылось окошечко, раздалось приглушенное.

– Сей миг, начальник.

Дверь открылась, и они вошли в ярко освещённый и достаточно большой тамбур. Привратник, без ошейника, но державшийся очень приниженно, захлопотал, стряхивая специальным веничком капли воды с плеч и спины Гархема, а охранник в полевой форме без знаков различия, но с автоматом и подвешенной к поясу дубинкой доложил.

– Всё в порядке, обед у них.

– Хорошо, – кивнул Гархем. – Где дежурный?

– Уже идёт.

В тамбур вбежал второй, тоже в форме, но с эмблемой Сторрама вместо кокарды и тоже с автоматом и дубинкой.

– Отведи новокупленного и сдай Старшему.

Гархем говорил, совершенно не командуя, а как бы сам с собой, но оба – охранник и, как догадался Гаор, надзиратель – стояли по стойке «смирно» и тянулись очень старательно.

– Пусть поест. Работать он будет в пятом складе.

– Так точно, – щёлкнул каблуками надзиратель, но всё же уточнил. – Это с Плешаком?

– Похвально, что вы так различаете рабов, – сказал Гархем и повернулся к Гаору. – Как назывался раньше?

Вряд ли он имел в виду его жизнь до продажи в рабство – успел подумать Гаор и назвал полученную в камере кличку.

– Рыжий, господин управляющий.

– Другой такой нет, – кивнул Гархем. – Оставим.

И только Гаор порадовался, что на этот раз обошлось, как Гархем сказал всё тем же тихим монотонным голосом.

– Из-за тебя я промок и испортил костюм, – последовали сразу две пощёчины подряд. – Пять по мягкому.

– Так точно, – бодро гаркнул надзиратель. – Спускай штаны и ложись.

Гаор молча выполнил приказ.

Дубинка с сочным хлюпаньем пять раз впечаталась в его ягодицы.

– Ведите, – сказал над ним Гархем.

– Встать, – рявкнул надзиратель, – штаны подтяни. Вперёд марш.

Гархем пошёл к лестнице, ведущей наверх, а Гаора повели к другой.

Про руки ничего сказано не было, но Гаор, окончательно отупевший от побоев и понимания, что его сейчас опять будут бить, сам заложил их за спину. Надзиратель удовлетворённо хмыкнул.

Два лестничных пролёта, дверь с запором, звонок, тамбур, новый надзиратель.

– Лопают?

– Только сели.

– Зови Старшего.

Щелчок тумблера на настенном пульте.

– Старший! Сюда!

Затихающий вдали за полуоткрытой дверью шум, быстрый топот бегущего.

– Старший здесь, господин надзиратель!

Гаору уже было всё равно. Он стоял с заложенными за спину руками, угрюмо опустив голову с горящими, распухшими от пощёчин щеками и онемевшими губами.

– Забирай новокупку и оформляй по полной.

– Сделаем, господин надзиратель. И куда его?

– К Плешаку.

– К Плешаку? – переспросил Старший. – А позволено будет спросить, господин надзиратель, Плешака куда?

– Дурак ты, – вздохнул надзиратель. – Сказано тебе, к Плешаку. Было бы что, так сказали бы, вместо Плешака. Понял, морда твоя дикарская?

– До капельки понял, господин надзиратель, – весело ответил Старший.

– Тогда забирай его и сгинь! А то пожрать не успеете.

Гаора ткнули дубинкой в плечо, и он бездумно переступил порог. За его спиной лязгнула, закрываясь, дверь.

Старший – крепкий мужчина, темноволосый с короткими бородой и усами, в оранжевом комбинезоне – что-то сказал ему. Гаор не понял и промолчал.

– Ты что, новик? – сразу догадался Старший.

Гаор молча кивнул.

– Та-ак, – хищно протянул Старший. – И кто таков? Мочила, ворюга? Или с девками баловался?

И не дожидаясь его ответа, сам ухватил его за волосы, открывая лоб. Откуда-то вдруг набежала, плотно окружив их, толпа парней и мужчин в оранжевых, как у Старшего, комбинезонах. Сказать, воспользоваться выученной в камере фразой, Гаор не успел, в нём сразу распознали чужака, и теперь с угрюмой покорностью он ждал любого продолжения. Его дёргали, крутили во все стороны, о чём-то спрашивали, он даже не понимал, о чём. Вдруг ворвалось.

– И куды его?

– Велели на пятый, – ответил Старший.

– Это заместо Плешака? – вдруг заорал рослый черноглазый парень, – Плешака, значит, в печку, а эту гниду на его место?! Да я его сей миг урою!

Гаор безвольно мотнул головой от удара, даже не попытавшись прикрыться. Толпа неопределённо зашумела.

– А ну уймись! – прорезал шум зычный и, к изумлению Гаора, женский голос. – Старший, чего зеваешь? Обед на столе, а они свару затеяли! Девки, марш на место, успеете разглядеть, совсем парня затюкали ни за что. Ты ему место определи, пусть куртку оставит, и за стол все. Полопать не успеете, тоже он виноват будет?

Высокая статная женщина в оранжевом, как у всех, комбинезоне распоряжалась с уверенностью опытного сержанта. Гаор оглянуться не успел, как его отвели в длинную, заставленную двухъярусными койками комнату и показали его место и крючок, где он повесил куртку и шапку, и провели в другую, где стояли длинные столы, а на столах уже миски и ложки, и нарезанные буханки хлеба.

– Сюда садись, – легонько ткнула его в плечо женщина, – здесь твоё место и будет.

Гаор сел и с усилием поднял на неё глаза.

– Спасибо, – и, вспомнив всё-таки рассказ Седого, рискнул: – Мать.

Она улыбнулась ему.

– Ну вот, не совсем ты и тёмный, держи миску.

В торце стола красовалась большая, даже огромная, не меньше ротного котла, кастрюля, и там другая женщина разливала густой пахучий суп по мискам и передавала их вдоль стола.

Получив наполненную миску, Гаор взял ложку и наклонился, окуная лицо в пар. От пара или ещё от чего на глазах выступили слёзы, и он надеялся, что остальные, занятые едой, не заметят. Он уже понимал, что дал слабину, не ответив парню на оплеуху. Это от начальства надо терпеть, а равному поддаваться нельзя, стопчут.

Дав ему съесть первые ложки, его стали спрашивать уже по-другому.

– Как зовут?

– Рыжий.

– А что? – засмеялся кто-то. – И впрямь, смотри, ребя, аж посветлело!

– А морда чего опухлая?

– Кто бил?

– Гархем, – ответил Гаор.

– Этот любит, – понимающе согласился спросивший.

– А я добавил, – уже весело сказал оказавшийся напротив Гаора тот самый черноглазый, что обещал его урыть за Плешака.

Гаор тяжело поднял на него глаза.

– А ты всегда с ним заодно? Или только сегодня? – и уже наотмашь и большим калибром: – За пайку или по симпатии?

Мгновенная тишина, и парень, поняв оскорбление, взревел и, едва не перевернув стол, кинулся на Гаора. Но задиру тут же схватили за плечи и руки и усадили обратно, а сидевший на другом торце Старший резко бросил.

– Цыц, Булан, сам напросился!

Недовольно ворча, Булан сел на место.

Миска горячего супа и два толстых ломтя хлеба – по камерной привычке Гаор решил, что обед закончился, но женщины сменили кастрюлю и разложили по опустевшим мискам кашу. И ещё по два ломтя хлеба.

Гаор ел, даже не ощущая боли в избитом лице, так наголодался за эти дни. Ладно, раз так кормят, то пусть бьют. Сидеть тоже было больно, но и эта боль оказалась терпимой.

– Ну, так за что тебя? – спросила Мать, когда за столом уже доедали кашу, тщательно вытирая корками миски.

Гаор ответил со спокойным равнодушием.

– Я бастард. Меня отец продал за долги наследника.

И опять недоумённые переглядывания, пожимания плечами.

– Как это, паря?

– Мы и не слышали про такое.

– Бастард, это чо?

– Сын, что ли?

Гаор стал объяснять, хотя больше всего ему хотелось сейчас лечь, закрыть глаза и хоть что вокруг, а чтоб его не трогали.

– Бастард, это незаконный сын, не от жены, а так, со стороны. А я ещё и полукровка.

– Видим, – кивнул Старший. – Ну, так что?

– Законный сын, наследник рода, в карты играл, проиграл много, вот отец и продал меня. Чтоб моей ценой долг оплатить.

На столе тем временем появилась третья кастрюля, поменьше, и кружки, по которым женщины разливали густую белесую, но тоже горячую жидкость. И ещё по ломтю хлеба.

– Быват же такое, – вздохнул сидевший рядом с Гаором мужчина со светлыми до белизны, но не седыми волосами. – Ладно, паря, вечером доскажешь.

Старший допил и поставил на стол свою кружку дном вверх. За ним так же сделали остальные, в том числе и Гаор. Старший встал и… поклонился женщинам.

– Спасибо вам, на работу пора.

– На здоровье, – в один голос ответили Мать и вторая женщина.

После еды Гаор словно проснулся, и только сейчас заметил, что за соседним столом были женщины и девушки. Может, он потому и не разглядел их в начале, что одеты все были одинаково. Да, он один в рубашке и штанах.

– Иди за мной, – бросил ему Старший, не дав толком оглядеться.

Вслед за Старшим по тому же коридору они прошли в дальний конец, в комнату, которую Гаор назвал про себя цейхгаузом. Здесь ему дали оранжевый комбинезон, и Старший уже бегом отвел его обратно в спальню.

– Раздевайся, штаны и рубашку на койке оставь, а на белье комбез натяни, понял? И быстро давай, строят уже.

Гаор по возможности быстро переоделся, наскоро отрегулировав длину штанин, и выбежал в коридор, где Старший строил всех вдоль стены, а перед суетящимся строем уже прохаживались два надзирателя с дубинками.

– К Плешаку вставай, – сунул его во вторую шеренгу Старший и побежал вдоль строя к надзирателю.

Рапорта Старшего Гаор не слышал. Оказавшись в строю, он привычно встал «смирно» и только тогда покосился на соседа. Плешаком того прозвали точно: среди обильно тронутых сединой волос точно на маковке красовалась ровная, будто очерченная циркулем розовая лысина. Голова Плешака едва возвышалась над плечом Гаора, и лысина была ему отлично видна.

– Это тебя ко мне значитца? – спросил шёпотом Плешак, когда пересчитывавший рабов надзиратель прошёл мимо них.

Гаор молча кивнул.

– И хорошо, – тихо обрадовался Плешак, – а то я замаялся в одиночку дуры эти ворочать.

И Гаор перевел дыхание. Кажется, хоть здесь у него обойдётся.

– Нале-во! – рявкнул надзиратель, и строй вразнобой, без уставного щелчка каблуками, но дружно повернул к двери. – Марш.

Нечётко, не в ногу, строй потянулся к выходу. Тамбур, лестница, ещё один тамбур-холл, где его били. Строй как-то незаметно рассыпался на бригады, разбегавшиеся в разных направлениях. Видимо, все сами знали, куда бежать, потому что команд Гаор не слышал, кроме долетевшего издалека крика Старшего.

– Айда по местам, ребя!

Широко шагая рядом с трусившим мелкой рысцой Плешаком, Гаор пересёк двор, вошёл в распахнутые высокие – под большой грузовик – ворота, и по наклонному полу они спустились вниз в широкий коридор между глухими стенами. Склады – понял Гаор. Ворота номер один, номер два…

– Грамотный? – спросил Плешак.

Гаор кивнул.

– Только различаешь или читать могёшь?

Гаор невольно улыбнулся.

– Могу.

– А это уж совсем хорошо, – обрадовался Плешак, – таперя мы наработем. Ты, паря, не робей, это по первости голова кругом, а потом все устаканится. Наш пятый, понял? Ага, а вот и мы, господин надзиратель, это напарник мой, значитца, самолично хозяин купили мне в подмогу.

Под весёлый говорок Плешака надзиратель открыл ворота номер пять, быстро и ловко обыскал их, поставив «лицом к стене – руки на стену – ноги расставь» – стандартная поза для обыска, но при этом не ударил, что Гаор заметил, но не оценил. Впустив на склад Плешака, надзиратель задержал Гаора и очень внимательно оглядел.

– И как прозвали?

– Рыжий, господин надзиратель.

– Обращённый?

– Да, господин надзиратель.

– За что?

– Бастард, продан отцом за долги наследника рода, господин надзиратель.

Надзиратель сразу и удовлетворённо, и с удивлением покачал головой, но ничего не сказал, не ударил, а просто указал ему дубинкой на дверь. И Гаор, облегчённо переведя дыхание, перешагнул порог. За спиной уже вполне привычно и потому незаметно для сознания лязгнула дверь.

Работа есть работа… серые коробки контейнеров на колёсиках с намалёванными на боках номерами, индексами и кодами, штабеля картонных и пластиковых коробок с наклейками и этикетками, тележки для их перевозки… что, куда и как… Голос Плешака не замолкал ни на миг. Но, командуя, показывая, как половчее подцепить стопку коробок с нарисованными на крышках электрочайниками – давняя, так и не сбывшаяся мечта Гаора – или, как составить контейнеры, чтоб они стояли плотно, но не цеплялись друг за друга, или какие номера откатить к двери, потому как их завсегда по утрам требуют, а у нас уже готово всё, и мы чем другим заняться могём, а это ты, паря, не толкай, они там унутрях нежные, как скажи девка нетронутая, – за всем этим Плешак успел выспросить у Гаора про училище и фронт, и, самое главное, объяснить ему, как он будет жить дальше, вывалив массу мелочей, от которых зависит если не жизнь, то целость шкуры.

– Ты, паря, шагом не ходи, надзиратели, они, понимашь, любят, чтоб бегали, ты вот рысцой да трусцой, как мерин хитрый, и подхлестнуть чтоб не за что, и дыханию не утомительно… Мать ты правильно назвал, она Мать и есть, остальные бабы у ней под началом ходят… Старший он само собой порядок блюдёт, но по жизни Мать главнее… а житуха тута нормальная, кто с других мест пришёл, те грят, у нас чисто этот… са-на-то-рий… Не знашь, чего такое?

– Знаю, – улыбнулся Гаор.

И пока они вдвоём тащили большой и очень тяжёлый контейнер к выходу, рассказал Плешаку про санаторий.

– Ты скажи, чего удумают! – восхитился Плешак. – Сам-то бывал в таком?

Гаор кивнул.

– После госпиталя в солдатском, целую декаду. Там отделение для сержантов было. Офицерские отдельно.

– Ну, это завсегда так, ты, паря, его вот сюды воткни, тогда не выкатится, ага, хорош… а на Булана ты сердце не держи, земеля он мой, – Плешак рассмеялся дробным смехом, – вот и полез заступаться.

Ещё одно новое слово. Что это? Родня?

У двери вдруг заверещал звонок, Плешак побежал к двери, а Гаор за ним. Надзиратель распахнул дверь и впустил троих рабов с тележкой для перевозки коробок.

– Давай, Плешак! – гаркнул, видимо, старший в этой тройке, – держи и грузи.

Плешак взял у него листок бумаги и стал читать, шевеля губами. Стоя рядом, с высоты своего роста Гаор прочёл стандартный бланк с вписанными от руки названиями и количеством штук. Читал Плешак, мягко говоря, не быстро, и пока он дочитал, Гаор даже успел сообразить, где стояли нужные коробки, во всяком случае, про утюги он точно помнит. Дочитав, Плешак поднял глаза на Гаора.

– Мотай за утюгами, паря, помнишь, где они?

– Помню, – кивнул Гаор и побежал в глубь склада.

– Больше десяти за раз не бери! – крикнул ему вслед Плешак, – занепременно разроняешь или помнёшь.

Гаор, не оборачиваясь, кивнул. Двадцать пять штук – это три захода. Может, всё-таки попытаться за два раза? Да нет, Плешак здесь знает лучше.

Умело загрузив тележку всем заказанным, чтоб в дороге не рассыпалось и не помялось, Плешак отдал листок и важно кивнул старшему грузчиков.

– Вези.

Тележку вытащили, и дверь снова захлопнулась. И когда они пошли в глубину за очередным контейнером к завтрашней смене, Гаор спросил:

– Земеля… что это? Родич?

– Да нет, – засмеялся Плешак, – из одного посёлка мы. Ну, когда Булана привезли, как завсегда, выспрашивали, кто да откуда, да знает кого, али видел где, ну, и сошлось. Семью его я не знаю, их переселили, когда меня уже на работы угнали, а посёлок тот же. Так бы, может, и сочлись родством, а так нет, земели.

Гаор кивнул. Запомним и примем к сведению. Что ж, у него ни родичей, ни земели быть не может, но слово надо сделать своим. Хорошее слово.

Звонок стал дребезжать часто, загрузили несколько тележек – к ночному готовят, объяснил Гаору Плешак, приняли и закатили в угол несколько пустых контейнеров. И Гаор начал уставать. Обед был, конечно, сытный, даже получше, чем случалось в армии, но почти две декады голодовки и сегодняшние побои отняли много сил.

– Ничо, паря, – подбодрил его Плешак, хотя сам Гаор считал, что по нему ничего не заметно, – немного осталось. Ты жилы-то не рви, спешить-то нам некуда.

Гаор молча кивнул. Силы его были на исходе, когда Плешак, оглядев ровные ряды контейнеров и штабеля коробок, сказал ему:

– Айда.

И повёл в дальний угол, где три контейнера как бы отгораживали закуток, достаточный чтобы сесть и вытянуть ноги. Из-под одного из них Плешак вытащил нечто похожее на обрывок ватной куртки и расстелил на полу.

– Садись, паря, всё мы сделали, будем урочного звонка ждать.

Гаор, догадываясь о смысле ещё одного нового слова, кивнул и сел, прислонившись спиной и затылком к стене.

– А это ты зря, – сразу сказал Плешак.

Гаор недоумевающе посмотрел на него, и Плешак с необидным превосходством в голосе стал объяснять:

– Ты ж вон горячий весь, аж спина мокрая, а стены-то ледяные тута, прихватит через комбез, кровяная лихорадка враз прицепится, нутро кровью через горло выходить будет.

Гаор вспомнил холодные сырые окопы Алзона и отодвинулся от стены, хотя сидеть ровно без опоры было трудно.

– А ты завсегда молчком? – с интересом спросил Плешак.

– Устал, – честно признался Гаор, – да и… с торгов прямо.

– Что? – понимающе посмотрел ему в глаза Плешак. – Никак дружка на торгах потерял?

Гаор вспомнил глаза Седого, как тот напоследок взъерошил ему волосы на затылке – неиспытанная, неведомая им раньше ласка, и хрипло от перехватившей горло судороги ответил:

– Да, друга. Если бы не он, меня бы в первую же ночь в камере забили, я ж… не знаю ничего…

Плешак вздохнул.

– Это уж судьба наша, паря, такая, а я скольких потерял. Продадут, не спрошась, и купят, не посоветовавшись. Им дружбы, любови наши по хрену. Это мы ещё к хорошему попали, что свою выгоду блюдёт и по-пустому не уродует.

И снова вздохнул. Теперь они сидели молча. У Гаора стали неудержимо закрываться глаза и клониться голова. Незаметно для себя он лёг набок и свернулся клубком, пряча лицо в подтянутые к голове колени и изредка вздрагивая всем телом. Плешак молча смотрел на него, покачивая головой в такт своим мыслям.

Неожиданно громко грянул звонок, и Гаор рывком сел, ошалело моргая.

– Урочный, – вскочил на ноги Плешак. – Давай, паря по-быстрому, надзирателю тоже домой охота.

Они быстро запихнули тряпьё под контейнер и побежали к выходу. И Плешак бежал не рысцой, а вполне даже резво. Дверь уже открыта, и в двери их ждал надзиратель.

– На обыск, олухи, живо. Вы что там, трахались что ли?! Рыжий, ноги шире, не отвалится у тебя.

Опять умелый, вроде поверхностный, но ничего не упускающий обыск, и пинок дубинкой пониже спины.

– Валите, обалдуи, а то без вас всё сожрут.

– Доброй вам ночи, господин надзиратель, – крикнул Плешак, резво улепётывая к выходу.

Гаор молча, сберегая дыхание – со сна всё же – бежал следом.

Под чёрным небом, по залитым ослепительно белым светом бетонным пандусам и переходам, выдыхая облачка пара, к воротам рабского корпуса сбегались ярко-оранжевые издалека заметные фигуры. И Старший уже строил их для запуска в тепло, к еде и отдыху.

Гаор встал рядом с Плешаком, сам он бы своё место, конечно, не нашёл, не успев в обеденное построение разглядеть соседей, и схлопотал бы от Старшего. А так… Старший только, пробегая мимо, мотнул ему головой.

– Стоя-ать! – проорал в растяжку Старший и побежал к стоящему чуть в стороне Гархему.

Тело Гаора помимо его воли выпрямилось и замерло в уставной стойке, особенно заметной в этом не слишком ровном строю без всякой выправки. И охранники, следившие за построением, в открытую ухмылялись, показывая на него друг другу.

Отбарабанив положенное, Старший вернулся в строй и встал на правом фланге. Гархем кивнул, и надзиратели с двух концов пошли по строю, пересчитывая рабов.

Счёт сошёлся, был доложен и, наконец, прозвучало долгожданное.

– Запускайте.

Но запуску предшествовал обыск. Первые десять слева подошли к стене и встали, как положено, их обыскали и впустили. Вторые десять… третьи… Сквозь комбинезон ощутимо пробирал холод. Гаор старался держаться и не дрожать, с тоской прикидывая, сколько ещё до них.

– Ничо, паря, – шепнул ему Плешак, – им тоже холодно, тянуть не будут.

И когда осталось до них чуть-чуть, Гаор вдруг сообразил, что на обыск ему идти как раз мимо Гархема, а это грозит новыми побоями, а силы у него уже на исходе. Но пронесло. То ли не узнал его Гархем, то ли нарушений не усмотрел, но пронесло. Обыск, пинок…

– Пошёл.

Холл, лестница, тамбур и…

– Айда, паря, можно уже по-вольному.

По-вольному? Это как? Оказалось, можно переодеться, вернее, снять и повесить комбинезон, разуться, спокойно умыться – в дальнем торце спальни была уборная и умывалка – надеть штаны и рубашку и идти на ужин. За столом Гаор хотел было сесть поближе к Плешаку, но его остановила Мать.

– Забыл, где сажали? – и подтолкнула его в нужном направлении.

Ну да, вон же Булан сидит, а его место напротив. Гаор сел к столу, и, как все, стал ждать. Пока все не придут и не рассядутся, есть не начнут. В училище было так же. Сержанты заводили и рассаживали по классам и курсам, от младших к старшим, и занимали свои места с торцов, потом заходили и усаживались за свои столы офицеры-преподаватели, последним начальник – отец-командир. Для демонстрации армейского братства столовая была общая, правда, с разным меню на разных столах. И Гаор хорошо помнил: каково это было сидеть перед накрытым столом, не смея не то что начать есть, ложку в руки взять. Потом вставали на общую молитву, по команде опять садились и одновременно с начальником принимались за еду. Есть надлежало с той же скоростью, в синхрон. Но, вспоминая, он сейчас рассматривал соседей, стараясь запомнить лица, чтоб больше уже не путаться. Соседа с белыми волосами звали Зайча. От «зайца», что ли? Он так и спросил, и ответили ему вполне дружелюбно.

– Оно и есть. Меня так сызмальства зовут. А у тебя как, материно имя?

Гаор не так понял, как догадался о смысле вопроса и мотнул головой.

– Нет, уже… в камере прозвали.

Булан, видно, успел поговорить с Плешаком, потому что тоже смотрел без злобы, но не заговаривал.

Наконец, вошёл и сел напротив Матери Старший, и Мать со своей помощницей стали раскладывать по мискам кашу. Наполненные миски передавали из рук в руки на другой конец, так что Старший получал еду первым. Но Старшему и положено. Получивший миску начинал есть, уже никого не ожидая. Получил свою миску и Гаор. Хлеб, как и днём, лежал уже нарезанный, по два ломтя каждому. Каша была горячая и даже лоснилась от какого-то жира. В училище и армии он хорошо познакомился с овсяной, ячменной и рисовой – их называли серой, «жемчужной» и белой – кашами, а эта была другой, тёмной, почти чёрной, из незнакомой крупы, но он ел, не разбирая вкуса, ощущая только растекающееся по телу тепло и приходя в бездумно сытое состояние. Даже вроде и не болело уже нигде. Ну да, оплеуха – не пуля, синяк – не рана. Пережили то, переживём и это.

– Эй, фронтовик, – вдруг позвали с другого конца стола, – ну, и как тебе с опухлой мордой?

Понимая, что другого фронтовика здесь нет, Гаор посмотрел на спросившего.

Темноволосый, как многие здесь, но со светлыми до прозрачности глазами, худой мужчина выжидающе смотрел на него. Гаор неопределённо повёл плечом.

– Это тебе не с винтовочкой ать-два на параде выделывать, – не унимался мужчина.

Гаор усмехнулся.

– На войне парадов не бывает.

– А не один хрен?

Гаора настолько удивил такой поворот: никому в здравом уме равнять войну и парад в голову не придёт, что он растерялся и промедлил с ответом.

– Зуда, не цепляй парня, – сказала Мать, – успеешь от него схлопотать.

Зуда. Запомним. Но что это слово значит, спросим у кого другого. А что он фронтовик, откуда узнали? Сам он только Плешаку говорил. Неужели уже так разошлось? Гаор нашёл взглядом Плешака и по тому, как тот, тряся бородой, быстро жевал и трепался с соседями, понял: что Плешаку сказал, то все враз узнали.

После каши раздали кружки с горячей тёмной и даже чуть сладкой жидкостью. Чай? Скорее всего, чай. И ещё кусок хлеба. Доедал ужин Гаор, ощущая себя действительно сытым. Как все, он вслед за Старшим перевернул вверх дном кружку, встал из-за стола, поклонился Матери и второй женщине за их столом, благодаря за еду, и пошёл к выходу.

– К Матуне ступай, – сказал ему уже в дверях Старший, – она тебе всё даст. И постель в вещевой получи.

Вещевая – это, скорее всего, цейхгауз, а кто Матуня?

– Матуню ищешь? – спросил рядом и откуда-то снизу тоненький голосок. – Я это.

Гаор изумлённо уставился на крохотную, едва ему выше пояса женщину со скрученными на макушке в узел волосами. Правда, роста ей этот узел не прибавлял.

– Ты сначала в вещевую зайди, Маанька тебе постель и бельё даст, одёжа-то у тебя крепкая, мы посмотрели, пока ты работал, – говорила Матуня, катясь шариком рядом с Гаором. – На койку сложи и ко мне, я у себя, за вещевой буду, – и укатилась вперёд в толкотню, звонко покрикивая. – Эй, Моргаш, зайди, фуфайку поменять, не по тебе она, куды смотрел, когда брал.

Вокруг сновали занятые своими делами люди.

– Давай не стряпая, – подтолкнул его Зайча, – не успеешь до отбоя, влепят по мягкому.

Это ни в каких объяснениях не нуждалось, спать на голом железе, как он оставил койку днём, никак не хотелось, и Гаор побежал в вещевую.

Угадал он правильно: цейхгауз назывался здесь вещевой, и Маанька – осанистая светловолосая женщина с таким же пучком на макушке, как у Матуни, – выдала ему тюфяк, подушку, одеяло и три наволочки: тюфячную, подушечную и одеяльную. И ещё комплект армейского белья. Оно-то здесь откуда? Но удивляться было некогда. Гаор поблагодарил и потащил новообретённое имущество в спальню устраивать постель. Разложить и заправить по-уставному – дело привычное, и доли не понадобилось. Его руки проделали всё необходимое как сами по себе, настолько эти процедуры вбили в него за годы училища и армии, так что он даже и на своей, уже «вольной» квартире убирал постель «по-армейски». Сунув бельё в верхний ярус высокой тумбочки – а куда ещё, если его койка верхняя, – он побежал обратно по коридору.

За вещевой отыскалась маленькая неприметная дверь, из-за которой слышался говорок Матуни и чей-то бас. Надеясь, что этим он не нарушает никаких правил, Гаор открыл дверь.

Опять длинная, уходящая вглубь комната. Но если вещевая была уже в шаге от двери перегорожена прилавком, за которым гордо возвышалась Маанька, то здесь забитые всевозможной всячиной полки стеллажей уходили вдоль стен, а у двери в углу стоял маленький, как детский, стол и два таких же стульчика. За столом восседала Матуня, а рядом стоял, видимо, тот самый Моргаш и рассматривал пёструю фуфайку с длинными рукавами.

– Ну, Матуня, – канючил он басом, но совершенно по-детски, – ну, куды она мне, ну, я ж в ней навроде юрода буду.

– Иди-иди, – отмахивалась от него Матуня, – она вон совсем целая, зашили мы её, и тёплая. И не засти, мне вон парня снаряжать, а уже отбой скоро.

Моргаш шумно обречённо вздохнул и вышел, удручённо неся перед собой фуфайку.

– Садись, паря, – ласково сказала Матуня Гаору. – Как тебя, Рыжий?

Гаор кивнул и, решив, что на таком стульчике ему вряд ли удержаться, а били его сегодня столько, что падать не стоит, сел прямо на пол.

– Айда да ты! – засмеялась Матуня, – ну как хошь. Слушай. Постель ты получил, через месяц, ну, это три декады, мы наволочки в стирку заберём, а чистое тебе прямо на койке оставим, придёшь, сам застелешь. А нательное, через декаду, как раз в неделю, ну, в выходной, мы ящик выставим, вечером али утром, если спишь в нём, в ящик сбросишь и в чистом пойдёшь, а мы уж постираем и чистое в том же ящике вам вернём, сам уж своё найдёшь и уберёшь. Так и будет, смена на тебе, смена в тумбочке. А чтоб не путалось, я тебе сейчас меточки дам, сам и пришьёшь ко всему своему, и на комбез, и на куртку с шапкой. На постельное можешь не пришивать, оно у всех одинаковое. Вот держи, – она взяла со стола и протянула Гаору свёрнутую в кольцо узкую белую тесёмку с напечатанными на ней цифрами и буквами.

Гаор взял тесьму. Да, метки, как в прачечной, куда в своей недолгой «вольной» жизни он сдавал простыни и полотенца, остальное стирая самостоятельно, чтоб меньше на прачечную тратиться.

– И нитки с иголкой держи, а чем нарезать, – Матуня оглядела свой столик, – ну, по первости попроси у кого. Мыло ещё тебе, мочалку держи. И полотенце. На него тоже метку нашьёшь. У тебя что, носки, портянки?

– Носки.

– Это уж сам. В умывалке труба горячая есть, на ней и сушат все. Ты их тоже пометь по-своему. А сносишь, ко мне приходи, подберу. Чего ещё тебе?

Гаор неуверенно пожал плечами.

– Всё вроде.

Матуня засмеялась.

– Эх ты, про самое-то главное и не вспомнил. Ну? Про что я толкую?

Гаор улыбнулся, принимая игру.

– Не знаю, Матуня.

– Чего же ты, кудри распустил, а чесать их не чешешь. Гребень ещё нужен!

– Что?! – изумился Гаор. – Впервые слышу. Что это, Матуня?

– Ну, – Матуня даже руками развела, – по-всякому тёмных видала, но чтоб про гребень не знали! Ну, Рыжий, удивил ты меня. Волосы им чешут. Неужто не видал?

Гаор невесело усмехнулся.

– Нет, Матуня, у меня таких волос, чтоб чесать их, не было никогда. Только вот сейчас отросли.

Матуня покачала головой.

– И ты голову брил, такую красу губил? Вон они у тебя какие, аж в золото червонное отливают. Ладно, пойдёшь к Мастаку, он их всем мастерит и тебе сделает. А теперь иди, по первости тебе хватит, а там видно будет, пока человек жив, ему много надо.

– Спасибо, Матуня.

Гаор встал, удерживая в растопыренных пальцах полученное богатство. И всё же спросил. О значении месяца и недели ему сказали, а вот это…

– А что это за слово, Матуня?

– И этого не знашь? – удивилась Матуня. – А и просто. Мать, значит. Мы все, матери, заботу об вас держим, ну а чтоб не путаться, по-разному зовёмся. Я вот Матуня, в вещевой Маанька, Маманя ещё есть, Мамушка, Матуха, ну, а Мать старшая наша. Иди, Рыжий, время придёт, всех разглядишь. А увидишь Махотку, скажешь, чтоб зашёл. Пробрать мне его надо.

Гаор ещё раз поблагодарил и вышел. В коридоре пусто, только в углу возле двери Матуни стояли две девчонки, босые, в одних мужских – им чуть выше колен – рубашках с закатанными рукавами и зубоскалили с полуголым парнем в заплатанных штанах. На проходившего мимо Гаора они смешливо фыркнули, а парень только покосился. Однако, свободней, чем в казарме – весело подумал Гаор, входя в свою спальню.

Проходя к своей койке, он быстро оглядывался. Ага, штаны и рубашку вешают на перекладины в изножье, полотенца в головах, ботинки ставят под крючок с верхним. Всё ясно-понятно. Нет, если кормят хорошо, девки под боком, и на глаза Гархему не попадаться, то жить вполне можно.

Вывалив принесённое на свою койку, он спросил, ни к кому специально не обращаясь.

– А Махотка где?

– В колидоре девок охмуряет, – ответил уже улёгшийся под одеяло, но ещё не спящий нижний сосед Гаора. – А на хрена он тебе?

– Матуня сказала, чтоб он к ней зашёл, – ответил Гаор.

Услышавшие засмеялись.

– Вот она щас его и заловит прямо на горячем.

– А Мастак? – перешёл к другому делу, уже своему, Гаор.

– Вона, в своем углу рукодельничает. За гребнем что ль?

– Да.

Гаор повесил полотенце – явно остаток от наволочки, но чистый и с аккуратно подвёрнутыми краями, – заложил в тумбочку метки, нитки с иголкой, мыло и мочалку и пошёл в указанном направлении.

Мастак – немолодой для раба, ближе уже к сорока, мужчина с аккуратной тёмно-русой бородой и хорошо подравненными возле губ усами, в подчёркнуто аккуратных целых рубашке и брюках – сидел на своей койке в углу, разложив на тумбочке и расстеленной поверх одеяла тряпке инструменты, обрезки дерева, ещё что-то, и мастерил. Когда Гаор остановился рядом, он, не поднимая головы, сказал:

– Не засти.

Гаор не понял и потому остался стоять.

– Ты не стекло, сквозь тебя не светло, – чуть более сердито сказал Мастак.

Получив столь исчерпывающее объяснение, Гаор переступил, чтобы не заслонять свет. Как попросить гребень, да ещё не зная, как он выглядит, может, их здесь навалом? Но Мастак сам спросил его.

– И чего надо?

– Гребень, – ответил Гаор, надеясь, что не переврал незнакомое слово.

Мастак поднял голову и оглядел его.

– Надоть, – согласился он. – Простой две беленьких, а с узорочьем… по узору глядя, хороший гребень и червончик стоит.

– Гемов у меня нет, – вздохнул Гаор.

– А их ни у кого нет, – хмыкнул Мастак. – А, ты ж новик, не знаешь. Деньги это, ну, дают нам, кругляшки. Белая – единичка, зелёная, ещё листочком зовут, – это три, синяя – пять, а десятка – красная, червончик.

Обрадованный, что всё так просто разъяснилось, Гаор спросил:

– А когда дают?

– Под выходной выплаты. Бери простой, в получку и отдашь.

Мастак полез в тумбочку и вытащил никогда раньше не виданный Гаором предмет.

– Держи. Две белых с тебя, запомни.

Гаор бережно взял маленькую деревянную дощечку с прорезанными с одного края длинными тонкими зубьями. И решил уточнить.

– А если нескоро получу?

– Я тебе что, лягва голозадая, чтоб со свово процент брать? – рассердился Мастак. – Потёрся ты об них, вижу, не веришь никому.

Гаор поблагодарил и отошёл. Тем более, что пришёл из умывалки верхний сосед Мастака и стал укладываться.

И уже вернувшись к себе, спрятав гребень в тумбочку – как им орудуют, он завтра у других посмотрит – и уже лёжа под одеялом, Гаор вспомнил, что всё-таки он его видел раньше. И не один. Те, похожие, но красивые, металлические и костяные, с украшениями, среди археологических редкостей, которые показывал ему дед Жука в музейных фондах. В зальных витринах их не было, почему? Тогда он не задумывался об этом, а сейчас… спросить не у кого.

– Отбой, – прокричал, проходя по коридору и задвигая решётки на дверях, надзиратель.

И почти сразу погас свет. Всё, день закончен. Гаор только сейчас понял, какой же он был длинный. И как хорошо, что закончился.

2002–2021

Москва

## Примечания

Единицы измерения (примерное соотношение с земными)

(12-кратные)

Расстояние:

Ноготь ≈ 1 см

Палец = 12 ногтей ≈ 12 см

Ладонь = 2 пальца = 24 ногтя ≈ 24 см

Локоть = 2 ладони = 4 пальца ≈ 48 см

Шаг = 2 локтя = 4 ладони = 8 пальцев ≈ 96 см

Малая метка =120 шагов ≈11520 см ≈115,2 м

Метка = 1200 шагов ≈ 115200 см ≈1152 м ≈1,152 км

Переход дневной = 24 метки (6 периодов по 4 метки ≈ 6 * 1,152 км≈ 27,648 км)

суточный = 48 меток (12 периодов по 4 метки ≈ 12 * 1,152 км≈ 55,296 км)

Перегон = 120 меток ≈ 138,24 км

Рост (только для измерения высоты) – 2 шага ≈ 192 см


Меры объёма и веса

Зерно ≈ 1 грамм

Горсть = 120 зёрен≈ 120 граммов

Мерка = 12 горстей ≈ 1,5 литра

Ведро = 12 мерок ≈ 17 литров

Камень = 1 кг

Мешок = 12 камней = 12 кг

Вьюк = 2 мешка = 24 кг


Меры времени:

Год – 4 сезона = 40 декад = 400 суток

Сезон (весна, лето, осень, зима) = 10 декад = 100 суток

Декада = 10 суток

Сутки = 24 периода ≈24 часа

1 период = 60 долей ≈ 60 минут

1 доля = 60 мигов ≈ 60 секунд

1 миг ≈1 секунда