«Горы не стадионы, где я удовлетворяю свои амбиции, они – храмы, где я исповедую мою религию.» Анатолий Букреев.

Текст авторский (мой), в круглых скобках – это как «голос за кадром», тоже мой.

Фото в книге и на обложке, а также оформление обложки – автора (мои).

Предисловие

Нельзя сказать, что горы меня манили и я грезил о них в своих мечтах. Это было красиво, величественно, но для меня – не более того. Есть они и есть.

От непонятно чем мотивированных авантюристов с явными признаками лёгкой ненормальности, которых показывали с экранов, веяло чем-то героическопервопроходческим. Почему авантюристов? Потому что «авантюра» (по словарю Ожегова) это рискованное и сомнительное дело, предпринятое в надежде на случайный успех. Причём в этом описании я обращал внимание не на «успех», а на «случайный».

Этим авантюристам просто забраться на невысокую возвышенность недостаточно. Если поблизости не случается высоких возвышенностей, они находят возвышенности с отвесными стенами и как мухи карабкаются вверх. Если есть что-то уходящее в заоблачную высь, то идут, ползут к вершине, добираясь до высот где заканчивается любая естественная жизнь и начинаются вечные ледники. Но на этом не останавливаются и, если вершина еще не покорена (а вот про «покорение» я пофилософствую дальше), то двигаются дальше, туда где кислород заканчивается и начинается «зона смерти» (выше 8000 м). А если на пути к этой вершине есть отвесные стены, то этот маршрут для них как «мёдом намазанный».

Пропадают без вести, падают в пропасти, срываются со скал, гибнут в расщелинах ледников, под лавинами и камнепадами, просто замерзают насмерть, прижавшись к скалам или повиснув на верёвке. Иногда, достигнув заоблачных высот, тихо и спокойно умирают от недостатка кислорода и, как следствие, полного отсутствия сил. Не проверенная мной статистика говорит о том, что большинство погибших альпинистов погибли на спуске. У многих вершин есть статистика смертности в процентах.

Почему с ненормальностями? Потому что «норма» – это средняя величина, характеризующая какую-либо массовую совокупность случайных событий, явлений. Простой, нормальный человек должен (так уж повелось, что, находясь в любом обществе/социуме мы постоянно «должны») быть максимально близким к этой средней величине. Общество его обеспечивает среднестатистическими событиями и явлениями, на которые он (человек) должен также среднестатистически реагировать. А эти выбиваются из общепринятых норм. Т. е. – ненормальные.

А что ненормального то. Да всё! Сознательно, за свои деньги и прочие ресурсы закупают снаряжение, берут отпуска, покупают разрешения (иногда ошеломительно дорогие) и радостно мчатся навстречу тяготам и лишениям, рискуя здоровьем и жизнью. Знаний о наличии опасностей у них предостаточно, статистикой несчастных случаев они владеют. Как писал выше – у каждой вершины есть своя статистика смертности. Если гибнет товарищ, скорбят о нём и, всё равно двигаются дальше. Знают и всё равно сознательно идут на тяготы, лишения и риски. А если повезло (случайно) и не случилось пошатнуть здоровье или распрощаться с жизнью, то возвращаются усталые, обожжённые солнцем, обмороженные, исцарапанные и избитые льдом и камнями, «зализывают раны» и, ещё не восстановившись после приключения, мечтают и планируют следующее. Зная, что в случае удачи (когда дойдут и вернутся) это будет очередной случайный, счастливый случай. Просто повезёт. А следующее приключение обычно ещё более рискованное.

Некоторые (их немного) это делают в коммерческих целях или ради своей собственной известности. Но большинство остаются неизвестными не только всем или широкому кругу посвящённых, но даже очень узкому кругу. Зачем это им?

В общем, не манили ни горы, ни возможность испытать тяготы и лишения. Прославиться таким способом тоже не хотелось, а для коммерческих целей не было спонсора, да и вероятная сумма, которую могли дать вероятные спонсоры, не мотивировала. А сумму, за которую бы мне захотелось рисковать своей собственной жизнью, я до сих пор не придумал. Ни в рублях, ни в евро, ни в долларах (американских).

Вот так и жил, почти абсолютно несклонный к авантюрам, пока не случилась встреча с родственницей. Случайная встреча – она была проездом, мы приехали на вокзал пообщаться. Поговорили, попили кофе, обменялись новостями, пригласили (так обычно делается при встречах, даже если не собираешься ехать или принимать гостей) друг друга в гости. Мы приглашаем искренне и после этой встречи несколько раз принимали гостей. Она тоже, приглашала искренне и мы побывали пару раз. Один раз мы, один раз я.

И всё бы так и продолжало течь (это я про свою жизнь), но мотивируя наш приезд, она обронила фразу «У нас из окна Эльбрус видно. На него даже можно подняться в составе экскурсии».

Семя упало на почву, на которой уже очень долго лежали семена про прыжок с парашютом и попробовать походить на яхте. С парашютом просто «…с неба звездануться…», а с яхтой сложнее – попробовать, научиться и уйти в кругосветку. Яхтинг – не очень обычное желание для человека, который больше сорока лет своей жизни «любил море с берега». Хотя что можно ожидать от того, кто так и не научился плавать, но очень любит нырять? Да чего угодно! Почва оказалась благодатной. Не сразу, не быстро, но семена дали всходы. Хотя, может быть, дело не в почве, а в семенах. В общем, у меня были мои мечты, и они ждали своего часа. Каждая своего, а все вместе— своих часов (во мн. числе). В конце концов дождались. Не сразу, но все, которые перечислил.

Решение о восхождении было принято не сразу, но было принято и реализовано. Порядок сбывания (реализации) мечт (тоже мн. число) мной не ранжировался. Сбыл (реализовал) их в случайном, естественном порядке. Далее постараюсь написать, про то, как это было, пытаясь соблюсти хронологию. Про горы – две части, и они самые большие и основные, а две первые, про прыжок и яхтинг, можно считать прелюдией. Итак, часть первая – про прыжок.

«На парашюте с неба звездануться…»

Принять решение и реализовать его в жизни сложно. Это почти невозможно, если решение не связано с классическим, в рамках одобренной обществом системы ценностей, улучшением. Что есть «улучшение» с точек зрений общества? Это – карьерный рост, увеличение постоянного дохода без отказа от разовых получений, более высокий уровень комфорта, получение других любых материальных благ (чтоб все обзавидовались), одобренных социумом, пропагандируемых и поддерживаемых большинством. Если такого улучшения нет, тогда нет внятных, чётких обоснований ни для ближнего окружения, ни для себя, ни для «официальной версии». А когда таких объяснений нет, то у самого себя встаёт вопрос «Зачем?». Побыв какое-то время без ответа/объяснения он (вопрос) рождает мысль – «нафиг эту блажь». И вот так понемногу всё ненужное, необъяснимое, безответное, неутилитарное отпадает и обрисовывается нормальный гражданин.

Средний такой, хорошо управляемый и так же хорошо предсказуемый. В горы ходит только если ему сказали «надо», сказали на какую, когда, с кем и по какому маршруту. На работе «гонит план», участвует в тимбилдингах, коллективных застольях, самодеятельности и соревнованиях. Радостно и почти абсолютно добровольно ходит строем, в строю таких же нормальных граждан. Горячо и искреннее поддерживает «официальную линию». Если возмущается или протестует, то в разрешённых рамках, санкционированными способами, в специально указанных местах, в назначенное время, речами, текст которых согласован и утверждён заранее.

Мне повезло. Почему-то не дошёл до этой стадии. Меня «миновала чаша сия» и я до сих пор не могу оценить – хорошо это или плохо. В общем, нормальным, средним и обычным я, вероятно, не стал.

Ещё задолго до Эльбруса и яхтинга мне вдруг нечаянно захотелось прыгнуть с парашютом. Не нечаянно прыгнуть, а нечаянно захотелось. Стал мечтать, но всё не решался. То снега было мало на случай «А вдруг парашют не раскроется». Наслушался легенд, про то, что если глубокий снег, то больше шансов выжить. Ага, пятиметровый (на более глубокий не хватило фантазии) слежавшийся сугроб смягчит падение с высоты один километр! Конечно смягчит! И я буду не лепёшкой, а слегка помятым. Впрочем, покойнику, вероятно, пофиг его послежизненное состояние… То самолёты не летали, то работа, то ещё что-то очень важное, срочное, но, как я понимаю сегодня, нафиг не нужное не только мне, но и тем, кому это ненужное нужно. Вот так вот вяло хотел, параллельно генерируя яркие и подробные страхи и причины (отмазки). Зачем хотел?! Почему однажды не обосновал и не «отмазался» раз и навсегда?

А тут в 2016 году жена подарила набор «Впечатления на выбор». Спасибо ей за то, что сдвинула со стадии «как ни будь потом». Впечатлений было много других, кроме прыжка. Можно было выбрать только одно. Вероятно, там были (однозначно были) более яркие и менее рискованные. Я выбрал «на парашюте с неба звездануться…».

Не манило ни чувство свободного полёта, ни захватывающее висение на стропах, ни риск… Манил страх. Страх прыжка со всеми вероятными последствиями и, ещё более, страх шагнуть в пустоту. Очень хотелось шагнуть, точнее попробовать шагнуть в никуда. Хотелось так же сильно, как и боялось.

Ярко представил, забоялся ещё больше и, как только сошёл снег, поехали на аэродром. На этом аэродроме когда-то прыгал с парашютом Гагарин. Как выяснил в последствии, он прыгал на всех полевых подмосковных аэродромах. Информацию не проверял. Возможно так и есть, а может быть немного приукрашено. Если небо то же, и Земля та же, то не всё ли равно с какой точки Земли поднялся и в какую приземлился? Всё зависит от выбранного масштаба. Это в макромасштабах он прыгал с нашего общего неба на нашу общую Землю.

А если рассматривать в микромасштабах, то информация о местах приземления Юрия Алексеевича не утеряна, а вообще не была сохранена. А если знать бы и сохранить при его жизни или после придумать? Классно, наверное, было бы водить туристические группы по полю, на котором там и тут были бы установлены бетонные, гранитные или даже бронзовые пятаки с информацией о дате и времени прыжка. А экскурсовод с воодушевлением бы рассказывал о погоде в тот знаменательный день, меню лётной столовой, типе самолёта, его годе выпуска, экипаже, инструкторе, укладчике парашюта, настроении Гагарина и т. д. Ещё можно было бы перечислять «великих мира сего» и известных личностей которые здесь уже побывали до прыжка, во время прыжка и после. Можно было бы добавить (без указания ФИО и адреса) посетителей, которые чудесным образом исцелились, прикоснувшись «вот прямо к этому вот уголку. Видите, как уже затёрто?»

А в конце экскурсии предлагал бы купить кусочек парашютного шёлка с «того самого» парашюта. Ндаа… «…и тут Остапа понесло…». Но, чем безумней идея, тем более она жизнеспособна. Если попытаетесь реализовать сие безумство – не забудьте упомянуть автора идеи. Ладно, идеи хорошо, а процесс реализации мечты, тем временем двигался к своему, в тот момент неизвестному, но логическому завершению.

Инструктаж и обучение продолжалось часов пять или шесть. Торопится нам было некуда – дул сильный ветер, настолько сильный, что даже спортсмены парашютисты иногда ожидали, когда он стихнет. Нас новичков в такой ветер выпускать было опасно. Хотя я уже был в той степени готовности, когда пофиг.

Мы научились прыгать с невысокой «тумбочки» с плотно сжатыми ногами. Когда прыгали с этой вот тумбочки, высота которой была чуть больше метра, инструктор, понаблюдав за нашими упражнениями, переставил меня на среднюю ступеньку высотой около полуметра. Видимо обратил внимание на то, что при каждом моём прыжке на аэродроме появляется лишний, неучтённый песок и решил, что он сыпется из меня. 50 мне тогда ещё не было, но оно (пятидесятилетие) вот, вот должно было случиться. Хорошо, что обошлось этим, а не отлучением от прыжка или пристёгиванием к инструктору. Научились (посмотрели/попробовали) всему, чему можно было научиться на земле. Наслушались душераздирающих историй про открытые переломы, нераскрывшиеся парашюты, про запутанные стропы и про запутавшихся в них, ныне покойных, парашютистах. К вечеру фантазия инструктора почти иссякла, наши силы были в том же состоянии. Желание реализовать мечту остановилось между «Всё-таки прыгнуть, сколько можно откладывать» и «А может быть не судьба? Похерить и забыть».

Буквально почти перед самыми сумерками, небо расчистилось, ветер стих и у нас появился шанс. Да не один, целых два – прыгнуть или не прыгнуть из-за того, что страховой агент, не ожидая хорошей погоды не приехал. Вполне разумная причина не прыгать – нет страховки. Это не из-за страха, это очень правильно, обосновано и логично. Отложить на потом. А потом можно и не приехать…

Но как-то, не прекращая разумно и логично обосновывать сам себе ненужность прыжка, его рискованность несопоставимую с планируемым получением… Вот здесь мысль спотыкалась. Что я собирался получить? Впечатление? Оно может быть сильным или очень сильным, если впечатаюсь в землю. Ощущение? Какое?! В общем, все мысли были светлыми и логичными. Действия – прямо противоположные мыслям. Я не переставал двигаться. Одел парашют, всё застегнул, подтянул, проверил, попрыгал, заполнил и подписал бумагу о том, что сам, знаю, понимаю, если что, то не буду + добровольно, «будучи в здравом уме и светлой памяти…» отказываюсь от страховки. В общем бесстрашно (без страховки).

Вышли, построились, протопали в самолёт. Пока топали, один из нашей команды (профессиональный военный, чуть старше меня, точно служивший и, возможно, ещё служащий в каких-то суперспец войсках) спросил про очки (я «очкарик»), не боюсь ли что они слетят во время прыжка. Нет, не боюсь, потому что в машине есть запасные. Про то, что страха потерять очки я не ощущал совсем, по причине наличия других страхов, я говорить ему не стал. Мой совет был воспринят – в этот раз прыгали в очках (простых, оптических, без верёвочек и резиночек) двое – я единственный раз в жизни и Владимир, первый раз в свой сколько-то там сотый прыжок. Кстати, потом он всегда прыгал в очках, судя по фото и видео в соцсетях. Ладно, возвращаюсь к теме.

Расселись. Взлетели. Чем выше поднимался самолёт, тем тоньше становились у него стенки. Я точно помню, когда он стоял на земле был такой крепкий, надёжный. А начиная метров с трёхсот стенки ощутимо стали превращаться в тонкий дюраль. А ещё открытая дверь, в которую было видно удаляющуюся от нас землю, буквально тянула. Как когда-то написал Ницше «Если долго смотреть в бездну, бездна начнёт смотреть в тебя». Конечно, 900 метров ещё не бездна, но далёкая, уже немного начинающая закругляться Земля, начала внимательно вглядываться в меня, через открытую дверь. Даже не на меня, а куда-то в самую мою глубь, туда где, сжавшись в трясущийся комочек, ютилось чувство самосохранения и где-то рядом с ним лихорадочно заявляла о своём существовании мысль про отказ от прыжка.

Перворазников, а может быть и всех остальных, выкидывают соответственно весу – кто тяжелей, тот и первый. Кстати, если откинуть условности, то у меня уже было три попытки самостоятельных прыжков. Все эти разы я прыгал года в четыре (младшая группа детского сада, которая сразу после яслей).

Увидев в кино (телевизора тогда не было не только у нас, но, вероятно, ни у кого в посёлке) как парашютисты, привязанные веревками (стабилизационные парашюты) с разбегу бросаются в открытую дверь, я тут же решил повторить это в домашних условиях.

Во дворе, рядом с забором стоял бабушкин сундук. Не скажу, что я такой уж древний, но в те времена (конец 60х или начало 70х) это не было диковинкой. Сундук был высотой с меня. Мне, вероятно, пяти лет ещё не было. По косвенным событиям – около четырёх, но не помню с какой стороны, до четырёх или немного после. Тщательно подготовившись – взял крепкую не короткую верёвку, одел зимнюю шапку с ушами (совсем как шлём), я с помощью подручных средств (деревянный ящик из-под бутылок) забрался на сундук. Обвязав грудь верёвкой (хорошо, что не за шею, опять счастливый случай), второй конец верёвки привязал к забору. Мужественно посмотрел за забор, туда где до горизонта простирался Татарский залив. Это очень важно – мужественно посмотреть, как будто, на всякий случай проститься перед подвигом, потому что первый раз прыгать очень волнительно. Даже понарошку. У детей так бывает – играют понарошку, а переживают по взаправдешному. Разбежался и прыгнул с сундука.

Верёвка оказалась настолько короткая (или длинная?), что я повис у стенки сундука, немного не долетев до земли. Удар верёвки в грудь был сильный. Последующее висение в полузадушенном состоянии, в ожидании репрессий со стороны родителей, которые ещё были на работе, но скоро должны были прийти, удовольствия не приносило. Нет, мне не запрещали прыгать с сундука, обвязавшись верёвкой. Какой взрослый человек может придумать, что до этого можно додуматься? Но я понимал, что если меня увидят вот так вот висящим на заборе, то гордится героическим парашютистом не будут. Вероятнее всего обрадуются, что выжил, удивятся тому «Как пришло в голову?!» и накажут «Чтобы впредь неповадно было!».

В общем мотив к самоспасению у меня был. Как-то повернувшись к сундуку, я на него забрался (можно отнести к начальному опыту скалолазания). Вылез из петли, сполз с сундука и куда-то спрятался «зализывать раны». Про то, какой сын герой, родители в этот раз не узнали. Повезло всем.

Отец, увидев верёвку, привязанную к забору (с себя я петлю снял, а с забора – нет), спросил про «что?» и «зачем?». Я рассказал, что видел в кино, как парашютисты, привязанные верёвками, выпрыгивают из самолёта. О том, что хотел бы попробовать, я говорить не стал, тем более, я не стал говорить, что уже попробовал. Нет, это не мудрость, это чувство самосохранения. Оно у меня иногда есть, но не всегда и не везде. В этот момент оно было.

Выслушав короткую, но очень яркую лекцию о том, как это опасно, как я дорог и про то, что лучше о своих планах рассказывать родителям, я понял, что рассказывать даже о счастливо закончившихся экспериментах и опытах не стоит, дабы не быть ограниченным в свободе проведения других ещё не придуманных опытов.

Желание прыгнуть «как парашютист» осталось. Очень скоро мне на глаза попался зонт. Это был чёрный большой, советский, надёжный (это важно!) зонт. Выждав время, когда родителей не было дома, я снова забрался на сундук. Разбежался и прыгнул, попытавшись в полёте открыть зонт. Забыл написать, что зонт и открывался, и закрывался совсем вручную. Без всяких авто или полуавто функций. Потому как он был советским зонтом.

В общем, я не успел открыть зонт. Но отвлёкшись на эту процедуру, пропустил момент контакта с землёй. Упал. Мы оба (я и зонт) оказались крепкими – советскими, никто из нас не сломался. Родителей не было, поэтому поплакав (мужчины иногда тоже плачут), я снова залез на сундук. Предварительно открыв зонт («и опыт, сын ошибок трудных»), снова прыгнул. Но, то ли площадь зонта оказалась недостаточной, чтобы ощутимо смягчить падение, то ли высоты оказалось мало чтобы это заработало… Я опять больно упал. Зонт не вывернулся и не сломался. Опять оба обошлись без ущерба. Зонт совсем без ущерба, я – без значительного. Синяки и ссадины потом прошли. А желание прыгнуть с парашютом куда-то запряталось так хорошо, что вернулось или я вспомнил про него лет через сорок. А дальше опять про то как оно было.

Я получился немного не первым, но далеко не последним (третьим). Сначала выкинули «кого не жалко» – недавно отслужившего молодого десантника. Не жалко, это потому, что он опытный и шансов выжить у него значительно больше чем у большинства, даже если что-то пойдёт не так. Все пошло так.

Инструктор, проследив через дверь траекторию его полёта, остался доволен своими расчётами и скомандовал пилоту заходить на второй круг. Зашли, первым пошёл Владимир, тот который спецназ и в очках. Вторым должен был пойти я, тоже в очках. Владимир встал у двери, я встал со скамейки. Владимир шагнул в пустоту, я подошёл, на слегка ватных и совсем немного трясущихся ногах, к двери.

Какой он всё-таки, хлипкий, этот самолёт. Правая рука сжимала кольцо, левая вцепилась в проём двери. Внизу, где-то очень далеко земля. Скоро я с ней увижусь, точнее – встречусь. Мысль, которую вероятно я подумал вслух, слегка высунув из двери голову: «Блин (вместо этого слова мной, наверно, было использовано другое слово или словосочетание, более точно отражающее мои искренние эмоции перед покиданием самолёта), страшно то как!!». А на правое плечо в это же мгновение легла тяжёлая рука инструктора – «Пошёл!». И я пошёл.

Всё делал как учили – прыгнул подальше, попытался сжаться. Это «официальная версия», на самом деле я просто вывалился. Всех моих навыков, наработанных за время обучения, хватило на то, чтобы не вывалиться вниз головой. В дополнение (точнее в усугубление) мои инстинкты оказались быстрее и сильнее того, чему меня весь день учили, и я должен был это исполнить – не дожидаясь, пока я проору или подумаю про «… Пятьсот три, кольцо!», обе руки растопырились в разные стороны сразу после того, как обе ноги потеряли опору и правая (рука) выдернула кольцо парашюта. Сама выдернула, без ожидания моей команды. Алгоритм в голове, потерявшей связь с конечностями и поэтому не получившей информации о случившемся событии, чётко отрабатывал: «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три, кольцо…». Ага, кольцо уже в руке. Судя по раскрывшемуся куполу, уже давно. Вероятно, что-то пошло не так, не по инструкции.

Авантюра почти удалась. Парашют открылся и не зацепился за хвостовое оперение. А ведь мог! Но, то ли раскрывающийся купол прошёл ниже, то ли хвостовое оперение выше, в общем – они разминулись, и я не зацепился. Случайный успех – счастливый случай! Плюс, парашют раскрылся и раскрылся правильно! Я никогда до этого и после этого так близко не видел раскрытые купола парашютов, но почему-то решил, что то, как он выглядит, меня устраивает. Статистика открываний/не открываний десантных парашютов говорит о том, что не открываются они редко. Но я то знаю, что вероятность того, что именно мой парашют не откроется равна 50 %. Почему так много процентов? Потому что он или откроется, или не откроется. Он открылся.

Почему почти удалась? Потому что меня ещё ожидала встреча с Землёй. Неуверенно поёрзав в системе, которая на земле была крепкой и надёжной, а в воздухе её надёжность уменьшилась в разы, я решил, что мне достаточно удобно и начал, как учили, не смотреть вниз. Пока ёрзал в системе, немного и ненадолго, но очень ярко представил, как выскальзываю из неё и стремительно лечу вниз, а над головой – купол моего парашюта, от которого я всё дальше и дальше удаляюсь…

При приближении к земле нужно смотреть не вниз, а в даль и по тому как приближается (становится ближе) линия горизонта и изменяется всё что находится от неё и ближе рассчитывать время вероятного контакта с землёй. А ещё нужно плотно сжать полусогнутые ноги. Если во время контакта они не будут сжаты и полусогнуты, то их можно сломать. Или одну из, или обе сразу. Перспектива реальная и очень невесёлая.

Ещё инструктор учил, как определить, что парашют выполняет свою функцию – нужно плюнуть. Если плевок улетит вниз, то всё нормально – значит летишь медленнее плевка. Если улетит вверх – это повод для беспокойства и нужно открывать/распечатывать запасной парашют, потому что не плевок улетел вверх, а ты вниз. Он (плевок) просто не успевает за тобой. Мой плевок никуда не улетел, потому что попал как раз на запасной парашют. Плюнуть второй раз я не решился.

Вот так вот висел вместе с плевком, смотрел вдаль, сжимал полусогнутые ноги и рассчитывал момент контакта с землёй. В конце концов надоело, глянул вниз, всего на долю секунды, и столкнулся с поверхностью. Не смертельно, но травмоопасно. Сильно так столкнулся, как в детстве при прыжках с сундука и сильнее, чем при прыжках с «тумбочки». Упал, встал – жив/цел, прихрамывая забегал вокруг парашюта, погасил купол, понял, что гасить его было не нужно. Немного успокоился. Собрал в сумку парашют, стропы. Посмотрел вверх. Из самолёта вываливались последние парашютисты. Те, которые не последние, висели на белоснежных куполах (словосочетание какое замечательное – «белоснежные купола») на разной высоте. Над последними они только-только открывались. Встретился с соседями – с тем, кто до меня и с теми, кто после.

Поздравились, дошли до машины инструктора. Сдали парашюты и кольца. Кольца сдаются отдельно, потеря кольца в то время стоила тысячу рублей. Чуть-чуть отдышался/накурился и поехал домой. Часа через два накрыл нервный «отходняк». Колотило так, что с трудом дошёл до дома. Хорошо, что успел доехать и припарковаться.

Через какое – то время отошёл. Дрожь прошла совсем. Пришло осознание о случившемся. На одну мечту стало меньше. Дальше в этом направлении придумывать развитие не стал. Хотя было очень заманчиво из-за своеобразной доступности.

Перед прыжком я, в ожидании погоды, нервно курил в курилке. Подошёл спортсмен и попросил закурить. Я удивился тому что спортсмен курит. Ну немного необычно для меня, о чём я тут же оповестил, протягивая сигарету и зажигалку. И тут же был информирован, что парашютный спорт один из очень немногих, а может быть совсем единственный вид спорта которым можно заниматься даже с прокуренными лёгкими и больной печенью. Несмотря на курение, прокуренными лёгкие не считал и не считаю, печень тоже ведёт себя спокойно – не беспокоит. Но вот этот блеск в глазах парашютистов, их желание прыгать, прыгать и прыгать подвигло меня на поиск дополнительной информации.

Нашёл/выяснил – это занятие более пагубное чем алкоголизм. Почти как наркотики. Тот, кто втянулся в прыжки, добровольно выходит редко. Сами же занятия характеризуются как «деньги в трубу». Причём они (занятия) забирают и деньги, и время, и на иные увлечения может не хватить или времени, или денег, или того и другого. А поувлекаться другим хотелось, например – яхтингом.

Поэтому далее – часть вторая про яхтинг.

Шкиперская практика

Как уже написал выше, кроме долго дожидающейся, но всё же дождавшейся своей реализации мечты о прыжке с парашютом, хотелось, даже мечталось походить под парусом. Тоже никогда не хотел, тихо/мирно любил себе «море с берега», пока случайно не попалась короткая статья в случайно открытом журнале. Прочитал и захотел. Захотел когда-то.

Желание тихо мирно лежало себе, никого не беспокоя. После прыжка вспомнил, что оно есть. Вероятно, удар о землю был всё-таки сильным. Что-то в голове стряслось или подвинулось. Начал собирать информацию, чтобы уточнить чего же я хочу, сколько это может стоить и какова продолжительность (в часах, днях, месяцах… Про годы почему-то не думал. Не думаю и сейчас). Выяснил – задумался.

Просто так, решить, купить яхту и уйти можно, только шансов вернуться будет очень немного. Почти совсем не будет. Нужно знать теорию и научиться практически управлять яхтой. Даже если научишься всему и наберёшься опыта, шансов вернуться будет больше, но шансы не вернуться, всё равно останутся. Задача усложнялась. Когда прошёл первый шок, а мечта осталась, выяснил стоимость теории и расписание курсов. Стоимость яхт не узнавал. Немного побаивался, что, если узнаю сколько стоит яхта, и это будет очень дорого, желание заниматься яхтингом пропадёт.

Подкопил денег. Почему пришлось подкопить? Потому что обычные расходы аккуратно поглощали всю зарплату. Пришлось часть, расходов перевести в разряд нерегулярных и немного ограничить себя в использовании общественного транспорта. Совсем не получилось, ограничился тем, что дистанции до двух километров стал преодолевать пешком. Курить не бросил, но стал курить меньше и стал вести учёт расходов. Оказывается, если вести учёт, то можно меньше тратить. Прошёл обучение. Выяснил, что до обучения я не знал о яхтинге не многого, а вообще не знал ничего. И во время обучения узнал не всё, а совсем чуть-чуть, но этого чуть-чуть должно было хватить на только дневное, недалеко от берега и только в хорошую погоду самостоятельное плавание. Но не сразу, а после практического обучения.

Стоимость практического обучения для меня в то время была сопоставима со стоимостью полёта в космос. Вот так вот бывает иногда в жизни – какие-то суммы воспринимаются как нормальные, какие-то большими, но достижимыми, чуть больше – труднодостижимыми, а потом количество знаков достигает психологического горизонта. Вот с этого горизонта и далее – просто недостижимые, нереальные. Настолько недостижимые, что даже нет зависти к тем, у кого это есть. Просто другой мир.

Мечта не исчезла, она стала терпеливо дожидаться своего часа. Пока мечта ждала, я сделал два робких шага по направлению к ней. На несколько часов арендовал яхту со шкипером и походил с семьёй и друзьями по Пироговскому водохранилищу. Шкипер допустил меня к штурвалу и позволил поработать с левым стаксель шкотом. Это я сейчас знаю, как эта верёвка называется, а тогда романтикой веяло и от названия, и от упругого сопротивления стакселя.

Пару часов походил с женой на моторной лодке в Греции. Сам рулил, совсем сам. Дважды получил высокую оценку своих действий. Первый раз, когда быстро и очень виртуозно вышел из пещеры, в которую пытался залезть прогулочный корабль. Развернулся задом и на среднем ходу прошёл между скалой и бортом этого самого корабля. Получил «лайк» от капитана. И второй раз, когда очень мягко пришвартовался. О том, что пока бороздил прозрачное море, чуть было не налетел на скалы знает только жена. Она же меня и уберегла от этого – заметила под водой скалу.

Кому-то это может показаться пустяшным делом, но для меня это было небольшое приключение. Чем тоньше чувствуешь мир, тем больше собираешь впечатлений. Можно, правда, нарваться на такие впечатления, что и слоновья шкура не выдержит. Но это когда нарвёшься. А если постоянно ходить в «броне» в вечном ожидании нападения, то многие прелести и прекрасности жизни или вообще все, пропустишь/не почувствуешь. И зачем тогда жить?

Однажды сформулировал что есть «жизнь» – всё оказалось (как мне показалось) чрезвычайно просто. Жизнь есть процесс удовлетворения потребностей. Всё. Если есть потребность в чём-либо – значит жив. Если нет потребностей – мёртвый или неживой. Если потребности есть, но их не удовлетворять – умрёшь. У меня есть потребность во впечатлениях и пока у меня хватает ресурсов эти потребности удовлетворять. Согласен и даже не буду спорить, что эта потребность абсолютно не практичная – расходов много и часто, доходов – никаких. Но мне это нравится. Опять отвлёкся. Извините, возвращаюсь к яхтингу.

В общем хотелось пройти практическое обучение, но не очень, потому как стоимость продолжала оставаться на уровне горизонта. Но однажды вдруг организовались курсы не в «забугорье», а в Калининграде. Всё так же как обычно, но без тёплого моря, дорогого перелёта, в два раза дешевле и с нежаркой погодой.

Мечта приблизилась. При нормальных условиях она для меня оставалась бы недосягаемой, но ближе и я, в очередной раз, поступил ненормально – взял кредит. «Потом» меня не устраивало по той причине, что после определённого возраста «потом» может не случиться. Может случиться совсем другое, после которого никаких потом уже не будет.

Оно, это другое, судя по некрологам, траурным речам, статьям и эпитафиям всегда случается неожиданно. По крайней мере я очень редко слышу и читаю про то, что ждали, ждали и вот, наконец свершилось. Даже если втайне ждут, всё равно говорят и пишут о скоропостижности, внезапности и, очень расплывчато, про то как много он (она) ещё бы, если бы не…

В общем, подкопить не удалось, пришлось взять кредит. Оплатил практику, купил целый гардероб соответствующей одежды плюс рюкзак. Готов! А самостоятельная практическая попытка управления косым парусом у меня уже тоже была.

В далёком, детстве я пытался сымитировать подобие паруса. Посёлок Ильинский стоял на берегу Татарского залива. Вероятно, это самое ветреное место на Сахалине. Ведь не просто так японцы, когда часть Сахалина принадлежала Японии, назвали этот посёлок Кюсюнай – Семь ветров. Почему стоял в прошедшем времени? Потому что это сейчас не посёлок, а село. Он немного изменился со времён моего детства. Травы на полянах стало больше, поляны шире, а жителей и домов – меньше.

А ещё русские первопроходцы именно у этого посёлка впервые ступили на землю острова. Они не только впервые ступили, но и сделали маленькое, но очень важное открытие – Сахалин – это остров, а не полуостров, как считалось ранее.

Капитан Делангль, который был в составе экспедиции Беринга, по его приказу должен был изучить сахалинское побережье. Изучил. Зашёл в залив. Назвал залив своим именем (так до сих пор и осталось). Подошёл к берегу. Высадился. Встретился с местными аборигенами – айнами или нивхами. Удивился тому, что айны и нивхи совсем не монголоидной расы. Светлокожие, с европеоидным разрезом серых глаз, с обильной растительностью на лице. В общем какие-то очень выделяющиеся среди полностью их окружающих на других островах, полуостровах и материках народов.

Аборигенов это нисколько не беспокоило. Они утверждали, что они местные и коренные. Эта загадка так и остаётся нераскрытой до сих пор. Кто они, откуда и как давно. Да, наверное, уже и не раскроют. Мало их осталось или совсем уже нет.

А Делангль, следуя указанию Беринга, оставил на месте высадки лейтенанта Ильина и трёх матросов, которые основали здесь форт Ильинский. Сейчас место форта уже покрыто морем. А мой старший брат, лет за десять до моего появления ещё видел остатки форта и на берегу иногда находили монеты и другие артефакты тех времён. А потом в заливе стали добывать (черпать) песок и форт ушёл в море. А недавно, песок стали добывать с другой стороны посёлка. Там когда-то (в моём детстве) был хороший песчаный пляж, сейчас пляжа нет, одни камни. Но это было лирическое отступление. Снова возвращаюсь к яхтингу.

До самостоятельной парусной практики я додумался сам. Взял старую клеенку, которой когда-то покрывали стол. В советские времена многие покрывали кухонные столы такими клеёнками. Эта уже была сильно потёртой и ей на смену была куплена новая. О планах родителей на дальнейшее использование клеёнки в хозяйстве я не поинтересовался. Поэтому приколотив к одной из сторон рейку, вынес её и приколотил вторую, прилегающую сторону, к деревянному электрическому столбу.

Как сейчас понимаю, я соорудил гротоподобный парус. Постоянный, плотный и иногда сильный ветер вырывал парус из моих рук. Несколько раз чуть было не получил рейкой по голове. Она вела себя как настоящий гик. Но про это я узнал спустя несколько (четыре) десятков лет. Какое это приятное ощущение чувствовать ветер в парусе. Даже если этот парус старая клеёнка. В общем. эксперимент удался. Этим же вечером, отец, вернувшись с рыбалки, снял парус, и клеёнка была оправлена на дальнейшее использование в семейном хозяйстве. Обошлось без репрессий, нравоучений и уточнений границ дозволенного.

Очень благодарен своим родителям за их потрясающую долготерпимость по отношению ко мне. Высказывание Гая Юлия, который был Цезарем, про «Вени, види, вичи» (Пришёл, увидел, победил) я тогда (в детстве) не знал, но многое делал именно так. Родители почти всегда оказывались перед уже свершившимся фактом.

Сейчас очень часто перед свершившимся фактом или бесповоротно принятым решением оказываются мои близкие. Моё решение о прохождении практики было таким же обычным, неожиданным и бесповоротным. Вени, види, вичи. Нет, лучше так как это прозвучало или было написано в 47 году до нашей эры, т. е. в первоисточнике – Veni, vidi, vici. Хотя, вероятно, оно сначала прозвучало, потом было написано, прочитано и снова прозвучало.

Приехал/прилетел на практику. Прошёл не без приключений. Ну такие, не опасные приключения. Сначала вывалился за борт, потом случайно получилось продиагностировать неисправность. После того как её устранили/починили, возгордился и дня через два, при диагностике очередной неисправности, сломал один из важных механизмов. Сломал настолько хорошо, удачно и невосстановимо, что вся наша практика, для всех практикантов чуть было не «накрылась медным тазом».

В связи с эти был отлучён не только от дальнейших ремонтов, но и диагностик и ко мне был приставлен один из курсантов (они менялись по очереди) присматривать за мной, дабы не сделал ещё что ни будь с яхтой или собой. Александр, который был нашим капитаном инструктором, очень правильно посчитал, что лучшее моё местонахождение – постоянно на виду и не на яхте.

Через некоторое время, после многочисленных, но безуспешных попыток вызова помощи, наше дальнейшее будущее чётко разделилось на два возможных варианта. Первый реальный – прерываем практику и улетаем по домам и второй – из области абсолютно ненаучной фантастики – чиним яхту и продолжаем практику. Большинство предпочли первый вариант, но до начала его реализации оставалось какое-то время (ближайший самолёт – завтра утром) и мне разрешили (под присмотром) заняться реализацией второго варианта. Я думаю, что не ради попытки исправить содеянное, а для того чтобы отвлечь меня от мрачных мыслей и самоедства.

Хуже, чем я уже сделал, сделать было невозможно. Но это официальная версия. Я знаю, что «хуже» имеет бесконечное продолжение, а вот «лучше» – оно конечно. Очень часто «лучше» это то что есть здесь и сейчас. Поэтому восхищаться нужно настоящим, а не ждать будущего. В случае с яхтой, ещё меньше двигаться, чем сейчас, когда она не двигалась совсем, было невозможно. Хотя её можно было случайно затопить. Но сейчас не про это.

В течение пары часов я, Лёша и Вера, из деталей не очень высокого качества, купленных нами в ближайшем строительном магазине, и оцененных инструктором как «говно какое-то», восстановили работоспособность яхты. Как всё-таки велика и неистребима вера русского человека (русский – в данном случае не национальность, а менталитет) в чудо. Все курсанты (нас было трое) внесли свой добровольный и посильный вклад в реализацию этого чудесного восстановления.

Александр единственный, кто в этом не участвовал, дабы не взирать на это безобразное безумие и не травмировать свою морскую стармеховскую душу. Но он тоже был абсолютно русским и, несмотря на свой колоссальный опыт поломок и ремонтов, тоже верил в то, что чудеса случаются. Поэтому позволил нам попытаться, взяв с нас обещание, что хуже, чем сейчас, мы постараемся не сделать.

Во время ремонта он почти постоянно находился в своей каюте. Нет, не совсем постоянно – пару раз пытался выйти, но видя, чем мы занимаемся, как и из чего созидаем, запирался в каюте снова. Что-либо советовать нам было бесполезно. Три измазанных мазутом и исцарапанных деталями яхты курсанта, с безумным блеском в глазах, что-то мастерили без чертежей и понимания конечного результата. К удивлению Александра, восхищению и восторгу команды (сам я тоже в очередной раз офигел от своей везучести), «медный таз», грозивший накрыть нашу практику исчез. Оно заработало!

При ремонте использовались детали из строительного магазина, пластиковые хомуты и деревянная палка в количестве одной штуки. Скотч у нас был, но мы его не использовали. Как сказал Александр, проведя швартовые испытания (это когда не отходят от пирса), «собрали из говна и палок», но работу принял. Он был (есть сейчас и пусть будет и дальше) очень скуп на высокие оценки, но его своеобразная интеллигентность не позволяла озвучивать низкие оценки. Поэтому все наши старания, точнее результаты стараний можно было прочитать в выражении лица и поведении. А может всё это я сам себе придумал.

Да, то, что мы сваяли выглядело не идеально, если заглянуть внутрь, а снаружи – как новое. Оно надёжно отслужило нам всё остальное время (10 дней, >100 морских миль), постоянно испытывая повышенные нагрузки. Вероятно, оно послужило ещё и после нас, но я очень надеюсь, что эту нашу очень надёжную, самолепную систему, всё-таки, поменяли на нормальный исправный механизм.

Считаю, что умение соорудить, сваять или починить что угодно из подручного материала, без внешние помощи и консультаций, на своё разумение, страх и риск – это показатель выживаемости. У нашей команды он оказался достаточно высоким.

Практика мне понравилась. Кроме того, что я научился управлять яхтой и был сертифицирован на звание «дейшкипера» (это когда только днём, только в хорошую погоду, не дальше 20 морских миль от берега (на таком расстоянии берега с яхты не видно) и на яхте не более 24 метров (это что-то крейсероподобное)), я привык быть и жить на яхте. Во время практики я неофициально и, как-то негласно, но большинством голосов, был назначен «держателем «общака»» и на роль кока. С этим повезло не только мне, но и команде. Ничьё пищеварение не нарушил. Никто не жаловался. На камбузе никаких роковых ошибок зафиксировано не было. Они были, но не роковые и на пищеварении не отразились. Процесс пищеварения, по отзывам команды, если и отличался от обычного, домашнего, то только в лучшую сторону.

В остальном, если следовать пословице «Не ошибается тот, кто ничего не делает», то, судя по количеству ошибок, я сделал очень много. Моё покаяние после окончания практики, в котором я начал перечислять свои, незамеченные другими ошибки, было прервано едва я дошёл до трети. Все решили, что отсутствие полной информации о содеянном мною, благотворно отразится на их дальнейшем спокойном сне. Так всегда по жизни – моя полезность не обнуляется, но очень нивелируется моими ошибками. Свои ошибки я всегда исправляю сам. Считаю это очень хорошим качеством. А более подробно яхтенную практику я описал в книге «Калининградские хроники» (пока только электронной, но бесплатной и общедоступной). Поэтому копировать её сюда не буду.

А ещё Александр нас научил, что «жизнь заканчивается, как только отдан последний швартов и начинается выживание». Очень правильно и это высказывание можно применить к любому перемещению из точки А в точку В.

Когда вернулся с практики. Жена недели две смотрела на меня очень настороженно, а потом спросила, «И что мне с тобой таким делать?». Я немного изменился. Я попробовал яхтинг, мне он понравился. Всё как хотел. А вот то, что я изменился, этого не предполагалось. Я тоже не был готов к этим изменениям, но они произошли. Точнее не то, что изменился я сам (сам на себя снаружи не глянешь), а то, как изменилось моё восприятие окружающего мира.

Мы (люди) очень часто изменения себя интерпретируем как изменение того, что нас окружает. Это важно, но сейчас хочется рассказать не про это, а про следующее моё желание – про восхождение на Эльбрус.

И наконец – основные части моего повествования про Эльбрус и мои восхождения. На момент написания их было два.

Эльбрус. Первая попытка

Изменённый шкиперской практикой, я решил не только не откладывать попытку восхождения на долгий срок, но и реализовать это своё желание сразу. Совсем сразу. Ну, чтобы все желания оптом. Спасибо работодателю, который позволил мне взять ещё один отпуск (хотя это достаточное хамство так часто брать отпуска). Спасибо жене, что не махнула на меня рукой и абсолютно смирилась с тем, что понятие «тщательно подготовиться» для нас имеют разные значения, а «потом» во временном выражении – разные отрезки времени. Для меня «потом» – это то, что не прямо сейчас.

Для неё «потом» – это после тщательной подготовки. А «тщательно подготовиться» – это узнать маршруты, стоимость путёвок, прочитать отзывы, подготовиться физически, найти страховку с вертолётной помощью, купить необходимое, соответствующее снаряжение и одежду. Возможно пройти обучение… Обязательно идти в составе группы. Выбрать подходящий для восхождения сезон… Для меня – собрать рюкзак, купить билеты.

Собрал рюкзак, купил билеты, созвонился с одним из пристанищ, телефон которого случайно нашёл в интернете. По такому же случайно найденному телефону договорился о трансфере. Всё, готов!

Нет, предварительная подготовка всё же была. Я иногда посещал тренажёрный зал, благо он был в здании офиса. Ещё одно спасибо моей замечательной компании.

Она частная и не моя, но я в ней работаю, а русский язык позволяет такой оборот, по которому не понятно, хозяин ты в компании или наёмник. Наверное, любая компания, в которой человек достигает какого-то уровня или стажа работы, становится немножко его компанией. У меня, например, в «моей» компании моё рабочее место, которое сделано мною более уютным, благодаря моим прибамбасам и улучшениям. У меня в ней мои добрые знакомые. Я старательно (насколько могу) делаю её (компанию) лучше или, по крайней мере, также, на сколько удаётся, стараюсь не сделать её хуже. Т. е. в ней есть моё участие. Она немножко моя. И это правильно, потому что даже для владельца компании, компания немножко не его. Т. е. она, конечно, его, но не вся. Как раз на ту часть которая в т. ч. моя.

В рамках подготовки к восхождению я насмотрелся фильмов и роликов-ужастиков про «покорение» вершин, риски, тяготы и лишения. Прочитал несколько статей про горную болезнь, горную эйфорию, обморожения, переломы, падения в трещины, гибель на обледенелом склоне (альпинисты называют такое обледенение «бутылочное стекло»), отёк мозга и отёк лёгких…

Не смотря на огромное количество почти объективно безрадостной информации, желание побывать на вершине не отпустило. Оно не стало сильнее или слабее. Оно стало каким-то привычно-обычным. Я свыкся с мыслью, что всякое бывает. И то, что вот это всякое, кроме того, что бывает ещё и случается – это совсем не повод отказываться от своих желаний.

С помощью Гугл и Яндекс карт осмотрел, насколько они позволили, местность, а в МапсМи (без рекламы – просто очень удобное для меня приложение, которое позволяет выбираться по оптимальному маршруту из самых запутанных лабиринтов. Например – старая Генуя, тёмным вечером. Если вы там не были – побывайте, но не забудьте МапсМи) даже проложил свой маршрут (отбил точки). Узнал, что Эльбрус, несмотря на кажущуюся доступность, тоже имеет свою статистику зарегистрированной смертности. Почему зарегистрированную? Потому что эта статистика учитывает только тех, кто отметился в МЧС о том, что пошёл и не вернулся. Большинство таких находят. Не всех, но очень большую часть. А неизвестно какая часть не регистрируются в МЧС, поэтому про них не знают и только иногда случайно натыкаются на брошенные, заметённые палатки, замёрзшие тела или оттаявшие внизу ледника части скелетов.

А что же по поводу обоснования этой своей мечты/желания. А я просто не стал это объяснять и обосновывать. Хочу и всё! Зачем? – Не знаю, но обязательно сделаю. И всё стало тихо, спокойно и понятно. Взгляды окружающих сменились с вопросительно-осуждающих на понимающе-сочувствующие. Для меня понятно, что попробую взойти без обоснования. Для окружающих – то, что я ненормальный. Девиантный (отклоняющийся), но не негативный, т. е. не представляющий прямой опасности.

Ещё в самом начале пообещал пофилософствовать на тему покорения вершин. Так вот, считаю, что это неправильное наименование действия и многие не вернувшиеся поплатились жизнью именно за это. Это моё субъективное мнение, сформулированное самостоятельно. Отстаивать его не буду. Настаивать на правильности не намерен. Выслушивать критику и споры, тоже не буду, т. е буду не слушать, а слышать, но пофиг. Вот оно (мнение) есть и есть. Ему можно следовать, но я не даю гарантий, что оно правильное. Его можно отрицать, и я на это даже не обращу внимания. Это по поводу мнения. А дальше то, как я к этому мнению пришёл.

Очень показателен маршрут восхождения на Эверест. В одном из мест этого маршрута, точнее в двух, альпинисты просят. В монастыре просят удачи, а в базовом лагере просят гору, чтобы она их пустила. Пока всё нормально. Идут такие, страдают, терпят лишения. Многих гора пускает и вот тут, недавно смиренный проситель вдруг превращается в покорителя.

Стоя на вершине – «Ура, я покорил!». Кого и что ты покорил? Тебя пустили как приличного человека. Взошёл, восхитился, полюбовался и двигай потихонечку в лагерь, пока ничего не случилось. Да, не забудь поблагодарить. Но нет, гордость распирает грудь, ноги попирают «покорённую» вершину. Я думаю, что если вот это поведение перевести на человеческое, то это обыкновенная подлость и обман. В обществе таких не любят и часто наказывают. Так же и гора может относиться к горе-покорителям. Возможностей не дать спуститься у неё масса. Хотя есть предположение (моё), что в некоторых социумах обман и подлость являются нормой жизни. Но я стараюсь изначально думать о всех хорошо и меняю свое мнение на обратное после долгих, частых и настойчивых просьб.

Готовясь к восхождению, я понимал, что если оно произойдёт, то только по воле счастливого случая. И нужен был второй счастливый случай, чтобы спустится. Я собирался не покорять, но испытать себя. И спуститься. Да, есть люди, которые наперегонки забегают на вершину и спускаются. Видел нескольких таких воочию. Но они моложе меня, не курят и не сидят целыми днями в офисе, а постоянно занимаются спортом. Я немолодой, курящий «офисный планктон», изнурять тренировками себя не собирался, не собрался до сих пор. Курить не бросил. Мечтать – тоже. В общем – решение было принято, «Рубикон перейдён!».

Моё такси в ожидании меня подобрало ещё двух попутчиков и стоимость трансфера снизилась. Конечно не в три раза, а только на половину, но и такую экономию я посчитал добрым знаком.

По пути заехали в МЧС, отметился – меня записали как группу + подивились ненормальности, которой я выделился (немного) среди других обычных ненормальных, идущих к вершине. Они спросили, про разряд, опыт и сопровождение – я ответил, что ничего нет. Пожали плечами, похихикали, записали дату предполагаемого возвращения и телефон ещё не убитых горем родственников. А, да, ещё пожелали удачи. На бумажке-путёвке была краткая инструкция не про то как выжить, а про то как не попасть в ситуацию, в которой нужно будет постараться выжить.

В «КультурМультур» – это такой прокат оборудования, про который я узнал у родственников, снарядился. Большое им спасибо за подбор оборудования и краткий курс обучения, как им (снаряжением) пользоваться. Тоже, сначала спросили про группу, про сопровождающих, про опыт. А где я его возьму, этот опыт, пока не попробую? Сочувственно посмотрели, подобрали, подогнали, показали, научили. Когда я весь этот скарб (ботинки, кошки, ледоруб, «пуховки», страховку) сложил в багажник и оглянулся, мне показалось, что я поймал сочувствующе скорбный взгляд. То ли меня жалели, то ли снаряжение, которое не компенсировалось залогом и, вероятно, не вернётся.

И вот я на предпоследней станции подъёмников на Эльбрус, на станции «Мир» – это на высоте 3500 метров над уровнем моря. Пока добирался, время работы подъёмников подошло к концу. Открываются они не сразу все, а начинают с самого нижнего. А закрываются с верхнего. Самый верхний, станция «Гара Баши» (3750 м. н.у.м. (над уровнем моря)) уже успел закрыться.

Ну что, приключение началось. Представив, что мне опять повезло и я, поднимаясь пешком, пройду быструю и очень полезную акклиматизацию, я ринулся на восхождение. Нужно было подняться всего на каких-то 250 метров. И вот тут, ну не сразу, а метров через 10 по вертикали, я ощутил, что значит высота, нехватка кислорода и как, вероятно, выглядит восхождение. Я был готов к лишениям и тяготам. Тяготы начались сразу. Лишения попозже, но тоже в этот же день. О них расскажу далее.

Желание быстро подняться было напрочь аннулировано моим, невесть откуда взявшимся, слабосилием. Силы покинули меня. Причём покинули давно, незаметно и почти все. Вероятно, это случилось пока я сидел в кабинке фуникулёра и любовался горными пейзажами. Ощутил я это слишком поздно. А куда деваться то? Всё, что было ниже уже не работало. Отели только у подножия или выше. Ближайший отель впереди. Точнее вверху. Двинулся вверх.

Останавливался через каждые пять шагов. Пять маленьких шагов. Ступня к ступне. Дышал как компрессор, часто и много. Пот заливал глаза. Рюкзак, не очень тяжёлый в Москве, здесь пытался придавить меня к каменистой широкой тропе. По ней ездят машины, но я бы не решился назвать это дорогой. А ещё её уклон был около 40 градусов. Сердце грохотало так, что было больно грудной клетке. И темнело в глазах.

Преодолев часа за полтора эти 250 метров, я оказался у приюта «Бочки». Добрался до ближайшего крыльца с тремя передышками. Разгрузился, сел, отдышался. Попробовал говорить – не получилось. Воздуха одного выдоха хватало только на три – четыре звука. Причём эти три-четыре звука получались не в каждом выдохе, а через два. Озвучил кусок слова, два вдоха/выдоха – следующий кусок.

Вот такими вот звуками я узнал где находится Мариям. Именно её телефон я нашёл в Интернете и с ней же договорился о приезде. Мариям оказалась на месте, очень и искренне обрадовалась моему приезду и распределила меня в бочку номер 6. Спасибо, Мариям. В голове всплыла параллель с «Палатой номер шесть». Нет, совпал только номер. Бочка – это круглый вагончик, похожий на большую цистерну. Официальное название этих вагончиков – ЦУБ (Цилиндрический Универсированный Балок). Я в таком жил на Крайнем Севере.

Вообще, эта шестая бочка была слегка VIP. Для проводников, иностранцев и меня. Оглядев, по-спартански скромно обставленное пространство, я решил, что я должен буду терпеть лишения, которые меня постигли именно в виде бочки. Точнее в виде и качестве её обстановки. Терпеть мужественно и с достоинством. Всё как учили. Из удобств этого горного приюта, в бочке были представлены следующие:

– кровати (5 (Пять) штук, застеленные очень потёртыми, но не засаленными матрасами;

– тумбочки, по одной на две кровати (всего 2 (Две)), пятой кровати тумбочка не полагалась по причине отсутствия у неё пары;

– электрический масляный нагреватель (1 (Один));

– две электророзетки;

– одна дверь;

– два окна;

– две лампочки.

Всё.

Зря я подумал про лишения. Кровать оказалась очень удобной и не относилась ни к трудностям, ни к лишениям. Но всё познаётся в сравнении. Шанс сравнить был предоставлен мне судьбой немного позже.

Зная из прочитанного, что в высокогорье организм очень быстро обезвоживается, я взял, по пути к Эльбрусу, две полуторалитровых бутылки воды. По наивности полагал, что на пару дней этого хватит. Наивность оказалась абсолютной. Вода закончилась вместе со световым днём. А вот дальше чуть было не начались лишения. Меня начала мучить жажда. Это не когда хочешь пить, потому что хочешь, а когда очень остро чувствуешь необходимость сделать хотя бы глоток воды. Был повод на собственном опыте разделить понятия «хочу пить» и «мучает жажда». Классика – тот, кто не ощущал жажды – не поймёт.

Движимый жаждой, я выяснил, что воду каждый покупает себе сам в долине. Или можно набрать из ледника, но только рано утром… Но мне дадут в долг. Дали, спасибо. Ещё раз повезло. А рано утром, я, сделав последний глоток из, опять полуторалитровой подаренной бутылки (Т. е. поглотил за 14 часов 4,5 литра), и разжившись пятилитровками, сам стал счастливым обладателем десяти! литров ледниковой воды. Потом сходил ещё и следующие десять литров отдал в столовую. В погашение долга, а также за настоящее и будущее хорошее отношение ко мне.

Недавно на вопрос, об очередном, не привязанном ни к какому событию, подарке смежному отделу, который прозвучал как «Ты пытаешься нас купить?» ответил «Нет, я покупаю своё благополучие и ваше хорошее отношение ко мне». И ведь действительно, я не стараюсь купить человека полностью, хотя многие готовы продаться. Я покупаю только его хорошее отношение. Не ко всем, только ко мне и не в ущерб другим. А тех, которые готовы продаться, я стараюсь избегать.

Ну ладно, обжился, пора и на вершину. Вершины (их у Эльбруса две) манили и казалось до них «рукой подать». Это просто казалось. Эльбрус всем так кажется. До Западной вершины (она метров на 20 выше Восточной) от «бочек» было около семи километров ходу и чуть меньше двух километров по высоте. МапсМи радостно доложило, что за 11 часов можно до неё добраться. Но в этот день я решил быть правильным насколько у меня это получается. Сначала адаптационная вылазка к скалам Пастухова. Это всего четыре километра ходу с подъёмом на один километр. Набрал воды, еды. Упаковался, двинулся.

С трудом преодолел первый небольшой подъём, одел/обул «кошки». Они конечно неслабо добавляют к ногам веса, но легче, находясь в рюкзаке, они не становятся. Всё – настоящий альпинист. Сверху – вниз: очки (которые специальные для того чтобы надевать на очки), ледоруб в рюкзаке (наслушался страхов про прячущиеся под снегом расщелины), в руках телескопические палки, на ногах специальные двухслойные колодки, т. е. не колодки, а альпинистские ботинки, но весят и выглядят также, к ботинкам пристёгнуты стальные «кошки». А у подножия +28…

Сам собой выработался ритм – 40 маленьких шагов/остановка. Шаги сорок второго размера, т. е. ширина шага ступня к ступне. В общем – со скоростью небыстрой черепахи. На Сейшелах видели их черепах (лат. Aldabrachelys gigantea). Да двигаются не быстро, звуки издают подобные звукам киношных динозавров. Но это в обычном состоянии. Если черепахе что-то интересно, то скорость её передвижения к этому чему-то, возрастает раза в три или четыре. Очень впечатляет, когда на тебя несётся это чудище, весом более 100 кг. (они могут быть до 250 кг.), издавая доисторический рёв. Когда дочь оказалась в загоне с черепахами и одна из них заинтересовалась вновь прибывшим объектом, то у дочери скорость передвижения сразу выросла до максимальной. Это я поразмышлял о про мою «черепашью» скорость на Эльбрусе и вообще о «черепашьей» скорости как о понятии. Так вот, со всеми условиями, она (моя скорость) равнялась скорости небольшой черепахи, когда ей ничего не интересно, но она не спит.

Попутные группы (одиночек было мало) тоже двигались не быстро, но быстрее меня и дольше (большими отрезками), отдыхали реже и короче, поэтому быстро догоняли меня и уходили ближе к небу. Меня нисколько это не задевало – никаких эмоций по этому поводу я не чувствовал ни к себе, ни к группам.

Первый большой привал я назначил себе у «Приюта одиннадцати», второй – в конце гряды, третий – на Скалах Пастухова. Вялое, со многими короткими и без перекуров остановками, постоянное, однонаправленное (на правую, восточную вершину) движение позволило оказаться у «Приюта одиннадцати» через два с половиной часа. Здесь я, окинув взглядом снежное поле, обнаружил кусок деревянного бруса и решил, что он будет замечательно скамейкой для уставшего путника.

«Скамейка» оказалась действительно замечательной. Её замечательность усиливалась, также, отсутствием альтернатив в обозреваемом мною пространстве. Нет, метрах в ста по прямой и 10–15 по высоте метрах стояли вагончики. Там когда-то был «Приют 11ти». Может быть там были скамейки, возможно даже со столиками… Но эта дистанция была оценена мной как бесполезная трата времени и сил, умноженная на 2 (туда не только нужно было дойти, но и вернуться обратно к тропе). Лишнего количества времени у меня не было. Лишних сил, вероятно, тоже. Да и сами силы вели себя очень странно – моя мощность была равна мощности пальчиковой батарейки.

В данной ситуации понятие «сила» для меня было не из области физики, а принятое народом определение наличия количества энергии, которое может затратить человек в какой-то краткий момент времени. А вот как долго и часто он может это делать (тратить свою энергию) принято называть выносливостью.

На склоне Эльбруса я попал совсем в иную систему определения своих сил. Я и на равнине не сильно отличался какими-то супер физическими способностями, выносливость тоже была (есть) как у обыкновенного, сильно не нового, офисного планктона, а здесь силы почти пропали, поэтому экспериментировать со своей выносливостью желания не было совсем. Какая-то осталась, на сколько хватит – не знаю.

Если всё делать бы правильно или пусть неправильно, но красиво, то можно было бы недалеко от бочек вытоптать круговой маршрут и попробовать пройти по нему до полного изнеможения. Потом посчитать количество пройденных метров, умножить на понижающий коэффициент (потому как чем выше, тем тяжелее), например, на 0,5 и сравнить предполагаемое количество метров до вершины с тем, что получилось в ходе тренировки.

Если количества совпали, то радостно спуститься с вершины, с недельку отдохнуть у подножия и снова на восхождение.

Если получилось, что находили больше, даже с учётом коэффициента, чем расстояние до вершины, то обязательно восхититься собой, радостно спуститься и… (далее по п.1).

Совсем другой алгоритм, если пройденных по кругу метров не хватает до вершины, даже без коэффициента. В этом случае есть несколько вариантов дальнейших действий:

Восхититься тем, что есть. Сделать селфи с вершинами. Устало спуститься, не забыв надеть героическое выражение лица и всё. В вашей памяти останется воспоминание о восхождении, тяготы, лишения и восхитительные виды. В памяти знакомых и потомков останутся Ваши рассказы. По-моему – очень подходящий результат.

Спуститься и уехать, наметив для себя восхождение в следующем году. Весь год изнурять себя тренировками и когда «следующий» год перейдёт в категорию «текущий», попробовать взойти снова. Можно перед восхождением ещё раз попробовать свои силы в «наматывании кругов», а можно этого и не делать.

Расстроиться, но никуда не уходя, передохнуть сутки здесь же, на склоне и по прошествии этих суток попробовать взойти. Это не безумный, но не отличающийся логикой вариант. И именно так поступают многие восходители.

Конечно, «хождение по кругу» придумано мной и никем, в том числе мною, на практике не реализовывалось. На практике заменой кругу используется акклиматизационный подъём до Скал Пастухова.

Попав в условия высокогорья, мой организм перешёл на работу по «системе нипель» – всё впускать, ничего не выпускать. Под эту раздачу попали жидкости, пища и энергия (силы). Силы были, вероятно их было много, но они расходовались (выдавались организмом) по очень урезанной норме. Идти медленно я мог, но очень недолго, бежать не мог совсем. Присесть мог, подпрыгнуть – нет. Ну и так далее.

Ну а по поводу поглощаемой пищи и выпиваемых жидкостей – вода расходовалась при дыхании. С ней понятно. Но что он (организм) делал с пищей? В меня она входила, а выходить не спешила. Организм, который «живёт своим умом» не только у меня, но и у всех, не отвлекая наше сознание от размышлений, планирования всяких гадостей и генерации проблем для себя и окружающих, перешёл на очень подробное и, вероятно, почти полное перерабатывание, попавших в него калорий.

Это было художественное отступление – воспоминание о моих размышлениях по пути к «Приюту» и обоснование выбора места привала.

Добрался не за раз до бруса-скамейки, скинул рюкзак, воткнул в снег палки, снял перчатки, присел. Хорошо то как. Потрясающие виды внизу, яркое тёмно- голубое небо вверху, припекающее мой фасад солнце (арьегарду (это сторона обратная фасаду) холодно не было, но солнце его не припекало). Достал термос, бутерброды. Очень не спеша перекусил, перекурил. Пора обратно на тропу и к вершине.

А где-то внизу бочка с уютной кроватью. И чем выше я поднимусь, тем дальше она будет. Значит попаду я туда позже. А если прямо сейчас спуститься…

Но совесть, которая у меня есть (я даже краснеть умею), в первую очередь по отношению к самому себе, упорно направляла на выполнение задуманного плана – дойти до скал. Ей в этом оказывало содействие и жлобство, которое тоже у меня есть. Отпуск, уже потраченные на путешествие деньги, билет обратно, который я купил заранее на субботу. Суббота наступит ещё не скоро.

В пути очень помогают разговоры. Но так как разговаривать мне было не с кем (чтобы постоянно), я довольствовался краткими общениями с восходящими, снисходящими, отдыхающими и т. д. Не со всеми, а только с теми, с кем пересекался мой маршрут или кто обращал на меня внимание.

Ещё помогают отвлечённые размышления. Их у меня было предостаточно. Ноги шагают, мысли бродят. Иногда мысли правильные. Например, про «ну его нафиг». Здесь самое главное – не допускать эти мысли к управлению. Так вот и шагал. Восхищался видами, любовался вершинами. Оглядываясь назад, поражался пройденному и начинал переживать за «как я обратно то спущусь?». А ещё через снег проглядывал лёд, и он светился. Ледник, по которому я шёл, буквально впитывал белый солнечный свет и отдавал его зеленовато голубым свечением. Если будете на Эльбрусе – обратите внимание – очень красиво. Для т ого, чтобы это увидеть нужен солнечный день и нужно очистить лёд от снежной каши.

Дотопав до конца гряды, я отошёл немного в сторону и присел на торчащий из снега камень. Да, брусок, который на «Приюте 11» был для меня скамейкой был поудобнее. Снова распаковался, налил чаю, услышал «How do you do?». Обратил свой взор на тропу – человек. Приветливо улыбается. Иностранец наверно.

Я почти ко всем часто отношусь доброжелательно. А тут ещё и гость. Ну это в макромасштабах. Я гражданин этой страны, т. е. встречающая сторона. Он иностранец, значит – гость. И я, в рамках принятого многими и поддерживаемого мною гостеприимства, предложил ему чаю. Чай я заварил (кинул в термос пакетик) китайский копчёный. Лапсан Сушонг, кажется. Он, на том же английском, объяснил, что у него тоже есть термос, но лень доставать. Услышав, что чай немного не простой, двинулся ко мне. Я, в очередной раз, восхитился своему знанию английского. Меня понимали, и я понимал. Я никогда (почти всегда) не упускаю возможности погордиться собой. Тем более, когда для этого есть повод. В этой ситуации повод был.

Дальше развязка:

– Он «Where are you from?»

– Я «I am from Moscow»

– Он «А я из Чечни»

Далее разговор пошел, как говорится в «Необыкновенном концерте» театра Образцова, «на общепринятом русском языке».

Человек когда-то жил в горах, потом переехал на равнину. Сейчас акклиматизируется, потому что, когда жил в горах, о восхождении не думал. Всё было близко и поэтому неинтересно. Сейчас скучает по горам и решил взойти. А поселился он напротив «Приюта» в палатке. Там у него друзья и, если я зайду на обратном пути в гости, он и друзья будут рады. Погоды осталось всего на один день – на завтра. Потом непогода, поэтому взойти не удастся, если не завтра. А непогода, вероятно, закончится только на следующей неделе. И я не настоящий москвич, потому что москвичи, обычно, никого никогда не угощают. Попили чаю, приятно пообщались и разошлись. Я продолжил подъём, он продолжил спуск. Как много хороших людей я встретил на Эльбрусе. Все, кого я встретил, оказались добрыми, отзывчивыми, без понтов и наворотов.

Я нисколько не скрываю, что не москвич. У меня прописка московская и живу я в Москве, а поведение – нормальное человеческое. А если вешать ярлыки о принадлежности к какому-то городу или местности, в которых я жил, то, вероятно, площади моего тела не хватит для всех ярлыков. Я уже давно перестал вести себя «а вот у нас…». Попадая в новый город, район, местность, коллектив я не бросаюсь изменять что-либо «под себя». Я стараюсь стать частью этого. На сколько это возможно. А вот став частью, уже постепенно и по возможности не революционно вношу изменения.

Как писал выше, я не покупаю людей и не стараюсь их изменить. Я предлагаю им своё хорошее, часто доброе отношение к ним, взамен на такое же отношение ко мне. Всё. Этого вполне достаточно, чтобы за достаточно короткое время окружить себя незлыми людьми. А те, которые постоянно недовольны, несчастны, злы, накручены? Таких я стараюсь избегать. Когда-то избавлялся от них, и они считали меня «злым монстром». Сейчас просто избегаю. Ведь любой, даже очень временный коллектив подобен морскому экипажу – каждый отсек должен быть надёжным. Если кто-то не дотягивает до среднего уровня, вероятность гибели всех возрастает. Надёжность всей цепи определяется надёжностью самого слабого звена. Если в коллективе появляется «паршивая овца», вероятность того, что будет заражён весь коллектив – сто процентная. А если каждый сам за себя, то это уже не команда и даже не коллектив.

А как определить кто негативно влияет, кто «слабое звено»? Вспомнилась фраза из фильма «Джентельмены удачи» – «Так он же на этом скачке расколется, редиска, при первом же шухере!» Как определить «его» до того, как случится непоправимое? Североамериканцы придумали тесты типа «Не мудак ли я?». Я это решаю сам, субъективно. Если у меня есть полномочия управлять – три раза пытаюсь «наставить на путь истинный», если за три попытки не получилось – избавляюсь. Если полномочий управлять нет, то старательно дистанцируюсь или ухожу сам. Для меня это проще чем терпеть и стойко с достоинством переносить…

Вот в таких размышлениях, я достиг подножия скал Пастухова. Оценил своё состояние: голова не болит, значит горной болезни нет. Нет прилива сил и весёлости, значит эйфории нет. Дышится тяжело, курится нормально, значит отёка лёгких нет. Все системы работают нормально, в соответствии с обстановкой и паспортным возрастом. Поэтому ещё один привал и вниз, в бочку. Попытаться отдохнуть и этой же ночью – на восхождение.

Несмотря на то, что вниз идётся значительнее легче, идти приходится самому и шаги намного шире не стали. Вниз по склону тоже приходится идти нешироким шагом. Чтобы не навернуться. Поэтому на спуск ушло тоже несколько часов и ближе к прекрасному закату я оказался на территории бочек.

Нужно подкрепиться нормальной пищей. Нормальная пища, в этом контексте – это что-то жидкое и горячее. Например, суп или борщ, или что-то из этой же категории. Сам готовить не захотел, хотя мог, из-за того, что посчитал, что время на отдых перед подъёмом важнее. Зашёл в столовую в которой готовят еду для групп и могут приготовить/разогреть себе еду одиночки вроде меня.

Групповое, организованное восхождение дороже самостоятельного и в это «дороже» сразу включены трансфер от аэропорта, стоимость подъёмников, койко место, проводник, трёхразовое питание, чай/вода. Итого, такой вот комплект стоил от 40 000 рублей. Моё одиночное и неорганизованное путешествие обошлось менее 20 000 руб.

Повторюсь, что поесть супу мне хотелось, а готовить нет, поэтому зашёл очень издалека. Спросил где находится ближайший пункт общественного питания, где я мог бы себе купить суп и там же его съесть. Или сколько стоит съесть суп прямо здесь, если у вас предусмотрена такая услуга. Можно даже без прейскуранта. Заплачу сколько скажете. Даже торговаться не буду.

До чего же прекрасные люди на склонах Эльбруса. Все. Даже те, которые здесь зарабатывают деньги. Мне тут же сказали, что никуда ходить не надо, есть свежесваренные щи, которые сварили для группы, но если их объём уменьшится на одну тарелку, то это никто не заметит и вообще, для группы это несущественно. А денег это не стоит нисколько. Но, на всякий случай, который бывает всяким, чтобы случайно не вызвать возмущение плательщиков, лучше это съесть в бочке. Сказать, что приготовил сам. А группа вот, вот придёт на ужин.

Так, по воле случая я стал счастливым (как мало нужно для ощущения счастья) обладателем горячих, густых щей в разовой тарелке. Как они пахли и грели руки! Дошёл до бочки, пристроился на тумбочке. Жизнь прекрасна!

На всякий случай, чтобы предотвратить досужие домыслы проводников, сразу оповестил, что приготовил сам себе немного супа, сейчас наверну, перекурю, отдохну и ночью уйду на восхождение. Количество прекрасных людей, с каждым моим действием увеличивалось. Проводники тут же предложили мне больше не запариваться с приготовлением, а абсолютно бесплатно есть с их группой. Восходителям и работникам общепита они скажут, что я с ними, чтобы те не заподозрили во мне «халявщика». Ну и чтобы не было косых взглядов. Вот такой вот двойной сговор в мою пользу.

Искренне поблагодарил. Вышел покурить и, пока курил, получил абсолютно бесплатный и невероятно полезный инструктаж о том, как нужно восходить, что и где делать, особенностях маршрута и прочих мелких, но важных мелочах. Предложили даже идти в составе их группы. Спасибо вам огромное, люди, вы добры и восхитительны.

Отговаривать от восхождения без суточного отдыха меня не стали, видно что-то было в моём виде или взгляде. Ну, то есть попробовали и прекратили. Вообще на всей территории я попал под постоянную, искреннюю заботу и опеку. Может быть так обходятся со всеми, за всех говорить не уполномочен, поэтому говорю только за себя. Меня опекали все.

Инструкторы ушли отдыхать, группы тоже отдыхали. На территории были только я, Зейтун, который присматривал за хозчастью, и гражданин Южной Кореи. Пока я акклиматизировался, он прибыл, поселился в бочке и попробовал прогуляться. Дойдя до подножия Приюта 11, вернулся. Пообщались втроём. Я с ним, он со мной, Зейтун с ним, через меня.

Толмач из меня никакусенький, в нормальных условиях, но при отсутствии нормального переводчика меня вполне хватило на неторопливую получасовую беседу. Мой английский подвергся суровому испытанию. Испытание выдержал, самооценка упала (снизилась). Так всегда бывает с самооценками. Если их не трогать, то они могут вырасти до головокружительных высот, а вот если на их и вашу долю выпадает испытание, то она (самооценка) не только может понизиться, но и совсем разрушиться.

А что тогда с самооценками делать? Совсем без них же нельзя. Каждый избирает свой путь. Кто-то её бережёт, не допуская практического использования и очень надёжно, иногда агрессивно, ограждая от оценок извне. Я постоянно использую, да ещё и допускаю внешнюю оценку моей офигенности. Мы ведь все офигенные в той или иной мере (сфере) и даже самокритика используется в ожидании подтверждения сего факта. Самооценка у меня не очень высокая, со следами интенсивной эксплуатации, но достаточно надёжная. (Очень похоже на попытку внешнего подтверждения моей уникальности и незаменимости). Т. е. отклонение от реального положения дел, практически в любой ситуации, незначительное. Ещё, чтобы сделать её немного надёжнее, я её слегка занижаю, получая при этом дополнительный запас прочности.

Это всё философия, немного удалённая от восхождения, но присутствующая со мною повсюду, в том числе, и во время восхождения. Иностранец также сообщил, что погода вероятно ухудшится. Поэтому восходить он не будет, а просто повосхищается видами.

А виды действительно восхитительные. Сидишь такой над облаками. Где-то внизу у людей серое небо, возможно дождь. А с другой стороны (с верхней), их серое небо – просто пушистые облака, а над ними – голубое небо. Да, чем выше забираешься, тем прекрасней виды. Может быть они прекрасны, потому что не часто так высоко забраться случается. Для тех, кто здесь находится постоянно или долго – это обычные виды. Они к ним привыкли. Внизу они тоже бывают. Когда внизу, они не восхищаются, а удивляются тому, что там внизу всё не совсем так как наверху. Я спрашивал. Они просто живут. Не отрицают того, что здесь хорошо, но это хорошо для тех, кто бывает здесь не часто. А для них обычная рабочая обстановка.

Свои планы на восхождение этой ночью я менять не стал и под сочувственно осуждающие взгляды окружающих, лег на кровать и предался сну. Как же хорошо спится (спалось). Через пару часов проснулся, сходил в туалет и убедился, что мой организм всё также работает в режиме сурового нипеля. Вернулся в бочку, открыл банку тушёнки, предложил тем, кто не спит, они отказались я навернул. Состояние из хорошего достигло уровня замечательное. Выслушав предупреждение, что наверху организм отторгнет столь жирную пищу, ответил, что мой организм постарается всё это переварить практически без остатка. Снова уснул.

В полночь встал, упаковался, вышел. Как же красиво в горах ночью. Надо мной (над всеми) звездное небо. Звёзд много, они крупные и яркие. На склоне извивается змейка фонариков восходителей. Я знаю, что они двигаются, но издалека это движение незаметно. Получается, что этот звёздный ручеёк тянется с земли прямо в небо и, соприкасаясь с небом, превращается в звёзды. Красиво и романтично. Немного волновала перспектива самому превратиться в звёздочку.

Не буду кривить душой и рассказывать об изнуряющем подъёме. Он был, но не прямо от бочек, а от Скал Пастухова. А до Скал Пастухова я доехал на снегоходе. Договорился с вечера. И нисколько не стыдно, потому, что если взывать к совести и следить за абсолютной чистотой восхождения, то восхождения должны начинаться прямо с Поляны Азау. Военные и сотрудники МЧС так и делают во время своих тренировок. Всё время, весь маршрут пешком. А ещё те, кто наперегонки на вершину бегает.

Снегоход довёз меня до вершины скал и, развернувшись, умчался вниз. И остался я… Нет не один. Несколько небольших групп уже пошли зигзагом к звёздам. Кто то, где-то справа справлял физиологические нужды, большие и маленькие. Видны был только силуэты. Ну и правильно, потому что выше это будет очень сложно на грани с невозможно совсем. Чуть ближе несколько скрюченных фигур избавлялись от съеденного вечером. Так бывает на большой высоте, когда съеденное выходит из человека тем же путём, каким туда попало. На Эльбрусе – обычное дело. Прислушался к своему организму – как там тушёнка поживает? Понял, что организм отдавать её не собирался ни в каком виде. Т. е. он (организм) был в шоке, а я – в нормальном состоянии.

Вздохнул и потопал зигзагами. От «Скал Пастухова» (высота около 4700 м. нум) до начала «Косой полки» (5100 м. нум) очень крутой подъём, поэтому наиболее щадящим и безопасным считается именно такой зигзагообразный маршрут. Итого мне нужно было преодолеть около четырёхсот метров по высоте. Небольшой круг света от налобного фонарика выхватывал снежное месиво и редкие вешки. Вешки были нескольких поколений. Те, которые остались от недавнего забега, те, которые воткнуты раньше (более древние) и совсем свежие. Все они не совпадали, разброс составлял несколько метров, но достаточно чётко обозначали тропу. Достаточно для того, чтобы не уйти на ледник и не заблудиться.

Склон был настолько крутым, что, оглядываясь назад, я видел почти под собой, карабкающиеся наверх фонарики-звёзды. А вверху, прямо надо мной, такие же фонарики-звезды без перехода сразу сливались с небом. А ещё, дующий слева ветер. Когда шёл слева направо – было ещё нормально. А вот когда справа налево, очень неуютно. Во- первых просто холодно. Во- вторых ветер был не один, он нёс с собою ледяную пыль. Эта пыль больно и колюче била в лицо, снимала солнцезащитный крем, таяла на лице и тут же пыталась превратиться в лёд. Балаклава, которой я пытался сначала защитить лицо, намокла от дыхания, чуть-чуть замёрзла и стала противной и холодной. Поэтому лицо я открыл. Легче не стало, но хоть менее противно.

Отдыхал через на каждом зигзаге. Прошёл до края тропы, отдохнул повернувшись задом к ветру, развернулся, прошёл, опять подставил ветру зад, отдохнул. Иногда снимал пуховки и пытался вытереть лицо. Почти бесконечный алгоритм. После нескольких десятков зигзагов и отдыхов надо мной замаячил торчащий из снега ратрак. Это такая отметка, про то, что высота равна пяти километрам над уровнем моря.

Дошёл до ратрака, попытался посидеть на торчащей из снега кабине. Неудобно, скользко и холодно. Встал, двинулся дальше. Встретил двоих, которые вели третьего. Ну, то есть он шёл сам между ними, привязанный к ним страховкой. Не знаю, что с ним случилось, но состояние было очень плохое. Бездумные глаза, пустоту которых я увидел даже в темноте, ватное тело. Вероятно, ему было настолько плохо, что уже пофиг. Я про такое слышал и читал, сейчас увидел сам. От таблеток гипоксена отказались, типа ему это не поможет.

Продолжил карабкаться выше. Уже было видно где начинается «Косая полка». Фонарики на ней уходили влево. Зигзаги казались бесконечными. Один за другим. И уже кажется, что совсем близко, а ближе не становится. Нет, становится чуть-чуть ближе, но всё равно очень далеко. А я всё карабкался, в надежде, что косая полка более пологая и может быть можно будет идти почти горизонтально. Пусть не быстрее, но все-таки, полегче.

Добрался. Аккуратно уселся на снег. Аккуратно, чтобы не съехать к началу своего маршрута. Посидел, замёрз, понял, что не так уж я и устал. Обнаружил, что левая рука, замёрзнув на подъёме, не собирается отогреваться. Вспомнил ужасы про обморожения. Особенно в высокогорье. Особенно у новичков. Или у тех, кому за сорок пять. Какая же, все-таки фигня может лезть в голову! Снял пуховку, засунул руку подмышку. Отогрел. Пора идти дальше.

Начался рассвет. Это когда ещё темно, но темнота не чёрная, а серая. Дабы не заблудиться пошёл вслед какой-то группе. Немного привык к тропе, понял, чем она отличается от целины. Вешки тоже попадались, но это если идти по тропе и обращать на них внимание. А если идти по вешкам, то от одной другую, следующую можно и не увидеть. А можно увидеть и построить свой маршрут по прямой, которая будет через эти вешки проходить и попасть прямо в «трупосборник». «Трупосборник» это такая ложбина, заполненная ледником. Ледник постоянно движется, поэтому днём на нём видны расщелины. Но не все, часть расщелин скрыты под снегом. Если туда скатиться, то шансы, что твой труп найдут и достанут, очень невелики. Выжить практически невозможно. Теоретически шанс есть, но в практике их настолько мало, что на это лучше не рассчитывать. И это название не именно этого ледника, так можно назвать любой.

Пока писал, узнал, чем «расселина» отличается от «расщелины». Правило не строгое и слова эти синонимы, но обычно расщелина – это во льду, а расселина – в скалах. Вот так и двигался по тропе. Подъём совсем не исчез, с каждым шагом я набирал высоту. Но он был более пологий, чем тот, который от «Скал Пастухова». Неудобство доставляла тропа, которая была наклонена влево, в сторону «трупосборника». Через какое-то время я мог видеть через просветы серо чёрные и немного коричнево жёлтые расщелины. Неуютненько. Переукомплектовался – в левую руку взял телескопическую палку, точнее её там оставил, другую палку сложил в рюкзак, а в правую руку взял ледоруб. Всё, один в один – покоритель вершин.

Светало, свет фонарика понемногу становился бледнее. Есть такое время суток, когда солнце светит ещё недостаточно, а искусственный свет- уже недостаточно. Этакий переход между днём и ночью. Вместе с этим переходом Эльбрус накрыла непогода. Вероятно, это было облако. Иногда шёл мелкий снег. Настолько мелкий, что совсем лёд. Нет, «шёл» это неправильно, он нёсся. И, как всегда бывает в таких ситуациях, он нёсся мне навстречу. Вспомнился «Закон езды на велосипеде» – «Если вы едите на велосипеде, то всегда в гору и против ветра». Велосипеда у меня не было, но я шёл в гору, по склону и против ветра.

Моё лицо и вообще, весь мой фасад полировало содержимое облака и то, что ветер срывал со склона. Недавно узнал, что облако может весить около 50 (Пятидесяти) тонн! Информацию не проверял, просто сразу поверил. То облако, которое накрыло Эльбрус, восходителей и меня состояло из нескольких тонн мелких ледяных крупинок. Сорванные со склона крупинки были крупнее. Вот такой вот абсолютно натуральный пилинг.

Облако стало плотнее, видимость уменьшилась до того, что тропу я видел всего в метре перед собой. Точнее не тропу, а следы кошек, прошедших до меня. Иногда натыкался на перемёты. Это такой невысокий, плотный, широкий сугроб с поверхностью похожей на замершие волны. Красиво, но неудобно.

Во- первых по свежим сугробам идти тяжелее, во-вторых перемёты заметают следы впередиушедших и, после перемёта, не всегда можно правильно определить своё дальнейшее направление. В общем – сплошные тяготы.

Добравшись почто до входа в седловину, я отбил точку на «МапсМи», чтобы потом посмотреть докуда поднялся/дошёл (5300). Присел для «передохнуть». Подивился короткой веренице правых половинок людей. Они прошли совсем рядом со мной, но я смог увидеть только те части, которые были ко мне максимально близко. Те части (левая половина туловища вместе с ногой, рукой, палкой) которые были ближе к «трупосборнику», я рассмотреть не смог.

Их появление и исчезновение в белой мгле было похоже на компьютерные эффекты «проявление» и «растворение». Им то хорошо – они на одну верёвку привязаны. А мне – не привязать, не привязаться. Из белой мглы, со стороны седловины вынырнула (проявилась) ещё одна группа. «С вершины?», «Не дошли – непогода». Немного сбавив ход, напротив меня для вот так вот коротко пообщаться, тоже пропали в направлении начала «Косой полки».

Встал в размышлении – идти дальше или вернуться? Когда смотрел вперёд, благодаря подъёму, тропинка была ближе к моим глазам, но и то еле различима. Аккуратно повернулся назад (боялся, что если пошатнусь или поскользнусь, то «И никто не расскажет где могилка моя…») и вообще не увидел тропы. Снял очки и внимательно их разглядел – стёкла были не замёрзшие и почти идеально чистые. Снова одел. Видимости хватало только на то, чтобы увидеть сантиметров 20–30 вокруг ног. Пока смотрел, меня окутала плотная часть облака, настолько плотная, что двухслойные альпинистские ботинки пропали. Только белая муть. Хотел написать «стало видно только белую муть», но понял – то что я видел означало, что я ничего не видел. Так будет правильнее.

Пока размышлял и делал селфи (селфи приложил), по тропе прошли пара групп в сторону вершины. Вынырнули, связанные одной верёвкой и пропали – растворились. В обратную сторону прошла одна. Небольшая и вся заснеженная. Надеясь, что её (ту, кто обратно) ведёт проводник и они знают о тропе больше чем я, я устремился вслед за серым силуэтом спины замыкающего.

Через некоторое время тропа стала различима чаще, потом больше, а потом я совсем вышел из облака. Иногда даже были видны вешки. Когда писал про то, как поднимался, упоминал о них. Сейчас пришло время написать, как они выглядят. Итак, вешка, это такой тоненький прутик, не важно из какого материала, но он должен быть лёгкий (металлические не попадались), не белый. Про это «должен» я придумал сам. Наверное, никаких обязательных характеристик у вешек нет, поэтому они были прутиками толщиной до сантиметра, низенькими – ниже пояса, стояли не часто и лишь примерно обозначали створ тропы. Ширина разброса по краю тропы составляла несколько метров. Точность обозначения края выглядела как «Где-то вот здесь». И самой тропы как таковой нет, есть твёрдый наст, истыканный кошками. Там, где следов кошек побольше, и они посвежее – то и тропа.

На начале Косой полки отдыхала группа, вероятно только до неё дошла. Использование снегохода действительно экономит кучу времени. Поравнялся с группой и вдруг, совсем для меня неожиданно: «Павел, как дела? Решил вернуться?», «Непогода, тропу не вижу», «А мы попробуем. Удачи, Павел». И радостно машущие руки и, вероятно, улыбающиеся лица под балаклавами и очками. Кто такие? Откуда меня знают? Такое впечатление, что все, кого я встречал вчера на акклиматизации, собрались в одну большую группу и ждали меня в начале Косой полки. Но, чёрт побери, приятно. Спасибо вам, люди.

Тоже им помахал, улыбнулся так, что аж губа треснула и зигзагами вниз. На практике ещё раз понял, что спускаться не тяжелее, но сложнее, чем подниматься. Примерный уклон больше 30 градусов. Спотыкаться очень не хочется, потому как если случайно споткнуться и не остановиться, то к Скалам Пастухова можно докатиться быстро, но в виде тушки.

Ветер тоже никто не отменял. Всё также неслась ледяная крупа. Почему-то вспомнились слова великого классика про учёного кота, который ходил налево и направо. Я повторял его движения, а вот действия у меня отличались от котовских. Звуки, изредка вырывавшиеся из меня как продолжение моих мыслей, мало походили на сказки и совсем не были похожи на песни. Это были наши обычные русские (не как национальность, а как принадлежность к культуре и менталитету) заговоры и заклинания, в тексте которых, почти всегда, упоминаются интимные части тела, интимные действия и то прочее, что мы делаем, о чём думаем, но в обычных условиях стараемся не произносить вслух. Треснутая губа болела, но нисколько не ограничивала количество звуков. Склон Эльбруса рано утром как раз то место, где тайное можно высказать вслух, не боясь, что оно будет услышано и тем более кем-то раскритиковано.

Когда шёл направо, старался прикрыть лицо от пилинга. Когда шёл налево, оценивал остатки пути, изредка издавая вышеописанные звуки. Скалы приближались, но очень медленно, потому что 600 или 700 метров, которые рассчитало МапсМи и которые мне нужно было преодолеть от начала Косой полки до Скал Пастухова были мною увеличена раза в четыре. Вот такие издержки траектории. Прямо – 700 метров, зигзагами – около трёх километров. Но здесь действовал, точнее его использовали, один из законов Архимеда. Если можешь тратить много энергии за единицу времени – идёшь прямо, если не можешь – идёшь зигзагами. В результате и в том, и в другом случае энергии потратится одинаковое количество. Но в первом случае за одну единицу времени, во втором за другую, которая больше первой. У меня это больше получилось в четыре раза.

Вот такие вот сложные вычисления. Потому что если ни о чём не думать, то просто переставлять ноги, в течение длительного времени, невыносимо скучно. В конце концов дотопал до скал. Присел, выдал последнее короткое заклинание и вызвал снегоход (вниз договорились за три тысячи). Перекурил. Из позёмки вынырнули две девушки. Не знаю, поднимались ли они до Косой полки или просто поднялись до скал и здесь сидели. А ещё им очень хотелось спуститься к Приюту Одиннадцати, но не хотелось пешком.

Интересно, зачем перед восхождением они нанесли макияж? Я предполагаю, что макияж тоже обладает какими то, пусть и незначительными, но солнце/ветрозащитными свойствами, но зачем тушь? Тушь расплылась и потекла, потекла обильно, потекла давно. Стекая немного смыла румяна. Почему так подробно описываю? Потому, что устало и героически смотреть вдаль было не для кого, да и даль была очень ограничена позёмкой настолько, что больше была близью. А в ожидании снегохода чем-то очень нужно было заняться. Занятие чем-то очень сокращает время ожидания, так же, как и хорошая беседа сокращает путь. Вот и разглядывал восходительниц.

Просьбу на халяву доставить их до Приюта, я выполнить не мог. Снегоход я покупал временно и не полностью, а только одно место. А они могут самостоятельно договориться с водителем об аренде оставшегося свободного пространства.

Для владельцев снегоходов, ратраков и приютов восходители, горнолыжники, сноубордисты и просто туристы являются источником пропитания. И не просто источником, а единственным. На вырученные от пришельцев деньги они живут сами, кормят свои семьи и поддерживают своё имущество в надлежащем порядке (работоспособном состоянии). Поэтому благотворительность и альтруизм, которые у них есть, также, как и у каждого из нас, ограничиваются тем, что они есть на Эльбрусе. А вы бы согласились работать днём и ночью, без гарантий стабильного дохода, при постоянной нехватке кислорода и в вечной зиме? А где-то совсем рядом лето, осень, весна… Здесь ледник, поэтому всегда зима. Горячая вода только в чайнике. И туалет с холодным обдувом снизу. Поэтому, спасибо, что они есть. И ещё – восхождение на Эльбрус поэтому и называется восхождением, потому что идти нужно. А если бы можно было заехать, то, вероятно это действие назвали бы возъезжанием.

В конце концов появился снегоход. Водитель сжалился над полурастаявшими (я имею ввиду макияж) «снегурочками», взяв с них по полторы тысячи с каждой, и доставил нас до наших мест жительства. «Снегурочек» до скал, которые прямо напротив Приюта одиннадцати. Они там жили в палатках. Меня, до бочек.

Какая же мягкая и уютная кровать в бочке. Мягкость и уют определяется не самой кроватью, а степенью усталости. Упал, уснул, проснулся в 10. А ещё очень хочется пить. Как хорошо, что у меня запас воды. На Эльбрусе это важно. Вышел из бочки, посмотрел на закрытые плотным облаком вершины. Пообщался с Зейтуном и Мариям. То, что я прекратил восхождение и вернулся было оценено как абсолютно правильное решение. Там (на вершине) сейчас очень тяжело.

Пока курил и разглядывал вершины, немного поговорил с двумя путешественниками, которые жили в палатке, сразу за бочками. Они бочками прикрывались от ветра. Есть такие люди, которым недостаточно обычных тягот и лишений, они ещё и свои с собой таскают. У этих к тяготам и лишениям жизни в палатке добавилось отсутствие питьевой воды. В столовую они обращаться не стали, потому что хоть и жили на территории бочек, но услугами хозяев категорически не пользовались – экономили. Оказывать благотворительность за свой счёт и себе в убыток владельцы приюта не собирались. Из очень неширокого спектра, условно бесплатных услуг высокогорной цивилизации, для таких туристов предоставлялся только туалет. Но абсолютно бесплатно.

Почему условно бесплатных? Потому что легальные, платные гости, оплачивая койко место, получают вместе с ним тепло (масляный обогреватель), электричество, возможность пользоваться оборудованием в столовой и использовать её (столовую) для приёма пищи, а также туалет. Всё это прописано в рекламных буклетах и прайсах. Те, кто не заплатил ничего, могут бесплатно пользоваться только туалетом. Но я подозреваю, что у хозяев просто не хватило средств сделать эту услугу платной. Или может быть это переоборудование (под платность) дороже предполагаемой выручки, т. е. коммерчески невыгодно и гигиенически опасно – засерут всю округу.

Эти двое остались без воды. Точнее не совсем без воды, а без питьевой. Поделился знанием, когда и где можно добыть воду и отдал свои оставшиеся пять литров. Поболтали ни о чём. Пожелал им удачи. Вернулся в бочку, собрался, распрощался со всеми и пошёл.

Пока спускался до станции мысли витали где-то далеко от реальности, взгляд скользил по каменистым пейзажам. Я восхищался тем, что только что был в зиме и вот уже иду по осени, а в конце маршрута – почти лето. Идти нужно осторожно- склон крутой, тропа-дорога вся в мелких камешках, на которых скользят ботинки. Вот так вот случайно поскользнуться и до станции только уши доедут.

Ближе к станции обратил внимание на неподвижно висящие кабинки подъёмников. Даже не неподвижно, а как-то безжизненно. В голову закралась мысль о том, что, вероятно, трудности и лишения совсем не закончились. Они стали другими, но остались трудностями.

Когда в конце концов (около двенадцати) спустился к станции «Мир», усталый и вспотевший, мне сообщили, что электричества нет совсем. Может быть будет к 12. К 12 оно не появилось, но появилась информация, что к двум, ну, в крайнем случае к трём и никак не позже пяти или завтра.

Завтра меня не устраивало совсем поэтому я продолжил спуск. Спускался зигзагами. По крутой, размытой и раздолбанной каменистой дороге по-другому спускаться было опасно. На подходе к «Кругозору» налетел дождь, поэтому на станции я был уже промокший совсем. Изнутри промок потом, снаружи – дождём.

Ещё очень хотелось пить. Все общепиты были закрыты. Они сегодня и не открывались, потому что канатка не работала, а весь персонал поднимается на канатке. «Кругозор» был ближе к цивилизации и информация о том, что происходит в мире на «Кругозоре» более достоверная. Электричества сегодня не будет, а если и будет, то канатку включат только утром.

Дождь закончился. Я нашёл источник пресной воды. Труба шла из какого-то горного родника, а на территории станции она (труба) переходила в резиновый шланг, который был воткнут в немного ржавую трубу. Для того чтобы набрать воды нужно было вынуть шланг из трубы, набрать воды и не забыть воткнуть его обратно. Так сказал охранник канатки.

Вынул, набрал в бутылку, воткнул шланг обратно. Попил, снова вынул шланг, набрал до полной, воткнул в трубу. Насколько чист источник и из каких труб и шлангов был собран водопровод меня совсем не волновало. «… жажда всё!» и это относится не только к имиджу. Это относится практически ко всему, кроме кислорода. Вода и кислород. То, чего мне не хватало. Хотелось больше. Хотелось, чтобы как всегда, как обычно.

Полиэтиленовая бутылка, объёмом 1 литр должна была удовлетворить мою потребность в воде. В термос набирать воду не стал. Пока спускался, каждый грамм веса рюкзака беспощадно давил на плечи. Это не шутка и не изысканный оборот. Это то, что я чувствовал.

Вроде бы никогда не был «Принцессой на горошине», а тут вот такое. Даже немного сам себе кажусь нытиком. Но я не ныл, я тихо (быстро не мог) и печально (потому что без радости) шаг за шагом перемещал себя к лету, зелени, кислороду и цивилизации. А ещё там была вода.

Литр воды закончился, когда я поравнялся с зеленью. Уже хорошо было видно крыши Азау, а я всё топал и топал. К пяти часам вечера оказался на площади, которая у подъёмника. Надежда утолить жажду оказалась нереальной – все киоски, магазинчики, кафе и рестораны были закрыты. Нет электричества – нет благ. Так сказать, цивилизация в демо (очень сокращённой) версии. Надежда утолить жажду улетучилась, жажда усилилась.

Чтобы не остаться ещё на один день, среди этих потрясающе красивых (без преувеличения и стёба) пейзажей, мне нужно было до шести вечера успеть добраться до «КультурМультур» и сдать снаряжение. Поэтому я нашёл «бомбилу», который за неразумные, в обычных условиях, но вполне адекватные в моём положении (очень надо) и в той местности, в которой я находился (предгорье в несезон, а жить то на что-то нужно) деньги, взялся меня «домчать», не ожидая попутчиков.

Прокатчики очень обрадовались возвращению оборудования, поздравили меня с тем, что попытался. И пофигу, что не дошёл до вершины, главное то, что шёл, старался и поднялся выше той точки, где высаживают с последнего подъёмника. Побывал там, где никогда до этого не был.

Всё, успел!!! Вызвал такси и двинулся в рядом стоящую кафешку. А там- «Кока Кола»! Знаю все ужасные истории про вред состава, сахара, разницу цены и себестоимости и ничего не знаю про пользу. А пью её, потому что нравится. И снова столкнулся с трудностью. «Кока Кола» есть, а продать её – нет. Кассовый аппарат не работает, без чека продавать нельзя, а если даже и уговорю, то только без сдачи.

Без сдачи, так без сдачи. Отдал сто рублей, сказал, что сдачи не надо. Счастье оно есть. Но иногда в таких причудливых проявлениях. Сижу такой на камешке у дороги, под соснами, рядом с речкой. Наслаждаюсь «Кока Колой», зеленью, журчанием горной реки, кислородом. Курю – жду машину. Торопиться больше некуда. Самолёт завтра в полдень. Машина рано или поздно приедет и отвезёт к родственникам, которые рады меня встретить в любое время суток. А ещё радует то, что могу пройти больше десяти шагов и не сбить дыхание. Само дыхание шумное и учащённое, но это не я так дышу, это организм самостоятельно наслаждается обилием кислорода. Мне даже показалось, что он не только компенсирует недостачу, но и пытается набрать кислорода в запас, на потом, мало ли что ещё может случиться. Даже показалось, что вдыхаемый объём больше выдыхаемого раза в два. Вероятно, просто показалось.

А если бы не устал и не хотел пить? Тогда всё то же, но без ощущения счастья. Холодный корявый камень, впивающийся в ягодицы, вечерняя прохлада, почти холод, пробирающий до костей. Отсутствие горячей пищи в кафешке. Шум воды, томительное ожидание, потом, если машина всё-таки приедет, почти три часа пути. А если не приедет, то вообще мрачная перспектива из разряда «Дожить до рассвета».

Ещё позвонил в МЧС и доложил, что группа такая то с восхождения вернулась. В начале главы я писал, что меня зарегистрировали как группу. На вопрос «Все ли вернулись?» радостно доложил «Да, в полном составе». «Ну хорошо… Но ты же один?!», «Весь один и вернулся!».

А с «Кока Колой» однажды пришлось провести эксперимент. Я в дорогу, когда за рулём, часто беру с собой большую бутылку этого напитка. И вот в одной из таких поездок дочь, заботясь о моём здоровье, рассказала историю, которую им (первоклашкам) рассказала учительница.

Сама история: «Кока Кола может растворить желудок и именно она (Кока Кола) частая причина язв. Чтобы убедится в этом, учёные налили в один стакан Кока Колу, а в другой воду и положили в каждый стакан куриный желудок. Через сутки тот желудок, который лежал в стакане воды, продолжал лежать там ничуть не изменившись, а тот, который положили в «Кока Колу», превратился в желе».

Решил повторить подобный опыт. Тут же заехали в первый попавшийся по дороге придорожный супермаркет. Купили 0,5 «Кока Колы» и подложку замороженных куриных желудков. Приехав домой взяли два стакана, в оба налили «Кока Колу» и положили в каждый по одному желудку. Один стакан я поставил в холодильник, а второй – на подоконник. Тот который на подоконнике, накрыл кастрюлей. Чтобы исключить возможное влияние света. А в холодильник поставил, потому что в рассказе учительницы не было сказано, при какой температуре проводились опыты.

Результаты опыта: В стакане, который стоял в холодильнике ничего не изменилось, ни желудок, ни «Кока Кола». В стакане, который стоял на подоконнике, «Кока Кола» выпала в осадок. Т. е. она стала бесцветно прозрачной, а всё что ей придавало цвет, тонким слоем лежало на дне. Темно коричневое, жидкое. А с желудком ничего не случилось.

И вот как, после этого, объяснить ребёнку, что учитель, который должен её научить, а она должна у него научиться, не всегда говорит правду? Объяснил, как мог. Продолжала (если делала вид, то очень хорошо) верить. Но по темам, в правильности или правдивости которых сомневалась, дублировала информацию. Сначала у нас, родителей, потом в интернете. А учитель, может быть и не лгала, она просто не проверила то, что где-то прочитала/увидела/услышала. Поверила или даже не задумалась и выдала детям то, что очень хорошо вписывается в вялотекущую войну с «Кока Колой» за здоровье детей.

Пока наслаждался, размышлял, вспоминал, ходил, курил, подъехало такси. Вершины Эльбруса с подножия не видно. Их можно увидеть, отъехав от них (вершин) километров на 100 или поднявшись до последней станции подъёмника. Вот, как-то так – или очень близко, или очень далеко. Когда отъехали на достаточное расстояние Эльбрус было видно, но не весь. Вершины продолжали прятаться в облаках.

Уже затемно меня доставили к родственникам. Тепло, уют, вода. Первым делом – помылся. На вершине не было ни воды для помыться, ни места, где это можно сделать. Обтирание снегом – для меня не вариант. Помогли не покрыться грязью влажные салфетки, с помощью которых я пытался поддержать состояние «человека разумного». Как, всё-таки, прекрасна жизнь! Чистый, в тепле, приятная беседа с приятными людьми, вкусный разнообразный, горячий ужин. Иногда нужно чего ни будь на короткое время лишиться, чтобы потом с восхищением понять, как это приятно, когда оно есть.

В данном случае я заново восхищался практически неограниченным количеством воды, кислорода, тепла- это когда тебе просто тепло без многослойной одежды, нормальной горячей пище. Пока ужинали, я рассказывал, меня расспрашивали и тоже рассказывали. Не виделись почти год, поэтому новостей накопилось достаточно с обеих сторон. А когда лёг на приготовленную для меня постель, тут же провалился в сон. Обычно я сплю без снов, поэтому ничего особенного, пока спал, не произошло и не привиделось.

Александр (глава семейства) рядом с многоквартирным домом, в котором они жили, достраивал частный дом. Его начал строить ещё его отец. Оформлял участок (в России это очень небыстро), договаривался и подводил коммуникации, готовил фундамент и т. д.

Достраивал неторопливо, без надрыва, без кредитов, по чуть-чуть, но постоянно, всей семьёй. Иногда собирались, чтобы что-то сделать сообща, но чаще работали поодиночке. Участвовали все, в своё свободное время, в силу своих возможностей. И если бы я смотрел на это каждый день, то прогресса бы и не заметил, а вот за год получился рывок. В этом и состоит искусство «маленьких шагов». Когда посильно, без насилия и каждый день. Дом уже почти был готов – просторный, светлый, с шикарным видом на ущелье. Местные такие небольшие ущелья называют «балка». Для меня, не местного, это глубокая, почти пропасть, с горной рекой внизу и почти отвесными стенами.

Дом построили не на краю этого ущелья, а он сам был краем. Как сказали бы плотники «заподлицо», т. е. без всякого перехода и не на краю стоит, и не нависает. Красиво, но, когда сидишь (или стоишь) в зале у высоченного (от пола до потолка) окна и смотришь вниз (ну где-то метров 20), холодок внутри очень беспокоит, и непроизвольно (самостоятельно) напрягаются ягодицы. И шикарное звёздное небо.

Утром он меня отвёз в аэропорт, а когда я прилетел в Москву, то узнал, что в Приэльбрусье сошёл сель. Размыты дороги, нет электричества, есть погибшие. Туристов с Эльбруса снимали вертолётами. Опять повезло. А на вертолёте я летал когда-то на Севере. Там (п. Пурпе, Ямало Ненецкий автономный округ) и тогда (1987 г.) это было одним из обычных средств транспорта. Обычнее чем самый обычный легковой автомобиль. «Легковушки» стали появляться только в 1988 г. сразу после появления «бетонки», а потом появился первый светофор. Потом появились сотрудники ГАИ. Может быть они были и раньше, но я их не видел.

Вершину Эльбруса я не увидел ни с дороги в аэропорт, ни с самолёта. Она всё время была покрыта шапкой облаков. И осталась внутри меня какая-то недосказанность, недоделанность, недосмотренность. Не критичная, почти незаметная.

Дома и на работе встретили как героя. «Вот это да!», «Прямо на вершине?», «Курил?!», «Не страшно?», «И что?» и т. д…. Да, сам восхищаюсь, нет, не на самой вершине, курил, не страшно, да так, ничего. И вроде бы ничего, но чего-то из меня вымылось. Как-то меньше чего-то внутри стало. Меньше на совсем ненужное. По-другому стал воспринимать то, что вокруг. Оно, то чего не стало, вроде бы вредным не было – где-то же зачем-то приобрёл. Может быть даже иногда и использовал. Но побывав на Эльбрусе, ни разу там не использовал и понял – ни к чему оно.

А что оно то? Суета, ради суеты как показатель занятости, спешка туда, куда невозможно опоздать, постоянное участие в соревнованиях «кто круче и хитрее» с теми, кто даже не подозревает, что «участвует в забеге». И постоянные муки на тему «Как я выгляжу». Можно это отрицать, можно обосновывать, но даже те, кто это отрицает, находясь в обществе, постепенно этим обрастают. Они становятся частью общества. Это очень похоже на то, как обрастает ракушками корпус корабля. Ракушки замедляют его ход. Иногда очень. Поэтому корабли периодически чистят от ракушек.

Горы тоже могут очистить человека от лишнего. Может быть не сразу и не всё, но я в горах понял – ни к чему это. Не важно, насколько ты крут, насколько дорога и престижна амуниция. Да, в том, что подороже и идти легче, и греет лучше, но идти, всё равно приходится самому. А рядом может идти человек почти совсем без снаряжения, и вы можете одновременно взойти на одну и туже вершину. И вместе спуститься. А пока будете подниматься не будет сил и воздуха хвалиться своей крутостью. Да и само слово «круто» мне не нравится. Кроме использования как прилагательное по отношению к волне, склону, тропе, когда описывается угол отклонения от горизонтальной плоскости.

Перестал суетиться, перестал торопиться и почти сразу перестал опаздывать. Если чувствую или вижу, что кто-то пытается меня обогнать или протиснуться вне очереди, почти всегда отстраняюсь от битвы. Не потому что слабый, глупый или неповоротливый, а потому что я знаю – я успею, места мне хватит, я силён настолько, что мне не нужно самоутверждаться. Я не даю повода к войне. И вы знаете, мне крайне редко попадаются агрессивные, злые, обиженные и несчастные люди. Или я их подсознательно избегаю?

А недосмотреннось и недосказанность так во мне и осталась. И я понял, побывать на Эльбрусе – это, конечно замечательно, но хочется побывать на вершине. Может быть тогда отпустит. Кто отпустит? Эльбрус.

Некоторые стихии могут тянуть и даже не отпускать человека. До Эльбруса и яхтинга, я знал такое свойство за Севером. У меня были знакомые, которые уехав с Севера, не выдержали и вернулись обратно. Когда мы уехали на Землю, я болел Севером около года. Очень хотелось вернуться. Справился, переболел. Оказывается, море тоже может тянуть. И горы. Как пел Владимир Семёнович Высоцкий «Лучше гор могут быть только горы…»

Вот и Эльбрус зацепил меня немного. Сопротивлялся я вяло и недолго. Решил- пойду ещё один раз. Зачем? Не знаю, но обязательно пойду. Кроме желания подняться, хотелось ещё раз очистится от «шелухи» – суеты, торопливости и т. д. Может быть даже не очиститься, а попробовать. Действительно горы «мозги вправляют» или просто показалось. Следующее восхождение назначил на сентябрь 2018.

Эльбрус. Вторая попытка. Восхождение

Если при первом восхождении я попытался найти попутчиков, то при подготовке ко второму восхождению, немного боялся, как бы кто ни будь не попросился. Нет, если бы в первый раз активно искал, то обязательно нашёл бы. Но я искал не активно, а так, больше «для отмазки». А при подготовке ко второму восхождению не искал совсем. Не скрывал планов, но и не предлагал составить компанию.

Почему? Потому что мне показалось очень комфортным одиночное восхождение. Никого не тормозишь, ни за кем не бежишь, ни от кого не зависишь. Не надо согласовывать выходы, привалы, меню и приёмы пищи. Почти абсолютная свобода.

В этот раз взял билет только в одну сторону (one way ticket), на случай если вдруг непогода. Сам себе спланировал не более недели. И вот путешествие началось. Самолёт, такси. В «Культур Мультур», снарядили со скидкой, как постоянного клиента. МЧС, подъёмники, бочки. Мариям сменила место работы и переместилась в другие бочки, выше прежних. Бочки стояли чуть ниже станции Гара Баши.

Т.к. я продолжал находится в VIP статусе, то мне досталась четверть бочки. Спальное место для четверых было только для меня. С другой стороны, разместились Эдуард и Роман. Средние две четверти были отведены под обеденно бытовую зону. В бочке ещё были: большой стол, две длинные скамейки с обеих сторон, кухонный стол, газовая плита, разнокалиберная и разновозрастная, но вполне функциональная кухонная утварь, остатки специй от прошлых восходителей, зеркало и три электрических масляных обогревателя.

Для высоты 3700 метров над уровнем моря комфорт почти запредельный. Кроме того, что предлагалось в бочке, включена была бочка-столовая и туалет. Вот такое «всё включено». Действительно всё, потому что ничего кроме этого не было. Из дополнительных расходов, которые были сверх всего, предлагались напитки в виде условно питьевой воды по цене 100 руб. за 5 литров. Помня свой прошлый опыт борьбы с жаждой, я посчитал такую цену подарком судьбы. А условно питьевой она была потому что перед употреблением её нужно было кипятить. Но это просто рекомендация. Никто не запрещал пить сырую, но если произойдёт сбой, то шансов быстро добраться до туалета очень немного.

Обустроился, осмотрелся, восхитился, немного походил вокруг бочек и лёг спать. Наутро назначил себе акклиматизационный выход. Проснулся, протёрся влажными салфетками, позавтракал. Прислушался к организму. Организм опять перешёл в режим беспощадного поглощения калорий. Собрал термос, бутерброды, набрал 1,5 литра морса, вздохнул про то, что как хорошо никуда не ходить, а просто лежать и наслаждаться. Вспомнил, что ещё более приятно лежать и наслаждаться, когда вернёшься усталый. Пошёл уставать и параллельно предвкушать удовольствие возвращения.

По сравнению с прошлым годом на склоне Эльбруса цивилизации стало больше. Прошу обратить внимание на то, что цивилизация не стала лучше, её просто стало больше. Всё так же, как и в прошлом году, но больше.

Задумался про «больше» и «лучше». Пришёл к выводу, что больше, это просто больше, а лучше может быть меньше, но оно лучше. Два совсем не связанных понятия. Хотя если на склоне будет больше спальных мест, то это лучше, чем их ограниченное количество. Лучше для восходителей, горнолыжников и сноубордистов. И для хозяев этих приютов. Больше мест – больше денег. Пока количество не достигнет критической массы. Критическая масса для приютов, это когда предложение очень превысит спрос. А если хозяев много, и они разные тогда начинается конкуренция.

Самый безобидный и щадящий вариант конкуренции – ценовой демпинг. Восходителям, некоторое время, это будет на руку. Цены упали – можно сэкономить. Я сталкивался с результатами такой конкуренции, когда цены падали настолько, что всем становилось не выгодно этим заниматься и все уходили. Потом, через какое-то время, появлялся новый предприниматель и всё начиналось сначала.

Но пока такая перспектива была очень далеко, а горная цивилизация предлагала кафе (2 шт.) с заоблачными ценами на скромный ассортимент, спальные места, по очень доступным ценам, с разными видами и без видов, экспресс доставку на снегоходе или ратраке, аж до пяти километров над уровнем моря. Ну вот, в принципе, и всё.

День выдался хорошим. Совсем без облаков и ветра. Я не торопясь шагал в сторону вершин. За год моего отсутствия мой организм заметно не изменился. Его всё так же хватало на 40 мелких шагов сорок второго размера. Прошагал, передохнул, опять пошагал.

Как и в прошлом году меня обгоняли, шли навстречу, иногда обгонял я. Большие и маленькие группы, те, кто собрался сам и те, кого вели гиды. Иногда (очень редко) попадались одиночки. Если наши траектории были близко, мы приветствовали друг друга. По-русски и по-английски. Много иностранцев. Потом я совсем перешёл на англоязыкие приветствия, чтобы не тратить на звуки дополнительные выдохи.

Всё уже привычно и отдышка, и постоянное слабосилие, и небыстрое движение. Я знал, что рано или поздно я всё равно дойду до Скал Пастухова. Первый привал – у Приюта 11, второй – в конце гряды, третий – на Скалах Пастухова и, может быть, если хватит сил и будет желание, дойду до ратрака (5000 м. нум).

И вот – Приют 11. Та самая ложбина, где я отдыхал в прошлом году. Только бруска- скамейки нет. Одни торчащие из снега камни. Выбрал камень, который показался повыше и пошире, дошёл за пять или шесть отрезков. Присел. Да, брусок то поудобней был, но за неимением того, чего хочется, приходится иметь то, что есть.

Расположился настолько удобно насколько возможно в суровых высокогорных условиях. Налил чай, развернул бутерброды… Лепота – обед с видом на Кавказский хребет. Ел, смотрел, курил, совсем не торопясь. Можно хоть весь день, вот так сидеть или пока еда не кончится, или пока не продрогнешь, или пока не занемеет совсем место контакта моего тела с камнем.

И самое главное, кроме прекрасных видов и вкусного обеда, полное отсутствие суеты. Люди, которые идут по тропе не снуют и не суетятся, а двигаются неторопливо. И, вне зависимости от того, вверх они двигаются или вниз, они сохранят в своих движениях неторопливость. Только иногда промчится ратрак или снегоход, но они совсем не портят картину общего спокойствия.

Пока вкушал и наслаждался, ко мне подошёл пёс-абориген. От бутерброда с колбасой отказался, посмотрев на меня так, как будто хотел спросить: «Как ты вообще это ешь?». «Как будто» – лишнее, так и спросил. Собаки и кошки могут спрашивать и для этого им не нужно издавать человекоподобные звуки. Потом попросил почесать пузо. Тоже обошёлся без слов, но я понял его. Получив порцию ласки и взглянув с возмущением на бутерброд и с сочувствием на меня, куда-то ушёл по своим высокогорным аборигенским делам. Ушёл быстрее, чем я, но не бегом.

Место контакта моего тела с камнем начинало неметь, кроме того меня ждали ещё, как минимум, два привала, поэтому я встал и двинулся к тропе. Пока шёл к концу гряды, несколько раз пообщался с теми, кто спускался. Многие ходили на акклиматизацию, одна группа возвращалась с восхождения. Немного им позавидовал – они уже были там, а я пока только собираюсь и не знаю получится или нет, но я попробую.

Вот так не торопясь, с чувством, с толком с расстановкой, совсем по Грибоедову (Комедия «Горе от ума». Слова Фамусова (действие 2, явление1)), я достиг конца гряды. Опять отошёл в сторонку, выбрав камень. Присел, налил чаю. Где-то внизу стали появляться облака. Пока не плотные, а виде полупрозрачной дымки. Наверху, надо мной, они тоже были, но нисколько не портили насыщенно тёмно синее небо. Далеко внизу (надо же как высоко забрался!) виднелись бочки и вагончики Приюта 11. Бочка, из которой я вышел утром, только угадывалась. Рассмотреть её у меня не получилось. Эх, был бы бинокль.

Для таких случаев, чтобы просто посмотреть, я позже купил себе бинокль. Небольшой десятикратный. Мощнее не надо, потому что, если больше, то дымка или марево всё равно не даст рассмотреть толком. А десять крат, как раз, то что надо. Плюс он очень небольшой, лёгкий и неоспоримым его преимуществом является цена. Он недорогой.

Опять воспоминания со шкиперской практики. Капитан наставник Александр учил, и в этом я с ним абсолютно согласен, что с собой нужно брать только нужные и функциональные вещи, стоимость которых должна быть такой, что потеря любой из этих вещей или всех сразу не должна нанести ощутимый урон бюджету и, тем более, не испортить настроение. Настроение, это очень важно. Вне зависимости от усталости, голода, сытости и т. д. настроение должно быть хорошим. Всегда, тем более в походе. Если настроение плохое, то и впечатления, которые останутся от похода будут только об этом настроении, т. е. плохие.

А если настроение хорошее, никто его не портит, то впечатления от похода будут хорошие и только о походе. С высказыванием про «испортить настроение» я немного не согласен, мы сами позволяем испортить себе настроение, а иногда сознательно пытаемся испортить его окружающим. Зачем? Потому что! Но это каждый решает для себя сам.

Чай допил, сигарету докурил, тоскливо и без энтузиазма посмотрел на возвышающиеся на до мной Скалы Пастухова. Вроде бы вот они, совсем близко, рукой подать. Но вот те маленькие букашечки, которые на склоне скал – это человечки. Значит не так уж и близко. Но ещё день и нужно двигаться. Даже если меня на спуске застигнут сумерки, то заблудится здесь сложно. Тропа широкая и очень вытоптанная. Если дойти до гряды, то справа и слева – скалы, их не обойдёшь.

Это я сам себя так мотивировал и успокаивал. Практика говорит, что были люди, которые умудрялись уходить за скалы. Хорошо, что их нашли и вернули или они вернулись сами. Тех, кто ушёл и не вернулся, статистика не учитывает. Ищут только записанных. Тех, кто с группой, друзьями или записался в МЧС. Те, кто один, без группы, без друзей и не записался в МЧС, их как будто бы нет совсем. Он ещё есть, но его не учитывают. Даже не «уже», а совсем. Всё возможно при определённых условиях. Выполнил условия – будут искать, не выполнил – не будут.

Вот с такими светлыми мыслями, я полный оптимизма, с кряхтением (можно списать на возраст) поднялся, неторопливо (потому что с трудом) распрямился и продолжил движение вверх. Хотя вниз продолжало хотеться.

Действительно, то, что скалы казались рядом, это только казалось. Совсем не рядом. А подъём издалека казался крутым – это не показалось. Дойдя до подъёма, перешёл на движение зигзагами. Легче, но дольше. А если без зигзагов, то у меня никак не получилось. Не хватает разовой мощности. Точнее хватает, но совсем запредельно. В общем, зигзагами для меня оказалось доступнее.

Шаг за шагом, направо, отдохнул, развернулся, налево отдохнул, опять направо. Вершина скал – вот она, прямо над головой. Глядя вниз, понимаю, что поднимаюсь, потому что подножие уходит всё дальше и дальше. Люди, которые подходят к скалам, вот-вот превратятся в точки. Руки ноги пока различимы, но уже еле-еле. Когда гляжу вверх, ближе не становится. Но ничего, продолжаю себя бодрить – дорогу осилит идущий, курочка по зёрнышку, Москва не сразу строилась… Конечно не сразу, обязательно осилю, но как же он бесконечен, этот подъём. Ближе к вершине догнал Эдуарда и Рому. Рома мужественно преодолевает, у Эдуарда подготовка лучше, и он двигается очень быстрее нас. Спустился ко мне – перекинулись парой фраз, вознёсся ввысь, обогнав Романа, скрылся за вершиной, опять появился. Он живёт в горах и на Эльбрусе бывает ежегодно. Да и лишнего веса у него нет или меньше чем у меня.

Ближе к вершине обогнал Романа. Со стороны это выглядело как гонка тихоходов. Когда достиг вершины скал, то расстояние между нами было всего несколько метров. На взгляд – очень незначительно, но в высокогорье это много. Роман двинулся к ближайшему камню, я облюбовал камень повыше.

Добрался, присел. Допил остатки чая, предложил морс из клоповника Роману и Эдуарду. Клоповник или красника – дальневосточная ягода. Научное название «Вакциниум превосходный». Кислая, ароматная ягода. Конечно, магазинный сироп не передаёт всю прелесть вкуса и запаха. Так, только направление, но жажду утоляет. Эдуард попил сам, отнёс Роману, вернулся и стал набивать свой рюкзак камнями. Они решили подняться до ратрака и Эдуард посчитал, что подняться с пустым рюкзаком для него слишком просто.

Я покурил, доел остатки бутербродов. Посмотрел на краснеющий на половине подъёма ратрак и решил, что для меня на сегодня, вполне хватит той высоты, до которой поднялся. Бесконечные маршруты, также, как и занятия на тренажёрах, больше утомляют меня не физически, а морально. Утомляет однообразие, когда очень долго двигаешься, а кардинально ничего не меняется. Даже движение от камня к камню сначала бодрит, а потом уже нет. Слишком они похожие друг на друга и количество сил и времени, затраченных на движение, не соответствуют изменению пейзажа.

У меня такое было, когда работал и жил на Крайнем Севере. Бесконечная тундра без всяких ориентиров. Если вдруг попадается, одиноко торчащий холмик (на Севере их называли «грива»), то он один одинёшенек, а потом опять бескрайнее плоское болото. После Дальнего Востока с сопками и оврагами, очень непривычный пейзаж. Непривычный и однообразный до тоски.

Чтобы отвлечься от этого помогает музыка или размышления. А для того, чтобы восхититься, нужно останавливаться. А чем чаще и больше стоишь, тем медленнее двигаешься. Поэтому я немного слушал музыку, иногда останавливался повосхищаться и много отвлечённо думал. А назад оглядываться нужно для того, чтобы оценить насколько много пройдено. Потому что если глядеть вперёд, то приближение к цели менее заметно, чем удаление от точки старта. Но это у меня так.

Предложил соседям остатки морса, они отказались, как выяснилось позже, зря отказались. Но про это они узнали потом. Встал и двинулся обратно. Спускаться, конечно легче, чем подниматься, но нисколько не проще. Да и легче не очень намного. Если склон крутой, то обязательно зигзагами, по-другому – никак, а если пологий, то тоже, от обочины к обочине, потому как двухслойные альпинистские ботинки не располагают к спуску прямо. Подниматься прямо ещё можно, а спускаться крайне неудобно.

Ближе к гряде я вошёл в облако, которое за время моего подъёма из полупрозрачной дымки превратилось во вполне нормальное, почти густое облако. Освещаемой снаружи солнцем, оно было немного желтоватым. Нет. Точно желтоватым, потому что не белое, а сверху, надо мной, через него просвечивало голубое небо. Всё, все перспективы скрылись. Только облако и метров десять тропы вокруг меня. Даже гряды скал, между которыми проходила тропа, не было видно.

Прикольное состояние – как ёжик в тумане. Иду и знаю, что вокруг ничего не изменилось, но основной поставщик информации – зрение, а оно ничего не видит и сознание не может дорисовать. Но можно пофантазировать и представить, что я в Альпах. Где ни будь у подножия Маттерхорна. Он вообще высотой 4478 м нум, я сейчас топаю на высоте больше чем 4100 метров. А как только выйду из облака увижу Церматт.

Я не был ни в Церматте, ни у подножия Маттерхорна. Но воображение очень ярко всё это нарисовало, взяв за основу другие швейцарские городки, в которых я был. Даже подсунуло фейковое воспоминание, как я как будто утором вышел из отеля (про отель обошёлся без подробностей), посмотрел на сверкающую вершину, которая всегда видна с любой улицы городка и пошёл на восхождение. Про то, насколько высоко поднялся, додумывать не стал. Просто вышел, дошёл, куда хотел, а сейчас возвращаюсь обратно. И вы знаете, сразу как-то легче зашагалось. Отсутствие перспектив и горизонтов, может быть очень полезным, если правильно это отсутствие заполнять.

Видимо, да нет, однозначно, не всё из меня детство вышло. Что-то осталось. Сохранил, не растерял. Ведь в детстве у многих (не имею права утверждать, что у всех), недостаток реальности очень легко дополняется воображением. Кусок доски – машина или танк, большая картонная коробка – космический корабль, обструганная палка – меч или автомат…

Повзрослев люди пытаются сделать детские мечты реальностью. И вот уже у взрослого серьёзного человека есть настоящая машина, а детской радости нет. Можно купить или сделать настоящий меч, но сражаться им как в детстве нельзя. Или можно, но на игрушечных условиях. Почти как по-настоящему, но, в основном, понарошку. Это я про реконструкцию и спортивные бои.

что, не смотря на заявленную сложность и серьёзность, это игры, старательно избегают. Ну и правильно, у каждой игры есть правила, а тот, кто не знает или не соблюдает эти правила к играм не допускается.

Вот так вот размышляя и фантазируя, я достаточно бодро и почти без остановок дошёл до нижнего края облака. Замечтался и забыл себя морально подготовить, поэтому скопление очень удобных, вероятно уютных, но убогих вагончиков на Приюте 11 немного повергло меня в уныние.

Не ожидал я такого от Маттерхорна. Хотя при чём здесь Маттерхорн? Я там не был и Маттерхорн не знает до сих пор о моём существовании. А Эльбрус знает. И я не в Швейцарии, а в России. И, несмотря на то, что бочка, в которой я остановился, по комфорту, вероятно, уступает шале, меня она устраивает тем, что в ней есть и сколько это стоит.

Пока шёл в облаке, шёл по Швейцарии к шале. Как только облако закончилось, продолжил свой путь по России к бочке. Несмотря на суровую реальность, пейзажи были восхитительные. Скалы, снег, ледники, далёкие горы. Бездонное небо, наверное, к пейзажу отнести нельзя, но на его фоне всё смотрится ещё красивее.

А бочки и вагончики, они всегда считались временным жильём. Так и здесь на Эльбрусе, люди пришли на всегда, но каждый из пришедших – временно. Приходить на постоянно – это дорого и страшно, а если временно – то подешевле и не так страшно. Всегда готов уйти. Приезжие приезжают иногда надолго, иногда часто, но никогда не навсегда. И те, кто установил приюты, тоже не навсегда. Даже не так, они здесь и не бывают. Они где-то далеко, а здесь их наёмные работники, которые устанавливают, подключают, обслуживают, увольняются и нанимаются. Нет стабильности, стабильно только такое движение и постоянное ожидание повода для уйти.

До бочки дошёл уже ближе к вечеру. Переоделся, поужинал и пошёл любоваться закатом. Там, где-то далеко за горами – Чёрное море. Мне рассказывали, что если очень ясная погода, то с Эльбруса можно увидеть два моря – на востоке Каспийское, а на западе – Чёрное. Я смотрел, если и можно увидеть, то только в бинокль и только тогда, когда на всей огромной площади от каспийского до Чёрного моря абсолютно безоблачная погода. Наверное, так иногда бывает. А пока я просто смотрел как солнце меняет свой цвет, не меняя яркости, и медленно скрывается за горами. Красивое, завораживающее зрелище.

И тишина. Канатка уже прекратила работу, все громогласные туристы уехали вниз, а те, кто остался – они потише и посерьёзней. Пока курил, пообщался с Сэидом. Сэид приглядывает за хозяйством, продаёт воду и занимается заселением. В общем, если бы его должность как ни будь называлась, самое близкое название – комендант.

В неторопливой беседе я узнал, что завтра будет непогода на неизвестно сколько дней, зажигалка у меня не зажигается не потому что плохая, а потому что почти все зажигалки здесь не горят. Ещё я попытался ответить на его вопрос про «Что вы все сюда едете? Что ищете?». Я приехал не покорять, а отдохнуть от суеты настолько, что даже чтобы забыть, отвыкнуть от неё, разучиться и больше не суетиться. А ещё посмотреть насколько выносливый. А если и покорять что, то только себя. ГорЕ пофигу, ползающие по склону человечки. Ну только если они не начинают орать и покорять.

Узнал, что в этом году уже погибли двое. Один от молнии, на скалах напротив Приюта 11, а одному иностранцу поплохело на Косой полке и его не успели эвакуировать. Эвакуировали, но уже мертвым. В общем, почти без происшествий. Сэид понял, зачем я здесь или очень хорошо сделал вид, а про остальных покорителей-восходителей вопрос остался открытым.

Вернулись Роман и Эдуард. Эдуард поднялся аж до Косой полки, Роман не дошёл немного до ратрака. Когда спускались очень пожалели, что отказались взять морс. Жажда была настолько сильной, что, спустившись с Приюта 11, жадно, много и с удовольствием пили воду из ручья. Официальная версия – это ледниковая вода. Как было на самом деле, уточнять не стали, потому что жажда – всё. Вероятно, вода всё-таки была достаточно чистой, потому что ничего в их жизни не изменилось.

Когда стемнело опять восхитился обилию звёзд. Поперёк неба от правой вершины Эльбруса, куда- то в сторону Чёрного моря протянулся Млечный путь. Даже не верилось, что завтра будет непогода. Не верил не только я. Ближе к полуночи к вершинам выстроилась вереница звезд-фонариков. Группы пошли на восхождение. В нашем приюте была небольшая организованная группа, которая занимала две бочки, но я с ними почти не пересекался. Они в эту ночь не пошли. Последний раз вышел покурить часа в три. Непогоды ещё не было, звёзд тоже, т. е. хорошая погода уже заканчивалась, хотя плохая ещё не началась.

Не написал про то, что, когда я вернулся с акклиматизации, Сэид извиняясь сказал, что поселил в мою половинку двух пришельцев. Поселил буквально на ночь. Я его успокоил, что ничего страшного, с соседями даже веселее и нисколько они меня не стеснят, и моё отношение к Сэиду нисколько не испортится. Я буду продолжать считать себя почётным гостем (VIP) при любых условиях.

Ребята оказались молодыми и необременёнными семьями и заботами. Один фрилансер дизайнер, второй студент медик. Денег на жизнь хватает. Фрилансер год жил в Непале и работал оттуда. А медик приезжал к нему в гости. Вместе не торопясь прошли по тропе Аннапурны. А сейчас хотят подняться на Эльбрус. Но вот что удивительно, в Непале поднимались почти до пяти километров, а четыре километра – это обычно. Но там не было горной болезни, а здесь она есть, хотя ещё и до четырёх километров не поднялись.

Понадеявшись, на то, что горная болезнь им не грозит, таблетки не взяли. Пришлось поделиться своими запасами, заодно прочитать лекцию о том, что высота над уровнем моря, понятие, почти не связанное с горной болезнью. На Эльбрусе всё не так как в Гималаях. Здесь высота переносится намного тяжелее и если проводить сравнения, то пять километров на Эльбрусе – это как семь километров на Эвересте.

Накормил таблетками, боль прошла, уснули. Утром хотели подняться до Приюта 11, и идти на штурм уже оттуда. Ну что, вполне логично, получается экономия по времени почти два часа. Утром Эльбрус накрыла непогода. Эдуард и Роман спустились вниз, наслаждаться цивилизацией и насыщать организм кислородом. Покидая бочку взяли с меня обещание никого в их половинку не селить, а если вдруг погода наладится, тут же вызывать их. Мои соседи ушли в Приют 11.

Не успел я насладиться одиночеством, как в бочку вселилась следующая партия восходителей. Три человека, которые ещё не решили, хотят ли они восходить или нет. Перед принятием окончательного решения хотели попробовать. Меня они сразу классифицировали ка «Снежного барса». Этакого жителя гор, почти аборигена. Я не стал сильно отпираться, рассказал всё, что знаю, благо этого всего у меня было немного. Предложил составить компанию, если они согласятся со мной прогуляться и, не дожидаясь ответа, завалился спать. Мне очень нравится иногда спать днём. Это не потребность, это удовольствие. А необходимость получать удовольствия – это потребность. Дневной сон- это удовольствие, когда никуда не надо и никому не нужен. Жаль, что такая возможность есть не всегда, но в этом и удовольствие. Потому что если бы это можно было бы всегда и везде, то дневной сон превратился бы в обычную и, возможно, ненавистную рутину. А так – редкое удовольствие.

Проснулся – тихо. Вышел в большую комнату, а там все трое восходителей сидят на скамейке, как воробьи на жёрдочке. Почти готовые к выходу. «Уже сходили?», «Нет, тебя ждём». Елы палы! Оделся, собрался, пошли.

За что мне такой почёт? Спрашивают, идут след в след. Со стороны я, вероятно, очень был похож на гида или проводника. А по факту, опыта восхождения у меня больше в два раза, чем у них. А у них – никакого, т. е. ноль. Как известно, что ни умножай на ноль, ничего кроме нуля не получится. Дошли до ровного места, перед подъёмом на Приют 11. Обратил внимание, что двое всё время настраивают телескопические палки. Оказалось, что вместо того, чтобы вращать сами палки, пока они не зажмутся эксцентриком, они вращали кольца. Зажал палки, мой рейтинг вырос до невообразимой высоты.

Иногда в просветы между облаками и снегом, просвечивались невнятные силуэты Приюта 11. На коротких остановках рассказывал о высокогорной болезни, эйфории, отёк лёгких, обморожениях, про то, как в такую пургу не заблудиться и прочую информацию, почерпнутую мной из доступных и бесплатных источников, а также из собственного житейского опыта. Когда дошли до Приюта, показал скалу с табличками, на которых имена погибших альпинистов. Рассказал, что, не смотря на их героизм, мы прошли совсем ничего и выше будет ещё сложнее и дольше.

Навстречу спускались заснеженные группы, те, которые ночью ушли в звёздное небо. Непогода накрыла их буквально перед рассветом. Одна из групп не дошла до вершины метров 100. Жаль, что не дошли совсем чуть-чуть, но хорошо, что успели спуститься. Никто не потерялся.

Другая группа спускалась не вся, часть группы на спуске потерялась. На Косой полке были все, а на Скалах Пастухова не досчитались почти половины. В МЧС уже сообщили. Нет, до вершины не дошли. Снег и ветер.

Дал своей самособранной группе несколько наставлений, уточнил, что ответственность за них на себя брать не буду. Ещё раз провёл инструктаж, как не заблудиться, если пойдут выше и с почти чистой совестью пошёл обратно.

Иногда непогода мне нравится. Нравится предвкушать возвращение. Такая возможность обязательно должна быть, потому что если такой возможности не будет или она будет маловероятной, то будет хотеться не в уют, а из непогоды. Конечно, если вырваться даже на таких условиях, ощущение счастья будет. Если вырвешься. Но я стараюсь в такие ситуации не попадать. А вот контролируемый дискомфорт – это более приятная штука. Контролируемый это когда мне неуютно, но я знаю, что как только мне это надоест, у меня будет возможность не только выйти из дискомфорта, но и достигнуть комфортных условий. Когда решил вернуться, у меня такая возможность была.

Устал немного, чуть-чуть замёрз, ещё не голодный, но поел бы с удовольствием. С удовольствием бы подремал. Сейчас дойду и всё сделаю. Погоды сегодня всё равно не дождаться. Несмотря на то, что видимости практически не было, про Швейцарию мечтать в этот раз не стал. Дошёл до бочки, разделся/переоделся, вышел покурить в непогоду.

А внизу гроза. Тучи, покрывающие долину, иногда подсвечивались снизу молниями. До меня докатывались отдалённые раскаты грома. Там точно идёт дождь, возможно даже ливень. А у нас тоже непогода – снег и ветер. И те тучи, которые внизу иногда подсвечиваются молниями, которые из этих туч бьют куда-то вниз. Мне молний не видно, только вспыхивающие тучи и далёкие раскаты грома.

Пока курил, из снежной пелены вынырнули мои соседи. «Акклиматизировались?», «Нет, спускаемся, уезжаем. Считаем, что не готовы. Ну его к чёрту, может быть, как-нибудь потом». Уговаривать остаться не стал. Я их и не отговаривал сильно. Может быть даже совсем не отговаривал от восхождения. Не уговаривал – точно. Ну что же, каждый сам принимает решение. Тепло и душевно распрощались. Они ушли, я остался.

Чуть в стороне от бочек вчера кто-то поставил палатку. За ночь она вся покрылась снегом. Потом снег смели, точнее убрали. Выйдя в очередной раз покурить (да, курю достаточно часто. Мне нравится это делать) встретил у бочек женщину. Немного пообщались. Это их палатка. Они с мужем так путешествуют. Нет, восходить не будут. И до Приюта 11 не пойдут. Готовят на примусе, прямо в палатке. Нет, не холодно. Палатка рассчитана на -30. Они часто так делают. Им нравится так отдыхать, потому что здесь красиво. Единственно, что беспокоит, чтобы палатку снегом ночью не раздавило.

Нда, общаясь с людьми нельзя не удивляться и восхищаться. Что нужно, чтобы встретить таких вот людей? Просто немного сойти с протоптанных дорог. Они не любят быть там, где все и они не стараются выделиться из толпы. Когда в толпе, они не выделяются, а чтобы отдохнуть, они уходят подальше и вот здесь могут предстать во всей красе. Но предстать не для кого-то. Просто станут самими собой. Не назло, не против, не для того чтобы выделиться, а просто побыть собой. Без масок, статусов, должностей и знаков отличия. Как классно, когда всё вот так просто и естественно.

Пошёл просить воды в столовую, разговорился с поваром. Повар обычно не при бочках, а при группе. Собралась группа, ей назначили гида или нескольких гидов и прикрепили повара. Такой вот обычный расклад. Вместе со мной в бочках жила группа. Я с ними почти не пересекался, настолько почти, что прямо совсем. Когда зашёл в бочку, часть группы сидела за столом и играла в карты. А повар продала пятилитровку и вышла покурить.

Обычная такая женщина повар, в фартуке, в фуфайке. Немного даже деревенская. Пока курил узнал, что она тоже иногда поднимается на вершину. Когда иностранные группы. А как же без неё. Она же переводчик с итальянского, испанского, и немецкого языков на русский и обратно. Английский? Конечно. Без английского совсем никуда. В общем, если группа русскоязычная, то просто повар, а если иностранцы, то ещё и переводчик. Слегка офигел. Стараюсь жить без шаблонов, но вероятно что-то ожидаемое в моём сознании есть. А жизнь подкидывает иногда совсем неожиданное. Разных видел переводчиков, а вот таких нет. Теперь видел и таких.

А на обочине дороги кто-то из наших (которые в бочках) восходителей вылепил снежную женщину. Не снежную бабу, а именно женщину. Сначала вылепил основу – столб, потом долго и тщательно вырезал фигуру. Высокогорный Пигмалион. Получилось красиво. Жаль, что Галатея простояла недолго – порушили.

Через пару дней непогода ушла. Ушла ближе к вечеру. Не знаю, как далеко и надолго. Рваться на восхождение не стал, решил посмотреть. Посмотрел. Ближе к полуночи цепь фонариков двинулась к звёздному небу. Утром погода также продолжала радовать синим, безоблачным небом. Отзвонился Эдуарду, сказал, что ночью пойду на вершину.

Группа тоже засобиралась. Сэид предложил бонус от хозяина бочек. Ратрак, который может доставить аж до Косой полки. Почти за бесплатно – за 5 000 (Пять тысяч). Это действительно очень недорого для этой местности. Обычно 10 000, а если народа набирается человек десять, 7 000. Я согласился, Эдуард и Роман – тоже. Выезд назначили на два часа ночи.

Попытался выспаться. Получилось несколько раз. В общем, к половине второго спать я уже не хотел. Приятные, расслабляющие, демотивирующие мысли выглядели следующим образом. А вот если бы не восхождение. Тогда бы проводил соседей в темноту, холод, тяготы и лишения. А сам бы завалился спать. И если вдруг проснусь, то, никуда не торопясь, выйду из бочки и, неторопливо покуривая сигарету, понаблюдаю за цепочкой огоньков фонариков, представляя, как им трудно и как им ещё долго идти. И как сильно отличается мой комфорт от их дискомфорта. И снова вернусь в бочку, и сладко потягиваясь в тепле, усну…

Вот с такими мыслями я выпнул себя из тёплой бочки и двинул к месту посадки. На ратраке можно ездить с кошками, поэтому все их одели и, скользя по гусеницам забрались в кузов. Кузов металлический, поэтому тоже очень скользкий. Кое как расселись, схватились за борта и вперёд.

Когда идёшь пешком, преодолевая подъёмы – это тяжело, а когда едешь по этим подъёмам на ратраке – это страшно. Попробуйте попытаться удержаться на металлической скользкой скамейке, которая задрана на угол около 45 градусов. И ещё она трясётся и качается. А на ногах у меня острые кошки, и у моих попутчиков тоже плюс палки и ледорубы. Про сорок пять я может быть и призагнул, но ночью из кузова ратрака точно не определишь угол наклона. В памяти осталось только звёздное небо.

А ещё от гусениц ратрака летел снег. Много снега. У меня не получалось от него укрыться. Поэтому лицо намокло почти сразу. Так с мокрым лицом и продолжал свой путь. С трудом получалось не вывалится из кузова, а на укрыться от снега уже не хватало сил и конечностей. В конце концов ратрак довёз нас до начала Косой полки. Доехали все. Ратрак развернулся и умчался в тепло и комфорт, а мы остались в темноте и морозе один на один с предстоящими тяготами и лишениями.

Те, кто был в группе, сразу распределились – девочки направо и подальше, мальчики тоже направо, но не так далеко. А те, у кого возникло желание освободится от содержимого желудка тем же путём, каким содержимое в него попало – совсем рядом и без разделения по половому признаку. На Эльбрусе это нормальное и достаточно частое явление.

Я вытер мокрое лицо, заодно стер с него остатки солнцезащитного крема. Внимание на это не обратил. Последствия проявятся позже. А пока мой организм продолжал работать в режиме «всё впускать, ничего не выпускать». Не испытывая никаких физиологических потребностей я, покрутив головой и не обнаружив тропы, высмотрел вдалеке удаляющиеся спины и двинулся за ними. Спины сначала продолжали подниматься вверх, потом плавно повернули налево. Двигались они не на много быстрее меня. Поэтому часть пути я прошёл полностью им доверяя. Когда мы стали двигаться вдоль склона я, через некоторое время стал замечать редкие вешки. Может быть они были часто, но при свете налобного фонарика я видел только те, которые были совсем рядом.

Когда я слез с ратрака, то одну палку совсем не разбирал, так и оставил в рюкзаке. Вспомнил опыт прошлогоднего восхождения – в правой руке ледоруб, в левой – палка. Где-то слева и внизу должен был начаться «трупосборник». В прошлом году было две тропы – нижняя и верхняя. В этом году одна – только верхняя. Отполированный ветром склон был настолько плотным, что на нём не было следов, только дырки от кошек. И этих дырок было не много. Только вчерашние и сегодняшние. В общем тропы не было, но было направление. Направление, которое иногда пересекалось перемётами.

Темно и холодно. А снизу тянулась редкая вереница фонариков. То, что я был не одинок на склоне меня нисколько не радовало, но и не расстраивало. Я не придумал повода ни для одного ни для другого. Я просто шёл.

Где-то сзади начался рассвет. Стараясь не навернуться, я аккуратно оглянулся, зафиксировал, что это восхитительно. Достал камеру и снял несколько секунд. Да, именно так и случилось – не восхитился, а поставил оценку. А видео снял для того, чтобы восхититься потом, в тепле и комфорте. Когда можно не опасаться, что упадёшь. Те, кому я показывал видео, восхитились, а я – нет. Видимо такая возможность даётся один раз. Потом начались утренние сумерки, и я уже не боялся уйти не туда, поэтому пошёл сам, не ориентируясь на группы.

Когда начался восход, тень от Эльбруса легла на утреннюю дымку. Это было прямо передо мной, поэтому я бесстрашно этим полюбовался. И, конечно же, снял на видео. Светало. Хорошо были видны трещины ледника. Где-то далеко впереди, чёрные точки поворачивали в седловину. Но это было очень далеко. Слегка продрог поэтому ждал, когда взойдёт солнце, надеясь согреться в его лучах.

Вот так в ожидании, солнца я дотопал до входа в седловину. Всё-таки какие огромные расстояния, всё, вроде бы рядом, но если посмотреть, то люди на этом «рядом» мелкие-мелкие. Значит не совсем рядом. Расстояния на Эльбрусе очень отличаются от расстояний в городе. Здесь больше простора, а кислорода меньше, но воздух чище.

Через несчётное (потому что не считал) количество остановок дошёл до начала подъёма на вершину. Отдохнуть в седловине не получилось по причине холода. Поэтому, тяжело вздохнув, я продолжил восхождение. Ветер, срывая со склонов снег, закручивает его в красивые завихрения, которые шикарно смотрятся на фоне тёмно синего неба. А на белом склоне, крошечные фигурки, которые уходят куда-то далеко ввысь. Настолько крошечные, что почти точки.

Пошёл и я. Через несколько остановок дошёл до перил. Перила, это стальной трос, натянутый на вбитые или вкрученные стальные палки. Очень полезное приспособление, потому что тропа идёт наискосок по склону, который значительно (или мне просто показалось) круче, чем Косая полка. Вот для этих перил и используется страховка. Зацепился карабином за трос и пошёл. И уже не боишься упасть. Даже если упадёшь, далеко не улетишь. А если лететь по склону, то далеко придётся. До седловины только в виде тушки доедешь. Знаю, что где-то в тексте уже использовал это выражение. А что делать? Несмотря на то, что склоны называются по-разному, расположены в разных местах и крутизна разная, она (крутизна) начинается с опасной и далее – к отвесной. Поэтому в случае падения итог один – неутешительный. Хотя есть вероятность, что повезёт, но я бы на везение не рассчитывал.

На склоне оперативный простор сузился до нескольких метров. Справа тропа ограничивалась перилами, слева – крутизной склона. Он был крутым и там, где тропа, а левее – ещё круче и, в общем, альпинисты сильно влево не карабкались.

Я, пройдя несколько пролётов левее перил, понял, что прицепиться к перилам безопаснее. Нет, я не спотыкался, но страх соскользнуть со склона держал меня в напряжении ещё сильнее, чем я держал равновесие. Наличие перил, поперёк траектории моего предполагаемого полёта, успокаивало не очень. В общем, дошёл (снизошёл) до перил, прицепился страховкой и двинулся дальше вверх. Действительно, напряжение немного спало.

Идти по перилам безопаснее, но здесь есть свои особенности. Если, двигаясь в непривязанном состоянии, я мог совершенно почти спокойно разойтись или обогнать, то, прицепившись к перилам приходилось ждать, если догнал кого то, что случалось крайне редко (два раза) или отцепляться, уходить на пару микрошагов влево и пропускать. Потом опять к перилам, опять прицепляться и двигаться дальше.

Перила возвышались над снегом от чуть ниже пояса до совсем почти на уровне снега. В тех местах, где они были очень низко, приходилось опускаться на колено, отцепляться/прицепляться и снова вставать. Моя мощность упала до уровня не новой пальчиковой батарейки и поэтому после этой операции приходилось отдыхать также, как и после перехода. Сами переходы от одного отдыха до другого сократились до десяти шагов.

В один из моментов, когда я пропускал очередную организованную группу, которая уже взошла и шла обратно, я решил передохнуть чуть дольше, чем просто постоять. Справа из снега торчали несколько достаточно крупных камней. Крупных настолько, что на них можно было присесть. Дошёл, присел, камень покачнулся. Оказалось, что он не прикреплён к склону и лежит абсолютно свободно. Ниже меня и камня продолжали подниматься и спускаться редкой цепочкой альпинисты. Почему-то пришла мысль, что если камень покатится, то может кого ни будь задеть. А если наберёт скорость, то заденет сильно. Перекатился с камня на четвереньки, аккуратно встал, пошёл повыше. Второй камень был связан со склоном надёжнее. Не шатался.

Сел, вбил в снег кошки, воткнул палку и ледоруб. Снял рюкзак, достал термос, налил уже не горячего, но ещё не замёрзшего чаю. Хорошо. Восхитился тому, что поднялся высоко – люди в седловине превратились в разноцветные точки. Порадовался тому, что кто-то с ужасом смотрит на склон, в том числе на меня, и немного завидует. Ему (тому, кто смотрит) ещё предстоит сюда подняться, а мы (и я) уже здесь. Я смотрел также, когда был в седловине. Нет, определённо, способность восхищаться, делает нашу (мою точно) жизнь ярче и шире.

Отбил своё местоположение на карте – 5542 метра. До вершины осталось сто вертикальных метров. Перекурил, приводя этим своим действием в почти священный восторг проходящих восходителей. Пока поднимался, переводил дыхание и сейчас на отдыхе приветствовал всех проходящих. На Эльбрусе это нормально. Ты приветствуешь, тебя приветствуют. Для экономии воздуха, в котором мало кислорода, приветствовал на английском. Поди разбери кто это, когда ничего не видно. Плотно упакован, лицо в балаклаве и очках. Судя по силуэту (голова, руки, ноги) – человек, вот и вся информация. Можно, конечно, попытаться разделить по гендерному признаку на основании цвета одежды, и по размеру, но можно ошибиться. Поэтому при встрече – взмах правой рукой и «Have a nice day!», а в ответ или та же фраза, или просто «Привет!». Может быть я даже где-то повстречался/разминулся с группой, которая жила вместе со мной в бочках. Может быть были даже те, которые с Аннапурны и Эдуард с Романом. Может быть, но это не очень или совсем не важно.

Перекурил, бычок спрятал в специально захваченную с собой пустую пачку, потому как мусорить мне не очень нравится, тем более на Эльбрусе. Спрятал в карман. Снова упаковался. Как хорошо просто сидеть и никуда не идти. Встал, дождался, когда мимо прошла очередная группа, а до следующей было большое расстояние, подошёл к перилам, пристегнулся и продолжил движение в высь.

Через несколько шагов догнал группу. Они отдыхали – просто стояли, пристёгнутые к перилам и переводили дыхание. А тот, кто шёл замыкающим, к группе не относился, потому что вся группа была на одной верёвке, а этот – не привязан. Он очень устал, потому что даже не стоял, а опустился на снег и начал засыпать. Т. е. постарался немного поспать.

Потеребил его за плечо, типа не спи замёрзнешь, а он мне в ответ «I am very tired. I want relax». Дождался, когда группа продолжит движение, снова потряс за плечо – Гоу, гоу. Встал, пошёл. Группы обычно двигаются большими перегонами. Отдыхают так же как я по времени, а идут дольше. Поэтому через несколько моих передышек, расстояние между мной и группой увеличилось. Ну и ладно. Пропуская встречную группу спросил: «Сколько ещё пролётов до вершины?», «Четыре с половиной», «Спасибо».

Где-то очень далеко внизу была седловина с людьми точками, а надо мной и чуть-чуть передо мной так же продолжал белеть бесконечный склон и ярко синее небо, на фоне которого ветер гонял белые, искрящиеся завитушки снежной пыли. Бесконечным он казался из-за того, что те, кто находился внизу, становились всё меньше, а те, кто скрывался за склоном наверху, крупнее не становились. Такая вот странная картина. От точки старта (седловина) удаляешься, а к финишу (вершина) не приближаешься. Из защиты лица на мне остались только очки, но двое – оптические и те, которые от ультрафиолета. Подарок сына. Очки, с максимальной защитой от ультрафиолета и их можно одевать поверх оптических очков. Маски у меня не было, балаклаву с лица стянул. Крем стёр, когда начал восхождение, остатки крема сдуло ветром, стёрло снежной пылью. Но я мужественно двигался, вдоль перил считая пролёты. Раз, два, три, четыре, пятый трос через 4–5 метров после стойки ушёл под снег. А где вершина?

Перила кончились, вершина не началась. Точнее она началась ещё с Поляны Азау или раньше, но всё не хотела заканчиваться, не смотря на моё желание и усилия. Я стоял в небольшой ложбинке. Сзади над снежным срезом, скрывающим седловину, высилась Восточная вершина. По ней карабкалась еле различимая цепочка людей точечек. Передо мной белел небольшой подъём за и над которым продолжало синеть небо. В самой ложбинке расположилось несколько редких кучек восходителей. Попробовал присесть в сторонке и я. Сидеть холодно. Перекурить? Пошарил по карманам – ничего не нашёл. Видимо где-то выронил и сигареты, и пачку с «бычком», и спички. Нет, я не расстроился, но и радости от этого не испытал. Поводов для отдыха не осталось. Перекатился на четвереньки, встал. Движения очень плавные и неторопливые. Даже какое-то удовольствие от этого получаешь. Но двигаешься так не ради эстетики, а потому что по-другому не получается.

Пошёл дальше, в направлении предполагаемой вершины, которая является самой высокой точкой Европы. Долго ли коротко шагал, дошагал до вершины среза. Вершина? Да! Но не здесь сразу, а немного вдали. Для меня, с того места где я её увидел – на горизонте. Между нами почти ровная снежная площадка. Стало морально легче. Не только знаю куда иду, но и вижу. Когда видишь куда, шагается гораздо легче, чем, когда знаешь, но не видишь. Шаг за шагом догнал того иностранца, который пытался поспать на подъёме. Обгоняя обернулся и глянул в лицо. Немного восхитился своим организмом. Мне просто тяжело, и я не могу идти быстро и долго, а у него в дополнение к неприятностям, схожим с моими ещё и, вероятно, «горняшка». А он всё равно идёт. Наша «гонка» была подобна погоне героев рассказа Джека Лондона «Тропой ложных солнц». Конечно менее трагичная, без голода, обморожений, желания жить и убивать, но скорость и стремление достичь цели – такие же. Особенно скорость. А ещё он двигался без остановок. Тяжело, очень медленно, но постоянно. Мне показалось, что он и на вершину то не смотрел. Только под ноги. Со стороны, наверно, мы вдвоём были похожи на зомби. Я, вероятно, меньше, потому что останавливался, а он – один в один.

Кислорода и энергии мне пока хватало на то, чтобы двигаться и даже думать. Времени было предостаточно на поразмышлять и на вернуться обратно в бочку. Поразмышляв про то, что успею вернуться, потому как было ещё одиннадцать, стал размышлять о беспощадности альпинистов. Некоторых погибших можно было спасти, но они всё равно погибли. Есть много растиражированных примеров с Эвереста. С других вершин тоже есть примеры, но их меньше или я просто меньше искал в этих направлениях.

Основные вершины, которые я теоретически изучал в рамках подготовки к восхождениям – это Эверест (вероятно не пойду, потому что долго, очень опасно и ещё более очень дорого), Эльбрус (иду, потому что не дорого, доступно и почти не опасно), Монблан (хочется, наверно поднимусь), Маттерхорн (красиво, но опасно всё время карабкаться по узкому каменному гребню, в постоянной опасности свалиться в Швейцарию (если налево) или в Италию (если направо)), Олимп (вообще не опасно. Там жили боги. Может быть, живут до сих пор) и Афон (просто подняться. Тоже не опасно).

Так вот, если альпинист идёт один или даже с группой, то каждый сам должен оценивать своё состояние. Каждый сам готовится к восхождению, каждый отвечает сам за себя. И если вдруг кто-то рискнул и решил, что поднимется выше, и постарается перебороть бессилие или боль, то это его решение. Истратив ресурсы он уже не может идти. Те, кто спускаются, тоже, зачастую, идут из последних сил, которых хорошо бы, чтобы хватило на самого себя. А те, кто ещё идёт на подъём, планировали подъём, но не спасение. И если они спасут другого, то в этот день уже не поднимутся. В случае с Эверестом, то в этом году. Поэтому на высоте более пяти километров, большинство людей суровы. Они не жестокие. Жестоким можно считать того, кто сам себя довёл до такого состояния. Критиковать эту суровость можно с равнины, а понять и принять, только в высокогорье. Здесь всё не так, всё по-другому, просто и сурово.

На Эвересте некоторые погибшие альпинисты служат путевыми метками. Например, «Мистер жёлтые ботинки» на Эвересте служит отметкой 8 500 метров. Спасать дорого, спускать трупы ещё дороже. И сами спасатели тоже рискуют. Поэтому очень большое количество погибших, остаются в горах. И это не жестокость, это обычно и нормально, начиная с определённой высоты

Дойдя, очень не за раз, до края площадки, оказался перед вершиной. Между нами (мной и вершиной) была узкая тропа по гребню. Метров двадцать, наверное. Справа и слева от тропы, уходящие вниз заснеженные склоны. Крутые, но не отвесные. Не пропасти, но я не знал, как далеко и чем они заканчиваются, поэтому отнёсся к ним с опаской.

На вершине уже было два восходителя. Хорошо, что не больше. Я читал, что бывает, толпа плюс очередь из желающих, которые не поместились. Опять посчитал это благим знаком. Когда волна благодарности к Вселенной за постоянную заботу обо мне схлынула, а те, кто был рядом с вершиной, ещё не пошли обратно, я ступил на узкую тропинку.

Узкая тропинка вела на небольшую, почти круглую площадку на которой в дальней части и немного справа возвышался (около метра над уровнем площадки) кусок скалы. Та самая вершина. Самая-самая. Выше уже ничего. Только облака и небо.

Когда я дошёл до середины узкой тропы, восходители развернулись и пошли с площадки мне навстречу. Интересно, они это сделали специально или у них не хватило кислорода на работу мозга? Разминулись точно на середине тропы. Не скажу, что с трудом, но я бы так делать не стал. Вероятно, нет однозначно – это мои проблемы, которые других не касаются. Я тоже стараюсь не запариваться по поводу несоответствия поведения окружающих моему понятию «правильно». Но изменять понятия не буду. Меня это устраивает. Со своей шкалой ценностей, нужностей и правильностей мне живётся не всегда легко и просто, но всегда спокойно. На душе спокойно, сплю без снов и кошмаров и совесть не мучает.

Когда то, объясняя нашим детям, что если кто-то выходит за рамки приличия и порядочности (некоторые в эти рамки не входят никогда), которыми руководствуются приличные люди, то делать подобным образом ни в коем случае нельзя. Поступая так же, можно нанести двойной урон человечеству. Почему двойной? Потому что на одного приличного человека станет меньше, а на одного неприличного (даже если чуть-чуть) станет больше. А соответствие рамкам морали и приличия оно бывает только полным. Или нормальный и приличный или не приличный. Так же как пьяный или беременная. Нельзя быть в таком состоянии в стадии чуть-чуть. Или – или. Но у каждого общества своя мораль и своя культура.

Мне на работу мозга кислорода ещё хватало, а на высказать встречным своё мнение по поводу их вопиющего поведения – нет. Поэтому мы молча разминулись. Они побрели в сторону спуска, я побрёл к вершине. Может быть мне не то чтобы не хватило кислорода на высказывание. Может быть это издержки воспитания, которые иногда сдерживают моё желание сказать то, что я думаю, тем, кто этого понять не сможет? А может быть и то и другое.

Чего только не передумаешь, в длительных пеших перемещениях! Особенно тогда, когда не надо следить за дорожным движением. Двигаешься очень небыстро, изредка отвлекаешься на любование/восхищение, думаешь по-всякому, про всякую всячину. Любоваться/восхищаться часто не нужно, потому что с такой скоростью, пейзажи практически не меняются.

Дошёл до площадки. Вот она – вершина. В двух метрах. Медленно присел, потом, не прекращая движения, прилёг на спину, точнее на рюкзак. Отдышался, вылез из лямок рюкзака. Перекатился, встал на четвереньки. Не вставая, пошарил в рюкзаке и достал камешек. Камешек с пляжа Этреты.

Этрета – тихий и спокойный городок в Верхней Нормандии, Франция. Полторы тысячи человек населения, слева от городка огромное поля для гольфа, справа – поля, часовня Нотер Дам де Ла Гарде и памятник «Белой птице». Это памятник отважным французским лётчикам Шарлю Нэнжессери и Франсуа Коли, которые в 1927 году на биплане «Белая птица» попытались совершить беспосадочный перелёт из Парижа в Нью Йорк. Здесь их самолёт видели последний раз.

Ещё популярности Этрете старательно добавили художники Коро, Боден, Делакруа, Моне, Мане (Моне и Мане – разные художники) и даже Всилий Поленов, которые с удовольствием для себя и к удовольствию ценителей живописи писали здесь пейзажи. Особенно часто писали белые этретские скалы. На восходе, на закате, в штиль, шторм, фоном для рабацкой лодки (В.Поленов). Они сами по себе привлекали внимание своей красотой. А тут ещё и художники.

Я про Этрету случайно узнал, увидев на картине Моне. Будучи во Франции, проложили маршрут своего путешествия через Этрету. Нисколько не пожалели. А камешек я подобрал на пляже. Пляж в Этрете – галечный. Серые камешки, примерно одной величины, некоторые с проточенными не сквозными дырочками. А внутри кристаллы алебастра. Мне показалось, что пляжа меньше не стало. И Эльбрусу от камешка хуже тоже не стало. Он стал на один камешек больше.

Положил к подножию вершинки вершины камешек. Постоял, поснимал видео, сделал селфи. Вспомнил, что покурить получится только в бочке. В бочке сигареты ещё были, а у меня – нет. Придумал красивую версию, про то, что Эльбрус, не дожидаясь в подарок камешка, сам себя одарил моими сигаретами. Люде же когда то, а некоторые до сих пор, делают жертвенные подарки. Жертвоприношения прекратили, а подарки продолжают делать. Их пожертвованиями сейчас именуют. А в жертву, может быть, тоже кого ни будь до сих пор приносят. Только когда-то этим хвалились, потом перестали афишировать, а сейчас тщательно скрывают. Зато пожертвованиями, которые без жертвоприношения иногда хвалятся. А те, которые по-настоящему помогают и от всей души, не кричат об этом. Просто помогают и всё. Нет, определённо, в моём организме кислорода значительно больше чем нужно для бездумных движений. Ещё и на поразмышлять остаётся.

А камешек я оставил, потому что хотелось, оставить на вершине что ни будь и не загадить её. Или, если загажу, то по минимуму. Камешек многие, а может быть даже никто, и не заметит. Только я и Эльбрус. А флаги, ленточки и прочие, неестественные для вершины вещи, захламляют не намоленное, но натоптанное место. Иногда добровольцы или МЧСники это убирают и уносят вниз. А люди продолжают тащить на вершину всякий хлам.

Эверест тоже иногда пытаются очистить. Не в отместку тем, кто это там оставил, а заботясь о тех, кто восходит. Идёшь такой, любуешься, предвкушаешь, достигаешь вершины, а там! Гора хлама, который был когда-то флажками, вымпелами, табличками и прочими прибамбасами. Обычно вот такой след мы оставляем. Не оставляя надежды другим, полюбоваться первозданностью. А ещё можно, подобно героям «12 стульев» Ильфа и Петрова написать «Киса и Ося здесь были». «Святые» источники тоже не исключение. Близрастущие деревья, все увязаны ленточками, верёвочками и полиэтиленовыми пакетами.

хочется просто навести порядок, а не бросаться на помощь тем, кто внёс свою посильную лепту в захламление. А если не обращать внимания и помочь, от доброй души и не держа зла на неразумных, то ведь ещё и вернётся, и добавит ещё фигни какой ни будь.

Попытки запечатлеть себя в истории наблюдал в Провансе. На перилах трёх уровневого римского акведука Пон дю Гар, который построили римляне в первом веке нашей эры, выточены надписи. То ли на французском, то ли на латыни. Вероятно, про то, что кто-то кого-то любит или в ознаменование посещения этого места. Многие надписи датированы. Хорошо, что цифры арабские, т. е. для меня понятные – 1790, 1803, 1812 годы. Ревизию количества надписей не проводил. Я же пришёл не надписи на заборах читать, а подивиться гению инженерной мысли наших общих (все люди братья) предков. Акведук собран без использования цемента и стоит без ремонтов уже вторую тысячу лет. Причём вот что интересно, я знаю для чего его сооружали, но не знаю, как. А про надписи – знаю, как их делали, но не знаю зачем.

Фигура зомби иностранца приблизилась к узкой тропе. Вдали, из-за среза подъёма появились головы следующей группы – пора валить. Быстро, насколько смог, собрался, перешёл по узкой тропинке, гуд лакнул иностранцу, получил еле различимое «санкс», отошел в сторонку от тропы. Полюбовался вершиной ещё раз. Я сделал это!

А на Восточной вершине, цепочка точек альпинистов уже почти дошла до вершины. Почти – это ещё очень не вершина. Я-то сейчас это знаю. На себе испытал. Если придётся ещё раз побывать на Эльбрусе, поднимусь на Восточную. Есть такое восхождение, которое называется «Крест Эльбруса» – это когда подойти с любой из сторон (с Севера или Юга), взойти на любую вершину, спуститься в седловину, взойти на другую вершину и с неё спуститься на другую сторону. И всё это за один раз. Это оценят. Но только те, кто был на Эльбрусе. Другим это понять сложно. Так вот, на Крест Эльбруса я, вероятно, не потяну. Хотя, почему бы и нет? Но только после Монблана, Олимпа и Афона. А Маттерхорн пока только в планах, в состоянии «если просто посмотреть». А Эверест даже посмотреть дорого. А если соберусь только посмотреть, вдруг позовёт? А я не смогу устоять. И придётся или идти, или так всю оставшуюся жизнь и мучится.

Дошёл до края спуска, глянул вниз. Ёмоё! Высоко то как! И круто. Пока поднимался, то оглядывался не часто. А сейчас крутой и косой склон постоянно перед глазами. Очень крутой и ещё сильнее косой. Дошёл до перил, пристегнулся, пошёл. Через несколько пролётов поравнялся с двумя альпинистами, которые спускались без страховки. Один шёл выше перил, а второй спускался, пытаясь за перила держаться. Оказалось – это Роман, который держался, и Эдуард, тот который выше. Где-то с ними уже разминулись и не заметили друг друга. Может быть даже не один раз. Я точно не заметил ни разу.

Спускался долго, но без приключений. Снимал на видео и фоткал на телефон снежные завитушки на фоне неба. Переводил дыхание гораздо реже. Почти физически ощущал, что с каждым шагом вниз кислорода в воздухе становится всё больше и больше. Это я сам себе такое напридумал. Хотелось вдохнуть полной грудью воздух, который процентов на 21 состоял бы из кислорода. Это так только в нормальных условиях бывает. Где ни будь очень близко к уровню моря. А там, где я находился – всего около девяти процентов.

Изголодавшийся по кислороду организм радовался каждой тысячной доле процента. Буквально, каждой дополнительной молекуле. Вот такая вот молекулярная химия и физика. Ближе к началу Косой полки кислорода стало аж 10,5 %! Когда восходил, как-то не задумывался над этим, а при спуске не только размышлял, но и чувствовал. А на высоте бочек должно быть около 16 %. Почти в два раза больше чем на вершине.

А ещё, если в нормальных условиях, человек вдыхает газовую смесь (в обычном разговоре – воздух), которая содержит около 20 % кислорода, а выдыхает смесь, в которой около 16 % кислорода. Получается, что разница всего около 4 %. Вот на эти 4 % мы и живём. А как же в горах? Если бы организм поглощал те же 4 % как на равнине, то и особой разницы мы бы не почувствовали. А если он (организм) пользуется той же пропорцией – забирать пятую часть, тогда получается, что кислорода в два раза меньше. Как же так получается, что кислорода меньше всего в два раза, а дышу я чаще раза в четыре? И легче мне от этого не становится. А если размышляешь, то идти полегче. Путь кажется не таким длинным.

Прошёл над трупосборником. И вообще ни чуточку не страшно. Только так же неудобно идти по косому склону. Левая нога постоянно полусогнута, правая постоянно распрямлена на максимум, но устают обе. Вообще я весь устал и продолжаю уставать дальше. А где-то внизу стоит бочка. А в бочке тепло, сухо, еда и сигареты. Только она ещё очень далеко, так же, как и её содержимое. Но с каждым шагом я всё ближе и ближе к ней подхожу. Это гораздо приятней, чем утром. Потому что утром я уходил от неё всё дальше и дальше.

Пока шел до начала Косой полки увидел вдалеке ратрак, который взял пассажиров и умчал их вниз. Ни махать, ни бежать не стал. Не было ни сил, ни желания. Но это только про махать, кричать и бежать. А про спустится не пешком желание было. Часам к четырём (к 16 по московскому времени) дошёл до спуска от Косой. Человек, который сидел невдалеке на снежном валике оказался Романом. Опять где-то разминулись. А вот та вот точка, которая поравнялась с ратраком – Эдуард.

Роман вызвал снегоход. И я согласился спуститься вместе с ним. Быстро и не сам. Так и сделали. Пришёл снегоход, мы загрузились и в клубах снежной пыли нас спустили вниз. Я сидел в багажнике, лицом к горе и спиной к движению, Роману и водителю, поэтому с удовольствием наблюдал удаляющиеся вершины, ратрак, скалы Пастухова, гряду, «Привет, Эдуард», Приют 11. Почти лег на спину Романа, когда снегоход почти вертикально рухнул вниз со спуска от Приюта. И вот – станция канатной дороги Гара Баши. Мы почти дома.

Дом, это не только где я прописан и живу большую часть времени, это, также, то место, где я могу подробно отдохнуть во время своих и наших путешествий. Дом может быть всего на один день, точнее ночь. Но я считаю и называю его домом. Совсем не в ущерб основному дому.

Эдуард и Роман быстро собрались и на последних кабинках спустились вниз. Я торопится не стал. Не стал портить впечатления о неторопливом течении жизни. Если без суеты, то всё без суеты. Не спеша переоделся, попил чаю, заварил бичпакеты и вышел. Смеркалось, начали появляться редкие и бледные звёзды. Внизу уже была ночь, а мы почти как небожители были одарены ещё одним шикарным закатом. На тёмном, но ещё синим, а не чёрным небом четко виднелись вершины Эльбруса.

Они начали синеть. Красиво. А на Косой полке – фонарики тех, кто возвращается. Или пошли на штурм позже, или весь путь преодолевали пешком, или, может быть ходили на Крест Эльбруса. И тишина. А я с чувством хорошо выполненного желания, очень неспешно нежился, не торопясь и в удовольствие пил чай, выходил любоваться погодой, Эльбрусом и звёздным небом.

Ближе к 12 по склону снова растянулась цепочка фонариков звёздочек. Новые восходители пошли к вершине. А я наслаждался вчерашними мечтами. Они уходят в темноту и холод, а я выхожу на чуть-чуть и снова в тепло. Могу выйти снова, если захочу, а могу проспать до утра. До утра выходил раза три. Не только покурить, но и почти позлорадствовать тому, что они только идут, а я уже был или позавидовать тому, что я уже был, а у них это ещё впереди.

К утру кожа лица задубела. Нет, не замёрзла, а стала жёсткой как дублёная кожа. Продубилась прямо на мне. Интересное ощущение – мышцы лица двигаются, а поверхность кожи – почти нет. Не больно, но необычно. На какое-то время помогало протирание влажными салфетками. Но очень на короткое, поэтому я забросил это бесполезное занятие, спасение лица и решил дождаться естественного финала. Чем закончится не знал, но дело было сделано, и я пустил дальнейшие естественные процессы на самотёк.

Встретил восход. Собрался, собрал ТБО (твёрдые бытовые отходы). Их каждый должен сам спускать к подножию и выкидывать в мусорные баки. На вершине мусорных баков нет. «Должен» тоже понятие не жёсткое. Если мусор оставить в бочке или просто выкинуть на улицу, за это не расстреляют. Некоторые так и поступают – оставляют и пофигу. Надо же, впервые такое отношение было сформулировано маркизой де Помпадур в 1757 году. Прозвучало оно по-французски »

Après nous le déluge

«, что в переводе на общепринятый и в настоящее время, по утверждению отечественных средств информации, почти международный русский язык означает «После нас хоть потоп». Иногда эту фразу приписывают Людовику

XV

Вероятно, он её тоже произносил, но Помпадур могла произнести её раньше. Вроде бы давно это сказали, на непонятном нам французском языке и никто нас не учит гадить, а вот нет – сидит в нас эта мысль. Глубоко и, почти неискоренимо – после нас хоть потоп. Можно ещё и вот так – после нас хоть трава не расти. Искренне возмущаемся, когда приходим, а вместо ожидаемой первозданности гадюшник, потоп или совсем не растёт трава. Я пытаюсь стараться, чтобы после меня и трава продолжала расти и потоп не случился.

Поэтому собрал все бытовые отходы, которые накопились в бочке. Прибрал, подмёл, помыл посуду, протёр стол. Чисто! Настолько прижился, что хоть оставайся. Но нужно идти. В мире ещё много мест в которых хочется побывать, про которые хочется узнать и тех, про которые я ещё совсем не знаю. Даже не то, что я не знаю про них ничего, а вообще не знаю, что они есть и где.

Эдуард и Рома предложили довезти меня до аэропорта. С плохо скрываемой радостью согласился. Кроме экономии радовала возможность пообщаться. Несмотря на то, что мне нравится быть одному, мне также нравится общаться. Пока эти два, почти несовместимых понятия, мне удаётся совмещать. Успеваю и побыть в одиночестве и пообщаться, без видимого ущерба для окружающих. Опять – без видимого мне ущерба. А как всё это выглядит с точки зрения окружающих, мне эгоистично, т. е. глубоко и абсолютно пофигу. Согласен, эта сторона не является моей лучшей стороной, но она у меня есть, и я её ни скрывать, ни выпячивать не собираюсь. Чуть-чуть слукавил – сейчас немного похвастался.

Кабинки подъёмников неторопливо несли меня вниз. Я с интересом рассматривал проплывающие скалы и дорогу, которую преодолевал пешком в прошлом году. Воспоминаний и впечатлений пешее снисхождение подарило больше, но на канатке удобней. У меня есть опыт и того и другого. А в голове мысль: «Я был на вершине Эльбруса».

Народ только-только начинал просыпаться, когда я достиг поляны Азау. Открывались магазинчики и кафешки. Предлагали поесть, попить, сувениры. А мне ничего не нужно. Поел в бочке, попил в бочке плюс питья взял с собой. Вот что значит опыт.

Нашёл баки, избавился от мусора, неторопливо пришёл на место встречи. Эдуард и Рома завтракали. Я бы тоже позавтракал с удовольствием, но не хотел. Не хотелось даже без удовольствия завтракать. Вкусно поесть с удовольствием можно только когда хочешь есть, а если не голоден, то для меня это может быть вкусно, но без удовольствия. Точно, Эльбрус немного мозги прочищает. Я стал ближе к животному миру. Ем, только когда хочу есть, а не тогда, когда это можно. А некоторые люди забывают, что они животные и гордясь разумностью, эту разумность совсем не используют. Пока Роман и Эдуард завтракали, я восхищался пейзажами. Как хорошо, когда есть время и силы. Про силы – это каждый определяет сам для себя, а про время – если прекратить суетиться, то времени будет достаточно. Суета отнимает его (времени) слишком много.

По пути мы заехали на Долину нарзанов. Поляна на которой бьют ключи минеральной и газированной воды. Сразу и минеральная, и газированная. И всё это можно набрать в бутылку. Набрали. Спасибо Эдуарду, который запас бутылок и на себя, и на Романа, и на меня. Обалдеть! Глядя на этот мир нельзя не удивляться. Я гляжу и удивляюсь, и получаю от этого удовольствие. И пусть для местных это нормально, обычно и нисколько не удивительно. А моя реакция и поведение кажутся смешными.

Я не буду им говорить, что до сорока лет я не знал где прячется початок кукурузы на стебле. Смешно? Также до сорока лет я не разу не пробовал раков. А потом узнал и попробовал. А ещё я видел, как идёт на нерест лосось. Когда в ручье рыбы больше чем воды. И ел вёдрами красную икру и камчатских крабов. Вот здесь соврал. Нет, ведрами не ел. Мне столько не осилить. А готовил я вёдрами. Ещё живы свидетели. Я умею. А ещё я видел, как из-под земли бьёт газированный натуральный нарзан. За бесплатно. И умею разделывать кокосы. В зрелых кокосах молока меньше, чем в зелёных, но мне больше нравится вкус молока зрелых кокосов.

В общем я искренне восхищался, нисколько не скрывая своих эмоций. В МЧС позвонил, меня поздравили и вычеркнули из списка планируемых спасательных операций. Снаряжение сдал в КультурМультур. Совсем как «снежный барс» – бывалый и опытный. Получил ещё скидку, за тот день, когда снаряжение ещё было у меня, но я им уже не пользовался. В общем один день скостили. Мало, а как приятно.

Когда выехали из ущелья и повернули налево, посмотрел на Эльбрус. Мне показалось, что он тоже посмотрел на меня, обоими вершинами. Хочется верить, что я ему понравился. Он мне-точно. Очень быстро, потому что ничто так не сокращает дорогу, как приятная беседа, меня доставили в аэропорт. Очень тепло попрощались. Спасибо вам, Роман и Эдуард. Специально рваться не буду, но, если случится, встречусь с вами с удовольствием.

Аэропорт, небольшое, но не тесное здание. Киоски с сувенирами, с покушать, аптека. Морда лица совсем задубела. Аптекарша предложила какой-то крем от ожогов. Взял стал втирать. Показалось, что помогает. Вероятно, показалось. А среди сувениров было всё про Кавказ и Краснодарский край. А про Эльбрус – не было. Была бы зажигалка или магнитик – взял бы. Но самое ближайшее из магнитиков – станция Мир, а зажигалки – Поляна Азау.

А на лице написано, что я был на вершине. Причём написано во всё обожжённое, до состояния слегка недообугленности лицо. Оно у меня слегка изменилось. Друзья, увидев моё селфи в Инстаграмме писали, что очень похож на шерпа. Это те, кто живёт на Эвересте. Вот так, всего за одно восхождение на Эльбрус, потомок испанских конкистадоров (очень дальний потомок) может перевоплотиться в непальского шерпа. Испанские корни сглаживаются напрочь, шерповская натура вылазит явно. Да, действительно – все люди братья и я тому прямое и до сих пор ещё живое доказательство.

Хорошо, что так получилось, что домой я прилетел в пятницу. Жена поразилась, посмеялась прослезилась. Принялась пытаться лечить сожженную кожу, но оказалось, что любое лечение для неё – как мёртвому припарки. Но только для кожи. Сам я был очень живым, а кожа продублённая и очень мёртвая. Она умерла, точнее я её убил ещё на восхождении. За два выходных дня она отслоилась со всего лица. Отслоилась вся и сразу. Не слоями, а одним слоем, толщиной около четверти миллиметра, большими кусками, которые сохраняли рельеф лица. В общем к понедельнику я был как новенький. В косметических салонах подобного эффекта обновления кожи достигают за не маленькие деньги. Он (эффект) именуется лазерной наноперфорацией. Стоит в половину меньше моих расходов на восхождение. Правда и продолжительность меньше. Не неделя, а 15–20 минут. Но я получил этот эффект бонусом, а в наноперфорацию восхождение не входит. Даже за доплату.

А на вопросы знакомых и коллег «Что с тобой!?» отвечал просто – «Я был на Эльбрусе». Без героизма и подробностей. Я был там. Я сделал это.

Как-то так вот сложилось, что есть восхождение, с возможной заменой кожи (не буду утверждать, что эту замену можно назвать омоложением) и есть омоложение, без возможности восхождения. Т. е. что-то может включать в себя другие дополнения, я что-то не может.

Ну вот и всё. То о чём обещал и хотел рассказать, рассказал. Другие вершины и морские походы, пока в планах, но они обязательно случатся. Я их сбуду. А я так и продолжаю двигаться по жизни не торопливо, но постоянно, набирая мечты и так же, не торопясь их сбывая. Просто нужно двигаться. Не быстро, но обязательно всегда. Постоянно. Шаг за шагом… Пусть шаги будут не широкими, но они должны быть всегда.

Текст авторский (мой), в круглых скобках – это как «голос за кадром», тоже мой.

Фото в книге и на обложке, а также оформление обложки – автора (мои).