Четыре благодарности Сталина

Парад Победы сорок пятого

Эту идею подсказали Ивану Григорьевичу социальные сети. По ним прошёл призыв: шествие Бессмертного полка из-за эпидемии короновируса отменяется, зажжём свечи памяти в честь отцов и дедов, отстоявших Родину в Великой Отечественной войне. Несколько лет Иван Григорьевич ходил Бессмертным полком с фотографией отца – Григория Калистратовича Петренко. Можно сказать, всего одна полноценная фотография отца военного времени и осталась. Но какая! На ней он с родным братом Иваном 25 июня 1945 года в Москве на фоне Спасской башни. 24 июня состоялся Парад Победы, на котором отец печатал победный шаг по брусчатке главной площади страны, а на следующий день братья прошлись по ней прогулочным шагом. Отец был в той же специально сшитой для участников парада форме, брат не так торжественно одет, в обычной гимнастёрке. Да какая разница! Оба живы, оба перемогли страшную войну. Последний раз виделись четыре года назад в родной деревне Березняки. И тот и другой несколько лет ходили под пулями. В конце мая был выстроен под Берлином полк, в котором служил Григорий Калистратович, командир вызвал из строя ефрейтора Петренко и объявил, что он единственный остался из всего полка, кто начинал воевать в нём в сорок втором году. Один единственный. Так что заслужил представлять полк на Параде Победы, едет в Москву, а вся дивизия отправляется на Дальний Восток.

Встретились братья совершенно неожиданно, Григорий Калистратович приехал в столицу на подготовку к параду, часть Ивана (был он сапёром) недавно перебазировалась в Москву. Столкнулись братья у гостиницы «Москва», Иван, задрав голову, глазел на здание гостиницы, Григорий мимо шёл.

– И каку таку невидаль мы там узрели? – ехидно спросил Григорий.

Иван хотел отшить незнакомца, который лезет не в своё дело. Повернул голову и глазам не верит – брат!

Иван Григорьевич смотрел на фотографию братьев, отцу сорок лет на ней, дяде Ване тридцать три, он с двенадцатого года, но оба для него сегодняшнего молодые. Оба давно умерли: дядя Ваня на десять лет раньше отца, а отец ровно тридцать лет назад. Восьмого мая Иван зашёл к нему в больницу. С час посидел, поговорили, Иван пообещал обязательно прийти на День Победы, уходя, в дверях обернулся, будто какая-то сила заставила сделать это. Позже, восстанавливая в памяти последнюю встречу, поймёт, в те мгновения отец прощался с ним…

Два раза не умирать

В их Березняках была школа-четырёхлетка, с пятого класса учились дети в школе-интернате центральной усадьбы совхоза. На субботу-воскресенье Иван приезжал домой. В девятом классе ему поручили к смотру художественной самодеятельности выучить стихотворение Константина Симонова «Сын артиллериста». Мария Николаевна, учительница русского и литературы, давая стихотворение, сказала, что Симонов описал конкретный случай, на фронте было не раз, когда корректировщик вызывал огонь на себя, чтобы уничтожить, накрыть немцев ударом артиллерии. Стихотворение нравилось Ивану от первого до последнего слова. Вдохновенно чеканил ключевые строки:

– Учись, брат, барьеры брать!

Держись, мой мальчик: на свете

Два раза не умирать.

Ничто нас в жизни не может

Вышибить из седла! –

Такая уж поговорка

У майора была.

Учились они в первую смену, в субботу Иван после обеда, как обычно, сорвался домой. Доехал на автобусе до Березняков, попросил остановиться напротив их дома. Стоило подойти к калитке, радостно залаял Уран. На двери висел замок, Иван сунул руку под крыльцо, достал ключ. Толкнул дверь, прошёл холодные сени, дом встретил знакомым запахом. На плите нашёл чугунок с варёной картошкой, достал литровую банку молока, кусок хлеба, быстро поел и решил устроить репетицию. В интернате не получалось читать в полный голос с выражением. Дома, пока никого нет… Он встал в горнице перед большим, едва не до потолка, зеркалом и начал декламировать. Мария Николаевна наставляла читать без спешки (был такой изъян у Ивана), размеренно, представляя картины, описываемые в стихах. Читать с чувством, но не надо размахивать руками, не «делать громкость на всю катушку». С чувством и сдержанно.

Всякий раз с первых строк, стоило оказаться во власти ритма стихотворения, сердце у Ивана начинало ускоряться. Оно рвалось горлом, когда подходил к кульминационным строфам.

Всю ночь, шагая как маятник,

Глаз майор не смыкал,

Пока по радио утром

Донесся первый сигнал:

– Все в порядке, добрался.

Немцы левей меня,

Координаты три, десять,

Скорей давайте огня!

Орудия зарядили,

Майор рассчитал все сам,

И с ревом первые залпы

Ударили по горам.

И снова сигнал по радио:

– Немцы правей меня,

Координаты пять, десять,

Скорее ещё огня!

Кульминацией было место, где лейтенант вызывал огонь на себя, чтобы уничтожить наседавших фашистов. Иван не мог не кричать.

«Огонь!» – летели снаряды.

«Огонь!» – заряжай скорей!

По квадрату четыре, десять

Било шесть батарей.

Радио час молчало,

Потом донесся сигнал:

– Молчал: оглушило взрывом.

Бейте, как я сказал.

Я верю, свои снаряды

Не могут тронуть меня.

Немцы бегут, нажмите,

Дайте море огня!

Иван, увлёкшись чтением, не слышал, как в дом зашёл отец. Он заглянул в горницу. Ваня замолк, засмущался.

– Так это, сын, про меня стих! Я же тоже корректировку огня вёл.

– С рацией ходил?

– Раций не было у нас в дивизионе, телефон. Тащишь за собой катушку с проводом. Бывало, перебьёт, и ползёшь, ищешь, где тот обрыв. Наши жарят, снаряды не жалеют, немцы тоже стараются… Их окопы с одной стороны, наши – с другой, я на нейтралке, не знаешь, от кого в первую очередь прилетит. Бог миловал. Ранениями отделался…

Это было открытием для Ивана. Не один раз доставал из дальнего угла комода чёрную старомодную дамскую сумочку с кнопкой-замком, отец привёз матери из Германии. В деревне с сумочкой куда пойдёшь. К соседям – засмеют, в клуб родители не ходили. Да и в клуб с такими сумочками не принято было. Это городские в театр так ходят. Хранились в сумочке всевозможные документы: свидетельства о рождении детей, их школьные табели, шофёрские права отца. Среди прочего – военный билет отца, из которого следовало, что он ефрейтор и старший телефонист. Ивану хотелось большего. И звание, что уж кривить душой, так себе, не будешь перед друзьями хвастаться отцом-ефрейтором, и специальность негероическая. Другое дело – танкист или лётчик, в крайнем случае – пулемётчик. Это да! Телефонист, считал, сродни счетоводу или бухгалтеру, конторская работа. Оказывается – ничего подобного. Отец, как Лёнька, прокрадывался к врагу и, сидя у него под носом, корректировал стрельбу батарей, чтоб наши накрывали фрицев морем огня.

На фронт

В Березники находились в двадцати пяти километрах от районного городка, весть о войне долетела в первый день. Григорий Петренко работал в колхозе на полуторке, призвали на фронт вместе с машиной. Был такой призыв в начале войны – водителей отправляли на фронт с машинами, армии нужна была техника в больших количествах. Военкомат решил по-своему: успеет Петренко на передовую, пусть пока молодые воюют. Придержали его, начали использовать в своих целях – доставлял на своей полуторке парней-призывников из дальних деревень.

– Первые полгода, – говорил Ивану, – воевал я в военкомате. Думал: Бог не хочет, чтобы я брал в руки оружие, но…

Был Григорий Калистратович баптистом. Березники основали столыпинские переселенцы в начале XX века, выходцы из Екатеринославской губернии, баптисты. После революции подавляющее большинство мужчин отошли от веры. Кто-то даже в партию вступил. Женщины продолжали сходиться на собрания, молиться, петь, мужчины – за редким исключением. Отошёл от веры и отец Григория – Калистрат Степанович. К куреву не пристрастился, а выпивать выпивал. Григорий остался верен Богу.

Баптист не должен нарушать заповедь «не убий», даже если враг пришёл к тебе, не бери в руки оружие.

Григорий для себя решил: должен идти воевать, а там как Бог даст. Власть от Бога, значит, должен защищать страну и её.

Эшелон, в котором ехали мобилизованные на фронт земляки-шофера со своими машинами, был разбомблен.

В начале 1942 года отправили Григория Калистратовича в действующую армию, уже без полуторки. Отец его, Калистрат Степанович, тяжело болел. Мать Григория умерла, когда ему было три с половиной года. Через год отец второй раз женился. Григорий помнил ту свадьбу, любил повторять: «Я на свадьбе отца рядом с женихом сидел». Брат Иван и пять сестёр родились после той свадьбы. Отец с трудом поднялся с кровати, слабые ноги держали плохо, обнял сына, дал наказ:

– Григорий, служи, как положено, семью нашу не позорь, она в почёте всегда была и на Украине, и здесь.

Не сел на кровать, стоял, держась за спинку, пока сын не вышел за порог, не стукнула калитка, а потом заплакал.

Невестке на следующий день скажет то, о чём думал всю ночь:

– Не дождусь Гриши, но буду ждать. Я хоть от веры отошёл, буду молиться, чтобы вернулся домой. И ты, Варвара, молись.

В тот раз не сказал, а потом повторял неоднократно, ему бы промолчать, не терзать лишний раз сердце невестке, да жила в голове старика эта мысль, не давала покоя, крутилась на языке:

– Что ты, Варвара, с тремя детьми будешь делать, если Гришу убьют? Я ещё у тебя на шее. Мне бы помогать тебе, а я сам лежу колодой.

Евангелие и мина

Определили рядового Петренко в гаубичный полк, но не артиллеристом. Известно, гаубичные батареи располагаются не впритык к линии фронта, как противотанковые орудия, на приличном удалении от передовой, на Петренко это не распространялось, его боевой пост был на передовой. Выполнял обязанности телефониста и корректировщика. Последний, как известно, в тылу не сидит. Он – глаза артиллеристов. Один, когда вдвоём, Петренко пробирался впритык к вражеским окопам, скрытно наблюдал за позициями немцев, передавал координаты целей командиру взвода управления дивизиона, а когда начиналась стрельба, корректировал её.

Иван спрашивал отца:

– Папа, ты хоть одного немца убил?

– Знаешь, сын, я передавал координаты, а наши по ним жарили. Ох, жарили немца, не позавидуешь!

– А если бы один на один с фрицем столкнулся? У тебя автомат был?

– И с винтовкой ходил на задания, и с автоматом. Без личного оружия, какой ты боец.

– Стрелял бы на поражение, окажись вооружённый немец перед тобой? Ведь «не убий»?

– Сейчас трудно говорить, как поступил бы тогда. Одно скажу – по моим координатам жарили здорово!

Ничего не рассказывал о войне. Иван знает лишь два эпизода из трёх лет, которые отец провёл на фронте. Однажды в День Победы он пришёл поздравить отца. Из Березняков давно они переехали в районный городок. Иван жил своим домом, работал в системе культуры. На День Победы, как всегда, в центре села состоялся митинг. Красные флаги, громкая музыка, море людей: ветераны с орденами и медалями, школьники с шарами и транспарантами, взрослые в праздничной одежде. Отец на такие мероприятия никогда не ходил, и его давно забыли в районном Совете ветеранов. Ему три раза приходили из Москвы приглашения на юбилейные Парады Победы, не ездил. За год до смерти отца Иван узнал, что готовится Книга памяти с именами участников Великой Отечественной войны. В таких случаях, посчитал, лучше лишний раз напомнить о себе, как бы не забыли включить отца в списки. Иван протянул председателю Совета ветеранов удостоверение о награждении отца медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне». Медаль отец получил в Москве в июне 1945 года, все участники Парада Победы шагали с новенькими медалями на груди. Парад шёл под дождём, удостоверение, хоть и лежало во внутреннем кармане, промокло, с коленкоровой обложки слезла краска, лишь кое-где осталась.

Председатель Совета со скептическим лицом покрутил удостоверение в руках.

– Странно. Не могли быть корочки красными, – уверенно произнёс.

– Почему?

– Потому – с красными давали участникам Парада Победы в июне 1945 года. Понятно. У всех остальных серые корочки.

– Так он участник Парада Победы.

– Какой он участник? – по выражению лица председателя читалось: ври-ври да не завирайся. – У нас в районе всего шесть участников Парада Победы.

В конечном итоге в Москву был сделан запрос, истина восторжествовала. Это будет много позже, а в тот День Победы Иван пришёл в дом к родителям. Поздравил отца, матери где-то не было, и вдруг Григорий Калистратович разоткровенничался. Со слезами. Нет, не водка плакала, вкуса водки он не знал вообще. Как и вкуса табака. На протяжении всей своей долгой жизни неукоснительно соблюдал эти запреты для баптистов. Похороны родных и близких, свадьбы детей – никогда. Так что совершенно трезвым в тот день не удержался от слёз.

Повинился в смертях, которые, считал, мог предотвратить и должен был сделать это.

– Не выгнал ребят из землянки, – сетовал Ивану. – Надо было вытолкать взашей.

Воевал Григорий Калистратович с Евангелием. Карманного формата, твёрдая, покрытая добротной искусственной кожей обложка. В части он не скрывал веры в Бога, приверженности баптизму. Притеснений, как на гражданке не было, никто не косился. Ни командиры, ни однополчане. Случалось, иронизировали по поводу частого чтения Евангелия, его Петренко раскрывал в каждую свободную минуту, но иронизировали чаще беззлобно. Смерть ходила рядом, на многое смотрели иначе.

В те дни на фронте выдалось затишье, вчетвером они сидели в землянке. Кроме Петренко – Витька Агеев, Саша Орехов и Генка Лаптев. В этой троице верховодил Витька. По натуре жёсткий, себе на уме. Его ухватки наводили на мысль: успел отведать лагерной жизни или колонии для малолеток. Но об этом Витька молчал.

Генка Лаптев был из смешливых. Палец покажи – и затыкай уши. Над самой плоской шуткой хохотал в полный голос. При этом раскрывал вовсю ширь и без того немаленький рот, и округлял глаза. Витька осаживал:

– Лапоть, чё ты ржёшь во всё хлебало? Гланды видать! Страшно смотреть!

– Ой, не могу, – Генка заливался ещё больше, – испужался гландов! Они без зубов у меня! Не кусаются!

– Я сам тебя цапну зубами, если ржать не перестанешь!

– Ой, цапнет! – гоготал Генка. – Я не вкусный.

– Это уж точно! Дерьма в тебе, Лапоть, от пяток до гландов, и вместо мозгов дерьмо!

Тюменец Саша Орехов мастерски играл в карты, держал в памяти всю картину игры, чем вызывал недовольство Агеева, тот считал себя асом, проигрывая, злился.

Петренко был едва не в два раза старше каждого. Парни звали его дядей Гришей. Зная нелюбовь дяди Гриши к матам, старались сдерживать язык, но в пылу игры, шлёпая картами по столу, то и дело выражали эмоции крепкими словесами. Петренко в другом углу, сидя на нарах, читал Евангелие. И вдруг на сердце пало беспокойство, оно оформилось в чёткую мысль: надо бежать из землянки.

– Ребята, – сказал парням, – что-то нехорошо мне: давайте уйдём. Бросайте свои карты, пошли!

– Дядя Гриша, – Витька тасовал замызганную колоду, – начитался ты своей церковной книжки, мерещится незнамо что. Сиди пока затишье, а то прикажет ротный укрытия рыть, наработаешься до мокрой задницы!

Лаптев по своему обыкновению загоготал, раскрыв до предела рот:

– Дядь Гриш, получишь пот во всю задницу!

– Я вам говорю, – пытался убедить молодежь, – срочно надо уходить! Пошли!

Никто не сдвинулся с места.

– Ну как хотите.

Он взял шинель с нар, вышел из землянки.

Стояла середина мая, хорошо поднялась трава. По тропинке, ведущей от землянки к сосняку, он стоял в ста метрах, бросил шинель на устланную серыми иголками землю, сел спиной к стволу, открыл Евангелие. Эти строчки знал давным-давно давно: «Истинно также говорю вам, что если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, чего бы ни попросили, будет им от Отца Моего Небесного, ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них». Не один раз толковал эту цитату из Евангелия от Матфея на собраниях общины. Но с того случая всякий раз читая это место, слышал нарастающий, пронзительный, воющий звук мины и взрыв. Короткий взрыв… Мина угодила точно в землянку, будто кто-то до миллиметра рассчитал цель…

– Мне бы вытолкнуть их, – говорил Ивану. – Вырвать колоду карт у Агеева. Они уважали меня, в отцы годился. Витька догадывался, я понимаю его сущность, но не лез на рожон. И Саша, и Генка послушались бы. Да хоть одного схватил бы за руку, вытащил… С Генкой однажды шли к полевой кухне, он говорит: «Мама у меня верующая, иконы дома есть, перекрестила, провожая на войну». Бог дал мне возможность уберечь его и всех остальных, а я только себя…

Сеня Гоч

Была ещё одна боль у Григория Калистратовича – Сеня Гоч. Это второй фронтовой случай, о котором рассказал отец Ивану в тот единственный раз, когда заговорил с сыном о войне. Случай произошёл в сорок третьем году, командир взвода управления дивизиона капитан Снежин вызвал Петренко к себе и сказал, что в его распоряжение поступает новобранец в качестве стажёра.

– Научи всему, – наказал командир. – Парень вроде толковый, но из-под мамкиной юбки! Пороху не нюхал.

– Нанюхается, – сказал Григорий Калистратович. – У нас этого запашистого одеколона хватает!

Прибыл на фронт Сеня из Серова, что на Урале, да только были они с Петренко земляками по нэньке Украине. Сеня на Урал попал перед войной. Отец работал на кораблестроительном заводе в Николаеве, за год до войны, железная балка сорвалась с крана, а он оказался внизу. Мать после похорон отправила сына на Урал к сестре. Так что, если быть до конца точным, не из-под мамкиной юбки прибыл Сеня, а из-под тёткиной.

– Буду маму освобождать, – говорил Сеня. – Николаев и моя Варваровка под немцами.

– Освободим, – обещал Петренко. – Всех освободим. Это тебе не сорок второй год.

– Дядя Гриша, знаете, какая красота у нас весной! – с восторгом рассказывал Сеня. – Я ходил в Николаев в яхт-клуб. Оттуда весной смотришь через Буг, а вся Варваровка в цвету, белым бело. Только крыши из красной черепицы торчат, а так яблони, абрикоса, груша.

Петренко в свою очередь описывал Березняки, где по главной улице на всём её протяжении справа и слева перед домами росли в четыре ряда насаждения. Первый – сирень, второй – жёлтая акация, третий – черёмуха и последний, уже перед палисадниками, – тополь. Черёмуха отцвела, сирень пошла, потом акация. А колхозный сад! Там и яблони, и груши, и вишня, и малина. И пасека.

– Тю, дядя Гриша, брэшэшь! – весело не верил Сеня. – Шо в той Сибири можэ цвести.

Как ни пытался Петренко убедить, что Сибирь большая, его Березняки на юге, рядом с Казахстаном, Сеня и верил, и не очень. В его представлении, Сибирь – это холод, снег. Север Урала ещё больше убедил в этом, лета в Серове, в его понимании, не было. Холодно, дождливо. И вдруг дядя Гриша рассказывает о яблонях, вишнях, акации.

Петренко научил стажёра работать с телефоном, картой, ориентироваться на местности, вычислять координаты целей. Сеня на самом деле был толковым парнем и ему не терпелось в дело. Григорий Калистратович оттягивал, пока капитан Снежин не приказал:

– Завтра вдвоём пойдёте. Вдарим по фрицу! Сеня пусть пороху понюхает.

Позицию Петренко оборудовал заранее. Напротив, чуть сбоку был немецкий командный пункт. На это указали разведчики, наблюдения Петренко подтвердили. Дал артиллеристам координаты.

Ещё затемно с тремя автоматчиками, у одного был ручной пулемёт, прошли по небольшой, но глубокой балке, в сторону немцев, поднялись по склону, осмотрелись, автоматчики залегли, прикрыть если что. Дальше идти вдвоём. Метров сто им предстояло проползти по открытой местности.

– Ну, с Богом! – сказал Петренко. – Ползём вон к тем кустам шиповника.

Гимнастёрки на груди и брюки сразу намокли, ночью прошёл небольшой дождь, трава была сырой. Два раза Петренко командовал Сене остановиться, смотрел в сторону линии немецких окопов, прислушивался. Вроде бы тихо. Вот и шиповник.

Место хорошо тем, что с двух сторон подступали реденьки кусты, между ними как бы проход. Его под наблюдательный пункт выбрал Петренко два дня назад. Также по темноте подполз, вырыл неглубокий, только-только скрыться окопчик. А когда рассвело, похвалил себя за выбор – видимость была отличной. Окопчик вырыл на передней линии кустов, обзор они не закрывали. Командный пункт немцев засёк по отблеску оптики, движению в той стороне.

Немецкий снайпер рассуждал точно так же, предполагая, где удобнее всего разместится русскому снайперу или корректировщику.

Сеня лежал тихо, соблюдая наказы Петренко. Чуть вздрогнул, когда услышал чужую речь, утренний ветер тянул с немецкой стороны.

– Спокойно, – прошептал Петренко, – это они между собой.

Когда рассвело, он чуть приподнял голову, приложил к глазам бинокль. Осмотрелся. Доложил по телефону обстановку капитану Снежину: ничего не изменилось со вчерашнего дня.

– Через полчаса глянь на всякий случай ещё разок! Стреляем через пятьдесят минут, – скомандовал капитан.

– Дядя Гриша, дай посмотреть? – прошептал Сеня.

– Подожди!

Через двадцать пять минут Петренко протянул ему бинокль. Пусть посмотрит, потом сам ещё раз глянет и доложит капитану.

Сеня приподнял голову, приложил бинокль, тут же раздался выстрел. Сеня уронил голову. Пуля вошла над левой бровью. Петренко заскрипел зубами, сжал до боли в ладонях кулаки. Получается, он выдал себя снайперу, когда смотрел в первый раз, оптика дала блик, снайпер понял: под боком мишень. И терпеливо ждал момента.

К Сене Петренко относился как к сыну. С Варварой они поженились в двадцать седьмом году. Первый сын умер, прожив месяц, второй, Петя, в три года переболел менингитом. Почти не разговаривал. Самую малость, и то лишь родители понимали, что говорил. В семь лет взяли Петю в районный городок в школу-интернат для глухонемых. В начале следующего учебного года Петя пропал. В пяти километрах от их деревни проходила железнодорожная ветка. Как оказалось, Петя ушёл из интерната на вокзал, забрался на тормозную площадку товарняка, почему-то решил, что все составы идут в сторону Березняков. И уехал на запад. Подали во всесоюзный розыск. В те долгие месяцы Григорий Калистратович молился как никогда. Петя пропал в сентябре, на следующий год в августе в районную милицию пришло письмо: в Куйбышеве (сейчас – Самара) задержан мальчик, похожий по описанию на Петю. Григорий Калистратович поехал. В Куйбышеве его из милиции направил в приют. Директор объяснил: «Выведут несколько мальчиков, один из них предположительно ваш сын». Мальчишки были одного возраста, одинаково одеты. Петренко побежал глазами по строю, и вдруг от него отделился Петя, худой, со счастливыми глазами:

– Папа! – бросился к отцу.

«Папа» произнёс с трудом, но произнёс.

Почти целый год ездил он на поездах, надеясь вернуться домой.

Они были чем-то схожи с Сеней. Оба белобрысые, с торчащими ушами.

До войны после Пети шесть раз рожала Варвара, четверо умерли, Люба и Миша выжили. К Пете было особое чувство, замешанное на собственной вине, не уберегли от болезни мальчишку, хотя как тут убережёшь. Петя тосковал в интернате по дому, приезжая, прижимался к отцу, а когда смотрел в глаза, казалось, знает что-то такое, чего отец не ведает, а он сказать ему не может. Не ожесточился после своих мытарств, но если вдруг раздавался резкий звук, сжимался, как собачонка. А потом смеялся над своими страхами.

Петренко лежал рядом с Сеней. Слева по диагонали от окопчика, если смотреть в сторону немцев, метрах в трёхстах, росла купа деревьев, скорее всего, снайпер там устроил лежбище. Наши позиции оттуда как на ладони. Дать бы залп.

Петренко под прикрытием кустов отполз назад. Был у него запасной вариант – воронка. Доложил капитану о случившемся. Снежин выматерился:

– Эх, не сберегли пацана. Что ж ты… Ладно, больше не высовывайся. – После первого залпа скорректируешь, может, и стрелка накроем, во всяком случае, очко у него сыграет! Подсыплем немчуре перцу, а то он заскучал.

Перцу подсыпали. Командный пункт накрыли со второго залпа. По первой и второй линии окопов прошлись. Немцы со своей стороны в долгу не остались.

С темнотой подползли к Петренко два разведчика, помогли вытащить тело Сени.

Накануне вечером, после ужина, Сеня протянул сложенный вдвое листочек:

– Дядя Гриша, это адрес тёти, если убьют, напишите ей. Она маме передаст, когда их освободят.

– Да брось ты, Сеня, тебе надо маму освобождать. Я что ли за тебя должен? Ты на меня не перекладывай свою Варваровку.

Петренко написал в Серов. После войны лет пятнадцать переписывался с матерью Сени.

Она по описанию Петренко отыскала могилу сына. В той могиле похоронили ещё разведчика, подорвался на мине, возвращаясь из-за линии фронта.

Похоронка

История похоронки на Петренко надолго осталась в памяти деревни. И через двадцать лет вспоминали. Да что двадцать, Березников полвека нет на белом свете, Иван месяц назад к однокласснику зашёл, а у того мать-старушка, под девяносто, первым делом спросила:

– Ваня, рассказывали тебе, как на отца твоего похоронка приходила? Я ещё в девчонках была.

И смеётся.

Письма Григорий писал с фронта регулярно. Раза два-три в месяц приходил от него солдатский треугольник в Березники. Сердце Варвары обмывало радостью, когда кричала Надя Василенко:

– Тётя Варя, пляшите!

Надя была высокая, нескладная, скорая на ногу и громкая, тихо говорить не умела, требовала обязательно плясать в обмен на письмо. Варваре, как человеку в возрасте (далеко за тридцать), была скидка, достаточно было изобразить пару притопов, и треугольник оказывался в её руках. Молодых женщин Надя заставляла по-настоящему бить каблуками или пятками. Варвара, получая треугольник, с жадностью читала. Текст был примерно один и тот же, лишь в зависимости от метеоусловий на фронте менялось описание погоды. Да не в этом суть, не важно, что в письме, главное – живой её Гриша. И вдруг замолчал. Месяц Надя-почтальонка не требует пляски, второй при встрече бодро повторяет: «Пишет вам дядя Гриша». В голову Варвары полезли нехорошие мысли. Вечером сделает всё по дому, дети угомонятся, сама ляжет, и не может уснуть, думая всё то же: неужели что-то с Григорием случилось. Не представляла, как будет без него. Однажды после окончания собрания общины в сумерках шла с подружкой, Григорий догнал их, украдкой взял её за руку и крепко сжал. Для неё в том пожатии было всё – признание в любви, сватовство, желание навсегда быть вместе. Григория выделяла среди парней, но вида не показывала, и думала, она ему неинтересна… Двадцать лет прожили лучше не надо…

День стоял сухой, осенний, солнечный – на колхозном поле копали картошку. И вдруг доносится «мама». Голос дочери Любы, и ещё раз «мама», но уже голосом сына Миши. Распрямила спину от картофельного рядка, по полю её дети бегут и кричат:

– Мама, мама, письмо пришло с войны!

Это Люба. Миша вторит:

– Мама, не треугольник, конверт!

У Варвары сердце оборвалось, в глазах потемнело – похоронка. Схватила за руки детей, побежала, в голове стучит неотвязчивая мысль: убили её Гришу, убили!

Вбежала на крыльцо, пролетела сени, распахнула рывком дверь. Первое, что бросилось в глаза – конверт на столе, большой и запечатан, заштампован. Слёзы брызнули из глаз, схватила проклятое письмо, зашвырнула его за печку, сама в рёв:

– Убили нашего папку!

Упала на лавку, кричит в голос.

Почтальонка-Надя тоже решила: похоронка. Разнесла весть по селу. Похоронки долго обходили деревню. И вот первая. Одна соседка прибежала утешать, вторая. Пришёл дядя Григория, Лев Степанович, младший брат Калистрата Степановича. Дядя Лёва по возрасту под мобилизацию не попадал, работал в колхозе. Услышал от Нади-почтальонки о страшной вести, поспешил к Варваре. В доме стоял рёв, убивалась по мужу Варвара, масла в огонь подливали соседки, причитая: Гриша, он же муху за свою жизнь не обидел, таких мужиков поискать…

Лев Степанович тоже принялся утешать свояченицу:

– Война ведь, Варя, что поделаешь. У тебя дети, возьми себя в руки…

Попросил похоронку. Может написано, где убит Григорий, после войны надо разыскать могилу.

Варвара махнула рукой в сторону печки:

– Там.

За печкой были сделаны полати, под ними валялся конверт.

Лев Степанович вскрыл конверт, пробежал глазами и захохотал:

– Дура, ты, Варя, ой дура. Григорий получил четыре благодарности от Сталина!

И начал громко читать:

– Ефрейтор Петренко Григорий Калистратович. За отличные боевые действия приказами Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Сталина Вам – участнику блестящих побед над немецко-фашистскими захватчиками, объявлено четыре благодарности…

И начал перечислять, за какие боевые заслуги полка и лично ефрейтора Петренко Сталин дал благодарности, а зарёванная Варвара слушала и не знала – верить или нет.

– Смотри! – показал для убедительности бумагу с портретом Сталина, с красными знамёна по бокам, текстом с красивыми буквами и размашистой подписью командира части под ним.

– Папка живой! – закричала Люба.

– Папка герой! – закричал Миша.

Варвара снова пустилась в рёв, теперь от радости.

По деревне полетела новая весть: Сталин прислал Варваре полный конверт благодарностей.

Не писал Петренко потому – лежал в госпитале, в одном из тех боёв, за которые получил благодарности от Сталина, ранило в ногу. Лечился в госпитале и не хотел, чтобы Варвара паниковала из-за его ранения, поэтому решил, лучше молчать, чем врать. Не умел врать. А получилось ещё хуже.

После Парада Победы

Григорий Калистратович, возвращаясь после Парада Победы домой, мечтал снова сесть за баранку, да не получилось: машины в колхозе не было, назначили его заведующим колхозным складом. Место искусительное. Потому и назначили, руководствуясь соображением: баптист, значит, воровать не будет. Не воровал он. Через два дома от Петренко жили братья Остапик. Следили за ним, стремясь поймать за руку. Вовсе не за-ради сохранности колхозного добра проявляли инициативу с засадами и слежкой, не жалко им было зерна, муки и других питательных продуктов. Старший брат, Ефим, признается через много-много лет, незадолго до своей смерти. Столкнулись они с Григорием Калистратовичем на вокзале, и тот, и другой пришли на электричку, в Омск собрались. У Ефима сын там жил, Петренко к дочери Любе ехал. До электрички минут двадцать, тёплое летнее утро, сели два старика на лавочку на перроне. Ефим вдруг возьми и скажи. Надо понимать, червячок в душе глодал его.

– Калистратыч, – повернёт он лысую голову к собеседнику, – а ведь мы, дело прошлое, с брательником Яшкой стерегли тебя. Помню, муку колхозную привезли с мельницы, ты принял её, ну и в амбаре что-то делаешь. Дело под вечер, сумерки уже, осень. Мы с Яшкой под амбар залезли. Амбар помнишь колхозный?

– Как не помню, – с интересом слушал Петренко.

– Добрый был амбар. По сей день бы стоял. Залезли мы под него, лежим. Ну, разведчики, ети её в корень. А чё лежим, ждём воровства. Ты в торбу муку отсыплешь, амбар на замок, пойдёшь домой, а мы тут как тут: стоять! С поличным тебя цап-царап. Иди сюда, расхититель колхозной собственности. Врать не буду: жалеть тебя не собирались. Не для того ловили. Расчёт был: тебя в каталажку, а мы на место завсклада. Не вдвоём, конечно. У Яшки семь классов образования, председатель говорил ему: я бы тебя поставил на склад, да место занято. Вот мы и задумали освободить тёплое местечко. Размечтались, а ты с пустыми руками идёшь из амбара. Несколько раз караулили… Ты уж не обижайся, Калистратыч, время такое было, голодное.

Мать рассказывала Ивану, как ни просила она отца взять немного крупы или муки. Ведь никто и не заметит. Взять не себе, послать родственникам на Украину, те слёзно просили в письмах помочь, голодали после войны.

– На это отец всегда говорил, – вздыхала, – что никакая посылка с продуктами всё равно не дойдёт, распатронят по дороге. Ни со склада ничего не приносил домой, ни с магазина, когда продавцом поставили.

В отличие от братьев Остапик не любил Петренко хлебные должности. Как только машина пришла в колхоз, пересел за руль, а потом и вовсе в скотники перешёл, это перед пенсией, чтобы хорошую пенсию заработать. Скотникам хорошо платили.

При повороте государственной политики к укрупнению колхозов, Березняки оказались не у дел, народ начал разъезжаться, деревня стала хиреть. В 1968 году разрешили баптистам открывать молельные дома. Вот тогда семья Петренко перебралась в районный городок. Они ещё успели продать свой дом, позже дома бросали, уезжая. Община баптистов выбрала Петренко пресвитером. Он внёс больше половины нужной суммы при покупке молельного дома.

Иван не один раз думал, мог бы он, как отец, стать баптистом, сложись жизнь иначе. До пятого класса, пока не уехал учиться в школу-интернат, присутствовал на собраниях баптистов, если проходили у них дома. Такие сходки были в о время запрещены, поэтому собирались со всеми предосторожностями, будто чай попить. Окна закрывали ставнями. Читали Священное Писание, пели. Отец подыгрывал. Он хорошо играл на гармошке, аккордеоне, скрипке. Инструменты освоил самоучкой, слухачом был, но играл хорошо. Приходили в основном женщины, два-три старичка.

Отец не принуждал детей, Ивану, когда он школу окончил, говорил:

– Без Бога я бы на войне погиб. Скольких ребят из полка похоронили. А ведь гаубичная артиллерия – не пехота, в атаку не ходили. Но и танками давили, самолётами бомбили. А я всю войну у немцев под носом. Лежишь на нейтральной полосе, немец вот он, рукой подать, голоса долетают, и снайпера хлеб даром не ели. Держи ухо востро. И здесь повезло. Всего один раз подстрелил снайпер. И то удачно – кость не задела пуля. Целился он в голову, узрел меня с биноклем…. Или я вовремя сдвинулся, или он сплоховал, в левую руку попал. А обстрел начнётся, ты и корректируй, и за связь отвечай. Под Старой Руссой восемнадцать порывов насчитал, пока бой шёл. Ползёшь, ищешь, где провод перебило, вокруг земля ходуном. Молюсь в этом аду, прошу Бога помочь. Да и без войны всю жизнь с Богом… Взять нашего Петю, разве без Бога нашёл бы его. На войне так не молился, как в тот год. Был уверен, живой Петя… А наша Зорька?

Ивану было семь лет, в школу ходил. Не мог смотреть на умирающую Зорьку, убежал в баню, стояла она в конце огорода, и там, сидя на лавке, ревел белугой. На Зорькином молоке рос. Мама рассказывала, ещё говорить толком не умел, вечером увидит, она собирается корову доить, сразу требовать: «Где мой подой?» Подойник, значит. Было детское ведёрко, с ним шёл в стайку. Мама садилась под корову, причём первым делом доила Зорьку в этот «подой». Наполняла ведёрко, подавала сыну, он тут же, не отходя от коровы, опустошал ёмкость и только тогда отправлялся с торчащим из-под рубаки пузом по своим делам. Когда подрос, ходил с отцом или мамой за деревню в луга, когда их очередь выпадала пасти стадо. Был уверен, их Зорька – самая лучшая корова во всей деревне. Зорька была средних размеров, красной масти, с аккуратными рогами.

– Наша Зорька самая красивая, – с гордостью говорил маме.

– А как иначе, кормилица.

И вот Зорька умирает. Она отелилась, и выпала матка. Пришёл ветеринар, дядя Федя Бондаренко, с лохматой головой, в очках с толстенными стёклами. Как ни вправлял выпавший орган, не держался он в Зорьке, выпадал наружу… Дядя Федя попросил бутылку, ловким движением отбил донышко, тем самым сделал воронку, влил с её помощью во чрево животины льняное масло.

Через два часа пришёл ещё раз, осмотрев Зорьку, сказал:

– Не жилец она, Калистратыч. Мой тебе совет: резать, пока не сдохла.

Ноги уже не держали Зорьку. Её выволокли из стайки во двор. У отца под навесом лежали доски, постелил их на холодную апрельскую землю, на этот настил вдвоём с ветеринаром затащил Зорьку. Зорька безвольно соглашалась на все манипуляции с собой, смотрела на мир глазами, полными боли и грусти.

Отец взял сторону специалиста – резать. Мать встала стеной: не дам. Как без коровы. Деньги взять неоткуда, чтобы замену Зорьке купить, а дом полон детей. После войны у них родилось ещё трое, две дочери да Иван- последыш.

– Дело хозяйское, – сказал на причитания Варвары ветеринар, – решайте, если что – зовите.

Под вечер он заглянул ещё раз. Зорька всё также безжизненно лежала на досках.

– Калистратыч, я тебе говорю: надо резать скотинку!

Хозяйка мнение не поменяла, стояла на своём: резать не дам.

Всю ночь отец читал Евангелие, молился. А когда утром вышел на крыльцо, Зорька стояла во дворе как ни в чём ни бывало, с торчащей из неё бутылкой-воронкой с неровными острыми краями. И ещё лет семь кормила семью. Уезжая из Березняков, родители продали её родственникам.

Корреспондент Додошкин

Власти, разрешив баптистам иметь молельные дома, но в покое не оставили, контроль не ослаб со стороны партии, комсомола и надзорных органов. Посещать собрания разрешалось взрослым, дети – ни-ни. За этим следили строго, в том числе и школа. А тогдашние средства массовой информации вещали на массы об успеха идеологического фронта.

Работал в районной газете их городка корреспондент Додошкин, который взял на себя борьбу с «религиозным дурманом». Это был его конёк – раза два-три в квартал ратовал статьями за атеизм. Григорий Калистратович частенько попадал Додошкину на карандаш. С открытием молитвенного дома Додошкин увидел в Петренко мировоззренческого врага, с большим удовольствием спускал на него атеистических собак. Молитвенный дом без того был под постоянным контролем, в штатном расписании райкома партии имелась должность – инструктор по атеизму. Инструктор время от времени ударял рейдами по баптизму, обязательно брал с собой Додошкина вместе с его острым пером, которое через день-другой отчитывалось о проделанной работе фельетоном или хлёсткой статьёй.

В последнее время Иван частенько вспоминал давно почившего Додошкина, сталкиваясь в ютубе с роликами одного современного журналиста. В девяностые годы восторгался Иван его телевизионными репортажами: всегда яркими, с динамичной подачей. Времена шли бандитские, репортёр ходил по краю, и каждый день на протяжении продолжительного времени бросал свои короткие репортажи в лицо общественности: смотрите, в каком непотребстве живём – воровство, бандитизм, тупизм. В те далёкие времена честно заработал имя. А потом размордел, забронзовел и стал один в один Додошкин. Последний чаще по баптизму бил, репортёр принялся ретиво обличать православную церковь. Додошкину, понятно, государство платило за атеизм, обличитель-репортёр тоже не задарма, поди, работал, платил кто-то. Неплохо, раз не сходил с церковной темы. Вещал с постамента, как и подобает обличителю. Патриарха называл по фамилии, попы у него были рвачи, обманщики, исключительно, на «мерседесах». Был он, как и Додошкин, человеком неглубоким, да от него глубины не требовалось.

Так что дело Додошкина живёт и процветает.

Иван болезненно воспринимал писанину Додошкина. И уж совсем возмутила статья, в которой Додошкин рвал на груди рубаху, он-де кровь проливал, сражаясь лицом к лицу с фашизмом на войне, а такие как Петренко в тылу со своим Богом ошивались.

– Давай напишем этому Додошкину! – убеждал отца. – Напишем редактору газеты. Они, конечно, не опубликуют, не извиняться, но хотя бы заткнутся в отношении того, что ты ошивался по тылам. У тебя награды, четыре благодарности Сталина, ты участник Парада Победы.

– Ничего писать не будем. Додошкин всё равно любую информацию вывернет в свою пользу. Бог с ним. Пусть пишет. Мы закон не нарушаем.

В тридцать два года Ивана назначили директором клуба. Буквально через месяц звонок из райкома партии: у вас будет открытый суд над сектантами. Свою роль в том деле сыграл Додошкин. Он разнюхал про детскую воскресную школу в немецкой деревне и своей статьёй заложил её. В принципе, школа была обречена: раньше или позже про идеологическую партизанщину узнали бы и врезали. Разве что статья Додошкина подтолкнула на показательный суд. Зал на триста мест был полон. В основном немцы-баптисты, в деревнях района их было много. Если отец Ивана свою общину зарегистрировал, немцы не хотели идти по этому пути. На суде на скамье подсудимых сидели двое. Учительница – организатор баптистской воскресной школы. Мало того, что вела религиозную пропаганду среди детей, что уже уголовно наказуемо, так ещё проводила занятия по изучению Библии под крышей деревенской школы. Второй подсудимый – руководитель незарегистрированной общины деревни. С его ведома существовала баптистская воскресная школа. Учительнице было под сорок, руководитель чуть старше. Получили они реальные лагерные сроки. Руководители общины дали четыре года (так и умер в тюрьме), учительнице – два. От клуба до машины, которая увозила их в тюрьму, шли осуждённые как победители – ступая по цветам. По обеим сторонам дорожки выстроились шеренги баптистов, и летели под ноги узников букеты цветов из рук единоверцев. Иван стоял поодаль, запомнилась фраза, брошенная кем-то: а кровью коммунистов мы ещё будем крыши красить. Иван коммунистом не был и считал приговор суровым. Учительница сказала на суде: «Я учила детей в воскресной школе любви, добру, честности, и вовсе не настраивала против советской власти, которая от Бога».

Додошкин разразился в газете целой полосой, описывая суд. В день выхода газеты, вечером Иван зашёл к родителям. Отец сидел за столом, перед ним лежала газета.

– Что скажешь, папа? – спросил.

– Даст Бог, когда-нибудь всё образумится. В Евангелии сказано и о гонениях христиан, и о наступлении торжества учения Иисуса Христа.

Свеча памяти

В День Победы Иван поднялся рано-рано утром, попил на скорую руку чай. Вывел машину из гаража. Договорились с сестрой Зиной, она была старше на три года, приедет к ней. Решил выехать пораньше, пока полиция спит. Она не лютовала, как в Москве, где требовались, куда бы ты ни ехал, пропуска, в провинции было проще, но лучше не сталкиваться со стражами порядка. По этой же причине Иван надел маску. Вчера в магазин пошёл, женщина в маске здоровается, а он понять не может – кто это. Оказалась, бывшая сотрудница, с которой проработали в клубе лет десять. И смех, и грех… Дорога была пустынной, фуры, ставшие обязательным атрибутом дорожной жизни, отсутствовали, граница с Казахстаном, он был рядом, закрыта на карантин. По обочинам стеной стояли в весёлой молодой зелени березовые леса. Весна ранняя, чаще к Дню Победы берёзы только-только выстреливали робкой зеленью, а то и голые стояли, в этом году полноценно шумели листвой. Иван уже попробовал в бане свежий веник, вполне. А с берёзовым соком прособирался. Двадцатого апреля берёзовые распустились.

До города доехал без приключений. Никто не остановил. Месяц назад был в Омске, тогда поразили пустые дороги, будто автомобилисты вымерли как класс. И прохожего люда не было на тротуарах. На этот раз картина выглядела иначе. Первый шок от короновируса, зверствующего в телевизоре, улетучился, утреннее движение в городе было обычным.

Сестра жила на восьмом этаже в девятиэтажном доме. Сразу по приезду Иван облюбовал окно на кухне, где разместится со свечой памяти и фото. Фотографию взял ту самую, московскую, где отец с братом после Парада Победы.

К девяти вечера не стемнело, всё ещё держались сумерки, он затеплил свечу, специально в церкви купил большую. Подумал одно мгновение и повернул фотографию лицом к окну, выключил свет на кухне. Во дворе дома был детский сад. За ним, буквой «Г», высилась девятиэтажка, ещё одна – малосемейка, без балконов – была слева, она закрывала двор с западной стороны. С восточной подпирала двор пятиэтажка.

Иван пробежал глазами по окнам – свечей не было. «Неужели я один», – подумал.

В коридоре за спиной открылась входная дверь, послышались голоса, сестра с внуком Данькой, осенью в школу идёт. В этот вечер они нарушали режим самоизоляции – ходили к соседям на день рождения Данькиной однокашнице по детскому садику.

Данька вбежал на кухню, схватил с дивана заготовленную заранее пилотку, в ней в прошлом году ходил с Бессмертным полком, надел со словами:

– Деда Ваня, горят свечи?

Днём Иван посвятил его в суть акции памяти.

– Похоже, Даня, люди не знают. По телевизору не говорили. Нет свечей. Ну да ничего – мы с тобой вспомним свечой ветеранов, уже хорошо.

Данька забрался на стул, припал лицом к стеклу.

– Деда, в малосемейке есть, – радостно закричал. – На втором этаже!

Иван присмотрелся. Точно, горела свеча.

– Дед, за садиком в девятиэтажке… – Данька показывал рукой на дом буквой «Г». – Между тополями смотри… И ещё на пятом этаже. А вон ещё нашёл, и ещё…

Глазастый Данька узрел даже свечу в окне на другой стороне улицы. Между пятиэтажкой и девятиэтажкой, которая буквой «Г», была видна дорога, перпендикулярно к ней стоял ряд панельных пятиэтажек.

– Там я точно не увижу.

– Сейчас, – Данька спрыгнул со стула, убежал из кухни, вернулся с театральным биноклем.

Вооружившись оптикой, Иван отыскал свечу за дорогой, затем прошёлся по окнам всех домов во дворе. Свечи были церковные, стеариновые, в стеклянных баночках…

– Дед, если война будет, – Данька снова взобрался на стул, – пойдёшь воевать?

– Война – это не дай Бог! Но если враг нападёт, как не пойти! Обязательно!

– И я с тобой!

Вошла сестра, спросила:

– Ваня, ужин греть, мы-то наелись на дне рождения.

– Подожду, когда свеча догорит.

– Война начнётся, – доложил Данька, – мы с дедом воевать пойдём!

– Вы-то, старый да малый, дадите врагу жару, враз лапки кверху задерёт!

– Придумал, – воскликнул Данька, – сейчас ролик снимать буду!

Данька был современным ребёнком. Семи ещё нет, но уже читал и ловко писал эсэмэски. С помощью отца завёл канал в ютубе, без ложной скромности назвал его «Данька отличник», записывал и загружал туда ролики. Коротенькие, в десять-пятнадцать минут, они посвящались компьютерным играм. Лишь на одном, держа перед собой глобус, бойко рассказывал, где какие страны, города и континенты расположены. Ориентировался в географии верно, лишь Буэнос-Айрес почему-то оказался у него озером. Ещё был ролик, он больше всего нравился Ивану, Данька читал сказку и делал весёлые комментарии. Ивану звонил перед загрузкой очередного ролика, чтобы не дед забыл посмотреть, поставить лайк и написать комментарий. Радовался каждому новому подписчику своего канала. Призывал всех родственников подписываться на «Даньку отличника».

Данька включил свет в кухне, начал снимать смартфоном свечу, фотографию, при этом звонким голосом рассказывал, что на войне у прадеда Гриши был автомат ППШ, его наградили орденом Красной Звезды, а после война он шагал на Параде Победы. С балкона, чтобы стекло не мешало, попытался снять огоньки свечей в окнах. Закончил ролик докладом о своей готовности идти с дедом на войну в случае вражеского нашествия.

А Иван вспомнил глаза отца, какими он смотрел на него ровно тридцать лет назад в ту последнюю их встречу в больнице перед Днём Победы.

Несе Галя воду

Было воину Великой Отечественной девяносто с маленьким прицепом. И всё бы ничего. Здоровье вполне – ходил без палочки, читал без лупы, слух, конечно, не ахти, оказался самым слабым местом в организме. В остальном живи да радуйся – не каждому столько отпущено ходить по земле-матушке. Одно плохо – телевизор выводил из себя. Сын Владимир ругался:

– Не смотри ты его! Не заводись! Не рви сердце!

Да как не заводиться, когда по Киеву и Львову, которые он освобождал соответственно в сорок третьем и сорок четвёртом, ходят маршами молодчики с портретами Бандеры и Шушкевича. Да с факелами. Новые власти незалежной дошли до того, что фашистские ОУН и УПА признали законными. Великую Отечественную войну упразднили, нет больше такого понятия на Украине. Четыре раза летал он в разные годы в Киев на празднование Дня Победы. Сердечно приглашали, душевно встречали, самую высокую честь оказывали ветеранам-воинам-освободителям. И на тебе – снова на Крещатике фашисты. Без артобстрелов и бомбардировщиков, танков и пехоты взяли город. Как здесь не рвать сердце?

Кабы бы только маршировали бандеровцы с факелами, кабы только похваляясь свастикой. На Луганщине и Донетчине зверствуют, будто повставали из могил головорезы, которых уничтожал он в конце сороковых. Пытают, насилуют, убивают беззащитных стариков и детей. Ну, те-то бандеровцы, коих он успокоил, не встанут, тут стопроцентная гарантия. Беда, что не под корень вывели заразу. Новые бандиты, да похлеще прежних появились. В лютой осатанелости дальше пошли – органы у раненых извлекают на продажу. Как здесь спокойным быть, когда такая сволочь безнаказанно по земле ходит?!

Была ещё одна печаль-кручина у ветерана. Об этом ни с кем не делился, думать не хотел, да лезла в голову мыслишка: в рядах бандеровцев могут быть его внуки. Могут… Дети навряд ли, за шестьдесят им, а внуки…

Победу Иван Левченко встретил в Праге, потом часть перебросили в Венгрию, в сорок седьмом – на Западную Украину. А первый бой принял в феврале сорок второго под Старой Руссой, потом, исключая время, что в госпиталях валялся, постоянно был на передовой. В какие только переделки не довелось попадать, всего не упомнишь, но два случая врезались в память. В сорок втором граната разорвалась в шаге от него. В первые мгновения думал – всё. Лицо, посечённое осколками, кровью залило, ухо шапки как бритвой полосонуло. В голове шум. Глаз кровавая пелена закрыла. Однако ни один осколок черепную кость не пробил, все вскользь прошли. Но в госпиталь отправили, как-никак ранение в голову. Сокрушался, подлечившись, свою часть не смог догнать, рвался к своим ребятам, а его на 1-й Украинский фронт определили. Второй памятный случай произошёл после Победы – в сорок седьмом, в сентябре. Группу бандеровцев близ села Богородчаны ликвидировали. Ночью бандиты председателя сельсовета, бывшего командира партизанского отряда, топором зарубили, учителя вилами закололи, фельдшера изнасиловали и зарезали.

Услышал Иван фамилию фельдшера – Лойко – и кулаки до боли сжал. Неделю назад подвозил его, точнее – её, до Богородчан. Дитя дитём. Худышечка, с виду – класс восьмой, не старше. В дороге рассказала, что после окончания Одесского медучилища получила направление в Станислав (позже переименуют его в Ивано-Франковск), оттуда в Богородчаны направили. Коротко остриженные волосы, вздёрнутый носик, в руках деревянный чемоданчик. Представилась:

– Надя Лойко.

Иван ещё пошутил: не родственница цыгану Лойко Зобару, о котором Горький в «Макаре Чудре» написал.

– Может быть, может быть, – кокетливо стрельнула в старшего лейтенанта острыми глазками.

Не пожалели, сволочи, этого ребёнка. Среди ночи ворвались бандеровцы в дом, куда фельдшера определили, пожилая хозяйка из местных пыталась защитить девчонку, да куда там, герои были настроены решительно: раз комсомолка – «на гиляку». Надругались, звезду на спине вырезали…

СМЕРШ хлеб не зря ел, раздобыл информацию – главарь банды с группой подельников должны объявиться на глухом хуторе. Командир батальона вызвал Ивана, дал полвзвода – проверить разведданные, если верные – уничтожить бандитов. Выехали по темноте, за километр до места назначения Иван остановил машину, дальше двинулись пешком. На хуторе стояло четыре хаты. Одна выгодно отличалась от других. Если бандиты здесь, решил Иван – в ней разместятся. Не ошибся. Сами себя и раскрыли. Бандеровец вышел под утро по нужде и обнаружил красноармейцев. С предупреждающим криком бросился к дому, толкнул дверь и тут же был срезан автоматной очередью. Бандиты заняли круговую оборону, принялись отстреливаться из окон. Бойцы Ивана своё дело знали туго, все как на подбор фронтовики. Забросали дом гранатами. И всё стихло.

Иван на всякий случай швырнул ещё одну в открытую дверь, подождал и поднялся на крыльцо. Перешагнул труп бандеровца (тот красноармейцам хорошо помог, заклинив собой дверь), сделал два шага внутрь хаты… Всё произошло мгновенно, память зафиксировала тишину до звона в ушах и тараканов, бегущих по глинобитному полу. Похоже, короткий бой стал громом среди ясного неба для их запечной райской жизни, посему, как только стрельба прекратилась, вылезли из укромных мест и пустились наутёк из опасной хаты.

Того бандеровца, как и тараканов, спасла от разрывов гранат печь. Иван услышал шорох за правым плечом и с разворота дал автоматную очередь. Бандит стрелял из пистолета, пуля пролетела по касательной, обожгла шею. Иван не промахнулся, очередь надёжно вошла в грудь противника. Отомстил за фельдшера. Это был главарь банды. Мордатый дядька, усатое лицо обезображено шрамом, он тянулся от уха к подбородку.

Три года с лишним воевал Иван на фронте, почти столько же пришлось ходить после войны под пулями. Но мирная жизнь, даже если под боком в лесах бандеровцы, она не фронтовая. В Богородчанах советский офицер влюбился в Галю. Ему двадцать три, ей девятнадцать. Самое время вспыхнуть в сердце сладкому огню. Кому довелось хоть раз в жизни побывать в начале мая в Киеве, тот не даст соврать: украинские девушки – особый разговор. Утопающий в цвету красавец Киев – каштаны, сирень, белая акация, вишни да яблони с абрикосами – и необыкновенные девушки. На Западной Украине они едва ли не краше. Во всяком случае, есть эксперты, отдающие предпочтение девушкам Западной Украины. Мол, лесной да горный воздух оказывает неповторимое воздействие на формирование женского облика.

Как бы там ни было – влюбился Иван в Галю. Черноброва, голубоглаза, щёки – маков цвет. Если начинала смеяться – сердце у старшего лейтенанта улетало в поднебесную высоту. Песня «Несе Галя воду» будто с этой нашей пары списана.

Несе Галя воду, коромысло гнется,

За нею Иванко, як барвинок вьется.

Она – Галя, он по документам Иван, да по большому счёту – Иванко. Сибиряк настоящий, да Левченко. Предки с Черниговщины. За лучшей долей приехали в Сибирь, там и осели. Увидел старший лейтенант Галю, и сорвалось сердце барвинком. Мать девушки работала в столовой воинской части, где служил Иван, Галя к ней пришла, а тут Иван. Так и познакомились. Никогда больше ни к кому не испытывал Иван такой нежности. Веселя девушку, строил рожицы, что умел делать мастерски. В заразительном смехе Галя запрокидывала голову… Густой румянец щёк, белая до невозможности кожа шеи, в косу убранные чёрные, как смоль, волосы и заливистый смех… Накрывала парня волна счастья, восторга. Всё сошлось той весной: запах цветущих садов, умытых дождём, запах девичьих волос, и состояние влюблённости, не прекращающееся ни на секунду. Где бы ни был, что бы ни делал – перед внутренним взором Галя.

На войну Иван ушёл из Омской области. Его родная деревня Боголюбовка стояла среди лесостепи Марьяновского района. Почему ревностные радетели чистоты советской топонимики, выкорчёвывающие любое упоминание о Боге, не переименовали после революции деревню в Ленино, Сталино или, на крайний случай, в Советское – трудно сказать. Даже в лютые атеистические годы оставалась она Боголюбовкой. Это к слову. Интересней другой факт в нашем повествовании – на войну Иван сбежал. В самом что ни на есть прямом смысле. Приготовил тайком сидор, куда бросил кусок хлеба, шматок сала, и ускользнул из дома. В феврале 1941-го ему исполнилось семнадцать. В июне окончил школу, а тут война. С другом-одноклассником Гошей Самойленко подождали-подождали скорой победы, однако, чем больше слушали сводки «Информбюро», тем крепче становилась решимость идти на помощь нашим войскам, которые отдавали врагу город за городом.

Хоть и двигался фронт под натиском врага на восток, всё равно проходил очень далеко от Боголюбовки. Пешком не добежишь до линии огня. Железная дорога проходила через Марьяновку, это не так далеко от Боголюбовки, да время военное, сел да поехал к местам боевых действий не получится – кругом проверяющие, тут и там патруль. Друзья решили для начала добраться до Омска, это не крохотная станция Марьяновка, где всё на виду, может, в городе удастся проникнуть в состав, идущий на запад. Ожидания оправдались. Потолкались друзья в вокзальной неразберихе, глядь – группа детей, лет по четырнадцать-шестнадцать, готовится к посадке. Человек сорок, двое взрослых с ними. Иван с Гошей затесались среди подростков и проникли в вагон.

Забились наши герои на третьи полки и доехали до Свердловска, где угодили в руки серьёзных органов. Намётанный глаз милиционера засёк на перроне явно не местных парней и сдал в соответствующую службу. Там быстро добровольцев раскололи. Легенду они придумали не бог весть какую: едут домой, в город Клин, отстали от родителей. Врали неубедительно, но упрямо стояли на своём: документы у них украли, поэтому добираются, как получится.

– Вы лазутчики, – вдруг закричал на них офицер с кубарями в петлицах, при этом громыхнул кулаком, надоело ему слушать детский лепет.

– Сознавайтесь, – потребовал, – не то расстреляю!

Выхватил для убедительности пистолет:

– Война, а вы тут мне чушь городите!

Давит на психику.

– Сорокин, – закричал автоматчику, стоящему за дверью, – расстрелять!

Гоша от вида пистолета, от безжалостного «расстрелять!» так испугался, что с ним произошёл казус – обмочил штаны.

Залепетали герои в один голос:

– Дяденька, всё расскажем, не убивайте!

Выложили о своих планах соединения с частями Красной Армии. В Боголюбовку был отправлен запрос. Пока туда-сюда бумаги ходили, посидели герои на нарах, поели тюремной баланды и обрели кой-какой жизненный опыт. Обратно в Марьяновку их отправили в столыпинском вагоне с заключёнными. Тогда-то Иван научился материться и впервые услышал блатные песни.

Сын Ивана Яковлевича Владимир рассказывал автору этих строк: однажды сидят они за праздничным столом в День Победы, вдруг отец, было ветерану уже за восемьдесят, приняв граммов двести фронтовых, заявляет:

– Дети, сейчас буду петь матерные песни.

Никогда ничего подобного, тут ностальгия по военной молодости в непечатном виде. Не остановило, что внучка-любимица рядом. Пусть ей за тридцать, да всё одно – внучка. Всё-таки спел ветеран пару куплетов. Конкретная похабщина.

– Ну, ты, дедуля, мочишь корки! – сказала Леночка с улыбкой.

– Из песни, внуча, слов не выкинешь, – ответил довольный дедушка.

Это мы забежали вперёд. Вернулись несостоявшиеся фронтовики в Боголюбовку, отец так отходил Ивана вожжами, что сын несколько дней сидеть не мог. Родитель ни разу до сего дня меры физического воздействия к сыну не применял, здесь не удержался. Гошиной матери под руку попалась верёвка, тоже не сладко пришлось мягкому месту добровольца.

Хватило родительской учёбы на месяц с небольшим. В октябре друзья во второй раз покинули Боголюбовку в сторону передовой. И снова камнем преткновения на пути добровольцев в зону боевых действий стала столица Урала. На этот раз никто их в шпионы не записывал, к расстрелу не приговаривал. Положение на фронте к тому времени вовсе ухудшилось, поэтому на парней с десятью классами образования посмотрели иными глазами. Отправили в школу связистов.

К полноценно призывным восемнадцати годам Иван оказался на Северо-Западном фронте, под Старой Руссой. Там получил первое ранение. После госпиталя вернуться в свою часть не удалось, отправили его на 1-й Украинский фронт. С ним дошёл до Победы. Погибнуть мог не один десяток раз, да хранил Бог. Однажды едва ноги не лишился. Ходить бы остаток жизни на костылях или протезе. Получилось так. К тому времени он уже был более чем опытный боец и лейтенант. Конец января 1944 года, шла Корсунь-Шевченковская операция, которую называли Сталинград на Днепре. Здорово тогда немцам досталось, да и нашим тоже. В одной из атак, когда войска 1-го и 2-го Украинских фронтов, прорвав оборону противника, устремились навстречу друг другу, пуля угодила в ногу Ивану. По инерции пробежал несколько шагов, а потом упал. В принципе, удачно ранило – пуля прошила мякоть, кость не задела. Санитар перевязал с комментарием:

– Зарастёт как на собаке.

– Как на собаке, это я не против, – сказал раненый, – это я очень даже согласен!

Проблемы начались в прифронтовом госпитале. Не хотела рана зарастать как на собаке. Ногу раздуло. Чем дальше, тем хуже. При очередном осмотре врач обухом по голове:

– Начинается гангрена, будем ампутировать!

– Как ампутировать? – Иван едва с койки не упал. – Не надо ампутировать. Как потом буду?

– Дурашка, домой поедешь!

Иван не хотел в Боголюбовку без ноги, лучше снова на передовую с ногой. Смертей столько перевидал на фронте, но почему-то верилось – с ним ничего не случится. Врач своё:

– Нельзя дальше тянуть – помрёшь!

Был в госпитале Витя Ястребов, земляк-сибиряк из-под Новосибирска. Шустрый паренёк, на месте не посидит, всё бегом-бегом. За что звали его Ястребком. Тоже по ранению в госпиталь попал. На три недели раньше Ивана. Ястребка можно было уже выписывать, да главврач придержал расторопного пехотинца, рук в госпитале не хватало – санитаров, помощников на кухне и в остальном хозяйстве. Ястребок говорил Ивану:

– Не ерепенься ты! Ну и отрежут ногу. Зато жив-живёхонек! Случись со мной, не раздумывая, согласился бы. У меня в самом первом бою контузия и ранение. Хорошо, в кармане портсигар стальной, в нём осколок застрял. Один в плечо, а этот прямиком в сердце шёл. Не хочу туда. Чувствую – убьют.

Иван твердил своё:

– Как я без ноги?

Да состояние всё хуже и хуже. Согласился на ампутацию.

– Вот и правильно, – похвалил Ястребок.

Он в тот день за санитара был, ну и поспособствовал земляку в первых рядах оказаться перед операционной. Госпиталь после наступления переполнен, хирурги работали на износ. Санитары только успевали подтаскивать раненых. Ивана должны были вот-вот положить на стол к хирургу, его очередь подошла, но вдруг медики забегали…

Ястребок потом рассказывал. Вышел он покурить, а тут подлетает «додж три четверти», из него полковник медицинской службы выпрыгивает.

– Где, – спрашивает, – генерал?

В отдельной палате в госпитале генерал-майор лежал. Его машина попала под артобстрел, ну и ранило. Командование оперировать генерала рядовым хирургам не доверило, прислали самолётом светило из Москвы. Мимо Ивана генерала на носилках пронесли в операционную. Иван как человек военный не стал возмущаться, что старший по званию вне живой очереди пошёл.

Минут сорок московский хирург потратил на генеральскую рану. Вышел из операционной довольный, всё прошло удачно. Не утомился.

В отличие от госпитальных медиков, он бессонными ночами не измучен, нескончаемым потоком раненых не утомлён, золотые руки только-только на генерале размялись, во вкус вошли. Автор повествования, понятное дело, слегка иронизирует, но к чести полковника не пошёл тот чай или спирт пить за здоровье генерала, сказал коллегам-медикам: до самолёта у него часа три-четыре, готов помочь, сделать несколько операций. Начал отбирать раненых. А Иван вот он – очереди ждёт. Полковник осмотрел рану, бросил:

– На стол.

Иван своё:

– Мне бы ногу сохранить.

– А кто тебе сказал: буду ампутацию проводить? Это и ваши хирурги сделают. Сохраним ногу.

Человек пять отобрал.

У хирурга свои инструменты, лекарства. Скорее всего, антибиотик был. Иван не спрашивал. Да он и не знал тогда про существование этого чудодейственного для полевой хирургии и редчайшего в те времена лекарства. У Ивана что получилось. Он в атаку пошёл в ватных штанах. Комфортно в таком обмундировании в окопе сидеть, а в бой, как показала практика, лучше лёгкие брюки надевать. Если расписать поэтапное движение пули, что нанесла рану Ивану, она поначалу штаны прошила, при этом увлекла за собой кусочек ваты, затем вонзилась с ним в ногу, сама пошла навылет, а посторонний предмет оставила в мякоти… Эта малость и стала причиной воспаления.

Госпитальным хирургам в такие тонкости некогда вдаваться – режь, пили да зашивай. Тогда как светило из Москвы пришёл к выводу: нога Ивану ещё послужит. Имевшиеся у него анестезирующие медпрепараты на генерала извёл, поэтому Ивана резал на живую. Тот был согласен любую боль терпеть ради спасения ноги. Полковник прочистил рану, укол Ивану вколол, возможно, антибиотик… Качественно операцию сделал. Вернул бойца в строй.

После полного выздоровления догнал Иван свою часть. Влился в боевой коллектив. Да вскоре с ним случилась досадная незадача. Проводили они разведку боем, и потерял он ложку. Выпала из-за голенища. А без ложки какой ты боец. Это, конечно, не личное оружие, которое по Уставу воин должен хранить как зеницу ока, да на войне не только бои, есть перерывы на завтрак, обед и ужин. Тут ложка, как автомат во время атаки. Неделю промучился Иван, то у одного арендует столь важный предмет солдатского быта, то у другого. Стыдно, а что делать? Вдруг вызывает его командир батальона. Рядом с ними стояла инженерно-сапёрная бригада, туда комбат отправил Ивана:

– Тебя зовёт какой-то полковник.

Вытянулся в струнку Иван перед полковником, доложил о прибытии «лейтенанта Ивана Левченко». А полковник в ответ улыбается:

– Здорово, племяш, не узнал?

Оказалось, не только полковник, но и дядя Федя, двоюродный брат отца. До революции он окончил Омский кадетский корпус, затем стал специалистом по фортификации. Попала ему в руки дивизионная газета, а там сибиряк Иван Левченко упомянут, получивший орден Красной Звезды. «Не племянник ли это?» – подумал полковник. Быстро выяснил, что так оно и есть.

Посадил Ивана за стол, угостил коньяком, доброй закуской, а потом спрашивает:

– Может, что-то надо, племянник?

– Ложку, – выпалил Иван, – потерял ложку.

Вернулся в расположение своей части с отличным приспособлением для приёма пищи. По сей день бережно хранит фронтовой подарок дяди.

Дядя Федя военный опыт начал приобретать ещё в Первую мировую войну. За коньяком поведал Ивану один занятный случай, приключившийся с ним на той германской. Рассказал к слову, а получилось в самую точку поучительно. Племяннику пригодился дядин опыт в критический момент. Победу Иван застал в Праге. Акт о безоговорочной капитуляции войск Германии на суше, на море и в воздухе был подписан 8 мая 1945-го. С немецкой стороны генерал-фельдмаршал Кейтель поставил подпись, да не все немцы согласились с ним и поспешили взять под козырёк, безропотно складывая оружие. Многие продолжались прятаться по чешским лесам. Не по причине, что жаждали воевать и дальше за фюрера, нет – мечтали выгодно сдаться. Пропаганда в последний год войны работала без устали, вбивая в немецкие мозги, что русские будут беспощадно мстить. Солдаты и офицеры вермахта прекрасно знали – есть за что мстить, хватает поводов. Зверствовали они, считая славян недочеловеками. Посему не торопились выходить с поднятыми руками к бойцам Красной Армии. Надеялись на американцев или англичан выйти с повинной головой.

Часть Ивана принимала участие в очистке лесов от хитромудрых фрицев. Однажды дали Ивану взвод и отправили на такую операцию. Немцам к тому времени самим надоело по чащам бродить, американцев с англичанами нет, и, похоже, не будет, жрать хочется, начали сдаваться. Взвод чуть углубился в лес, Иван, обращаясь по-немецки в сторону безлюдной с первого взгляда чащи, громко предложил сдаваться. Тут же с разных сторон появилось десятка два немцев с поднятыми руками. Будто сидели под кустами и ждали. Вывели красноармейцы первую партию пленных на дорогу, посадили, поставили охрану, за второй пошли.

Получилось как с тем грибником, которого жадность едва не сгубила: набрал столько даров леса, что без малого не надорвался, волоча ношу домой. Во взводе двадцать пять человек, а пленных наловили под триста. Иван, выйдя из леса, увидел эту прорву и не обрадовался… До части километров восемь по пустынной дороге, а если немцам в голову нехорошее взбредёт, взыграет ретивое: кучка русских ведёт как баранов на убой. Оружие, конечно, отобрали у пленных, да если навалятся разом – не совладать…

Тут-то Иван вспомнил рассказ дяди Феди, как на германской войне в пятнадцатом году они впятером взяли тридцать пленных. За что дядя был награждён Георгиевским крестом. Те пленные и не думали сдаваться. Взяли их дерзкой атакой. А чтобы не разбежались или, того хуже, не бросились на русских, прапорщик приказал ремни у пленных отобрать. Когда у тебя штаны на коленки сваливаются, какой ты воин? Руки всю дорогу прозаически заняты – портки подтягивают.

Аналогичную операцию с обмундированием Иван скомандовал провести со своими пленными: ремни отобрать, пуговицы срезать. Не сказать, что данное распоряжение русского офицера понравилось немцам, да под дулами автоматов куда денешься. Так и шли, держа штаны в руках. Не так быстро получалось, зато малочисленная охрана была спокойна. Ротный потом хохотал:

– Ну, Иван, ты голова – придумал, как немчуру спутать! Я сразу в толк не мог взять: такая орава движется, и все идут, как в штаны наложили.

После Чехословакии перебросили часть Ивана поначалу в Венгрию, а потом – в бандеровские края.

– Вова, – бывало, скажет Иван Яковлевич сыну после фронтовых ста граммов, – я в партию вступил в сорок третьем году, в Бога не верил, а за религию ой как пострадал!

Женился он на Гале. Как и положено, через девять месяцев родилось дитё – Ярына, а через год – Андрийко. Да такие славные дивчина и хлопчик получились у сибирского украинца и западной украинки. Иван, надо сказать, тоже парень ладный. Лицом приметный, даже шрамики, оставшиеся от первого ранения, не портили его, и плечи у офицера – косая сажень. Всё шло хорошо у молодой семьи, да вызывает Ивана замкомандира по политработе, майор Дуняк, и говорит:

– Капитан, как так получается, ты коммунист, а жена у тебя верующая, в церковь каждое воскресенье ходит.

Майор краски не сгущал, Галя была из верующей семьи, регулярно ходила в храм. Иван к этому снисходительно относился. У него бабушка верующая. Да и мама крестилась на иконы. А то, что Галя в церковь ходила, любви их нисколечко не мешало.

– Ты – советский офицер, коммунист, – напирал майор, – а живёшь в религиозном болоте. Да ещё и веры-то она не нашей!

Галя была униатка.

– Майор, – сказал ему Иван, еле сдерживая себя, не понравились ему эти нравоучительные интонации, – не знаю, когда ты в партию вступил, я – в сорок третьем! Не знаю, где ты воевал, – прекрасно знал Иван, что по тылам майор прокантовался всю войну, – я добровольцем пошёл в семнадцать лет и с февраля сорок второго на передке!

Прочитал отповедь комиссару. Разозлился не на шутку – его, боевого офицера, тыловая крыса пытается на повышенных тонах носом тыкать, учить жизни.

Майор тоже разозлился, поставил вопрос ребром: или жена прекратит в церковь ходить, или подавай на развод.

– У меня мама верующая, – бросил Иван, – что мне от неё прикажешь отказаться?

Однако дело повернулось так, что пришлось Ивану уходить из армии. Не больно он и расстроился. С лёгким сердцем подал рапорт: нет, так нет, жена дороже. В конце-то концов – хватит под ремнём ходить, без того девять лет в армии. В себе был уверен. Руки-ноги целы, голова на плечах имеется.

Всё оказалось серьёзнее. Жили они в Станиславе, начал Иван устраиваться на работу, куда ни обратится – не берут. Потом-то узнал, была негласная команда в отношении его – «политически неблагонадёжный». Майор постарался. Приятного мало, но и здесь Иван не стал отчаиваться: всё, что ни делается, – к лучшему.

– Значит, – сказал Гале, – поедем в Боголюбовку.

На что Галя категорически заявила:

– Ты шо, Иванку, сказывся, чи шо! Ни! У вас там холода и церквы нема!

Как ни уговаривал, как ни взывал к разуму, объясняя, что в их Боголюбовке полно украинцев, никто не замёрз, Галя стояла на своём.

Закручинился Иван. Как быть да поступить? Сидеть у бабской юбки побитой собакой? Ну, нет. Дошло дело до развода. Оформили расторжение брака, и поехал Иван в Боголюбовку. Уже затемно добрался до деревни. Стучит в окно, мать спрашивает:

– Кто?

А он ей, солдат, дескать, пусти, тётка, переночевать, домой иду. Она:

– А мой Ваня всё никак не едет.

– Да это же я, мама!

Сколько счастья было. Отец смеялся и плакал:

– Мало я тебя тогда выпорол, ой, мало, удрал-таки, поганец! – и, дурачась, добавил: – Ну-ка, скидавай штаны, должен я тебе за самовольство хоть сейчас проучить!

На следующий день родню собрали, вечер устроили. Гоша-друг, с которым на войну убежали, пришёл, пустой правый рукав под ремень брюк заправлен, руку в Польше потерял, но тоже бравый воин. Хорошо отметили возвращение Ивана.

А вскоре и свадьбу сыграли. Жила у родителей на квартире молодая специалистка Таня, после техникума прислали её из Омска в колхоз бухгалтером. Ну и приглянулась фронтовику.

Пятьдесят пять лет вместе прожили. Хорошо прожили. Сына и дочь вырастили. Да только Галю Иван долго не мог забыть. «Любовь никогда не перестаёт», – говорит апостол Павел в «Первом послании к Коринфянам». Мысль апостола, конечно, шире по значению, да прочитай её Иван, он бы согласился полностью в своём понимании: «Не перестаёт». Фото Гали долго хранил в укромном месте, пока не исчезло куда-то. Жену не стал спрашивать, да она бы и не призналась. Алименты Ирине и Андрею платил честно и сверх того, по возможности, тайком посылал. Трудно сказать, испытывала Галя к Ивану чувства, подобные тем, которые излагает героиня вышеупомянутой песни, когда зовёт: «Вернися, Иванку, буду шанувати». Во всяком случае, не прогнала Ивана, когда приехал в гости.

В пятьдесят девятом надумал он повидаться с бывшей семьёй. Как жена Татьяна ни ругалась, взял четырёхлетнего сына Вову и поехал в Черновцы, где тогда жила Галя. Замуж она так больше и не вышла.

– Что я детей своих не могу повидать? – говорил Иван Яковлевич жене. – Они не виноваты, что так жизнь сложилась.

– Будешь опять жизнь свою складываать-перекладывать с Галей ненаглядной? – не могла смириться Татьяна с намерением супруга, не лежала у неё душа отпускать благоверного в места его боевой молодости.

Вова всего-то и запомнил из той поездки: тётя вкусными варениками с вишней кормила. Тогда как брат с сестрой практически не отложились в памяти.

В последние годы Владимир собирался поискать их через Интернет, ведь родная кровь, да всё руки не доходили, а как майдан начал жечь спецназовцев из «Беркута», решил: ни к чему всё это.

Иван Яковлевич всякий раз выходил из себя, когда шли телерепортажи о бесчинствах фашиствующих молодчиков на Украине.

– Да что это за порода кровожадная? – сокрушался. – Никак не могут успокоиться! Отцы-деды жгли-вешали и этим неймётся!

И разглядывал лица этих самых молодчиков, марширующих по Киеву или Львову, вдруг увидит похожего на себя.

А зачем это было ему нужно – и сам не знал.

На фронт с именем отца

Лет двадцать последних не знал я, что такое митинги и демонстрации. В советское время в последний раз отправился на первомайскую демонстрацию ради сыновей, им было тогда лет по восемь-десять: «Папа, давай сходим!». В конце девяностых доводилось участвовать в массовых шествиях. Сейчас не верится, что такое было возможно – со всех предприятий стекались многотысячные колонны, ведомые профсоюзом, к центру города. Госзаказов не было, зарплату не платили по полгода и больше, заводы выживали, как могли. Трудовой народ надеялся, государство в ответ на его акцию одумается, как это не выпускать авиационные двигатели, самолёты, ракеты, спутники, стиральные машины, холодильники, трактора и комбайны. Хороший хозяин должен всё иметь своё, не зависеть от настроения соседа. Шли с заводскими знамёнами, плакатами-требованиями к правительству.

Но это было почти в прошлой жизни. И вот после долгого перерыва решил пойти на «Бессмертный полк». На какие ухищрения только не шли «прорабы перестройки», дабы умалить Великую Победу, оболгать, извратить, переписать историю… Казалось, это удалось… Даже гадкое словечко запустили в народ – победобесие. Дескать, носиться с давно случившимся это ни что иное как одержимость. Однако вдруг возникла гениальная идея «Бессмертного полка», и миллионы граждан, взрослых и детей, по всей стране вышли на улицы с портретами победителей… Помнит народ свою историю, помнит славную Победу…

В тот день с портретами ветеранов стояли на остановках, ехали в автобусах, несли их по улицам, стекающимся к Соборной площади. День разгорелся победно. Ослепительный диск солнца, тугой парус синего неба, белоснежные облачка, гонимые молодым ветром. Тысячи и тысячи праздничных людей…

Первый День Победы, который навсегда запомнился, – 9 Мая 1965 года. Наш сибирский городок Ачинск вот так же заполнило солнце, по-летнему жаркое, заставляющее снимать плащи и пальто… По центральной улице чеканило шаг военное авиационно-техническое училище, шли предприятия, техникумы, школы. Мы, детвора, держали в руках веточки тальника и тополя с нежными листочками (прутики несколько дней стояли на подоконнике в воде), украшенные бумажными цветочками. Они символизировали весну, обновление жизни. Доминировал в городе красный цвет – транспаранты, флаги, пионерские галстуки… А на школьницах – белоснежные фартуки… У всех праздничные, возбуждённые лица. Сверкая на солнце начищенной медью, шагал духовой оркестр, выдувая бравурный марш…

Недавно прочитал мнение мудрого аналитика, историка и политолога Андрея Фурсова, он считает шестидесятые годы самыми лучшими в Советском Союзе. Они были полны громких свершений, умных решений, радостных надежд. Ушли в прошлое сумрачные и лживые хрущёвские пятидесятые, ещё не наступили тормозные семидесятые… Не знаю, как для других, для меня шестидесятые особо солнечные – счастливое детство, устремлённые в светлое будущее школьные годы, хотя и студенческие семидесятые были летящими…

По роду журналистской и писательской деятельности десятки раз беседовал с теми, кто воевал, работал в тылу, обязательно спрашивал про День Победы. Для большинства это одно из самых памятных событий жизни. Сергею Сергеевичу Кекуху (с ним работали в одном секторе в КБ ПО «Полет») в 1945-м исполнилось семнадцать, о Победе узнал на телеграфном столбе. Ремонтировал порыв на линии, проверяя связь, подсоединил наушники и услышал радостную весть. Фронтовик Борис Анатольевич Силин 9 мая 1945-го лежал с ранением в Берлине в госпитале, и вдруг рано утром бешеная стрельба, сразу догадался: не бой – салют Победы. Ветеран трудового фронта шагал утром по Омску на завод, город был взбудоражен только что прозвучавшей по радио давно ожидаемой вестью – Победа! А одна женщина стояла и горько плакала – у неё погиб сын, накануне получила похоронку. Врезалась в память подростку эта картина – всеобщее ликование и неизбывное горе…

Трудно сказать, на сколько километров растянулась колонна «Бессмертного полка», двигался в ней порядка трёх часов. В советские времена носили на демонстрациях портреты небожителей – членов Политбюро ЦК КПСС, коммунистических вождей, а здесь множество портретов отцов, матерей, дедушек, бабушек, близких родственников. На одних фото изображены совсем молодые люди в солдатских гимнастёрках, пилотках, на других – пожилые ветераны в парадных костюмах с многочисленными рядами наград. Разные люди, разные судьбы, а вместе – «Бессмертный полк». Он шагал по солнечному городу мимо Успенского собора, Законодательного собрания, академического театра драмы… Любинский проспект, стекающий под гору к мосту через Омку, заполнила на всём протяжении людская река… Калейдоскоп красок – плащи, куртки, косынки, шляпки, кепи.

А над ними портреты, портреты, портреты, будто цветы на высоких стеблях, растущие из рук, сердец… Навряд ли среди идущих были пережившие военное лихолетье. Уже за семьдесят тем, кто родился сразу после войны. Шагали по яркому маю дети, внуки, правнуки тех, кто был запечатлён на фото, тех, кому было назначено судьбой остановить врага, вознамерившегося подмять под себя непокорный русский народ, уничтожить большую его часть, прибрать к загребущим рукам богатую русскую землю.

Я прошёл с колонной по Любинскому проспекту, мосту через Омку, река, полностью освободившись ото льда, весенне сверкала на солнце. Маршрут «Бессмертного полка» заканчивался на Ленинградской площади. Я свернул на улицу Масленникова и у здания, которое старожилы помнят, как кафе «Ленинградское», встретил Виктора, давнего знакомого. Он курил, встав в тенёк от слепящего солнца. В правой руке держал сигарету, в левой – портрет. Не над головой, а поставив древко на тротуар. На чёрно-белом фото был изображён мужчина лет сорока пяти, в пиджаке, тонком свитере под горло. Сухое лицо, высокий лоб, небольшие залысины. Умные глаза смотрели прямо в объектив.

– Это отец фотографировался на Доску почёта, – пояснил Виктор. – Ругаю себя, позавчера всё перерыл, так и не нашёл его фото с орденами. Надо было раньше подсуетиться, я до последнего дотянул, почему-то считал – в альбоме. Один портрет всего и есть с орденами, фотокор заводской газеты снял отца 9 Мая 1965 года. Помнишь, я тебе рассказывал.

Я помнил.

История выглядела следующим образом. Поздней осенью 1942-го пришла похоронка к бабушке Виктора. Через два месяца к вдове заехал однополчанин погибшего мужа. Он жил в соседнем районе, после госпиталя дали отпуск, по пути завернул в деревню друга. Дома застал сына погибшего товарища. Сына тогда звали Павел. Я не оговорился – именно «тогда звали». Павел, пока не было матери, заставил рассказать фронтовика о гибели отца. Не сумел воин соврать. Планировал нарисовать картину боя покрасочнее, погероичнее: фашисты наступали, их батарея отчаянно вела огонь по танкам… Но язык не повернулся соврать парню, у которого кипели в глазах слёзы. Поведал (с условием, что Павел не станет мать расстраивать), как отец пошёл к лошадям, которые возили пушки, вдруг свист снаряда, взрыв… Получилось страшно обыденно. Хоронить было некого. И месяца не воевал солдат на передовой…

Однополчанин отца в тот же день уехал. Павел залез на сеновал, выплакался, спрятав лицо в рукав фуфайки. И принял решение: взять имя отца и во что бы то ни стало уйти воевать за него. Проявив завидную настойчивость, сменил имя Павел на имя Фёдор, на фронт был призван Фёдором Фёдоровичем.

Попросился в разведку. Воевал храбро и удачливо. Верующим не был, но свято следовал словам Евангелия: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя». За чужие спины не прятался, не бросал товарищей, не один раз рискуя погибнуть, выносил под огнём раненных из вражеского тыла. Доводилось брать огонь на себя, прикрывая отход группы. Десятки раз ходил в тыл врага, за языками. Солдатские ордена Славы по блату не давали. У Фёдора их было два. Судьба хранила, в плен не попал, тяжёлых ранений миновал.

Демобилизовавшись через год после Победы, в июле 1946-го, поступил на завод учеником слесаря в механосборочный цех. Человеком Фёдор был лёгким, жизнерадостным. При случае не отказывался составить товарищам по цеху компанию, когда в день получки заворачивали мужчины в магазин. Ничего не стоило выпить стакан водки и твёрдыми ногами пойти домой. Не был безоговорочным передовиком в цехе, однако и среди нерадивых не числился. Работал на совесть, хотя начальство недолюбливало за независимый нрав, за то, что за словом никогда в карман не лез, правду-матку резал в глаза, невзирая на должности. Боевым прошлым не козырял, вообще не поддерживал разговоры на эту тему, отделываясь односложным – «малеха, ага, пришлось повоевать, ничего интересного».

В 1965 году руководители Советского Союза постановили отметить День Победы масштабно. До этого Великая Победа официально не числилась всенародным праздником. Хрущёв с упокоившимся Сталиным воевал отчаянно и храбро, сам в войну ничем хорошим себя не проявил, как раз наоборот. Так что красоваться было нечем. Только после его смещения со всех постов было решено сделать 9 Мая красным днём календаря, праздновать Победу парадами, митингами и демонстрациями по всем городам и весям великой страны.

Накануне двадцатилетия Победы парторг цеха, в котором работал Фёдор Фёдорович, наказал фронтовикам, их было немало в рабочем коллективе, обязательно 9 Мая надеть ордена, медали, цеху надо выглядеть на демонстрации не хуже других. Фёдору Фёдоровичу мимоходом бросил:

– Давай тоже приходи, ты ведь служил в войну, значит, фронтовик. Если есть какие медали, надень, ну а нет – и так сойдёт.

Фёдор Фёдорович надел. Подумал-подумал и надел. И те фронтовики, кто в курилках то и дело брали Берлин, Кенигсберг и другие вражеские города, присмирели, увидев грудь разведчика. Два ордена Красной Звезды, два ордена Славы. А также с пяток боевых медалей, юбилейных тогда ещё не было.

Не Илья Муромец из себя был Фёдор Фёдорович. И рост средний, и в плечах не косая сажень. Однако с боевыми наградами на груди смотрелся богатырём и героем.

Ремейк

Вспоминая Клайва Степлза Льюиса

На телефонном аппарате высветился незнакомый номер, трубка представилась Леонидом Григорьевичем Тимофеевым. Звонивший просил написать предисловие к его книге воспоминаний о родной деревне. Скажу честно, отношусь к подобной работе без энтузиазма. Условия жанра требуют писать комплементарно. Конечно, хорошее всегда можно найти. В связи с этим нельзя забывать слова Клайва Степлза Льюиса: «Я не раз замечал, что особенно часто и много хвалят самые смиренные, здоровые и умные люди, а ущербные и глупые хвалят редко и мало. Хороший критик найдёт, что похвалить в несовершенной книге; плохой вычёркивает из литературы одну книгу за другой. Здоровый и доброжелательный человек найдёт, за что похвалить самую скромную еду, даже если он привык к очень изысканной; больной или сноб найдет недостатки в любом угощении… Можно сказать, что хвала – словесное выражение душевного здоровья». По Льюису: симптоматично, если человек нацелен, прежде всего, на поиск негатива, и безмерно счастлив от своих «находок». Все мы не без греха, пристрастны, порой осаживаешь себя, рецензируя тот или иной текст: зачем выпячивать плохое, поищи вначале хорошее. В случае с предисловием к незнакомой книге незнакомого автора, отрадно, если есть за что искренне похвалить его, но разве не исключена возможность обнаружить в тексте такое, что ты в принципе не разделяешь. И последнее перетянет положительное. Придётся взад пятки идти, лучше сразу отказаться.

Леонид Григорьевич застал меня в отличном настроении, с первых телефонных фраз между нами пробежала искра симпатии. Чем ещё взял меня Тимофеев, ему было восемьдесят шесть лет. Неугомонные деды с некоторых пор стали вызывать особое уважение и любопытство. Леонид Григорьевич был кандидатом сельскохозяйственных наук, из родной деревни навсегда уехал в 1949-м, но связь с ней не терял, давно вынашивал мысль написать воспоминания о малой родине, наконец, осуществил мечту.

В первом нашем телефонном разговоре Тимофеев признался, что тягу к слову имеет с юных лет, школьником в войну принялся вести дневник, записывать в тетрадь интересные события. Фиксировал сельскую хронику до той поры, пока не пришёл милиционер и не изъял записи. Бдительным соседям пристрастие пионера к слову показалось подозрительным («чё это он писать о нас вздумал»), поэтому было доложено куда следует.

Ещё одно качество Леонида Григорьевича вызвало у меня чувство восхищения – мой новый знакомый, несмотря на более чем почтенный возраст, был на «ты» с компьютером и интернетом, тут же пообещал выслать мемуары.

Не скажу, что читал их запоем. Тимофеев не отличался мастерством композиции, изысканным стилем изложения материала, тем не менее книга была написана честным свидетелем событий, искренним человеком, много повидавшим на своём веку. И памятливым. Кроме всего прочего написана без выпячивания себя любимого, чем зачастую страдает подобная литература.

С удовольствием написал я предисловие, переслал автору, а вскоре Тимофеев пригласил в гости, дабы отметить окончание работы рюмкой чая. Сошлись мы вдвоём за этим самым чаем, в тот раз он коньяком назывался. Хорошо поговорили о родном селе Леонида Григорьевиче, о том, что осталось за рамками книги, я, в частности, расспрашивал его о войне. Дело в том, что запал мне в душу один эпизод из мемуаров. Был он написан наряду с другими, а во мне засел чем-то мистически тревожащим. Снова и снова возникал вопрос: неужели всё произошло по той причине, что девчонки поступились чистотой? Из благих побуждений – дабы вернулись женихи с войны живыми – сделали уступку греху, и наступила расплата. Не будь греха – не было бы возмездия? Или не следует ничего додумывать, всего-навсего тотальное совпадение. Шла война – беспощадная, безжалостная, коверкающая судьбы, тасующая народы. Что там какой-то частный случай, каких-то несколько человек, если война не пощадила десятки и сотни миллионов.

Прекрасно зная, что занозой засевшее будет мучить неугомонную голову, решил я попробовать разрешить частную проблему следующим образом: по-своему подать эпизод, вычитанный у Тимофеева, сделать из него рассказ, дабы в новой интерпретации поискать ответ. Наполнить схему события плотью – людьми, картинами, деталями, эмоциями, – тем самым попытаться приблизиться к истине. С помощью этакого ремейка пропустить историю через себя и показать её своему читателю. Пусть тоже подумает.

Вы воюйте, мы вас подождём

Мама Алексея умерла за месяц до начала войны. Отца забрали на фронт в сентябре. Под первую мобилизацию он не попал. 22 июня призвали четырнадцать возрастов, начиная с 1905 года рождения по 1918-й. Отец родился в 1899-м, его накрыло второй волной: 10 августа сорок первого были призваны 1890–1904 годы и 1922–1923-й. Проводили отца и остались с сестрой в доме одни. Алексею двенадцать лет, сестре Надежде – пятнадцать. Такие вот хозяева. Имелись у них в селе две родные тёти, да у тех свои дети, полон рот своих забот, мужей забрали на фронт, не до племянников. Поэтому Алексей и Надежда были предоставлены сами себе.

Сестра продолжала учиться в школе, Алексей первый военный год отходил в шестой класс, а летом сорок второго его призвали на трудовой фронт – в машинотракторную станцию (МТС). Дали в руки молоток, напильник, другие слесарные инструменты – учись. Руки у него росли из нужного места, быстро освоил премудрости профессии. Что немаловажно в их несытной жизни – деньги в МТС платили, обедами кормили. Плюс к тому вели они с сестрой нехитрое хозяйство. Скотину, кроме кошки Мурки, не держали, а вот огород не пустовал. Картошку сажали, мелочёвку всякую – лук, морковку и остальное… Не голодали, чтоб уж совсем…

Война войной, а жизнь брала своё. Надеждины подружки часто собирались у них в доме. Удобно – никто не гонит, делай, что хочешь, твори, что на ум взбредёт. Раздолье. А где девчонки, там и парни крутятся. Это закон жизни. Было у сестры три задушевные подруги. Больше всех Алексею нравилась Люся Соколова – высокая, широкой кости, круглое скуластое лицо. Шебутная, весёлая. Когда бы ни пришла, не могла не задеть Алексея, вводя парнишку в смущение. Поймает за плечи (руки сильные, цепкие – сходу не вырвешься), уставится в глаза:

– Лёшка, да что ж это творится на белом свете, – воскликнет деланно гневно, – разве честно, такие длинные ресницы парню! У меня недоростки, аж плакать хочется, а у него!

Или:

– Вы посмотрите-посмотрите! Глаза-то – смерть девкам, до того синие! Лии Марьевой надо сказать – пусть посмотрит!

Алексей вырывался, бурчал:

– Люська, отстань уже!

Но Люську разве остановишь, как начнёт донимать:

– Лёшка, ты с девчонками хоть целуешься? Танька Дулова така принцесса растёт! Ты приглядись. Если чё – я для тебя свахой расстараюсь.

Алексей вспыхивал, убегал. Люся громко смеялась. С Дуловой попала в точку – волновала последняя сердчишко Алексея… В МТС можно было идти через проулок и по берегу озера, но он делал крюк, чтобы пройти мимо дома Дуловых в надежде столкнуться лишний раз с Таней.

Ещё одна подружка сестры – Нюра Родыгина. Она заплетала тёмные волосы в косы. Любила пофорсить. Закрепит косы короной на голове, в другой раз «корзинкой» на затылке пристроит, а то сделает одну косу в кулак толщиной, бросит её на грудь. Частенько Нюра приходила на вечёрку с гостинцем, приносила Алексею пирожок или шанежку. Голосом Бог наделил сочным, грудным – красиво пела протяжные песни. Люся Соколова играла на балалайке и под бодрое треньканье пела частушки, любила позабористее да покудрявее, но без матерщины, которая не приветствовалась в селе. Люся и сама лихо складывала частушки. Нюра тоже могла, отбивая каблуками, выйти на круг с частушками, но предпочитала песни, знала много народных, русских и украинских. Дружила она с Тимой Бобровым. Улыбчивым парнем и страстным лошадником. Его дед Тарас, припадающий при ходьбе на одну ногу, был колхозным конюхом, Тимка постоянно пропадал у него на конюшне. Никто так ловко из парней не скакал на лошади. В седле, без седла. Ещё Тима отличался способностью – мог поставить на колени любого коня. Погладит лошадь по шее, что-то ей скажет, щекой о морду потрётся, потом в один момент возьмёт за уши и дёрнет. Казалось, вовсе не сильно, коню не должно быть больно, но он покорно упадёт передними ногами перед Тимой на колени.

На колхозный покос в луга обычно выезжало всё село. В пекло, когда солнце приклеивалось к самой жаркой точке небосклона, детвору отпускали к озеру. Было оно в двух километрах от покосных лугов. Мальчишки прыгали на коней, а накупавшись, приставали к Тиме, просили показать трюк. Всякий раз удивлялись – большой, сильный конь падал на колени от короткого движения руками. Тайну Тима не раскрывал, кто бы ни пытался повторить его трюк – не получалось. Другая лошадь мордой так мотанёт, только держись, а то и куснёт экспериментатора за плечо…

Третьей задушевной подругой сестры была Катя Арефьева. Скорая на ногу, с пулемётной речью, всегда в курсе всех событий села – у кого родины, крестины, похороны… Казалось, она ухитрялась быть одновременно в разных уголках Андреевки. Маленькая, но когда приходила, наполняла собой весь дом. Дружила с Ваней Пархоменко, большим и молчаливым парнем. Люся смеялась:

– Катька, какое счастье – Ванька твой не болтун, если бы вы вдвоём тарахтели…

– Что уж поговорить нельзя, – обижалась Катька.

И демонстративно замолкала. Была она с любой ерунды обидчивой и тут же отходчивой. Через пару минут вспоминала какую-нибудь новость, и снова частила языком…

Сестра дружила с Мишей Васильевым. Он быстрее других парней плавал, крутил «солнце» на турнике и что особенно восхищало Алексея – ходил на руках. В школе запросто (если не было учителей поблизости) из одного конца длинного коридора проходил на руках в другой и возвращался обратно. Алексей сколько ни пытался, шага не получалось сделать кверху ногами.

– Задница у тебя тяжёлая, – смеялся Миша, когда Алексей пробовал в его присутствии пройтись по комнате.

Отец у Миши был первым охотником в Андреевке. Погиб в сорок втором. Миша тоже метко стрелял водоплавающую дичь. Однажды подарил сестре на день рождения трёх гусей. Да и без причины в охотничий сезон разнообразил их скудный рацион – частенько подбрасывал уток. Зимой мог зайца принести.

Алексей любил вечёрки подруг и друзей сестры. С играми, песнями, танцами. Любил до поры, пока не возненавидел всю компанию.

Парни были двадцать пятого, двадцать шестого годов рождения. В сорок втором их перевели на ускоренное обучение в школе, начали готовить к мобилизации. Последнему романтику к тому времени стало понятно – победа над Германией не скоро прогремит праздничным салютом, сегодняшним мальчишкам завтра нужно будет идти в бой.

В тот вечер девчонки собрались одни, парней где-то не было. Алексей растапливал печку. Выгреб золу, нащипал с сухого полена, стоящего за печью, пучок лучины, надрал с поленьев бересты, положил её на колосники, сверху разложил лучину, собрался закладывать поленья, когда долетел до слуха разговор. Люся Соколова делилась услышанным от Марфы Деревянко. Бегала к ней погадать на картах, та и поведала о парнях-женихах-призывниках…

Марфа, баба лет сорока пяти, жила одна. Стоял на краю села открытый всем ветрам крохотный саманный домик. Когда-то временным жильём построил его пришлый мужик, собирался в нём перезимовать, а дальше капитальный дом ставить, да с первым весенним теплом снялся и уехал с семьёй и незамысловатым скарбом. В домике поселилась Марфа. Бездетная вдова, муж лет десять назад ушёл на заработки и сгинул. Служила Марфа в сельсовете техническим специалистом – уборщица, истопник, летом в палисаднике траву подёргает. Что уж там говорить – это не в колхозе с утра до ночи горбатиться. Марфа жаловалась, что больная «наскрозь», тяжёлое работать не может. Гадала бабам на картах, бражка у неё всегда водилась. Люсе Марфа открыла по секрету верный способ дождаться жениха с фронта: надо ему отдаться, и он вернётся живым. Мол, сама так сделала. Её жених только было собрался сватов засылать, а его забрили на Первую германскую. Умные люди научили Марфу, как действовать, в результате жених без царапины отвоевал. Только и всего – лёгкой контузией отделался.

Об этом рассказывала Люся подружкам. Алексей, притаившись у печки, слушал. Замер с поленом в руке, которое собирался в печку закладывать…

Не понравился ему этот разговор. Ни с какого боку не понравился. Жило село по твёрдым заповедям – девушка честь до свадьбы хранит. Надолго, а то и на всю жизнь, прилипала к женщине дурная слава, если проползал по селу гаденький слушок – не девушкой вышла замуж. Пусть даже потом не давала ни единого повода для пересудов, а всё одно бабы, да и не они одни, помнили этот факт. Алексей оказался невольным свидетелем разговора, когда мама за несколько дней до смерти наказывала сестре:

– Береги честь, Надя. Будь чиста перед Богом, и Он тебе поможет. И люди не станут полоскать твоё имя по селу. Вы остаётесь одни, на отца надежда плохая. Мужчина есть мужчина. Алёша ещё маленький, поэтому не наделай глупостей.

Сестра заверяла маму, что ни в коем случае…

Никто из девчонок не стал возмущаться словам Люси, не сказал: «Как так можно?» В том числе и Надежда. Конечно, Алексей, прежде всего, беспокоился за будущее сестры. К нему частенько в последнее время, нехорошо хихикая, приставал Беспалый – Васька Артюхов, моторист МТС. Его как увечного, не было двух пальцев на левой руке, на фронт не взяли.

– Надо бы к вам зайти как-нибудь, – говорил с ехидной улыбочкой. – Сеструха твоя, гляжу, из ранних – мужиков уже принимает, постоянно у вас парни трутся! Как же – девка в соку!

– Дурак ты, – злился Алексей, сжимая в руке молоток. Готов был броситься на Ваську – Как дам по пустой башке!

– Да ладно чё ты! – наткнувшись на бешеные огоньки в глазах Алексея, примирительно говорил Беспалый. – Пошутить нельзя.

Проходил день-другой и снова «шутил».

В тот раз Алексей проснулся в темноте. С вечера было жарко на полатях, не укрылся, печь к середине ночи остыла, стало зябко, он начал натягивать лоскутное одеяло и услышал шёпот. Девчонки, случалось, ночевали у них, но парни… Призрачный свет лился из окна, сестра опять поленилась ставни закрыть.

– Ты теперь обязательно вернёшься, – воркующе шептала Люся.

– А куда я денусь, – басовито соглашался Аркаша.

Аркаша Киселёв был на редкость белобрысый, будто перекисью водорода его покрасили. Блондин последней стадии, а волосы густые-густые. Играл на гармошке. Да с переборами. Склонит голову к клавиатуре, длинный чуб упадёт на глаза. Мотнёт Аркаша головой, чуб вернётся на своё место, через пару минут снова соскользнёт к носу… «Сметана моя», – называла Аркашу Люся.

Их жаркий шёпот услышал Алексей в ночи и едва сдержался, чтобы не спрыгнуть с полатей и не погнать гостей. В нём всё клокотало от бешенства. Дней через десять Алексей застанет сестру с Мишкой. В тот день повариха МТС заболела, обеда не было, он отправился домой перекусить. В сенцах оббил снег с валенок, хлопнул тяжёлой входной дверью и услышал вскрик сестры:

– Ой! Кто-то пришёл!

Алексей заглянул в комнату. Сестра с пунцовыми щеками, испуганными глазами, лежала на кровати, натянув одеяло под самый подбородок. Взлохмаченный Мишка натягивал брюки.

– Срамники! – закричал Алексей и выскочил на улицу.

Кипели слёзы. На душе было противно. Стыд и злоба переполняли его. До последнего надеялся – сестра умнее Люськи. Мишка тоже хорош. Сам на войну, а она… Вдруг убьют, кому будет нужна? Ещё и забеременеет.

Что удивительно – никто из девчонок не забеременел. Ни Катька, ни Нюра, ни Люся, ни сестра… Может быть, та же Марфа-просветительница научила…

Вечером Алексей будет кричать на сестру, требовать прекратить сборища. Он работает, а ему не отдохнуть, не выспаться. Сестра в ответ начнёт громко возмущаться: она уже взрослая, а он ещё малолетка, чтобы нравоучения ей читать! Алексей вывернул её слова, язвительно бросил, что «малолетка» работает с утра до вечера, а некоторые за его счёт могут учиться. На что сестра швырнула Алексею в лицо юбку, которую купила недавно на деньги брата. Алексей запнул юбку под лавку и убежал.

Вернулся поздно, к тому времени в доме собралась вся компания. Аркаша терзал гармошку. Ваня с Катькой сидели в укромном уголке, был такой за печкой. Спугнул парочку, когда направился с охапкой поленьев к топке.

Алексей бросил дрова и снова взялся за дверную ручку.

– Ты куда? – спросила сестра.

– За дровами, – сказал, как отмахнулся.

– Ты ведь принёс.

– Ставни закрою, вечно нараспашку, тебе ведь некогда!

Он вышел на крыльцо, постоял секунду-другую, а потом вернулся в сенцы, взял замок с полки и запер дом. Первой мыслью было зашвырнуть ключ в огород, в сугроб, что горбом вырос по-над забором, потом сунул в карман. Что дальше? Можно пойти к дружку Сеньке Сиротину, вместе работали в МТС. Тот жил с бабкой, мать уехала в Тюмень в госпиталь к Санькиному отцу. Но подумал и пошёл в амбар. Лёг на топчан, на котором любил спать летом. Холода не чувствовал, грела злость на сестру, её подруг, парней…

Откроет невольников Витюха Бревнов. Тот на Калининском фронте заболел туберкулёзом, долго лечился, но всё равно комиссовали. Был он холостяком, работал на мельнице, ну и не обходил одиноких землячек. Шёл, посвистывая, по пустынной улице от одной из них, вдруг услышал глухой стук. Стучали изнутри в окно. Подошёл, а за стеклом полно узников, просящих освободить из плена. Витюха не против, да дом на замке.

– Найди этого обормота! – кричали заключённые в дверь, на которой висел замок.

Алексей хотел убежать, выскочил из амбара, но Витюха ловко подставил ножку, схватил, за руку, больно вывернул:

– Гони ключ!

Парни накостыляли Алексею за самоуправство. Особенно Ваня отличился, дал такого леща (а там рука была, как лопата), что у Алексея перед глазами мошкара зароилась и в голове загудело. Он забрался на полати, давился слезами, придумывая, как отомстить обидчикам. Вдруг кто-то положил горячую ладонь на голову и начал гладить.

– Лёшенька, – певуче заговорила Люся в самое ухо, – ты даже сам не знаешь, какой ты хороший. Но и нас пойми, женихи на войну, а мы кому тут нужны? У меня брат погиб, от отца больше месяца нет писем. У Нюры отец в госпитале без ног, у Катьки отца убили фашисты, пусть наши парни вернутся.

Миша, парень сестры, погибнет первым… Сильный, ловкий он попадёт в разведку. Четыре раза сходит за линию фронта, а на пятый группа, возвращаясь с языком, наткнётся на немцев. Двое останутся прикрывать отход, остальным удастся оторваться от преследователей, они пройдут нейтральную полосу, здесь-то пуля достанет Мишу, клюнет точнёхонько в висок.

Навсегда останется в памяти Алексея пасмурное августовское утро, по дороге в МТС увидит мать Миши… Кто-то ещё в самом начале войны завёл в селе правило – похоронки разносить вечером. Придумано с прицелом: за ночь выплачет вдова или мать первые, самые горькие слёзы, омоет ими душу, хотя бы немного свыкнется с потерей, чтобы утром снова впрячься в ломовую колхозную работу, притупляя ею боль невосполнимой утраты. Мишина мать с потерянным лицом стояла у калитки. Будто раздумывала, в какую сторону идти. Алексей понял – Мишу убили, в их семье на фронте больше никого не было. Вечером сестра обхватит Алексея, вернувшегося из МТС, и, обливаясь слезами, будет повторять:

– Погиб мой Миша, погиб.

Он будет стоять с опущенными руками, не зная, что надо говорить в таких случаях, как успокаивать.

Потом настанет черёд молчуна Вани Пархоменко. Накануне прибежит шумная Катька с письмом от жениха:

– Ваня получил орден!

Люся поступала тактичней, не бегала с письмами своего Аркаши к Надежде. Катька таких тонкостей не понимала. Если её распирала радость – не могла не поделиться. Получив письмо, бежала к Надежде, потом содержание весточки с фронта узнавало всё село. На этот раз вышло так, что Катька бурно радовалась ордену жениха, вовлекая в ураган своих эмоций подруг, а Ванина мать уже оплакивала сына. Похоронки несли, само собой, матерям, а не невестам. Почтальонка, зная Катьку, не стала раньше времени говорить той. Катька к матери Вани с письмами не бегала, та недолюбливала невесту сына и не привечала её. Не нравилась ей – «невестка» трезвонила по всей Андреевке, что Ваня её настоящий муж, всякие там свадьбы – это дело десятое, после войны сыграют. В последние дни перед отправкой афронт Катька вела себя на людях с Ваней, как жена, и провожала его на фронт женой, а не невестой. Это крайне не нравилось Ваниной матери. Катька на холодность потенциальной свекрови с вызовом бросала:

– А наплевать! Мне с ней не жить!

Убивалась она по своему Ване по-настоящему: с душераздирающим криком, бурными слезами. Еле отговорили, собиралась ехать искать могилу Вани.

Лошадник Тима Бобров, жених Нюры Родыгиной, попал в кавалерию. Уходя на фронт, мечтал об этом, и мечта осуществилась. Шашкой не владел, был артиллеристом, но при конях, а погиб в Польше. Спеть бравую песню «Едут, едут по Берлину наши казаки» не удалось Тиме. Один Аркаша из всей компании дошёл до фашистского логова и встретил Победу так, как мечтали все солдаты – у стен Рейхстага.

После Победы

Дальше в этой истории началось загадочное, сходу необъяснимое. Жизнь у всех девчонок не заладилась. Всех до единой. Трудно не согласиться с мыслью: у кого она так уж заладилась и задалась, война распроклятая всё поставила с ног на голову. Так-то оно так, а всё же…

Катя Арефьева, та самая, с пулемётной речью, которой всегда в девичестве было много, после войны вышла замуж за Ваську Беспалого. Всю жизнь Васька припоминал ей, что не сохранила до свадьбы девственность, бил, гонял. Сам гулял напропалую, благо вдовушек в округе только успевай в гости заходить.

Неутомимо гулящим оказался и муж Надежды, сестры Алексея. Тоже фронтовик, танкист. Надежда страшно переживала, мучилась. Алексей что только не делал для семьи сестры, помог с переселением в областной город, нашёл хорошую работу. Сам он быстро поднялся по служебной лестнице. Окончил сельхозинститут, поработал в селе, потом начал преподавать в институте.

Муж Надежды – Павел – уважал свояка, но многие годы был неисправим. Алексей уговаривал его, ругал. Тот, как нашкодивший подросток, клялся-божился, что больше не будет, но все клятвы тут же забывались… Пришёл однажды Алексей к сестре, та сидит на кухне мрачнее тучи. Что случилось? Да всё то же. Снова Павел завёл себе. Алексей давай зятя отчитывать, тот хуже малого дитятушки.

– Да скучно как-то, – принялся оправдываться, – делать-то нечего…

Здоровенный дядька лепетал про скуку, из-за которой промышлял по женщинам.

Алексея осенило, как скуку зятя развеять. В институт его надо на вечернее отделение засунуть, загрузить по самое не могу контрольными, экзаменами, чтобы головы поднять было некогда. Павел пожал плечами на предложение о высшем образовании, но Алексей ковал железо, пока не остыло, потребовал необходимые документы. Надежда полезла в семейные архивы. Павел тут же накатал под диктовку Алексея заявление, на следующий день Алексей пошёл к ректору своего института и сделал зятя студентом.

Не зря говорят: вечерникам надо при жизни ставить памятник. Пусть Павел не на станке работал, преподавал труды в школе, да всё одно – отработай день, а потом на занятия, а ещё курсовые, зачёты, сессии. Павлу было тридцать пять лет, но надел это ярмо. И успокоился по женской части, во всяком случае – проколов замечено не было. Окончил институт, даже кандидатскую диссертацию Алексей помог ему сделать. Да только в пятьдесят лет смертельно заболел Павел и умер. Похоронив мужа, Надежда двадцать пять лет, до самой смерти, оставалась вдовой.

Певунья Нюра Родыгина, у которой были в молодости роскошные волосы, четыре раза выходила замуж. Хоронила детей, хоронила мужей, переезжала с места на место. Даже на Сахалин заносило. Алексей, пока сестра Надежда была жива, был в курсе её жизненных перипетий, а потом потерялась Нюра из виду. Однажды в родительский день встретил на кладбище. Это был предпоследний год, когда он не боялся садиться за руль. До семидесяти семи лет смело водил машину. Ездил не только на дачу, как в последние десять лет. На Радоницу проснулся рано утром, посмотрел в окно – небо чистое, солнышко, и засобирался в Андреевку. Ехать не ближний свет – двести километров, да был уверен в себе и машине. Родных в селе, кого бы хотел видеть, не осталось, сразу направился в дальний край села, где в сени берёз стояли кресты и памятники. Проходя мимо одного, столкнулся с Нюрой. Не окликнула бы – не узнал.

– Лёша, ты? – услышал за спиной.

Спрашивала аккуратная старушка, опирающаяся на палочку.

– Нюра я – Родыгина, – представилась.

В живых из четырёх подруг осталась одна.

Алексей с Нюрой присели на лавочку подле могилы.

– Прошла жизнь, – вздохнёт Нюра, – а хорошего вспомнить нечего.

– Как же нечего, – возразит Алексей. – Я твои пирожки в войну никогда не забуду.

– Это мама. Вот под этим крестом лежит. Сунет мне: «Снеси сиротинке. Без мамки худо мальцу! Ой, как худо! Горько сироте на белом свете». Тебе даст, а Надежде почему-то нет. Я, конечно, и ей брала тихонечко.

На обратной дороге Алексей остановит в чистом поле машину, выйдет подышать запахами весны, оттаивающей пашни. И прийдёт в голову мысль: в войну, будь она проклята, впустили они с сестрой липкую черноту под свою крышу. Всех до единого она прилипчиво коснулась, всех, кто был связан с их домом.

Он-то не скажет вслед за Нюрой Родыгиной «хорошего вспомнить нечего», было и немало хорошего в его жизни, только и того за глаза хватило, о чём вспоминать не хотелось. Ему светила научная стезя после института, во-первых, парень, дипломированных парней после войны вообще раз два и обчёлся было, во-вторых, окончил едва не на одни пятёрки. Дали направление в Новосибирск.

Жена каталась по полу:

– Не поеду в Новосибирск, только в деревню.

Это была несусветная дурость, каприз. И вообще, главная ошибка его жизни – женитьба после института. Женился, не зная ни её толком, ни её родителей. Училась в соседней группе. Смазливенькая. Забеременела, ну и куда деваться, пошли в загс. Оказалась истеричной, паталогически лживой, ленивой, и сексуально озабоченной. Однажды бросила ему в лицо:

– Что за женщина, которую любит один мужчина? Настоящая непременно должна иметь любовника, а лучше двух!

Если бы только теоретически следовала этому принципу. Каких только гадостей не было в их двадцатилетней совместной жизни. Врала (было как воды напиться), исчезала… Это терзало мужское самолюбие, изматывало, ревность змеёй вползала в мозги, вытесняя всё остальное. Только и был спокоен, когда у жены начиналось регулярное женское недомогание. Сколько раз хотел уйти из дома, да одна за другой родились две дочери. Жалко было девчонок. Двадцать лет промаялся, а как исполнилось младшей восемнадцать – разошлись.

Женился второй раз. Кандидатскую диссертацию защитил, тридцати ещё не исполнилось, а докторскую смог дописать, лишь женившись во второй раз. В тот не самый лучший день в его жизни получил телеграмму из Ленинграда с информацией о дате защиты докторской диссертации. Предварительную защиту прошёл на ура. Однако радость от долгожданной телеграммы была омрачена повесткой в суд. Первая жена решила отсудить у него квартиру. В результате случился у Алексея обширный инфаркт… Год приходил в себя. С квартирой у благоверной ничего не получилось, только и у него с диссертацией тоже. Началась перестройка, стране стало не до науки.

А сокурсник, который вместо него поехал в Новосибирск, стал академиком.

Совсем нехорошо сложилась жизнь у весёлой, жизнерадостной, шебутной Люси Соколовой, которая подначивала в мальчишках Алёшу, смущала разговорами о девчонках. Её белобрысый гармонист Аркаша окончил войну живым и здоровым. Офицером. По мобилизации попал на курсы младших лейтенантов-артиллеристов. Воевал умело, метко поражал цели из «сорокапяток». Победу застал в Берлине в чине капитана с орденами и медалями на груди. И задержался в Германии в группе советских войск. Жизнь решил связать с армией. Люсе писал письма, обещал приехать в отпуск, да не получалось. Сорок пятый год заканчивается – его нет…

Люся ждать Аркашу, ждала, а всё же дома усидеть не могла… Не та натура. Душа просила песен, танцев, праздничной суеты в клубе и на вечёрках… Сама-то ещё ярче стала… Крупная, крепкая, подвижная. Тут-то к ней Илья Привалов и прилабунился. Котом мартовским закрутился вокруг девушки. Тоже фронтовик. С декабря сорок первого воевал, начинал под Москвой в одной из тех самых сибирских дивизий, которые отогнали немцев от столицы. Чуб вороной, глаз озорной, щеголеватый, напористый. Взял он Люсю в оборот. Куда она, туда и он. Девушек в селе полным-полно, на любой вкус, это парней дефицит. Да уж очень ему хотелось неприступную Люсю склонить к себе. Добился-таки своего. Не устояла девушка. И ушло Аркаше в Берлин письмо от андреевского доброжелателя: твоя Люся вышла замуж за Илью Привалова. Как Аркаша воспринял данную весть – неизвестно. Ни строчки не написал никому на известие об измене невесты. Люся родила Петьку, крепкого бутуза.

Алексей осенью сорок пятого снова пошёл в школу, надо было доучиваться. Люся работала в магазине, поэтому частенько сталкивались. Она по-прежнему любила подзуживать Алексея:

– Жениться-то не думаешь? Дулова Танька, чувствую, сохнет по тебе. Или пока по вдовушкам ударяешь?

Алексей больше не смущался от таких шуток, не краснел, как в подростковом детстве, сам мог ответить двусмысленностью:

– Куда торопиться. Ищу как ты! Большую да горячую!

– Школу окончи, большую ему подавай! – смеялась, сверкая белыми зубами Люся.

Трагедия случилась в сорок седьмом. Привалов работал в детском доме. В сорок третьем приехал в село детский дом из Ленинграда – дети, вывезенные из блокадного города, воспитатели. Перед этим пришла команда в сельсовет и колхоз: принять, разместить. А где взять помещение на такое количество. Однако начальство не растерялось, решило – будем строить. Время стояло летнее. Строительный материал, можно сказать, валялся под ногами. Всё село было мобилизовано на работы. Месили глину с соломой, делали саманные блоки, сушили их на жарком сибирском солнышке, и возводили стены из этих кирпичей. За три недели подняли здание детдома их под крышу, накрыли, отделали изнутри. Ленинградцы приехали и заселились в новенький дом с просторными спальными комнатами, кухней, столовой. Учебный процесс в андреевской школе тоже построили по законам сибирского гостеприимства: местные ученики ходили на занятия во вторую смену, ленинградцам отдали первую. После войны часть детей, у кого нашлись родственники, уехали, круглые сироты, родители которых погибли в войну, остались доучиваться.

Илья Привалов устроился в интернат воспитателем. Дружок, Лёвка Стадник, тоже фронтовик, пригласил, он был директором. Погорели приятели на гнусном деле – принуждали девочек-детдомовцев к сожительству. Одна забеременела, за ней другая. Село загудело в гневе, когда эта грязь раскрылось. Суд проходил в клубе. Были и сочувствующие подсудимым, но большинство стояло на позиции: «Расстрела за такое непотребство мало! Сирот не пожалели, сволочи!»

Получили преступники по десять лет строгого режима.

Осталась Люся одна с ребёнком. И снова нужно было запастись терпением. Когда-то ждала Аркашу с войны, теперь – зека-мужа из колонии. Советовали ей уехать из Андреевки. Всезнающие бабы нашёптывали: останешься, будут все, кому не лень, тыкать в тебя пальцем, а мальчишке каково? Чуть подрастёт, начнут дразнить за отца. Люся не послушалась, раз такая доля – надо ждать. Сидел Илья в Красноярском крае, писал часто. Вдруг замолк. Одно, другое, третье письмо отправила Люся, в ответ молчание. Отец у Ильи был авторитетным человеком в Андреевке – председатель сельсовета.

То письмо почтальон принёс ему в сельсовет, отдал в руки. Странный треугольник, карандашом химическим подписанный. Почерк такой, что не разбери-поймёшь – сплошные каракули. С трудом продрался председатель через писанину. И ударила в сердце страшная весть, подписанная коротким «урка». Безграмотным языком, путая «а» и «о», не имея понятия о знаках препинания, «урка» сообщал: «Твой сын проигран в карты». И поведал за что. К зекам просочилась информация, которую Илья тщательно скрывал. Надо понимать, на этом его и завербовали в стукачи. Начальство лагеря поставило условие: мы будем держать в тайне твою статью, а ты нам будешь докладывать, что творится в бараке. Однако информация просочилась к зекам, и расправа последовала незамедлительно. «Урка» бесстрастно сообщал, что Илье отрубили голову.

Отец, с трудом разобрав каракули, сделался как пьяный. В сельсовете по причине позднего времени никого не было. Он закрыл здание и пошёл домой, решая – говорить жене или нет. Делиться с односельчанами не собирался ни в коем разе. Во-первых, письмо могло быть злой шуткой. Надо всё выяснить. Во-вторых, в любом случае говорить нельзя. Однако скоро все узнали. Отец Ильи в разбитых чувствах опрометчиво забыл письмо на рабочем столе. Рано утром пришла в сельсовет Марфа Деревянко, она по-прежнему мыла полы в здании, где размещалась сельская власть, растопила печь, начала вытирать со стола пыль и обнаружила странное письмо. Падкая на сплетни Марфа не могла не засунуть нос в бумагу на столе начальника, поднапрягла всё своё трёхклассное образование и одолела безграмотные каракули. Первое, что бросилось в глаза, когда взяла листок – «урка», после чего забыла про тряпку, что держала в руке, погрузилась в чтение. Ахнула на словах «отрубили голову» и принялась со страшной скоростью заканчивать уборку. Новость рвалась из неё с неимоверной силой.

Отец Ильи написал начальнику колонии, в которой отбывал сын срок. Смерть Ильи подтвердили, а вскоре отца сняли с должности. Районному начальству было поставлено на вид: почему ранее это не было сделано. Советские работники должны отличаться кристальной чистотой, а тут сынок насильник. Уехал отец Ильи с женой в другую деревню. Там случилась с ним, пенсионером, ещё одна трагедия. Председатель колхоза попросил поработать принципиального человека на уборочной контролёром. Поставил на узкое место – весовую. Откуда частенько уходило колхозное зерно на сторону: прикомандированные водители воровали, да и сельчане были не прочь поживиться. Обязанности контролёр выполнял ревностно, это не всем нравилось. Говорили ему не один раз со злобой: тебе что – колхозного зерна жалко, не твоё ведь? Рачительному человеку было жалко. В результате оказался он однажды под задними колёсами здоровенного военного «Урала», который съезжал с весовой. По официальной версии попал под колёса по собственной халатности, однако умирая, сказал жене: «Подтолкнули меня. Да Бог им судья».

И это не всё. Люся, хотя родители мужа звали с собой, не поехала с ними из Андреевки. Отношения со свёкром и свекровью были у неё самые тёплые, с замужества жила с ними. А тут отказалась, вернулась к матери, хотя там жил брат с семьёй. Работала в магазине, воспитывала Петьку-сорванца.

И вдруг в селе появился Аркаша. Да-да-да. Тот самый гармонист, фронтовик. Был он уже майором и приехал в отпуск к матери. Увидел в магазине Люсю, и вспыхнула прежняя любовь. Алексей был тогда ещё студентом, на летние каникулы прибыл в родное село и узнал про Аркашу. Сестра Надежда первым делом поведала о счастье, что свалилось на подругу. Вскоре Алексей и сам убедился в этом, столкнувшись с Люсей. Та вся лучилась радостью, стоя за прилавком магазина:

– Что ж ты, Алёша, не женишься-то? – начала в своём репертуаре.

– Ехал, думал к тебе присвататься, дак Аркашка перебил все планы.

– Где ж ты раньше-то был?

– С этой учёбой разве за такими красавицами угонишься!

– Если бы я знала, что по мне сохнешь, бросила бы этот распроклятый магазин, поехала и забрала тебя из института со всеми потрохами.

– Чё уж теперь! Буду бобылём!

– Ой-ой-ой! Бобыль один выискался. Будто не знаю, что прошлым летом к Надьке Солодовой похаживал.

– Язык у тебя, Люся, без костей.

– Да уж какой есть.

Поболтали, от Люси, как когда-то давно исходил солнечный оптимизм. Её в селе любили за открытость, лёгкий нрав, готовность помочь. «Всё-таки повезло Люське, – говорила сестра Надежда. – Аркаша молодец, не посмотрел, что с ребёнком, простил». Аркаша служил в Эстонии. Отгуляв месяц, он потребовал, чтобы Люся перебиралась с ребёнком к его матери, а через год обещал забрать всех. Слал им посылки, деньги. Заботился. Как и обещал, следующим летом приехал. Сказал, что пока может забрать одну мать, за Люсей и её Петькой приедет позже, их часть переводят, надо устроиться на новом месте, а уж потом. Все отнеслись к этому без подозрений, дело военное, подневольное.

Аркаша хорошо продвигался по службе, на этот раз на его погонах сверкали подполковничьи звёзды. И не только офицерский талант рос. От простенькой гармошки Аркаша перешёл к баяну. Жалко, носил короткий чуб (в армии не положено длиннее), этот не обрушивался белым крылом на глаза во время увлечённого музицирования, эффектно подчёркивая артистизм баяниста. Вёл себя Аркаша по-свойски, нос не задирал, общался с сельчанами накоротке. Хотя до таких званий никто в селе не дослуживался.

Перед отъездом закатил гулянку. Как бы и свадьбу, и прощание. Свадьбу не совсем официальную – ещё не расписывались. «По месту службы оформим всё законным образом», – говорил на расспросы любопытствующих. Но надо же, дескать, с земляками отметить, потом, скорее всего, некогда будет. Начали гулять вечером в субботу. Аркаша не поскупился на закуску и водку. Пели песни, плясали. Аркаша то и дело брал в руки баян. Нюра Родыгина пела. Во время последней их с Алексеем встречи на кладбище на Радоницу Нюра расскажет, как однажды, лет за десять до того, вдруг позвонил ей Аркаша.

– Как-то умудрился телефон мой раздобыть. Наверное, с кем-то из наших общался. Звонит и просит, дескать, Нюра спой «Чёрные брови, карие очи». Захотел услышать наши песни. И ведь спела ему одну, да потом другую-третью. Растрогал меня этот звонок. Как из юности пришёл. Голос, слава Богу, у меня и сейчас есть. Я ведь в хоре ветеранов пела лет двадцать. Не утерпела, спросила: чё ж ты с Люсей-то не по-людски поступил? Что-то нечленораздельное промычал в ответ и свернул разговор. Больше не звонил ни разу.

Начали в тот раз гулять в субботу у Аркаши, продолжили в воскресенье. Народу собралось… Село только что откосилось, сено стояло в стогах. Зерновые убирать рано. Наступил короткий период, когда можно перевести дух и погулять. Алексей не был на той свадьбе, на тех проводинах земляка на дальнюю сторонку, сестра Надежда в подробностях рассказала:

– Люська солнцем светилась, такой не видела её никогда больше. Летала по двору, столы на свежем воздухе под навесом поставили, она то в погреб нырнёт, то в дом упорхнёт, чего-нибудь притащит на стол.

Закончилась гулянка более чем странно. Вдруг Аркаша поднялся и прочитал отповедь. Обозвал Люсю предательницей. Не сберегла любовь, скурвилась, он в войну только ею и жил на передовой, только о ней и думал, а она не смогла дотерпеть, отдалась первому попавшемуся ублюдку рода человеческого, натуральному уроду. Так и говорил – жёстко, хлёстко. Будто загодя подготовил речь, каждое слово выпестовал, каждое, прежде чем сказать, заблаговременно опробовал на языке, заранее подобрал, чтобы ужалить больнее. И понарошную свадьбу, получается, устроил специально, в желании принародно высказать всё, что думает о своей первой любви. Хлестал наотмашь. Дескать, все уши Люся, провожая на фронт, прожужжала ему, что они навечно муж и жена. Всё это оказалось на деле ложью, подлостью и коварством. Ни секунды, заявил Аркаша, стоя во главе стола, не думал он жениться на такой продажной женщине. И вообще – он женат. И жена его – дочь командующего округа. Скоро у них родится ребёнок. А Люся пусть живёт, как знает, в сердце у него к ней кроме ненависти ничегошеньки быть не может.

– Я как стояла, – рассказывала Надежда, – закуску какую-то на стол несла, так и села. Не я одна, поначалу многие не поняли. Думали, может, что-то вроде шутки? До того всё неожиданно. Только что нормально разговаривал, смеялся… Сказать, что пьяный, нет, я рядом, через Люсю, сидела. Выпивал, но не стаканами.

Люся выскочила из-за стола, с нехорошим лицом ринулась за калитку… Кто-то крикнул: держите, не в себе она! Мать бросилась за дочерью. Позже Надежде Люся признается: была на грани самоубийства, хотела повеситься, только и удержало – Петька сиротой останется… Нашли её у тётки в погребе…

Вечером Аркаша, забрав мать, уехал, дабы никогда в Андреевке более не появиться. Люся стала прикладываться к бутылке. Замуж больше не вышла и помаленечку да потихонечку спилась. Умерла рано, пятидесяти не было. Последний раз Алексей столкнулся с ней в семидесятом году в районном селе у автовокзальчика. Оба сделали вид, что не узнали друг друга.

В качестве мини-эпилога

Такая вот история о подругах юности, их женихах. Кто-то скажет: история как история, в жизни чего только не бывает, похлеще случаются драмы и трагедии. Так-то оно так. И всё же, согласитесь, есть над чем подумать. Взять того же Аркашу, что произошло с ним? Неужели так было задето самолюбие, уязвлена гордыня, что образовался на сердце чудовищный монстр, а жажда мести затмила всё? Почему-то думается, навряд ли, жизнь у Аркаши сложилась безоблачно и счастливо. Дай-то Бог, чтобы мои предположения оказались ошибочными. Дай-то Бог… Но неужели хотя бы раз не опалило его душу раскаяние за содеянное? Неужели так и проносил в сердце мстительную злобу до самой смерти?..

Крещается раб Божий…

Монолог ветерана

Мама написана на фронт: «Боря, знай, ты – крещёный». Мама была коммунисткой, работала в серьёзных органах. Крестила меня в три года. Поехала со мной к сестре, моей тёте Зине, в деревню. Подозреваю, напала на меня аллергия. Что-то подобное наблюдал у внука, после того, как он в июне побегал по цветущему лугу. Мы тоже, как рассказывала после войны мама, гуляли с ней по лесу, собирали цветы. На следующий день рано утром она посадила меня на закорки и пошла в соседнюю деревню к своей бабушке Матрёне. Идти километров восемь, а мне вдруг хуже и хуже. Начал пухнуть… Мама перепугалась: умирает сын…

Что её подвигло? Коммунистка, служила в ОГПУ, потом его переименовали в НКВД. Архивариусом работала. Жили мы в Минске. Мама увидела, сын пухнет на глазах. Что делать? Бабушка ли её научила или дедушка… Одним словом, зачерпнула воды из болотины, окропила: «Крещается раб Божий Борис, во имя Отца и Сына и Святаго Духа». Тёти мне говорили, это уже после смерти мамы, мой прадедушка был набожным. От кого-то запало маме в память, что надо делать, если некрещёный умирает…

Но поторопилась хоронить меня. Прибежала к бабушке. Та искупала «умирающего» в каком-то отваре, чем-то напоила…

Мама ничего не сказала о крещении в поле… Осторожничала… Но не побоялась, когда я поправился, тайно докрестить «раба Божьего». То есть, кабы я испустил дух в поле, то пошло в зачёт и неполное крещение, а раз остался в живых – не до конца чин соблюдён. В другой деревне нашла священника, он докрестил…

Провожая на фронт, ничего не сказала, а потом написала: «Ты крещёный».

Два года назад как всегда на День Победы собрали нас ветеранов, после торжественной части пригласили к столу с фронтовыми ста граммами. Попросили меня тост произнести, я сказал:

– Войну я встретил 22 июня в Минске, закончил 9 мая в Берлине.

Жил с мамой в центре Минска. Её вечно дома не было, заведовала архивом в управлении шоссейных дорог при НКВД, пропадала на работе постоянно.

Двадцать первого июня вечером, мне тогда было пятнадцать лет, мама вручила билет на спектакль в Доме Красной Армии. МХАТ гастролировал, пьеса Горького «На дне». Корифеи играли – Москвин, Глебов. Вон когда я их первый раз увидел. Дневной спектакль, в двенадцать начало. Занавес раздвинулся… Сижу завороженно, смотрю. Страшно любил читать книги, а театр для меня – сказка. На сцене разворачивается целая жизнь… Люди радуются, тоскуют, страдают, делятся сокровенным… Восторженным рос. Минут пятнадцать пьесы прошло, я весь там на сцене, ловлю каждое слово… Вдруг выходит на сцену военный – китель, портупея, начищенные сапоги – и громко бросает в зал:

– Только что выступал Молотов, объявлена война.

Что тут началось! Женщины в рёв. Мужчины начали вскакивать с мест.

Я страшно удивился. Ну почему слёзы? Ну, напал немец и что? Мы, мальчишки, считали: нас, детей, спасая, непременно в танки посадят. В танках за толстой бронёй, нам никакие пули и бомбы не страшны. Пели:

Если завтра война, если враг нападет,

Если темная сила нагрянет,

Как один человек, весь советский народ

За свободную Родину встанет.

В целом мире нигде нету силы такой,

Чтобы нашу страну сокрушила, –

С нами Сталин родной, и железной рукой

Нас к победе ведёт Ворошилов!

Чего же реветь-то, спрашивается? Рядом со мной сидели молодая женщина и мужчина. Она обхватила его, заголосила, как по мёртвому:

– Мишенька, Мишенька!

Артисты со сцены сдуло. Народ повалил из театра. А это центр города. Милиционеров полным-полно. Загоняли прохожих в подворотни, подвалы, бомбоубежища…

И куда милиционеры подевались, когда кончилась бомбёжка? Ни одного на дух близко не было.

Я сидел в подвале, оборудованном радиоточкой. Висела так называемая тарелка – чёрный круг. Не помню, что она вещала, но с первыми разрывами смолкло радио. И началось – глухие удары один за другим наверху, земля ходуном… Бомбоубежище было с мощными стенами… Я, дурачок, сижу, а в заднице свербит: как бы на улицу… Хоть одним глазком посмотреть. Страшно интересно… Дёрнулся к выходу, мужчина строго:

– Куда?

– Посмотреть, – говорю.

Он рявкнул:

– Сиди! Смотрельщик выискался! Жить надоело!

Через полтора часа вышли, всё горит. Лошади убитые валяются… Центр в руинах. Одна из бомб попала в магазин головных уборов, по улице шляпы, кепки разбросаны. И никто не обращает внимания, мимо бегут. У меня мысль: почему не берут, ведь всё новенькое? Мне в то время любая дикая мысль могла прийти в голову. В парке валялись мёртвые морские львы. Гастролировал цирк шапито с аттракционом морских львов. Мне нравилось, как на носу мячи держали… До слёз жалко было на мёртвых львов смотреть…

Двадцать восьмого июня Минск заняли немцы. Накануне мама отвела меня к бабушке. Сказала:

– Я уезжаю, сынок.

Но не сказала, что в партизаны.

Жил у бабушки рядом с товарной станцией. Переулок на нет сходил, и в тупичке дом. Деревянный, как и все вокруг. Бабушка рассказывала, в гражданскую войну к ним заскочили красноармейцы-кавалеристы. От лошадей жар, лихие рубаки заметались… Где, спрашивают, дорога на Варшаву? Им надо скакать мировую революцию вершить, и вдруг тупик на пути в краснознамённое будущее. В прошлом году я в Минск ездил и пытался разыскать место, где бабушкин дом стоял. Пройдусь, думаю, тянет ведь к детству. Не получилось: загорожено – не пройти. Депо для метро построили…

Немцы в скором времени как вошли, организовали обучение подростков на вагоноремонтном заводе. И себе польза, и нас, пацанов, занять и поддержать. Человек тридцать набрали. Дали бумагу – удостоверение работающих. Тисочки ручные я делал. Слесарную подготовку, надо заметить, у немцев прошёл отличную. После работы практически из переулка своего не выходил, дулся с друзьями в преферанс. Нас четверо пацанов. Двоих разыскал после демобилизации. Вадька Хохлов охранял пленных немцев. Как-то быстро пристрастился к водке и спился. Сеня Мороз электромонтёром работал. В конце пятидесятых залез на столб на кошках, упал и разбился. Сеня 9 мая 1945-го сидел на столбе, радиолинию ремонтировал, и там на верхотуре узнал о Победе. «Чуть не свалился от радости!» – рассказывал. Свалился в другой раз…

В тупичке у нас жил дед Илья. Какой, собственно, дед. Это я сейчас дед, которому до задницы лет – восемьдесят, а ему тогда пятьдесят от силы. Работал на хлебозаводе. И каждый вечер приносил булку хлеба нам. Сказочное богатство. Целая булка! Мог продавать, нет, он чужим мальчишкам отдавал. До последней крошки. И научил нас в преферанс играть. Сразу пресёк инициативу на кон хлеб ставить. Без денег дулись вечера напролёт, выигрыш чисто условный, так сказать – гипотетический, называли копейки, но их не было.

Ох, потом мне преферанс как пригодился после войны. В Германии, в советской оккупационной зоне. Не в дурачка нашим офицерам-победителям хотелось играть. Узнали, что я мастак по префу, начали требовать: учи. Я за три-то года немецкой оккупации и слесарем стал отличным, и преферансистом отменным. В учениках, не по слесарному делу, по картёжному, ходили и капитаны, и майоры… Дед Илья сам из Гомеля. В Минске у родственников жил. В сорок ьретьем в ноябре пошёл в Гомель пешком и не вернулся, потом узнали – погиб. Два года нас хлебом подкармливал. Надо оккупацию пережить, чтобы узнать, что за ценность хлеб. Рисковал, вынося с завода. И всё ради нас…

Минск в сорок четвёртом освободили и начали призывать молодёжь в армию. Кого раньше, кого позже – тщательно проверяли, чем занимался на оккупированной территории. В декабре меня призвали, а с 1 января сорок пятого я в действующей армии.

Мать тяжело ранило в партизанах, она сразу после освобождения Белоруссии вернулась в Минск, провожала на фронт, но тогда не сказала, что я крещёный.

Попал я в пехоту родимую. Сколько по статистике пехотинец дней живёт целым – не помню. У меня чуть дольше получилось. Восемнадцатого апреля, тепло уже, хорошо. Весной не то, что запахло, она вовсю… И война подкатила к самому Берлину. Бой на подступах. Немцы на нашем участке выкатили зенитную артиллерию на прямую наводку. И долбят, снаряды не жалеют. Семь раз полк поднимался в атаку. Ряд немецких окопов, за ними зенитки, которые по танкам лупят, ну и нам достаётся. Между нами и немцами ровное поле. На наше счастье – с перепадом. Идёт гладенько в сторону наших позиций, потом раз – обрывчик. Только за ним и можно укрыться на лысой местности. От обрывчика в наш тыл поле идёт, в речушку упирается. Выскочим по команде в атаку, танки впереди, мы под их прикрытием. До половины поля доходим и назад. Не дают немцы развить успех, захлёбывается атака, откатываемся назад. Танки начинают пятиться, нас давить. Немцы по пехоте стреляют, танки на нас прут. Что от немцев, что от своих погибать одинаково не хочется. Не специально, конечно, танки давили, они, боясь бочину или задницу подставить зениткам, задним ходом отступали в укрытие… А на затылке и у танка глаз нет. И тут не зевай, раздавят в суматохе… Попадали ребята под гусеницы. И не один-два…

Командиры гонят пехоту. Наверное, фланги ушли. Лежим под обрычиком, поступает команда: вперёд! Но с условием: если захлебнётся атака, танки отходят, пехота остаётся лежать. Чё, дескать, её туда-сюда гонять. Может, так меньше потерь будет. И снова атака захлебнулась, танки восвояси попятились, мы остались без прикрытия. Снаряды летают, пули свистят… По полю воронки. Я в одну упал, жду команды на новую атаку. Но раньше атаки в край воронки снаряд угодил. Осколком мне пилотку снесло, кожу распороло, кровь потекла ручьём. Не успел я сообразить, что к чему, в воронку скатывается старшина медслужбы. Совсем не потому, что я ранен. Не ко мне шла, меня и не видела, от пуль прыгнула в воронку. Ползла к раненому бойцу, который чуть поодаль от меня лежал. Увидела мою распоротую головушку, перевязала. А уже командуют: «Вперёд!» Я за карабин и в атаку. Надо гадов давить. Сколько можно? Три четверти роты потеряли на Зееловских высотах. Берлин рядом, пора кончать с фашистским логовом. Рвусь туда, но старшина медслужбы не даёт водрузить знамя над рейхстагом. Меня за ногу схватила и тащит в другую от линии фронта сторону…

Кстати сказать, как перешли германскую границу, две, даже три поголовные страсти напали на солдат. Если попадётся аптека на пути – хана. Расстреливали до последнего пузырька. Витрины, банки, склянки, стеклянные шкафы крошили пулями, ни одна посудина не оставалась в живых. К зеркалам в домах такое же ненавистное отношение. Увидел – разбей. И массовый психоз: распороть подушки, перины – пустить пух на волю. Что к чему? Летал пух, как снег, во всех населённых пунктах.

На Одере – мы как раз стояли в обороне – поступила команда: каждому подразделению сделать Знамя Победы. Каждая рота, чуть ли не каждый взвод должны быть готовы к водружению. Чтоб, значит, захватив рейхстаг, не оказалось так, что оповестить на весь мир победный момент нечем, так как нет знамени под рукой. Команду дали, но материал на полотнище бери, где хочешь. У интендантов нет. Прояви, солдат, инициативу. Кашу из топора ты умеешь варить, знамя и подавно должен организовать. Мы остановились на наперниках от перин. Перекромсали их к тому времени не пересчитать, попадались и красные. Нашли целую, не распоротую красную перину. Одно плохо – с внутренней стороны ткань утыкана пухом, пером. Ничего, решили, постираем… Тёрли-тёрли, мылили-мылили, всё равно после просушки только одна сторона получилась в самый раз – горит кумачом, вторая никуда не годится – почти белая. Командиры из штабов не просто так: отдали приказ и забыли в военной круговерти. Проверка строгая: где знамя, что на рейхстаг будете водружать, отмечать нашу победу? А у нас получился разноцветный стяг. Как его предъявлять комиссии? Вышли из положения таким образом. Прибили красно-белое полотнище, из перины сделанное, к древку, после чего скрутили красной стороной наружу. Не придерёшься. Если бы первыми ворвались в логово фашизма, знамя читалось бы над куполом рейхстага двузначно. С одной стороны смотришь – рейхстаг уже победили, с другой – он никак сдаться не может, выбросил белое знамя.

Знамени у меня в воронке не было, но, перебинтованный старшиной, поспешил к Берлину. Старшина за ногу тащит:

– Куда ты?

И показывает, что в противоположенную сторону надо поворачивать. В тылу моё место. Я вырвался из её рук… Молодой, геройствовать надо… Она видит, солдатик неадекватно понимает ситуацию, и, как старший по званию, отдаёт команду:

– Рядовой, видишь, слева от нас у соседней воронки раненый, приказываю доставить в мёртвую от обстрела зону.

И повторила для полной ясности:

– Это приказ!

Приказ есть приказ. Не зря присягу давал. Лежит у края воронки раненый, пятка обрублена осколком подчистую. Потащил на плащ-палатке. Неудобно, плащ-палатка из-под него уходит, нога окровавленная болтается, пальцы болтаются, почему-то старшина не перебинтовала. Вокруг пули свистят, болванки зениток, что по танкам бьют, летают. Я тороплюсь быстрей-быстрей доставить раненого, в голове одно – надо в атаку идти. Будто без меня не справятся. Наконец дополз до обрывчика, сдал раненого. А жара, апрельское солнышко вовсю припекает, пить захотелось, я к речушке подошёл, лёг на бережок к самой воде, губами к ней приложился и… Очнулся – ни речушки, ни поля боя, колёса тележные скрипят, на двуколке лежу.

Оказывается, потерял сознание и ткнулся головой в речушку. Вовремя мой нырок заметили, не успел нахлебаться, а так бы геройски погиб, пуская пузыри. Утонул в стакане воды. Там речушка воробью по колено.

На двуколке тяжелораненых везут, рядом с ней идут, кому полегче. Но тоже не пуля чиркнула. У одного грудь перебинтована, другой морщится при каждом шаге. Я дёрнулся встать. Меня санитар силой:

– Лежи!

– Какой лежать? – говорю. – Пойду нормально. Пусть более достойный по ранению едет. И пошёл.

Считал, у меня царапина, а не ранение.

А самое первое, что пришло в голову, как очнулся, никогда этого не забуду: где котелок? У нас с напарником котелок на двоих был, крышка и котелок. Привозили горячее, чуть не кипит. Ложку носил за обмотками. Была возможность надеть сапоги, но я даже не пытался. Обмотки вещь замечательная, прелесть. По колено мог ходить в воде, а нога сухая. На память о войне привёз пару домой. Года через два жена возьми и выброси. Ох, уж покричал на неё. Так было жалко… И вот в двуколке запаниковал: как жить дальше без котелка?

В полевой госпиталь приехали, сеновал рядом, перевязку мне сделали, я на сеновал и сутки отсыпался. Сплю и сплю, сплю и сплю. Никогда больше в жизни так не спал. Сено духовитое, воздух вкусный… Никто тебя не тревожит…

Дня два прошло, стали меня на работу привлекать. Хирургам помогать. Они операции делают, я при них. Первым делом досталось ногу с ботинком держать при ампутации. Солдат под хлороформом. Думаю, как же это хирург будет работать? Ампутация выше колена. Хирург – было ему лет под сорок – невысокий крепкий дядька, кожу подрезал и лихо завернул чулком, чтобы эту кожу использовать на культю. Затем одним круговым движением до кости прорезал мышцы. Я стою и думаю, как бы дурно не стало, не плюхнуться в обморок от таких манипуляций над нашим братом. Чего только не насмотрелся в боях, а тут не по себе… Хирург кость по-деловому, как ветку на дереве, перепилил… В момент, когда сделал последнее движение ножовкой и нога отделилась, получилась своеобразная консоль – я держу, вся масса ноги на мне, а внизу под ней таз. Нога падает, откуда у меня силы взялись, с огромным усилием удержал. Ну и уронил бы, казалось, но в голове стойкое убеждение – ни в коем случае нельзя допустить падения. Будто боялся сделать ноге больно. Удержал в нескольких сантиметрах от таза, не допустил удара.

Хирурги работали в две смены. Один спит, другой режет. Постоянно в режиме: сон – работа, сон – работа. Раненых полно. За этот день на всю жизнь насмотрелся на нашего изувеченного брата. На следующее утро отказался: не хочу хирургу помогать. Пошли мне навстречу. Дали работу лёгкую для психики. Попал в команду носилки таскать. Машины подходят с передовой и подходят. Перегружаем раненых на носилки и в барак на перевязку. Натаскался за день, падаю, коленки дрожат, руки отваливаются. Нет, думаю – лучше ноги при ампутации в операционной держать. Но меня направили в подсобное хозяйство медсанбата – подпаском. Коровы, лошади, свиньи… Вокруг этого стада, как собака бегал, хотя и собака имелась. Рейхстаг уже берут, я с коровами воюю… Обидно. Я ведь думал, вот повезло, на Берлин идём, логово фашистское брать буду… А тут коров со свиньями пасу… Кому рассказывать буду – засмеют героя…

Рана моя не тяжёлая, наверное, осколок только и всего кость царапнул. Но кровища хлестала ручьём до колен. Никогда бы не подумал, из-за рассечения кожи головы столько крови. В госпитале, в первую перевязку мне заменили гимнастёрку и брюки – всё в крови. Хорошо помню: когда, перебинтованный в воронке старшиной, тащил раненого, тоже кровь со лба текла. А когда ткнулся в ручей, для окружающих был кадр: солдат весь в крови и головой в воду. Но я добился, чтобы не ехать в телеге. Хотя рисковал. Ведь самое тяжёлое ранение – в голову, чуть ниже рангом – в живот. Действительно, могло бы незнамо что получиться. К примеру – заражение. Это сразу в мозг, и похоронку домой. Контузия, конечно, лёгкая была, но всё равно была.

Так и не спросил маму: зачем писала на фронт, что я крещёный? Она разговор никогда не заводила. Как-то рассказывала, её старший брат воевал на Первой мировой. Австрийская пуля попала в медную иконку, что носил на груди под сердцем.

Тридцатого апреля или первого мая, ещё бои шли, забавный случай произошёл. Медсанбат наш в Берлине стоял. Красный крест на видном месте. Вдруг пацанва немецкая прибегает, тянут за собой. Дескать, пойдёмте, лопочут взволнованно. Мы с санитаром пошли. А там самоубийца за великую немецкую идею. Сидит бабулька над тазом, вены себе вскрыла, и ждёт, когда кровь стечёт. Порешила: всё одно всем капут, лучше от себя смерть принять, чем от русского Ивана. Капли крови громко стукаются о таз… Но густая старческая кровь, не хочет самоубийства. Санитар перевязал её…

А второго мая обрушилась тишина. После войны я пошёл на авиазавод, в плазовом отделении у меня был товарищ Женя Ветров, его отец, Иван Савельевич, деревенский мужик, в Первую мировую и Гражданскую в сумме лет шесть воевал, в сорок первом его опять забрали, и до Победы в окопах. Старший лейтенант, связист. Рассказывал, после войны мечтал: «Выкопать бы в лесу подальше от людей землянку и жить одному. Поел, полежал, вышел на полянку, посидел в тишине. Ветерок в ветках гуляет, птички радуются, солнечные пятна на траве». Так устал он от войны. Я-то что – пацан, и всего каких-то четыре месяца на фронте, не успел утомиться от грохота, и вдруг резанула по ушам тишина. Ни канонады, ни разрывов, ни стрельбы… До звона в ушах. Конец войне…

Двинул я к рейхстагу… В наших войсках тягловых лошадей сколько хочешь было. Что только на них не возили… Лошади почему-то сплошь маленького роста, а возничие, как правило, солдаты в годах, даже старики. Ушлые ребята, в одном месте банк разбомбили, денег валялось, чуть ли не по колено в них ходили, возничие деньги собирали и в мешок, а мешок под задницу. Якобы для удобства, мягче сидеть. С умом мужички, не мы, пацаны. Собственно, солдату-пехотинцу куда купюры в таком количестве девать? С собой таскать не будешь? Потом эти деньги снова стали ходить… Можно было и машину легковую купить. Второго мая возничие поголовно спали. Иду к рейхстагу, улицы Берлина увешаны белыми флагами, куда ни посмотри, из окон торчат… А внизу то тут, то там повозки армейские, а при них спящие кучера. Лошадёнки стоя дремлют, кучера спят, сидя на своих облучках. Напряжение спало… Я на сеновале в госпитале отсыпался в первые дни, а они при лошадя…

От госпиталя до логова Гитлера было недалеко, но шёл я осторожно. Против таких, как я, ротозеев-экскурсантов, в войска спустили приказ: не отлучаться из части. Нашему брату вожжи отпусти, он дел наделает. Представь, все ринулись бы к рейхстагу… В госпитале проще, не та дисциплина, можно улизнуть. Что я и сделал. Страшно любопытно, как же – находиться в Берлине и не побывать в рейхстаге. Подхожу к заветному месту, а там… Колонны, стены вдоль и поперёк исписаны. Хорошо наши поработали… Я хоть и с коровами в момент штурма рейхстага воевал, ни секунды не сомневался в необходимости поставить личную визу о победе. Кусок штукатурки поднял – белая, наподобие мела, но не такая сухая – и написал: «Б. Сурин». Через много лет открываю журнал «Огонёк». И вижу: приведено фото сорок пятого года, в кадре часть стены рейхстага, и среди других фамилий моя…

Кстати, была в «Огоньке» статья о взятии рейхстага о том, как расписывались русские солдаты на стенах, но ни слова, да и в других изданиях никогда не встречал, что советский солдат в резиденции Гитлера ставил ещё одну убедительную «подпись». Я оказался в центре фашизма второго мая во второй половине дня, отобедал и улизнул из госпиталя, к этому времени внутри рейхстага от дерьма ступить было некуда, так постарался воин-победитель. За все мучения, за всех погибших ставил на идею Гитлера, на его захватнические планы убедительную «точку». Я тоже нашёл место для своей лепты…

Девятого мая был я в команде выздоравливающих, часовым на воротах стоял. Медсанбат располагался в двухэтажной школе. Забором огорожена, ворота. Я при них. Утро выдалось солнечное, яркое, деревья в сочной зелени, небо синевы весенней, воздух – не надышишься. День разгорается. У меня душа поёт от такой благости. Пацан, конечно. И вдруг часов в восемь как начали кругом стрелять. Что у кого было. Я автомат вскидываю, сразу догадался – победа! И весь диск, все семьдесят один патрон в небо выпустил. Пехота из своих орудий – автоматов и винтовки палили, зенитчики, те из зениток лупили, артиллеристы на радостях жахали из пушек, задирали стволы и вверх Никакой команды не было, кто-то узнал о победе и начал салютовать, остальные подхватили. Как и я, поняли, в связи с чем ураганная стрельба. Осколки они в космос не улетали, сыпались на землю. Хватало было раненых салютом победы. К нам в медсанбат не один десяток привезли. Как сейчас помню старшего сержанта-пехотинца, крутлявого мужичка из Горьковской области, всё сокрушался, осторожно трогая повязку:

– Рейхстаг брал и хоть бы хны, а тут пол-уха отсекло.

С час стрельба стояла.

А вечером было страшно непривычно видеть дома, наш госпиталь со светящимися окнами. С сорок первого года такого не наблюдал. Отвык. В Берлине электричества, конечно, не было, горели лампы…

Интересно: с одной стороны не могли дождаться окончания войны, а с другой – массовый настрой в войсках: почему нас остановили? Даёшь Португалию! Политработники объясняли, что нельзя, вот подтянуться тылы, тогда другое дело. Почти как те красные разгорячённые революцией конники, о которых рассказывала бабушка, и которые ворвались к ним в тупик показывай дорогу на Варшаву. Рвались делать революцию в Европе. Вот и мы в Берлине: даёшь Португалию!

Война окончилась, Германию поделили на зоны между русскими, американцами, англичанами и французами. Наш медсанбат направили в местность, где американцы стояли. Они отходят, а мы занимаем территорию. Немцы вдоль дороги, по которой мы двигались, чуть не на каждом дереве красные флажки привязали к деревьям – яблоням. Было и приятно и непонятно. С чего это вдруг? Может, радовались, что американцы уходят? И кто это сделал? Немецких коммунистов встречал раз-два и обчёлся. Может, подмазывались к нам: мы рады вам, что не трогайте нас. Маленькие флажки. И кажется – все одинаковые. На протяжении километров пятнадцати вдоль всей дороги. Это в Тюрингии. Между Карлмарксштадтом и Плауном – городок Хемниц. Наш медсанбат занял бывшую школу. Школы, что в Союзе, что в Европе, – самое удобное помещение для госпиталя. В Берлине в школе наш медсанбат располагался и здесь. Только что здание поменьше.

Школу до этого американцы её занимали. Заходим в неё, мать честная… В каждой классной комнате стены порнокартинками разрисованы… Снаряд летит, на нём девка голая, расшеперившись… Или пулемётчица за пулемётом – задницу отклячила… Можно сказать, все рода войск голыми бабами представлены. В капитанской фуражке стоит негритянка на мостике, кроме фуражки, ничего… Другая летит на самолёте, груди, как две пушки, торчат, чуть не до пропеллера. Мы давай слюни пускать… Не дилетант рисовал, краской разноцветной. Во всех комнатах постарался… Раскрыли мы рты, политрук влетает, выгнал… Человек десять оставил – смывать, соскребать. Я в их число не попал…

Американцы недели две стояли и успели повеселиться. Не только на стенах. Через девять месяцев на этой территории у каждой второй немки негритёнок народился. Мы в Хемнице стояли. Как таковой границы первое время не было, американцы к своим подружкам приезжали. На мотоциклах, машинах, в основном негры. Но эту лафу быстро обрубили, проездной режим ужесточился.

Из Хемница нас ещё ближе к чехословацкой границе в город Грайц отправили, в бывший немецкий госпиталь. Это рядом с Карловыми Варами. Курортные места. Горы, предгорья. Много деревянных частных вилл. До войны немцы туда приезжали отдыхать. В Грайце стояли чуть больше года.

Я после победы баранку крутил. Тогда клич бросили: комсомольцы за баранку! Водителями, как и возницами, чаще пожилые солдаты служили. Их сразу после победы демобилизовали. Машины встали. Автотехники море, а некому продовольствие подвезти. Быстро начали подыскивать замену. Я немного разбирался. Но не сказал, что дальтоник, да никто и не спрашивал. Два года вообще без прав ездил.

Не будь дальтоником, точно на войне погиб. Я ведь поступал в спецшколу авиационную. В сороковом году в Минске организовали типа кадетского корпуса, спецшкола с авиационным уклоном. Синяя форма, с голубеньким кантом брюки. Мальчишки честь военным отдавали, как курсанты. Для пацана – сверх мечтания такая форма. Тогда бредили авиацией. Учили в спецшколе с восьмого по десятый класс. Я сначала прошёл по зрению. Свободно различаю красный, жёлтый, зелёный, но сочетания сливаются… Книги для выявления дальтоников в первой комиссии не было. Потом появилась, нас несколько человек отсеяли. Сколько пролил слёз… В планерную школу всё равно влез, поучился летать на планере. Сядешь в него, тебе командуют: ручку на себя не брать, вправо, влево не поворачивать! Это чтобы вверх не улететь, в сторону не зарыться. Планер, как из рогатки, выстреливают. Резиновые жгуты натягивали, они в метре от земли, кому на двадцать пять шагов натягивали, кому на двадцать. Лети, только не дёргай рычагом… На этом всё моё лётчество закончилось. Спецшколу после первой бомбёжки эвакуировали из Минска. Лётчики нужны были фронту… Пятерых знал из этой школы, все погибли.

С сорок пятого по сорок девятый водил машину в госпитале. Только в сорок седьмом в апреле сдал на права. Приехала к нам комиссия, проверять, кто как за рулём сидит. Я, дурак, показал класс. Других отправили учиться, они балду гоняли больше месяца, а мне сразу права выдали – работай. По демобилизации вернулся в Омск и попытался обменять права на союзные, но окулист сразу пригвоздил – дальтоник. Четыре года назад поехал с сыном за грибами по Пушкинскому тракту. Я, как миновали город, сына в сторону, сам сел за руль тряхнуть стариной. Завернули в Пушкино в магазин, а там гаишник. Остановил:

– Документы на машину и права.

Посмотрел. Корочки коленкоровые, на фотографии я в форме сержанта.

– Вы что мне подсовываете? – возмутился.

Шестьдесят один год правам. В конечном счёте – похохотал и выгнал меня из-за руля.

Мамино письмо на фронт, что я крещён, храню. Не потерял в войну, не утратил в многочисленные переезды с квартиры на квартиру. Мама умерла в пятьдесят втором. Сказалась контузия, два ранения, она в партизанах до освобождения Белоруссии воевала. На прощанье перед смертью как маленькому сказала:

– Живи, сынок, праведно, праведность до седьмого поколения будущим потомкам помогает.

В последние годы мне дают на День Победы бесплатный билет на самолёт. Летаю в Минск. Хожу к маме на могилку, свечку ставлю, сижу подолгу, разговариваю.

А креститься так и не научился…

Сто лет – одним днём

– Пролетели сто лет одним днём, – начал разговор Фёдор Степанович Дмитриев.

Сказал весело, без вздохов сожаления. Дескать, пролетели и пролетели, и, слава Богу. Небольшого роста, сухой, жилистый, подвижный. Тёмные густые волосы зачёсаны назад. Нет проблем со слухом, единственно на что пожаловался – ноги подводят. Оголил правую руку, была перебинтована в пониже локтя. Отправился в магазин (его обязанность, у жены с ногами ещё хуже), на выходе из подъезда запнулся, упал. Содрал кожу на руке, ушиб бедро.

Для меня почти фантастика: Федор Степанович на десять месяцев младше моего отца (Николая Леонтьевича Прокопьева), тот без малого двадцать лет как умер, а ведь немало прожил – восемьдесят два года. Фёдор Степанович подходил к столетию. На тот момент три месяца оставалось.

Первого сентября 1939 года в Советском Союзе был принят Закон «О всеобщей воинской обязанности». Он устанавливал, что граждане СССР, без различия расы, национальности, вероисповедания, образовательного ценза, социального происхождения и положения, обязаны отбывать военную службу. До этого Красная Армия формировалась без всеобщей воинской повинности. Отца моего в том самом 1939 году тоже призвали в армию. Жил он на Дальнем Востоке, в Хабаровском крае, посёлке Ситá. Фёдора Степановича призвали в Тобольске. Отец мой служил на Дальнем Востоке и Фёдор Степанович в тех краях, в Комсомольске-на-Амуре. Отец был артиллеристом, Дмитриев – водителем. Строил на своём ЗИС-5 Комсомольск-на-Амуре, который драматург Арбузов назвал «городом на заре». На глазах Дмитриева на пустынном берегу Амура вставал гигант советской индустрии, крупнейший промышленный центр Дальнего Востока. Строились авиационный и судостроительный заводы, вставали жилые дома.

Фантастикой было и то, что передо мной человек, который вначале войны был кадровым военным. Не призванным в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию по всеобщей мобилизации в 1941 году от станка или плуга, он начинал войну обученным воином. Подавляющая часть кадровых военных погибло в сорок первом, сорок втором годах, а кто и выжил – давно умерли, шутка ли, столько лет миновало.

В июне 1941 году Дмитриев готовился к демобилизации (служили на срочной два года), в нетерпении ждал осени.

– Положение было, – воскрешает он в памяти те дни, – демобилизованные уезжали домой в бэушной форме. Парадную знать не знали, в чём служил, в том и поезжай. А я всю дороге на машине. Как ни бережёшься, где-то на гимнастёрке пятно посадишь, брюки замаслишь. Зверских стиральных порошков тогда не знали, мылом бесследно не сведёшь. Бензином тоже не всегда сведёшь. Вдобавок – по приезду домой форму сдай в военкомат. И ходи в чём хочешь. Нам, военным водителям, неплохо платили, деньги были. Готовясь к дембелю, покупали гражданскую одежду, обувь, чтобы всё было чин-чинарём. Я приобрёл отличный габардиновый костюм. Тёмно-синий, добротный, ему бы сносу не было, плюс драповое демисезонное пальто. Хотелось в Тобольске предстать перед родителями, братьями-сёстрами, друзьями-подругами не в замызганной гимнастёрке, а самостоятельным парнем… Ничего не пригодилось. Двадцать первого июня был в увольнении, гуляю по городу, вдруг радио: «Всем военнослужащим, находящимся в отпусках, немедленно прибыть в расположение своих воинских частей!» А на следующий день речь Молотова о нападении фашисткой Германии.

К столетнему ветерану я пришёл по заданию, тема: Дмитриев – старейший житель Тобольска. Время беседы ограничивало то обстоятельство, что у меня была назначена ещё одна встреча. В первую очередь расспрашивал собеседника о Тобольске довоенном, послевоенном, но и немало времени посвятили службе в армии, войны. Не могу сказать, почему я решил, что мой герой прямого участия в боевых действиях не принимал. Скорее, произошло это потому, что Фёдор Степанович не вывел разговор к боевому прошлому. Фронтовики, которых часто приглашали выступать в аудиториях перед школьниками, студентами, понимали, что от них требуется, рассказы о героических боях держали наготове. В разговорах с журналистами, тоже первым делом начинали с ярких эпизодов военного прошлого. Дмитриев ничего такого не говорил. Я решил, не было у него прямых боестолкновений. Да и понятно, крутил баранку и крутил – не танкист, не артиллерист, не пехотинец…

В моей практике было два ветерана, которые прошли войну, не участвуя в боях. Один из них призвался в декабре 1942-го, после кратких артиллеристских курсов был отправлен на фронт. Но так сложилось, лицом к лицу с немцами ни разу не сталкивался. Ладно, был бы писарем, или сапожником, или портным (были и такие), или поваром, служил артиллеристом. Сначала оказался в запасном полку, потом попал под переформирование дивизии, тут угораздило заболеть воспалением лёгких, попал в госпиталь. Затем отправили на курсы младших офицеров. Войну окончил в Чехословакии. Их дивизию бросили в мае сорок пятого в Прагу, на полдороге остановили – немцу капут, без вас справились. По настоящему за всю войну пороху не понюхал – ни раны, ни контузии… Второй такой ветеран – мощный, сильный старик. Рослый, широкоплечий. Представляю, каким гренадёром был в молодости. Его в мае сорок пятого назначили от полка на Парад Победы, но в последний момент командир дал отбой. Не удалось 24 июня сорок пятого пройтись парадным шагом по Красной площади. Единственное, что ветеран рассказал из боевого прошлого: день на третий после взятия Берлина они стояли в семидесяти километрах от фашистского логова (так тогда говорили), и вот рано утром пошёл он к колодцу и вдруг немец в эсесовской форме. Грендёр оказался проворнее, срезал фашиста из автомата. Это был его первый и последний его бой на войне. Получилось, всю войну вблизи фронта, но не на передовой.

Интуиция моя в тот день явно взяла отгул. Повторюсь, не могу сказать, почему в процессе разговора поторопился решить для себя: Фёдор Степанович не знает передовую. Лет за десять до этого сделал для себя вывод: настоящих фронтовиков больше не осталось. Тех, кто держал оборону в окопах, участвовал в наступлениях, ходил в атаки, в разведку, получал ранения, контузии, лечился в госпиталях, снова возвращался в строй. Не осталось по той простой причине: им было бы под девяносто и больше, а война долголетию не способствует. После этого своего умозаключения довелось встретить двух настоящих фронтовиков, которые продолжали оставаться в строю живых, это не переубедило, сходу причислил их к исключительным случаям, подтверждающим общее правило.

Одним из пунктов плана встречи с Фёдором Степановичем было сделать фото. Само собой, профессионал снимет профессиональнее, да с учётом возраста ветерана, лучше не откладывать на завтра то, что можно задокументировать сегодня. Попросил Дмитриева надеть парадный пиджак. Он прошёл в другой конец комнаты, раскрыл дверцы шкафа. Первыми бросились в глаза два ордена Красной Звезды. Кроме них смотрел с небогатырской груди ветерана орден Великой Отечественной Войны. Но его, я был почти уверен (и оказался прав), вручили в 1980-м к 35-летию Победы. Тогда все фронтовики получили его. Красную Звезду чохом не давали. Признаюсь, нравится мне этот орден, как никакой другой. Скупая, весомая красота. Не перегружен деталями, лаконичный, гармоничное сочетание цветов – серебра и рубиново-красной эмали.

– Что ж вы молчали, – вырвалось у меня, – я, грешен, подумал, по тылам на машине гоняли. Тут Красная Звезда и не одна. За что?

– Было дело, – улыбнулся на мой вопрос ветеран, – однажды в догоняшки с немецкими танками поиграл. Это у Балатона.

Шестого марта сорок пятого года немцы предприняли последнее широкомасштабное наступление, назвали операцию «Весеннее пробуждение». Дескать, сейчас стряхнём сон и врежем русиш швайн. С Курской Дуги «русиш швайн» по всем направлениям «врезала», немцы вытирали кровавые сопли и продолжали лезть на рожон. Пробуждаться той весной собрались в Венгрии в районе озера Балатон с дальним прицелом и не от хорошей жизни. Бензин – кровь войны, без нефтяных месторождений в районе Балатона самолёты, танки и другая техника с моторами оставалась без топлива. Посему решили немцы ударить по частям Красной Армии, что стояли у Балатона, отбросить за Дунай. Собрали мощный танковый кулак, подтянули две танковые армии, и сосредоточили в этом районе крупную группировку сухопутных войск.

Коварный замысел был разгадан, Красная Армия приготовилась к эшелонированной обороне. Хотите лезть на рожон, господа фрицы, милости просим, горячая встреча обеспечена. Роль встречающих была отведена частям Третьего Украинского фронта, им командовал маршал Фёдор Иванович Толбухин. В Третий Украинский входила 21-я Пермская Краснознамённая дивизия, в которой воевал Фёдор Степанович.

В один из тех мартовских дней перед старшиной Дмитриевым была поставлена задача – доставить боеприпасы артиллеристам. Те отбивались от немецких танков, снаряды были на исходе, запросили подмоги. Колонна из трёх машин, Фёдор Степанович старший, отправилась с боеприпасами. Несутся, где по дороге, где по полям. Вдруг два немецких танка. Место открытое, ты как на ладони. Вдали лесок темнеет, но надо доехать. Само собой, машина против танка ничто. Но если она исправна, и шофёр искусный… Одну машину немцы подбили, две другие, маневрируя, долетели до леса, под его прикрытием ушли, вовремя доставили снаряды артиллеристам.

– В таких ситуациях, – вспоминает ветеран, – кожей чувствуешь, куда следующий снаряд ляжет, ну и везение… Мчусь, пригорок, взлетаю, а впереди воронка, врюхаешься – и отъездился, танку стрелять не надо. По тормозам ударил. Он в это время долбанул, точно бы в меня угодил, кабы не воронка, на упреждение бил. Руль выворачиваю, снова по газам. Следующий взрыв за спиной, машину тряхнуло. Думаю, попадёт, пуговицы от меня не останется, полный кузов снарядов… Долетел до леса… Он вслепую вдогонку несколько раз выстрелил.

А первую Красную Звезду получил Дмитриев на Карельском фронте в 1942-м. В тот раз доставлял не боеприпасы, а хлеб. Тоже стратегический продукт, без которого не повоюешь. Наши передовые части оказались оторванными от тыла, голодали, а нужно держать фронт. Рельеф местности – голые сопки, дорога между ними. Шесть машин с хлебом, по тысяче буханок в каждой, пошли на передовую. Дмитриев – старший колонны. Дорога простреливалась, немцы снарядов не жалели, хорошо пристрелялись. В некоторых местах воронка на коронке. Без того дорога в жутком состоянии, а ещё воронки. В некоторых местах чудом проходили, но без потерь колонна дошла до конечной точки.

– Бойцы оголодали вконец. Мы с хлебом как боги для них, – вспоминает ту операцию Фёдор Степанович. – У хлеба сразу караул выставили, чтобы не обожрались. – Бензина на обратную дорогу не хватило, если бы не буксовали, не вытаскивали друг друга, хватило бы, а так пришлось мне одному (с остальных машин слили бензин в мой бак) ехать за подмогой и горючкой.

Спрашиваю у Фёдора Степановича: приходилось лицом к лицу с немцем сталкиваться.

– А чё я хуже других что ли, – улыбается ветеран. – Но врать не буду, в атаку не ходил. Лишь однажды в двух шагах от немцев оказался, да и то, честно сказать, по дурости. В начале апреля в Австрии шли колонной под вечер. Темнело уже. Одна машина потерялась. Был у нас Гошка Леонтьев, несобранный и бесшабашный. Вечно в какие-нибудь истории вляпывался. Замешкался в тот раз, может, разжиться чем-нибудь хотел, заскочил в придорожный дом, а потом ударил по газам, а там развилок, он прослушал, нам говорили: идти только прямо, не сворачивать. Ему в голову ударило – надо свернуть. И ушпарил не в ту сторону. Капитан Соколов мне командует: «Поехали за ним, вдруг машина сломалась, торчит один». Я на «студебеккере». Доехали до развилки. Перед началом движения колонны, нам, водителям, сказали, что от этой развилки до места новой дислокации автобата двадцать километров. Говорю Соколову: «Гошка, чертяка, километров через тридцать поймёт – не туда свернул и вернётся. Ехать за ним не имеет смысла».

Капитан согласился с доводами подчинённого, его тоже не привлекала перспектива по темноте передвигаться в незнакомой местности. Можно было нарваться на немцев. Основные их части отступали на запад, но отдельные группы бродили по округе. Разумно поступил командир и в то же время, увидев огонёк, что светил впереди, решил выяснить, что там такое. От дороги к манящему капитана огоньку шло кукурузное поле, с торчащей ботвой. Любопытство взяло офицера:

– Федя, а давай-ка посмотрим что там?

– Товарищ капитан, оно вам надо приключения искать? – не разделил порыв командира водитель.

Но капитану было надо.

Дмитриев свернул с трассы и поехал по полю на огонёк. Метрах в пятидесяти от домика остановился, вплотную из предосторожности подъезжать не стал… Вдвоём подошли к домику, заглянули в окошко. Грязная занавеска типа тюли, никого не видно внутри. На большом столе керосиновая лампа горит. Капитан скомандовал:

– Зайдём.

Зашли. Капитан сел за стол. Они были одного возраста. Дмитриев уважал капитана за знание техники, тот отлично разбирался в двигателях, до войны работал в Москве на автозаводе и учился в институте. В автобате воевал два года, не чурался помогать водителям при ремонте, нос не задирал. В домике не было ни души, капитан сел за стол и начал фантазировать. Когда шли от машины к домику, сказал:

– Федя, ты послушай, какая тишина. Ни стрельбы, ни взрывов. Разве так бывает? А воздух-то, воздух.

– Воздух как воздух, – сказал Дмитриев, не нравилась ему эта затея с поездкой неизвестно куда и неизвестно зачем. Блажил капитан.

И всё же он ошибался, воздух каждой своей молекулой говорил – весна идёт. Он пьянил, будоражил, тревожил. Воздух ли подействовал на капитана или просто к нему пришло хорошее настроение, весёлое, дурашливое. Поднял руку и, обводя широким жестом стол, пафосно воскликнул:

– Федя, ты посмотри, стол как в ресторане! А люстра-то, люстра! Какой яркий свет! Разве такое может быть? Сейчас закажем вина! Надо выпить в такой вечер хорошего вина! Ты какое будешь? Крымские вина уважаешь? Херес, к примеру, массандровский…

«Мели Емеля, твоя неделя», – беззлобно подумал Дмитриев. Хочет капитан дурака повалять, пусть подурачится. Сам тем временем нырнул за занавеску. Сбоку от входа в домик стояла большая печь, за ней что-то наподобие кухни, занавеской отгорожено. Проверил – никого. И только повернулся идти обратно к столу, за которым капитан готовился пить массандровский херес, дверь в домик распахнулась и зашли два немца.

– Ханде хох! – направили автоматы на капитана.

Вот тебе и херес из массандровского разлива.

У капитана есть пистолет, да в кобуре, пока будешь доставать, изрешетят. Дмитриева немцы не видели, стоял за занавеской. Он всегда возил в кабине трофейный шмайсер, прихватил с собой, направляясь в домик, как-никак война. Дал очередь из шмайсера и завалил обоих.

– Ну что, товарищ капитан, выпьем хересу?

Капитан белый как стена. Побелеешь, как кур во щи попал по собственной глупости.

– Забрали автоматы у немцев, – рассказывал Дмитриев, – подсумки с патронами и ходу к машине. Вдруг поблизости ещё шаршатся. В часть приехали, а вскоре Гошка Леонтьев, пропажа, из-за которого мы чуть не погибли, прибыл. Ещё неизвестно, чем бы вся эта история окончилась, кабы не нырнул я в кухню. Два автомата против одного, и зашли немцы неожиданно… Была дурость на войне, дружок мой Шиманский из-за неё в плен угодил.

Володя Шиманский был известной в автобате пройдой. Звали – Вовка-знать. Не оттого, что знатного рода, а потому, что присказку «знать» то и дело вставлял в свою речь. «Знать, сделаем в лучшем виде, – говорил с хитрой физиономией, или: – знать, съездим, одно колесо здесь, а три там!» С Дмитриевым служили вместе в одном автобате с Комсомольска-на-Амуре. Дмитриев ещё в 1940 году получил новенький ЗИС-5 и лелеял машину, навсегда запомнив слова командира: «Федя, береги машину, машина – это жизнь». Воевал на ней на Ленинградском фронте, Карельском в Заполярье, в Румынии, Венгрии. И всю бы войну прошёл, да в той самой Балатонской операции их дивизию в районе озера зажали немцы. Выходя из тисков, угодили в трясину. В ней намертво засели одиннадцать танков и восемнадцать машин.

Как Дмитриев ни пытался проскочить трясину – не удалось. Сокрушался – машину утопил. Не мог примириться с потерей. Шиманский успокаивал:

– Да брось ты, Федя, по железяке убиваться!

– Как же, пять лет на этой машине. Я её до последнего винтика знаю.

Шиманский был классным водителем, но возиться с техникой не любил. Как ремонтировать, призывал Дмитриева на помощь, тот не отказывал товарищу. Шиманский в долгу не оставался, в любой момент мог найти поесть, выпить, а солдат всегда голоден, ну и от лишних сто граммов не откажется, особенно под хорошую закуску.

– Знать, абгемахт, – скажет на просьбу друга Шиманский. Исчезнет на короткое время, чтобы появиться с хитро-довольной физиономией:

– Знать, натюрлих.

Со всеми поварами был он вась-вась, водил знакомства с тыловиками. Как говорится: сыт, пьян и нос в табаке. А в Венгрии пропал.

Дивизия с боями вошла в Австрию. И вдруг навстречу толпы людей в полосатой робе – заключённые. Дорогу запрудили, с нашими войсками смешались. Охрана концентрационного лагеря при подходе Красной Армии разбежалась, несколько тысяч заключённых высыпали на свободу. Нашим войскам надо вперёд продвигаться, а тут хаос, броуновское движение. Командование бросилось наводить порядок, формировать из заключённых колонны, отправлять под охраной в тыл.

– Еду на своём «студере», – рассказывал Фёдор Степанович, а навстречу колонна этих из концлагеря с плакатом «Здравствуй, Сталин». Наш Вовка-знать оказался среди заключённых.

Когда дивизию зажали у озера Балатон, Шиманский, как и Дмитриев, тоже утопил свою машину.

– Новые дадут, – успокаивал Дмитриева, – велика беда. Хороший зисок у тебя был, да, глядишь, ещё лучше будет. Таким водителям, как ты да я, старьё не всучат!

А через пару дней пропал. Шиманского потеря автомобиля, потери дивизии у Балатона не обескуражили, в уныние не вогнали. Он, будучи безлошадным, скорешился со старшиной медсанбата. Раздобыли они водку и крепко выпили на привале. Часть пошла дальше, а два бойца уснули в кустах. Никто пропавших не разбудил, не скомандовал «подъём». Проснулись, протрезвели, а никого нет ни рядом, ни в пределах видимости. И куда идти, своих догонять, не знают толком. Искали-искали, блудили-блудили, вышли к домам. Хутор, деревня ли. Да какая разница. Хмель прошёл, голод наступил. Зашли в дом, хозяин поклоном встретил, попросили у него поесть. Тот не отказал. Накормил, продуктов не пожалел. «Колбаса была, – вспоминал потом Вовка-знать, – никогда такой вкусной не ел. Я венгру показываю большой палец, мол, во! Он головой кивает: ешьте-ешьте дорогие гости. А у самого камень за пазухой!»

Наелись красноармейца колбасы и других деревенских продуктов. А время позднее – в сон стало клонить. Договорились спать по очереди. Хозяин радушный, а кто его знает, на войне как на войне – держи ухо востро. Кинули жребий, Шиманскому первому выпало караул держать. Сколько-то времени героически боролся со сном, а потом сморило. Организм устал от водки, поисков родной части, да и вкусная колбаса способствовала засыпанию. Хозяину предусмотрительно скомандовали, чтобы оставаться тут же, на виду. Он с честной физиономией сидел за столом, а как увидел, что гости уснули богатырским сном, выскользнул на цыпочках за дверь и порысил за немцами. Те поблизости, в соседнем хуторе, стояли. Как рассказывал Шиманский: «Кто-то меня за плечо дёргает, открываю глаза – фриц. Сон, думаю, что ли. А уже и не сон».

Куда медик девался неизвестно, а Шиманского в концлагерь отправили. На его счастье, охранники больше о себе думали, чем о заключённых, чему способствовала с каждым днём усиливающаяся канонада. Охрана ждать не стала, когда фронт подойдёт к воротам лагеря, немцы в одну ночь все до одного исчезли.

Идёт Шиманский в колонне заключённых на восток, то немцы его охраняли, теперь красноармейцы. Шёл с невесёлой думкой. Свобода – очень хорошо, да как теперь объяснять попадание в плен. Ладно – в бою, в окружении. Тут могут и дезертирство припаять, исчез незнакомо куда. И вдруг глазам своим не верит – родная дивизия. Выждал момент, шагнул из колонны за машину, в кузов запрыгнул, на дно лёг. Потом пошёл в штаб, доложил честно, как оказался в плену. Под трибунал отдавать не стали, по-человечески отнеслись, продолжил службу. Можно сказать, испугом отделался. Недолго лагерную баланду ел. Красная Армия быстро наступала. Вспоминая короткую лагерную историю, повторял: «Вот бы снова у того венгра оказаться. Даже не знаю, откупился бы он от меня вкусной колбасой, или придушил бы суку такую. Спросить бы гада, он что надеялся, немцы опять будут хозяйновать?».

Мы добрых два часа вели беседу с Фёдором Степановичем. Я опасался, ветеран устанет, и не смогу обо всём поговорить. Опался зря, Дмитриев был бодр, словоохотлив. Проговорили два часа, и тут у меня в кармане зазвонил телефон. В подобных ситуациях моя родная тётя Надя, Царствие ей Небесное, говорила: «С одной задницей на два базара». Не сторонник я таких «базаров», но приходилось подстраиваться под ситуацию – в тот день была у меня ещё одна встреча. В связи с этим активно торопили по телефону. Я начал раскланиваться с Фёдором Степановичем.

– Как это «надо идти»? – изумился ветеран и крикнул в сторону кухни: – Что ты там возишься?

– Ничего я не вожусь! – раздалось в ответ.

И с завидной прытью, на которую только может быть способен человек в восемьдесят шесть лет, из кухни вынесло жену Фёдора Степановича. В одной руке у неё было тарелка с запашистыми котлетами, в другой блюдо с салатом.

– Всё у меня готово! – доложила на ходу. – Сам болтаешь без остановки.

– Да ладно ты, – бросил Дмитриев жене и обратился ко мне. – Никуда вы не пойдёте! Полчаса ничего не решат. Так просто не отпустим.

Ветеран вскочил из кресла, звеня медалями, нырнул в шкаф и вынырнул обратно с двумя бутылками. Одна рука была вооружена коньяком, вторая – водкой.

– Что будете? – спросил.

– И пиво! – вспомнил я старый анекдот. – Конечно, водку буду с ветераном. Так сказать, фронтовые сто граммов.

Шёл Петровский пост, но я не стал кочевряжиться, тот случай, когда грех отказываться.

Ветеран налил по первой, выпил до дна.

– Сколько тебе лет? – спросил, закусывая салатом и переходя на ты.

– Шестьдесят шесть.

– Я в твои годы ещё с дамами знакомился.

– Знакомщик выискался! – внесла свою лепту в разговор хозяйка. Она сидела тут же, но не выпивала.

– С тобой как раз в шестьдесят восемь и познакомился, – сказал Фёдор Степанович и пояснил мне: – Нина – моя вторая жена, первая умерла.

И тут же снова наполнил рюмки.

– Мне ещё работать, – сказал я.

– Скажите: за победу с ветераном пили. Ох, мы 9 мая сорок пятого за победу напились вина, Вовка-знать разнюхал подвал, заставленный от пола до потолка бутылками. Потом долго на вино смотреть я не мог. Водку душа принимала, вино и шампанское – даже не показывай. Вовка-знать издевался: «Федь, пошли по паре стаканчиков бургундского тяпнем?»

Ветеран налил по третьей.

– Жаль, уходишь, так бы ещё песняка рванули. А то приходи вечером. Я уже не тот гармонист, но ещё могу.

Кивком головы Фёдор Степанович показал головой в угол, где стояла накрытая салфеткой гармошка. И пропел глухим голосом:

Растяну меха гармошки,

Пусть ударит милка в пляс!

Развесёлый я Тимошка!

И горю, как керогаз!

– Ты хоть знаешь, что такое керогаз? – спросил ветеран.

– А как же.

– А мои правнуки уже не знают. Длинная жизнь. Я ведь всех братьев и сестёр похоронил, а старшим был. Учиться хотел, да на четырёх классах моё образование закончилось, переехали мы в Тобольск. Отец упрямый был, ни за что не хотел в колхоз. Как мать ни просила, как ни говорила: обух плетью не перешибёшь… Рассчитался с налогами и поехали мы из деревни в никуда. Никто нас в Тобольске не ждал. Из детей я старший – тринадцать лет. Пошёл в артель «Вторая пятилетка» учеником слесаря. Через полгода был уже помощником машиниста паровой машины. Отец работал конюхом, развозил на телеге грузы. Получал копейки. Запомнилось, придёт домой, скажет: «О, я сегодня наработал на три булки хлеба». Я в сравнении с ним зарабатывал намного больше – триста-четыреста рублей в месяц. Но хотелось учиться, приобрести специальность. В 1938 году узнал про курсы шоферов, решил – вот эта настоящая профессия. Восемьсот рублей за обучение отдал. Автомобилей тогда было совсем мало, единицы. Шофер считался престижной профессией.

Загулять с Фёдором Степановичем с гармошкой, песнями и частушками мы не загуляли. За мной пришла машина.

– Ты заходи, – приглашал ветеран, провожая меня до порога, – сам говоришь, часто бываешь в Тобольске, в следующий раз приедешь, меня не обходи.

Когда короновирус пошёл гулять по земному шару, я позвонил в Тобольск, узнать, как там Фёдор Степанович переживает моровое нашествие. Ветеран Великой Отечественной бодро ответил на моё приветствие. Доложил, что всё у него нормально, уже вручили ему медаль к 75-летию Победы.

– Ноги подводят, – сказал в трубку, когда перешли мы на тему самочувствия, – в магазин трудно стало ходить. Чаще соцработника прошу. А День Победы встретим обязательно! Ещё бы я этого коровокоронного, или как его там, вируса испугался! В несколько мест пригласили… Главное, чтобы они не забоялись…

Клава летит

Рассказ раба Божия Виктора

Случай этот имел место давным-давно. Для кого-то – неправдоподобно давно. Сужу по себе, для меня, родившегося в шестидесятые годы ХХ века, Первая мировая война настолько отдалённое историческое событие, что дух захватывает. Россия была совершенно другой. Где царь? Где дворянство, духовное сословие, крестьянство, высокоинтеллектуальная интеллигенция? Где казачество, сочетающее в себе крестьянство и воинство, которое от востока до запада, от восхода солнца до заката скрепляло огромную страну станицами и войсками? Где всё это? Куда исчезло после революции 1917 года?

Для нынешнего двадцатилетнего человека Великая Отечественная война 1941–1945 годов тоже что-то фантастически далёкое. Трудно ему представить время, когда даже сотовой связи не было, тем более – Интернета. Довоенная жизнь с раскулачиванием, первыми колхозами, стремительной индустриализацией, Днепрогэсом, полётами сталинских соколов через Северный полюс в Америку – для него вообще кажется доисторической.

Случай, о котором пойдёт речь, произошёл в «доисторическую» эпоху в Северном Казахстане, в селе Еремеевка. Опять же для нынешнего двадцатилетнего архаичным кажется сам факт, что когда-то Северо-Казахстанская область и Омская были одного поля ягоды, никакой государственной границы между ними не пролегало, никаких таможенных постов не стояло. Без проблем хоть на лошади поезжай, хоть на поезде, хоть пешком следуй или на самолёте лети. Скажет такой двадцатилетний: «Мало ли что происходило в стародавние времена, мы давно живём в новом формате». Так-то оно так, но трудно смириться с фактом, что моя бабушка Аня вдруг оказалось гражданином другой страны, хотя с самого рождения вот уже девяносто второй год живёт безвыездно в той же Еремеевке.

Бабушка Аня рассказывала, что в войну была у них в селе молодая девушка Клава. Чернявая, подвижная, с певучим голосом и приветливым лицом. Работала проводником на железной дороге. Часто уезжала на неделю, а то и больше, и отличалась тем, что подкармливала соседских ребятишек сладостями. Как ухитрялась делать это в голодные военные годы, одному Богу известно, однако из поездок возвращалась с конфетами. Были они простенькие, незатейливые, да по тем временам сахар считался сказочным лакомством, а тут конфетки.

Через дом от Клавы жила шестилетняя Надюшка. Отца её призвали на фронт сразу, как объявили о нападении фашистской Германии. Бедовала Надюшка вдвоём с матерью, которая с утра до вечера пропадала на работе в колхозе. Надюшка большую часть времени была предоставлена сама себе, однако не по годам росла самостоятельной – корову на пастбище выгнать, встретить вечером – проблем не составляло. Тем более курей накормить. Были, конечно, казусы, но по мелочам.

Надюшка отлично знала график поездок Клавы, с нетерпением ждала её возвращения, в заветный день сидела у окна и высматривала соседку. Увидит, что та появится в конце улицы, захлопает от счастья в ладоши, продолжая наблюдение: вот Клава подошла к своей калитке, вот взошла на крыльцо и скрылась в доме. Надюшка сидит в нетерпении, но своим умишком понимает, надо выждать какое-то время, нельзя сразу срываться в гости.

Её визит к Клаве всегда начинался игрой. Надюшка делала вид, что заглянула без всякого заднего умысла, чисто по-соседски.

– Здрасьте, – произнесёт с серьёзным лицом. – Иду мимо, смотрю, приехала, дай, думаю, зайду! Работу всю поделала?

И стоит у порога, без разрешения не двигается с места.

– Здравствуй-здравствуй, проходи, – пригласит Клава. – Я-то работу поделала, а ты как без меня живёшь-можешь?

– Мамка в поле, – ответит Надюшка, – я дома сидю.

– И всё?

– Всё.

– Никаких происшествий?

– Цыплят вчера коршун покрал, аж две штуки паразит такой унёс, не подавился!

– Как же ты проворонила-то?

– Цыплят на травку выпустила, а захотелось морковки, пошла на огород.

– Какая морковка, рано ещё.

– Я думала, вдруг за ночь выросла. Дождь ведь лил с вечера.

– Мамка, поди, сильно ругалась!

– Сильно, – вздохнёт по-старушечьи Надюшка.

– Била?

– Немножко ага!

Клава гостью помаринует расспросами, будто не понимает, какая нужда привела маленькую соседку, потом как бы невзначай произнесёт:

– Надюшка, глянь-ка, на подоконнике в кружке ничего Ангел не оставил тебе?

Надюшка знает, обязательно «оставил». Старается степенно идти в указанном направлении, да не получается размеренной поступью, на шаг-другой едва хватает терпения, дальше ноги сами собой срываются на бег. Надюшка подлетает к подоконнику, суёт ручонку в кружку. В качестве сюрприза могла быть пара подушечек или несколько леденцов! С Надюшки окончательно слетает степенность, «подарок Ангела» молниеносно оказывается за щекой. С полным ртом Надюшка говорит то ли «спасибо», то ли «ну, я пошла, некогда», то ли всё вместе, Клава смеётся:

– Иди-иди, хозяюшка.

Всякий раз Ангел выбирал новое место для конфет, это мог быть припечек, стол, комод в горнице…

Почему Клава именно сладости привозила? Казалось, лучше бы что-нибудь посущественнее, время-то более чем голодное. Однако никто на этот вопрос уже не ответит.

Вернулась Клава после одной из поездок нездоровой. Совсем больной. Однако конфеты Ангел продолжал носить для Надюшки. Правда, перестал утруждать себя поиском новых мест для закладки тайников, всякий раз оставлял под матрацем, на котором лежала больная. Клава глазами покажет, где искать, Надюшка руку сунет…

С каждым днём болящей становилось хуже и хуже.

Однажды утром Надюшка прибежала, а Клава при смерти. Старшая её сестра Нюра в слезах подле кровати.

Надюшка встала рядом, и вдруг светящийся шарик поднялся над Клавой, поплыл по комнате. Нюра тоже увидела его.

– Клава летит! Клава летит! – побежала следом Надюшка.

– Клава летит! – вскрикнула Нюра.

Шарик выскользнул за дверь, миновал двор и устремился вдоль улицы.

– Клава летит! – выскочила из дома Надюшка. – Ловите её!

Нюра бежала за девочкой и вторила:

– Клава летит! Ловите её!

Утро было серым, светящийся шарик двигался в метре от земли, потом стал подниматься и исчез.

– Улетела наша Клава! – заплакала Нюра. – Улетела моя сестричка!

– Не плачьте, – сказала Надюшка, – она теперь с Ангелом, который конфетки раздаёт.

Ирэн

Рассказ старого солдата

Живёт сын мой, какой-нибудь Дитрих, в Германии. Пятьдесят три года ему сейчас. Дмитрием, навряд ли, Ирэн назвала, побоялась, скорее всего…

Много лет мечтал увидеть её. Очень хотел. Знал: никак это невозможно. Да и где искать – в ГДР, в ФРГ? Но мечтал, как мальчишка хотел снова и снова обнимать, целовать, слушать ночной шёпот, в котором понимал только «майн либер» и ничего больше. Бывало, жена спит, а я смотрю в темноту, вспоминаю наши с Ирэн три с небольшим месяца. Двое детей у нас с Таей было, а я всё не мог забыть Ирэн.

В те годы попробуй сунуться в КГБ: «Пустите в Германию, поискать знакомую». Могли и законопатить. Работал не на кроватной фабрике – на режимном предприятии – ракеты, спутники выпускал завод.

По телевидению есть передача «Ищу человека», но туда мешками письма с просьбами «найдите» приходят. И соваться не стоит. Я и фамилию не знаю. Да и что теперь. Если Ирэн жива, под восемьдесят уже. Бабушка. Всё прошло.

Тая, как поженись, перебирала мои фотографии, наткнулась на Ирэн и заревновала. Чуть не порвала. Забрал, сказал, чтобы не смела… Первый раз тогда повздорили… Будто я мог к ней убежать или она ко мне приехать…

Наша часть сразу после войны стояла в Чехии, городок Клаштерец, это Судеты. Нас, офицеров, по местным жителям расквартировали. Меня направили к чешке. Лет тридцать пять женщине, две дочери, одной лет десять, другая чуть постарше. Что греха таить, с первой ночи мы с чешкой экономили на простынях, в одной кровати спали.

Недели две экономили, а как-то вечером с лейтенантом Плиевым, осетином, прогуливаемся. Тепло. Хорошо. Молодые, война только-только окончилась. Мне двадцать третий год. Городок чистенький. Дома один к одному аккуратные. Идём, по сторонам глазами стреляем. Возле одноэтажного дома на лавочке сидят женщина, девушка и дед седой. Он вдруг на сносном русском:

– Здравствуйте, ребята.

С акцентом, но чётко. Мы остановились:

– Здравствуйте.

Дед в Первую мировую воевал, был в плену у нас.

– Мой дочка Марта, – показывает на женщину, потом на девушку, – мой внучка Фрида.

Мы козырнули, представились.

Фрида залопотала по-немецки. Дед переводит:

– У Фриды подружка Ирэн.

Подружка – это хорошо. Фрида через дорогу перебежала, возвращается с Ирэн.

Крупная девушка, белокурые волосы до плеч, улыбается. И ничегошеньки по-русски не понимает. Руку протянула для знакомства, кожа ладоней нежная-нежная…

– О-о-о, офицер! – на погоны показывает. Разбиралась.

Мать Ирэн встретила меня радушно. Через пару дней я от чешки переехал к ним. Неофициально. В части числился по адресу чешки. Командиру сказал, где искать по тревоге. Грешен, днём несколько раз заскакивал к чешке по мужицкому делу. Она мне:

– Гумм, гумм.

Презервативы нам в магазине на сдачу давали.

Немцев в Судетах притесняли и выселяли в Германию. Судетская область отходила к чехам. На квартире Ирэн я повесил объявление: «Квартира занята лейтенантом Раскатовым». Не велик чин, но мать Ирэн похвалила:

– Гут!

Ей так было намного спокойнее. Пока русский офицер живёт – другое от ношение у местных чехов.

Жили с Ирэн как муж с женой. Война окончилась, надоело бояться, когда всю дорогу одетым спишь, раздевался. Но пистолет всё равно под рукой в изголовье держал.

Ирэн семнадцать лет. Светлые волосы, зелёные глаза. Как-то лежим, говорю ей:

– Ты, как кошка.

Она не понимает.

– Мяу ты, – поясняю.

Захохотала.

А потом сделала зверскую физиономию и зарычала. Дескать, ты – медведь.

Она по-русски ни ферштейн, и я по-немецки слабак, в школе один год всего, в пятом классе учил, ни в шестом, ни в седьмом не было преподавателя в нашем селе. За войну малость нахватался, но в основном разговаривали с Ирэн на пальцах. Откуда-то принесла книжку в мягком переплёте о русско-японской войне, в ней картинки и карта. Я на карте Омск нашёл, показываю: я отсюда. Она головой замотала:

– Найн Сибир! Найн!

В картинку пальцем тычет. Сибирь иллюстрировалась остяками в шапках островерхих. Пальцами сделала у себя узкие глаза:

– Найн!

Мол, у тебя глаза большие, не то, что у этих. И гладит меня по щеке: ты вон какой красивый.

Показываю по картинкам: у нас в Омске пшеница растёт, картошка, лук… Не верит. Смеётся, аж заливается, руками машет: обманываешь!

Я по молодости мастак был рожи корчить. В школе веселил народ, на фронте тоже ловко изображал сослуживцев. На «обманываешь» Ирэн напустил на себя строгую физиономию: как это обманываю? Она хохочет, по кровати катается.

Не знаю, где был её отец, про старшего брата мать Ирэн докладывала: в Африке погиб. Может, врала – на самом деле воевал на восточном фронте, там убили.

Один раз сижу на политзанятиях, и до того сильно захотел увидеть Ирэн. Невмоготу. В перерыве отпросился, не помню, что наплёл. На велосипед и к ней. Лечу, как пацан на первое свидание…

В конце сентября сорок четвёртого в Польше меня из батареи отправили в штаб фронта, там курсы младших лейтенантов организовали. Комбат вызвал и отправил. На вступительном экзамене спросили фамилию, образование – у меня семь классов. Майор мне экзамен устроил.

– Напиши, – говорит, – “Разведка – глаза и уши армии”.

Я написал, тире поставил. Он посмотрел и принял. Весь экзамен. Была рота зенитчиков и полевиков – полевая артиллерия. Матчасть, стрельба, тактика боя. Готовили из нас командиров взводов. Четыре месяца учились, а в начале сорок пятого мы уже младшие лейтенанты. Хулиганили, конечно. Чувствовалось – скоро конец войне, да надо ещё выжить. А пока не теряйся. Стишки были:

Ком, паненка, шляфен (спать, значит). Дам тебе часы!

Шицке една война, скидавай трусы!

Ветер у нас в голове играл. Молодые все парни. Двадцать с небольшим.

И офицером не поумнел. В Клаштерце иду однажды в сторону штаба, глядь – детский самокат лежит. Добротный, прочный. Взял и давай кататься. Интересно, не доводилось раньше. Здоровый дядя, а как пионер… Начальник штаба майор Донцов увидел, подозвал:

– У тебя на плечах погоны офицера, а ты дитё-дитём…

Не ругал, но устыдил.

Велосипед не самокат, все местные жители на них ездили, и нам, офицерам, не возбранялось. Разогнался к Ирэн, так захотел повидать. День пасмурный, но сухой, прохладный. Кручу педали, ветер в ушах свистит, ноги со всей силы работают. Забежал к Ирэн, а её нет дома. Где? Их улица обрывалась косогором, по нему спуск, а внизу длинное большое строение, типа склада, и в нём молотили хлеб. Чех-хозяин на работу привлекал немцев. Прилетел туда, женщины стояли у входа, меня увидели, крикнули Ирэн, она вышла. В комбинезоне. Сорвалась ко мне… Бежит, а у меня в груди так сладко сделалось. Такой восторг… Подбежала, прижалась, что-то говорит-говорит по-своему… Кожа, волосы родным пахнут. Никогда потом в жизни подобного не было. Взял бы на руки, как ребёнка, и понёс… На седьмом небе… Будто мы не виделись долго-долго, и вот она встреча, о которой мечтали, к которой подгоняли время…

Постояли, коротко поцеловались… Не постеснялась посторонних… Я на велосипед и обратно. Говорят, «как на крыльях», в тот раз именно так…

Офицерский паёк приносил матери Ирэн. У них никогда за стол не садился, зачем объедать, только от яблок не отказывался. У кровати в изголовье всегда стояла ваза. Ирэн, не глядя, руку закинет – светленькие волосики под мышкой, маленькая грудь – возьмёт яблоко, сама откусит и мне даёт, чтобы кусал, где её зубки след оставили. Потом снова хрумкнет, яблоки сочные, крепкие… Опять мне… Так поочерёдно ели… И целовались…

Каждою утро встаю – брюки, китель выглажены, сапоги почищены. Не знаю, кто гладил? Мать, наверное…

Однажды утром в воскресенье лежим, разговариваем, мать заходит и говорит: вот обнимаешься, спишь с ним, а помнишь, когда объявили, что русские идут, как ты бежала домой, не знала, куда прятаться? Помнишь, как перепугалась? Ирэн смеётся. Весело ответила матери… Я понял, сказала, мол, не знала, что её русский Дмитрий придёт. Так бы не боялась.

Полком у нас командовал полковник Санеев Виктор Викторович. Отличный мужик, кадровый офицер. Вдруг приказ о его переводе в другую часть. Перед отъездом, как сейчас говорят молодые: проставился. Устроил для офицеров прощальный вечер. Кто-то спросил:

– Можно с дамами?

Чтоб, значит, не просто выпивка, а настоящий вечер.

– Можно, – великодушно разрешил Санеев.

– А если не жена?

Санеева побаивались. Строгий был, но не самодур, нет.

– Да любых, – разрешил, – берите, хоть по две. Вы, смотрю, уже все дам себе завели.

Я Ирэн пригласил.

Обрадовалась – праздник. Платье красивое надела. Голубое с небольшим вырезом. Белокурые локоны по плечам… Собрались в части в столовой. Закуска не ресторанная, солдатская, но фрукты вдобавок. Санеев поварам отдельный приказ на фрукты отдал:

– Дамы будут! Найдите вазы!

На выпивку наличие дам не распространялось – водка. Офицеры пришли каждый со своей фрау. Первый тост. Мы-то, мужики, сразу выпили, а командир видит: кое-кто из фрау не пьёт. Тогда он командует… Ух, голос у него был. Настоящий артиллерист. Как гаркнет:

– Алес дринкен!

Всем пить! Ирэн надринкалась, еле домой довёл. Тошнило бедняжку. Не пила никогда. Но не могла ослушаться большого офицера. Выполнила команду.

Как-то вечером Ирэн говорит:

– Дмитрий, ду мантак фарен нахауз.

То есть: во вторник поедешь домой.

И в слёзы. Успокаиваю: неправда, никуда я не уезжаю. Ночью проснулся, она не спит, прижимается ко мне, обнимает, лицо мокрое…

Утром прикатил на велосипеде в штаб. Всё правильно: часть переводят в Австрию в Санкт-Пёльтен.

Уехали мы через четыре дня. Ирэн расплакалась, не удержать Мать тоже в слёзы, моя записка «Квартира занята лейтенантом Раскатовым» помогала, немцев уже отправляли в Германию, их не трогали. Я Ирэн на прощанье обнял, она к груди прижалась, что-то по-немецки бормочет, бормочет сквозь слёзы…

Они подарили мне упакованный, разборный велосипед. Когда через четыре месяца в отпуск поехал, довез его до Львова, а там продал.

Фотографию, что дала в тот день на прощанье, храню всю жизнь. Подписала, если перевести: «Единственному от твоей Ирэн». Не дал жене выбросить, а сильно хотела.

Из Судет наша часть не сразу вся переехала в Австрию, ремонтники, хозяйственники остались, долго передислоцировались. Однажды Ирэн прислала с нарочным, договорилась с солдатом из нашей части, гостинцы, что-то напекла, записочку приложила… Написала что-то наподобие: моему любимому Дмитрию. Записочку потерял, а единственное её письмо храню всю жизнь – в заначке от жены. Получил его, вернувшись из отпуска. В начале мая сорок шестого дали мне отпуск. В конце сорок второго, в декабре, меня призвали, три с половиной года не был дома. Погулял в Омске, за год до войны мы из села в Омск перебрались. Пролетел отпуск, приезжаю обратно в Санкт-Пёльтен, а части моей нет.

Когда мне Ирэн прислала гостинцы, я ей отправил письмо. В части у нас при штабе переводчиком служил Миша Симанович, еврей, немецкий знал хорошо. Я надиктовал письмо и с тем солдатом, что гостинцы привозил, отправил. Приехал из отпуска, а часть перебросили. В Санкт-Пёльтене жил на квартире у бабушки с дедушкой. Он мадьяр, она полячка. Захожу к ним, она:

– Дмитрий ку (то есть – Димочка), тебе листа.

Письмо, значит. Читаю «листа»: «Майн либер Дима, твоя Ирэн». Дальше ничего не понимаю. Полячка мне говорит:

– Хочешь, дед читае, он разумее.

Разуметь по-немецки дед разумел, но по-русски не говорил. Переводил бабке на польский, она переводила мне с польского на русский. Ирэн рассказывала незначительные мелочи о себе, сообщала, что скоро поедут в Германию. Бабка бойко переводила слова деда, а потом остановилась. Повисла пауза. Бабка рукой в нетерпении затрясла, мол, как же это сказать, а сама расцвела лицом, улыбается. Потом вспомнила.

– Дмитрий ку, – говорит, – ты есть папа.

Ирэн открытым текстом написала. Не подумала, что у меня могут быть неприятности, если письмо попадёт в органы. С одной стороны, начальство сквозь пальцы смотрело на шуры-муры офицеров с немками, а с другой (особенно в сорок пятом) нас политработники накачивали: «Связь с немками – прямой путь к вензаболеваниям: трипперу и сифилису! Это измена социалистической Родине».

Правда, никаких последствий из-за письма не было. Ирэн написала: должен родиться мальчик, назовёт его Дмитрием.

Я в сорок седьмом демобилизовался и вернулся на завод токарем. До того, как призвали на фронт, год отработал в механосборочном цехе токарем. Звали в милицию, дескать, ты офицер, карьера обеспечена. Но я любил с металлом работать. Механиком в нашем цехе был Вася Гергерт, из русских немцев. В конце девяностых в Германию уехал. Жена до этого, будучи на пенсии, семечками жареными торговала.

– Нелька, – говорю, – чем будешь в Германии заниматься? Там семечки не грызут, а бабки их не продают у магазинов.

– Буду Ваську грызть! – Нелька, ни секунды не думая, ответила. Нелька такая, что кого хочешь загрызёт. Вася превое время томился в Германии, она нисколько.

Вася мне письмо от Ирэн перевёл. Оригинал и перевод в тайничке держу. Хоть и прожили с женой пятьдесят лет, а незачем ей читать. А фотография Ирэн в альбоме хранится. Нет-нет и достану, полюбуюсь.

Сын мой (навряд ли Дмитрием Ирэн назвала, поди, каким-нибудь Дитрихом), он, скорее всего, и не знает, что есть в нём русская кровь. Навряд ли, Ирэн про настоящего отца открылась… Получается: и немец, и не немец…

Бессонница

Перед невидимой аудиторией

Этой весной Анне Андреевне часто не спалось. Могла всю ночь не сомкнуть глаз. В изголовье на тумбочке лежал пульт от телевизора, казалось бы, коротая время до утра, протяни руку, нажми кнопку… Не любила смотреть телевизор ночью – подчёркивал одиночество. Иной раз включала ночничок и читала (хорошо, глаза не подводили), а чаще набрасывала халат и подолгу стояла у окна. Спали соседние дома, редко где горел свет, спали машины, заполнившие двор. Утром одна за другой умчатся по неотложным делам, а пока на приколе. В марте то и дело шёл обильный снег, небеса торопились наверстать упущенное за бесснежную зиму. Машины под толстым слоем белого пуха теряли стильные очертания, превращались в причудливые сугробы.

Приходила грустная мысль: сорок пять лет из своих девяноста живёт в этом дворе, и уже никого не осталось из ровесников. Никого.

С полгода назад столкнулась с бывшей ученицей Танечкой Морозовой. Внешне от той миниатюрной хохотушки с волнистыми рыжеватыми волосами, хорошистки и активистки остались, пожалуй, только глаза, всё так же азартно на мир глядящие.

– Анна Андреевна, милая, родная, любимая! Почему в церковь не ходите? – с ходу взяла Танечка в оборот. – Нам следует молиться за родных, близких.

– Мои, Танечка, почти все умерли.

– Всё равно нельзя их бросать.

В церковь Анна Андреевна изредка ходила. В Рождественский пост исповедалась, причастилась по настоянию дочери. Дома, пусть не каждое утро, открывала молитвослов, читала и ловила себя на мысли – не дано. Глаза скользили по строчкам, а душа не включалась, что-то мешало разогреть её, настроить на трепетную волну. Частичка сердца, что отвечала за молитвенное общение с Богом, была атрофирована. Это, как талант музыканта, считала, надо вовремя подтолкнуть, дать ход, чтобы проросло зёрнышко. В детстве, юности Анна Андреевна несколько раз заставала мать перед иконкой. Хранила в своём уголке небольшой образок. Никогда не стоял на видном месте, оберегала от посторонних глаз. Достанет, когда никого рядом… Умела мама молиться. Менялась лицом, будто уходила далеко-далеко… Перед иконкой была другой, не как в жизни. В глазах могли стоять слёзы…

У Анны Андреевны не получалось сердечно обращаться к Богу. Зато когда начинала долгими бессонными ночами вспоминать дорогих и близких – теплело в груди. Сколько людей бережно хранилось в душе, о ком никто, кроме неё, вспомнить уже не мог. Никто-никто на всём белом свете. Только она знала эти лица, только её память хранила музыку их голосов, только для неё звук их имён отзывался волнующими картинами, которые поднимались, только тронь, из глубин памяти…

Дерзновенно думала, может, Бог потому и дал долгий век, чтобы в её памяти жили сестра Любушка, Алёша-комсорг, Лиля-ленинградка, кто всего ничего порадовался белому свету, кого пушинкой сорвало ураганом, унесло с земли. И отец ушёл рано. Благодаря её памяти, они положенное время проведут в мире людей, получат свою долю сочувствия, тепла, восхищения.

Вспоминая бессонными ночами дорогих сердцу людей, начинала говорить вслух, обращаясь к невидимой аудитории. Учительница в прошлом, будто снова оказывалась перед классом…

Мама

Самое первое воспоминание из детства – большая русская печь, мама хлеб стряпает. Вдруг, мама как раз хлеб в печку ставила, дверь распахивается, входят мужчины, красные повязки на рукавах, маме командуют: «Собирайсь!» Она от печки повернулась на голос и упала в обморок. Дом у них был добротный – пятистенок, железом крытый. У мамы ноги подкосились, старшие сёстры дурниной закричали. Вере десять лет, Кате – семь, Любушке – пять. Завопили сёстры, мы с братом Андрюшей тоже заревели – ему два годика, мне – три. Младшая Галка в люльке спала, грудничок ещё.

Сёстры страшно кричали. У Веры кровь из ушей пошла, бабушка бросилась успокаивать, кровь вытирать.

У входной двери тулуп висел. Один из пришедших сорвал с гвоздя, бросил на пол рядом с мамой, двое взяли маму за руки, за ноги и на тулуп положили, третий Галку из люльки выхватил, маме под бок ткнул. Соседи, родственники на крик зашли, им командуют: одевайте детей. Маму, она в сознание не приходит, с Галкой на тулупе потащили за дверь. У ворот лошадь, в сани запряжённая, туда и погрузили.

Тётка, сестра отца, собрала нас. Старших сестрёнок отправила, как велели, вслед за мамой, нас с братишкой сунула на печку.

Всё это вижу, как вчера было.

Мама наша сирота. Зато красивая. Родители отца не хотели невестку без приданого, отец настоял. Мама старше на три года, папу это не остановило. Работали они с утра до ночи. Хозяйство (это знаю по документам, что на реабилитацию родителей готовила): три лошади, четыре коровы, два быка, двадцать пять овец, три свиньи, лобогрейка, дом, амбар, дворовые постройки. Крепко жили. Утром пока скотину не накормят, не уберут в стайках, конюшне, за стол не садились, детей не кормили. Старшая сестра, вспоминая то время, бывало, скажет, иронизируя над родителями: «Скотину любили больше нас!»

В двадцать девятом году, это знаю по рассказам, мала ещё была, нагрянула к нам во двор сельская беднота – излишки хлеба изымать. Отец схватил вилы: «Не дам, у меня самого едоков полон дом! Кто их кормить будет?! Вы? Вы себя прокормить не можете!» Грозился, как придёт настоящая власть, лодырей к ногтю прижмут – запоют нищеброды. Вилами потрясал нешуточно, побоялись экспроприаторы на рожон лезть, ушли. Взамен на следующий день с винтовками милиционеры приехали, забрали отца. Полтора года ему дали. Тогда ещё надолго не сажали.

А через год, даже меньше, за нами пришли. Маму с сестрёнками моими в чужой сарай отвезли. Наутро мимо этап шёл – много-много саней с раскулаченными – в глушь, в болота за Тару гнали. Этапы в тот год не один раз на Север мимо нашего села проследовали. Двоюродная сестра Маша рассказывала, ей в ту пору лет двенадцать было. Мать её завернёт в тряпицу кусок сала, хлеба, пошлёт дочь: «Беги, в любые сани брось». Так просто не бросишь – вооружённая охрана вдоль обоза. Машу нагайкой один охранник протянул по спине. «Я изловчилась, уже было сунула на ходу в чьи-то руки, – рассказывала, – а этот верхами подскочил и нагайкой как резанёт с лошади…» Дня через два мать снова Машу посылает с хлебом-салом, она в слёзы: «Больно ведь нагайкой-то! С прошлого раза не прошло!» Мать на неё: «Заживёт! Там людей в голоде-холоде незнамо куда везут». Маша, нагайкой учёная, в следующий раз осторожнее действовала, выгадывала, как отдать еду, чтобы не получить по хребту.

Мама была отчаянная и решительная. Сбежала из ссылки. Поняла, не выжить там, пустилась в побег. Четверо детей на руках. Гале вообще годик. Сказался на ней тот этап, голод. Умишком на всю жизнь слабая сделалась. Школу не смогла окончить. Так-то работящая, мама у неё и доживала свой век. Ринулась мама с детьми через болота и тайгу. Не побоялась в полную неизвестность отправиться. Муж в тюрьме. Дом отобрали. Прекрасно понимала: в родное село нельзя, чикаться не станут, обратно отправят под конвоем. Одно вело, считала, если ждать в болотах, пропадёт семья, а так, Бог даст, сохранит детей. Не остановило, что местности не знала.

Собираясь бежать, мама потихоньку разузнала, какие деревни поблизости. Она часто повторяла: «Везде есть люди». Пустилась в побег не в первую попавшуюся ночь. Был среди охранников, что пожалел женщину с детьми, шепнул: уходи, иначе пропадёте, а я помогу. В его караульную смену разбудила старших дочек и скользнула от поселения в темноту…

Сёстры рассказывали, один раз мама с Галей пошла еду просить. Вере, Любушке и Кате наказала, шагу в сторону не делать, ждать в лесу. Они и сами знали, что такое тайга. Вера однажды отстала, собирая на ходу ягоду, чуть свернула с тропы и сбилась, сразу-то не заметила, думала правильно идёт, сама в другую сторону углубилась. Хватились её, начали кричать, не сразу и услышали друг друга.

В тот раз сёстры под деревом ждут маму. Голодные. Шли, когда ягода уже поспела – черника, смородина, малина. Да этим разве наешься. Сидят, мечтают, вот бы мама хлебушка принесла. А мамы нет и нет. Стремительно темнеет… Филин заухал. Сестрёнки захлюпали носами…

На деревню мама правильно вышла, сердобольные женщины дали картошки, хлеба. Кто-то догадывался, откуда может быть женщина, мама, конечно, не называла истинную причину бродяжничества, отвечая на расспросы, говорила, что погорельцы. Разжившись съестным, заторопилась к дочерям, да небо вдруг затянуло тучами, сумрачно сделалось, ну и сбилась с пути. Сестрёнки сидят под деревом, слёзы по щекам кулачками размазывают. Покричат-покричат: «Мама-мама!» – и в рёв. Глушь, темень, комарьё. Не знают, что и думать. Может, маму арестовали. Может, медведь напал. Натерпелись, прежде чем услышали родной голос…

Отец пришёл из тюрьмы к разбитому корыту. Дома нет – в нём сельсовет с флагом на крыше. Жены с детьми нет. Как уж он сумел их найти – не знаю. Мама вообще ничего не рассказывала о раскулачивании, ссылке и арестах отца – оберегала нас. Спросишь, махнёт рукой: зачем ворошить – было да прошло. Только что и знаю, так из уст сестёр. Но про то, как папа сумел отыскать их, когда в бегах скитались, никто из сестёр объяснить не мог. Вдруг появился в деревне, где они остановились, мама малярией заболела, какая-то бабушка, добрая душа, в сарайчике приютила бродяжек.

Из того сарайчика забрал их папа и повёз в Омск начинать жизнь сызнова.

Папа умер в шестьдесят один год. Всего ничего на пенсии побыл. Сказались тюрьмы, фронт, контузия… Но ведь какие они молодцы с мамой, сохранили семью.

***

Анна Андреевна, увлекаясь воспоминаниями, начинала ходить по комнате, как когда-то в школе между рядами парт, помогая плавному течению рассказа ногами. Была такая учительская привычка. Голосовые связки не износились. Голос остался таким же свежим, по-учительски напористым. Ограничений у ночного повествования не было, рассказ легко перескакивал с одного на другое.

Лиля-ленинградка

А кто сейчас помнит Лилечку-ленинградку? Как былинка тоненькая, глаза большущие. Эвакуированная. Осенью сорок первого с мамой появилась в нашем зерносовхозе. Какой он, собственно, наш. Сами года за полтора до войны туда переселились. Из Казахстана убежали. Отца добрые люди предупредили: тебя на крючок взяли. Органам очередной план по арестам спустили, а тут вину из пальца высасывать не надо: всегда готовый к посадке экземпляр – враг народа, раскулаченный. Папа, однажды обжёгшись, не надеялся «авось пронесёт»: стоило тучам начинать сгущаться над головой – срывался с места. Не останавливало, что шестеро детей. В Омске года два пожили, перебрались в Оренбург. Там в бараке выделили нам место. Большущая комната. В одном углу одна семья, в другом – другая, в третьем – ещё семейство. Весело. Мама болела, папа ей топчанчик смастерил, мы все на полу. Папа в скитаниях мудро поступил, понял, что крестьянствовать не дадут, освоил кузнечное дело, специалисты по металлу везде нужны. Из Оренбурга побежали в Казахстан. Оттуда, когда жареным запахло, перебрались под Омск в зерносовхоз. Устроился папа на кузне, прямо от горна его и забрали в тюрьму.

Помню, ездили с мамой в Омск с передачей. Долго-долго стояли у тюрьмы. У мамы была иконка – Богородица. От посторонних глаз подальше держала. В сундук или куда засунет, если только случайно наткнёшься. Тайком брала с собой, когда передачи возили. Маленькая деревянная иконка. На груди прятала. Стоим в очереди, она машинально руку к груди приложит. Лицо отрешённое – молилась.

Война началась, месяца через полтора папа из тюрьмы пришёл. Умирать пришёл. Опухший, обессиленный, страшно смотреть, старый, серый, и ходил как старик. Еле ноги переставлял. Мама начала откармливать. Всё лучшее – папе. Коровы не было, а ему молоко надо, мама пойдёт к людям, отработает, несёт папе полную крынку. Овощи уже появились. Отошёл, ладный стал, фигуристый. Помню, братик Андрюша спрашивает: «Папа, тебя теперь опять арестуют?» Мама зашикала, боялась, как бы не накликал беду. На это раз не в тюрьму забрали, отправили папу на передовую. Почти до конца войны воевал, в артиллерии. Однажды в укрытие, где орудие стояло, снаряд угодил. Весь расчёт погиб, отца землёй накрыло. Особисты таскали контуженного: как это ты, Ольховой, умудрился – всех насмерть, а ты целёхонек? Подозревали: не замешан ли в гибели товарищей.

Папа воевал, а мы всё равно под подозрением. В селе были и такие, что нас как детей врага народа обходили. Не все, конечно. Директор школы, Каретников Михаил Иванович, положительный был человек. Взял маму уборщицей в школу, а меня ей на помощь. Не побоялся пойти на нарушение, устроили другого человека, а я работала.

Школа большая, десятилетка, полов бесконечные площади, а мы вдвоём. После первой смены всё подмести… Парты большие, чёрные, тяжёлые. Каждую перевернуть надо, а сил нет. Голова закружится, на парту голову положу, мама рядом постоит, поплачет. «Ну что, доченька, отдохнула?» Вечером после занятий опять уборку делаем. И каждое воскресенье громадный актовый зал мыли. Иногда сестрёнки приходили помогать. Полы не крашены, всё вручную, никаких лентяек в то время… Какие лентяйки – с тряпками беда, сколько помню.

Сентябрь и октябрь, пока уборочная не закончится, практически не учились – совхозную картошку собирали, а также – свёклу, морковку. Выведут класс в поле, оно без конца и края. Ни деревца, ни кустика. В октябре холода. Снег сыплет, ветер свищет, одежонка – смех. Рукавиц нет, пальцы закоченеют – не согнёшь. В тот раз свёклу собирали. С Лилей-ленинградкой мы в одном классе учились. Тонюсенькая, как прутик. Капор на голове, пальтишко городское. Красивое, да не для поля. Я хоть непонятно во что одета, а теплее – отцовские брюки перешитые, фуфаёжка. У неё на ногах, холодно подумать, тряпичные тапочки. Из подручного материала сшитые. Эвакуировали их в одночасье, некогда было вещи собирать. Схватили что под руку попало. До того Лилечка замёрзла, стоит и плачет. Я-то шустрая росла, боевая, хоть в школе, хоть в поле. Свёклу собираем, туда-сюда ношусь, не стою на месте. «Лиля, – подбегу к ней, – не стой! Нельзя стоять!» Что там эти тапочки, только что не босиком, земля холодная – снег падает и не тает. Ветер до костей пронизывает. «Бегай! – крикну ей. – Бегай!» Она пару шагов сделает и снова встанет. Замёрзла до безразличия ко всему. Уйти ни в коем случае нельзя, до шести часов никуда – терпи. Простыла Лилечка, простыла моя подружка, на следующий день не пришла, а недели через две умерла от воспаления лёгких. Какая хорошая была девочка. Кожа лица белая-белая. Умненькая. Смеялась, будто серебро рассыпается. Голосок по сей день в ушах стоит – звонкий, светлый. А как рисовала, чирк-чирк карандашом, несколько движений – и твой портрет готов. Рассказывала, папа её, художник, добровольцем ушёл на фронт. Ни одного письма не получили.

Летом мы с мамой и братиком пастухами нанимались, сельское стадо пасли. Картошкой с нами рассчитывались. В мае, пока учились в школе, мама сама пасла, а как каникулы начнутся, ни свет ни заря нас будит… Спать ужас как хочется, а поднимайся, бич в руки, котомку за плечи.

В другой раз мама нас подменит, а то мы с братиком весь длиннющий день с коровами. Лилечка, заботливая душа, бывало, придёт, скажет: «Аннушка, Андрюша, поспите, я посмотрю». Нас два раза упрашивать не надо, упадём под кустиком в тенёчке. Но хорошо, если коровы смирно траву жуют, а если пауты или слепни начнут зверствовать. Лилечка закричит в панике: «Аня, Андрюша, коровы разбегаются!» Меня-то они боялись, а Лилечка бичом не могла пользоваться. Я им щёлкала, как из пистолета. По скотине нельзя бить – по вымени или по глазу можно попасть – для острастки над ухом у норовистой бурёнки как бахну.

Никто уже Лилечку, кроме меня, не вспомнит, никто не поплачет об ангельской душе. Могилки не осталось от бедняжки. А у меня перед глазами: вот мы с ней бабочек на лугу ловим, а вот учу Лилечку грибы собирать, поганки от съедобных отличать…

Не догадалась, голова садовая, на поле том свекольном бросить всё ради Лилечки, отдать свою обутку: на подружка, а со мной и в твоих тапочках ничего не сделается! А еще лучше – схватить бы её за руку и утащить домой… Не хватило ума… Господи, прости меня, грешную…

***

Анна Андреевна рассказывала свои истории воображаемой аудитории, пока не садился голос. После чего шла на кухню, ставила на газ чайник. Сыпала заварку в металлический термос, заливала кипятком. Любила чай из термоса – обязательно тёмный-тёмный и терпкий. Пока заваривался, смотрела в глубину двора. Скоро, совсем скоро запахнет весной.

Последняя её школа была расположена за вокзалом. Только пешком туда и можно было попасть. Нагруженная тетрадями поднималась утром на виадук… Учительница начальных классов, она любила работать с детьми. Личная жизнь не сахаром была пересыпана – дочь с сыном воспитывала одна. Муж оказался неисправимым тунеядцем, даже под суд угодил однажды, отправили на год в ссылку. Десять лет терпела ради детей, а потом решила – лучше одной, чем с таким. Денег всегда не хватало. Долгие годы в первую смену преподавала в одной школе, во вторую – в другой. Когда коллеги говорили: «Анна Андреевна, вы такая стройная, как ухитряетесь фигуру держать?» – молча улыбалась, рецепт знала радикальный: есть меньше надо. Да не поделишься, ещё обидятся. Однако не жаловалась и работала с азартом. Её классы всегда были лучшими в школе. Программа – одно, да сверх того обязательно старалась дать знаний. И выдумщица. Чуть не каждую неделю или на каток ведёт, да ещё с песней (сама тоже гоняла на коньках), или на экскурсию в музей, или на берег Иртыша – провести урок природоведения под открытым небом. Было и такое, договорилась с родителями, чтобы дети приходили на полчаса раньше – читать перед первым уроком. Свою библиотечку собрали (шкаф родитель сделал), сказки, рассказы, стихи… Её классы были самыми читающими, это обстоятельство всегда отмечали преподаватели старших классов, которые учили её деток…

Любила весну, утром не в темноту, как долгой зимой, выходила из дома, а в разгорающийся день. Поднимется по дороге в школу на виадук и словно птица в полёте: перед глазами волнующе бескрайний мир… Внизу – справа и слева – отполированно сверкают рельсы, идут поезда, от вокзала доносился голос диктора, свежий плотный ветер летит с Иртыша, озорно бьёт в лицо. А прямо перед ней яркое большое солнце поднимается над землёй. И если никого рядом не было, Анна Андреевна по-девчоночьи громко восклицала: «Здравствуй, солнце!»

Разве это забудешь…

Чай любила обжигающий. Наливала из термоса в большую (с фотографией внучки Танечки) чашку, пила мелкими глотками. Сама себе улыбалась, вспоминая, как ворчала на неё мама: «Ты чё дёготь пьёшь?» А вообще – мама стеснялась её: как-никак дочь – учительница, завучем несколько лет работала. Робела, когда Анна Андреевна приезжала в гости. То, что сын Андрей институт окончил, до главного агронома дослужился, так не ценила – мужчина он и есть мужчина. «Вы у меня две умницы, – говорила Анне Андреевне, – Любушка да ты».

Любушка

Как я в детстве хотела походить на Любушку! Красивая. В маму с папой уродилась. Высокая, сильная, глаза большие, волосы густющие.

У меня вообще волосы долго паклей висели. Ближе к концу войны питаться стали лучше, волосы набрали густоту и – диво – начали виться, не совсем, чтобы кудряшки, но волнистые. Девчонки в школе приставали: ты, Ольховая, поди, на гвоздик завиваешь! Любушка как берёзка стройная. У меня ноги кривые. В сорок четвёртом под Новый год девчонки из класса надумали костюмы маскарадные делать, конкурс в школе объявили на лучший костюм. Я ночной бабочкой нарядилась. Затейница была. Долго возилась – крылышки, капор, маска. Первое место заняла. Никому не рассказывала, кем буду. Думала, не узнают. Сразу сказали: «Ольховая!» По ногам определили. Откуда они прямые будут? Когда маму с сестрёнками отправляли в ссылку, меня с братиком тётка, сестра отца, в суматохе забрала к себе. Потом на печке прятала, на улицу не пускала, боялась пострадать за укрывательство кулацких детей, ведь нас всех до единого должны были отправить на болота. Сёстры рассказывали, везут их в санях, а по обочинам то слева бугорки снега, то справа – умершие под сугробами… Большинство – маленькие бугорки, то есть – дети. Прямо тут же бросали. Кто их хоронить будет. Мы тоже могли с братиком при дороге остаться. Тётка спасла.

Потом, может, жалела, что оставила, ведь не кормила толком. Что-то сунет на печку. Не могу припомнить, что ели. Ни разговаривать, ни плакать, ни пищать нельзя – дети врага народа. На печке дедушка лежал. Моего папы отец. Старенький-старенький. Умирал. При нас и умер. Мы с братиком, получается, несколько месяцев на печке провели. Отец, лето уже было, приехал забирать, а мы опухшие.

Папа привёз баночку конфет монпансье. Нас угощает. Тётка: «диточки-диточки». Впервые увидела я, что такое лицемерие. Отец ей: «Сестрица, я ж тебе стильки оставил! Шо ж ты с ними зробыла?» Украинцы они.

Мы сразу и не поняли, что это наш папа. Чужой и чужой. В Омск приехали, мама, сёстры встречают, а мы в слёзы, понять не можем, кто это? Маму забыли, сестёр забыли, друг к дружке с братиком жмёмся. Сёстры нам тряпочных кукол понаделали: берите, берите, это вам… Не могу без слёз вспоминать.

Ножки мои далеки от стройности. Никогда короткие юбки не носила. А Любушка – загляденье. Всегда улыбка на лице. Старшие сёстры восхищались: «Ну, Любка, ты королева! Кожа-то, кожа – шёлк!» Дочь моя девчонкой на Любушку сильно походила лицом, особенно в профиль. Вылитая. Потом как-то переросла сходство.

Работала Любушка в пимокатной. Работа тяжёлая – вручную пимы катать. В тот страшный день послали её на станцию. Понадобилось документы совхозные в Омск срочно переправить, Любушку начальник отрядил с пакетом. «Пулей лети», – приказал. Полетела. Семь километров до станции. Прибежала, а на путях состав. Подождать бы, она под вагон… Ответственная была, может, посчитала: пакет как раз этим составом в Омск и передадут. Месяца за два до её гибели я в район с подружками ездила паспорт получать, так Любушка строго-настрого выговаривала: «Под вагоны не лезьте…» Сама нырнула… Состав возьми и тронься…

Две недели оставалось до Победы. Всего две недели. Хоронили Любушку пасмурным днём, дождик весенний накрапывал. Столяр совхозный, старенький дедушка, хотел тумбочку сделать со звёздочкой на могилку, мама сказала: крест. Никак я не могла смириться, привыкнуть к мысли, Любушки больше нет, плачу и плачу. В тот день в огород вышла золу высыпать, слёзы потекли-потекли, стою потерянная, вдруг слышу: «Ольховая!» Митя Зуйко, сосед, кричит: «Ольховая, отец твой!» Выскочила на улицу – папа идёт, по ранению демобилизовали вчистую. Я ему едва не каждый день письма отправляла, напишу, треугольником сложу. Завидовали папе в части, как почта, обязательно кричали: «Ольховой, Ольховой, пляши!» Как бы ни устала за день, старалась написать папе.

Вернулся к семье, и радость великая – живой, и горе – Любушки нет.

Мама перед смертью покается старшей моей сестре. Меня стеснялась. Хотя уже послабление на церковь началось, конец восьмидесятых. Всё равно опасалась, как бы не навредить нам. Мама Вере покаялась: «Отца вымолила, вернулся с войны, а вам молитв моих меньше досталось, может, потому погибла Любушка, солнышко наше».

Любушка мне, девчонке, мысль о школе заронила. Однажды делилась с ней, какая у нас учительница хорошая и добрая, Любушка и скажи: «Выучишься, сама учительницей станешь, ты у нас смышлёная». Когда и повздыхаю: «Что ж ты, сестричка, под состав нырнула?» С другими моими сёстрами не было такой близости, а Любушки всю жизнь не хватало.

***

В иную бессонную ночь Анна Андреевна представляла своим воображаемым слушателем внучку Танечку. Ей вела рассказ. Хотела поведать о своей долгой жизни. Записать бы по-хорошему. Но рука потеряла былую твёрдость. Получалось коряво. Это раздражало. Нет, писать не то, а вот рассказать… Внучке тридцать восемь лет, живёт в Германии. За немца вышла замуж. Время от времени звонит из своей дали. Всё собирается в гости, да никак не получается. «Помру, – грозится Анна Андреевна в телефонную трубку, – тебя ожидаючи!» – «Ты это, бабушка, прекращай. Приеду! Знала бы, как по тебе соскучилась! “Жди меня и я вернусь” помнишь такие стихи? Ты со мной их в классе пятом-шестом учила перед каким-то праздником». – «Ко Дню Победы с тобой готовились. Ты тогда в пятом была. Ничегошеньки не понимала. Читала весело, будто речёвка пионерская, а не серьёзное стихотворение…»

Стихи Симонова навсегда были связаны у Анны Андреевны с Алёшей-комсоргом. Всякий раз, вспоминая его, думала: одна она осталась на всём белом свете из тех, кто знал его. Под этим небом, под этими звёздами одна…

Алёша-комсорг

Алёша Свирин жил вдвоём с мамой. Они тоже откуда-то приехали в зерносовхоз, ещё раньше, чем мы. Мама его работала в библиотеке. Высокая, строгая женщина. Сразу видно – не деревенская.

Это было в конце лета сорок четвёртого. У школы имелось своё поле под просо. Сами школьники сеяли, обрабатывали и убирали. Зато какое подспорье длинной зимой. Варили ученикам кашу или супчик. Директора даже таскали однажды в органы: что это ты не на фронт урожай отправляешь? Не сладко ему приходилось. Через год после войны и умер. Схватило сердце, но до больницы не дошёл, упал на полдороге.

В школе было два быка и лошадь. Алёшу отправили в тот день в луга за сеном. Запряг он коня в телегу и спрашивает: «Кто со мной?» Я и вызвалась раньше других. Шустрая была. Запрыгнула в телегу. День тёплый, с чистым небом. Алёшу все любили в школе. Круглый отличник, заводила, комсорг, выдумщик на хорошее. Всю дорогу мы пели с Алёшей песни. Школьный коник не из скакунов, неспешно переставляет ноги. Алёша пытался заставить его ускорить шаг, да куда там. Не реагировал ни на какие понукания и дёрганье верёвочных вожжей. Какое это было счастье ехать с Алёшей, лучшим парнем школы, и выводить «Ох, туманы мои, растуманы», «По долинам и по взгорьям»…

Школьное сено стояло в копнах. Одну копёшку Алеша загрузил на телегу. Последний навильник пристроил, гора получилась, и скомандовал: «Ольховая, садись сверху, чтобы не рассыпался воз!» Помог взобраться и повёл лошадь в поводу. «Читай стихи! – отдал следующее распоряжение, – чтобы нашему иноходцу веселее шагалось!»

Меня два раза просить не надо:

Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины,

Как шли бесконечные, злые дожди…

Алёша ведёт лошадь под уздцы, а я читаю… Стихов несметное количество знала. Это сейчас стала забывать, а когда в школе работала, как начну, бывало, одно за другим читать. Время на уроке останется от обязательной программы, я его стихами заполняю.

Коник неторопливо перебирает ногами, справа и слева луга проплывают, берёзовые колки. В руке у меня вилы, размахиваю ими в такт. Очередное стихотворение закончила, Алёша попросил:

– Ну-ка, «Жди меня» прочитай.

По весне на школьном концерте исполняла его. С воза, будто со сцены высокой, начала в луга, в небо, в порывы ветра чеканить тревожные строки:

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Жёлтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера…

С выражением читала, как же – парень попросил.

Откуда тот высокий пенёк взялся? Как его Алёша не заметил? Зацепилось колесо ступицей, резко наклонилась телега, я, будто с горки, на землю – ух! Как ещё на вилы, что в руках держала, не наткнулась? Сено обрушилось на меня, с головой накрыло. Слышу крик: «Ольховая, ты жива? Аннушка, отзовись?» Аннушкой назвал. Откопал: «Не поранилась, не ушиблась?» Неловко и радостно, такой парень заботу проявил. Загрузили сено обратно. Алёша говорит: «Ольховая, ты чересчур крылатая! Нечего больше на сене делать». Дальше до самой школы шагала рядом с Алёшей.

Зимой группу парней десятиклассников всей школой провожали на фронт. В актовом зале выстроились классы, от первого до десятого, напротив мальчишки встали с заплечными мешками. И как граница между нами проведена – они уже не школьники. Человек восемь. Впереди Алёша. Среднего роста, широкоплечий.

Директор сказал короткую речь. И мы грянули песню. Секунда тишины после слов директора, и школа взорвалась:

Вставай, страна огромная!

Вставай на смертный бой!

С фашистской силой тёмною,

С проклятою ордой!

Пели все. Я потом читала: в первые дни войны эту песню исполняли на Белорусском вокзале. Москвичи плакали, провожая на фронт солдатские эшелоны. У нас тоже наворачивались слёзы. Все мы прекрасно понимали, что такое война – похоронки отметили многие семьи в зерносовхозе.

Два года назад написала в районную газету о проводах на фронт зерносовхозовских ребят. Надеялась, вдруг кто-то отзовётся из тех, кто стоял тогда в актовом зале. Прочитает и даст о себе знать через газету. Напечатали мои воспоминания, но никто не откликнулся. Не с кем вспомнить и поплакать о наших мальчишках.

Допели «Священную войну», директор подошёл к ребятам, стал каждому на прощанье руку жать. За ним другие учителя и старшеклассники потянулись. По телевизору показывают, как хоккеисты рукопожатиями обмениваются после матча, у нас похоже было. Я не из робкого десятка, первой из девчонок руку Алёше подала, он наклонился и тихо произнёс:

«Жди меня». Краска хлынула мне в лицо. Может, и другим девчонкам чисто по-товарищески такое говорил… Показалось – только мне… Прямо от крыльца школы машина повезла ребят на станцию…

Как кричала его мама… Недели через две после тех проводов с песней пришла ей похоронка.

***

Ни одного выстрела по врагу не успел сделать Алёша. Налетели немецкие бомбардировщики на эшелон с новобранцами. Только и успел Алёша – выпрыгнул из вагона да скатился с насыпи. Там осколок и клюнул его в висок…

Сколько лет миновало, но Анна Андреевна слышит Алёшин голос. Басовитый, напористый. Он уверенно прокладывал путь песням, которые выводили они по дороге за сеном. Высокий голосок Аннушки счастливо порхал, забирая вверх… И всё-то пело вокруг вместе со школьниками: кузнечики в траве, ласковый ветер из ближайших рощиц, синева над головой…

***

Вдруг сработала сигнализация у одной из стоявших во дворе машин. Пронзительно, надрывно. Анна Андреевна выключила свет, подошла к окну. Двор был по-прежнему пустынным, безлюдным. Ни кошек, ни собак. Что уж стало причиной переполоха? Тревожные звуки буравили ночь, вызывая хозяина машины из постели. Тот бессонницей, в отличие от Анны Андреевны, не страдал. Наконец также резко во двор вернулась тишина. Анна Андреевна прилегла на кровать поверх одеяла, спать всё также не хотелось. Глядя в темноту, подумала: хорошо младшему ребёнку в крепкой многодетной семье – все его любят, заботятся. Он всю жизнь младшенький. Но вот братья-сёстры, кто раньше, кто позже, уходят, он остаётся один. Теперь ему надо всех любить, всех помнить. Она хоть и не младшая, да кому как не ей перебирать в памяти дорогих людей…

Царствие вам Небесное

Дедушка мой, Илья Ильич, мамин отец, был человеком мудрым. И руки к любой работе приучены, и ум далеко вперёд глядел… Быстро понял после революции: будешь за добро цепляться, оторвут вместе с цеплялками, ещё и голову по пути прихватят… Отдал всё новой власти и уехал в Новопавловку. От узловой станции Лазовая ветка идёт, на ней станция с лихим названием Гусаровка. Говорили, что во времена гусаров под этой деревней их летние лагеря были. Впритык к Гусаровке село Новопавловка. Красивое…

Я, конечно, позже гусаров родилась, за шесть лет до Великой Отечественной войны. В Новопавловке дедушка дом отстроил. Во дворе всякие постройки, для свиней сарай, скотский сарай… Коровку держал, лошадь… Тут же рига, куда снопы с поля свозили, потом по мере свободного времени молотили цепами… Старший дедушкин сын, мой дядя Ваня, приезжал из Славянска и помогал. В риге дед построил маленький домик. Говорил: «Бабушка, это твоя забегаловка». Русскую печь там сложил… Бабушка коровку подоит, молоко через сепаратор пропустит, после чего посуду надо помыть, сепаратор… Водичку нагреет в «забегаловке»… Удобно.

Дом на всё село заметный. Дедушка не умел абы тяп-ляп с пятое на десятое что-то делать. Дом просторный, красивый. Ворота конями деревянными украшены, дедушка сам вырезал…

Сильно досталось Гусаровке с Новопавловкой при наступлении немцев. Бомбили нещадно. Дому дедушкиному повезло, ни одна бомба рядом не упала, целёхонький… Да не к нашей радости. Немцы будто специально мимо целились. Выкинули нас на улицу в первый день, как вошли. Дедушка попросил разрешения в «забегаловке» поселиться. Позволили великодушно и кое-что из одежды дали взять.

Жили мы в таком составе: бабушка, дедушка, мама, я да моя сестрёнка, на три года позже меня родилась – Лена…

Дом немцы со всех сторон забором огородили. Часовых кругом расставили, не пройдёшь. И разместили комендатуру. Машинки печатные стрекочут… Как окно откроют, хорошо слышно… Я страшно любопытная росла, старалась подглядеть, что и как у немцев. Привозили начальников на машинах. Несколько раз пленных приводили. Партизан или разведчиков. Но не гестапо здесь орудовало, оно возле станции в каменном доме… Там над арестованными измывались… Мама до самой смерти отметины от побоев носила…

Тётя Ада Казанникова пришла к нам ночью. Она попала под расстрел евреев… Их согнали к большому оврагу, немцы с одного края на другой перекинули широкие мостки без перил, поставили пулемёты. Людей гнали по мосткам, стреляли, они падали в овраг.

Тётя Ада жила в Донецке. Её муж после окончания горного института стал на шахте инженером, тётя Ада в отдел кадров устроилась… Казанниковы подружились с моими родителями. Но сначала с дедушкой моим по отцу познакомились, он работал ездовым при шахте… Лошадка, телега, куда пошлют, туда и едет…

Скромный ездовой, никто не знал, что он до революции был, говоря по-нынешнему, предпринимателем и бизнесменом. Кожевенных, шорных дел мастер. Изделия своей мастерской царскому двору поставлял – обувь (взрослую, детскую), упряжь. По отцу дедушка татарин, по матери – русский. При царской власти звали его Юсуп Ибрагимович, потом обстоятельства заставили перемениться в Иосифа Павловича. До революции пять деревень вокруг него кормились: Новоалександровка, Павловка, Юрьевка, Ольговка, Забаривка. Это на территории современной Харьковской области. У дедушки была кожевенная мастерская, конфетный цех, большой надел земли, парк сеялок, веялок, молотилок. Крестьяне обработают дедушкины угодья, потом по очереди на своих полях его сельхозорудия используют. Так на взаимовыгодных условиях и хозяйствовали. После революции местные жители хотели сделать дедушку председателем сельсовета, знали, что умеет дело организовать, но он отказался. Добро до последней веялки без сопротивления передал государству: пользуйтесь, раз такая пора настала. Сыновья, а было у него девять человек, поразъехались, мой папа в Донецке стал работать на литейном заводе.

В тридцать первом году дедушку Юсупа раскулачили. Никаких работников в то время не держал, хозяйствовал только для домашних нужд. Отобрали не только дом и всё, что в нём имелось, с дедушки сапоги сняли… Сапожником был не из тех, кому некогда себя самого обуть. К сапогам слабость всю жизнь имел, на загляденье шил. И кожа отличная, и удобные. Раскулачивание первым делом по сапогам ударило… Затем на бабушке Маше увидели душегрейку меховую, расшитую бисером, тоже скомандовали: «Скидывай!» Забрали кулацкую одежду в пользу советской власти. Младшенькая дочь Наталья, дошкольница, с ними жила, с той шубку сняли. Подогнали лошадь с санями, погрузили раскулаченное в пух и прах семейство и на станцию. Там вместе с такими же загрузили в товарный вагон и повезли на погибель на полуостров Мангышлак.

Умирать дедушка не хотел. Начал кожу выделывать, казахи скот резали, он выделывал шкуры, шил тапочки, ичиги. Два года перебивался, а потом сбежал в Донбасс, в Донецк. Раньше это была Юзовка, после революции переименовали. Новая жизнь требовала новые имена. Дед решил, чем он хуже Юзовки, и тоже своё название поменял при помощи друга. Тот во власти устроился работать, имел под рукой нужные печати, сделал дедушке документы. Превратил его из Тугаева в Титова, из Юсупа Ибрагимовича – в Иосифа Павловича. Новоиспечённый Титов поехал в будущее ездовым. В Донецке при шахте получил должность на кóзлах. Бабушка Маша с дочерью Натальей и с тремя детьми скоропостижно умершего старшего сына (невестка привезла, сказала, что не может их кормить) пошли с Мангышлака пешком. От села к селу, от деревни к деревне. Даль страшенная. Кому огород вскопают, кому грядки прополют, шерсть поскубут, попрядут. Этим кормились. Так и пришли в Донецк. Дедушка срубил домик (на шахте леса хватало – на рудстойки везли). Тогда и познакомился с тётей Адой Казанниковой и её мужем, в соседях жили… Дедушка в ездовых на шахте, бабушка по дому подрабатывала, то тканьем, то шитьём… В сорок втором бабушка Маша умерла. Немец ударил по голове… Стал забирать картошку. Бабушка схватила мешок: «Шо ж ты, биндюжник, робишь?» А тот без объяснений прикладом в голову.

Мы в то время не в Донецке жили. С мамой и сестрёнкой, как война началась, пешком пришли в Новопавловку.

До войны мои родители и семья тёти Ады дружили. С их дочерью Алкой, она меня на два года старше, несколько раз ездили в Новопавловку. Дедушка Илья приедет за мной, я маме скажу: «Мам, Алку возьму с собой». – «Да пускай едет, морочьте там бабушке голову». Нам в деревне привольно. И сад, и пчёлы… Бабушкин двоюродный брат, деда Андрей, держал пчёлок. Мы пойдём к нему и вот уж где пообъедаемся мёдом… Измажемся… И мордашки в меду, и головёнки липучие… Что-то вымоем, а больше останется… Придём домой, бабушка ворчит…

Мужа тёти Ады в первый день войны мобилизовали… Она с Алкой осталась в Донецке. Немцы безошибочно определяли евреев, как магнит выбирает гвоздики из мусора, так они в толпе еврейские лица, даже ребёнка: «Юда!» И хватали.

Алку тётя Ада сумела вытолкнуть из колонны, когда их гнали. У немцев бдительность притупилась, уже сумерки начались, не обратили внимания… Проходили мимо кукурузного поля, тётя Ада туда толкнула дочь. Потом Алку добрые люди приютили. Выжила. Тётя Ада её после войны нашла.

К нам тётя Ада пришла ночью. Крадучись подобралась к дому, но слышит немецкий разговор, в окнах свет горит. Надо уходить, а сама голодная, раздетая, усталая. Думает, перебуду где-нибудь в сарае. По кустам, по кушерям потихонечку поползла и в ригу. Дедушка услышал, кто-то шараборится… Тихонько спрашивает: «Кто там?»

Я-то ужас какая любопытная с малолетства. И по жизни всегда больше всех надо… В шахту девчонкой пошла работать, потом на целину по комсомольской путёвке занесло, в ЦК Казахстана была рабоче-крестьянским процентом… С ранних неугомонная… Ночью просыпаюсь, слышу – возня, шёпот, коптилка горит. И ужас – тётя Ада, какой-то дерюжкой обмотана, сама страшная…

Тётя Ада упала с мостика, прежде чем пули в неё пошли. Пулемёты загрохотали, она без сознания упала… Сверху на неё мёртвые… Пришла в себя под их тяжестью и думает: «Живая или нет?» Пошевелила рукой – целая, и вторая действует… Ноги проверила – чувствуются, значит, живая… Расстрел вели во второй половине дня. Осень уже, темнело рано. Лежит тётя Ада. Кровь под ней… Как в воде… Когда их подогнали к оврагу и заставили, прежде чем расстреливать, раздеться, она обратила внимание – дальняя сторона оврага вроде как не охраняется… Туда поползла, очнувшись… По телам, крови…

Тётя Ада выбралась и стала уходить по темени подальше. Голая, в крови. Наткнулась на криницу, как могла, помылась… Пошла дальше и под утро набрела на Курдюмовку. Села как такового уже не было. В землянках, погребах жили люди. Бои село разорили подчистую…

Она в подсолнухах спряталась, смотрит, женщина идёт, подозвала, спросила, как добраться до Новопавловки. У этой женщины в сарае перебыла день. Та говорит: «Я бы тебе дала какую-нибудь одёжку, но променяла всё на хлеб детям. Ничего нет. Кусок мешка вот возьми». В него тётя Ада завернулась. Так и пришла к нам. Двигалась по темноте, ночью.

Дедушка ей говорит: «Сейчас будем тебе красоту наводить».

У тёти Ады длинные до пояса, густые, роскошные чёрные волосы. Когда пришла к нам, они свалялись, жуткие космы торчат…

Мама с бабушкой приготовили воду, помогли тёте Аде вымыться. Нашли ей одежду, а дедушка сбрил волосы. Брови тоже. Густющие, чёрные брови сразу выдавали еврейское происхождение. До ухода немцев тётя Ада с нами жила. Сначала в «забегаловке», а потом – в погребе… Дедушка умелец был во всём. Сбрил тёте Аде волосы, приготовил мазь ядовитую и приказал: «Мажься!» Лицо, руки, голову, ноги намазала. Утром у неё пошли волдыри по телу. Лежит на койке, руки поверх выставила. Немец заходит… Они почти каждый день заглядывали. Бдительность проявляли. Как-никак, начальство под боком. Немец увидел новое лицо в «забегаловке», спрашивает: «Кто такая?» Дедушка, мол, сестра, дом сгорел, аусвайс сгорел, она больная… Назвал деревню, где бой был сильный, немцы знали, что там живого места не осталось.

Немец врача вызвал. Тот полшага от двери внутрь не сделал, увидел «больную», что-то прокричал злое, и как чёрт его выкинул из дома. Немцы понабежали… На двери, на воротах написали по-своему, жестяную пластину с предупреждающей надписью прибили на ворота. И стали обходить наш домик десятой дорогой. Ещё приехала маленькая бочечка со шлангом. Немец, как шайтан одетый, в противогазе, всё полил едкой жидкостью… Вонища невозможная. Двор полил, вокруг домика, стены.

«Это хорошо», – дедушка нам сказал. Немцы внутрь домика долго не заходили. Тёте Аде принесли аусвайс, фамилия дедушкина, он фрицам сказал, что это Елисеева Анна. На такое имя документ выписали. Я дедушку потом спрашивала: «Из чего мазь делал?» Он ответил: «Что было, то и положил». Дедушка умел лудить, паять, думаю, какой-то химикат или кислоту добавлял. Раза два ещё густо мазал, а потом сказал: «Ты, Ада, понемножку мажь». Волосы, брови всё время сбривал.

На улицу тётя Ада редко выбиралась. Бабушка ей пошила юбку длиннючую, как старушью. Перьё из перины выкинула, вот из этого мешка и сделала. Тётя Ада выходила с палочкой, и сгорбится ещё, чтоб внимания не обращали. Платок повязывала низко, стараясь прикрыть глаза. Глаза-то у неё волоокие, характерные… А вообще дедушка не разрешал выходить тёте Аде за ворота без надобности. И мы не принимали никого. Собственно, в войну не ходили к друг к другу, как раньше. Если придёт кто, дедушка возле ворот поговорит…

В декабре сорок второго к нам пришла жена дедушкиного младшего брата тётка Эмка (мне она, конечно, бабушка, но я её так зову). Дедушка был Илья Ильич Елисеев, брат – Борис Ильич. Жил брат в Краматорске. Борис Ильич – музыкант, баянист. До войны на конкурсы ездил, призы завоёвывал. В доме культуры работал. Война началась, немцы пришли, он баян из рук не выпускает. Играет немецким офицерам для развлечения, а жена им чай разносит и даже, говорили, на столе в одном купальнике танцевала. Ей тогда и сорока не было. В молодости занималась балетом, потом детей учила танцам. Как-то слышу, мама говорит: «О то ж дид Борыс! Вместо того, шоб вынтовку в руки взять, так вин взяв баян да трындыкает им!» Мама была на язык острая. Дедушка ей: «Да замолчи ты, Вера! Чэго ж ты на его! Вин вже ж поганого нэ робы!» – «Та откуда я знаю, шо вин там робэ! И та шлюха!»

Дедушка так и не выяснил после войны: был Борис Ильич связан с подпольщиками или нет. Может, не просто «трындыкал» немцам, что-то полезное узнавал и передавал нашим. Во всяком случае, гестапо заподозрило его в пособничестве, арестовало. Дедушка пытался после войны искать подпольщиков, знавших Бориса Ильича, но бесполезно. Тётку Эмку гестапо не тронуло. Но она попала в немилость к немцам – муж замаран. Помыкалась одна и пришла к нам. Стала проситься: «Илья Ильич, Мария Фёдоровна, примите». Дедушка принял. А эта баба-дура нас выдала…

Она заявилась, когда немцы, собаки поганые, ещё крепко держались. И почему-то тётка Эмка затаила злобу на нас. Почему? А поди разберись в бабьей голове! Куском её дедушка или мама не попрекали. Может, было завидно, что мы, не сотрудничая с немцами, держались, было что поесть, не голодали. Хотя чему там завидовать?.. Ну, был какой-никакой хлеб. На ручной мельничке мололи зерно, пекли те же лепёшки… Что-то всегда находилось кушать… Картошка, хоть не крупная. И даже мясо…

Немцы устроили для себя свиноферму. Набрали поросят, начали откармливать, свеженинкой себя баловать. Партизанам не понравилось немецкое свиноводство. Поезда под откос пускать – это само собой, а почему бы и в рационе питания не подложить фрицам свинью, подложив мину под свиноферму… Она недалеко от нас была, за огородами. Ночью как рванёт… Дедушка быстренько собрался и туда… Свиней поубивало, поразметало. У немцев переполох, бегают, лают по-своему… Дедушка видит – справный поросёнок в снегу: улетел после взрыва и валяется бесхозно… Никому до него дела нет, немцы своим заняты. Но зевать всё равно не надо – может до утра и не долежать. Дедушка поросёнку верёвку за ногу привязал и потихонечку, соблюдая предосторожность, поволок. Дома кипятком ошпарил, щетину обработал, разделал быстро. Что-то оставил покушать, а что-то вынес, в снегу закопал.

Эта баба-дура, тётка Эмка, ела вместе с нами… А потом… К нам в январе сразу после Нового года среди ночи пришли разведчики. Снег валил, ветер сильный. Я в Казахстане на целине работала, вот где снега были. Как начнётся метель… Но и на Украине в сороковых годах, это не сейчас, могло по крышу снегом занести. И метели случались. В такую непогоду к нам заявились разведчики. Девять человек. В белых маскхалатах… Форму не видать, а я узрела у солдата на лбу звёздочку. Подошла и говорю: «Дяденька, а ты не немец?» – «Нет, деточка, я русский». И дал мне кусочек сахара, квадратный такой кусочек. Вот было для меня лакомство! Разведчики сказали: «Мы у вас посидим с часок, отдохнём, погреемся». Мама с бабушкой быстро замесили тесто, лепёшек на печке наделали, в сумки им положили. Дедушка дал кусок сала. Ушли они около четырёх утра. Минут без десяти или без пятнадцати. В четыре часа фрицы меняли патруль у комендатуры. Разведчики ушли до смены.

Эта дура-баба утром встаёт и идёт в гестапо. Был в Гусаровке Гейц – местный немец. Он и в советское время жил, как буржуй, держал своё подворье. Тёмный человек. Немцы пришли и взяли его к себе в гестапо. В большой каменный дом на станции. В народе его стали звать домом смерти. Тётка Эмка пошла к Гейцу и донесла: к нам ночью приходили советские разведчики. Отдыхали, перекусили, а мы их с распростёртыми объятиями принимали. Накормили, с собой дали поесть да ещё снабдили информацией: рассказали, какие части в селе…

Пурга к утру улеглась, солнышко, снег сверкает. Мы поели, мама стоит у окошка, небольшой столик впритык к подоконнику, она посуду моет. Вдруг «урр-ррр», машина чёрная во двор влетает. Мама как держала чашку, так и уронила. Мы-то не видим немцев, не поняли, в чём дело. Они вбегают… Чёрная форма, помню как сейчас, железный орёл на груди… Офицер маму как ударит… На ней белая кофточка с цветочками, ситцевая, как ударит плёткой или чем, это я не запомнила, но и сейчас вижу: на спине у неё полосой лопнули кофточка и кожа, кровь брызнула. Немец хватает маму за руку, я подскочила, вцепилась за маму. Солдат мне прикладом как дал в грудь. Вот уже шестьдесят восемь лет, как у меня грудная клетка вмятая. Бывало, комиссию прохожу, врач спрашивает: вы так родились или травму получили? Нет, говорю, это немецкая памятка о войне. Приступы в детстве были сердечные. В школе на физкультуру запрещали ходить. Не занималась.

Маму забрали в гестапо. Пытали. Требовали назвать, кто был, что за солдаты? А мама говорит: «Никого не было». Не сознаётся. «Никаких солдат не было!» И дедушку увезли в гестапо. Он тоже говорил: «Никто ночью не приходил». А бабушку, меня и сестрёнку, она с тридцать восьмого года, вышвырнули на улицу. И тётю Аду. За ворота вытолкали – идите, куда хотите. Я, получив прикладом, стоять на ногах не могла, бабушка на руках несла. Неделю лежала, не поднимаясь. Бабушка боялась – помру.

Домик наш тётке Эмке отдали. Немцы бабушке сказали: ты теперь здесь не хозяйка, она – хозяйка. Мы пошли к бабушкиным родственникам, в погребе у них жили.

Дедушку отпустили через два дня. Сказали: потом заберём, когда понадобишься. Тоже били. В ноябре пятьдесят шестого года его бедного парализовало, и тринадцать лет парализованный лежал. Сказали: от побоев парализовало.

Маму держали две недели. Допрашивали, били. На ней живого места не осталось. Она всё равно твердит: «Нет, никого не было, наговор». Может, немцы сами засомневались. Тётка Эмка им сказала, что разведчики ушли ровно в четыре часа. Это как раз время смены караула у часовых. Однако ни те немцы, кто менял часовых, ни те, кого меняли, не видели посторонних и никакого подозрительного движения не заметили. Их тоже в гестапо вызывали, расспрашивали. Похоже, эта неувязка спасла дедушку. Немцев взяло сомнение: не врёт ли тётка Эмка, не наводит ли напраслину на родственников из меркантильных целей?

Дедушку больше не трогали, тётку Эмку оставили в нашем домике, а маму постановили повесить. Последний раз избили и бросили в помещение, где овчарок содержали. При гестапо было такое. Собаки маму не тронули. Мама уползла в угол на соломку… Рассказывала: подошла овчарка, понюхала и не тронула.

Кормил собак дядя Степа Олейник. Он нам дальним родственником приходился. На одну ногу хромой. Ходил с палочкой. Немцы заставили его за собаками ухаживать. Мама мне однажды, это у меня уже двое детей было, сказала: «Дочка, мы должны всегда молиться за Степана». Конечно, я помню его, да и как такого человека забудешь. Каждый поминаю его вместе со всеми умершими родственниками и друзьями. Дядя Степа мне, девчонке, казался старым-престарым, хотя был, как понимаю, если и старше моих родителей, то ненамного. Угрюмый, исподлобья смотрит. Я его побаивалась. Его средняя дочь Галя была моей ровесницей. Жили они рядом с моей крёстной, которую я девчонкой звала «мама Лида».

К крёстной я любила бегать. Бывало, и шкоду наделаю. У неё до войны росли ну очень, как мне тогда казалось, вкусные сливы. Белые. С персик величиной. Как-то раз побежала я к крёстной, по дороге Галку дяди Стёпину прихватила. С Галкой нравилось играть. Она всегда слушалась. Мне ж, командирше, нужны беспрекословные подчинённые. Мама Лида нарвала полную миску слив, мы их умяли. Крёстная говорит: «Надя, дося, возьми утяточек, погони на речку». Речка была специально запруженная, хорошее место для утяток, они сами себе плавают, пасти не надо. Мы с Галкой утяток гоним, они, проклятущие, не слушаются, не хотят вперёд идти, то в сторону свернут, то норовят разбежаться. Не можем с ними справиться. Я с прутиком в руке, крёстная вооружила. Мучились мы с утятками вреднющими, мучились, я осерчала и прутиком по головке одному тюк. Он – брык. Лежит и никуда не разбегается. Хорошо. Я второго успокоила по головке. И так всех друг за другом пересчитала.

Галка после этого к маме Лиде не захотела идти. Как ни звала ещё слив поесть, побежала домой…

Я прихожу, крёстная спрашивает: «Отогнала?» – «Ага», – вру. «Нехай они ряску покушают». «Нехай», – соглашаюсь. Крёстная спрашивает: «Давай, дося, картошку тебе спеку?» Ох, какая у неё была картошка объеденье. И всё казалось мне у крёстной вкусным. И картошку её любила, и вареники… Сейчас понимаю, крёстная маслица побольше для меня положит, сметанки не пожалеет, сахарком посыплет те же вареники… Как я ни проголодалась, воюя с утятками, как ни хотелось поесть мамы Лидиной картошки, отказалась: «Не, мама Лида, побегу уже к бабушке».

Боялась – пока ем, свечереет, крёстная пошлёт обратно утяток гнать, а кого я пригоню, если они все лежат на травке, прутиком пересчитанные. Поэтому я ноги в зубы и через луг к бабушке. Прибегаю. Бабушка: «Где была?» – «А у мамы Лиды». – «Шо ты там робыла?» – «Сливы ела». – «А ещё шо?» Бабушка чувствует: темнит внучка. Спрашивает: «Шкоду робыла?» Я в слёзы: «Бабушка, знаешь, шо я сделала. Там были такие противные утятки. Мама Лида заставила угнать их на речку. А я их прутиком чуть-чуть ударила, они все умерли». «Ах, ты бисова зилля! – бабушка всплеснула руками. – Ах, ты бисова насиння! Не можешь без шкоды! Ты же их поубывала! Убийца ты, Надька!»

Поругала, я, как полагается, поплакала и успокоилась. Летом день большой, я уже забыла про тех утяток, играю себе, тем временем крёстная пошла птицу домой гнать. Она-то думает, утятки поели ряски, пора им что-то существенное давать из пропитания. И обнаружила, что им уже ничего не надо. Крёстная собрала в подол весь павший от моего прутика выводок и к нам. Показывает бабушке: «Мария Фёдоровна, вот, что ваша внучка зробыла». – «Знаю, Лидочка. Это бисово зилля мне казала. Ладно, Лида, я посажу курочку на утиные яйца, выведу и дам тебе утяток с курочкой вместе. С курочкой сохранней будет. Такое бисово насиння у нас растёт». – «Ты уж, Марья Фёдоровна, сильно не ругай Надю», – крёстная за меня заступилась.

Посадила бабушка курочку на утиные яйца, та вывела шестнадцать утяток. Бабушка взяла корзиночку, дедушка сплёл, он красивые корзиночки плёл. И на продажу, бывало, плёл, и себе. Посадила туда курочку и утяточек, тряпицей сверху накрыла, суровой ниточкой зашила, чтоб я не растеряла по дороге. «Надечка, ты смотри, внученька, отнеси маме крёстной. Ты же убила её утяточек. Ей же надо отдать теперь». – «Бабушка, я больше не буду». – «Ты аккуратненько неси, не бегом». – «Не, бабушка, я тихонечко».

Кажется, я хорошо пошла. И хорошо бежала. Ходить шагом не умела. Всё бегом. За что уж запнулась… Корзинка вперёд меня полетела, и об землю… Покатилась. Господи, мама родная. Курочка кричит под тряпицей, утята пищат. Поднялась я, отряхнулась, взяла в руки корзиночку, побежала дальше. Крёстной говорю: «Мама Лида, бабушка тебе утяточек прислала». Она снимает тряпицу, а в корзинке шесть утяток мёртвые. «Да как же ты их поубывала?» – «Я, мама Лида, упала».

Больше она нам с Галкой не поручала утяток гнать на речку.

Кроме Гали, у дяди Степана было ещё две дочери. В войну жили они в землянушке. Дом заняли немцы, дядя Степан оборудовал землянушку. Над селом у нас постоянно летали самолёты. И немецкие, и со звёздами на крыльях. Станцию не один раз бомбили. Налетят советские бомбардировщики, и только грохот стоит… В тот день дядя Стёпа вернулся домой, а на месте землянушки воронка. Снаряд угодил точно в неё. Вся семья до одного находилась там. Никого в живых не осталось. И Галю, мою подружку, и сёстрёнок её (одна была старше Гали – Маша, вторая годовалая Нина) поубивало…

Дядя Стёпа повернулся от воронки и пошёл назад в гестапо, к собакам. И говорит маме: «Вера, уходи! У тебя двое детей, уходи, я тебя выведу!» – «А вы?» – «Я останусь здесь». – «Они ведь вас и всю вашу семью уничтожат!» – «Моих, Вера, никого после снаряда не осталось!»

Дядя Стёпа знал, как немцев перехитрить, вывел маму. Снял с себя безрукавку меховую, дал маме, и она, полураздетая, полуголая, избитая, пошла. Дядя Степа подсказал ей идти в Ивановку, маленькую деревеньку. Немцы в ней не стояли. Места там лесистые, глухие, партизаны не один раз лупили в районе Ивановки фрицев. Поэтому те наездами появлялись. В Ивановке жила мамина двоюродная тётка. К ней мама пришла. В деревне остались одни женщины с детьми и уж совсем древние старики. Тётка маму одела во что-то, обутку нашла и выдавала за погорельца. Мама в Ивановке скрывалась, покуда немцев не погнали. Только после Курской дуги вернулась домой.

А дядю Степу повесили. Выпустив маму, он убежать не мог, знал, что немцы в отместку всю семью нашу уничтожат.

Застав у собак дядю Стёпу, немцы разъярились: «Ты выпустил?» – «Я»… Вырезали дяде Стёпе на спине звезду, мучили, а потом всё село согнали на казнь, чтоб стар и млад смотрели: вот партизан, и так будет со всеми, кто начнёт помогать коммунистам.

Почему-то мне босые ноги повешенного дяди Степы запомнились с широкими ступнями и сивые неживые волосы надо лбом, которые трепал ветер…

Вот такое натворила тётка Эмка.

Как ещё эта идиотка не догадалась, что тётя Ада еврейка. Если бы она это сказала немцам, нас бы всех прикончили. Бабушка говорила тётке Эмке, что Ада её троюродной сестры дочь. Тётка Эмка приняла это за чистую монету. Я уже старая, восьмой десяток идёт, думаю: нам ещё было всем жить, раз Бог лишил её разумения. Заподозри она что, пророни хоть слово, намекни… Тётя Ада, вроде как по болезни своей, сторонилась тётку Эмку. И та с опаской смотрела, старалась подальше держаться. Дедушка постоянно давал тёте Аде мазь тайком от тётки Эмки: «Адочка, ты мажь понемногу, чтоб короста была на лице, руках…»

А когда немцев погнали, тётка Эмка побежала за ними. Где она тыкалась, где скиталась по свету, Бог её знает. Мы её не разыскивали, она сто лет нам и не нужна была.

В 1956-м восьмого февраля я Толика родила… Лето в тот год жаркое стояло. Жили мы в Донецке. Папа уже поправился от тяжёлого ранения, работал в отделе технического контроля. В августе под вечер зной спал, я выхожу из дома… В своём доме жили, его дедушка после войны построил, из отца плохой помощник был… Толика грудью накормила, он надудонился и заснул, думаю: пока спит, нарву огурцов на засолку…

Только из веранды вышла, за спиной калитка стукнула, поворачиваюсь… И кипятком обдало… Тётка Эмка… Столько лет её не видела, постарела вся, усохла… Но я сразу узнала… «Ой, Надечка!» – сладким голосом запела. А во мне будто коршун взмыл в атаку… «Что вам надо?» – зашипела на неё. «Илью Ильича, – отвечает, – хочу увидеть, или Марию Фёдоровну, или Веру Ильиничну».

Женщина я была неробкого десятка. К тому времени на шахте два года отработала. Шахтёры ещё те мужики – зеки вчерашние, фронтовики, а боялись меня… И комплекцией в молодухах была нехуденькой… Широкой кости, при росте метр семьдесят два килограммов восемьдесят во мне. Как ринулась на непрошеную гостью, как схватила за плечи. Да и кого там хватать-то? Высохла тётка, сморщилась… Она мне безропотно так: «Надя, я пришла прощения просить. Простите, Христа ради».

А я кричу: «Убью, немецкая овчарка!»

Отец выскочил: «Надя, не надо! Надя, перестань!» Кого там «перестань»: «В милицию сейчас отведу!»

Одновременно и «убью», и «отведу». В таком состоянии какая там логика… Дедушка вышел, меня за руку схватил: «Перестань, Надя! Пускай идёт!.. Бог ей судья…»

А мама была в летней кухне, в глубине двора дедушка выстроил летнюю кухню, мама готовила ужин, услышала шум, вышла, и ноги у неё подкосились, два шага сделала и упала без сознания, отпаивали лекарствами, «скорую» вызывали…

Дочь тётки Эмки – Катя – после войны артисткой стала. Тёмная история, Катя в семнадцать лет в тридцать девятом родила. Нагуляла, но тётка Эмка утверждала родственникам, что это она сама родила, а не Катя. Хотя люди говорили: врёт, дочь покрывает. За неделю до войны Катя с ребёнком поехали в Астрахань к родственникам тётки Эмки. Там и жили до сорок пятого. Ребёнок умер в сорок шестом, дед Борис сгинул в концлагере, Катя погибла в начале пятидесятых. Она стала актрисой в Киеве, снималась в кино на киностудии Довженко. Женщина аристократической красоты. Есть старый-старый фильм, иногда показывают, в титрах – Екатерина Елисеева. Не главную роль исполняет, но и не короткий эпизод. Ей пророчили блестящее актёрское будущее. На киносъемках упала декорация, Катю одну убило.

Что стало с тёткой Эмкой – не знаю. Больше её не видела. Дедушку я не один раз укоряла: «Зачем мы на неё не заявили? Зачем?» Молодая была, хотелось кары судебной… Вспомню того эсэсовца, что маму, как скотину, плёткой по спине, и во мне всё переворачивается… Дедушка успокаивал: «Всё правильно, Надя, сделали, всё правильно…»

Самого вскоре, Царствие ему Небесное, парализовало. Сейчас уже всем Царствие Небесное: маме, бабушке, папе, тёте Аде… Да и тётке Эмке… Что уж теперь…

Интервью перед смертью

Ветеран, Иван Денисович Гавричков, умирающим никаким боком не выглядел. Сухонький, подвижный дедок. Глубоко сидящие глаза смотрели мудро и озорно. Ни за что не скажешь: жизни человеку отмерено всего три месяца.

– С вашего позволения закурю, – обратился к корреспонденту и достал из кармана клетчатой рубахи пачку «LM», – балачка без сигареты – время на ветер.

– Потерпел бы коптить гостя никотином! – заглянула жена, в её объёмы как раз два мужа войдут. – Когда только бросишь?

– Молчи, ребро адамово! – шутливо пристукнул по столу кулачком супруг. – Везде надо влезть! Вот женщины! Не зря говорят: дьявол семидырый!

Сидели они за столом в большой комнате.

– Зима у нас в Омске с сорок первого на сорок второй год лютовала. Я прямо в цехе спал. Один раз вот также устроился поближе к калориферу, вдруг среди ночи пинок в бок. Открываю глаза – Господи, воля твоя – сам Туполев надо мной. Главный конструктор. Это потом стал он многажды раз Герой Соцтруда, полный иконостас премий, но и тогда был мужчина в теле. Невысокого роста. Напустился на меня: «Зачем валяешься, как беспризорная собака?» «Дак, – говорю, – в бараке дубарина, аж голова к подушке примерзает!» «Что у вас за начальник цеха, – Туполев раскипятился, – рабочие у него хуже скотины спят! Ну-ка, быстро поднимайся – в его кабинете будешь ночевать!» Я и не подумал разбегаться. «Не пойду! – говорю. – Силком не заставите!» «Это почему?» – Туполев чуть не затопал ногами от наглости: работяга поперёк главного конструктора. «Да у него, – говорю, – кто поспит – не проснётся, холоднее, чем в собачьей будке. Сам никогда не сидит там». Туполев матюгнулся и ушёл. Мог крепкое словцо вставить. Рассказывали, на совещании как загнёт матом, а потом обернётся к стенографисткам: «Девчонки, это писать не надо». Зама Туполева по вооружению, Надашкевича, мы звали Козлиная борода. Смешную такую бородёнку носил. Точно как у козла козлевича. Тоже потом стал лауреатом премий. И Королёв у нас в цехе часто бывал… Небогатырского роста, крепыш. Сосредоточенный всю дорогу. Кто же знал, что на весь мир прогремит. Веришь-нет: я его сразу признал, как фотографии после смерти в газетах появились. Так это, говорю, наш Королев… Господи, воля твоя… Давным-давно умерли все… А я живу.

«Недолго осталось», – подумал Евгений Теребилов, корреспондент заводской многотиражки.

Как тут не станешь мистиком, Евгений заметил: стоит написать о ветеране, тут же некролог на героя вывешивают на проходной. Не так, чтобы совсем один в один попадание, однако смертельный процент получался подозрительно высокий. Первым на это обстоятельство главный редактор обратил внимание, как-то он зимой в мороз зашёл с улицы и сразу к батарее руки греть:

– Абрикосов твой умер, я как чувствовал – в прошлом номере дал очерк, откладывал два раза, тут, думаю: хватит. Тютелька в тютельку успели. Завтра похороны. В такой-то мороз. Прочитал или нет ли о себе дедок? Ты прямо как точки им с памятниками ставишь. Николаев тоже после твоего материала умер…

– Больше не давай дедов с бабушками, а то перехороню весь ветеранский корпус завода.

– Не дождёшься. Давай-ка к Дню Защитника напиши о Чеченеве, он всю войну прошёл.

Евгений оперативно написал очерк, главный редактор в праздничный номер поставил, а через неделю отдел кадров звонит, просит оперативно написать текст некролога на Чеченева.

В десять минут Евгений справился с заданием, после чего взял подшивку газеты за прошлый год. О восьми ветеранах писал, четверо умерло. Конечно, возраст у дедов не юношеский, тем не менее…

Главному редактору нравились очерки Евгения, хвалил его:

– Лучше тебя никто не сделает, умеешь из дедов выудить нужное. И пишешь не левой пяткой, с душой.

Директор завода поощрял ветеранскую тему в газете, поэтому главный редактор частенько мобилизовал ведущего корреспондента на рубрику «Планета людей».

Евгений не отбрыкивался, хотя инициативу не проявлял. Беседы со стариками опустошали. Во время разговора заводился, с неподдельным интересом слушал, не закруглял беседу, если чувствовал: материала с головой хватит, давал старикам всласть выговориться. После чего ходил разбитым. Старики вытягивали энергию. И писалось не на одном дыхании, тяжело. Плохо не мог, а хорошо требовало попотеть, отнимало много сил. Без острой нужды никогда не открывал дверь в заводской совет ветеранов. Там неистребимо пахло старостью. Раньше как-то не замечал… Лишь когда своя осень замаячила, за пятьдесят перевалило… А не хотелось осени…

…Главный редактор вызвал его в кабинет, протянул листочек с телефоном:

– Женя, дорогой, сгоняй к Гавричкову. Человек известный, заслуженный ветеран завода. Мы, конечно, писали о нём. Я посмотрел, семь лет назад, ещё до тебя, прошёл большой материал, но слабенький. Работала у нас одна свиристелка, строчила по схеме: родился, женился, победитель соцсоревнования… Гавричков всегда крепкий был старик. На последнем митинге на День Победы выступал, как развёл бодягу минут на пятнадцать… Вчера позвонила жена, рак у него обнаружен, последняя степень. Врачи дают максимум три месяца. Он ничего не знает. Жена слёзно просила, чтобы кто-то от нас пришёл, поговорил. Ему будет приятно… Человек он интересный, мы как-то вместе были в подшефной школе… Ты, конечно, осторожнее, вида не подавай…

– Нет, я с порога бахну: «Вам жить осталось на две пердинки».

Вместо измождённого болезнью человека увидел Евгений шутника и балагура.

«Неужели в нём на три месяца здоровья?» – исподволь разглядывал Гавричкова, настраивая диктофон.

В квартире стояла современная мебель. У Чеченева, о котором писал в номер к Дню Защитника Отечества, словно в середину шестидесятых годов прошлого века угодил. В свое детство. Комод. Сервант с посудой, круглый стол с точёными ножками. Показалось, даже кот Тишка оттуда. В родительском доме такой же белый пушистый разбойник и ворюга жил.

У Гавричковых ничего подобного – современная мебель, пластиковые окна, дорогие шторы, стильная люстра

В разговоре выяснилось: сын работает в Москве, хорошо помогает.

– У меня в цехе дружок был Витька Стеблин, – рассказывал Гавричков. – На фронт решил убежать. «Лучше, – говорит, – от пули умереть, чем с голоду сдохнуть». Еда у него из головы не выходила, постоянно на уме, не давала покоя. Конечно, голодно жили, особенно в первый год войны. Я старался не думать о жратве. Заработаюсь и забуду. У Витьки все мысли, все разговоры, где бы поесть достать. Удрал на вокзал, откуда на фронт отправляли. В вагон погрузили. Но тут секретарь парткома нашего завода примчался. Давай орать на военкоматовских: почему забираете у кого бронь? Военкоматовским тоже план надо выполнять, они по городу ловили парней, а Витька сам пришёл: берите меня. Не один такой с нашего завода был. В тот раз обдурили дезертиров трудового фронта, которые хотели поменять его на боевой. Секретарь парткома настоял, чтобы военкоматовские объявили во всеуслышание перед эшелоном: такие-то на выход, вам другим составом ехать. Эти простофили и клюнули на мякинку, вышли, Витька среди них. Его за шкварник и на завод – паши за станком, кто будет самолёты для фронта выпускать. Вот он крайний на снимке

В ожидании корреспондента Гавричков достал пару шикарных, горящих глянцем фотоальбома, внутри были сплошь архивные фото. У развёрнутого знамени (на котором во всё полотно изображён комсомольский значок со звездой посередине и крупной надписью «ВЛКСМ») стоит группа серьёзных парней, среди них Стеблин.

– Витька бригаду комсомольцев организовал, передовиками были всю войну. Орден Трудового Красного Знамени получил в сорок пятом.

«А хорошо или плохо, – подумал Евгений, – что дедок не ведает о смертельной болезни? Может, знай – как-то по-другому прожил бы оставшееся время? Простился с миром. Может, нельзя врать? Говорят: болезнь – Божья милость. А смерть?»

Заглянула жена ветерана:

– Чай будете?

– Подавай, – скомандовал дедок, а Евгению сказал: – В ноябре шестьдесят лет, как вместе. Нацепляла кучу болезней. И давление, и сахарный диабет. То в почках колики, то печень хренькает. Таблетки горстями ест.

Жена вошла с подносом, уставленном тарелками с колбасой, сыром, ломтиками сёмги…

– Тебе бутерброд с рыбой? – спросила мужа. – Сахару две ложечки?

Соорудила бутерброд, размешала сахар и подала чашку мужу.

– Как жена вас любит! – с восхищением сказал Евгений.

– Он перед полной тарелкой битый час просидит, – с доброй улыбкой сказала жена, – не встанет за ложкой: подать надо. Ночью пить захочет, сам не поднимется: принеси… Суп только свежий, разогретый не будет. Рубашку больше одного раза не наденет…

В том, как «жаловалась», как угождала за столом мужу, читалось: все шестьдесят лет с любовью потчевала супруга свежим супчиком, стирала ему рубашки, подавала ложку за столом, насыпала в чай сахар.

– Надо тебя менять! – подмигнул Евгению ветеран. – Без болячек возьму. Во втором подъезде Катька живёт, молодуха – всего шестьдесят четыре. Как ураган наскипидаренный носится, не то, что ты – тумба неповоротливая.

– Чё с ней делать будешь, жених сивый? – спросила «тумба».

– Как чё? В куклы играть!

Перебирая фотокарточки, ветеран наткнулся на фото шестидесятых годов. Подал Евгению. Демонстрация. Парнишка держит над головой большую пятиконечную звезду на древке, мужчина, две женщины в шляпках и пальто. Все улыбаются. Мужчина протянул, дурачась, руку к фотографу: ну, снимай быстрее.

– Господи, воля твоя! Судьба у Лёшки! – ткнул в мужчину пальцем Гавричков… – Шутник! В последние пять лет, как звонит, обязательно с подковыркой: «О, – скажет, – ты ещё живой, старый хрен! А я замахнулся табличку тебе гравировать. С крестиком или со звездой делать?» Всё повторял: «Ваня, ты первым должен на кладбище дорожку проторить. Без меня кто табличку тебе путную напишет?» Я, бывало, подыграю: «На кой она сдалась, памятник каменный дети поставят». «Нет, – возразит, – сначала крест, а через год памятник. Ты насчёт креста в бутылку не полезешь? – спросит. – Тогда на него и сделаю. Сам посуди, всю жизнь господин Гавричков с металлом работал, а ему табличку пластмассовую, как конторской крысе. Позор на весь завод». И поторопит: «Не тяни с похоронами, уже не те глаза у меня, руки пока не трясутся, но иди знай…» Я ему: «Лучше я у тебя на поминках фирменных блинчиков твоей Галки поем, компота вволю попью». Хороший был мужик. Воевал геройски. В сорок четвёртом в течение трёх месяцев два ордена Великой Отечественной войны получил. Танкист. Но в сорок пятом ордена не выручили: пленного в Берлине застрелил, Лёшку под трибунал и на зону. Спасло там – руки золотые имел. Освоил за колючкой ножи делать. Да не бабам картошку шинковать или рыбу потрошить. Произведения выставочного искусства. Министр какой едет на наш завод, директор Лёшку вызывает: «Сделай нож подарочный». Смастерит такой, не то что министру, президенту вручи – обрадуется. И рукоятка, и гравировка…

– Табличку на крест, – продолжал ветеран, – Лёшка бы сделал эксклюзивную… Получилось – он первым ушёл, да так, что не хоронил я друга. На охоте подстрелил Лёшка утку. Та в камыши на островок упала. Лёшка полез за ней. Собаки не было. Оказалась, майна – плавучий остров. Лёшка встал на край и ухнул с головой… Зять нырял-нырял, не достал. Привёз водолазов, не нашли. И только на следующий год всплыл. По ножу фирменному признали. Состояние тела такое, хоронить по-человечески невозможно. Можно сказать, закопали. Доставили из района и прямиком на кладбище, где могилу загодя приготовили… Ни тебе похоронной процессии, ни родственников у гроба, ни залпа ветерану войны…

– На кладбище у Лёшки разу не был, – закурил ветеран. – На будущий год обязательно съезжу, сговорюсь с Тамарой, дочерью его… Сам-то не знаю, где могилка. На родительский день бы поехать или на День Победы… Вот зиму переживём…

И посмотрел в глаза корреспонденту, тому показалось с вопросом: «Переживу ли?»

Гавричков рассказывал о послевоенных годах, как строили Ил-28, в день по самолёту, ракеты. Перебирал фотографии.

– Во, – оживился, перевернув страницу альбома, – Пригода. Заместителем главного технолога был у нас. С Туполевым приехал. Зеком. В Омске освободили. Мы с ним в пятидесятых сдружились. Тоже хлебнул… В тридцать восьмом году его забрали. Следователь замучил допросами: сознайся в шпионаже. Он ни в какую. Неделю мурыжат – не бьют, но спать не дают – вторую мучают. Взмолился: «Дайте отдохнуть». Следователь, молодой лейтенантик, выдвигает встречное предложение: «Сознайся в шпионаже и отдохнёшь». Пригода возьми и скажи: «Я передал немцам секретную информацию: величину давления в правом шасси бомбардировщика при левом вираже». Ух, следователь обрадовался: «Молодец, давно бы так! А то упирался упрямым козлом». Запротоколировал показания. «Шпион» подписал. Дня два его не таскали на допросы. Выспался. Потом вызывают. Лейтенантик, ни слова не говоря, как врежет по морде, как заорёт: «Я тебе покажу давление в правом шасси при левом вираже!» Лейтенантик рассчитывал за шпиона звёздочки на погоны отхватить, да начальство прочитало галиматью с давлением в шасси при левом вираже, и такой нагоняй устроило безграмотному следователю. Срок Пригода всё равно получил. Повезло, не в лагерь попал, Туполев забрал в шарашку… Эх, Господи, воля твоя…

Иван Денисович поднялся, походил по комнате:

– Смазка в суставах загустела.

Разминаясь, рассказал, как учудил сын Пригоды, он на заводе в военной приёмке работал. На Новый год пригласил полон дом гостей, гуляли громко, весело – пели, танцевали, наряжались в зверей и клоунов. В третьем часу ночи хозяин говорит: «Сейчас я вам фокус покажу!» Зашёл в спальню и застрелился.

– Что к чему, – сел в кресло ветеран, – никто не знает. Пригода после того быстро сдал, из одного инфаркта выбрался, а второй доконал его… А у меня за всю жизнь ни инсульта, ни инфаркта…

«Зато рак», – подумал Евгений. И представил, как будет стоять гроб в квартире. «Кресла, стол вынесут, телевизор можно не убирать… Если домой, конечно, занесут. Сейчас нередко гроб полчаса постоит у подъезда. А ведь должен покойник ночь переночевать у себя дома…» И чуть не слетело с языка: «Вас из дома будут хоронить?» Даже спина похолодела. Вот бы сморозил.

– Чаю горяченького подлить? – заглянула жена Ивана Денисовича.

– Не откажусь, – утвердительно кивнул головой Евгений.

«Интересно, – подумал он, помешивая ложечкой чай, – за сколько времени до смерти, её печать появляется на лице? По Гавричкову ровным счётом ничего не видать. Обычное выражение лица».

Евгений порядком утомился от беседы, тогда как смертельно больной Иван Денисович вспоминал и вспоминал.

«Неужели никак не чувствует приближение конца? Или только мужественным даётся такая информация?» Вспомнил соседа по подъезду, тот, получив направление на обследование в онкологию, запаниковал и после результатов первых анализов, ещё не окончательных, повесился.

Очерк Евгений написал быстро, подгоняла мысль: успеть порадовать героя. Главный редактор сразу поставил в номер.

Ивану Денисовичу передали газету. Ветеран растрогался едва не до слёз.

– Хорошо написал, – сказал жене. – Очень хорошо.

– Позвони человеку, поблагодари.

– Всенепременно!

Ветеран пододвинул к себе телефонный аппарат, набрал номер, подержал трубку у уха, положил и сказал жене с потерянным видом:

– Корреспондент, вчера упал на работе и всё. «Скорой» было нечего делать. Мгновенный инсульт. С виду цветущий мужчина. А я скриплю и хоть бы что.

Исповедь отца

Отец, сколько помнила Марина, на ногу всегда лёгкий, стремительный. И в сорок таким был, и в шестьдесят, и в семьдесят пять. Но в последние два года куда что девалось – спина по-стариковски сгорбилась, ходил тяжело… Оглядываясь в детство, Марина первым делом видела отца на волейбольной площадке. Работал он на деревообрабатывающем заводе, коротко – ДОЗе. Там девочку Марину всякий раз охватывал восторг: пилорама распускала брёвна на плахи, станки превращали их в гладкие тёплые доски… Визжали циркулярные пилы, от сушильных камер веяло жаром… И вкусно пахло свежими стружками, опилками…

– Здесь самый полезный воздух! – с гордостью говорил отец.

После второго класса на летних каникулах Марина часто прибегала к отцу на работу. Город строился, пиломатериал шёл нарасхват. Машины, гружённые досками, брусом, дверными и оконными блоками то и дело уходили из ворот ДОЗа. Отец иногда просил знакомых водителей покатать дочь. Марина страшно любила эти поездки. Жадно смотрела в окно кабины. Столько интересного вокруг! На длинном панелевозе с рассудительным шофёром (фамилия врезалась на всю жизнь – Богомолов) возили половую рейку за город, в пионерский лагерь. На допотопном ЗИС-5 – оконные блоки на жилищно-строительный комбинат. Фамилию водителя ЗИС-5 не запомнила, а имя было редкое – дядя Панкрат. Машину бросало из стороны в сторону на разбитых участках дороги, дядя Панкрат весело кричал:

– Марина, держись зубами за воздух!

Богомолов расспрашивал об успехах в школе, хвалил за отсутствие троек в табеле, дядя Панкрат шутил всю дорогу, а ещё любил петь.

– Запевай, Марина Васильевна» – командовал, крутя баранку.

И они под шум мотора пели популярную в то время песню «Солнечный круг…» или бравую солдатскую: «Вьётся, вьётся знамя полковое, командиры – впереди, солдаты, в путь!..»

В обеденный перерыв отец играл в волейбол. У конторы – длинного одноэтажного здания – была сооружена волейбольная площадка с дощатым настилом. Отец играл азартно. Лёгкий, прыгучий он взмывал над сеткой и резко бил по мячу.

– Папке твоему главное пас точный дать, – хвалил отца-волейболиста дядя Панкрат, – и тогда сливай воду!

Если мяч после удара отца, отскочив от площадки, улетал далеко к забору, Марина срывалась с места и бежала за ним. Хотелось снова и снова видеть высоченные, так никто не умел, прыжки отца, его удары.

Ещё хорошо помнит, как ездили с ним на новеньком мотоцикле «Иж-Планета» на только что взятый участок в садоводстве. Отец в синей майке, сапогах делал грядки. Целину накануне перепахал трактор. Ещё не было заборов, участки были отмечены колышками. Подрулив к своему, отец поставил мотоцикл у края поля и начал рассказывать дочери:

– Здесь построю домик, вон там посадим малину, смородину, крыжовник…

Отец разравнивал землю граблями, лопатой формировал грядки… По чистому небу шло майское солнце… По-летнему жаркое…

– А не попить ли нам соку?» – воткнул отец лопату в землю. Впритык к их участку росли пять толстенных берёз. Отец, стоя на коленях, коловоротом высверлил отверстие в стволе, вставил металлическую трубочку, поначалу из неё выкатились медленные капли, а затем зачастили, падая в литровую банку. Марина то и дело прикладывалась к ней, прохладный сок был со сластинкой. Время от времени отец кричал с участка:

– Ну-ка, доча, принеси попить!

Она подхватывала банку и бежала со всех ног к отцу.

Много воды утекло с тех пор. Отец без палочки не выходил из квартиры. Мать вообще редко на улице бывала. Мысль сагитировать родителей исповедоваться и причаститься возникла у Марины, когда сама начала регулярно ходить в церковь. Несколько раз пыталась уговорить – не соглашались. Стала объяснять, как страшна смерть нераскаявшегося грешника. В ответ звучало:

– Что ты нас раньше времени хоронишь, мы ещё на кладбище не собираемся.

Что отец, что мать в лучшие свои годы не относились к категории покладистых граждан, с возрастом упрямства прибавилось в разы. Только и Марина той же крови. Не отступала. Первой уговорила мать, отец сопротивлялся дольше. Марина, исподволь обрабатывая родителей, рассказывала о приходе, сёстрах и братьях во Христе, о батюшке Димитрии, сборе пожертвований на возведение капитального храма, приносила домой листовки с просьбой поддержать строительство.

В конце концов отец тоже согласился. Начали готовиться. Исповедь, как ни крути, генеральная – первый раз в жизни. Дай Бог, не последняя, но кто знает? Восемьдесят три года – возраст более чем солидный. А ситуация, зная характер отца, не из простых. Отцу не скажешь ему: «Давай-ка, дорогой, садись, бери авторучку и пиши грехи один за другим, вспоминай, что накосячил в детстве, молодости и в остальные годы». Ничего не выйдет, на самотёк пускать – лучше сразу махнуть на затею рукой. Только стоять над душой, давить, тоже не вариант. Марина за основу подготовки взяла «Мытарства святой Феодоры». И поучительно, и убедительно. Читала, а больше пересказывала. Поясняла, как могла. Вот, дескать, Царствие Небесное Бог создал на небесах, а человеку определил для жизни землю. Тогда как между небесами и землёй злобные бесы, князья грехов обитают. Душа человека после смерти стремится на Небо к своему Создателю, своему Отцу. Вот тут-то и наступают мытарства, испытания, проверка: ну-ка, ну-ка давай посмотрим, как ты жил, какой участи заслужил? С одной стороны, бесы из кожи вон лезут, стараются утащить христианскую душу в преисподнюю, столько лет губили её, пачкали грехами, готовили для ада, с другой – ангелы стараются отстоять испытуемую, свидетельствуя о её благих делах. Если на одном из двадцати мытарств бесы окажутся сильнее, перетянут своими доводами – всё, не видать бедной душеньке Царствия Небесного.

– А это значит, – образно поясняла Марина, – кто как грешил, такой и ад. Залетела, к примеру, на пьянстве душа, значит, определяется ей вечное похмелье, без всякого рассола!

Отец слушал о мытарствах святой Феодоры недоверчиво: «Как сказка». Марину реакция родителя раздражала, хотелось броситься доказывать, что святые отцы подтверждают книгу святой Феодоры. Сдерживалась с трудом, отец мог в любой момент психануть, у него это запросто. Палку перегибать нельзя. За собой знала, что миссионер из неё неважный, быстро сбивалась на эмоции, горячилась, и тогда пиши пропало…

От общих теорий перешла к конкретике:

– Папа, смотри, мытарство первое – празднословие и сквернословие. Матерился ведь?

– С мужиками всю жизнь работал, там без крепкого слова кто тебя поймёт…

– А это осквернение языка, грех…

– Ну какой грех? – не соглашался отец.

– Почему при мне не позволял этих слов?

– Скажешь тоже! Как это при ребёнке?! У меня ведь не совсем вакуум в голове!

– Вот видишь, прекрасно понимал, это плохо, срам!

– Сейчас даже по телевизору матерятся…

– Ты-то дома не материшься, с детства у тебя заложено – нельзя…

– Хорошего, чё уж там, мало… В ДОЗе Лёнька Славин послал Гришку Рамзина на три весёлых буквы, а Гришка дурковатый, схватил рейку и Лёньку по голове. Да так треснул, что тот как стоял, так и кувырк без сознания – сильнейшее сотрясение. Его в больницу. Потом всё жаловался «голова трещит». А Гришке два года «химии»… С язвой желудка оттуда вернулся.

– А всего-то три буквы, как ты говоришь. Вот бес и повеселился…

Вторым мытарством, которому подверглась святая Феодора, была ложь. На этот раз Марина применила тактику атаки.

– Хочешь сказать, в жизни никогда не врал? – подступила к отцу. – Я тебя на двадцать восемь лет меньше прожила и то есть вещи, за которые стыдно, хоть и ой-ё-ё-й когда было… Каялась на исповеди, а всё равно вспомню и нехорошо на душе…

– Чё я святой? Врал… Всяк случалось…

Отец помолчал, собираясь с мыслями.

– Матери Вовки Дубошеева так и не осмелился признаться, что мы с ним Иртыш переплывали, когда Вовка утонул… Скажи об этом, в момент догадалась бы – я подбил. Без того чувствовала, что-то не то… Я врал и пацаном, и мужиком, мол, на рыбалке произошло… Вовка не хотел плыть. Давай, дескать, потом, впереди целое лето. Я напирал: «Мы ведь договаривались за наших отцов! Вода – теплей не бывает, плыви потихоньку да плыви, течение само вынесет! Вдруг погода испортится, пойдут дожди…»

Шёл сорок пятый победный год. Плавательный сезон дружки Вася да Вова открыли пятого мая. И не просто так, а в честь взятия Берлина. Фашистское логово наши войска взяли второго мая. Но то ли с запозданием радостная весть дошла до далёкого сибирского села, то ли ещё почему, торжественный митинг по этому поводу власти устроили пятого мая… Ещё не конец войне… Но раз Берлин пал, решили порадовать колхозников соответствующими речами на сельском сходе… Народу собралось видимо-невидимо… И радость безмерная, и горе неизбывное… Матери Вовы и Васи слёзы вытирают – мужья погибли.

Митинг закрыли, Вова с Васей не домой побежали, а на Иртыш. Счастливые, ненавистных немцев наконец-то раздавили в Берлине, прикончили. Хочется со своей стороны сделать что-нибудь героическое. Решили в ознаменование долгожданного исторического события открыть купальный сезон. Солнце палило по-летнему, да лёд всего-то неделей раньше прошёл. Вода – огонь. Один за другим нырнули друзья и пулей на берег. Рубашки, штаны, стуча зубами, натягивают, Вася и говорит:

– Летом должны Иртыш переплыть. За отцов!

Вова согласился:

– Должны!

Отцы их дружили, рыбачили вместе… По-молодецки переплывали Иртыш. Перед самой войной Вася с Вовой были свидетелями такого заплыва. Когда на ту сторону отцы наперегонки плыли, мальчишки спорили. «Мой папка первым будет!» – говорил один. «Нет, мой!» – доказывал второй.

– В том самом июне сорок пятого, – рассказывал отец Марине, – подбил я Вовку махнуть на ту сторону. Вовка отказывался, как чувствовал… Он послабее меня рос, хоть и старше почти на полгода. Я давил на память об отце: «Твой папка геройски погиб, а ты хлюздишь!»

Они вышли за село, миновали колхозные покосы. В лугах стояла тишина. Только кузнечики весело звенели. Недели через три наполнятся луга голосами, смехом, конским ржаньем, село почти в полном составе переместится сюда, а пока высокая трава шумела под знойным ветром. Вова с Васей спустились к воде. Это место они давно облюбовали для рыбалки с бреднем. У берега течение не сильно тащило, мальчишки справлялись с ним. На мелководье, поджидая жертву в зарослях осоки, любили охотиться щучки. Бывало, мальчишки от радости исполняли дикарский танец на берегу, когда вытаскивали знатную пятнистую красавицу с хищной вытянутой мордой. Экземпляры попадались по два килограмма и больше. Не брезговали друзья потенциальной щучьей добычей – рыбёшкой поменьше. У Вовы от отца остался ладный бредешок, с ним и ходили…

Вася предложил с этого места начать заплыв. С расчётом, их как раз вынесет на начало узкой песчаной косы, что наискосок вниз по течению лежала белой полосой на противоположном берегу.

– Штаны, рубашки в кустах спрятали… – рассказывал Марине отец. – До средины как-то ничего, терпимо, даже переговаривались с Вовкой, а потом не до разговоров стало. Иртыш намного шире был, чем сейчас. А чё мы там в войну ели? Особенно Вовка. Я-то на машинно-тракторной станции работал. Хоть неважно, да кормили обедами. Щи из конского щавеля или суп крапивный. Бывало, домой своим принесу, в бидончик попрошу повариху налить… Кроме того, можно было взять дополнительную, слесарную, работу, за неё давали двести граммов хлеба. Вовкина семья голоднее жила. Валя, твоя тётя, работала в колхозе, мама – почтальоном. А у Вовки одна мать тянула троих, кроме него ещё две девчонки… Выплыли мы не на начало косы, а в самом её конце. Без рук, без ног вылезли. Упали на песок. Вовка говорит: «Обратно не смогу». Я и сам устал до последнего. А куда деваться? Километрах в четырех вверх по течению ходил паром. Да мы голые. Откуда трусы в войну? Плыли, как в бане моются.

Марина впервые слышала от отца об этом случае.

– Долго валялись на берегу, – продолжал рассказ отец, – оттягивали… Вовка канючил: «Может, кто-нибудь на лодке будет, давай подождём»… Мне бы одному поплыть, взрослым сказать… Я на Вовку давил: «Ты мужик или баба? Сами доплывём!» Песок на косе горячий, лежим. А время идёт, дело к вечеру, надо возвращаться… До середины доплыли, Вовка говорит: «Не могу больше!» Я ему: «Плыви!» Сам тоже устал смертельно. Часто на спину переворачивался, отдыхал. Оглянусь, посмотрю – где Вовка? Его сносило дальше и дальше от меня. Сумерки сгустились, потерял друга из виду. Наконец нащупал дно под ногами, побрёл по мелководью… А сил нет последний шаг сделать, упал грудью на берег, ноги в воде… Круги перед глазами. Отлежался, одежонку свою и Вовкину отыскал в кустах, пошёл вниз по течению, надеясь, выплыл друг. Иду, плачу: «Вова, ну выплыви, пожалуйста, выплыви!»

Дома не сказал, что на тот берег плавали. Соврал: рыбу ловили, ну и у Вовки зацеп, он полез на глубину отцеплять закидушку, нырнул и, наверное, попал в воронку… МТС была рядом с рекой, метров триста от забора до берега, я перед сменой ставил закидушки, днём бегал проверять, летом работы обычно немного. Место хорошее, стерлядь частенько попадалась… Буквально дня за два до заплыва у меня закидушка зацепилась. Дёргал, дёргал. Жалко снасть. Сам плёл, бабушка нитки давала… И крючки хорошие. Поплыл, нырнул, отцепил от коряги, вдруг меня как потянет… Потом видел в этом месте бревно крутило. Плыло и вдруг раз – торчком встало, под воду ушло, затем как пробку выбросило… Яма там… Меня тоже потащило вглубь. Я нырял хорошо, мог долго без воздуха держаться. Терпел из последних сил, чтобы воды не нахлебаться, а меня затягивает, кое-как переборол и вырвался… Далеко от берега вынырнул…

Отец помолчал. Марина ждала продолжения.

– К Вовкиной матери побоялся идти. Дома рассказал, что Вовку затянуло на моих глазах. Может, и выплыл, но я не видел. Даю маме Вовкины штаны и рубашку… Она побежала к Вовкиной матери… Тебе первой рассказываю, как переплывали Иртыш…

– И соврал, и подбил вон на какое дело, – прокомментировала Марина, – грех, само собой, грех.

Отец кивал головой. Соглашался. Марина сформулировала на компьютере этот пункт покаяния.

Названия всех двадцати мытарств святой Феодоры Марина сделала отдельным файлом и вела отца по пунктам. Процесс растянулся на несколько дней.

Один вечер посвятили вопросу чревоугодия и пьянства. Вопреки опасениям, отец оживился, стоило дочери огласить тему. Марина думала, разнервничается, страшно не терпел даже намёки на свою слабость к вину. В пьяном виде был, не приведи Господь. Ругался, злобствовал. Наружу вылезало тёмное, нехорошее. Обязательная пьяная песня: осудить своих обидчиков по жизни. Вспоминал одного, другого, грозился «показать кузькину мать», «прижать к ногтю». Мать не могла промолчать, подливала масла в огонь:

– Знаю, на что пьёте, пиломатериал воруете!

Грозилась пойти к директору ДОЗа.

– Иди, иди, – кричал отец. – Дзержинский в юбке!

Утром отец просил бабушку сварить кашу. Болел желудок. Чувствовал себя виноватым, но психовал, стоило кому-то начать разговор о вчерашнем. Если мать принималась ругаться, хватал фуфайку или куртку и убегал на работу. Запоями не страдал, но стоило, как бабушка говорила, «понюхать пробку», летел под гору, а при возвращении домой закатывал сольный концерт до полуночи. Случалось это, и когда Марина в школе училась, и позже. Да что там, шесть лет назад мать два месяца в больнице лежала, Марина тогда ещё только собиралась забрать родителей к себе, отец так напился, что собутыльники телевизор полномасштабный у него из-под носа вынесли. Марина боялась, отец вообще не захочет говорить о грехе пьянства, и вдруг… Потом-то поняла: он специально перевёл стрелки. Вроде и осветили тему, но без нравоучительных интонаций…

– Чё я не мужик?! – с ходу оживился отец, стоило Марине завести разговор о грехе пьянства. – Выпивал, сама знаешь. Случай один расскажу… Тебя ещё не было. Пригласил нас с мамой на свадьбу Витька Поворознюк. Работали вместе.

Отец с удовольствием пустился в воспоминания. Похоже, заранее прорепетировал. Рассказ вёл отнюдь не в покаянном настроении, да куда тут денешься – надо слушать.

Свадебное торжество праздновалось в родной деревне невесты и жениха. Василий Фокич, тогда ещё величали его без отчества, отправился на свадьбу один, жена отказалась тащиться в деревню. Василий горевать не стал. Оно и лучше – никто не будет за руку, что к стакану тянется, хватать.

– Ты этого уже не застала, а тогда, – возбуждённо рассказывал отец, – не как сейчас водится, когда бутылки на столе, наливай да пей сколько войдёт. На той свадьбе разливали по стаканам в другой комнате, на поднос ставили, с ним стол обходили… Длинная история, но всем хватило, погуляли в первый день на славу, пошли спать…

На ночлег Василия с тремя городскими гостями определили к бабушке невесты. По-деревенски постелили на полу. Парни – после свадебных веселий, плясок, возлияний – только и успели до подушек буйные головы донести, как уснули богатырским сном. Среди ночи Василий проснулся. Во-первых, по естественной надобности, во-вторых, по благоприобретённой – покурить. Изба есть изба – все удобства для «во-первых» во дворе. Туда Василий и отправился. За три-четыре часа сна организм принятое на свадьбе спиртное переработать без остатка не успел, ему было жарко. Василий не стал одеваться по сезону, сунул ноги в валенки, накинул на голые плечи пиджак, хлопнул по карману, удостоверился – спички-папиросы на месте, толкнул дверь, ведущую из избы в маленькие сенцы, в темноте нашарил крючок, откинул его, вышел на высокое крыльцо.

Свадьба игралась под Старый Новый год. Василий, не торопясь, выкурил папиросу. За голые коленки тонизирующе хватал мороз. Но что такое для сибиряка двадцать пять градусов. Семечки. Кровь, заряженная алкоголем, жарко текла по жилам. Василий вдохнул полной грудью. Хорошо вокруг. Усыпанное звёздами чёрное небо. Огород чуть не вровень с забором завален снегом. Вкусный деревенский воздух, его Василий решил закусить ещё одной папиросой… На этот раз курил в ускоренном темпе, мороз стал давать о себе знать. Наконец, швырнув окурок в снег, Василий взялся за ручку двери, дёрнул… Что за напасть? Дёрнул второй раз…

Подглуховатая бабушка невесты, в отличие от подвыпивших гостей, спала не так крепко и сквозь сон услышала – стук входной двери. Нисколько не сомневаясь в факте, что кто-то из гостей (не один Василий в ту ночь туда-сюда до ветру и покурить шастал) вернулся в избу и, скорее всего (что с этих городских взять?), крючок не накинул, кряхтя, сползла с кровати и пошаркала в сенцы. Бабушка во всём любила порядок. Тем более в сенцах в кладовке висела пара увесистых домашнего копчения свиных окороков… Охраняя запашистое богатство от злых людей, добротный кованый крюк встал на место.

Василий, обнаружив дверь запертой, принялся стучать по ней кулаком. Дескать, вы что – совсем опупели, ведь не лето в трусах рассветы встречать. На его призывный стук никто не отреагировал. Полнейшая тишина стояла в окружающем мире.

– Кулаком тарабаню, – весело продолжал отец рассказывать о своих приключениях на свадьбе, – ногой пинаю. Бабка глухая на все уши. А эти, утомлённые самогонкой, дрыхнут без задних ног…

Пиджак грел из рук вон плохо, что уж говорить о более лёгких частях туалета. Хорошо, на ногах валенки, да в них с головой не влезешь. Василий начал стремительно трезветь от смертельной мысли: найдут его утром на крыльце свежезамороженным. Надо что-то предпринимать, а что? Попроситься к соседям: «Пустите, люди добрые, доночевать»? Трусы не лучший наряд для ночных визитов. Бежать скачками к родителям жениха… А куда? Деревни он не знал. Шли к бабуле какими-то переулками. С провожатым. В замерзающих мозгах всё же вызрела спасительная мысль: бить окна.

Тёмный прямоугольник ближайшего находился в трёх шагах. Василий сделал с крыльца первый и провалился по грудь в сугроб. Снегу в тот год навалило с избытком. Набившись в валенки, он быстро начал таять, подтверждая тот факт, что кровь в ступнях ещё не остыла, но колени уже теряли чувствительность. Василий стал отчаянно пробиваться к окну. С чётким планом: пару раз предупредительно шарахнуть кулаком по раме, после чего безжалостно начать высаживать стёкла. Под рукой ничего подходящего не было, придумал бить окна валенком. Проделав в сугробе грудью траншею, приблизился к окну и принялся во всю мочь колотить в раму кулаком с криком: «Открывайте! Замерзаю!» В призрачном свете увидел, кто-то припал к стеклу, затем стукнула дверь, сонный голос одного из сотоварищей пробурчал: «Чё надо?»

Василий с криком: «Не закрывай!» – одним прыжком достиг крыльца.

– Это хорошо, – хихикнул отец, завершая повествование, – дядька жениха сунул нам, когда со свадьбы уходили, поллитровку. Кореш мой, Витька Поворознюк, достал бутылку, шепчет: «Разотри замёрзшие места!» Конечно, буду я растирать. Тут же полный стакан для сугрева принял. На бульканье бабка сразу проснулась. Под мою канонаду спала, не пошевелилась, тут встрепенулась: «Чё там у вас, сыночки? Зажгли бы свет». Витька юморист: «Вы, бабушка, чуть Васю не поморозили. Ещё бы малеха и полетели бы ваши стёкла к едрене фене…»

– Этот случай батюшке не обязательно рассказывать… – посоветовала Марина.

– Я чё, не понимаю. Это я тебе… Выпивал, само собой! Крепко случалось. Сама видела. Дурость, чё там. Ты уж меня тоже, доча, прости.

Марина поначалу думала родителей причастить разом, но приступив к делу, поняла – напрасная затея. Во-первых, отец долго артачился, во-вторых, это тоже быстро выяснилось, подготовку к исповеди бригадным методом не осуществить, необходим подход с глазу на глаз. Когда с матерью подошли к мытарству, которое у святой Феодоры носило название «чародеяния, обаяния, отравления, призывания бесов», мать созналась, что ходила к бабке с жалобой на отца, та дала питьё для тайного подливания в вино, чтоб, значит, отвадить мужа от пагубной страсти. Улучив момент, мать плеснула, да, видно, переборщила с дозой. Отец выпил с аппетитом, ничего не заметил, закусил, а потом рухнул со стула, будто поразило стрелой в сердце. Пока бегали «скорую» вызывали, очухался… Доктор, молодая женщина, не поняла причину обморока, а мать о своих манипуляциях с отворотным зельем скромно умолчала.

– Отцу не говори об этом, не надо, – попросила мать, когда разбирали грех чародеяния.

Почти от каждого греха отец поначалу отбивался руками и ногами. Энергично открещивался, мол, я тут и близко не стоял, это меня совершенно не касается. Серьёзно обиделся на пункт воровства.

– Ты думай, чё говоришь? Вора нашла. Я чё сидел? Это для тех, кто по тюрьмам да лагерям. Меня за всю жизнь на пятнадцать суток ни разу не посадили, не то что…

– Не обязательно украсть чемодан на вокзале или кошелёк из кармана. Хочешь сказать, в детстве не лазил по огородам? Я и то за горохом с Танькой Бабкиной к её тётке в пятом классе… Две дурочки. А это ведь воровство.

– Какое воровство? У нас в селе был дед Пахом, он репу исключительно сладкую выращивал. Не бабка его, а именно дед славился репой. Говорят: ничего слаще морковки не ел. А ведь такой сладкой, как у деда Пахома репы, нигде и никогда не ел. И сам, помнишь ведь, выращивал. Но не такая была. Что уж за сорт был у деда Пахом? К нему лазили. С Вовкой Дубошеевым тоже промышляли, пока он не утонул… Да это что – детские шалости…

– Репа тоже не в лесу росла, дед сажал, поливал, пропалывал… А вы налетели… В ДОЗе, что не воровал? Сам хвастался, что домик в саду построил почти задаром.

– Какой там домик? Скворечник в два окна. Вот сейчас строят хоромы, а тогда хороший не разрешалось. Практически вагончик у нас был. Пиломатериал на него, не отказываюсь, брал в ДОЗе, выпишешь горбыль на дрова, а под него хорошие доски засунешь, бруски, рамы. Не я один так делал. Горбыль тоже фуговали налево. Машину без оформления одному, другому. Он и стоил копейки, но на выпивку хватало. Случалось, и деловую древесину – вагонку, половую рейку – по накладной три кубометра, нагрузим пять…

– Воровство ведь…

– Пиши, чё уж теперь…

Неловко чувствовала себя Марина, подойдя к мытарству блуда. Не с отцом бы дочери обсуждать, да из песни слов не выкинешь.

– Не. Я матери не изменял! – резко отреагировал отец на это мытарство святой Феодоры.

Марина пыталась растолковать: что блуд не только прямая измена, помышление – тоже грех. Отец сопротивлялся:

– Помышлять-то, может, и было. Но это какой грех? Я даже никому и не говорил.

– Бог всё равно знает.

– Откуда?

– Он всегда и везде присутствует, всё и всех видит.

– Чё тогда этот огород городить, – недовольно махнул рукой отец, – если без меня в курсе дел?

– Господь должен знать, что ты раскаиваешься, осознаёшь свою греховность. Тем более, если обманул кого…

Марина подводила отца к случаю с Анастасией…

– Никогда я матери не изменял! – твёрдо повторил он.

Марина процитировала «Мытарства святой Феодоры», то место, где говорится о заглаживании по милости Божией грехов в случае искреннего раскаяния грешника.

– В чём ты искренне покаялся, это невидимо заглаживается, злые воздушные духи, в гадском предвкушении ущучить тебя, открывают книгу с твоими грехами, мол, сейчас устроим этому субчику-голубчику горячую баньку. А им облом. Нет ничего по данному вопросу – стёрто бесследно. Они-то потирали лапы свои, мечтали наброситься на твою душу, чтобы устрашать её, истязать, в злой радости тащить в преисподнюю. А на деле прикопаться уже не к чему. Они записывали, записывали, глядь, а ты чист. Покаялся, Бог милостивый тебя простил. Представляешь, вина за наши грехи до третьего поколения действует. Я нагрешила, наломала дров, накосячила, а детям-внукам-правнукам будет аукаться. Поэтому надо хотя бы о них думать, если на себя наплевать.

Отец слушал молча.

– Ты ведь бросил Анастасию, – не выдержала Марина. – Наверное, жениться обещал…

– Про «жениться» не помню, молодой, кровь играла…

Из армии он вернулся бравым парнем. Служил за тридевять земель от Иртыша, на Дальнем Востоке. Во флоте. Полмесяца на поезде от Омска везли в те дали тихоокеанские. Вернулся героем… Бескозырка, пряжка на ремне ярче солнца горит, грудь тельняшкой обтянута. Куда с добром моряк. И соблазнил девушку с соседней улицы – Анастасию. Погуляли недели три, потом Василий уехал в Омск работу искать, в МТС не хотел возвращаться. Через месяц приехал на побывку, и в первый вечер – к Анастасии. Соскучился по зазнобе. Пошли на вечерку, по дороге девушка вдруг захлюпала носом и огорошила известием:

– Забеременела я, Вася!

Моряка-тихоокеанца информация о предстоящем чадорождении отнюдь не вдохновила. Герой морских просторов даже занервничал. Память услужливо подсунула часом назад услышанное. Деревенские всезнайки успели нашептать, дескать, в твоё отсутствие твоя Анастасия не затворницей жила – на вечёрки ходила, с другими парнями любезничала. Василий возьми и вылепи:

– Может, и не мой вовсе ребёнок.

Анастасия одним движением развернулась на сто восемьдесят градусов и пошла восвояси. Не стала взывать к совести парня, доказывать его безусловную и безвариантную причастность к событию. Василий постоял, постоял в раздумье и не сорвался со всех ног вдогон будущей мамаше. На следующее утро поспешил уехать в Омск.

Ух, помыли бабы косточки Анастасии, когда по селу с животом ходила. Родилась девочка. Копия Василий. Без медико-биологических тестов ясно-понятно, откуда беременность надуло. Анастасия, чуть Вера подросла (так назвала дочь), уехала с ней к старшей своей сестре в Комсомольск-на-Амуре. Душевные терзания Василия по данному поводу не одолевали, другая деревенская девушка приглянулась. Вовсю начал обхаживать, будущую мать Марины. В школе они сидели за одной партой, случалось, на математике списывал у неё, за косы дёргал, не без этого. Новая избранница не бросилась на шею видному жениху. Наоборот – на дыбки. Парень объясняет, дескать, я не просто так, поматросил и бросил, я серьёзно, выходи замуж за меня. Потенциальная невеста в позу. Мол, так и будешь всю жизнь скакать от одной к другой. Анастасию опозорил, теперь меня… Долго колебалась: идти с таким ветреным в сельсовет расписываться или нет.

О существовании родной сестры Марина узнала, учась в восьмом классе. В тайну семьи посвятила тётя, сестра отца. Она поведала, что отец изредка помогал Вере, пока та была маленькой, но от случая к случаю.

– Мама твоя не поощряла это дело, – сказала с осуждением тётя.

В тридцать пять лет Вера тяжело заболела, встал вопрос об операции, понадобилось прямое переливание крови, а кровь у Веры редкая, как и у отца, отрицательный резус фактор… Отец засобирался в Комсомольск-на-Амуре. Мать кричала:

– Никуда не полетишь! Они тебя приворожат!

Потом долго точила за ту поездку:

– Что ж не женился, как забеременела? Струсил? Взял бы да женился! Мне бы не портил жизнь! Не мотался бы туда-сюда с кровью своей исключительной! Богач какой, на самолётах на два дня туда-обратно за тысячи километров!

Обсуждение грехов растянулось у отца с дочерью на целую неделю. В результате файл «Исповедь папы» вместил четыре страницы. Марина отредактировала, ужала. Окончательный вариант распечатала крупным шрифтом и отдала отцу. Пусть обдумает, искренне осознает содеянное. Закончив с грехами, Марина пять дней читала по вечерам отцу каноны, готовила к причастию…

В пятницу взяла отгул, ещё раз прошлись по грехам и отправились вдвоём на вечернюю службу. Стоять отец не мог, Марина подвела к стулу. Краем глаза наблюдала. Родитель откровенно маялся. Рассматривал иконы, молящихся, хор… Увидел на полу кусок грязной бумажки, прилипший к линолеуму, концом своей палочки старательно пытался отколупать. Потом с трудом поднялся:

– Задницу отсидел, – прошептал Марине.

Ему, подглуховатому, казалось тихо, на самом деле прозвучало громко. Постоял, снова сел. Так несколько раз. В какой-то момент задремал. Марина тихонечко потрясла за плечо. Вскинулся:

– Уже домой?

По окончании службы Марина подошла к батюшке Димитрию, попросила исповедовать отца, чтобы на литургию не так рано идти.

Отца заранее предупредила: исповедоваться будет с текстом грехов, можно, где читать, где своими словами пересказывать. Договорившись с батюшкой, достала из сумочки листки, передала отцу и отправила с напутствием:

– Иди, папа, с Богом.

Сама встала неподалёку. Отец назвал себя священнику не раб Божий Василий, как учила Марина, а просто: «Василий». Листки держал в руках. И сразу принялся громко читать. Зрение дай Бог каждому, очками не пользовался. Отец Димитрий епитрахилью накрыл кающегося грешника. Чем крайне озадачил последнего. Не ожидал такого поворота, а Марина не предупредила. Василий Фокич замахал рукой с листками, сбрасывая епитрахиль. Священник снова попытался накрыть… Даже с сутулой спиной Василий Фокич на полголовы был выше отца Димитрия… Листки перед лицом у священника летают, епитрахиль летает… Марина не знает, что делать… В конце концов отец Димитрий изловчился, отобрал листки, разорвал. Прочитал разрешительную молитву.

По дороге домой отец ворчал:

– Мы писали, писали, столько времени потратили, ты старалась – печатала, а он на мелкие кусочки!..

Марина успокаивала:

– На священнике Божья благодать, кого-то полчаса может держать на исповеди, расспрашивать, а кому-то может сразу отпустить грехи. Он видит, раз у тебя столько написано, значит, готовился, обдумывал свою жизнь, не просто пришёл отбарабанить…

На следующий день отец причастился. Сразу после таинства несколько раз в нетерпении спрашивал:

– Когда домой? Чё ещё?

Марина решила, пусть отец приложится к кресту…

Прочитав проповедь, батюшка Димитрий перешёл к делам прихода, рассказал о строительстве храма. Сваи на фундамент закуплены и завезены, настала очередь сбора средств на блоки…

Вернувшись домой, отец первым делом направился в свою комнату, затем позвал Марину.

– На, – протянул дочери тысячную купюру, – вы на строительство церкви собираете, передай от меня.

Утро красит нежным

Не осталось современников, кто мог запросто заглянуть в прошлое и воскресить в памяти картины времён Первой мировой войны… Закончило земной путь поколение моих бабушек и дедушек, пережившее смутные годы смутной революции, Гражданской войны. Воспринимаешь неким чудом, если повезёт встретиться с собеседником, который видит ясным внутренним взором тридцатые годы двадцатого века. Ты тянешься туда воображением, пытаешься представить яростное, переломное, противоречивое время, да разве воображение заменит воспоминания очевидца…

Зоя Степановна Лаптева из таких редких очевидцев. Беседу мы запиваем растворимым кофе с печенюшками. Предлагая напиток, хозяйка заулыбалась: «Под старость лет пристрастилась баушка к кофе, сроду знать его не знала, откуда в деревне, а лет пятнадцать назад распробовала – вкусно». И тут же вспомнила овсяный кисель: «Сегодня утром лежу, и смерть как захотелось маминого киселя, мухой бы на него сейчас упала. Немного постоит, холодцом застынет… Сильно вкусный… Его рыжиковым маслом обольют, как хлебать, такой запах пойдёт… В колхозе всегда одно поле рыжиком засевали, перед постом масла набьют… Коммунисты коммунистами, а масло перед постами, Филипповским и Великим, в колхозе обязательно били, брат Егорушка ведро принесёт…»

Недавно попалась в Интернете серия фотографий летней Казани, сделанная в тридцатом году прошлого века заезжим американцем. Чем хороши снимки – любопытный янки ходил по городу и фотографировал дома, улицы, случайных прохожих. Запечатлевал не парадные виды, а самые что ни на есть будни… Люди на снимках не позируют, замерев с круглыми глазами перед объективом, фотограф искусно ловил мгновения своим чередом текущей жизни. Будто скрытой камерой снимал. У здания с вывеской «Рабочий кооператив» телега, на ней два ряда буханок (кирпичиком) хлеба, возница только что доставил их, откинул брезент, накрывавший товар, приготовился носить буханки в магазин. Залитый летним зноем дворик на несколько плотно стоящих одноэтажных домов. Деревянное крыльцо, забор из штакетника, женщина несёт ведро воды, другая стоит с ребёнком на руках. Рынок, мужчина татарской наружности с загорелым лицом продаёт счёты. В руках маленькие, у ног связка из четырёх полномасштабных конторских. Из кармана видавшего виды серого халата торчат одёжные щётки – тоже товар. Перед другим торговцем на земле разложены гвозди, куски труб, старая мясорубка, заготовки для ключей, раструб граммофона… Вот женщины толпятся у крыльца магазина. Озабочены, сосредоточены… Опять же – будто и не видят человека с фотоаппаратом… Улица Баумана с трамвайной линией посредине, высокой колокольней церкви, в которой крестили великого певца Фёдора Шаляпина. Какие-то дома на Баумана и сегодня, по истечении почти девяноста лет, живы, других уже нет, давно убран трамвай. Ещё фото – площадь, на ней бывшее здание городского собрания (при мне в нём располагался Дом офицеров), справа от него наискосок вглубь улицы храм (Грузинская церковь). На втором курсе снимал с товарищами комнату в четырёхэтажном доме, построенном на месте этой церкви… Мощёная мостовая (при мне лежал асфальт), с двухэтажными домами справа и слева, упирается в пустырь. В мою студенческую бытность на пустыре высились здания. Они стоят и сегодня, а двухэтажек нет и в помине, на их месте новострой. Жизнь ушла далеко-далеко вперёд по временной шкале, а увековеченные фотографом фрагменты прошлого волнуют, притягивают к себе властной энергией… Не могу не думать, вглядываясь в лица казанцев: что волновало их в тридцатые годы? Что вызывало радость и заставляло плакать? Что вело по жизни?

Рассказы Зои Степановны сродни ретрофотографиям… За нашу трёхчасовую беседу она несколько раз повторила, подчёркивая значимость того или иного события: «В память мне это зашло». Надо отметить, человек она памятливый, «зашло» в неё за долгую жизнь много…

Похорóна

В сорок первом Иртыш разлился – прибывает и прибывает («прибыват», говорит рассказчица). Больше такой реки не помню. Всё залило. За Иртышём были наши покосы, за ними шла дорога на урман, километров пять, если на лошади ехать. В тот год какие лошади – вода кругом. Лес понадобился колхозу, нас туда на заготовки… На нашем берегу в лодки садимся, над покосами плавали.

Покосы пропали подчистую. А скота много в колхозе. Председатель отдаёт команду, кто дома сидит, всем собирать траву по деревне. Крапиву, полынь – всё до последнего кустика срезать и в силос закладывать. Скот спасать. Да разве этим спасёшь? Скота тьма-тьмущая. Это перед самой войной, не объявляли ещё.

Двадцать второго июня мы швырок заготавливали на нашей стороне, километрах в семи от деревни. Вдруг в обед нарочный верхом: «Бросайте всё, айдате на митинг, началась война!» Пашка Катков, который на отца доносил, с нами был. Звали его Черепахой или Черепнёй. Где руками работать – никогда не разбежится. Истинно – черепаха. Он как услыхал «война», запечалился: «Заберут ведь». Подъехали к конторе. Там народу… Женщины большинство с ребёнками, у кого на руках, у кого за юбку двоетрое… С района представитель выступил: «Напал враг вероломно, без объявления, надо биться…» Бабы в рёв…

Мужиков не враз забрали. В первые дни, может, человек пятнадцать, остальным сказали: ждите… Война войной, да председатель о зиме думает, купил покос в татарской деревне, в Каюрке. Километров пятнадцать по тракту. Деревня Каюрка маленькая, скота не так чтобы много, а площадь большая, покос остаётся. Председатель отправил туда девчонок да мужиков. Жили не в Каюрке, а в поле, шалаши поставили. Чуть рассвело, бригадир поднимает («поднимат») – косить. До завтрака косим по холодочку, а как завтракать – на стан. Повариха была из нашенских баб, хлеб она в Каюрке пекла. Приходим на стан, а через день да каждый одно и то же: в тенёчке нарочный ждёт. Аккуратный такой старичок в картузе – Филипп Тимофеевич. Плетёный ходочек у него – дрожки, коник колхозный. У меня и то сердце ёкало «за кем опеть?», что уж про мужиков говорить… Филипп Тимофеевич объявит: «Орлов, Снегирёв – повестка». Так и позабирали по два, по три. С покоса без мужиков вернулись. До одного стаскали.

Мне было тогда пятнадцать лет. Это сейчас в пятнадцать всё знают, считаются почти взрослыми, а мы в деревне росли. Дети по разумению в сравнении с сегодняшними. Только что работали хорошо. Один раз проснулась под утро и заплакала потихоньку, так жалко себя стало, так одиноко, хоть выползай из шалаша да домой, не оглядываясь… Поплакала, потом думаю: а чё сёдни не подымают? Обычно ещё по тёмну бригадир шумит: «Вставайте!» Тут – нет. Время подъёмное, даже спать не охота, а бригадир не кричит. Потом слышу: над головой по шалашу ровненько так шуршит. Дождик. Сыпет, сыпет. Не ливень, а такой мелконький. Как хорошо… Можно отдохнуть… Лежу обрадованная, девчонки, подружки мои ненаглядные – Нюра Соколова, Лена Мельникова, другие – ещё спят… Вдруг из соседнего шалаша песня… Мужики наши…

А папироска, друг мой тайный…

А как тебя мне не курить?

Курить – курю, сердечко ноет,

А дым свивается кольцом…

Петя Чугаев запеват… Соловей и соловей… Голосом за сердце берёт. Мужики подхватили.

Я потом выучила эту песню, любила, особенно с братом Егорушкой… Он-то вернулся с войны… Дождь идёт, а они, сердешные, поют… Да так хорошо, так ладно…

А Маша шьёт, шитьё бросает,

А ей не век жить за иглой.

А при широкою долине

Горит печальная луна.

Как в последний раз пели мужики. «Папироску» спели, зачали другую.

Отец мой был природный пахарь,

А я работал вместе с ним.

Отца убили злые чехи,

А мать живьём в костре сожгли.

Глаза закрыла, так бы лежать и слушать, слушать. Дождь утих, бригадир подождал, чтобы допели мужики, только потом скомандовал на работу… Повариха чай вскипятила, попили… На следующий день Петра Чугаева забрали. Напел соловей. Пришли на завтрак, а Филипп Тимофеевич ждёт: «Чугаев, Антошин – повестка!»

Антошин завытирал глаза, не сдержал слёз. У него было четверо детей мал мала… Чугаев к нам, девчонкам, подошёл, поцеловал, как сестру, каждую… Женщин на покосе не было, как их от детей оторвать, одни мы. Поклонился: «Девчонки, не поминайте лихом, может, кого обидел, простите Христа ради».

Кто из мужиков в Каюрках косил, ни один с войны не вернулся. Вообще с нашей деревни единицы вернулись, а из тех, с кем на покосе была, – ни один. Похорóны с фронта посылали в район на военкомат. Оттуда переправляли в деревню. Когда в контору передадут, потом уже родне доставят или попутно с кем-нибудь… Не почтальон приносил. В тот день мы копали картошку за деревней. Не колхозну – свою. Колхоз давал землю, у кого маленький огород. Рядом с нашей деляной копала свояченица Петра Чугаева, жены его родная сестра – тётка Ева, пожилая уже.

Вместе пошли домой, ещё три или четыре женщины с нами. Идём, нас догоняет Таня Толстова, с района шла. Она-то решила, так лучше, если не жене в руки… Говорит: «Тётка Ева, я похорóну несу тётке Настасье». Сестре, значит. Тётка Ева остановилась: «Как похорóну?» Та протягивает: «Нате, читайте». Все забоялись. Одна я смелая. Не надо было мне лезть, тоже нашлась грамотнющая… В похорóне: «Пётр Чугаев погиб геройски…» Не успела я прочитать «геройски» – тётка Ева лежит. Как стояла, так на дорогу и грохнулась. Перепугались мы. Посейчас корюсь – зачем взялась читать…

И Черепню, Пашку Каткова с покоса взяли. Он как увидел Филиппа Тимофеевича, заматерился. Почувствовал – за ним посыльный. Мужики при нас не матерились, а у него рот поганый. Не хотел на войну. Никак не хотел.

Молотяга

По документам, что мне по реабилитации отца в восемьдесят девятом году выдали, написано, что его шестого октября взяли. Неверно, арестовали седьмого. Видно, заранее написали бумагу, а что-то не получилось, переписывать поленились.

Помню как сейчас. Сели завтракать… Две сестры, Прасковья и Ариша, пришли с дойки. Брат Егорушка, двенадцатого года рождения, наладился снопы возить. Пару колхозных лошадей запряг в фургон, у ворот стояли. Отец собрался на ферму, где пол подладить до холодов, где загородить. Мама заведующей яслями работала, младшую Дашу, шесть лет той было, с собой брала. Нам с Тасей в школу. Ещё одна сестра Нюра, той двадцать восемь лет. Такая наша семья. Мама уже завтрак сготовила. Осталось поесть, и разойдёмся кто куда. Только-только сели за стол, машина подходит грузовая, и наш деревенский коммунист Федька Зайков и милиционер из района заходят в избу. В бумагах, что мне по реабилитации прислали, Зайков был записан «свидетель З.Ф.», скрывали в документах полное написание наговорщиков. А ещё «свидетель К.П.». Это Пашка Катков – Черепня. Арестовывать он не приходил. Но показания против отца (кулак, дескать, вредитель) следователю давал, как и Зайков.

Зашли, милиционер спрашивает: «Лаптевы здесь живут?» – «Здесь». Отцу приказал: «Собирайся». Он попросил: «Я поем, только сел». Не дали.

Нам, понятное дело, не до еды. Выскочили из-за стола. Они принялись шарить по всем углам, не знаю, что уж искали? Сундук открыли, давай рыться, постель на кровати перевернули. На Божничке иконки стояли, сняли, смотрели, что за ними. А чё у нас может быть?

Вся роскошь в доме – деревянная койка. Зайков ещё сказал: «Ишь, коечка какая! Как у тебя в раскулачиванье не отобрали?» Он бы с удовольствием утащил к себе.

В двадцать девятом отец попал в кулаки. Чё у него кулацкого? Скотина да куча детей. Скотину отобрали. Сенокосилку, веялку, молотилку тоже. Детей оставили. Я маленькая была, четыре годика, сёстры рассказывали, молотяга (молотилка) совсем новенькая была. Годом раньше две свиньи опоросились, да гусей полно. Ариша с Паночкой (Прасковьей) погодки, одной двенадцать, другой тринадцать, пасут гусей и мечтают: вот вырастим гусяток, тятя поедет на базар, продаст да нам на платья ситцу купит, мама сошьёт… В холщовом ходили, хотели в ситце пофорсить. Он короб нагрузил поросят да гусей… На них молотягу купил. Сестрёнки ситец ждали на платьишки… Слёз, рассказывают, было… Папа давай успокаивать дочек, объяснять: только-только у него на молотягу хватило, обещал в следующий раз обязательно привезти…

Лучше бы ситцу накупил. Та молотяга в конечном итоге привела к расстрелу. Отец радовался, хозяйство пополнил техникой, а вышло боком… Всю жизнь ему ту молотягу припоминали, тянула она папу камнем вниз. В двадцать девятом из-за неё в кулаки записали и за болото хотели отправить, слава Богу, болото отменили, так бы все пропали. Оставили в деревне, но избирательных прав папу лишили. Вроде как неполноценный гражданин, а в колхоз и без них в тридцать первом году позвали, работать кому-то надо. Какой толк с того же Зайкова с Катковым. Лодыри из лодырей. Они думали, в партии будут им каждое утро каральки на стол класть, шаньги из печи метать…

В тридцать четвёртом году несчастье случилось. Косил отец сено колхозное на конной сенокосилке. Ну и сломался дергач – лопнул. Никто не понёс в кузню, самому пришлось. Пока ходил, кобыла утонула, на которой косил. Спутана была, пошла к воде… Мужики заметили, да поздно, достали живую ещё, но уже плохая… Закололи, облупили, мясо колхозники разобрали. Съели кобылу, только председатель на отца в суд – вредитель. Припомнили до кучи кулачество, молотягу. Дали три года. Правда, по кассации полтора года сбавили. Но присудили возместить убытки колхозу – две тысячи рублей. Откуда у нас такие деньги? Не выплачивал.

Федька Зайков, этот людоед, через год тоже лошадь утопил. Гулял на свадьбе в соседней деревне, хорошего жеребца взял в колхозе. На второй день решил с похмелья прогуляться, поехал на луг, там под горой озеро около кладбища, он стреножил коня. Узду к ноге жеребца привязал, сам лёг спать на берегу, а конь пить захотел, пошёл к воде и утонул насмерть. Кобылу хоть съели, а жеребца достали да закопали. На Зайкова в суд не подали, как же – коммунист. А у него совести хватило на отца показания давать в тридцать седьмом, что кобылу во вред колхозу утопил в горячую пору.

При раскулачивании отцу приписали, что работников держал. Были в деревне Поляковы, бедненькие совсем… Да чё бедненькие – ленились. Маленько хлеб сеяли, серпом жали, цепами молотили. Ну и договорились, отец им сенокосилкой скосит хлеб, молотягой смолотит, они помогут нам снопы вязать. Сёстры старшие рассказывали, Поляковы придут снопы вязать, мама наша Алёна им наготовит курников, шанег всяких, котлет. Они радёхонькие, хоть наедятся. Детей четверо, но что муж, что жена не разбегутся работать.

Отца забрали в тридцать седьмом, приписали ему проведение контрреволюционной агитации, двух лет не прошло после этого, мама умерла. Сильно тосковала. Вдобавок презирать начали. Заведующей яслями работала, на курсы в район посылали в тридцать третьем году. Как отца забрали, ей тяжело стало. Начали её запугивать, дескать, муж – враг народа. Коммунисты зачастили в ясли: как дети, мол, как чистота? Придёт домой, жалуется: «Опять Федька Зайков был». В тридцать девятом до лета доработала и отказалась. «Ищите, – говорит, – другую заведующую, посылайте кого-то на курсы».

Тем летом ходили мы с ней пшеницу полоть, осот дёргали. «Как хорошо, – радовалась, – ответственности никакой, никого не боюсь, не трясусь». На поле застудилась. С утра жара стояла, духота. Мы до края поля чуть не дошли, а ниоткуда туча, и дождь густой-густой… На нас платьица лёгкие… У мамы была кофтёнка, так на другом конце поля оставила. Пока добежали, крыльца (лопатки) маме намочило. Домой дошли, у неё температура высокая, ломота. В больнице натирания дали, а не помогло. В июле совсем плохо стало, в августе умерла. На глазах истаяла, вес потеряла. Говорила: «Где наш отец?» Плакала: «Вот придёт да ещё и женится». Не хотела, чтобы ещё раз женился. Не хотела. Были они венчаны. Это Нюра мне говорила, мама ей рассказывала: отец был страшно застенчивый в парнях. Вижу, говорит, нравлюсь ему. Рядом постоит на вечёрке и всё. Не заговорит, слова не скажет. Так она сама ухажёра надоумила, сказала при нём: «Митька Прохоров грозился сватов заслать». На следующий день приехали от папы сваты.

Поначалу мы не знали, жив отец или нет. Хотя говорили, раз без права переписки, значит, расстрел. Но был слух, что отправляют таких на Север. В 1989 году получила бумагу о реабилитации, в ней написано, что двадцать пятого октября тройкой осуждён, первого ноября привели приговор в исполнение в Таре. Сразу расстреляли.

Катков погиб на войне. Как воевал, не знаю. В деревне его ненавидели. Всё норовил гадость какую сделать, наговорить на человека. Рассказывали, будто попал в плен, партбилет немцы нашли в голенище сапога, вырезали ему звезду на спине. Жена осталась с двумя девчонками. Одна утонула. Вторая замуж не вышла, забеременела от кого-то, тот её не взял. Рόстили с матерью ребёнка, а потом уехали куда-то в Кемеровскую область.

Зайков на войну не ходил, парализовало. Лет тридцать всего-то было. Живьём людоед гнил. Жена ухаживала. А мать его шибко бедно жила. На Иртыше шуга, она босиком с вёдрами. Бежать прилично, в пять минут не обернёшься. На коромыслах воду носили. Босиком. А ведь не девочка, под пятьдесят…

Брат мой Егорушка всю войну прошёл до последнего дня, не раненый, Бог миловал, только недослышал немного. Контузия была. Потом сильнее глухой стал. Песни любил петь, голос хороший. На гулянке обязательно скажет: «Зоренька, давай петь будем!» Папа меня всегда звал Зоренькой, а потом он.

«Папироску» Егорушка очень любил. Ту самую, что мужики на покосе пели.

Папироска, друг мой давний,

Как тебя мне не курить…

А ещё пели с ним.

Как в саду при долине

Звонко пел соловей.

А я, мальчик, на чужбине

Позабыт от людей.

Как хорошо с братом петь… Умер в шестьдесят пять лет. Сёстры мои тоже все уже умерли… Одна я осталась.

Пасха тридцать седьмого

Пасха в тридцать седьмом году выпала на второе мая. Тепло было. По соседству на улице жила женщина с дочерью Анфиской, та возрастом ровесница, по одиннадцать лет нам. Не помню, куда отец Анфиски подевался, сестёр-братьев тоже ни одного, вдвоём с матерью жили. Мать на ферме колхозничала. Ферма – хозяйство беспокойное, вечно какая-то суматоха. Матери хотелось в церковь сходить, куличи, яйца освятить, а не оторваться. Церковь не под боком, три километра пешком до района. Анфиску отправила. Той скучно одной, начала меня сманивать. И деньги, говорит, у неё на свечи есть, поделится со мной, и вообще в церкви на Пасху интересно, она была в прошлом году. Уговорила. Из деревни многие шли. Из папиной родни были, но мы с Анфиской вдвоём держались. В церковь заходим, кругом свечки горят, жар от них, на улице сумерки собираются, темнова-то уже, а тут полным-полно света, двери все раскрыты… Я головой кручу – интересно…

В центре гробница вся в бархате, плащаница с Иисусом Христом. Бархат богатый… Глаз не отвести… Народ яички кладёт. Красненькие, синие, кто свёклой красил, но больше в лукỳ (в шелухе). Куличи ставят. Что удивительно – сало кусками кладут, мясо оставляют. Вроде в церковь нельзя с мясом, это я потом читала, а там было. Во дворе церкви домик, священник в нём жил, матушка оттуда в платье красивом (бордовое под горло, длинное), с корзинкой пришла, собрала со столика, унесла. Потом и втору корзину унесла… Народу нашло – полная церковь. Больше в возрасте, детишек много, но и молодые… Мы с Анфиской друг дружку держимся…

А уж как хор старался. Не знаю, кто там руководил… В селе до революции крепкие купцы жили. Они и церковь поставили не хуже, чем в городе, гимназию открыли, культуру завозили, в нашей церкви до революции, рассказывали, хор всегда отличался, певчие славились на всю губернию… Иной раз по телевизору смотрю, – нет, не хуже тогда в церкви хор был. Поёт, а тебя как возносит…

С Анфиской в один момент заснули. В уголке присели, и сморило. Просыпаемся от движения – крестный ход готовится. Это уже под утро. Темно ещё… Пошли вокруг церкви… Хор поёт «Христос воскресе из мёртвых, смертию смерть поправ…» С иконами, хоругвями… Людей тьма… Мы с Анфиской, две засони, в самом конце оказались… Народ за хором поёт, мы тоже подтягиваем… Радостно…

Годы уже строгие были. В школе Бога помянешь – учительница изругается вся… Церковь в селе закрыли на следующее Благовещение, в тридцать восьмом, батюшку арестовали, крест с купола сбили. За церковью было маленькое кладбище – кресты, мраморны надгробия, один крестик маленький (Анфиска сказала – сынок священника) – всё изломали. А в тридцать седьмом ещё не могли совсем испортить Пасху. Но придумали навредничать. Первое-второе мая – праздник трудящихся. Да по ночам кто его будет отмечать? В деревне и днём-то в эти дни работали. Комсомольцы решили, раз Пасха подмешалась к их Первомаю, надо запустить свой ход. Рядом с церковью клуб в бывшем купеческом доме. Мы из церкви с иконами, комсомольцы из клуба с красными флагами, транспарантами. Специально подгадали к началу крестного хода. Ждали нас. Во всю глотку запустили в темноту: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…» Орут дурниной, не поют, а стараются громчее, чтобы пасхальное перекрыть…

Мы: «…смертию смерть поправ…» Они встречь нам: «…просыпается с рассветом вся советская земля…» Хорошо хоть вокруг церкви не двинулись со своими знамёнами за крестным ходом. В конец улицы прошагали, к клубу вернулись, не пошли по селу славить первомайский праздник, им надо своими песнями назло нам. Ещё и в барабан ударили…

Крестный ход, будто и не замечает, как положено три раза обошёл церковь… Потом куличи батюшка освятил, нас святой водичкой окропил. Пора домой. Это уже перед светом. По дороге в деревню одно место есть – внизу кривулина Иртыша открывается. Лёд недавно прошёл. Воды много-много… И солнышко показалось. Берег, по которому идём, высоченный, никаких кустов, деревьев, солнце, как на ладони. Вот краешек его показался. Начало расти… И заиграло. Бог ты мой! Красота-то, красота! Нас человек тридцать, остановились… Поле воды, степь дальше, и малиновый круг по краю неба в одну сторону, в другую… Маленько вверх, пять вниз… Цвет меняет… В память это навсегда зашло…

Всего раз после этого и видела такое чудо… Это уже в войну. На посевной. Угадали с полем близко к Иртышу, а на самую Пасху боронили. На лошадях. Вышли с солнцем, оно как начало играть…

А тогда в деревню с Анфиской пришли, тихонечко домой захожу, папа услышал, поднялся:

– Христос воскресе, Зоренька. Сходила?

Похристосовались с ним. По яичку освящённому съели. Сёстры, Егорушка спали, мама корову доила.

Длинную жизнь прожила, а получилось – с Анфиской первый и последний раз на Пасху в церкви стояла. Сейчас куда с моими ногами… Не уговори тогда Анфиска, так бы и умерла, Святой Пасхи не зная… Прости меня, Господи…