Глава 1

История эта началась в далеком 1950 году на берегах широкой и быстрой реки, окруженной густыми хвойными лесами и непроходимыми болотами, вдали от больших городов и железных дорог.

Хутор «Линейный угол» находился в шести километрах от села и в двух от леспромхоза. Посреди леса в полукилометре от дороги на большой поляне стояли четыре крепких дома. Вековые сосны и ели, как сказочные стражники охраняли дома и их жителей круглый год. Охраняли от ветров и метелей, которые в этом краю были частыми гостями. Но в эту зиму даже и они не могли спасти хутор от снегопада и вьюги, которые как обосновались в конце ноября, так и не утихомирились до марта. Снега выпало столько, что и в селе, и на хуторе, и в лесу высота его была чуть ли не в рост человека. В первом от дороги доме жил лесоруб Анатолий с семьей. Его соседом был одинокий старик, которого все звали Дедкой. Трудно было определить его возраст, за жиденькой бородой скрывалось почти все его меленькое и морщинистое лицо. Из-за невысокого роста со спины мог сойти он за подростка, если бы не его хромота. У старика, не было правой ноги по колено, и при ходьбе он сильно прихрамывал на деревянную ногу.

Дедка знал Анатолия с рождения. Относился к нему как к родному и во всем и всегда помогал. В тот день Толик, так звал его старик, вышел на работу пораньше. За ночь намело столько снега, что от дорог остался едва видный след, поэтому лесоруб отправился в путь в снегоходах. Дома же с раннего утра хозяйничала жена Полина. Поля истопила печку, и когда прогорели дрова, на угли поставила вариться обед. Нагрела в чугунах воды. Её знобило, «тупо» ныла поясница, но она ничего не сказала мужу. Четырехлетний Сережка проснулся и играл на печке с кошкой. Утро, мутное от снега, еле проглядывало в окно. Потоки воздуха то поднимали, то опускали, то закручивали в спираль мелкий и колючий снег.

Поля наклонилась, чтобы достать чугунок с кашей, но вдруг застонала, уронила ухват и прислонилась лбом к теплой печке. Страх зашумел в ушах, зашептал о самом плохом, что может с ней случиться.

– Сережа, сынок, беги до Дедки – тихо сказала Поля. Мальчик услышал не сразу, Поле пришлось повторить просьбу.

– Мамка, ты звала? – Спросил Серёжа испуганным голосом. Обычно мать говорит громко и властно, а сейчас тихо и беспомощно.

– Беги сынок за Дедкой, скорее!

Вместе с Дедкой в избу из сырого коридора залетел холодный воздух. Впопыхах ввалился в избу старик, он спешил, шапка, наспех нахлобученная на седую голову, так и норовила свалиться на пол, а заношенная фуфайка была застёгнута только на одну петель. Позади Дедки топтался испуганный Серёжка.

– Поля, – старик заглянул за занавеску, отделяющую кухню от комнаты. Он уже все понял. – Полюшка, потерпи, я Сережку сведу к себе и сразу к Глафире. Эх, до нее еще надо доковылять! Я лопату возьму, тропинку то порасчищу, быстрехонько вернусь.

Дом бабки Глаши стоял на самом краю хутора. Дедка торопился, он подтолкнул Сережку к выходу. Поля услышала, как за ними закрылась дверь и наступила тишина. Женщина попробовала сделать шаг, но этот шаг ей дался тяжело, низ живота скрутила сильная боль, и сделав несколько шагов, Полина замирает. Рой мыслей заполняет её голову, и про не доенную корову и про голодного сына, накормит ли его Дедка. И вот уже по её щекам текут слезы, она думает, что умрет, и никто не сможет помочь, вот если бы была рядом мамка. Поля вытирает слезы: «Мамочка, ох, как страшно!»

– Полюшка, – бабка Глаша подхватывает женщину под руки и тянет ее к печке.

– Полезай, милая, сама то сможешь? – Поля и не слышала, как она вошла. Старушка хорошо знает свое дело, почти всех ребятишек на селе приняла она в свои руки. Сережа пришёл в этот мир тоже при её помощи.

– Все будет хорошо. – говорит она, и помогает подняться Поле на печку. Полина улеглась на жесткий кирпич, и резкая боль горячей обжигающей точкой начала стучать внутри, разрастаясь и заполняя ее всю без остатка. Но все это ничто, по сравнению со страхом, который сковывает по рукам и ногам.

– Господи помоги, матерь божья царица небесная заступница, не оставь нас грешных, – шепчет бабка. И Поля пытается повторить: «Господи, господи помоги, господи-и-и-и».

Керосиновая лампа слабо освещает комнату, и вернувшийся вечером Анатолий не сразу замечает бабку Глашу. Тихо возится она с чугунами у печки – маленькая, сухонькая, в белом платочке на голове и в длинной темной юбке, из-под которой выглядывают стоптанные валенки.

– Ну, что, папаша, с доченькой тебя! – Старушка улыбается беззубым младенческим ртом, мелкие морщинки разбегаются по лицу. Уголком платка утирает она набежавшую слезу. Анатолий подошёл к печке:

– Полюшка, – он погладил ее по щеке, – как ты?

Не открывая глаз, счастливая Поля прошептала:

– Хорошо, только очень спать хочется.

– Спи, милая, спи. – Анатолий еще раз провёл по лицу жены рукой и попытался заглянуть в сверток, что прижала к себе Полина, но в темноте, не смог он ничего разглядеть, поэтому отошёл от печки и сел за стол. И вот уже в тишине комнаты слышится лишь глухой стук ложек и тиканье ходиков. Анатолий ел торопливо и с аппетитом. Но и старушка не отставала от мужчины и съела не меньше лесоруба. Когда её тарелка с сытными густыми щами опустела, то кусочком оставшегося хлеба она провела по ее стенкам, собирая остатки жира, и положила его в рот. Впалые губы Глафиры вытянулись и обхватили горбушку. Медленно разжёвывала старая женщина ее во рту, уже не торопясь и получая последнее удовольствие от еды. На столе не осталось и крошки хлеба, а тарелки у едоков такие, что и мыть не надо. Оттерев мягкие губы рукой, шёпотом сказала она Анатолию:

– Дочку-то Полина назвала Вьюгой, говорит, что раз в такой снегопад родилась, то счастливая будет.

Анатолий молчит. Будет так, как сказала жена, он просто и легко принимает все, что делает и говорит супруга. Его широкая рука прошлась по волосам, захотелось покурить, но не было сил даже встать и выйти в коридор. От горячей еды его разморило. Он положил голову на сложенные на столе руки, закрыл глаза и тут же уснул. Невидимый чародей усыпил всех, погружая комнату в мирное оцепенение. Каждому из присутствующих он нежно закрыл глаза своей легкой рукой. Каждому сделал приятное, Анатолий проверяет мережу, в которой билась, пытаясь вырваться, рыба. Азарт захватил его, по пояс в воде, Анатолий подтягивает мережу к берегу и выбрасывает ее на траву – «Вот это улов!». А Полина идет по дороге, хорошенькая светловолосая девочка держит ее за руку, а Серёжка бегает рядом. Вот они уже на берегу реки, и яркое солнце весело пускает зайчиков по воде:

– Вьюга, не подходи к воде близко – утонешь.

Сама Вьюга спит без сновидений, нежное кукольное личико ее безмятежно, лишь изредка морщит она губки, как будто материнская грудь у нее во рту и молоко дает ей силы для жизни. Сидя на скамье и прислонившись спиной к теплой печке, задремала и Глафира. Маленькие руки лежат на коленях, и скрюченные пальцы поддергиваются на стареньком переднике. Сон ее крепок.

Снится Глафире, что полощет она белье в теплой воде реки. Жарко. Брызги приятно охлаждают кожу. На мостках уже горка чистого белья. Речной дух смешивается с запахом выстиранного белья, и поэтому так легко и радостно у нее на душе.

В доме тихо, не останавливается ни на секунду ход времени. Старенькие ходики отмеряют время добросовестно. Они не могут позволить себе сбиться и равномерно отстукивают тик-так, тик-так. А за окном ветер радуется свободе и безнаказанности, делает что хочет, то подхватывает снег и швыряет его по своему усмотрению в разные стороны, то свистит, и завывает. Кричит ветер во все горло, что сейчас он хозяин, а в хозяйки берет вьюгу и дает ей столько силы, чтобы хватило укрыть все вокруг белым парчовым покрывалом.

Глава 2

В самом центре села ближе к берегу реки стоит старинная церковь. Сводчатая тяжелая дверь заколочена досками, стекла высоких окон выбиты, а пустые глазницы зарешечены толстыми металлическими прутьями. Серая от времени штукатурка местами отвалилась и обнажилась кладка из красных кирпичей. На фронтоне почти у купола выросла чахлая березка. За церковью старый погост, где хоронили, когда-то только служителей церкви. Из всех могильных крестов сохранился лишь один, да и тот уже наполовину врос в землю. Местные старухи помнят еще те времена, когда в церкви крестили и отпевали, исповедовали и венчали всех жителей села и близлежащих деревень. Сейчас же это старое и бесполезное здание.

Что совершенно не скажешь о магазине, который построили рядом с церковью недавно. Это современное строение из кирпича и стекла. Его прозрачные витрины зазывают покупателей. Есть в селе и другой магазин – старый деревянный амбар, с большими воротами и узкой входной дверью. В открытые ворота сгружают бочки с керосином, мешки с крупами, мукой и сахарным песком. Внутри магазин пропах крепким керосиновым духом. Керосин самый ходовой товар. Электричества в селе и в деревнях нет, поэтому керосиновые лампы единственный источник света. В каждом доме есть керосинка. На ней готовят и разогревают еду, но это в основном летом, когда печь нет необходимости топить.

Широкая дорога разделяет село пополам. По обе стороны дороги стоят дома колхозников, длинной вереницей тянутся они до самого леса и там заканчиваются. Впрочем, и начинается село тоже у леса. Там, где красуется новый магазин и ветшает старая церковь, дорога расходится на две части: главная и широкая торопится дальше и, пробегая через несколько деревень, упирается в последнюю на своем пути деревеньку, за которой начинаются непроходимые леса на многие сотни километров. Вторая дорожка более узкая и второстепенная уходит влево, спускается по пригорочку вниз и останавливается перед переправой. На другом берегу реки смотрит окнами на село деревенька Пороги. Вдоль обоих берегов тянутся в ряд привязанные лодки. Лодки-долбленки легкие и сноровистые, они есть в каждом доме. Пользуются жители деревень услугами парома, но надеются больше на свою лодочку, она всегда под рукой. Река хоть и широкая, течение её быстрое, но управляться с лодками умеют все деревенские мужики. Так вот и перебираются с одного берега на другой то на лодке, то на пароме.

Особой гордостью сельчан стала новая школа. Построили ее всего два года назад, до этого ютились ученики в старом купеческом доме Алмазовых. Новая школа просторная. Имеет она два входа, центральный и боковой. Перед боковым входом разбита большая площадка. На ней проходят торжественные линейки и занятия по физкультуре, хотя для занятий физкультурой есть специальное здание, оно рядом со школой. В нем хранится спортивный инвентарь и находится спортзал. Школьники называют его спортивный дом. И в школе, и в спортивном доме печное отопление. В каждом классе в углу стоит большая беленная печь, около нее аккуратно уложена поленница из дров. Еще до начала занятий сторож, прозванный детьми Сапожок, топит печи и носит воду в буфет из колодца. Воду он наливает в рукомойники, которые располагаются у буфета и около туалета. Устроен туалет по тому же типу, что и все туалеты в деревне. Если войти в школу через боковой вход, то сначала пройдешь мимо туалетов по небольшому коридорчику и попадешь в общий широкий коридор. Классные комнаты располагаются по правую сторону, а с противоположной стороны – большие окна, которые украшены белыми занавесками. В простенках между окнами висят горшки с раскидистой традесканцией. Широкие половые доски выкрашены в коричневый цвет, по ним особенно гулко раздаются шаги. Деревянные стены обшиты листами фанеры, сверху до середины стена белая, а низ голубой. В школе царит особая атмосфера, близкая к той, какая бывает в уютных и обжитых домах. Все в ней свидетельствует о заботе и вниманию к детям. Цветы, самодельные плакаты с информацией и наивными рисунками детей, стеллажи в коридоре доверху наполненные книгами и пособиями, чистота и порядок во всех помещениях – все это заслуга директора школы. Он всё замечал, всё знал, до всего ему было дело. Раньше всех приходил он в школу и самый последний уходил. В школе была библиотека, собранная стараниями заботливого директора. О такой библиотеке, некоторые школы в городе могли только мечтать. Книги по школьной программе, классическая русская и зарубежная литература, фантастика и приключения, и много других интересных и познавательных произведений стояли на книжных стеллажах, предоставленные в полное пользование ребят.

В школьном буфете хозяйничала Вера Ильинична. Когда за стойкой буфета, без суеты отпускала она ученикам пирожки и чай, бутерброды и компот, то успевала обслужить на перемене всех, кто хотел подкрепиться. Она же следила и за чистотой буфета. А в составление меню даже директор не вмешивался. Придраться к Вере Ильиничне было нельзя. Все у нее было безупречно. Главной задачей для себя считала она, чтобы все были накормлены и не просто накормлены, а накормлены вкусно. Именно Вера Ильинична больше всех в школе готовилась к началу учебного года. Буфет был приведен в полный порядок, покрашено то, что должно быть покрашено и вымыто все без исключения. Новые шторы уже висели на окнах, а новые скатерти украшали два стола для учителей. Это было железное правило, что учительские столы накрывались скатертями и регулярно, самой же Верой Ильиничной, стирались.

Первого сентября к праздничному чаепитию были наготовлены: пирожки сладкие и с капустой, пирожки с картошкой и луком, ватрушки и булочки, чай и компот. На всех столах и буфетной стойке и даже на подоконнике стояли вазочки с цветами. Вера Ильинична в фартуке с оборочками поверх праздничного платья заканчивала последние приготовления. Осмотрев хозяйским взглядом буфет, она направилась по коридору к боковому выходу, откуда были слышны громкие голоса. Дети, взволнованные и нарядные с цветами в руках, собрались группами в ожидании праздничной линейки. И вот появился завуч, она отдала приказ о построении и после некоторой суеты, возникшей в рядах учеников, с удовлетворением взглянула на получившееся каре.

Учителя во главе с директором поднялись на крыльцо, которое всегда использовалось как трибуна, и завуч объявила торжественное открытие линейки. Наступила тишина.

Белые фартуки девочек выделяются среди коричневых костюмов мальчиков и красными пятнами разливаются пионерские галстуки по рядам школьников. Те, у кого есть цветы, держат их впереди себя. Девочки спокойны, мальчики никак не могут утихомириться. Они то толкают друг друга, то пытаются разговаривать, но под строгим взглядом директора затихают.

– Милые, мои дорогие, – обращается к ученикам завуч школы Мария Яковлевна, – закончились каникулы, и мы опять с вами начинаем новый учебный год. За лето вы подросли и повзрослели и готовы к новым свершениям. Вы молодцы! Молодцы, потому что все без исключения работали на школьном огороде, было выращено рекордное количество овощей для интерната. Теперь, нам не страшна зима. У нас есть и картошка, и морковка, и свекла, и лук. Мы провели с вашей помощью косметический ремонт школы, вымыли окна, навели порядок в лаборатории… И тут Мария Яковлевна сбивается, хочет вспомнить о других достижениях, но, не вспомнив, говорит просто и громко: «Ура!»

«Ура!» радостно закричали дети, «Ура!» подхватили учителя – и уже все вместе: «Ура!» несколько раз. Дети заволновались, зашумели, движение прошло по стройным рядам.

Вперед вышел директор, и все стихло. Директор Сергей Николаевич Журавлев был невысоким и худощавым мужчиной пятидесяти лет. Его сухое лицо было самым обычным. Костюм, который он одевал на важные мероприятия, сидел мешковато. Внешне он производил впечатление совершенно заурядного человека. Но стоило ему сказать несколько слов и впечатление о нем сразу менялось. Голос у Сергея Николаевича низкий, говорил он не громко, но все его слышали и слушали. Обращался он к ребятам с простыми словами, но в этой короткой речи умещались все главные пожелания и советы. Именно в голосе чувствовался властный и сильный характер директора, он не любил, когда его перебивают или перечат. И именно властным голосом, а не внешним видом он держал всех в своем подчинении.

– Сейчас, ребята, ученица восьмого класса, которая является также комсоргом нашей школы, Вьюга Смирнова прочитает стихотворение – произнёс Сергей Николаевич.

Вьюга поднялась на середину крыльца, высоко подняла голову и звонким голосом продекламировала, четко произнося слова и ни разу не сбившись:

– В светлый утренний час

– В свой приветливый класс

– Мы приходим в положенный срок.

– Там встречает ребят

– Добрый ласковый взгляд, -

– Начинает учитель урок.

Её уверенный голос был слышан даже в задних рядах. Она стояла посредине площадки у всех на виду и многие заметили, как изменилась и повзрослела Вьюга. Как вытянулась в рост, как похорошела она на лицо, и как красит ее светло-русая коса. Нежное лицо девочки порозовело, она не смотрела ни на кого, взгляд ее зеленных глаз был устремлен поверх голов. Прочитав стихотворение, она ушла к своему классу. Ребята, стоящие впереди, расступились и пропустили девочку. И вот она уже смешалась со своими подружками, и линейка продолжилась дальше.

(Автор стихотворения О. Высотская.)

Глава 3

– Ребята, ребята, тишина! Поздравляю вас с началом учебного года. Красин! – Альбина Алексеевна ударила ладонью по столу и с возмущением посмотрела на Васю, который в этот момент разговаривал с соседом по парте. После того, как нерадивый ученик замолчал, учительница продолжила:

– Напоминаю, что этот год для вас выпускной. Вы будете сдавать экзамены. Кто-то из вас пойдет учиться дальше в 9 класс, кто-то будет получать профобразование, а некоторые, – она выразительно свзглянула на Ваську, – начнут трудиться в колхозе.

Альбина Алексеевна была классным руководителем восьмого класса и учителем биологии, зоологии и химии. Ученики прозвали ее Гусей, это имя так приросло к ней, что иногда даже учителя в разговоре между собой называли ее так. Нет, конечно же не физическим сходством напоминала Альбина Алексеевна гусыню. Хотя если смотреть на нее сбоку, особенно когда идет Альбина Алексеевна по школьным коридорам, то невозможно избавиться от ощущения, будто это огромная гусыня медленно переваливается из стороны в сторону вытянув длинную шею. В принципе, сначала именно шея и способствовала тому, что какой-то зловредный мальчишка впервые назвал её Гусей. Имела Альбина Алексеевна привычку высоко поднимать голову и вытягивать шею, устремив свой рассерженный взгляд в потолок, при этом шея у неё становилась красного цвета, и это свидетельствовало о степени высшего недовольства чем-то или кем-то. Вот и сейчас, устремила она свой взгляд вверх, губы её приняли недовольное выражение и как бы вытянулись вперед и кажется, что сию минуту зашипит Гуся и замашет крыльями. Но нет, она всего лишь с возмущением в очередной раз обратилась к Василию:

– Красин, я кому все это говорю? Ты можешь посидеть спокойно? – Альбина Алексеевна подошла к парте, где сидит Вася, – живо пересядь на первую парту. Панов ты тоже пересядь.

– Почему Панов? – возмущается Мишка.

– Я запрещаю вам сидеть вместе, – резко произнесла учительница.

Вася и Миша расселись за разные парты, а Альбина Алексеевна продолжила классный час. Она что-то монотонно говорила, ученики перестали ее слушать, и каждый занялся своим делом, самое главное сидеть тихо. Закончив с рассказывать о планах на предстоящий учебный год, Альбина Алексеевна предоставила слово комсоргу, знакомой нам уже Вьюге Смирновой. А сама же села за стол, поправила волнистую челку, скорее по привычке, чем по необходимости. Выражение лица у нее всегда сердитое и даже сейчас, когда она уже задумалась о чем-то личном, выражение строгости так и осталось на ее лице.

«Год только начался, а меня все так раздражает» – подумала Альбина Алексеевна. В её голове запестрели картинки летней поездки в Ленинград к единственной дочери, которая работает врачом, и это обстоятельство является основным поводом для поездок матери к дочери. Ездит Альбина Алексеевна как бы «подлечиться» или получить консультацию, но всегда с надеждой смотрит на дочь при расставании, а вдруг та предложит матери: «Переезжай ко мне, хватит жить одной». И эта мысль о переезде не дает Альбине Алексеевне покоя, приходит она к ней в разное время и по любому поводу. Раздражительная от природы, женщина с недавних пор нервничает из-за любого пустяка. Она посмотрела на детей и подумала, что вот совсем недавно у неё была семья, но муж умер, дочка уехала в Ленинград, а она, Альбина Алексеевна, пропадает целыми днями в школе, лишь бы не идти в пустой дом. Взгляд ее заскользил по лицам учеников, и заметила она, как дети повзрослели за лето. Альбина Алексеевна взглянула на Вьюгу: «Боже мой, когда же они успели так измениться? Мы не виделись всего месяц».

– Альбина Алексеевна, давайте выбирать актив класса. – голос Вьюги вернул учительницу в реальность.

– Хорошо. Предлагайте кандидатов, – Альбина Алексеевна встала и подошла к первой парте. С силой вырвала она из рук Васи линейку. Вася остался без оружия, которым он пытался достать Мишку, сидящего сзади на второй парте. Альбина Алексеевна уверенно прошагала по ряду, и эта злополучная линейка хлопнула уже по нескольким вихрастым головам. Выборы проходят вяло, и тогда класс решает оставить прежний актив. Альбина Алексеевна согласилась с этим выбором. Она села за стол и продолжила классный час. Её апатия передалась ученикам. На, еще недавно, оживленных и веселых лицах появилась скука, и вот уже весь класс впадает в оцепенение, и только бесцветный голос Альбины Алексеевны нарушает тишину.

Глава 4

Есть в селе место, где любят гулять взрослые и дети – это графская аллея. Когда-то в селе была усадьба богатого помещика Шульца. Большой и красивый дом с колонами при входе, огромной овальной залой с высокими массивными окнами и полом, выложенным дубовым паркетом, сохранился и до сих пор. В нем располагается интернат для школьников. В осеннюю и весеннюю распутицу и зимние холода живут в нем ребята из соседних деревень. Дороги плохие, и добраться до школы за семь километров очень тяжело. Пять дней в неделю проводят в интернате ученики, а на выходные отправляются по домам. Оставил после себя Шульц не только дом, но и прекрасную аллею. Вековые сосны обрамляют ее с двух сторон. Начинается аллея сразу же за интернатом и тянется километра полтора, а там смешивается с лесом. Когда-то, ещё при Шульце, заканчивалась аллея красивой большой беседкой, но сейчас не осталось от нее даже и следа.

Подходил к концу сентябрь. Мягкая и теплая осень радовала яркими красками и сухой погодой. Она же по утрам и вечерам предупреждала всех вокруг, что скоро все изменится и надо готовиться к длинной и холодной зиме. Но днем ничто не предвещало скорого ухода лета. Даже поздние осенние цветы еще цвели, хотя уже не благоухали, а редкие бабочки грелись в лучах уже осеннего солнца, и последние птицы допевали свои песни, прежде чем покинуть эти места.

Как-то в один из таких дней Вьюга Смирнова и Марина Пышкина вышли из школы и вместо того, чтобы идти домой, решили прогуляться по аллее. В голове у девочек была тайная мысль, но они никогда и ни за что не высказали бы ее вслух. В самом начале аллеи скинули они портфели в траву и налегке неторопливым шагом направились вперед. Дорогу нельзя было назвать широкой, но и узкой она не была тоже. Сосны, росшие ровным рядом по обеим сторонам, отбрасывали друг на друга тень, и поэтому в аллее всегда присутствовал полумрак. Даже в жаркие летние дни тень от деревьев создавала приятную прохладу. Девочки с удовольствием после школьной духоты вдыхали свежий сосновый воздух. Вьюга молчала, Марина быстро и с азартом, что-то рассказывала подруге. Она заглядывала в глаза Вьюге и для этого даже делала шага два вперед, но на лице Вьюги не было видно никаких эмоций, хотя слушала она внимательно. Высокая и худенькая очень опрятно одетая она сильно отличалась от Марины. Было в ее облике едва уловимое превосходство, и какое-то, не свойственное деревенским жителям, высокомерие, подходящее скорее девушке из дворянской семьи, чем скромной хуторянке. Никогда она не суетилась, никогда не говорила зря или по пустякам, всегда больше слушала. А слушать она умела. Когда кто-то к ней обращался, внимательно смотрела она своими зелеными глаза на собеседника и лишь по необходимости отвечала. Многие в школе считали её гордячкой и совсем немногие дружили с ней. Вернее сказать, что с немногими дружила сама Вьюга. Но с Мариной с детства были они подружками. Марина единственная дочка завуча школы Марии Яковлевны. Жили они вдвоем, потому что отец Марины умер почти сразу после ее рождения. Большинство мужчин, вернувшихся с фронта домой в село, израненные и покалеченные долго не жили. В отличие от Вьюги Марина говорушка и непоседа. Гулять по дороге прямо она не умеет и поэтому крутится вокруг Вьюги, то забегая вперед, то отставая по причине развязанного шнурка или попавшего в ботинок камушка. Она вертит головой в разные стороны, как будто кого- то высматривает. Но Вьюга не замечает всей этой суматохи. Она слушает Марину и, продолжает путь все тем же размеренным шагом, не замедляясь и не ускоряясь. Внешне Марина тоже отличается от своей подруги – ниже ростом, она крепкая и сильная, руки в цыпках из-за того, что на ней все хозяйство. Волосы у девочки обстрижены коротко и непослушными кудряшками постоянно падают в лицо. А когда Марина улыбается, то на круглых и румяных щеках появляются милые ямочки. Девочки уже дошли до конца аллеи, когда услышали насмешливый вопрос:

– И что же вы тут делаете? – Миша и Вася, каким-то образом оказались за спинами девочек.

– Гуляем, – бойко ответила Марина, в её глазах читалась радость, – а вы что, следите что ли?

– Больно надо, мы тоже гуляем, – Вася держит в руках свой и Маринин портфели.

– Портфель, зачем взял? – спросила Марина, а сама так и светится от счастья.

– А, это твой, – Вася делает вид, что внимательно рассматривает портфель, – на дороге нашел, вот думаю удача.

– Мой и верни, – Марина протянула руку, но Вася повернул голову и как бы сказал в сторону, обращаясь к Мише: «Сразу верни, а может я, желаю помочь. Портфельчик то тяжелый».

– Больно надо, помочь он хочет! Верни портфель! – Девочка топнула ногой.

Вася доволен, он удерживает портфель за лямку одной рукой, а Марина тянет, что есть силы за вторую лямку, или делает вид, что тянет, потому что портфель остался в руках у Васи и он отбегает в сторону. Им весело. Они отстают на несколько шагов, только слышен их смех и звонкие голоса. А Вьюга все также спокойно идет впереди, все тоже на лице ее невозмутимое выражение, может только чуть побледнели и без того бледные щеки девушки, и раза два с силой закусила она нижнюю губу, что являлось у нее признаком душевного напряжения. Вьюга молчала, и Миша тоже молчал. Не спеша шли они по дороге. Мишка очень хотел заговорить с Вьюгой, но не знал, о чем. Это злило его, и еще сильнее путались у мальчика мысли и вконец испортилось настроение.

«Почему нельзя так просто как с Маринкой» – подумал он и невольно прислушался к бойкой Марине. Смотреть прямо на Вьюгу он стеснялся, поэтому искоса бросал на нее быстрые взгляды, но Вьюга не замечала их или делаела вид, что не замечала.

– Мы сегодня вечером собираемся на Бурилке, придешь? – тихо спросил Миша, кажется, что робкий вопрос задает неуверенный в себе человек. Но нет, это не про Мишку. Такие как он не спрашивают робко, такие как он не проявляют слабость, такие как он не знают отказа не в чем. А если и получают его, то при необходимости берут нужное им силой. Характер его знают все в школе. С ним не спорят и ему не перечат. Слово его закон для мальчишек любого возраста. И слушаются его не потому, что боятся. Есть в его поведении какая-то сила, которая убеждает в его правоте. И есть у него еще и физическая сила, но её он демонстрирует редко. Просто никто не хочет попробовать на себе его кулаки.

– Придешь?

– Нет, не приду.

– Почему?

– Не хочу!

Дальше шли они молча. В начале аллеи Вьюга подобрала свой портфель и попрощалась с ребятами. Марина с Васей пошли по одной дороге, а Вьюга по другой. Она знала, что Мишка последовал за ней, почувствовала его взгляд на своей спине, но ни разу Вьюга не оглянулась, не ускорила шага, легкая и уверенная походка не выдала её волнения, и дойдя до переправы не посмотрела Вьюга назад, как будто следующий за ней Мишка – это всего лишь одноклассник, идущий своей дорогой. А он замедлил шаг, проводил взглядом Вьюгу до самого парома, и когда она оказалась на том берегу и зашла в калитку своего дома, только тогда отвёл он глаза в сторону и увидел себя как бы со стороны, бредущим за девочкой, которая его не замечает. Он поднял с земли камень, замахнулся и с силой кинул его в траву. Все, разговор окончен.

Глава 5

«Бурилка», куда приглашал Мишка Вьюгу, место легендарное. Сколько стоит село, столько шумит вода в роднике. Потому что «Бурилка» не что иное, как родник. Бьет он из глубины земли прямо на высоком речном берегу, собирается в небольшое озерцо и быстрым потоком стекает в темные воды реки. Не одно поколение ребят засиживалось около нее поздними вечерами у костра. Ни одна пара любопытных глаз всматривалась в звездный небосклон, не одно счастливое сердце загадывало желание, видя, как маленькая, серебряная точка быстро проносится по черной глади и исчезает в глубинах космоса. В июне, когда ночной сумрак не покрывает все вокруг и день плавно перетекает в утро, потому что белые ночи в силу своих природных особенностей не становятся черными, на Бурилке до самого утра кипит жизнь. Но школьникам категорически запрещено находиться там после девяти часов вечера. Сергей Николаевич сам лично проверяет, как выполняется запрет. И не было случая, чтобы, подойдя к костру, он застал засидевшихся школяров. И не думайте, что он не слышал, как шуршала трава или не видел, как колышутся кусты, потому что чьи-то шустрые ноги уносили их владельца подальше от всевидящего директора. Не такой был человек Сергей Николаевич, чтобы обострять ситуацию. Потому что знал наверняка, что сбежавший назад уже не вернется. Молодежь же постарше встречала рассветы регулярно, особенно летом. И жалко было терять хорошие вечера, понимая, что скоро зарядят дожди, и ночные посиделки останутся в прошлом.

Когда Миша с Васей подошли к костру, пламя которого виднелось издалека на темном фоне вечера, все места уже были заняты. Ребята, тесно прижавшись друг другу, сидели на уложенных вокруг кострища бревнах. Стволы деревьев, безжалостно изрезанные надписями и рисунками разного фасона, а больше просто изрезанные ножиком по причине того, что надо было занять чем-то руки, приносились каждой весной из соседнего леска и сжигались осенью, в последний проведенный на Бурилке вечер.

Вася бесцеремонно протиснулся между Мариной и Таней Семчиной, из-за чего самый крайний на бревне мальчишка оказался на земле.

– У, черт голопузый. – со злостью сказал он и уселся рядом с бревном на корточки.

Вася же даже бровью не повел. Взгляд его небесно-голубых глаз, в которых то вспыхивали искры пылающего костра, когда он смотрел на огонь, то гасли, потому что поворачивал он голову в сторону Марины, был беззаботен. Никогда не волновали его такие мелочи, как обиды и разборки. Легкого нрава был паренек. Вот и сейчас, сидя около Марины и тесно прижавшись к ней плечом, уводит он её в дебри пустого разговора. А потом, как будто спохватившись, вытащил из-за пазухи каравай хлеба.

– Ну, шантрапа, налетай!

И самый лучший кусок от горбушки отломал и отдал Марине.

– Васька, молоток! Жрать страсть как хочется! – это первым протянул руку, сброшенный с бревна мальчишка.

– На, и тебе на, и тебе!

Васька раздал весь хлеб, потом запустил руку в карман и в его ладони оказалась хорошая щепотка соли. Он сдул с нее крошки, и ребята макали каждый свой кусок в импровизированную солонку. Эх, как хорош этот хлеб! На долгие годы останется в памяти ребят запах и вкус этого каравая! И прожив большую часть жизни в суете и тревогах, будут вспоминать кусок свежего ароматного хлеба, который с таким аппетитом ели сейчас у жаркого костра, ведь это было самое беззаботное время, проведенное в кругу друзей на берегу реки.

Про этот хлеб стоит сказать несколько слов отдельно. Выпекает его Васина мать, которая работает в пекарне. Лучше нет пекаря во всей округе. Много лет караваи Татьяны, именно так её зовут, кушают жители села и не только. Если кто проездом заходит в сельский магазин, то первым делом покупает хлеб. Круглые караваи тяжелые, и как будто присыпанные серой мукой, не сохнут неделями. Но истина эта ни разу не была подтверждена или опровергнута, по причине того, что никогда хлеб так долго не хранился. Утверждали, что секрет в особом составе опары, который знала одна лишь Татьяна, поэтому и был хлебный мякиш таким пышным и ароматным. Проходили годы, а вкус и аромат хлеба не менялись, только вот из Татьяниного хлеба, превратился он в тетки-Танькин каравай. С детских лет не знал Вася вкусней еды, чем мамкин хлеб. И когда Васька приходил на Бурилку, то всегда приносил хлебушек – это стало хорошей традицией.

Трещат-потрескивают дрова в костре, искры разлетаются во все стороны, и горячий желтый свет освещал сосредоточенные лица ребят. Ели они молча и не торопясь. Мишка от хлеба отказался, постоял еще немного, и не прощаясь ушел в темноту. Пропало у него настроение, где-то внутри, в самом потаенном месте сознания, толи обида, толи тоска не давали ему покоя и гнали вперед. Он вышел на центральную дорогу и вдоль домов побрел к реке. Ещё издали, он увидел маленькую желтую точку у переправы, которая то появлялась, то пропадала. На скамейке кто сидел.

– Капа, это ты?

– Я, кому же быть.

– Что домой не идешь?

– Куда мне торопиться? Воть посижу, покурю и пойдуть.

Капа – паромщик. Зовут его Капитон, фамилия Шагов. Половина села носят эту фамилию и являются друг другу родственниками. С детских лет прилипло к нему это прозвище, да так и осталось. Все село – и стар, и млад зовут его так. Сколько себя помнит Мишка, Капа всегда на переправе. Паром, собранный из двух кусков разрезанной баржи, невелик. Помещается на нем одна лишь машина или пятнадцать пассажиров. Переправляется на пароме и гужевый транспорт. Перевозит Капа всех по очереди. Сначала транспорт, потом людей. С первыми лучами солнца он уже на реке, и уходит с нее в потёмках.

– На, затянись. – Капа протягивает сидящему рядом Мишке самокрутку.

– Ага, батя унюхает, кочан мне снесёт.

– Так уж и снесёть! Тебе Мишка, чтоб кочань снести, больно постараться надоть. Вон, какой бугай вырось.

– Знаешь какой у него характер. Пристанет, не отвяжешься.

– Знаю, характерь не сахарь.

Необычно было слышать, как говорит Капа, смягчая слова мягким знаком по делу и без дела. Не вязался его густой голос с этой искаженной речью. И сам он внешне никак не подходил к своему говору. Хоть и невысокого роста, но плечистый и сильный из-за постоянного перетягивания тяжелого парома по металлическому тросу, с шершавыми руками больше похожими на лапы медведя, с лицом, обветренным и потемневшим от солнечных лучей, в шапке на голове зимой и летом, вид он имел достаточно суровый. В войну получил Капа тяжелую контузию после которой изменилась его речь, а многие посчитали что и разум, поэтому относились к нему на селе как человеку «с мякинкой». Способствовало этому еще и абсолютная безотказность Капы. В любое время дня и ночи стоило попросить его о помощи, и никто не разу не получил от него отказа.

– Капа, а ты был женат? – вроде как безразлично спросил Мишка, но чуткий Капа сразу понял, что это не пустой вопрос. Он помолчал. В темноте было слышно, как шумит Бурилка, издалека ветер приносил обрывки смеха и ребячьего разговора, лаяла на селе собака, и вода тихо плескалась около лодок, привязанных вдоль всего берега. Темное небо в облаках, через которые иногда просвечивали звезды, и выплывала и опять пряталась неполная луна, как будто, наклонилось на противоположенный берег и поглотило деревеньку, и только один дом, почти напротив переправы, со слабо освещенным окном, притягивал взгляд Мишки.

– Не быль. – ответил Капа, и Мишке показалось, что он тоже смотрит в сторону этого дома.

Но Капа затянулся самокруткой, и слабый огонек осветил его опущенное вниз лицо.

– И что, тебе никто не нравился?

– Почему не нравилься? Я же живой человекь.

– Расскажи! – требовательно попросил Мишка.

Капа задумался. Он затушил папироску и провел рукой по лицу, как будто стирая с него воспоминания.

– До войны это было. Была у Сарафановыхь дочка.

– У тетки Вари?

– Неть, у деда Степана. Все в платочке красненькомь ходила, почитай круглый годь. Бывало, издалека платочекь увижу, сердце так и зайдёться от радости. На лицо милая такая была, а уж работящая, никакой работы не боялась. Я все трусил ей признаться, а потом на сенокосе, на Горбанах косили, расхрабрился и сказаль ей.

– А она?

– Смутилась такь, глазки опустила, а потом говорить, что не иду я у нее из головы, а у самой слезки по щекамь. Капа помолчал.

– Стали мы с ней тайно встречаться.

– Ну. А дальше.

– Дальше… – Капа опять провел по лицу рукой и тяжело уронил ее на колени. – Утонула она.

– Как утонула. – ужаснулся Мишка.

– Воть здесь, на берегу, нашли ее платочекь красный и ботинки, а саму вынесла река на белые пески через два дня.

– Она что же сама утопилась?

– Сама. – горестно сказал Капа и вздохнул.

– Зачем?

– Позора испугалась.

– Какого позора?

– Просватана она была, жених у нее быль. Родители между собой договорились, её-то и не спрашивали. А она очень отца своего боялась. Такого крутого характера как у него за всю жизнь я людей не встречаль.

– Ну и что, сказала бы ему, что другого полюбила и делов-то.

– Эх, нельзя раньше было такь, позорь на семью. Осудили бы сельчане, а женихь прибиль бы и быль правь.

– Да как прибил-то?

– Так не её, меня прибиль бы. Боялась она этого очень, что схлестнёмся мы с нимь, до убийства дойдемь. На себя грех взяла, потому что выхода не было. Замуж за него она уже выйти не могла, а за меня отец не отдаль бы.

Мишка молчал. Потом дрогнувшим голосом сказал:

– Капа, ты уже больше никого не любил?

– Неть, никто мне кромя нее быль не нужень. Долго я мучилься, не могь её забыть. Всюду платочекь красненький мерещился. Потом война началась, ушель я на фронть, там уже не до любви было. В сорокь четвертомь попала наша рота подь артобстрель. Мы с другом Ванькой Сивым, фамилия у него такая была, под снаряд угодили. Разорвался он почти под ногами у меня. Врач в госпитале потом сказаль: «Редкий случай». Я как бы внутри взрыва быль. Меня землей засыпало, а Ваньку отбросило на несколько метров, ноги ему перебило, потом ампутировали, так он почитай без ног дополз до меня и откопаль. Очнулся я в госпитале, не слышу и не вижу, лежу в полной темноте. Думаль, все – так и буду помирать. Но ничего, отпустило. Врач сказаль, долго не дышаль под землей. С техь порь говорить сталь чудно и в ушах шумить, иногда ничего не слышу из-за шума. Когда с фронта вернулся, то о бабах уже не думаль. Кому я больной нужень? Воть, река моя баба. Вся жизнь около нее. А ты что интересуешься-то? Влюбился что ли?

– Скажешь тоже. – резко ответил Мишка.

– Дело хорошее, если с умомь.

Мишка поднялся со скамейки.

– Домой пора. – он протянул руку Капе, и мозолистая рука чуть дольше обычного задержала ее. Мишка уже исчез в темноте, когда Капа услышал:

– Капа, а как звали то ее?

– Марусей. – ответил старик, и взгляд свой он обратил к реке.

Глава 6

Прошедшим летом пошёл пятый год, как перебрался Анатолий с семьей жить в Пороги. Деревенька небольшая, всего пятнадцать домов вместе с домом Смирновых. Построил он дом сразу напротив переправы. Пока строился, заранее заказал Николаю Ивановичу мебель: табуретки, широкий сосновый стол, деревянный диван. Диван получился просто загляденье! Длиной около двух метров, с деревянной резной спинкой и округлыми подлокотниками. Покрасил его Николай Иванович в желтый цвет. Изготовил он еще сундук с выгнутой крышкой и металлическими кованными ручками по бокам. Сундук вместительный. Одному его с места не сдвинуть. Николай Иванович славится мастерством столяра на всю округу. В любом доме на селе и в Порогах, или в другой какой-либо деревне поблизости, везде стоит мебель, изготовленная Николаем Ивановичем. Это и столы, и табуретки, деревянные диваны, навесные резные полки под посуду. Но больше всего славятся его сундуки разных размеров и форм. Хозяйки украшают крышки внутри сундука красивыми картинками, которые специально собираются для этой цели или письмами особенно дорогими для семьи. Сделал Анатолий подарок для Полины на новоселье: купил шифоньер. Натурального светлого тона трехстворчатый гардероб, с маленьким мутным оконцем на первой узкой створке. Привезли шкаф из райцентра. Вчетвером с трудом погрузили его на телегу, доставили до дома, а там опять еле втащили в комнату.

– Тяжелый, собака! – признали мужики после того, как втиснули его в простенок, потому что место выбирали так, чтобы шкаф стоял на виду. Потом сели напротив и оценили.

– Вот же стали делать! Любо-дорого посмотреть!

– А удобно-то как. – радостно говорила Поля. – Вьюженька, мы теперь все платья и кофты на вешалки повесим, папкин пиджак и рубашки тоже.

– Мама, а вешалок то нет.

– Так и ладно, купим. Правда опять в райцентр ехать придется. – Она с укором посмотрела на Анатолия.

– Ох. Голова садовая. – ругает себя Анатолий. – Я ведь и не догадался про эти ваши вешалки.

Мужики сидят, ждут. Наконец, спохватившись, направилась Поля в сени, а вернувшись, поставила перед ними бутылку водки.

– Вот спасибо, хозяюшка, уважила.

Они ушли, а Смирновы с гордостью осмотрелись вокруг. Дом большой и светлый с отдельной кухонькой и двумя печками. Большую часть дома занимала общая комната, окна которой выходили на реку. Были еще две маленькие комнатушки, отгороженные от общей комнаты тонкими стенами. Одна комната была занята Вьюгой, в другой жил Серёжка, а после того как он уехал учиться, перебрались туда родители. Дверные проёмы закрывали цветастые занавесы. Дверь была одна – входная. Поля расстаралась и навела такую красоту в доме, что глаз не оторвать: на окнах повесила белые, искусно вышитые, занавески, по низу кроватей струной натянула кипенные подзоры. Белыми лебедями стояли подушки под ажурными накидками, на столе скатерть, пол устлан половиками, в углу комнаты у окна на низкой скамеечке в деревянной кадушке раскинул широкие листья фикус. Два портрета в рамочках Поли и Анатолия висели в правом углу. Все те же часы-ходики достоверно отстукивали время. Из просторных сеней можно было выйти по переходу во двор, где мычала и хрюкала домашняя живность: корова, лошадь, поросята, куры и кролики, там же во дворе был сеновал – все под одной крышей. Для деревенских нужд выделил колхоз коняшку и определил его на постой к Анатолию. Звали коня Дубок. Анатолий коня берег, ни разу не ударил его и не обидел. Если что-то надо было от коня, то Анатолий объяснял ему задачу. И конь делал все, о чем его просил хозяин. Удивлялись деревенские мужики, неужели понимает скотина человеческую речь. «Понимает» – уверенно говорил Анатолий. Каждый день, круто посолив кусок хлеба, приносил он Дубку угощение. А конь фыркал, высоко поднимал верхнюю губу и осторожно брал хлеб. Съедал и шумно обнюхивал руку Анатолия в надежде получить еще добавку.

Когда переезжали в новый дом, забрали с собой и Дедку. Получилось все само собой, без лишних разговоров. Вечером отвез Анатолий Полю с детьми в Пороги, а сам рано утром вернулся на хутор за оставшимися вещами. Серёжка помогал ему укладывать на телегу скарб, и хоть было его не много, провозился Анатолий почти до вечера. Дедка сидел на скамейке у своего дома и безучастно смотрел на переезд соседей. С недавних пор стала болеть у него нога, ходить старику было тяжело, осознание беспомощности и надвигающегося одиночества сильно изменило его. Все больше он молчал. Взгляд когда-то живых глаз стал тусклым и слезливым. Анатолий сделал последнюю ходку, подошел к старику и сел рядом. Помолчали.

– Ну, Дедка, поехали. Вещи завтра заберем.

Старик не успел опомниться, как мужчина встал, легко подхватил Дедку на руки и отнес на телегу.

– Толя, ты чего?

Анатолий ничего не ответил, а Дубок уже тронулся, потянув телегу к большой дороге.

– С нами жить будешь. – твердо сказал Анатолий после непродолжительной паузы.

– А Поля?

– Она и велела тебя привезти. Сказала, без Дедки не возвращайся. – с улыбкой ответил мужчина, шагая рядом с телегой и погоняя лошадку.

С тех пор стали жить одной семьей, деда они любили и принимали за «своего», и то что он был им не родной не имело никакого значения. Выделили Дедке место на печке, сам он уже забираться не мог, но Анатолий и повзрослевший Серёжка легко подсаживали и по первому зову снимали Дедку. Он уже разменял девятый десяток. Тихо и спокойно доживал свой век в доме Анатолия. Заботливая Поля приучила всех, что в первую очередь вспомнить надо о старике: за столом или во время еды или просто оказать какую-то услугу. Любил дед поговорить, столько историй знал, что и за вечер не переслушаешь. Зимними вечерами при свете керосиновой лампы собирались у стола, каждый был занят своим делом, а старик уходил сам и уводил домочадцев в прошлое.

– Вот я человек лесной, почитай нигде и не был, кромя своего хутора, да райцентра, однако слышал историю, как пить дать, правдивую, потому что придумать такое не моги.

Сидели, слушали и посмеивались. И если Дедка умел рассказывать небылицы, то Поля была большой мастерицей в рукоделии, шила, вышивала и вязала крючком, и всему, что умела, научила Вьюгу. И теперь уже Поля советовалась с дочкой как лучше и что красивее. Вот и сейчас, субботним днем, сидели Поля и Вьюга за столом напротив друг друга. Поля вышивала гладью воротничок на школьное платье дочки, а Вьюга составляла выкройку для нового платья. Здесь же за столом Дедка попивал чаек из блестящего самовара, уж очень он любил этот душистый чай. Анатолий, расположился у печки и вязал мережу. Сильными пальцами тянет он льняную бечевку и стягивает ее в узлы, заплетает ячейки, работает сноровисто и быстро. Спрос на мережи большой. В каждом дворе висят они, дожидаясь, когда хозяйская рука запустит их в реку. Ставят сразу по две или три мережи, и тогда возрастает вероятность хорошего улова. У каждого рыбака свои любимые места, а река так глубока и широка, что все распределяются ни в обиду кому-то. Самые крепкие и ладные мережи получаются у Анатолия, поэтому заказов хоть отбавляй. Пусть и небольшие деньги, но Анатолий не отказывается от такого заработка. Серёжка поступил в военное училище и уже перешел на третий курс. Деньги всегда нужны, семья большая. Заработать можно, только не ленись. Анатолий и не знает, что это такое – лень. Всегда в любое время года он при деле. Помимо того, что работает он все так же в леспромхозе, зимой заготавливает дрова, летом и осенью собирают всей семьей ягоды и грибы, сдает в заготконтору, и конечно же охотится, да и как не охотиться, вокруг леса и живности в них великое множество.

Больше всего любит Анатолий ходить на глухаря, за это и прозвали его на деревне Мошником. Охота на глухаря по силам только опытному и выносливому охотнику. Научил его этому промыслу дед. Ранней весной, еще лежат остатки снега, на которых видны характерные следы танцующего глухаря. Это самое время для глухариной охоты. С вечера уходит Анатолий в лес на токовище. Издалека определяет, на какое дерево слетаются петухи. Потом отходит от этого места на километр и дожидается в укромном месте первых лучей солнца, пока не прокричит на моховом болоте журавль. И только тогда начинает Анатолий тихо, чтобы не дай бог, не хрустнула ветка под ногой охотника, подбираться к поющему глухарю. Песня его слышна за двести метров в округе, поет её мошник в два приема. Первая песня на дереве – глухая, как будто распевается птица, а потом второе колено, основное длинное и замысловатое уже на земле. И тогда особенно надо быть осторожным. Крадется Анатолий от дерева к дереву, потому что как только слетят глухари на землю и затокуют, слышать ничего не слышат, но видят все, что происходит вокруг. Поют петухи, чертят по земле крылом, танцуют с упоением, высоко задирают голову с красным оперением над глазами. А самочка перелетает с ветки на ветку, привлекая их внимание, потом спустится недалеко от того места, где токуют глухари, заквохчет и покажет себя во всей красе. Вот тут-то, подобравшись поближе, делает выстрел Анатолий, бьет только одну птицу. Целится так, чтобы разлетевшаяся дробь не подранила самку. И если глухаря Анатолий щадит, то утки добывает много, ну и лосятина, куда ж без нее! В общем, охотник он знатный, и рыбак известный. Рыба на столе не переводится, и какая рыба! Вернется рано утром с реки, а в ведре подлещики чешуей переливаются, и щучки зубы скалят, плотвица трепыхается. Что себе отберет, остальное одиноким старухам раздаст.

– Завтра пойдем на болото за клюквой. – сказал Анатолий.

– Можно я с собой Маринку возьму?

– Бери, чем больше народу, тем веселее.

– Сейчас я к ней схожу. – Вьюга заторопилась с выкройкой.

– Кисленького сейчас хорошо бы. – Дедка наливает еще стакан чаю. Ты Поля сразу морсика нам навари.

– Ага. – соглашается Поля.

– И студню побольше! Так студню хочется!

Поля смеется:

– Как ловко ты с морса на студень перескочил.

– Так это самая лучшая еда для нас – стариков. Уж как ты варишь студень из лосятины, так никакого птичьего молока не надо!

– Дедка, придет время, и мы птичье молоко будем чуть ли не каждый день есть. Говорят, конфеты такие уже появились. Даже не представляю, какие они будут на вкус. – Вьюга отрывает свой взгляд от выкройки и мечтательно смотрит на старика.

– Какими будут, говоришь? Знамо какими – сладкими и мягкими, и по размеру малюсенькими такими, вот чуть больше моего ногтя! – и Дедка показывает Вьюге на ноготь большого пальца.

– Почему? – спрашивает она.

– Так известно почему, чтоб сразу не налопались, ведь птичье молоко! Надо есть помаленьку, и стоить, наверное, будут за кило как две бутылки водки!

– Поживем – увидим. – говорит Поля.

– А что со студнем то?

– Сварю я тебе студень, вот сходим за клюквой и сварю.

Глава 7

Клюкву начинали брать только в конце сентября. Это было общее правило – за неспелой ягодой не ходить. На болото выдвигались семьями. Собирали мешками и сдавали в заготконтору. За сезон можно было хорошие деньги заработать. Анатолий водил семью на дальнее болото. Рано утром сажал он всех домочадцев, кроме Дедки, на телегу и вез на хутор. Оттуда уходили на болото. Хуторской дом он сохранил и поддерживал в нем порядок, но использовал только как охотничий дом. Хранил там силки и капканы, всякий рыбный и охотский инвентарь, приходил туда перед тем, как идти на охоту, снаряжался и уходил, возвращался с дичью, щипал и разделывал, домой нес уже готовое мясо. Посещал хутор даже если не было надобности, просто проверить порядки. Поля относилась к этой прихоти мужа с пониманием, не упрекала. Тянуло его в эти родные и любимые места с детства. Дом достался ему от деда Нилы, и хоть вырос он на селе, но после женитьбы жил на хуторе. Дед учил его охотиться, приучал к лесу. Все ягодные и грибные места, все звериные тропы вокруг хутора знал Анатолий. Леса не боялся, бывало, что плутал, но к дому всегда выходил безошибочно.

– Воды в этом году много, надо будет вещи сухие на запас взять. – говорит Поля Вьюге.

– Вещи возьми на всякий случай, только поведу вас на Малую Лягу, там любой год сухо. А воды действительно много, река-то как разошлась, не каждую весну так берега поднимает.

Анатолий оторвал взгляд от работы и посмотрел на жену и дочь. Как хорошо помнит он то время, когда Поля была такой же девчонкой, как Вьюга сейчас. Как заприметил её ещё в том нежном возрасте, но виду не показывал, ведь был старше Полины на пять лет. Вьюга не похожа на мать внешне, а от отца взяла только рост. А вот характер у дочери все-таки от матери. Такая же рассудительная. Вспомнил Анатолий, как уставший и покрытый пылью с головы до ног, вошел он в село жарким летним днем. Больше тридцати километров отмаршировал по лесной дороге до дома. Два дня добирался. Когда вошел в село, то встреченные на пути женщины, обнимали и плакали, кричали ребятишкам: «Бегите скорее к Смирновым, Толя с фронта вернулся! Толя живой!» И хватались бабы натруженными руками за поседевшие головы и голосили: «А мой-то сыночек в сорок втором …» Надрывалось сердце солдата, подступал ком к горлу, но что тут скажешь! Чем поможешь! А в стороне у покосившегося заборчика стояла Поля, смотрела на Анатолия и улыбалась. Так радостно, так чисто! По дороге уже бежала мать, раскинув руки с перекошенным от крика лицом, упала она на руки сына и обмякла. Подхватил ее Анатолий почти невесомую, такую легкую, как будто все силы и соки жизненные высохли в ней за четыре года войны. И широко шагая, понес солдат мать домой. На следующий день, после обеда перебрался он на лодке через реку, одернул гимнастерку и пошел узкой дорожкой к самому крайнему дому в деревне. Залаяла собака и на широкое крыльцо вышла тетка Катя.

– Гостей принимаете.

– Толя, – тетя Катя обнимает его, целует. – Какой мужик стал! Высоченный- то какой!

– Нет, тетя Катя, это вы росту убавили.

– Как не убавить-то Толя, столько всего пережили. Да что мы, тебе сколько досталось, такую войну прошел! Толя, пойдем в дом. – Она снова обнимает его.

А там у окна стоит Полина и опять улыбается так, как будто только вышел Анатолий и уже вернулся. Как будто не было этих тяжелых лет, и расстались они вчера. Помнил Анатолий каждое слово, что сказал он в тот день, сидя за столом напротив Поли.

Начал он так:

– Поля выходи за меня замуж. Столько времени мы уже потеряли из-за этой войны, что толку ходить мне вокруг да около. Никто мне кроме тебя не нужен, я выжил, наверное, потому что очень хотел вернуться к тебе. Я приду завтра за ответом. – Он замолчал и поднял глаза на Полю, пока говорил, смотрел в пол, боялся увидеть отказ на ее лице.

– Зачем завтра, я и сегодня знаю ответ. – просто сказала она. Не надо было слов, Анатолий всё понял и так. Провёл он широкой рукой по голове, взъерошил волосы, вздохнул с облегчением. Потом поднялся из-за стола, встала и Поля. Подошёл к ней и прошептал: «Спасибо» До сих пор, вспоминая тот разговор, он не может объяснить себе, зачем сказал так. Вырвалось само, и как птица полетело вперед, а вслед полетели и Анатолий с Полиной. Как счастливые ласточки ранней весной лепят свое гнездо, взмывая в ясное небо, так и Анатолий с Полиной с первых дней совместной жизни строили свое гнездо с радостью. Разумная и хозяйственная Поля как-то незаметно подчинила себе Анатолия, он принял это положение вещей спокойно. Никогда он с ней не спорил, а если высказывал свое мнение, то Поля прислушивалась и уступала. Благодарил Анатолий судьбу за Полю и за ту жизнь, которой они с ней жили. Если бы спросили его, что такое любовь, то даже отвечать не стал бы он. Не знал ответа, а вот «спасибо», которое сказал он, измученный войной солдат, девушке, одним только взглядом ответившей, что согласна прожить с ним всю жизнь и благодарна ему за то, что будет у них семья, вот это слово и выражает весь смысл его жизни с Полей.

Убежала к Маринке Вьюга. Дедка сидел у окна задумавшись. Поля хлопотала на кухне, а Анатолий вышел на улицу, закурил и увидел реку, лес на том берегу, село, переправу, кусты, деревья, небо. И так захотелось ему, чтобы все, что его окружает, жило вечно, ведь только здесь на этой земле можно быть таким счастливым. Спасибо!

Глава 8

Может сложиться впечатление, что в сельской школе дети учились не совсем усердно, а учителя преподавали поверхностно. И это будет большим заблуждением. Именно в сельской школе преподавание велось на высоком уровне, ведь уровень своих знаний сельские учителя постоянной повышали и делали они это добросовестно в перерывах между уходом за скотиной, сенокосом, обработкой огородов и другими крестьянским заботами. Жизнь в школе кипела. Помимо уроков, дети посещали факультативы, регулярно устраивали диспуты, справляли весело праздники. Были кружки рукоделия и танцев, был драмкружок и футбольная секция. Зимой все дружно катались на лыжах. Кто с кем дружил, и как проводил свободное время, скрыть было нельзя. Каждый год восьмиклассникам и только им, Мария Яковлевна устраивала беседу по душам. Делала она это на классном часе.

– Милые мои, дорогие, сегодня хочу поговорить с вами на очень важную и деликатную тему. Разговор этот приурочен к празднику, который мы с вами будем встречать через неделю: сорок восьмую годовщину Великой Октябрьской революции. О проведении праздника поговорим позже, а сейчас обсудим моральный облик советского человека.

– Ку-ку! – раздался приглушенный возглас, и весь класс засмеялся.

– Я сейчас кому-то покукую! – Альбина Алексеевна красная как кумач с возмущением стучит по парте.

– Милые мои, дорогие, вы видите сейчас самый яркий пример аморального поведения. Два учителя перед вами, а вам смешно. Вы, наверное, и к моральному облику относитесь шутя, а зря. Моральный облик советского человека – это облик высокодуховного, всесторонне развитого и культурного человека. Школа делает всё для того, чтобы воспитать в вас дух патриотизма и любви к Родине, а без этого нельзя быть достойным гражданином нашего общества и построить крепкую советскую семью. Правильно, Альбина Алексеевна? Мария Яковлевна смотрит на нее и видит, как та опять покрывается красными пятнами и уже заносит руку, чтобы стукнуть по парте.

– Краснов! – с возмущением прикрикнула Альбина Алексеевна. – Встань из-за парты.

Вася поднялся.

– Ответь нам. Что тебе смешного?

– Ничего. – спокойно ответил ученик.

– Вот именно, что ничего, пу-сто-та! – она протянула по слогам и сделала взмах рукой, как будто отбросила что-то от себя.

– По любому поводу насмешки. Поведение отвратительное, какой там моральный облик. Учишься плохо. Вместо того чтобы учиться, строишь глазки некоторым особам. На тебя нельзя положиться, любое дело провалишь. А все туда же – любовь у него. Смотри, доиграешься! – сказала она с такой злостью, так запрокинула голову и так закатила глаза, что показалось на какой-то момент, что вот сейчас она точно ущипнет Ваську. Наступила пауза. Васька побледнел. Марина опустила голову, и кудряшки полностью закрыли ей лицо.

– Милые мои, дорогие! Не будем обсуждать одного ученика, ни для этого мы здесь собрались. – Вася садись.

Мария Яковлевна растерянно посмотрела на Маринку, потом на Альбину Алексеевну. Она никак не предполагала, что разговор примет такой оборот. Уже никто не улыбался, гнетущая тишина наступила в классе. Слышно, как хлопнула дверь, тяжелые шаги простучали по коридору.

– Так вот, моральный облик человека, складывается, в том числе и из умения строить свои отношения с лицами противоположенного пола. – продолжила Мария Яковлевна. Голос ее звучит несколько тише обычного и как будто засомневалась завуч, стоит ли говорить на эту тему с ребятами.

– У вас сейчас такой возраст, когда все видится несколько в радужном свете.

Альбина Алексеевна проходит по рядам: дошла до последней парты и развернулась к первой, и опять к последней, и опять к первой. Так ходила она все время, пока говорила Мария Яковлевна. А Мария Яковлевна произносила свою речь долго и путанно. Про мальчиков и девочек, про мальчиков отдельно, про девочек коротко. Ей не хватило смелости сказать, что им рано думать о любви, что любовь для них – это не любовь, а лишь первое познание мира и себя в этом мире, что всё лучшее у них еще впереди, и не надо торопить события, и еще много пустых слов, которые ничему не научат.

Беседа по душам не получилась. Моральный облик вышел путанным и еле различимым, таким, как будто советский человек, обладатель этого морального облика, потерялся в тумане и на зов шел не в ту сторону, поэтому был так плохо виден. Всем было неловко за Альбину Алексеевну и жалко Ваську. Он же ушёл с классного часа с твердым намерением показать, что такое моральный облик, а точнее, что такое аморальный Васька.

Глава 9

Хорошо, что человек не знает о своем самом ближайшем будущем. Судьба или рок, называйте как угодно, преследует нас на протяжении всей жизни, не раскрывая своих планов. Этот пятничный день начался как обычно. Марья Яковлевна ушла в школу готовиться к празднику, а Маринку оставила на хозяйстве. Было холодно, сильный ветер налетал на землю и реку. Голые деревья и кустарники гнулись, темная вода реки покрылась рябью, если на пути ветра попадалось «что-то», что мог он подхватить, то это «что-то» он яростно подбрасывал и закручивал в своих потоках.

Маринка спешила выполнить материн наказ: убраться в доме к завтрашнему дню. Завтра праздник, будет митинг у школы, потом концерт в клубе. Вечером к ним придут гости. И Маринка уже почти закончила наводить порядок, когда дверь распахнулась и на пороге появилась Марья Яковлевна, явно чем-то расстроенная.

– Ну вот, милые мои дорогие, доигрались! – сказала она и как была в пальто, так и села на табуретку, стоящую у двери.

– Что теперь будет? – спросила она у себя, и сама же ответила. – Теперь выгонят из школы! Накануне, такого праздника! Гуся вообще кричит: «Диверсия».

– Мама, что случилось?

Маринка подошла к Марье Яковлевне, в руках у нее половая тряпка, руки и коленки мокрые и если честно, то она устала.

– Случилось то, милая моя дорогая, что Красин утащил барабан из пионерской комнаты, нацепил его себе на шею и ходил по селу барабанил и пел!

– Зачем? – не поняла Маринка.

– Затем! Что балбес.

– А пел-то что?

– Частушки похабные пел.

– Зачем?

– Да что ты заладила «зачем», какая разница «зачем». Теперь главный вопрос «что будет»?

– Мама, а что будет?

– Ты не понимаешь? Повторяю, перед праздником надругался над символом революции – барабаном. Издевался, исказил, безобразничал, у нас конституция. – тут речь Марьи Яковлевны стала сбивчивой, она совсем запуталась и замолчала.

– Мама, ты шутишь? Какой символ революции, над кем он надругался? Ерунда какая-то!

– «Ерунда» говоришь? В понедельник собирают комсомольский актив, будут ставить вопрос об исключении Васи из комсомола. Теперь понимаешь, какие последствия. Он ведь хотел в военное училище поступать? Теперь поступит! На тракториста в лучшем случае!

Марья Яковлевна устало поднялась, сняла пальто, бросила его на табуретку и прошла в комнату, она переодевалась.

– Сергей Николаевич пошел с Васькой к ним домой. Знаешь, что сейчас с ним сделает отец, он же бешеный. Да он его искалечит! Маринка, ты где?

В комнате никого не было. Марья Яковлевна подошла к входной двери, открыла ее и позвала дочь. Но было ясно, что Маринка ушла. Вот и пальто с ботинками исчезли. Марья Алексеевна опять села на табуретку:

– Дуреха, какая же дуреха!

А Маринка со всех ног бежала к Капе. Пошел дождь со снегом, ветер как бешеный крутился вокруг Маринки. Он как будто останавливал, не пускал ее, а она сопротивлялась ему, шла наперекор, низко наклонив голову.

– Капа, мне очень нужно в Пороги.

– Такь, я паромь уже на приколь поставиль. Темно. Погода плохая, разве переправить мне его на ту сторону? – Капа посмотрел на Маринку испугано.

Маринка подошла совсем близко к Капе. На ней не было лица, еще минута и слезы потекли по ее круглым щекам.

– Что ты, перестань, не плачь! – Капа провёл рукой по её плечу.

– Миленький, дорогой Капа, мне очень нужно, очень. Пожалуйста!

Она схватила его за руку и потянула за собой.

– Пойдем, мы быстро переплывем на лодке.

– Что ты придумала, какая переправа! Река темная, ветерь.

– Капа, ты сможешь, у тебя получится.

– Ну, переправимся мы, а дальше?

– Ты домой, а я у Вьюги останусь. Скажешь потом мамке моей.

Маринка настаивает, уговаривает, и в конце концов Капа уступает. Они вышли на улицу и пошли к реке. Снег сечёт лицо и пришлось уклоняться от его злых ударов. Ноги скользят по грязи. В руках у Капы весла, он шёл впереди, даже в темноте он не сбился бы с дороги. Узкая лодка, привязанная на берегу, моталась из стороны в сторону, поймав ее Капа кричит Маринке: «Иди впередь». Она, согнувшись, чтобы удержать равновесие, прошла на корму и села на узкую доску, которая служила сиденьем. Капа запрыгнул в лодку и, выровняв курс, начал грести.

– Поплывемь вдоль троса! – крикнул он Маринке. – Держись крепко за борть.

По реке шёл шёпот – вода вперемежку со снегом, которая плохо поддавалась веслам. Они вязли, как в густой каше, с трудом входили и выходили из воды. Ветер дергал лодку и Капе стоило большого труда держать её против течения. Тяжелая вода со снегом билась о борта лодки, снежная каша собралась и ушла вперед с водой к самому носу, сдерживая движение, замедляя ход. Они доплыли уже до середины реки, когда сильный порыв ветра налетел на лодку и развернул нос по течению, всего лишь минута и Капа выровнял бы курс, но Маринка, испугалась и схватилась за трос обеими руками. Лодку рвануло, она накренилась, зашаталась и завалилась набок. Капа с Маринкой оказались в ледяной воде. Лодка перевернулась и быстрое течение, подхватив её, понесло вниз по реке. Маринка крепко держалась за трос. Он провис под ее тяжестью и раскачивался из стороны в сторону. Она была по пояс в воде. Быстрое течение обтекало её тело, увлекало за собой. Маринка уже не чувствовала ног, руки слушались плохо, губы так тряслись, что казалось, они не принадлежали ей. Девушка хотела позвать на помощь, но не смогла, голоса не было. Какое-то время Маринка слышала шум реки и плеск воды сбоку от себя, потом долетел до нее слабый возглас Капы: «Помираю», и снова только хруст воды. Все происходило как будто не с ней.

Темнота и ледяная глубина реки, которая изо всех сил тянула ко дну, хотели убить её. Они как будто объединились против Маринки. Порывы ветра злобно налетали и толкали в разные стороны, но крепкие руки не выпускали трос. Хватит ли сил? И вдруг наступила тишина. Полная тишина. Как будто весь мир замер и с испугом наблюдал за Маринкой. В этой тишине она услышала: тук-тук-тук. Гулко билось сердце и Маринка начала считать удары. Раз, два, три и руками по канату – раз, два, три. Не торопись, не дергайся! Раз, два, три. Она закрыла глаза. Береги силы – раз, два, три. Она не почувствовала, как ноги упёрлись в дно. Ещё немного и Маринка упала на колени, не выпуская троса, уже по мелководью поползла к берегу. Обессиленная, упала на землю, и какое-то время лежала без движения. В ушах стучало, тело начала бить мелкая дрожь. Встать Маринка не смогла, на четвереньках поползла вперед, в темноте угадывая направление. Резкая боль в груди мешала дышать. Она переползла дорогу и толкнула калитку дома своей подруги.

Смирновы сидела за столом. Загремело в сенях, потом все стихло. Еле различимый стук в дверь заставил Анатолия встать.

– Кто там? – Поля с испугом посмотрела на мужа.

– Сейчас посмотрю.

Он попытался открыть дверь, но она плохо поддавалась, как будто кто-то придерживал ее снаружи.

– Толя, что там?

– Стойте, не подходите. – ответил Анатолий испуганным домочадцам.

Он посильнее нажал на дверь и тут все услышали слабый стон. Еще немного усилий и дверь открыта. Сдвинутый в сторону, лежал у порога человек. Анатолий наклонился и узнал Маринку. Мужчина подхватил её на руки и занёс в дом. Мокрая, вся в грязи, с ободранными кистями рук, она была в забытьи. Анатолий положил девушку на диван, Поля с Вьюгой сняли с нее одежду, и начали растирать. Наконец, Маринка открыла глаза.

– Мариночка, что случилось, не молчи, скажи, что-нибудь.

Маринка попыталась что-то произнести. Вьюга подносит ухо к распухшим губам и различает слабый шепот: «Капа утонул». И снова Маринка оказалась в темноте, и тяжелая холодная вода унесла её вниз по течению.

Глава 10

Тем временем, когда еле живая Маринка выбралась из воды и ползла к дому Вьюги, дядька Витя бил Ваську. Он дождался, когда Сергей Николаевич ушёл, молча снял с гвоздя свой старый кожаный ремень, подошел к стоящему посредине комнаты Ваське и, размахнувшись, ударил его ремнем по спине.

– Гаденыш. На! Тебе барабан. На! Тебе палочки, я из тебя выбью всю дурь!

Васька прикрыл руками лицо. Он выше отца ростом, шире в плечах, однако безропотно сносит удары, но вот зашатавшись, упал он на колени и пополз к столу.

– Витя, перестань, убьешь ведь! – крикнула тетка Таня и кинулась к мужу, повиснув у него на руке.

– А-а-а! – Виктор ударил жену кулаком в лицо, и она отлетела к стене, кровь начала заливать ей грудь. – Защищаешь! На! Еще на!

Звонко хлопает ремень по Васькиному телу. Голосят на печке младшие сестренки. Тетка Таня, поднявшись, уже со спины схватила мужа за плечи, но он опять ударил её, и она упала навзничь.

А Васька уже дополз до стола, но длинное его тело не поместилось там, половина туловища и ноги остались во власти отца, и он нещадно стегает то ремнем, то пихает его ногой.

– Убивают! – дико кричит Татьяна и неизвестно, чем бы все закончилось, но Виктора останавливает Сергей Николаевич, который не успел далеко уйти. Он вырвал ремень и оттолкнув дядьку Витю, вытащил Ваську из-под стола. Растерзанный Васька не может стоять. Его уложили на кровать. Детский плачь, Васькины стоны, разбросанные стулья и сбитые половики, Татьяна в крови, вот то, что видит и слышит директор школы.

– Так, Виктор, я сейчас иду в сельсовет и вызываю из района участкового. Ты что себе позволяешь? Ты же искалечить его мог! Зверье! Ты не первый раз бьешь их, я знаю, больше тебе это с рук не сойдет. Сядешь!

– Ой, пожалей Сергей Николаевич, – Татьяна упала перед директором на колени. – Не надо, не звони участковому, пожалей ты нас, ради Бога.

– Так ведь он когда-нибудь вас убьет. – Сергей Николаевич поднял и поставил на ноги Татьяну, достал из кармана платок и вытер ей кровь с лица. – Ты себя лучше с детьми пожалей, что ты его-то жалеешь. Смотри, он тебе нос сломал, а что с Васькой еще не известно, надо фельдшера звать.

И, наверное, ушел бы Сергей Николаевич за участковым, но открылась дверь и вошла Мария Яковлевна.

– А Маринка у вас?

– Еще Маринки нам тут не хватало. – зло прорычал Виктор.

– Значит к Вьюге побежала. – говорит Мария Яковлевна, она как будто не видит разгрома в комнате и окровавленной Татьяны.

– Мария Яковлевна, что значит к Вьюге побежала? – Сергей Николаевич подошёл к ней. – Время сколько сейчас? Вы видели, что на улице сейчас твориться, как на тот берег она переправится?

– Сергей Николаевич, миленький, надо к Капе бежать. – Мария Яковлевна схватила его за руки, теперь она не сомневалась, произошло, что-то плохое. Сергей Николаевич и сам напуган.

– Виктор, с нами пойдешь.

Директор обращается к Татьяне:

– А ты иди за фельдшером.

Вышли на улицу: впереди Мария Яковлевна, за ней Сергей Николаевич и Виктор. Капы дома нет. Дверь не заперта. Сквозь ветер – быстрее, быстрее к реке.

Паром на месте.

– Значит, уплыли на лодке. – сказал Сергей Николаевич.

– Сдурели что ли! Какая лодка, глянь, что на реке делается!

И тут на противоположном берегу заметили они сначала силуэты, а потом и свет от фонарей. Им махали с той стороны, что-то кричали, но ветер и река заглушали крики.

– А-а-а-а-а! – завыла Мария Яковлевна. – Маринка, доченька-а-а!

– Мария Яковлевна, подождите раньше времени панику наводить.

Но сердце матери не обманешь! Беда! Ох, беда случилась с Маринкой!

– Виктор, будем переправляться на тот берег на пароме.

– Сергей Николаевич, нам не справиться, смотри какое течение и вода со снегом. Оторвет паром, сами потонем.

– Кто еще знает, как паром переправить?

– Да, никто, кроме Капы!

– Значит так, возьмём еще людей. Виктор беги в село.

То, что произошло несчастье, уже никто не сомневался. Пришли ещё два мужика с фонарями, все погрузились на паром и пошли тихим ходом.

– Самое главное по течению не встать! – крикнул один из мужиков. – Иначе унесет, держите трос, натягивайте!

– Натягивайте!

– Трос держите, натягивайте, отпускай потихоньку, потихоньку, дурья башка!

– Натягивайте!

Когда дошли до середины реки, увидели пятна крови на тросе, заголосила Марья Алексеевна, а мужики переглянулись: да, точно беда случилась! Промучились, но к берегу пристали, а там уже ждут их почти все жители деревни. Анатолий схватил Марию Яковлевну за плечи: «Маша, не кричи, жива Маринка, пойдем скорее в дом».

Глава 11

Как только рассвело, отправились мужики искать Капу, и нашли его у Любимы. Место тихое, река там всегда сбавляет обороты, течение затихает и образуется большая заводь, спокойная вода которой напоминает зеркало, то темное, то светло-голубое, в зависимости от времени года. Дальше река разбивается на два рукава: основной катит свои быстрые воды дальше по прямой, а малый уходит в лес и становится маленькой речушкой Крупой. Берега там сплошь поросли ивняком, который ранней весной заготавливают на корзины и мережи. Подогнали телегу, Капу погрузили и повезли к переправе. Подмораживало. Грозное небо собирало тучи и готовилось к снежной атаке. Последний раз в жизни переправлялся Капа на пароме. Мокрый, холодный, с ободранным лицом лежал он на телеге, укрытый старым одеялом. На том берегу собрались люди. Капу жалели, бабы плакали, мужики молча курили.

– Эх, Капа, Капа, безотказная душа, дал себя уговорить. Хорошо хоть Маринка живая осталась.

– Так ему бы тоже за трос, а он, наверное, лодку хотел удержать.

– Да разве в такой воде удержишь. О себе надо было думать.

– Что с него взять-то!

Маринку никто не осуждал, поражались, как ей, пятнадцатилетней девчонке, удалось удержаться за трос, не каждый бы мужик сумел выбраться живым, окажись он ночью в ледяной воде. Перевезли Маринку домой. Плохо ей. Жар у нее. В беспамятстве раскинулась она на своей узкой девичьей постели. Фельдшерица осмотрела Маринку и сказала:

– Марья Яковлевна, дело плохо. Надо ее в больницу.

– Не пущу! – Марья Яковлевна повалилась на дочь. – Не пущу!

И как её не уговаривали, всё без толку. Тогда договорился Сергей Николаевич с председателем колхоза, и на машине отправил фельдшера в район за врачом.

А Маринка бредит: опять она в воде и слышит, как Капа жалобно говорит ей: «Помираю», и она протягивает ему руку: «Капа, я тебе помогу, держись», но рука не дотягивается, и уже нет рядом Капы, лишь зловещий шепот: «Помираю».

– А-а-а-а, – кричит Маринка. – Помогите!

Не находит себе места и Васька. Ушёл он из дома, бродит по графской аллее. Болит и ломит избитое тело, но он не обращает внимания, лежать в постели он не может, синяки заживут, а вот Капу уже не вернешь, да и Маринка! Ох, эта Маринка. И зачем она побежала к Вьюге. Разве подвластно той, что-то изменить. Это он Васька во всем виноват. Зачем только он стащил этот барабан! Кому чего доказал. Дурак! Да лучше бы батька забил его до смерти. Пришёл Мишка. Ни единого слова не сказал другу. Так в тишине и ходили, пока не стемнело, да и замерзли сильно, поэтому также молча разошлись по домам. К вечеру из района приехал врач, осмотрел Маринку и велел собирать её в больницу. И опять Марья Алексеевна кричит: «Не отдам».

– Слушайте, – сказал Сергей Николаевич доктору, – оставьте девочку дома, я договорюсь с председателем, будем вас сюда возить.

– Вот я вам удивляюсь! У нее пневмония, переохлаждение, наверняка еще почки проявятся, такие отеки на ногах, а вы «дома». Она серьезно больна, её надо наблюдать врачу, а не фельдшеру.

– Поймите, единственная дочь, боится отправлять ее в больницу.

– Вот именно, единственная!

Долго спорили, в конце концов, написала Марья Яковлевна отказ от госпитализации и взяла тем самым всю ответственность за лечение дочери на себя. Договорились, что фельдшер будет выполнять все предписания врача, а он через день приезжать в село и осматривать Маринку.

В понедельник хоронили Капу. Много народу собралось на кладбище. Мишка и Васька не пришли, закончились каникулы. Сергей Николаевич не разрешил школьникам прогуливать уроки и идти на похороны. Он рассудил, что ни к чему усугублять ситуацию. Про барабан все дружно забыли. Стоя у могилы, сельчане вспоминали Капу, его доброту и безотказность, его трудолюбие, говорили о его героизме на войне. А у Мишки не шла из головы Маруся и её платочек красненький. И как могло случиться, что пережил Капа тоже, что и она перед смертью. Совпадение или судьба? И такая тоска опять напала на него, что ближе к вечеру побрёл он к реке. А там, у переправы сел на скамейку, где совсем недавно говорили они по душам с Капой и стал смотреть на дом Вьюги. Со вчерашнего дня земля укрылась снегом. Кое-где ещё проступали клочки чёрной земли и топорщились остатки пожелтевшей травы. Закрайки реки затянулись льдом. Но сильное течение ещё пробивало себе дорогу и тянуло за собой снеговую кашу. Вперед, только вперед. Ведь совсем скоро встанет лёд на реке и придется воде подчиниться зиме до весны.

Не сводил глаз Мишка с того берега, но вот открылась калитка и быстрые ноги спустились по тропинке и остановились у самого края реки: как раз напротив Мишки. Вьюга прижала руки к груди, и он скорее догадывается, чем слышит, как кричит она: «Миш-ка»! Стоят они напротив друг друга и река такая сильная, как будто живая, торопится и шумит, и шепчет. Но она равнодушна к людям. Она не замечает их. Это они, люди ищут в её водах кто смерть, кто радость. Она их не зовёт, у нее своя дорога.

После кладбища отправились сельчане в Капин дом на поминки. Накрыты столы. Капу поминали молча. Ровно в полдень вышли старухи на дорогу. Встали лицом к той стороне, где кладбище. Сделали несколько шагов и опустились на колени. Поклонились лбом до земли, тяжело поднялись на ноги, а на дороге остались куски хлеба. Опять низко поклонились и дальше пошли. Повторили так три раза. Потом ушли в дом. На дороге в трех местах остался хлеб. Это обычай. Подобным образом поступают, чтобы приманить душу умершего, в последний раз ночью прийти к себе домой поесть. Поминки закончились. Женщины убрались в доме, закрыли дверь на замок, а ключ положили под стреху. Все разошлись, в сумерках осиротевший дом остался ждать хозяина. Приходил Капа или нет, знает только он. Но к утру не одного куска хлеба не оказалось на дороге, и ни одного следа не было на снегу у калитки дома.

Глава 12

Сильная Маринка пошла на поправку. Ребята в классе договорились, что будут к ней ходить по очереди, проведывать и носить домашнее задание. Только Вьюге Марья Яковлевна разрешила заходить каждый день. Как-то раз пришли и Васька с Мишкой. Зашли и встали у порога. В руках шапки. На румяных от мороза лицах робкое выражение. Боялись увидеть Маринку. А увидели и расплылись в радостных улыбках. Ну, похудела немного, ну, темные круги под глазами. Так это не страшно! Дело поправимое. Самое главное, что остались такие же озорные глаза и ямочки на щеках. Уж когда заговорила, так и вообще все сомнения прошли – все такая же трещотка!

– Раздевайтесь, проходите! – крикнула им Маринка. У нее постельный режим. Вставать доктор запретил строго настрого. Уколами мучают, и таблетки горстями заставляют есть. Самое противное – это перевязки на руках. Бинты прилипают. И без рук очень плохо. Ничего не может делать сама. Вот Вьюга помогает, мамке больше всех достается.

Вьюга с удивлением посмотрела на Маринку. Как она оживилась. А потом подумала: «Ваську увидела, из-за него».

– А мы вот – тебе принесли. – и Мишка положил на стол бумажный кулек. В нем конфеты.

Васька подошёл к кровати и на одеяле перед Маринкой появились два яблока. Достал их Васька из кармана, а сам глаз не сводит с Маринки.

– Осенний сорт, – пояснил, – долго хранится.

Маринка тоже внимательно посмотрела на Ваську, как будто ощупала его взглядом. Она уже знала, что был Васька сильно бит отцом, и увидев на лице след от ремня, быстро отвела взгляд в сторону. Тяжело вздохнула и сильный приступ кашля согнул ее пополам.

– На, попей тепленького. – Вьюга протянула подруге стакан с питьем. Мальчишкам жалко Маринку, они переглянулись и опустили глаза.

Маринка взяла стакан перебинтованными руками и попыталась отпить глоток, но не смогла, кашель не дал.

– Ребята, потом еще зайдете, когда будет ей легче.

Они скомкано попрощались и вышли на улицу. Навстречу им торопилась Марья Яковлевна.

– От нас? – спросила она.

– Да, Марину проведали.

– Молодцы, спасибо. Ей сейчас очень нужна поддержка друзей.

– Марья Яковлевна, можно мы завтра еще зайдем.

– Вася, завтра к ней доктор приедет. Приходите послезавтра. Часика в четыре. Посидим все вместе, чаю попьем.

Пригласила ребят Марья Яковлевна с расчётом. Лишь бы отвлеклась Маринка от грустных мыслей. Боится мать за нее. Почти каждую ночь будит Марью Яковлевну Маринкин крик: «Помогите…», просыпалась девушка всегда в слезах и долго не могла заснуть. Надежда на то, что Васька сможет помочь Маринке забыть о пережитом в тот злополучный вечер.

В день встречи ближе к вечеру пришли Мишка и Васька в гости к подруге. Стол стоит у кровати, чтобы Маринка тоже была рядом. На столе пыхтел самовар, в чайнике заварен крепкий чай, на блюде горкой сложены пирожки из школьного буфета, в красивой стеклянной вазочке переливалось рубиновое варенье. По случаю гостей – шоколадные конфеты, Маринкины любимые «Петушок золотой гребешок». Усаживаются. Вьюга возле подружки. Васька уселся напротив Маринки, а Мишка и Марья Яковлевна расселись по краям.

– Не стесняйтесь, – сказала Марья Яковлевна, – Всё угощение для вас.

Мальчишки скромничают, пьют пустой чай.

Марья Яковлевна разложила им на тарелки пироги.

– Сладкие, кушайте, вот варенье клюквенное, конфеты.

– Ой, я сейчас вам расскажу, как мы с Вьюгой ходили за клюквой. Страху натерпелись. – Маринка говорила торопливо, боялась раскашляться.

Вьюга улыбается. В разговор не встревает. Пусть Маринка рассказывает.

– Пошли мы с Вьюгой, тетей Полей и дядей Толей за клюквой. Повел он нас на дальнее болото. Идти далеко. Лес прошли, вышли на болото. Куда глаз не кинь – везде клюква. Обора нет. Мы с Вьюгой как сели на кочку, так и собрали по ведру на одном месте. Мамка мне дала рюкзак, я туда ведро ягод пересыпала – за вторым ведром пошла. Набрала и уже стала Вьюге помогать. Быстро мы все управились, пора домой. У дяди Толи мешок, у тети Поли рюкзак и ведро и у нас с Вьюгой по ведру и рюкзаку. Взвалили мы себе на спины рюкзаки, еле ноги передвигаем. А у дяди Толи еще ружье, без него, говорит, в лес не хожу.

Прошли болото, вышли к лесу, а время уже послеобеденное, день теплый, солнце припекает, идти тяжело. Первым идет дядя Толя, мешок здоровущий у него на спине, мы за ним ковыляем. Вдруг, встает он как вкопанный.

– Стойте, не шевелитесь. Тихо.

А впереди – в метрах в пятидесяти на дороге медведь. Встал в полный рост и на нас смотрит. Ждет, что мы делать будем. Сердце у меня в пятки так и покатилось. Стою ни жива, ни мертва. Думаю, не убежишь – догонит. Медведище матерый, тоже за клюквой на болото приходил.

Мы стоим, он стоит. Тут дядя Толя как крикнет: «УХУ-ХУУУУ», медведь как сиганет в лес. Бежит, только лапы задние сверкают.

Лицо Маринки порозовело, ямочки заиграли на щеках, пирожок ест с аппетитом. Марья Яковлевна улыбнулась. Васька глаз так и не сводил с Маринки.

– Вася, съешь ещё пирожок, такой вкусный. – попросила Маринка.

– Ему ли не знать, мамкины пирожки-то из пекарни. Марья Яковлевна подвинула к Ваське тарелку с пирогами. Вася взял пирожок и с удовольствием откусил кусочек.

– Вкусно!

Мишка и Вьюга тоже улыбаются.

– А мне почтальонша Танька Большая Голова рассказывала. Несла она почту в Бирюльки, а это почти десять километров от села. Дорога лесная. Сосны и ели высоченные. Вдруг на дорогу прямо перед ней медведь выходит. Танька так испугалась, что в обморок хлопнулась. Пришла в себя, лицо все мокрое, облизал ее и ушел. – Васька рассказывал с увлечением и уже третий пирожок с разговорами ушел в широкий Васькин рот.

Время пролетело не заметно. С разговорами и чайком. Пора и честь знать.

– Приходите еще. – попросила Маринка, а сама смотрит на Ваську.

– Придут, конечно, придут. Правда, ребята? – Марья Яковлевна провожает ребят до дверей.

На улице разошлись – Васька ушёл в одну сторону, а Вьюга с Мишкой в другую.

Зима уже хозяйничала во всю. Снег ровным слоем укрыл землю и каждый день подбрасывал сугробов пока только помаленьку. Морозец установился, если днем небольшой, то по ночам леденеет все вокруг. Свежий морозный воздух кружил голову. И хоть уже стемнело, от снега поднимался молочный свет. Ребята прошли село и подошли к переправе. Река встала. Лед уже крепкий, по нему набили тропинку, поставили вешки.

– Вьюга, а помнишь, как ты провалилась вот здесь в прорубь? – Мишка показал в темноту.

– Здесь ли? Мне кажется подальше.

– Нет, здесь. Я очень хорошо помню.

– Я тогда к бабушке Кате на выходные пришла. Папка мне из райцентра коньки привез. Кататься не умела, все коленки отбила. Потом разбежалась, споткнулась и сама не заметила, как в прорубь влетела.

– Да, хорошо мы с ребятами катались с берега. У переправы Капа нам всегда горку делал.

– Как ты только заметил, что я провалилась?

– Так я следил за тобой. Подойти хотел, да боялся, мальчишки засмеют. Подполз я тогда к проруби, что делать-то не знаю. Смотрю, у тебя пальто надулось, над водой как парашют, держит тебя. Я тебя за воротник схватил и стал тянуть, чувствую, что силенки не хватает, и сам уже в прорубь сползаю, испугался. Кричу тебе: «Ползи, помогай!»

– Вытащил. – засмеялась Вьюга. – А потом как мы к бабушке бежали. На мне вся одежда сразу замерзла, бегу сосульками звеню.

– А я так боялся, что бабка Катя всыплет мне, но она даже и не прикрикнула, так за тебя испугалась.

– Сколько нам тогда было?

– В первый класс пошли.

– А помнишь, как мы вечером к вам пришли. Нас на печку посадили, конфет дали, а сами за столом сидели, батьки наши так натюкались, мы даже ночевали у бабушки.

– Помню, Вьюга, только это было на следующий день. Батька твой все моего благодарил.

– Ага, целовались по пьяни.

– Дядька Толя сказал мне тогда, вырастишь – сосватаем тебя за Вьюгу. Раз спас ее обязан жениться!

– Пьяный был. – говорит Вьюга.

Они уже стояли у калитки.

– До завтра, Мишка.

– До завтра.

Маринка в эту ночь спала спокойно. Не снились ей кошмары. Марья Яковлевна не просчиталась. Дочка действительно стала спокойней. Васька с Мишкой приходили почти каждый день, ну и Вьюга конечно. Делали вместе уроки, разговаривали, пили чай. Отступила болезнь, окрепла Маринка. В школу пока не ходила, но по дому уже передвигалась сама. Зажили у нее руки, остались только рубцы на ладонях, но и они должны были со временем разойтись. Вот только боль, что разлилась внутри Маринки, когда услышала она последнее слово Капы, не проходила. Доктор скажет – сердце. Поставит сложный диагноз. Но Маринка-то знала, что болело её бедное сердце только из-за чувства вины перед Капой. И это её наказание, её крест, который будет она нести недолгую свою жизнь.

Глава 13

Больше не провожал Мишка Вьюгу домой вечерами. Маринка выздоровела и пошла в школу. Загрустили Мишка с Васькой, притихли. Васькины голубые глаза весь день в школе искали Маринку. На уроке то и дело оглядывался он назад, туда, где сидела Маринка, на перемене следовал за ней тенью, издалека, близко не подходил. Да и Мишка тоже страдал. Упрекал он себя, что не сказал Вьюге всего, что хотел сказать, пока шли они домой от Маринки. Столько слов, столько фраз проговаривал он в своей голове, но при Вьюге упорно молчал. Были вечера, когда возвращались они домой в полной тишине. Вот и сейчас думал Мишка, дойдем до Уткиного дома и скажу. Сдерживал его страх, вдруг поднимет его Вьюга на смех, и тогда уже не только провожать, разговаривать с ним не будет. Ложился спать Мишка, закрывал глаза и видел перед собой Вьюгу: высокую, стройную, видел её глаза зеленые и губы, мягкие и нежные. Тогда натягивал себе на голову одеяла: «Эх, измучила ты меня Вьюга, истрепала».

Но и Вьюге не легче. Она виду не показывает, но Мишка не идет у нее из головы. То такая грусть нападет на нее, хоть плачь. То разольется по всему телу радость, накинет Вьюга пальто и выбежит к переправе, посмотрит в темноте на тот берег, никого не видно. Вернется домой. По ночам снится ей Мишка, а утром в школе делает Вьюга вид, что не замечает его. Живет в ней чувство, как будто между ними есть какой-то секрет, какая-то тайна, которую кроме них никто не знает. И эта тайна сближает их. Знает Вьюга, что всегда Мишка рядом, и если поднимет она глаза, то увидит его перед собой, готового на все ради нее.

Однажды, спросила Маринка у Вьюги:

– Вьюга, как ты думаешь, что такое любовь?

– Не знаю, – помолчав, сказала Вьюга, – Я не думаю про нее.

– А как же Мишка? – спросила у подруги Марина.

– Что Мишка? – вопросом на вопрос ответила девушка.

– Я думала, он нравится тебе.

– Маринка, ты лучше об экзаменах думай. Причем здесь Мишка?

– А мне, знаешь, Васька нравится. Мне даже кажется, что я в него влюблена. Я поэтому у тебя и спросила, что такое любовь, боюсь ошибиться, вдруг я его не люблю, а только дружеские чувства испытываю. Ты ведь такая умная, всё знаешь.

– Маринка, не знаю я что такое любовь. Разве можно про неё узнать у кого-то, вот испытаешь сама, тогда и ответить сможешь. А пока – живи и радуйся.

– Хорошо тебе Вьюга, ты как снежная королева, у которой льдинка вместо сердца, а я вот дурочка, про Ваську постоянно думаю. Нет, наверное, это все-таки, любовь.

Вьюга продолжать тему не стала, ни к чему этот пустой разговор.

Скоро Новый год. Школа готовится к празднику. Все классы украсили яркими флажками, гирляндами. Ребята сами делали. Полным ходом идут репетиции новогоднего представления. А в актовом зале поставили елку-красавицу.

Председатель колхоза выделил на каждого ученика по новогоднему подарку. В красивых бумажных коробках лежали конфеты, вафли и два мандарина. Эх, как ждали ребята эти подарки, особенно мандарины. Ждали и дождались. Пролетели праздники, а вместе с ним и каникулы. В середине января у Вьюги день рождение.

– На твой пятнадцатый день рождения. – сказал отец и протянул дочке сверток. А там отрез на платье. Темно-красный с синими мелкими цветочками.

Крепдешин как нельзя лучше подходил к зеленым глазам Вьюги. Фасон для платья Вьюга сама придумала, сама раскроили и сшила. Получилось не хуже, чем у заправской портнихи.

– Эх. Молодец, Вьюженька. – хвалит ее Дедка. А Вьюга крутится в воображаемом танце, подол у платья как сказочный цветок вокруг Вьюги собирается и снова раскрывается. Мать с отцом любуются.

– Совсем взрослая. – сказала Поля.

– Мама, я его на восьмое марта надену. В клубе Сергей Николаевич сказал, будут танцы, восьмиклассникам разрешили быть.

– Вьюженька, – говорит Дедка, – все кавалеры твои будут!

– Нет, Дедка, не нужны нам кавалеры. Ей учиться надо, а с кавалерами какая учеба. – Анатолий подошёл к Вьюге. Погладил её по голове:

– Правда, дочка?

– Правда, папа.

Всякий человек замечал, что, если ждешь чего-то, кажется, что время тянется медленно. Весь восьмой класс, все двадцать пять человек с нетерпением ждали марта. Не один раз Альбина Алексеевна грозилась не допустить в клуб особо провинившихся учеников. Конечно, в основном это были мальчики, и больше всех пугала она Ваську. Не сказать, чтобы нарушал он дисциплину чаще других, но один раз решив для себя, что хуже, чем Васька, никто в классе себя не ведет, Альбина Алексеевна мнения своего не меняла. На Мишку же смотрела она более снисходительно. То ли из-за того, что был он сыном председателя колхоза, то ли потому что попадался он под ее горячую руку реже.

Маринка, чтобы ускорить время, отмечала крестиком дни в календаре, который висел у нее над письменным столом. Когда осталось два дня до праздника, пришла она к Вьюге, села за стол и положила перед собой маленький сверток.

Дедка спал на печке. Родителей не было дома. Маринка решительно обратилась к Вьюге.

– Давай потренируемся.

– Потренируемся? – Не поняла Вьюга.

– Танцевать потренируемся.

Маринка уже на середине комнаты: «Ля-ля-ля» напевает и кружится на месте. «Ля-ля-ля» подхватила Вьюга и положила руки на талию подружке: раз-два-три кружатся они в такт. Получается неплохо. Танцевали так, пока дыхание у Маринки не сбилось, а губы не тронула бледная синева. Тогда Вьюга посадила её за стол, и чтобы отвлечь Маринку от грустных мыслей о здоровье, завела разговор о танцах.

– Маринка, – засмеялась Вьюга, – мы с тобой не опозоримся! Главное, чтобы кавалер танцевать умел!

– Вьюга, а ты будешь танцевать, если тебя пригласят?

– Буду, а если не пригласят? – дразнит она Маринку. – Ты почему шепчешь то?

Чуть громче отвечает Маринка:

– Как не пригласят таких красавиц? У тебя платье новое, у меня платье новое. Я тебе свою черную бархатную ленточку принесла в косу заплетешь. Загляденье. – она пододвинула сверток к Вьюге.

– Вообще-то боязно, я еще ни разу с мальчишкой не танцевала.

– Маринка, так ведь надо когда-то начинать.

– Как ты думаешь, Васька меня пригласит?

– Даже не сомневаюсь. Он глаз с тебя не сводит.

– Вьюга, а скажи, что глаза у него красивые, такие голубые! Ни у кого таких глаз не видела. Еще он добрый и смешной. – Маринка оживилась, и голос ее становится таким же звонким как обычно.

– Маринка, ты что меня уговариваешь! Конечно, Васька хороший парень.

– И Мишка у тебя хороший.

– Он не у меня. – сказала, как отрезала.

– Ух, характер. – грозит пальцем Маринка.

Тут грози не грози, себя не сломаешь. Такая уж Вьюга уродилась. Не любит она про себя говорить. Скрытная. Жаловаться не любит. Про других говорит редко. А что у нее в голове делается, попробуй – угадай.

Вот Мишка гадает, а толку ноль. То кажется ему, что смотрит Вьюга на него так, что не сомневайся! Нравится ей Мишка! То ледяным взглядом окинет его – близко не подходи, замерзнешь! Совсем потерял он голову от постоянных мыслей о Вьюге. Каждый день проходил у него как в тумане. Что-то неведомое поработило Мишку. Хотелось ему порой выйти на берег реки и закричать во все горло. Изломало его, измучило ожидание, но чего он ждал, чего так страстно хотел – в этом боялся Мишка признаться сам себе.

Зима отступила. С такой неохотой расставалась она с лесом и рекой! Уходила, возвращалась! И все же уступила весне. Снег стал сходить на высоких местах, земля оголилась. Зеленые ёлки и сосны расправили свои густые ветки. Не придавливал их больше снег к земле, не леденил мороз трескучий, не обсыпал инеем. Дыхание весны чувствовалось особенно сильно после обеда перед самыми сумерками. И какое это было дыхание! Земля, промерзшая, начинала испускать запах сырости, такой сильный и душистый, что не оставалось сомнения, скоро весна. Небо над селом как будто просветлело и все больше голубых тонов стало появляться на горизонте, все белее стали облака. И солнце робко пробовало свои согревающие силы. Был ли хоть один человек на селе, который не замечал всех этих изменений в природе? Был. И звали его Мишкой.

Глава 14

Настал долгожданный день. В 10 часов утра было запланировано начало концерта, а потом танцы. По этому случаю из райцентра приехали музыканты. Из-за суматохи и новых зрителей, которые собирались в клуб не организованно, а с опозданием, начало концерта откладывалось. Даже немощные старики, с трудом, но добрели до клуба. Наконец, на сцену вышел Сергей Николаевич и произнес речь, коротко и по существу, не любил он затягивать разговоры. Концерт начался. Массовые мероприятия старались проводить с утра, потому что трудно было освещать большой клуб вечерами. Весь восьмой класс стоял у стенки, на стульях сидели только взрослые. Маринка, в темно-зеленом платье, ловко подогнанном по ее складной фигуре Вьюгой, светилась от счастья. Она держала Вьюгу за руку и сжимала её свой потной ладонью всякий раз, когда хотела привлечь внимание подруги. Альбина Алексеевна строго настрого запретила разговаривать во время выступлений.

Весь класс молчал, никто не хотел связываться с ней. Ребята знали, что может легко испортить праздник классная руководительница. Выступления артистов очень понравились. Долго хлопали. Все были в приподнятом настроении. Освободили зал от стульев и пары закружились в танце без долгих уговоров.

Танцевали все. Взрослые и молодежь. Такая возможность редко была у сельчан. Маринка танцует с Васькой. У Маринки сверкали ямочки на щеках, а у Васьки блестели небесным огнем глаза. Одно плохо, очень скоро Маринка начинала задыхаться, лицо у нее покрывалось испариной, но они придумали выход: медленно двигались в такт музыке, практически на одном месте. Они не пропускали ни одного танца. Маринка так увлеклась, что, когда объявили перерыв, вспомнила она о подруге, но Вьюги нигде не было видно. Уставшая Маринка, резонно решила, что ей лучше отдохнуть, чем искать Вьюгу. Наверняка, она где-то здесь. Посидели с Васькой, отдышались. Перерыв закончился, и Васька потянул Маринку танцевать. Подруга забыта.

А где же Вьюга? Неужели ушла домой? Нет, не домой торопилась Вьюга. Она вышла из клуба, дошла до переправы, а на том берегу, мимо дома все той же уверенной и быстрой походкой устремилась по дороге. Куда она шла и зачем? Лицо горело у Вьюги, сердце стучало, бежала она от себя, бежала к себе домой, туда, где прошло ее детство, где так безопасно, где сможет она успокоиться и прийти в себя. К себе – на хутор.

Когда объявили первый танец, Мишка взял Вьюгу за руку, а другую положил ей на талию. Вокруг кружились в танце пары, мелькало счастливое лицо Маринки, и Мишка с Вьюгой тоже пытались танцевать, но что-то не получалось, было очень неловко им обоим, то ли от того, что стояли они так близко друг к другу, то ли потому что, это был первый раз, когда прикасался Мишка к Вьюге. Мишка в смущении отводил взгляд в сторону, но его так и тянуло посмотреть на Вьюгу. Вдруг неожиданно увидел он ее лицо. Сердце у Мишки упало, в ушах зашумело, и предательская слабость разлилась по всему телу. В её взгляде прочитал Мишка ответ на тот вопрос, который задавал сам себе бессонными ночами. И тогда сделал он то, что и не помышлял делать – крепко прижал Вьюгу к себе. Мгновение, и она, оттолкнув Мишку, затерялась среди танцующих.

Сначала Мишка разозлился на себя. Он вышел из зала, и решил, что больше не будет танцевать и вообще, уйдет домой. Но через минуту обозвав себя болваном, начал искать Вьюгу. Как же ругал себя Мишка, что испортил праздник, зачем только он обнял ее, зачем… Сделанного не исправишь. Но в глубине души он испытывал радость, неизвестное до сих пор возбуждение охватило Мишку. Он все еще ощущал тело Вьюги в своих руках, едва уловимый запах ее волос преследовал его. Он уже не мог остановиться, схватил пальто и на ходу одеваясь, выскочил на улицу.

В холодной комнате сгустились тени. Дом пустой нежилой холодный пропах сыростью. Мебель вывезли, но отец оставил стол у окна и несколько табуреток. Вьюга не сняла пальто, задумавшись, сидела она у окна. «Как хорошо было здесь». Родные стены окружали ее. Печка, хоть и холодная, но все так же была центром комнаты. Мать рассказывала, что Вьюга родилась на ней. Вспоминала Вьюга, сколько счастливых дней прожито на хуторе. Вспоминала, как по утрам отправляла мать Вьюгу с Сережкой в лес за ягодами, давала им в руки по небольшой корзиночке, и пока они собирали ягоды, творила тесто, а когда возвращались родные, пекла пироги сладкие и душистые с черникой или малиной, или, когда хотелось грибного супа, то шли с братом на соседнюю опушку, где в сезон белых грибов было видимо-невидимо, как в сказке. Брали они в корзинку только шляпки, да и то не больше пятака в размере. Еще вспоминала, теплые летние дни, когда вся поляна перед домом была залита солнцем, а разогретые сосны источали такой смоляной дух, что от восторга хотелось бегать и кричать! Петь песни и обнимать каждого, кто встретится на пути.

Вьюга не услышала звука шагов в сенях, но когда дверь распахнулась, и на пороге появился Мишка, то даже не удивилась, как будто ждала его. Он прошёл в комнату, сел напротив Вьюги. Посидели молча. Мишкины руки, сжатые в кулаки, лежали на столе, но вот он раскрыл ладонь и перед Вьюгой оказалось колечко, мастерски сплетенное из зеленой проволоки.

– Как глаза твои зеленые. – отчеканил, а сам на Вьюгу не смотрит.

– Красивое. – Вьюга надевает кольцо на палец. – Как ты узнал, что я здесь. Следил?

– Нет. Ноги сами привели.

Резко поднимает он голову, и его отчаянный взгляд упирается в Вьюгу. По лицу Мишки Вьюга догадалась зачем он пришел. Она встала и быстро направилась к выходу.

– Подожди!

Вьюга остановилась. Всем своим видом она показывала, что вот сейчас мгновение, и она переступит порог. Но Мишка уже вырос перед ней. Он загородил ей дорогу, встал близко, как стоял в клубе. Посмотрел так, что не смогла отвести Вьюга взгляда. Вдруг губы Мишки дрогнули, и Вьюге почудилось, что сейчас Мишка заплачет, таким жалким стало его лицо. Он наклонил голову, нашел и крепко сжал ее опущенные вдоль тела руки. Вьюга глубоко вздохнула, закрыла глаза, и ее голова легла к нему на плечо.

– Доченька, а мы вот тяпнули, мамкиной настойки в честь праздника. – радостно сообщил Анатолий Вьюге, когда она вернулась домой.

– Садись, посиди с нами. – пригласил Дедка. – Пьем за вас – за женщин.

– Мать, смотри какая у нас дочка красавица! – Анатолий притягивает к себе Вьюгу и целует. – А, умница то какая, вот выучится на доктора всех нас лечить будет.

– Вас-то чего лечить, вы молодые, а вот меня Вьюженька надо, я уже старенький, всё-то у меня болит.

– Да ладно тебе Дедка прибедняться, ты у нас крепкий. Сто лет проживешь.

– Не слушай его Вьюженька, не прожить мне до ста лет. Дай бог дожить до того дня, как школу окончишь. Глаза Дедки увлажняются.

– Ну, вот раскис! – смеется Анатолий. – Давай лучше ещё по рюмочке. Полюшка, ты будешь? Давай за нашу доченьку, за радость нашу.

– Вьюга, ты, что такая грустная? – тревожится Поля. – Устала, что ли? Наверное, натанцевались с Маринкой, до следующего года хватит. А мы с отцом быстро домой ушли. Какие из нас танцоры!

– Да, мама, устала, – слабая улыбка тронула губы Вьюги, и она опустила глаза.

– Так поешь.

– Не хочется что-то. Просто посижу с вами.

Ночью не смогла уснуть Вьюга. Стоило ей закрыть глаза, как склоняется над ней Мишкино лицо, такое же испуганное, какое было у Мишки, когда тянул он ее из проруби. Только появилось в нем новое, какое-то неукротимое выражение. Оно и пугало Вьюгу и притягивало. Горят Вьюгины ладони, как будто всё еще прикасаются к крепкому телу Мишки, горят губы от жарких Мишкиных поцелуев.

– Что я надела. – с ужасом шепчет Вьюга. – Что натворила?

С этого дня пропал у неё покой, и жизнь покатилась с такой скоростью, что не могла она трезво рассуждать и здраво мыслить. Теперь для нее все стало по своим местам: если когда-то в детстве разбежавшись, провалилась Вьюга в ледяную воду проруби, и Мишка спас ее, то теперь он погубил её безвозвратно.

Глава 15

– Поля, проходи, что в дверях стоишь? – Марья Яковлевна устремляется к гостье.

– Да, вот за Вьюгой зашла, думаю вместе домой пойдем.

– Они стенгазету делают. К празднику дали задание всему классу, кто поет, кто танцует, кто стихи читает. Маринке все это уже не по силам. Устает быстро и одышка замучила.

– А что доктора говорят? – с сочувствием спрашивает Поля.

– Ничего хорошего. Сердце надорвалось у нее, видно с детства больное было, симптомы не проявлялись, ни она, ни я ничего тревожного не замечали, или значения не придавали. Но я думаю, что от перенесенного страха. Натерпелась-то сколько.

И слезы выступили на глазах Марьи Яковлевны.

– Маша, не надо, не плачь, сейчас знаешь какая медицина, как она вперед ушла. Вылечат Маринку.

– Ой, не буду, Поля, подумаю про нее, что ждет мою доченьку впереди, страшно становится. Вьюга и другие ребята уедут учиться, а Маринка не сможет. Так жалко её станет, что хоть криком кричи.

– Мамка, перестань. Нечего тоску наводить. Я не одна не буду учиться, Васька тоже останется в колхозе. – Маринка выходит из комнаты, где они с Вьюгой рисуют.

– Вот Поля, вся радость – Васька.

Ни разу Марья Яковлевна не вспомнила про тот вечер. Ни разу не упрекнула. Даже намеком не обмолвилась она в разговоре, что Васька виновник всего, что произошло с дочкой. И как благодарна ей за это Маринка!

– Вьюга, ты пойдешь со мной домой? – спрашивает Поля.

– Да, можешь подождать немного, помогу дорисовать. – отвечает Вьюга.

– Поля, давай чайку пока выпьем. Как раз заварила крепенького с травкой. У меня мед есть.

Женщины сели за стол, редко им выпадает такой случай, посидеть за чашкой чая, пообщаться. Грех им не воспользоваться.

– Маша, скажи, что вы в школе с экзаменами намудрили. Целыми днями Вьюга сидит за уроками. Как со школы придет сразу за стол. Учебники разложит и все читает да пишет. На улицу не выгонишь. Бледная, аппетит пропал. Видела, как похудела.

– Поля, я тебе как учитель скажу, есть две категории детей: одни учат как Вьюга до изнеможения, другие и учебник в руки не берут. Все из-под палки. Ребята экзамены сдают в первый раз. Конечно боятся. Да еще Альбина Алексеевна их стращает, что вот не сдадите экзамен, на второй год оставят, аттестат не дадут.

– Вьюга-то причем? Учится лучше всех. Одни пятерки. Ей-то чего бояться.

– Натура такая, если что-то начала, доведет до конца, не бросит. Очень целеустремленная девочка. – отвечает Марья Яковлевна.

Вьюга с Маринкой выходят из комнаты.

– Все нарисовала, – с облегчением говорит Маринка.

– Милые, мои дорогие, покажите, как получилось. – просит Марья Яковлевна.

Девочки берут лист бумаги и держат его как транспарант.

– Очень хорошо, особенно гвоздики. – восхищается Поля.

– Их Вьюга рисовала, а я все остальное.

Так уж повелось, что жизнь на селе течет от праздника к празднику. Праздников немного, но все они долгожданные, потому что это единственная возможность отвлечься от тяжелого крестьянского труда и монотонного мелькания будней, освещенных тусклым светом керосиновых ламп по вечерам и отсутствием каких-либо развлечений даже в выходные дни. Самый любимый сельчанами праздник – девятое мая. Каждый год в этот день собираются все жители села и близлежащих деревень у памятника Солдату-освободителю, который установлен на территории интерната. Готовят речи, школьники показывают концертные номера. Девочки на уроках труда делают такие цветы из бумаги, что от натуральных не отличишь. Красивыми букетами украшают пьедестал памятника. В каждой семье кто-то воевал, в каждой семье есть погибшие. Приходят к памятнику семьями. После митинга выносят столы на улицу, накрывают скатертями, ставят закуски и уже до вечера гуляют и радуются, что закончилась война и одержали победу, и тогда вспоминают всех поименно, кто вернулся с войны, а кто остался на полях сражений. И плачут, и смеются, так уж устроен человек. Жизнь дает силы перенести многое.

Майские дни уже теплые, такие легкие и радостные. Всё вокруг оживает и стремится к жизни: нежная зелень чуть только пробившейся из земли травы, яркое чистое небо, изумрудная даль леса и река, которая задышала полной грудью, освободившись от ледяного плена. Несёт она обновленные воды с такой силой, что если и попадётся ей что на пути, то легко подхватив, тащит за собой, не оставляя никаких шансов вырваться из её объятий.

Утром девятого мая Вьюга надела свое красное платье, заплела косу и отправилась в село. Она специально вышла раньше родителей, сказав им, что зайдёт к Маринке. Как пели птицы! Как солнце ласково смотрело на Вьюгу и гладило ее теплыми лучами по русым волосам! Сколько бы радости принесло это Вьюге, но не сегодня. Если поначалу ругала она себя, пыталась забыть и жить по-прежнему, то теперь для нее все лучшее осталось в прошлом. Больше ни разу не была Вьюга на хуторе. Не могла она прийти в свой любимый и чистый дом, который осквернила и опозорила. Мишку она избегала, даже мельком не смотрела в его сторону. И когда на следующий день он подошел к ней в школе, сказала ему так, что он не решался больше даже заговорить с ней.

– Меня нет больше для тебя. – сказала Вьюга Мишке, глядя на него с ненавистью. – Никогда больше не подходи ко мне. Я тебя … – но не досказала, а развернулась и ушла. Можно было и не продолжать, Мишка все понял и без слов.

– Да и пожалуйста! – разозлился он и не просто разозлился, а дал себе слово, что не будет унижаться перед Вьюгой. Слово он сдержал. Действительно, больше не подходил к ней и не заговорил ни разу. Но как это ему тяжело давалось! Всё надеялся Мишка, что отойдет Вьюга, что вернётся к ней то чувство, которое она испытывала к нему, не может не вернуться. Ведь теперь их связывала самая главная тайна жизни. Думал он, вот случиться событие, которое их сблизит, или время смягчит Вьюгу, или опять спасет Мишка Вьюгу, и тогда поймет она, какой он хороший и от кого отказывается. Мишка ждал. Следил за ней в школе взглядом, старался попадаться на пути как можно чаще. Но всё безрезультатно.

– Мишка, почему Вьюга от тебя шарахается? – как-то спросил Васька друга.

– Не знаю.

– Я думал, что у вас…

– Чего ты думал? Чушь несешь! – разозлился Мишка.

– Да ладно, не фырчи!

Васька обхватил друга за плечи:

– Пойдем, в буфет, пирожок стрескаем!

Ваське-то зачем нервничать, у них с Маринкой полная идиллия. Они даже целовались один раз, в тот вечер, когда были танцы. Сегодня после митинга пойдет Васька к ним в гости. Пригласила его Маринка с согласия Марьи Яковлевны. Он бы хоть сейчас пошел. А так как заняться ему было не чем, бродил Васька по улице с надеждой, что когда Маринка выйдет из дома, то они вместе отправятся на праздник. Но ожиданиям не суждено было сбыться – Вьюга вошла в Маринкин дом.

– Ну вот, – подумал Васька, – Зря ждал, теперь Маринка с Вьюгой пойдет, не пристраиваться же к ним третьим.

Вьюга застала Маринку перед зеркалом.

– Ой, Вьюженька, – обрадовалась Маринка, – Глянь, как лучше?

И она приложила к своим коротким кудрям красный бант.

– Или лучше так? – и она приложила черный бант. – Мне кажется, черный очень мрачный, но зато выразительный. А красный вроде к празднику больше подходит. Ты как думаешь?

– Мне кажется, лучше вообще без банта.

Вьюга подошла к Маринке и обняла её.

– Маринка, ты такая красивая! Такая счастливая!

Не только голос, но и взгляд Вьюги полон нежности.

– Ты мне как сестренка. – сказала Вьюга. И такой покой разлился по ее лицу.

– Вьюга, ты никогда так не говорила мне. Подруженька, у тебя все хорошо? – спросила она с тревогой.

– Все отлично!

Вьюга протягивает Маринке кругленькую коробочку из-под монпансье.

– Ой, так это же наш секрет!

Маринка открыла баночку и увидела на её дне горстку стеклышек разного цвета.

– Вьюга, помнишь, мы хотели сделать сами калейдоскоп, у нас ничего не получилось, и мы решили, что лучше их закопаем, а достанем, когда закончим школу. Вьюга, ты зачем выкопала наш секретик? – Маринка настороженно смотрит на Вьюгу.

– Хочу, чтобы он был у тебя. У тебя надежней.

Эту баночку Маринка с Вьюгой спрятали еще совсем детьми. На берегу реки выкопали они ямку, выстлали дно листьями и травой, положили баночку и накрыли её тряпочкой, потом забросали землей и поклялись, что откопают только тогда, когда закончат школу. И как глубоко спрятали они свой секрет, что никто его не найдет – так и дружба их будет крепкой, и никто и никогда не сможет их рассорить.

– А почему мне отдаешь, почему у себя не оставишь? – не унимается Маринка.

– Пусть у тебя сначала побудет, а потом я себе заберу. Мы же подруги. Все поровну.

– Ладно, согласна. Только все же ответь – бант какой?

– Никакой, иди без банта.

Вьюга направилась к выходу, но у самой двери обернулась и посмотрела на Маринку.

– Мне пора. – вздохнула и опустила голову.

– Погоди, сейчас вместе пойдем. Скоро митинг начнется. – Маринка подбегает к подруге и обнимает ее.

– Нет, у меня ещё одно дело дома. Я приду позже. – Вьюга провела рукой по кудрям Маринки и улыбнулась, – На такие кудри бант нельзя. Очень по-детски, а ты уже взрослая!

Вьюга ушла, а Маринка ещё какое-то время крутилась у зеркала. Её равнодушный взгляд упал на баночку, лежащую на столе. Маринка задумалась. Что-то едва уловимое в поведение Вьюги насторожило её. И вдруг знакомое чувство страха неожиданно захлестнуло Маринку. Она накинула кофту и выбежала на улицу. Осмотрелась по сторонам, но Вьюги не увидела. Тогда Маринка заторопилась к переправе, но и там Вьюги не было. Паром с пассажирами медленно двигался к берегу. На той стороне его ждали, чтобы попасть в село. Кругом царило оживление, улица пестрела нарядными людьми, бегали ребятишки. Маринка хотела уже идти домой, когда впереди на противоположенном берегу она увидела красное пятно.

– Вот ты где! – с облегчением прошептала Маринка. – На хутор что ли собралась?

Вьюга спускалась к самой воде. Маринка шла не быстро. Подходить близко к воде она боялась. Широкая река разделяла их. Девушка видела, как остановилась Вьюга. Маринка замедлила шаг, до места, где стояла Вьюга, было уже недалеко. Это было выше по течению. Пороги закончились, и впереди виднелся лес, а там в лесу стоял заброшенный хутор.

Вьюга сняла платье, аккуратно положила его на молодую траву. Рядом поставила туфли. Она осталась в купальнике и белых носочках.

– Эй, Вьюга, ты что купаться собралась? – Маринка машет ей с того берега. – Не вздумай, вода холодная!

Кричать Маринка не может, сердце у неё колотится так, что ещё секунда, и оно как птица вылетит из груди.

– Прости меня, погубила я нас! – шепчет Вьюга бледными губами и кладёт ладони себе на живот.

Решительно заходит она в воду. Сначала по колено. Вода у берега стоячая, кое-где поросшая осокой. Вьюга опускает руки и проводит по водной глади. Холодно. Мгновение и, быстро перебирая ногами, Вьюга устремляется на глубину. И вот уже течение подхватывает её и несёт вперед со скоростью, которой нельзя сопротивляться. Голова Вьюги то погружается в воду, то опять появляется над поверхностью. Несколько раз белая рука пытается схватиться за воздух, но сбиваемая напором воды, пропадает.

– Вьюга! – кричит Маринка, но силы оставляют её, ноги подкашиваются и то, что она принимает за крик на самом деле уже шёпот.

На том берегу увидели, несколько человек подбежали к воде, готовые прийти на помощь Вьюге, но течение так быстро несёт беспомощное тело, что перехватить её нет никакой возможности. Кто-то побежал вперед, надеясь опередить течение и войти в воду наперерез Вьюге. Всё бесполезно! Вьюга пропала с поверхности, но вдруг снова её голова показалась над водной гладью и надежда, что она справится с течением и выплывет, появилась у всех, кто бежал за Вьюгой вдоль берега. Но это был последний раз, когда река позволила ей увидеть белый свет, потом вода сомкнулась и она исчезла.

Река торопилась мимо Порогов, мимо переправы, мимо церкви, стоящей на берегу. Мимо перепуганных людей, бежавших следом за ней. Глупые, разве догоните вы меня? Я спешу! У меня одна цель – вперед, и только вперед!

– Ы-ы-ы-ы. – выла Маринка. Обессиленная легла она на траву, да так и осталась лежать, пока не нашла ее Марья Яковлевна.

Толпой устремились жители Порогов за, уносимой течением, Вьюгой. Была ещё надежда, что выплывет Вьюга, никто не хотел верить в то, что забрала ее река. Издалека увидели у Любимы на мелководье белое пятно, подбежали. Вниз лицом лежала Вьюга. Её вытащили из воды, пытались привести в чувство, но было уже поздно. Мужики отводили взгляд от красоты её девичьего тела. Мокрая коса упала на грудь, тонкие длинные руки беспомощно лежали на траве. На безымянном пальце правой руки выделялось зеленое колечко. Уже толпа собралась у тела, когда кто-то догадался и накрыл Вьюгу пиджаком.

На разные лады щебетали птицы, солнце заливало все вокруг ярким светом, который отражался в водной глади и уплывал вместе с течением.

– Утонула! Вьюга утонула! – неслось над рекой, а легкий ветерок подхватил эти слова, поднял их высоко в голубое небо и понёс все выше и выше в самую небесную даль.

Глава 16

Через два года в начале лета всю округу осветил уже не только солнечный, но и электрический свет. Как изменилась жизнь на деревне! Как заиграли новыми красками тёмные осенние и зимние вечера! Как зажила школа и клуб! И сколько даров цивилизации получили колхозники через электричество. Теперь только радуйся!

Радуются люди, но стоит посмотреть на реку и у многих на лицах появляется печаль. До сих пор не могут сельчане забыть Вьюгу. Множество предположений выдвигалось, почему погибла она. В конце концов и гадать перестали, решили, что это несчастный случай. Пошла Вьюга искупаться, и утонула, ноги свело, вода-то холодная. Над домом у переправы как будто сумерки нависли, даже в самый погожий день стоял дом понурый и грустный. Как будто жизнь в нем остановилась, и не жили там больше люди. Но нет – жили. Остались Анатолий с Полиной вдвоем. Дедка пережил Вьюгу всего лишь на месяц. Похоронили его рядом с ней на деревенском кладбище под старой сосной. И это были не последние похороны того лета. В августе нелепо погиб Васька. После окончания школы, взяли его работать скотником на ферму. Как-то утром упросил он тракториста дядьку Ваню посадить его в кабину трактора, который вёз работников фермы. В прицеп, набитый доярками, садиться не захотел.

– Не бойся, лезь к нам, – смеялись женщины, – Мы не кусаемся!

– Чего мне вас бояться. – бойко отвечал Васька. – Я и сам укусить могу, если надо.

В кабине со стороны пассажира не было двери, поэтому строго настрого было запрещено брать попутчиков. Но Васька! Да он кого хочешь заболтает! Вот и старый тракторист махнул рукой: «Садись, только держись крепко». То ли отвлекся Васька, то ли так сильно тряхнуло трактор на неровной дороге, только вылетел он на полном ходу. Удар был такой силы, что умер Васька сразу. Остановился трактор, испуганные женщины собрались вокруг распростёртого тела, но было видно, что жизнь покинула его. Голубыми глазами смотрел он в голубую даль, и беззаботное выражение застыло у него на лице. Даже не понял Васька, что с ним произошло. Лежали теперь друг напротив друга Васька и Вьюга. Маринка ходила к ним часто. Летом носила цветы, а зимой клала им на могилки по стеклышку из секретной коробочки своего детства.

Мишку отец отправил заканчивать десятилетку в областной город. Жил он у родного бездетного дядьки. Школу закончил хорошо и поступил в военное училище, сбылась его мечта. В село приезжал очень редко и ненадолго. На реку не ходил. А если спрашивали почему, то отвечал: «А что там делать». Дослужился он до высокого звания. Был трижды женат, а уж про увлечение, которым был сильно подвержен, и говорить не стоит.

Маринка так и не оправилась от перенесенных потрясений. Болезнь полностью завладела когда-то крепким её телом и превратила жизнь в постоянное преодоление слабости и боли. Однажды осенним дождливым утром Маринке стало плохо, на побелевшем лице слабым отблеском жизни сверкнула бледная улыбка:

– Мамка, помираю… – протянула она руку к Марье Яковлевне и повалилась на пол.

С той поры пролетело почти полвека. Замерла жизнь на берегах реки. От Порогов остались лишь старые домишки. В некоторые из них приезжают летом дачники, но большинство заколочены. Лес подступил к самой деревне. Поля заросли травой и кустарником. Сельская школа состарилась и обветшала. Темная и неприглядная стоит она среди разросшихся кустов акации. Местных жителей по пальцам можно пересчитать. Вокруг разруха. От хутора осталось только название «Линейный угол», да и помнят его лишь старожилы. Место хутора обозначено поляной среди леса. По необъяснимым причинам она не заросла деревьями, где стояли дома уже и определить нельзя. И только река, хотя и обмелела, но все также своевольна. Не интересны ей люди с их заботами. Катит она свои воды все также быстро, катит она свои воды только вперёд. И как прежде не обращала она внимание на ту жизнь, что кипела на её берегах, так и сейчас не замечает запустения. Всё вокруг изменится. Пересохнет река и превратится в ручей, безжалостная рука человека вырубит вековые сосны и ели. Пропадут болота, исчезнут ягодники. Но произойдет это не скоро. Мы с вами не застанем этих времен. Нам повезло. Сейчас и река, и лес радуют своей первозданной красотой. И это очень хорошо. И это, милые, мои дорогие, замечательно!