bannerbannerbanner
Название книги:

Сказки моего детства и прочая ерунда по жизни (Неоконченный роман в штрихах и набросках)

Автор:
Игорь Николаевич Макаров
Сказки моего детства и прочая ерунда по жизни (Неоконченный роман в штрихах и набросках)

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СКАЗКИ МОЕГО ДЕТСТВА

"История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытней и полезнее истории целого народа, особенно когда она – следствие наблюдений ума зрелого над самим собой и когда она пишется без тщеславного желания возбудить участие или удивление".

                                      М. Ю. Лермонтов.

ГЛАВА ПЕРВАЯ, ВТОРАЯ И ТРЕТЬЯ В КУЧЕ

Я живу, как собака, выпучив глаза и высунув язык от восторга и наслаждения.

Я не устраиваюсь в жизни, как цепной пес в своей будке, чтобы сдохнуть от тоски и ненужности в кресле перед телевизором.

Я свободен, так как мне нечего делить с другими, поскольку прекрасно знаю, что в этом мире мне ничего не принадлежит, кроме души.

Я – аскет, чтобы не создавать лишних проблем ни себе, ни окружающему меня миру.

 Я уважаю тех, кто больше меня знает и умеет, но не кланяюсь никому, пусть это будет сам господь бог, если даже это повлечёт за собой муки адовы.

Я помогаю всем, кому могу помочь, но не подаю милостыню.

Я не боюсь жизни, чтобы боятся смерти!

                                                           И.Н.Макаров

Несколько слов от автора в объяснение этого, так называемого труда

Написание этих необязательных сказок или измышлений не более чем детские уроки правописания и сочинительства и ничего более того. Но нам соврать – дорого не стоит, а детская память эмоциональна и непосредственна, жизненный опыт – холоден, выводы – зыбки, будущее – туманно и ничего не вечно под Луной. В общем: сплошное враньё и фантазии. Словно и не было этого на этом свете. Может быть, это и к лучшему, тем более я никого не заставляю их читать, оставляя все суждения на ваше усмотрение, даже не интересуясь ими. Просто это забавы взрослого мужика, которому делать нечего. Трепача, который нарисовал множество разрозненных картин, которые, как может оказаться, имели и в вашей жизни свое место. Кто, например, не лизал в раннем детстве железяк или не дрался беспрестанно с братьями или сестрами, кто не любил кошек, собак, тем паче коров и, даже, свиней. Любое животное имеет свой характер и свою отметину, как и любой человек, проходящий по этой земле. Так что не взыщите: что получилось, тому и быть. Быть этому странному коктейлю из моего детства, отрочества, юности, зрелости. Одним словом: незаконченный роман моей жизни и, как будто, не обо мне.

Я уже давно не ощущаю себя чем-то. Просто душа смотрит с прищуром на мир через разрез глаз моего тела, с которым прекрасно уживается, и все происшедшее, было ли точно так на самом деле или все так казалось мне или, как говорили древние, приснилось. Бес его разберет.

Первые впечатления о жизни

Конечно, начиная писать сей пёстрый набор из своей жизни, я не мог оставить в стороне первые свои воспоминания, коие я отношу к району трёх лет, хотя, наблюдая своего сына, первые проблески сознания у него относятся к году и даже, может быть, и к более раннему периоду, но я начал всё воспринимать лет с трёх. Без этих славных нескольких мгновений, все мои труды разобьются вдребезги. Что характерно, я воспринимаю себя тем же трёхлетним пацаном, что был и тогда. Конечно, я умею делать несколько больше того, что я мог делать тогда, но мироощущение моё не претерпело сколько-нибудь значительных изменений. Теперь следует описать мои первые сознательные движения.

Неожиданно я пришёл в себя, именно пришёл в себя, то есть стал самим собой в ту минуту, когда стоял на поваленном заборе по адресу: Механизаторов шесть в поселке З-ри. Забор был повален, может быть, по случаю переезда нас в данный дом. Поскольку позднее этот забор никогда больше не валялся, а тем более не щерился зубьями не загнутых гвоздей на обратной стороне забора. Я стоял на этом самом заборе и трогал ногами, обутыми в уже ношеные, но ещё крепкие ботинки, с облупленными носами эти самые острые зубы гвоздей. Ботинки видимо до меня принадлежали моему брательнику, поскольку свою одежду я никогда после не доводил до того скотского состояния, до которого мой славный братец доводил её в течение трёх месяцев. Кроме ботинок на мне были теплые штанишки с резинками внизу, темно-коричневое осеннее пальто хорошего качества в черную клетку. Я был сильно уставшим и хотел спать, но мне мешали это сделать родители, поскольку им было просто не до меня. Переезд заканчивался, день догорал, а родители продолжали таскать вещи. Именно в тот момент я стал самим собой.

На востоке существует поветрие, что до трёх лет человек не является человеком, во что я склонен верить. Впрочем, в моем мировоззрении нет понятие "вера", я чаще применяю выражение: возможно или вероятно. Просто при большой детской смертности не стоит соединять воедино бренное тело с бессмертной душой. Может я и не прав, но бессмертной души не бывает? Всё это возможно, всё это вероятно. Просто я стоял на заборе и осознал себя таким, каким и остался до сего дня. Может быть, мне пришло время чему-нибудь подучится? Как знать. Я никогда не собирался писать книги, а тем более излагать своё детство на бумаге. Просто я стал писать после двадцати лет, хотя литературу, а тем более русский, я ненавидел всеми фибрами души. Тройка по русишу у меня была железная, в чём я сознаюсь. Я не оканчивал ничего филологического или даже близко лежащего к нему, профессия моя относится к разряду самых черновых и приземленных, и связана скорее с математикой, которую я знал лучше русского, но я всё-таки пишу, хрен знает зачем. Почему я нарисовал кучу рассказов из своей жизни и тем паче детства? Вероятнее всего: "и из собственной судьбы я выдергивал по нитке". Просто всегда мы пишем только себя и только себе, только я не вру и не леплю героев, а рисую себя с лукавой и грустной улыбкой, поскольку в чужую душу нам не дано проникнуть. Здесь я следую старой истине вслед: "Чужая душа – потемки". Я стоял тогда на заборе и даже не думал, что мне когда-нибудь придёт в голову нарисовать первые сознательные мгновения моей жизни: стылую сибирскую осень, луну, которую я после того видел много раз, и мелькающие тени людей, разгружающих машины, и чувствительный холодок в теле. Вот и всё. Просто я устал и хотел спать.

Инструкция о слаживании поленницы, или Немного и моём характере

В общем-то, дело это не хитрое – сооружение поленниц. Главное в этом деле правильно выложить клетку. Это сродни слаживанию кубиков детьми в кучу. Конечно, дрова неровные кубики, но дело это не столь интеллектуальное: подобрать равные по толщине поленья и превратить их в чудо детской градостроительной техники высотой в метра полтора, под названием клетка. Затем создать нечто подобное с другой стороны и между ними уже сложить оставшиеся дрова: снизу – поровней, а самые сучковатые – наверх. Сложного в этом нет ничего и сверхъестественного тоже. Если вы не способны сложить клетку, или ваш интеллект не способен на такие подвиги товарища Сизифа, или, вероятнее всего, вы просто очень ленивы, чтобы делать это. То можете просто вбить кол с одной стороны, привязать к нему проволоку повыше, на другой конец просто присобачить обыкновенное полено, точнее привяжите его, и уложите пониже в кладку, а проволоку натяните по возможности сильней при этом. В ином случае кол ваш поедет в сторону, и поленница будет выглядеть, как полная чаша, бог весь чего, но не вина. Заверяю вас. Правда, это вид будет только с торца поленьев, но вам придётся созерцать дело своих корявых рук до тех пор, пока оно не сгорит в огне времён. А дальше? Туже операцию по водружению кола и полена при нём, проведите с другой стороны вашей поленницы. Конечно это не работа, не высший класс, но при нужде сойдёт. Если, конечно, вы не носите юбок и имеете особо волосатые ноги при этом и бреетесь периодически по утрам.

Но, короче, без дров и отступлений, ближе к всеобщему материальному телу. Наша малолетняя банда в составе: моя старшая сестра Вероника, брательник Витаха, тоже старший, но младше Вероники, я и моя младшая сестренка Людаша, пребывали во дворе нашего дома по улице Механизаторов шесть в славном поселке моего детства З-ри. Сбор был назначен по случаю сооружения этой самой поленницы. Но не в этом суть дела. Хоть я до сих пор, о чём уже заметил, не пойму, почему она-то, то есть моя младшая сестрёнка слаживала эти дровишки, поскольку я в этой общей куче, считал себя равным среди старших, несмотря на свой мелкий рост и возраст. Скорее всего, трудолюбивые наши старшие брат и сестра, получив задание от отца, привлекли просто дармовую раб силу, для ложенья этой самой поленницы, воспитывая тем самым в нас трудолюбие и прочие достоинства, и навыки руководства коллективом у себя. Так, что я далее думаю, что ими двигала лень – вечный двигатель прогресса. Куда ещё лень заведёт человечество? Бог его знает, но родственники мои, в том числе и шпенделявку Людашу, которая была вовсе не причём, нарвались, мягко говоря, на неприятности.

В общем, мы корячились выложить это сооружение по высшему классу, поскольку нас обучали делать всё только на высший класс, но было одно но: мы никогда не имели кубиков. Может быть и имели, но в моей памяти они как-то не отложились. Скорее всего, я использовал их в качестве метательного оружия или материала, для строительства крепостей для солдатиков, которых часто заменяли шахматные фигурки. Впрочем, от возраста, когда эти самые кубики слаживают, мы отвалили не так и далеко: мне было от силы пять лет или даже и того не было, а младшая сестрёнка была вообще двух – трёх годовалая шпенделявка. Ей, вообще, было положено слаживать эти самые кубики в кучу, а не дрова, которые возвышались посередь двора горкой, водруженной нашим папой при помощи простого инструмента под названием колун. Я же ноне предпочитаю тяжёлый топор, ещё более тяжелому колуну. Но это дело вкуса и дров. Топор в сосновых дровах вязнет, в отличие от дубовых, особенно мерзлых и сырых, которые приходиться мне ныне большей частью колоть.

 

Ну, вернемся к детским игрушкам. Если брать по большому счету, то в кубики в детстве не играл никто из выше названных работников, по крайней мере, с толком и расстановками, посему поленница как-то кривилась и кособочилась, никак не хотела превращаться в то гордое сооружение, что выходило из-под папиных рук. Что-то клетка съезжала в сторону и подозрительно покачивалась, и изображала крученую ливерную колбасу или Пизанскую башню по совместительству. Но поскольку, естественно, этим важным делом были заняты мой незабвенный брательник с Вероникой, выступающей в роли нашей мамки в течение десяти лет или больше, то спорить с нашими работодателями было бессмысленно. Нам же, зелёнке, поручили простое дело: слаживать эти самые поленья в промежуток между забором, который прекрасно заменял вторую клетку, и этой самой доморощенным сооружением, которое отдаленно напоминающим всё-таки клетку. Следует заметить, что в детстве бывают большими не только деревья, но и дрова. Поверьте моему опыту. Кроме простого свойства-веса, они имели ещё и массу неудобств, типа сучков, смолы, которая липла к рукам, к носу и одежде, так как было весьма жарко. Впрочем, это моей одежде, после интенсивной носки моим старшеньким братом, ничто уже не могло повредить, так как она была так застирана, что превратилась в белесо-серое изделие, где цвет определяет не фабричная окраска, а та грязь, которою уже не брал ни один порошок и тем более мыло.

Пизанская башня клетки, возводимая руками моих любимых брата и сестры, добиралась уже до положенной отметки, мужественно выстаивая против порывов штилевого ветра солнечного, ясного, жаркого сорокаградусного сибирского полудня. Опять эта отвратительная погода? Никак я без неё не могу обойтись. Не будь этого палящего зноя, не уважали бы и не боялись, что уже синоним уважения, меня мои самые ближние, после детей и отца, родственники. Ах, да! О чем я там заболтался? О клетке? Клетка, в общем, мужественно стояла и не собиралась падать, умело поддерживаемая их творцами, мы же, с младшей сестрой, продолжали улаживать вельми добросовестно те дрова, что не использовали наши зодчие в своем строительстве. В общем-то, всё шло гладко. Чересчур гладко, чтоб всё закончилось за один раз и хорошо. Конечно, можно винить кого угодно, даже меня в том, что я не дотянул до положенных полутора метров роста, а сестра тем более. Я готов с вами поспорить, что будь в нас с сестрой чуть больше сантиметров, то эта италийская колоннада простояла бы благополучно до зимы и даже не рухнула, но из-за этого самого роста произошло крушение этого дивного творения. Пока мы, шекелявки, копошились внизу, то рост вообще не играл никакой роли. Поленница бодренько подрастала по всем участкам строительного фронта, пока не достигла высоты, где мы с сестрой стали с трудом улаживать поленья наверх, но на цыпочках не могли пропихнуть их дальше, вглубь, по причине малосилия трудящихся и корявости материала, о чём я выше говорил. Сначала дровишки образовали маленький карниз, который стал становиться всё больше и больше. Законы природы мы ещё не проходили в школе, а вундеркиндов из нас не лепили папино – мамиными стараниями. Так что закон всемирного тяготения сыграл злую шутку с нашими работодателями: хрупкая заморская вещица не выдержала напора нашего доморощенного карниза, возводимого с не меньшими стараниями, чем она. Всё рухнуло с треском, ну как не меньше, чем на половину, едва не придавив своим весом маломощных и малолетних строителей. Обвинения в наш адрес посыпались дружно, как и с нашей стороны, ответы были столь же нелицеприятны. В общем, перешли на личности хоть и маленькие ростом. Впрочем, вопрос был улажен мирно и наша компания столь же дружно, но без былого энтузиазма, занялись тем же, чем и прежде: таскала и запихивала поленья в поленницу и пыхтела на жаре. Может быть из-за того, что энтузиазм стал иссякать скорее у старших, чем у младших, но на этот раз рухнула первой клетка.

Страсти разгорались и обвинения сыпались, раскаленные добела жарким полуденным солнцем. Но поленница снова стала ползти вверх, с той же скоростью, что и раньше, хоть участники этой эпопеи несколько притомились.

Может быть, ничего и не произошло, но и на третий раз было суждено пасть первой клетке; поскольку, наши горе архитекторы, не удосужились добраться до неровного полена, бывшего причиной первого и второго крушения Вавилона, и убрать его. Тут, конечно, не выдержал первым я, отказавшись наотрез совершать этот сизифов труд в третий раз, пытаясь доказать нерадивым своим родственникам, что пора бы разобраться в том, от чего падают башни и небоскребы, тыкая своим пальцем покрытым смолой и грязью в кривое полено. Но до него необходимо было ещё добираться, сняв несколько рядов этих самых поленьев.

Короче, лень возобладала. Достучаться до закостенелых душ моих тогда малолетних родственников мне так и не удалось. Они пытались заставить меня опять слаживать поленницу, но я уперся, как упираюсь всегда, поскольку не считаю себя возможным делать что-то помимо своей воли и заведомо подверженное скорому разрушению. Здесь силовые действия бесполезны, но они попёрли на грубую силу, которой я никак не мог воспротивиться и противостоять. Скоро мои руки были скручены ремнём, и сам я этапирован в дом и приторочен к ножке кровати, где и лежал палимый полуденным солнцем через окошко.

Впрочем, я лежал не так уж и долго. Скоро мои усилия, прилагаемые к ремню, привели к тому, что узел пополз, и руки мои стали свободными. Этому самому поползновению кожаных ремней способствовало это самое солнышко и потные руки, благодаря ещё и моим стараниям, естественно. Так же, естественно, что разборки не заставили себя ждать.

Нож и кочерга в руках – аргументы весьма весомые. Одного несильного удара печным инструментом по братовой спине, хватило, чтобы мои обидчики, включая Людашу, бросились в дом. От скоротечной расправы их уберегло лишь то, что я прихватил ещё маленький топор, которым пытался колоть дрова ещё вчера вечером. В панике они забыли о входной двери и не стали строить мне заслоны на передовом рубеже. Когда я разъяренный ворвался в коридор, то в нём царила обычная в таких случаях паника. Все остолбенели, но нож, брошенный мной, воткнулся в окосячину перед самым носом Вероники, вывел компанию из ступора. Так что топор, полетевший следом за ножом, оповестил о своем удачном попадании в полотно моментально захлопнутой двери в детскую, лишь сухим стуком. Попытки проломить кочергой и топором, из-за маломощности и общей щуплости работника, двери ни к чему не привели. В злобе я устремился на поиски того, чем бы я мог подцепить её и добраться до обидчиков, но когда я вернулся, то она была уже открыта. Так что я зря тащил с собой ненужный инструментарий. Комната была пуста и, открывая путь бегства моих родственников, болтались на штилевом ветерке занавески на распахнутом настежь окне.

Эпопея о том, как я ходил в детский сад

Времена года, конечно, меняются. Это у нас плохо, а аборигенам Африки на это наплевать. Вылез себе из хижины, почесал все причитающиеся места и не причитающиеся тоже, посмотрел на календарь. Ага, зима. Надел набедренную повязку на меху и поплёлся сшибать себе фрукты с деревьев, которые у нас не растут даже и летом, или загнул салазки какому-нибудь непутевому льву и позавтракал. Лето, конечно, и у нас ничего, но за ней почему-то идёт осень и этого не избежать. Хотим мы этого или не хотим, но лето всегда в десять раз короче любого времени года. Не верите? Спросите любого школьника, и вам это он всё прекрасно объяснит, растолкует и подведет научную базу.

Впрочем, осень только собиралась маячить на горизонте или даже и не думала маячить, но моя заботливая мама уже размышляла о грядущей осени. Правда, она не думала о разного рода корзинках, банках, соленьях и вареньях, не ладила ни сани, ни машины, но думала вести моего старшего брата-оболтуса в первый класс. Всякие школьные прибамбасы, естественно, входили в её повседневные заботы, хотя тогда тетрадь стоила всего две копейки, но за ней иногда приходилось стоять несколько часов, но это мелочи, поскольку за ними стояли мы, школьники. Но кроме моего брата, меня, были ещё две моих сестры. Одна уже была взрослой и числилась при школе, так как я, малолетний олух, и моя младшая сестра должны были целыми днями торчать дома взаперти. Впрочем, мама даже не подозревала, что эти жалкие запоры едва ли могли остановить такого могиканина, как я. В любой момент я мог просочиться в самую малую щель или форточку, в которую только способна была просунуться моя голова. Тем же способом я возвращался домой, карабкаясь по переплетам окон, которые невесть отчего не ломались, скорее всего, от того, что делались они добросовестно ни чета нынешним. Мой брат проделывал тоже самое, поскольку наши родители ещё не оставляли ключи нам, видимо считая, что мы вполне могли посидеть и дома, но скоро они наконец поняли, что так поступать весьма неразумно, а выдавленные стекла шумной и драчливой бандой их отпрысков, не стоят нервов и усилий, то они просто смирились с неизбежным и по утрам, только продрав глаза, мы уже могли узреть заветный ключ на условленном гвоздике и цивилизованным образом покинуть дом. Но вернемся к моей матери. Движимая самыми благими пожеланиями, она решила отдать нас в детский сад. Особых препятствий к этому не виделось, так как это учреждение маячило почти рядом с домом, в каких-то жалких двухстах метрах, белым фасадом и палисадником. Я уже умудрился сунуть нос в него и даже познакомился с некоторыми представителями иной цивилизации, которые, впрочем, после шести часов становились дикарями, подобными мне. Надо заметить, что это маме просто казалось, что её благие пожелания способны легко осуществиться. И вот почему. Если все нормальные дети к пяти годам покрыты толстым слоем цивилизации, то её родной сын к этому времени умудрился так одичать, что уже был не способен воспринимать влияние света и разума. Впрочем, как всякий дикарь, пробравшись в дом к представителям иного мира, с удивлением созерцает диковинные вещицы, то и я, пробравшись туда и прилепив нос к окну, уже успел рассмотреть комнату полную игрушек, аквариум, где шевелили лениво длинными хвостами чудные рыбки, и прочую занимательную ерунду, в которой я не прочь был покопаться. Но, поскольку попасть туда для меня было равносильно тому, как попасть на Марс, или, надев очень чистую рубашку, я должен был плестись вслед за мамой. Что было едва ли не одно и тоже. Хотя тогда я об этом и не задумывался.

Так что мои интересы даже немного совпали с планами моей матери, но ненадолго. До следующего утра. Во-первых, приобщение цивилизации начинается непростительно рано: этак задолго до восьми часов, то… То я сразу не захотел быть законопослушным, как японец, предпочтя махать бумерангом или палицей, когда это мне заблагорассудится. Благорассудилось мне это делать никак не раньше десяти часов. Но ноющего и хныкающего дитяти свободы, коему уже было целых пять лет, отбуксировали, как бычка, под надзор невинных нянь. Впрочем, невинность их была относительна, поскольку многие из них не только пили водку и курили, но и умудрились переспать с таким количеством мужиков, что одно перечисление их имён займет чересчур много места. Впрочем, они были невинны в своем понимании людей, а особенно детей.

Конечно, с самого начала я вёл себя почти что ангел. Я долго копался в игрушках и рассматривал чудных рыбок, которые так сильно отличались от тамошних пескарей, недомерков окуньков и ленивых карасей, что уже неоднократно болтались у меня на корявой удочке или барахтались в примитивной сети из тюли. Я даже совершил героический поступок: съел целую тарелку манной каши, которую ненавидел до поросячьего визга. Но после обеда началось столкновение моей дикой натуры с благопристойной цивилизацией. Я нечаянно расквасил нос какому-то аборигену во время игры, что, по моим понятиям и понятиям всех нормальных пацанов, – неизбежные издержки жизни, и даже попросил у него прощения, считая, что инцидент этим будет исчерпан. Но тот орал, словно с него снимали скальп, в то время я только потер приличную шишку и чертыхнулся от боли. Репрессии, последовавшие затем, рассорили с цивилизацией меня окончательно и навечно. Мои попытки объяснить, что я задел его нечаянно во время игры, на нянь не возымели действия, а пролитая кровь подействовала на них, как красная тряпка на быка, то они решили водрузить меня в угол. Моё заявление, что я не буду там стоять, так как не чувствовал за собой никакой вины, не было воспринято ими всерьёз. И напрасно. Я уперся и, зло сверкая глазами, покинул угол ровно на полсекунды позднее того, когда утомленные борьбой хилые хранительницы цивилизации отпустили меня, чтобы отдохнуть. Пусть я и плакал от непонимания и несправедливости, но яростно отстаивал свои права.

Обычные угрозы: рассказать папе и маме о моем поведении не возымели действия, наказать меня более изощренно, они боялись, поскольку я обещал пустить кровь не только половине детского сада, но и им, что имело под собой реальную почву. Мой решительный вид и яростное сопротивление сломили их окончательно, и они решили действовать по шаблону. Конечно же, всё было доложено моей маме, но когда я тоже это объяснил ей, то, кажется, она даже меня не поругала. Правда, я заявил, что я не пойду туда больше, но моя мама не придала особого значения моим словам. Хотя и знала прекрасно о моем упрямстве и прочих недостатках, в том числе умении держать свое слово, если даже мне придётся разбиться в лепёшку. Но видимо она понадеялась на свой авторитет и мой незначительный возраст или сочла, что всё стерпится – слюбится. Я слюбляться не собирался и предпочитал любить полную свободу, обременённую папиными просьбами о помощи, которые были не столь значительны и носили в тот период более символический, чем реальный характер.

 

Утром я заявил, что если я и пойду в этот самый детский сад, то непременно из него убегу. Но взрослые отличаются особой непробиваемостью и даже тупостью, когда дело касается их каких-то незначительных дел. Я даже не особенно сопротивлялся, когда меня вновь повели в заключение, поскольку был несколько голоден и решил урвать у цивилизации хоть кусок хлеба, прежде чем отправиться в лоно любимой свободы. Кроме всего прочего необходимо было поквитаться с этим плаксивым питекантропом и действительно снять с него скальп, поскольку я ему это пообещал, а дать ему трёпку я был просто обязан, как любой порядочный человек. Впрочем, в этот день всё намеченное я не осуществил, поскольку за завтраком нам объявили, что мы пойдём на речку. Это предложение было чересчур заманчивым, так как в то время я ещё не решался ходить туда один, а ждать моего брата, который оказывался в районе "пятых кустиков", как называлось место особо любимое шпаной, раньше, чем я его вылавливал со своей просьбой, то я решил отложить разборки до позднего времени. Я даже стоически вынес то, что меня поставили в колонну и сунули в руку хилую девчоночью лапку. Поскольку я был порядочный пацан, а, как всякий порядочный пацан, я с легким презрением относился ко всем этим плаксивым созданиям, пока лет этак в двадцать пять не убедился, что они могут приносить некоторую пользу в хозяйстве даже такому дикому человеку, как я. Так что вы можете представить, какую выдержку и терпение я проявил, когда тащился на речку в обществе никак не подходившему для меня, держась за хилую граблю глупой девчонки, которую и слушать-то не мог, а тем паче понимать. Но это были только цветочки, ягодки, естественно, начались только на речке. Во-первых, несмотря на дикость и неуважение ничьего мнения, кроме своего, этот дикарь был воспитан пуританином и не в состоянии был оценить прелести голого тела, а тем более детского, где перемешаны и пацаны и девчонки. Но мне пришлось вынести и эту пытку наших благонамеренных нянь. Но, самое худшее, заключалось в том, что только я собрался погрузиться в пучину вод, подальше от назойливых девчоночьих глаз, как на меня посыпался град предостережений и угроз, что тоже было уж чересчур, а когда ещё через пять минут стали выгонять из воды со строгим приказом следовать обратно, то даже несколько взбесило.

Такое раннее изгнание из рая явно не входило в мои планы, так как девиз: если наслаждаться – то наслаждаться до конца, написан на облупившемся носу любого порядочного недоросля, каким был и я, только ещё укрепило меня в желании порвать с нынешней техногенной цивилизацией и податься в благопристойные папуасы. Но, поскольку переход в это дикое состояние, должно было осуществиться после марш-броска по почти белой жаре, то по прибытии в свою загородку у большинства диких и домашних детей, было лишь одно желание: отдышаться и испить что-нибудь прохладное, а дикие, ко всему прочему, были не прочь и чем-нибудь подкрепиться, кроме того, в связи с ранним их приобщением к благам цивилизации, и подрыхнуть пару часиков. Так что, когда я продрал глаза и почесал свои незавидные худые телеса, то осуществление второй части своего плана пришлось отложить на следующий день. Правда, цивилизованный абориген, как того не избегал, был выловлен и скальпирован по всем правилам чести. Так что моей матери жаловались не только няни, но и его мамаша, но моя мама так и не приняла мой ультиматум о переводе меня в дикое состояние. Она ещё наивно полагала, что это период адаптации к новым условиям. Правда, она не знала, что новые условия никак не могли адаптироваться к явлению в их лоно такой неудобоваримой личности, каким всегда являлся я. Новые условия хотели меня усиленно исторгнуть, но ещё этого не понимали. Завопили же они на следующее утро, когда, предварительно подкрепившись, как друг Вини, я покинул негостеприимные стены этого питомника благонамеренных и благочестивых граждан и отправился махать бумерангом или палицей в джунгли З-й. Мама в глубоком трансе обнаружила меня далеко за полдень, а невинные няни стали легонько вздрагивать при одном моем имени. Они, правда, ещё надеялись меня цивилизовать или хотя бы крестить в свою веру, но я, вообще, ни во что не верил и, как-то не хотел не только цивилизоваться, но и даже крестится, поскольку мне, как обычному бабуину, было весьма неплохо на дереве, и я никак не хотел лезть в подготовленную клетку зоопарка, хотя там маячили дармовые бананы. Рассудочной деятельностью я никогда не занимался и, по крайней мере, считать свои выгоды от лазанья по пальмам, я не умел, так что этот зверинец я так и не счёл своим стадом.

На следующий день ко мне была приставлена персональная няня, особенно во времена прогулок. Правда я ещё как следует не освоился в данном мире и довольно добросовестно копался в игрушках и глазел на рыбок, так что няни сочли, что эти выходки не более чем временный каприз. На третий день игрушки меня не интересовали, а залезть в аквариум я не решался, то, при первой возможности, я влез в потаенную дыру в заборе и растворился в безбрежных просторах Сибири. Впрочем, дома меня почти никогда не ругали, так что никакого наказания я с детства не боялся. Отец считал взрослым с пелёнок и вполне мог выслушать мои доводы, в отличие от большинства очень умных родителей. Маме же, наконец, пришлось считаться с моей упрямой натурой, тем более что я обещал помогать дома, но она вновь повела меня в садик. Няни, при одном моем виде, начали на глазах дичать и издавали вопли, достойные самых жирных гамадрилов. Так что на следующее утро я пользовался вновь неусыпным их вниманием, но умудрился удрать. После этого случая няни, при одном моем появлении, ложились штабелями поперек калитки и защищали ценности западной цивилизации от ассоциированного члена сибирских индейцев. Правда, я позднее иногда вторгался в пределы этой цивилизации, копаясь на правах равноправного члена в цивилизованном песке и возя по нему машины принадлежащие этой цивилизацией. Моя младшая сестрёнка освоилась с детским садом и даже любила туда ходить, видимо дикие гены достались ей в меньшем количестве, да и упрямством она была наделена в меньшей степени, чем я. Впрочем, пути Господни неисповедимы, и каждому – своё.

Моё второе хождение в цивилизацию началось уже через год, но и там я оставался довольно симпатичным бабуином, каким я и остаюсь до сего времени, хотя несколько покрылся этой самой цивилизацией, но она осыпается с меня при любом, даже самом незначительном движении. Второе хождение это уже другая история, так что цивилизация достаточно обила о меня свои бока и даже уважаемый наш декан Владимир Иванович Ларионов на выпускном банкете, когда мы пили с ним на брудершафт, обещал мне тяжелую жизнь. Но бабуины попросту ничем не владеют и ничего не держат возле себя, ничем не дорожат и с легкостью отпускают от себя то, что иные, более цивилизованные обезьяны, собирают порой всю жизнь, хранят, берегут, лелеют, нянькают, гордятся, хвастают друг перед другом. Бабуины не жалеют трудов и не пользуются их плодами. Они счастливы уже от того, что живут и лазят по деревьям и таскают за хвосты, хвостики и косички своих маленьких оболтусов и целуют женщин.


Издательство:
Автор