(посвящается мизинцу левой ноги)

„Когда двери раскроются и запахом леса повеет, я, может быть, разберусь, что осталось во мне от меня.“

Пабло Неруда

„Иногда хватает мгновения, чтобы забыть жизнь, а иногда не хватает жизни, чтобы забыть мгновение.“

Джим Дуглас Моррисон

Несколько раз за лето мы с отцом ездили к дяде Ване, дом которого располагался за Паркентским рынком, ныне уже не существующим в том виде, в котором он запомнился мне – настоящим восточным базаром с обязательными близнецами Ходжи Насреддина на серых равнодушных осликах, воздухом, состоявшим из запахов дынь, персиков, урюка, свежеиспеченных в тандыре лепёшек и самсы, шашлыка, полуоттенков аромата специй, жгучего перца, чеснока и отпугивающей злобного шайтана травы исрык. При подходе к нему меня, тогда еще совсем мальчишку охватывало такое, знаете, парадоксальное восторженное сжатие, когда изнутри все расширялось от возрастающего ликования и предчувствия чего-то чудесного, а мурашки по телу разбегались во всякие потайные места, присутствия в которых чего либо было принято стесняться. Даже присутствия мурашков. Наверное, в давние времена такие же ощущения всепоглощали измученных раками на безрыбье корсаров при абордаже торгового судна, когда оборона была слаба и все устремления разума направлены на раздел представляемой жирной добычи и разнузданного кутежа по случаю изнуряюще долгожданной победы. И пьянящий запах пороха, крови, пота и, конечно же, морского ветра срывал напрочь и без того не совсем крепко державшуюся за уши крышу, оставляя тело на растерзание мелко бьющей дрожи и предистеричных возгласов невпопад появляющимися ругательствами и междометиями вперемешку с криками чаек.

За деревянной калиткой дядьваниного дома скрывалось настоящее Зазеркалье – большой, во всяком случае, казавшийся таким, сад с высокими вишневыми и черешневыми деревьями, покрытыми грубой и глубоко рассеченной корой, напоминающей чешую старого дракона, отошедшего от дел, израненного в битвах с надоедливыми богатырями за совершенно не нужных и не подходящих ему биологически принцесс. Зелёное крылатое чудище куполом густой листвы нависало над всем этим великолепным параллельным миром и уютом, сквозь который еле пробивались редкие солнечные лучи, ведущие себя как и подобает редким и малочисленным гостям – стеснительно и скромно, стараясь не нарушать обозначением уклад, атмосферой своей растворяющий тот мир, из которого ты шагнул сюда. Малиновые и смородиновые кусты вальяжно развалились по периметру садика, как отдыхающие греческие поэты в жаркий день, сдавшись на милость изредка подлетающих к ним за спелыми красно-фиолетовыми ягодами вороватых воробьёв. Дядя Ваня не возделывал грядки и не болел повальной чумой под названием "дачная". Огурцы, помидоры, картошка, армия кабачков и прочие надежды и опоры крестьянского толка не трогали его романтического, не совсем здорового сердца и он предпочитал не тратить оставшиеся у него часы, дни и годы на зарабатывание радикулита в попытках сэкономить немного монет. Он растил свой сад, ухаживая за ним, как верный друг заботится о верном друге, видя, что тот нуждается в глотке воды. Это был счастливый человек, жизненный успех которого выражался в простых вещах и поступках, не имеющих даже намека, налёта и пыли желаний сделать кому-то приятно, больно, хорошо или не очень. И если отец приезжал к нему за возможностью выпить в выходной день, третируемый в другие дни мамой, положившей всю жизнь на то, чтоб сделать из этого бродячего пса домашнего и послушного котика и потерпевшей фиаско (из отца получился избалованный мопс, использующий любую возможность для выскальзывания из её тисков с целью удовлетворения своих пагубных привычек), то дядь Вань составлял ему компанию просто так. Так, как улыбается на залитой весенним утренним солнцем набережной незнакомый прохожий, идущий навстречу – просто так. Он мог пить или не пить, курить или не курить, с не меньшей увлеченностью предаваясь соревновательному азарту во время визитов к нему внука, обожающего прятки и войнушки, вооруженный выпиленным из фанеры ружьём. Подтверждением его спокойного, можно сказать, гурманного отношения к алкоголю были несколько найденных мной на чердаке среди старых журналов про технику, деревянных игрушек и кучи велосипедных и неизвестных деталей (вот уж поистине – мечта любого искателя драгоценностей это место!) пыльных бутылок из под привозимого моряками из дальних походов белого кубинского рома с изображением на этикетке заключенной в круг статуи Инес де Бобадильи¹ и надписью «FUNDADA EN 1878». Я скручивал пробки с этих бутылок, чтоб позже расплющить их булыжником об асфальт и играть с другими мальчишками. В игре эта разновидность была чуть ли не королевой и оценивалась в нашем детском мире в условную единицу 5. Но так как мы не знали названий каких либо еще денежных единиц кроме рубля, то знатная дуэнья, украшающая несколько веков крепость Ла-Реаль-Фуэрса стоила 5 условных рублей и по аналогии с советской полубогиней парков называлась «женщиной с крестом», невольно показывая разрыв между культурой нашей страны и традициями братского кубинского народа.

А какая там была вишня! Мама, разбирая привезенные нами в бидонах и вёдрах трофеи, называла её "шпанка" и объясняла преимущество над простой вишней поистине гигантским размером мясистых, сочащихся сладким липким нектаром ягод и необыкновенной сочностью, рядом с которыми более привычный сорт казался стоящим на первой ступени эволюции вишнёвой цивилизации. Я сравнивал косточку шпанки и ягоду вишни и был поражен тем, что основа нарастающего великолепия первой была одного размера с созревшим плодом второй. Годы спустя воспоминания об этом давали почву для философских размышлений и нервных юношеских диспутов на тему калибра личностей и их влиянии на неокрепшие, вернее, наоборот – очень крепкие умы.

Я забирался на самое любимое дерево, которое, казалось, после пары визитов начало узнавать меня и вполне свободно давало доступ на верхние ярусы своего королевства, где гуще и сплоченнее располагались вишневые колонии, вызывающие тот самый распробованный в зрелом возрасте восторг придуманных побед в придуманных же битвах и состязаниях с жизнью. Различие в восприятии этого восторга тогда и через время заключалось в том, что взрослый я быстро утрачивал это распирающее ощущение радости и проникающее исподволь осознание временности и быстроисчезаемости заползало в душу, прикрываясь плащом с яркой надписью золотом "ДОСТИЖЕНИЕ". Сокровища, скрытые от глаз тех, кто смотрел на меня снизу пленяли количеством глянцевых бликов на гроздьях бусин цвета густой крови, тщетно пытавшихся спрятаться за резаными мелким зубчиком листочками и оттого становилась понятнее жадность, погубившая старшего брата Али- Бабы из популярного тогда советско-индийского фильма. Маленькое белое ведёрко, привязанное к поясу выцветшей до грязно-синего прыгалкой – непременным аксессуаром девчачьих прогулок, непонятно как оказавшейся на крыльце дома первым попавшимся под руку подходящим средством, издавало пластмассовый стук в детский игрушечный барабан, когда первые сорванные ягоды падали на поцарапанное дно. Оно быстро наполнялось и звуки попадающих внутрь вишен превращались в ощущения постукивания кончиками пальцев по руке, становясь глуше и мягче. Пустели и как-то успокаивались корявые ветки вокруг, выглядя умиротворенными как сбросившие с плеч груз забот и проблем усталые женщины, обретшие, наконец, способность свободно дышать. И если несколько минут назад это были колючие и хлесткие стражи своих накоплений и плодов, непросто расстающиеся с ними, то сейчас они походили на ласковые руки мамы, гладящие лицо и волосы в шепоте сказки, рассказываемой легким дыханием ветерка.

Стоишь на драконовой лапе босыми ногами, одной рукой обняв шершавый ствол. Грубая чешуя царапает внутренний сгиб локтя, но тебе нет до этого дела – всё внимание направлено на спускающееся вниз привязанное к прыгалке пластмассовое ведёрко в вишнёвой шапке с лихо торчащим пёрышком – листочком. И чем оно ближе к притоптанному травяному ковру и дальше от твоей руки, тем более осязаема та вожделенная цель, ради которой и затевалось восхождение в Зелёное Царство Доброго Дракона.

А после, быстро слезая вниз, видишь ближайшее будущее – уплывающие под шагами ступеньки рассохшейся деревянной лестницы и открывающуюся дверцу чердака, хранящего для меня самую большую пустую бутылку от какого-нибудь взрослого противного напитка. В нетерпении спрыгиваю с дерева и, подхватив накренившееся ведёрко за привязанную вместо ручки проволоку, несусь к Большому Гусю, всегда радостно играющему со мной струями ледяной воды, лишь только поприветствуешь его нажатием на темное от времени металлическое крыло. Дядя Ваня и отец называли его «колонкой», но это название (я точно знаю, потому что Большой Гусь сказал мне об этом) было не очень подходящим и не отражало наличия той живительной энергии, которой обладал один из моих дядьваниных друзей. Радостная заждавшаяся струя ударяет в землю, но я подставляю под нее ладошки и напор смягчается, уходя в сторону наполненной вишней посудины. Это ничего – что я сразу же становлюсь промокшим почти до нитки, это такая игра, от которой становится свежо и весело всем участвующим в ней – и мне, и Гусю, и начавшим плясать под пенящимися струями ягодам, и даже двум мухам, почуявшим сладость. Листочек падает, подхватывается ручьём и кораблик с бесстрашными моряками на борту устремляется в дальнее плавание за приключениями, о которых никто не расскажет и не напишет книг. И я им немного завидую, пока еще совсем не понимая, что все приключения, и книги, и персонажи появляются тогда, когда я сам этого захочу. Стоит только представить бушующий черный океан, рвущиеся в клочья штормовым вихрем полотнища туч и парус, удаляющийся в горизонт навстречу опасностям.

И вот – таинство начинается. В чисто вымытую песком пузатую бутылку одна за одной скатываются бардовые мокрые шарики ягод, толкая друг друга и заполняя пространство стекла. Смотрю на них – они как будто вибрируют в ожидании, поблескивая в ответ падающему на них солнечному лучу. В горлышко опускается веточка, надавливаю и она ломаными пиками давит вишню, которая ничуть не возражает и лопается, и растекается всем своим нутром и соками, окрашивая пространство бутылки в цвет драконьей крови. В жидкости этой собрано всё, что было увидено, осознано, пощупано и чем согрето – сила старого дерева, прозрачного утра, солнца, воды и земли. Через несколько минут бутылка наполняется волшебным зельем, ради которого и затевались все поездки и походы в это райское место, навсегда оставшееся в памяти в аутентичных цветах, запахах и формах. К нему добавляются несколько столовых ложек сахара из красной в белый крупный горох сахарницы, при всыпании которого в горлышко он, по обыкновению, бежит мимо, руки и бутылка становятся неприятно липкими. Палочка вращается, образуя багровую воронку с пеной, сахар растворяется и напиток с незамысловатым названием «вишнёвка» из самой классной шпанки, собранной мною в жизни, готов.

Спустя годы и на протяжении всех этих лет воспоминания детства очень ярко и чётко всплывали из глубин памяти как некий добрый советский фильм про мальчишку, беззаботно проводившего летние каникулы в компании сказочных друзей. И когда приходило понимание очень взрослых, но не всегда осязаемых мысленно многими, вещей о токсичности накопленного опыта, которому придают гипертрофированно большую значимость и ценность, уверенно ставя обладание им как главную заслугу и приобретение жизни. И когда переживание каких-то событий, радостей, печалей, горя, счастья и других простых или кажущимися невероятно сложными человеческих вещей происходило так сказать онлайн, без записи и дальнейшего анализа, проходя сквозь твою ставшую вдруг очень реальной пустоту существования. И когда ясно видел и ощущал наполняемость и одновременную с ней опустошаемость всего себя энергией мира, дышащего и вибрирующего этими событиями, явлениями и существами, переставая быть чем-то отделенным от этого единственно возможного дыхания. Окна глаз открывались и становилось совершенно очевидным то, что на удивление не замечалось никогда ранее – прожить и испытать наслаждение от возможности чувствовать, от реальности БЫТЬ есть только один вариант – пить вишнёвый сок жадными глотками, сливаясь с его терпким вкусом, проникающим в тебя, чтобы наполнить твои вены и артерии, сок, лишенный возможности высохнуть и испариться из оставленных в бутылке ягод столь драгоценных и ненужных знаний, приобретений и жизненной мудрости.

__________________________________________

…Прохождение жизни через игольное ушко условностей и принятых добровольно не всегда понятных и приятных правил и исключений из них, сопровождалось формированием мужчин-верблюдов в своеобразный архив, где они подвергались классификации на категории, подкатегории, виды, подвиды и породы. Основные пласты сильной (в последнее время борющейся за звания «лучшей» и «прекрасной») половины человечества разделялись на:

1) Псевдосамцы. Компенсируют отсутствие внутренний силы, стержня внешними атрибутами в виде гипертрофированной мускулатуры, большими неповоротливыми автомобилями, внушающими скорее страх, нежели обладающие маневренностью и удобством управления, крупными аксессуарами и наигранной грубостью в общении, которую они же часто путают с брутальностью и полагают неким магнитом для дам особого склада, характеризуемыми как "слаба на передок", хотя как раз передок у них обладает неистощимой мощью и выносливостью, а слабость кроется гораздо выше и вбок. Со временем Тарзаны коек, Кинг Конги своих дворов и Ван Даммы местных "качалок" попадают в расставленные какой-нибудь тихой неяркой особой с большими выразительными глазами сети и подвергаются обработке, схожей с проточкой металлической болванки, зажатой в губки токарного станка, сбрасывая с себя стружку быстро дряхлеющих бицепсов, обрастая жирком и теряя всякое управление своим существованием. Ответственность за качество его перекладывается на ставшими необычайно крепкими и выносливыми плечи жены. Жизнь, которая, казалось бы, удалась, напоминает теперь тихо булькающий, без особого вкуса и запаха, кисель в маленькой облупленной кастрюльке, неприметностью своей как нельзя лучше подходящей для его приготовления. Блюдо с сомнительной способностью приносить гастрономическое и кулинарное удовольствие, но очень предсказуемое в сфере растекания по стаканам и благотворного влияния на работу желудочно-кишечного тракта. Женщина, почувствовавшая бытовую, а, следовательно, и любую другую власть над мужем быстро теряет интерес не только как к собеседнику, но и как к удовлетворителю природных нужд, начиная относится к нему как к болонке, которую время от времени нужно водить к грумеру на стрижку, кормить и выгуливать, получая взамен возможность гладить свежеостриженную сытую голову, положенную на колени и наслаждение сомнительным счастьем быть как все нормальные люди. Секс с представителем этой категории в связи с утратой к нему интереса становится схожим с мастурбацией огурцом, разогретом в микроволновке в режиме medium на одной минуте, где всю страсть и библиотеку ощущений приходиться воображать и пролистывать в сжатые сроки, понимая, что огурец быстро остывает. Можно считать удачей, если позапозавчерашний мачо приносит в дом деньги, называемые "более-менее приличной зарплатой". Под крышей одного дома, из которого разлетелись дети, остаются два одиноких человека, создающих свои индивидуальные миры и всё более раздражаясь друг на друга под покровом страха признания бессмысленности и зависимости подобного сожительства.

2) Коперфилд – Титаник. Помните, как высокий красавец брюнет магнетическим карим взглядом и ослепляющей улыбкой расстёгивал крючочки поддерживающих элементов вашего нижнего белья вашими же пальцами? Готовность отдаваться ему в переполненных залах не подвергалась никакому сомнению, ведь так очаровать берущимися из синего дыма одна за одной кровавыми розами, складывающиеся в невообразимых размеров букет мог только ОН. И в далеко обозримом, замерзающем как холодец, прошлом и в ближайшем, насколько позволяла фантазия, рисующимся розовыми пионами будущем таких номеров не было и представлений таких не предвиделось. Потом оказывалось, что в клубАх ультрамаринового тумана скрывался ассистент-карлик, который одной рукой доставал цветы из ящика, а другой ловко подсовывал их иллюзионисту, приземляя магию до уровня торга в цветочном ларьке.

Или вот тоже.

Когда Ди Каприо тонул, замерзая на фоне уходящего навеки в глубины Атлантического океана межконтинентального лайнера, добрые 2/3 женского мира, воя и мотая на кулак сопли или тихонько промокая платочком уголки глаз, были готовы бросить мужа, детей, коров, любовников, одноклассников, купленные по акции в магазине для укрепления семейных уз товары первой необходимости, осточертевшего гнусавого соседа, зачастившего за солью и напрашивающегося в гости на «палку чая» предпенсионера из объявления с маскируемыми залысинами и мчаться сквозь толщу времени и пространства для спасения талантливого юного художника. А потом появилось в сети фото, на котором режиссер культового фильма объясняет стоящим по пояс в бассейне актерам как следует изображать предсмертный трагизм и неизбывную тоску с отчаянием среди обломков корабельной утвари рядом с айсбергом из пластика. И ты понимаешь, что иллюзионисты и актёры, попадающиеся на пути и задерживающиеся на и в твоем теле и жилплощади это умело изображающие любовь, верность, а часто даже и неземное наслаждение и счастье паяцы, действующие в своих интересах и играющих свой спектакль, на который не купить билет, а можно только получить конрамарку. И хорошо еще, если игру свою он ведет интересно и роль знает назубок. Но настаёт день и, получив на твой заигрывающий вопрос: «А чего это ты к моей попе пристал?», жеманный и посыпанный приторной сахарной пудрой ответ: «Она такая аппетитная,ммм. Я сгораю от страсти, душа моя», сначала исподволь, а потом всё настойчивее начинает проявляться осознание того факта, что и гнусный клоун и этот бездарнейший актёришка далеки от меценатства и организации благотворительных выступлений. И что там ТАКОЕ закулисье и гримёрки с зеркалами (чему находится почти моментальное подтверждение), что небезызвестная примадонна сочла бы за честь быть причастной к такому шоубизу хоть на подпевках. Вот так узревание лжи относительно апельсинокорковых мягчеющих ягодиц выжигает в мозгу истину – врёт про жопу – врёт про всё.

3)Free-Дом. Ни в одном отделе Красной Книги, ни в самых укромных уголках заповедных островов, где живут одни пингвины и проведывающие их волонтёры – подниматели, не найдется места для того, на КОМ негде ставить клейма. Но ведь выжженная на бедре быка метка не делает его чьей-то собственностью. Бык остаётся быком, которого также можно назвать и лошадью, и попугаем, и колесом если у тебя достаёт смелости на это. Тавро даёт обманчивое ощущение человеку, мнящего себя хозяином животного, что бык это ЕГО скот.

Все, с кем сталкивает судьба избежавшего армии филистеров дезертира, становятся охотниками и птицеловами, пытающиеся капканами определений и силками ярлыков получить… нет, не его самого. Ибо получить и считать его СВОИМ так же невозможно, как считать своим ветер, раскручивающий крылья твоей мельницы. Все эти люди пытаются получить хоть какую-то тень представления о том, кто перед ними и предсказать поведение и направление его мысли, наивно полагая, что даже промахнувшись копьем, они точно знали в КОГО целились.

Люди этого вида редки, неистребимы, вездесущи и ненавистно-притягательны. Женщины готовы с ними "быть", рожать их детей, чтобы иметь возможность привязать в стойле и стелить соломку (тут мы получаем сценарий 1 категории мужчин), мужчины побаиваются и сторонятся, чувствуя энергию от них исходящую как испепеляюще-разрушительную, хоть и направлена она на воспламенение факела ценностей более важных и значимых, чем становление какой-то там личности. И ценности эти создаются так же кропотливо и уничтожаются с такой же лёгкостью как и тибетская мандала из цветного песка, насыпанная потеющими от концентрации толстыми смуглыми монахами в оранжевых рясах где – нибудь в региональном отделении "Bank Of America". Эти мужчины слепы – они не различают ни благодеяний, ни жестокости, ни уродства, ни красоты, ибо для них всё – правильно. Они проницательны настолько, что за не замечаемыми ими добром и злом слышат те СИЛЫ, что рождают эти вещи и говорят с ними. Они являются источником беспрепятственно расползающейся чумы изопраксизма², причем подхвативший это кажущееся безвредным заболевание начинает считать себя причастным к некой тайне, сокрытой от взгляда заурядного человека.

Он, этот небожитель, во всём, что его окружает и чем он является сам, видит ЖИЗНЬ. Даже в смерти и разрушении. И если женщина готова быть рядом ЭТОЙ ЖИЗНЬЮ, а не наградным кубком и крепостью для завоеваний, полосой препятствий и органайзером с занесенными в него заметками о покупке молока и уплате счетов за коммуналку, преданной собачкой или ласковой кошечкой, а ЖИЗНЬЮ, той самой, ключом которой бьёт он сам, бурля энергией и низвергаясь ею же, то будет она принята как и всё, что не ставит плотин и преград на ПУТИ, бетонной тяжестью пытаясь перекрыть поток.

Безусловно, как три кита любой сферы бытия, эти категории мужчин тоже имели огромное количество вариантов, подвидов, разновидностей и ответвлений, смешиваясь в самых умопомрачительных версиях и невозможных вкусах, будто ингредиенты в котле Великого Повара, бесконечно и с увлечением занятого приготовлением диковинного супа. И самое лучшее, что только можно было делать с этим блюдом – это погрузить в котел половник и, поднимая…

…поднимает, поднимает назад и вверх. И чувствуешь, как внутри сжимается всё твоё существо в предчувствии броска. Предполагаешь, как это будет, но совершенно не представляешь как на этот раз. Да и не хочешь представлять. Ведь это откровенное и прямолинейное движение не даёт расширить и развить эту фантазию, подчиняет себе, не допуская ни единой возможности отвлечься, заставляя сосредоточится на начинающем происходить. И хотя слово "случится" подразумевает неожиданность наступления, ну а ты точно знаешь, какое направление приобретут события через мгновение, тем не менее это- СЛУЧИТСЯ. Резко, с кульбитами, переворотами, с совершенно невозможными криками и реакциями, с хватанием всего, что под рукой, выгибанием и сжатием тела. И краешком сознания будешь поражена своими способностями к звукоизвлечению и крепости мочевого пузыря. Душа замерла, дух захватило, очко сжалось – это всё о нём. Пружина сокращена до предела, низ живота приятно сводит и невозможно хоть на миллиметр вдохнуть в себя воздух парализованными лёгкими, горло сжато невидимыми кентервильскими холодными пальцами, глаза расширены и в их зрачках отражена единственная цель – земля. Всё. Остановка. Миг растягивается ударами бешенной птицы-сердца до невообразимых световых лет ожидания, схожего с осознанием неминуемости опускания топора на плаху, заканчивающего то, что некогда было начато. Ну, давай же!!! Ты готова орать это И… УУУУУУУх! – на долю секунды ты больше не то тело, чем полагала себя все годы. Полагала с того момента как тебя ужалила оса и, не зная как это называется, твердо была уверена, что БОЛЬНО – ТЕБЕ. Не смотря на ожидаемость скорости, оказываешься к этому не готовой и визжишь, становясь самим звуком – концентратом испуганного, холодящего кровь ликования и неограниченного ничем чувства разрядки и всепоглощающего счастья. А тебя несет по непредсказуемым виражам и переворотам, закручивая в спираль и прогибая дугой, готовой превратиться в радугу, находя это лучшим исходом для тебя теперешней…

Этот аттракцион под названием "Великолукский мясокомбинат №2"³, в совдеповском простонародьи именуемый "американские горки", эпизодично всплывал в сознании каждый раз, когда возвратно-поступательные движения, считающиеся апогеем отношений двух людей, достигали, наконец, кульминации и развязка наступала моментально, без всяких переходов. Конечно же, со временем события эти стали приобретать довольно ощутимые грани и детали, тем паче, что происходили теперь реже, оставляя больше времени для анализа и расширяя пространство наблюдений. Уходило время физкультурных прыжков через снаряды, впоследствии называемые "козлами", рыцарям с присущим им пафосом и талантом вешать на уши развесистую клюкву предпочитались их "кони", обладающие добродушным нравом и твёрдо знающие предназначение своей природной жеребцовской неутомимости. По мере углубления ощущений и приобретения ими оттенков и полутонов взамен молодёжных остроты и прямолинейности, начала проявляться и лирическая составляющая этого, казалось бы, обычного рефлекторного процесса. Простое общепринятое название "оргазм" становилось совершенно не информативным и слышалось как ответ "солнце встало" на вопрос о прогнозе погоды. Теперь эпитеты и описания наполнялись жизнью и это было не начинающее отдавать обыденностью "я кончила", а очень яркое восприятие, рисующее образы, достойные палочки Басё, которой он писал хайку на песке. Мозг вдруг становился соцветием, конвульсии тела сопровождались ускоренным раскрытием его бутонов и опаданием лепестков, оставляя эхо угасающих вибраций и послевкусие аромата, растворяющегося в образовавшейся пустоте, которая могла заполниться какими-то картинами, всплывающими из глубин подсознания. Предваряло это разливающееся по телу тепло и утрата физических границ из-за чего забывалось дышать, ослепительная вспышка Большого Взрыва заполняла всё, что ещё недавно делилось на составные элементы и одновременно становилась всем, сотканное из моментально ставших порхающими бабочками клеток тела пространство пульсировало, рождая на несколько тягостно-сладких мгновений новую реальность, как будто ангелы приоткрывали полог, скрывающий необозримый, состоящий из звёзд и тишины, невероятно живой бесконечный космос, где всё было ЧУДОМ и сама ты, растворенная, была ему причиной, и смыслом, и сутью. И любые попытки задержаться в этом невозможном и одновременно единственно возможном мгновении, сотканном из дыхания вечности были обречены на провал, потому как напоминали потуги покорителей неба, похоронивших свои идеалы в конструкторских чертежах и безумных формулах. Бабочки разлетались в необъятные вселенские дали, взмах крыла последней из них запускал удары сердца, и ты стояла с сачком посреди остывающего великолепия созвездий в недоумении и растерянности, замечая, как одна из звёздочек упала и превратилась в слезинку на появившемся лице. И гулкое эхо глубокой благодарности за возможность исчезать напоминало о только что прожитом…

__________________________________________

…Итак, я начинаю…

Черный пес Петербург – морда на лапах,

Стынут сквозь пыль ледяные глаза.

В эту ночь я вдыхаю твой каменный запах,

Пью названия улиц, домов поезда.

Черный пес Петербург – ночь стоит у причала,

Завтра в путь, я не в силах судьбу отыграть.

В этой темной воде отражение начала

Вижу я, и, как он, не хочу умирать…

Покрытый многочисленными царапинами и шрамами бронзовый шар около метра в диаметре, заполняя собой пустоту, размеренно описывал круги в пространстве между софитами и сценой. Если бы не закрепленный на нём канат, уходящий другим концом в тьму потолочного закулисья, то шар мог, казалось, летать как стимпанковский НЛО над залом и сценой Лужников, собравших в этот декабрьский вечер накануне годовщины крушения одной из мировых империй многочисленную серую толпу зрителей, зевак и тех, кто за компанию. Присутствующие по большей части принадлежали к поколению, не изуродованному неизлечимо, канувшей в лету диктатурой, именем которой и по сей день названы некоторые городские объекты и площади. Так и не привыкнув к красному знамени в своих руках, эти юноши и девушки несли полотнища белые, с аббревиатурой, совершенно ничего не говорившей обитателям остальной планеты, но при этом являющейся в разлившемся вокруг межвременье иконой и символом наступившей внезапно никогда не пробованной на вкус свободы, которая подавляющим большинством была принята за волю со всеми присущими этому понятию разрушительными качествами.

Над толпой висела пелена тумана состоящая из смеси сигаретного дыма и испарений бенгальских огней, разбросанных в этом живом море как некие маячки, указывающие на сопричастность тому, о чем пел стоящий на сцене человек. Зелёный свет прожекторов, расположенных у него за спиной, казалось, пытался оживить серо-черную паутину действительности цветом долгожданной и никак не наступающей весны новой жизни, которая больше походила на промозглый и ветренный декабрь, соответствуя времени года. Но, поддавшись настроениям, царившим в этом месте и в это время, он тускнел и растворялся, наполняясь цветами мрачными и грязными, придавая происходящему характер безысходной ледяной глубины. Потные блики на плечах и руках артиста, похожего на небритого депрессивного интеллигента в круглых несуразных очках (образ достаточно распространённый теперь повсеместно), лежали липкими пятнами, выхватившими фрагменты мокрой серой майки, серебряной цепи с крестом и ремня, перекинутого через плечо и державшего гитару. Крики, свист и пьяное улюлюкание зала начали разбавляться простым гитарным боем, балалаечностью поведения задававшим ритм этому хаосу звуковых волн и органично вписавшемуся в канву. Человек в очках кашлянул в сторону, продолжая размашисто и нервно бить по струнам, и это простое движение, напоминающее падение ножа гильотины, невольно выполняло роль взмаха дирижерской палочки, побуждающей тысячи рук подняться над головами и хлопать в такт. Средь волн раскачивающихся под музыку тел появлялись огоньки зажигалок как поминальные свечи рождающейся заново стране.

Артист приблизил лицо со скатывающимися по нему каплями пота к перемотанному изолентой микрофону, прикрыл уставшие глаза и…

…Пронизывающий ночной ветер, ставший с закатом так и не поднявшегося солнца полновластным хозяином в этом разрезанном на куски, как большой пирог, городе, пустился в разгул. С завываниями и пугающим свистом забияка нагло одергивал и подталкивал задержавшихся редких прохожих, которые спешили укрыться в складках обшарпанных шинелей стоявших плечом к плечу пехотинцев – зданий. Им было невдомек, всем этим людям, испуганным не столько поведением ветра и слепотой фонарей, которые только и могли теперь, что отражаться в потухших окнах, сколько безмолвным свинцовым равнодушием покрывающейся белой холодной пылью родиной, ставшей теперь матерью – отказницей, что ветер – хулиган состоит в сговоре со всеми домами и переулками города. И как бы ты ни спешил и не надеялся на защиту того, кто выглядел и долгие годы считался родным домом, как бы ни пытался спрятаться, гранитный ветер перемен пробирал без труда до костей, выдувая последнее тепло из человеческих душ и подготавливая их к временам смутным, где каждый приходил к осознанию пропитавшей страну и воспаляющуюся в эти дни истины – человек человеку волк. Как бы ни ужасало то, что обнаруживались в себе черты этого дикого, чтящего только свои законы, зверя, вынуждавшие подчиниться набирающей силы зловещей свободе – у любого обитателя обнажившихся враждебностью каменных лесов выбор был невелик. Над прахом и разлагающимися трупами серебрянного века, золотой эры и увядших средь железобетонных постаментов цветов раздавался вой, предвещающий шабаш тёмных сил, по обыкновению своему собирающихся на Литераторских мостках, могильные плиты которых были единственным наследием, сохраняющим человеческое лицо таким каким его задумывал Творец. Ставший полем битвы духа времени и бессмертных душ этот город превращался в котёл, наполняемый новыми резонами, запахами, взглядами, слезами, отражениями, сердцами, чужими людьми, не понимавшими его тайны, а посему и лишенными способности стать частью его, хоть и считали иначе. Ветер же беспрепятственно играл на украденной губной гармошке лестничных маршей в мёртвых ныне парадных, где совсем недавно грезившие подростки зачинали рок-группы на скрипучих, как фанерный тарный ящик, гитарах. И дешёвый портвейн пел им дифирамбы, наполняя собой не только идеи, но и роты квартирных поклонников, расширенными глазами пожирающие всё это запрещенное великолепие. И звуки неясной природы как мыши выползали из разных углов по ночам, прислушиваясь к воспоминаниям Медного Всадника о том как начинались эти берега, и ностальгия была сымпровизирована им на трубе джазовыми нотами, падающими в бьющиеся о гранитные голенища парапетов волны Невы. Невидимая рука мягким движением перемешивает времена и чаяния, мечты, беды и лишения, ослепительные победы и сверхчеловеческую стойкость, революции и войны, архитектуру прошлого и туалетную макулатуру сегодняшних дней, всё то, что составляло и составляет жизнь, судьбы и смерть, и любовь, и счастье и восхищение. Заглядывая в водоворот, поднимающий на поверхность одно и поглощающий другое легко увидеть идущих в обнимку Набокова с Мандельштамом, которые читают стихи куполу Исаакиевского собора, приветствующего отблесками утреннего бронзового солнца золотую листву, и еще не совсем трезвого Есенина, что-то весело кричащего им из окна напыщенного «Англетера», ругающегося из соседнего номера за беспокойство в такую рань Антона Павловича⁴ в смешном ночном колпаке; Вера Фёдоровна⁵, с присущей ей артистичностью разговаривает с распустившимися как розы, которые кидали на сцену поклонники, кочанами капусты, украшающими площадь перед собором, хоть остывшее лето и заставляло сомневаться в урожае; спешащий на службу в Русский музей Казимир Малевич, будучи уже не совсем здоровым, все же решит остановиться и сделать графитовый набросок в акварельном альбомчике профиля БГ, медитирующего на бортике фонтана в Летнем саду на вчерашний полуденный выстрел Петропавловской пушки; с жаром доказывающий преимущества резной майолики на куполе Соборной мечети усатый керамист Ваулин, придерживая одной рукой шляпу, другой размахивает чертежами перед носом улыбающегося академика и крестьянского сына Михайла Ломоносова, который предпочитает мозаику из цветного стекла собственной разработки; протоирей Смирягин Григорий Александрович лупит по раскрасневшимся ушам колодой карт сидящего на кортах гопника, проигравшего в «штаны», тяжелый золоченый крест раскачивается перед носом продувшего, намекая на переменчивое настроение фортуны; на Фонтанке с гандолы Харон закидывает сети в мутную воду в надежде ловить человеков, но вытягивая её жмурится от ослепляющего, дергающегося в последней пляске зеркала корюшки; бабы с вёслами танцуют любовь с героями войны и труда на стрелке Васильевского острова, находя в этом виновной весьма непонятную весну, а старый дворник, тряся сжатым в кулаке картузом, кричит на них по-матушке из-за перепачканной гипсом брусчатки, которую теперь надо «щётками отдраивать»; жмурясь на докучливое неласковое солнце одним глазом, Витька Цой наблюдает на слетающуюся на Невский стаю сапог, Леблон дергает его за рукав куртки, торопя заскочить в прожорливую глотку станции метро, потому что огромная чугунная туча угрожает излить гнев дождём – потоком на вечно суетящееся человечество и Димка(7) уже распугал всех кошек с крыш громом, а флейты водосточных труб, как смиренные девы, готовы принять; Анна Ахматова в больших пекарских рукавицах с трудом достаёт из пылающего жерла промышленной печи форму для выпекания, Менделеев, которого приходящие за жмыховыми 125ю граммами люди, продрогшие на улицах, ставшими зимним кладбищем, по-свойски называют Иванычем, широкой лопатой-ножом кроит ещё не остывший кирпич стоя у разделочного стола с весами и маленькими гирьками; «Александр Яковлевич, голубчик, – убеждающе-возбужденный голос городского щеголя Пушкина раздаётся из открытой двери модного ателье,– мы же обсуждали с Вами эту деталь. И сошлись на том, что фрак будет синего бархата, а не брусничный с искрой, как у какого-то гоголевского помещика!», потомственный мастер портной Розенбаум быстро кивает начавшей лысеть головой и настойчиво внушает клиенту, убедительно бурча в усы, что этот яркий цвет – последний писк в высших слоях Лондона, старательно скрывает при этом тот факт, что его обманул поставщик тканей, являющийся по совместительству шурином, будь он неладен; генерал-адмирал Апраксин упорно, как и подобает человеку военному, торгуется с щуплым узбеком в засаленной тюбетейке за торпеду ароматной дыни, преуменьшая словесно её размеры и сомневаясь в медовой сладости, но по доброте душевной не жадничает и, шутливо грозя пальцем всё же соглашается на цену; прощальным костром догорающей эпохи взметаются над Смольным алые знамёна и невысокий коротышка в кепке горячо и твёрдо чеканит картавые слова о свободе, нищете, хлебе и братстве, стоя на скамье, на которой сидит Гумилёв и удивленно смотрит на трагедию, разыгравшуюся на Марсовом поле шахмат, недоумевая как такое могло получиться; академик Павлов выгуливает пекинесов с вечно недовольными кукольными мордочками, переходя Банковский мост под равнодушными взглядами золотокрылых грифонов, останавливается и, воровато осмотревшись, пишет на одной из колонн ограды Экономического Университета заранее приготовленным мелом «О где же ты, Европа?»; дядя Миша⁶ режет на саксе кропотливо сотканное атмосферное полотно, над которым потрудились виртуозная гитара Сашки Ляпина и Курылёв с псалтерием⁷, барабанщики вбивают сваи, и новый, уж точно правильный мир, куда интереснее чем тот, с которым мы так боимся расстаться, чернеет чужими словами о любви и свободе, Екатерина оборачивается у дубовых дверей Мариинки на зелёный свист весны, салютующей о полном распаде мира; предчувствуя беду, в церкви Шостакович зажигает свечи и глядя на прыгающие огоньки в отражении стёкол его очков светлейший князь Меньшиков ощущает спящее на груди одиночество, отчего внутри ноет и скребется тоска, и я, слыша клавиши- чайки, прохаживаюсь по помещению ночного Пулковского аэропорта в ожидании своего рейса на Мурманск, и никак не решаюсь подойти к голове продавщицы, раскачивающейся китайским болванчиком в окошке сигаретного ларька, чтобы спросить, где же всё таки похоронен Последний Герой Звезды По Имени Солнце; высокий крепкий парень тянет за руку девушку с взъерошенными волосами в короткой темной юбке, говоря: «Идём, заяц, наша приехала», моргающее им из темноты стекла зелёным глазом такси пыхтит горячими облаками на фоне февральского грязного неба, лениво посыпающего землю необычайно белыми снежинками, девушка оглядывается на ходу, ловлю большие карие улыбающиеся глаза и…

«…мы секунду любили»⁸…; великий чёрный пёс, этот город хранит в теплоте своей шерсти истории, события, людей, структуры и параболы, переборы струн, дыхание улиц, таблицами расчертившими землю, являющуюся для миллионов святой и как русский сфинкс, положив морду на лапы…

ВНИМАНИЕ ПРИСУТСТВУЮЩИХ!-стальной безжизненный голос резко, как танто⁹ полоснул, вспарывая сотканное памятью лоскутное одеяло,-НАПОМИНАЮ, ЧТО ВЫ НАХОДИТЕСЬ В НАСТОЯЩЕМ МОМЕНТЕ, В КОТОРОМ НЕ БЫЛО, НЕТ И НЕ БУДЕТ НИКАКИХ КРАСОК, ОБЪЕКТОВ, СЛОВ, ДЕЛ, ВОСПОМИНАНИЙ, ФАНТАЗИЙ, НЕНАВИСТИ И ЛЮБВИ, КАКИМИ ПРИЯТНЫМИ И ПОЛЕЗНЫМИ ОНИ БЫ НИ КАЗАЛИСЬ. МАЛО ТОГО, СТАВЛЮ АКЦЕНТ И ДАЮ УКАЗАТЕЛЬ НА ТО, ЧТО ЭТО ПРИСУТСТВИЕ И МОМЕНТ И ЕСТЬ ВЫ. БУДУЧИ БДИТЕЛЬНЫМ ДОВОЛЬНО ПРОСТО ОТСЛЕДИТЬ ПУСТОТНОСТЬ САМОГО СЕБЯ, ПРИНИМАЯ И СОГЛАШАЯСЬ С ТЕМ ФАКТОМ, ЧТО ПРИ ИСЧЕЗНОВЕНИИ ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС БЕД И СТРАДАНИЙ УТРАЧИВАЮТСЯ ТАКЖЕ И РАДОСТИ С СЧАСТЬЕМ. СТОИТ РАСЦЕНИВАТЬ ЭТО КАК СВОЕОБРАЗНЫЙ ПОБОЧНЫЙ ЭФФЕКТ ПОДОБНОЙ ПРАКТИКИ. ВСЕМ УДАЧНОГО ПРОСВЕТЛЕНИЯ!

ОБЕД ПО РАСПИСАНИЮ.

Примечания

1

Изабель Ариас Давила де Бобадилья – испанская государственная деятельница, первая женщина-губернатор Кубы, капитан-генерал.

Вернуться

2

Изопраксизм – копирование движений, поз, мимики, манеры речи и слов собеседника.

Вернуться

3

)"Великолукский мясокомбинат №2"– аттракцион, напоминающий русские/американские горки, расположенный в парке «Чудо – Остров», Санкт-Петербург.

Вернуться

4

Антон Павлович Чехов – русский писатель (1860-1904)

Вернуться

5

Вера Фёдоровна Комиссаржевская – русская актриса начала ХХ века (1864-1910)

Вернуться

6

Дмитрий Евдомаха, Михаил Чернов, Александр Ляпин, Вадим Курылёв – музыканты группы ДДТ (1992г)

Вернуться

7

Псалтерий – десятиструнный музыкальный инструмент, производящий отклик от верхних частей корпуса и гармонично сопровождающий звуками голос поющего.

Вернуться

8

)«…мы секунду любили» – слова из песни Ю. Шевчука «В ресторане» из альбома «Единочество II», выпущенного в 2003 году

Вернуться

9

Танто – японский ритуальный кинжал для совершения сеппуку.

Вернуться