Евгений Гусляров
Лермонтов в жизни

Предисловие

Читатель, конечно же, сразу поймет, что замысел этой книги далеко не оригинален. Жанр подобного романа-хроники прочно утвержден в литературе В. В. Вересаевым. Две его потрясающие по простоте исполнения и притягательности книги «Пушкин в жизни» и «Гоголь в жизни» явились для автора первоначальным толчком к долгому поиску документов для этой книги. И именно потому, что в той последовательности, которую предложил своим читателям Вересаев, нет логики и привычного порядка. Великая русская литература, как азбука наша с букв А, Б, В… начинается с имен Пушкина, Лермонтова, Гоголя…

Для начала предстояло решить вопрос: почему Вересаев после Пушкина не взялся тут же за составление документального романа о Лермонтове, а сразу перешел к Гоголю?

Скорее всего потому, что это была бы рисковая затея. Вересаев, весьма щепетильно относившийся к такому безусловному качеству своих биографических повествований, как достоверность, хорошо представлял себе, насколько был бы уязвим с этой стороны, возьмись он за жизнеописание Лермонтова. Задача сильно осложнялась тем, что первые воспоминания о великом поэте были написаны и появились в печати почти через полвека после его гибели. Император Николай I имел какие-то тайные, до сей поры не до конца выясненные причины весьма неприязненно относиться к самому имени Лермонтова, потому упоминать его, особенно печатно, не осмеливались, да и цензура не пропускала.

Когда, наконец, это стало возможно, то выяснилось, что о нем говорят в основном люди, очень плохо знавшие его при жизни, потому воспоминания изобилуют неточностями и домыслами. Ну, а поскольку характер Лермонтова был далеко не подарок, и он редко подпускал к своей душе посторонних, воспоминания эти полны непонимания, обиды и злости. А это не те чувства, которые помогают истине.

Накапливались выписки для этой книги, и одновременно крепло убеждение, что даже те, кто был рядом с ним, видели его неясно, близоруко, как бы сквозь пелену или немытое стекло. Даже о самом трагическом моменте его гибели, которую наблюдало, как выяснилось, множество людей, никто не мог сказать ничего определенного. Неизвестно даже, например, сколько выстрелов прозвучало на месте дуэли. Впрочем, всему этому есть объяснение, которое выходит далеко за рамки конкретной дуэльной истории.

«В истории жизни и гибели Лермонтова, как очень точно заметил один из биографов, есть какая-то тайна. Белые листы, корешки вырезанных страниц, письма с оторванным концом – вот что мы находим в рукописях, в которых говорится о судьбе поэта».

Автор столкнулся с этим в полной мере.

Все это, вероятно, и повлияло на то, что о Лермонтове и до сей поры написано сравнительно не так уж много (пристрастные читатели это ощущают). И это тоже говорит о какой-то роковой непредрасположенности драматических завязок его жизни, и даже посмертной истории, к благополучным исходам.

К этой же серии фатальных неувязок можно, пожалуй, отнести и случай с изданием наиболее обстоятельной из того, что написано о поэте, – «Книги о Лермонтове» известного литературоведа и историка П. Щеголева. Она-то и должна была бы восполнить тот пробел в документальной серии, о котором мы говорили. Она и задумывалась как будто по тому же, достаточно оправдавшему себя в читательском мнении, плану. Однако подчеркнутое и недоброжелательное противопоставление своего труда вересаевскому в данном случае нанесло ему заметный, если не вред, то урон. Сузились рамки повествования, не была использована возможность составить как можно более полный свод свидетельств современников. Получился скорее хронологический подбор документов, чем документально-биографический роман. Все это отразилось, разумеется, на читательском восприятии. Захватывающая мощь свидетельского показания, которым так привлекательны вересаевские композиции, ушла здесь куда-то на второй план. А это и было главным достижением новой биографической документалистики.

Это противопоставление намеренно было сделано ради строжайшего принципа достоверности. Однако и в этом смысле «Книга о Лермонтове» не избежала огрехов. Взять хотя бы эпизоды отношений Лермонтова с известной авантюристкой, красавицей Оммер де Гелль, сама возможность которых и теперь еще требует доказательств. Щеголев, создавший подложные дневники фрейлины Вырубовой, оказался весьма легковерным в отношении подобной же подделки князя Вяземского.

Все эти соображения и явились поводом сделать эту книгу именно по-вересаевски. Тем более что есть для этого особая причина. Разрабатывать принципиально новый жанр документального романа В. В. Вересаев начал в конце двадцатых – начале тридцатых годов. Значит, исполнилось семьдесят лет с тех пор, как он стал утверждаться в нашей литературе. Переиздание книг «Пушкин в жизни» и «Гоголь в жизни», вновь ставших бестселлерами для интеллектуалов, подтвердило стойкую жизненность жанра.

В моей книге будет заметно подчеркнутое следование всем принципам, разработанным в хрониках «Пушкин в жизни» и «Гоголь в жизни», которые сам Вересаев определил так: «Многие сведения, приводимые в книге, конечно, недостоверны и носят все признаки слухов и сплетен, легенды. Но ведь живой человек характерен не только подлинными событиями своей жизни, – он не менее характерен и теми легендами, которые вокруг него создаются, теми слухами и сплетнями, к которым он подает повод. Нет дыма без огня, и у каждого огня свой дым… О Диккенсе будут рассказывать не то, что о Бодлере, и пушкинская легенда будет сильно разниться от толстовской».

Из этих соображений в данной книге использованы в качестве легенды, например, упоминавшиеся записки и письма Адели Оммер де Гелль, считающиеся мистификацией князя П. П. Вяземского. Однако делалось это человеком, который великолепно представлял себе характер Лермонтова, и так, чтобы создать видимость правды. Значит, он постарался и в этой подделке сохранить подлинность его души. Ясно, что именно по этой причине такие «факты» долгое время не вызывали никаких сомнений.

Будет заметно также, что автор избегает комментариев. Делается это вполне сознательно. Любое толкование есть навязывание собственных ощущений. А ведь каждый имеет право на свое понимание текста и события, и может быть, оно будет вернее и безошибочнее. В этом я вижу способ подчеркнуть уважение к читателю…

И все-таки совсем без примечаний не обойтись… Сделаем одно, но пространное…

Собравши все, что современники знали о Лермонтове, не мог утерпеть, чтобы не сопоставить два ряда обстоятельств, бросающихся в глаза, каждый из которых предопределил его жизнь и неотвратимо подвел к трагической развязке этой жизни. Все, что я сейчас скажу, является своеобразной разгадкой книги, которая вдумчивому читателю и без того стала бы ясна. Впрочем, как я уже говорил, читатель волен делать и другие выводы. Я же, после многих размышлений и поисков, поразился более всего следующему…

Пушкин был смертельно ранен на дуэли 27 января 1837 года, умер через два дня – 29 января в 2 часа 45 минут. Именно этот срок стал началом стремительного и рокового отсчета жизни Михаила Лермонтова. Ему оставалось прожить всего четыре с половиной года. За это время ему предстояло стать великим поэтом, прославиться волокитствами, сделаться легендой Кавказской войны. Срок маловат, конечно, но все это ему удалось. Не хотел он только смерти. Но вот тут-то выбора у него уже не было. Характер времени легче бывает понять, если узнать те слова, которые были тогда в большем ходу, чаще осмысливались, прилагались к житейским конкретностям. Может быть, эти слова и всплывали на поверхность только потому, что ими в самом деле легко было определить существо именно той жизни. Люди иногда подчиняются словам как обстоятельствам. «Рок» – было таким словом в пору Пушкина и Лермонтова.

В том, что успел Лермонтов написать, слово это сорвалось с пера его около двухсот раз. Одна только «любовь» встречается чаще. Что-то это да должно значить.

А вот что. Чем значительнее жизнь человеческая, тем меньше в ней выбора. Достаточно в ней произойти одному событию, чтобы тотчас определилась остальная их цепь. И тут даже самой великой личности уже не освободиться от предопределения. Того самого неумолимого рока.

Построение, скажут мне, зыбкое, на песке строенное, требующее доказательств.

Доказательством таким и является вся жизнь Лермонтова. Имя его сразу и удивительнейшим образом связалось с именем Пушкина. Связей этих так много, что возникает подозрение в мистическом их единстве. Это бросается в глаза. Посудите хотя бы вот по этим начальным деталям.

Жизнь его могла бы пойти совершенно иным путем, не напиши он отчаянных стихов своих «На смерть поэта». Но он их написал. Теперь смотрите, как неотвратимо, последовательно, спаянно потянутся за этим все остальные звенья его драмы. Удивительно, что он сам этого не чувствовал, не захотел исправить. Да и хотя бы почувствовал, ничего уже было не изменить. Посмотрите: можно ли было что-то предпринять против этой удивительной логики рока?

Вот написаны знаменитые стихи, которые взбудоражили Россию почти так же, как и само убийство Пушкина. В них-то и увидят наиболее проницательные современники первую из посмертных связей Пушкина с Лермонтовым – в нем угадают наместника его земной жизни. Лермонтова за эти стихи отправляют в первую ссылку на Кавказ. Он пробыл там больше года, но, вернувшись, с удивлением и удовлетворением узнал, что толки о его стихах в Петербурге не утихли и его имя здесь известно. Некоторые особо чуткие к поэзии люди уже чуют в нем преемника и поэтической славы Пушкина. Опять связь.

Именно в это время приезжает в Россию нехорошей памяти пылкий парижский юноша Эрнест Барант, сын посланника и в свой двадцать один год уже атташе министра иностранных дел. Мог ли он, представляющий интересы Франции, не полюбопытствовать: не затронута ли ее честь вообще в стихах Лермонтова, которым так сочувствует Россия? Конечно, не мог.

«Дело вот как было, – напишет А. И. Тургенев. – Барон д'Андре, помнится, на вечеринке у Гогенлоэ, спрашивает меня, правда ли, что Лермонтов в известной строфе своей бранит французов вообще или только одного убийцу Пушкина, что Барант желал бы знать от меня правду. Я отвечал, что не помню, а справлюсь; на другой же день встретил я Лермонтова и на третий получил от него копию со строфы; через день или два, кажется, на вечеринке или на бале уже самого Баранта, я хотел показать эту строфу Андре, но он прежде сам подошел ко мне и сказал, что дело уже сделано, что Барант позвал на бал Лермонтова, убедившись, что он не думал поносить французскую нацию…»

С чего бы это вдруг послу спустя два года допытываться еще раз о том, что ему должно быть и так ясно? Этим интересуется его сын. Так в истории Лермонтова впервые появляется еще одно роковое для русской поэзии французское имя – Эрнест Барант. Пушкин соединил Лермонтова и Баранта. Хотя и выяснилось, что не всю Францию винит Лермонтов, но его имя уже запомнилось мнительному французу, запомнилось в обстоятельствах, закрепивших начальную неприязнь… Далее события развиваются так.

«…Спор о смерти Пушкина, – пишет известная поэтесса Е. П. Ростопчина, одна из бесчисленных кузин Лермонтова, – был причиной столкновения между ним и г. де Барантом, сыном французского посланника…»

Многие другие считают, что причиной наметившейся дуэли, напротив, были «несколько успехов у женщин, несколько салонных волокитств», но, как бы то ни было, начальная неприязнь выросла до размеров грозных. Дело надо было решать поединком. И тут еще одно необычайное и значительное совпадение. «Барант потребовал драться à l'epee française (по-французски – на шпагах). Лермонтов отвечал, что он не французский маркиз, а русский гусар, что шпагой никогда не владел, но что готов дать сатисфакцию, которую от него требуют. Съехались в назначенное место, дрались, никто ранен не был, и когда секунданты стали их разнимать, то Лермонтов сказал Баранту: я исполнил вашу волю, дрался по-французски, теперь я вас приглашаю драться по-русски на пистолетах, – на что Барант согласился. Русская дуэль была посерьезнее, но столь же мало кровопролитная, сколь и французская…» Представьте, как поразительно мне было узнать, что Лермонтов на этой дуэли мог быть убит из того же пистолета, что и Пушкин. Во всяком случае, целили в него наверняка из того самого.

Проверить это оказалось не таким уж трудным делом. Вспомним, как стрелялся Пушкин. Вернее, откуда взялась пара пистолетов, которые привез к месту дуэли виконт д'Аршиак, секретарь французского посольства, секундант Дантеса. Он взял их в посольстве, у того самого Эрнеста Баранта. А сам Барант привез их с собой в 1835 году. Это были пистонные пистолеты, которые в те годы только-только приняли на вооружение французской армии. В отличие от популярных дуэльных пистолетов Лепажа и Кюхенрейтера боевые пистонные пистолеты очень редко давали осечку. Пистолеты эти изготовил на Дрезденском оружейном дворе Карл Ульбрих. В дуэли с Пушкиным осечки не было.

Теперь, когда стрелялся сам Эрнест Барант, он, само собой, использовал для того собственные пистолеты, то есть те самые, которые уже знамениты были участием в дуэли Дантеса с Пушкиным. Смотрите, как близко история Пушкина подходит тут к истории Лермонтова. Удивительно…

Конец этого происшествия таков. Сам Лермонтов в донесении полковому начальству описал его лаконично: «Так как Барант почитал себя обиженным, то я предоставил ему выбор оружия. Он избрал шпаги, но с нами были также и пистолеты. Едва мы успели скрестить шпаги, как у меня конец переломился, а он слегка оцарапал мне грудь. Тогда мы взяли пистолеты. Мы должны были стрелять вместе, но я немного опоздал. Он дал промах, а я уже выстрелил в сторону. После сего он подал мне руку, и мы разошлись». Напрасно тут было бы думать, раз пуля просвистела мимо сердца, значит, смертная беда миновала. Пуля еще только набирала свой гибельный разбег. Ход событий, как я уже говорил, остановить или изменить было невозможно.

Далее они развивались так. Тут приведу я несколько записей современников.

«История эта довольно долго оставалась без последствий, – запишет впоследствии юный родственник поэта А. Шан-Гирей, – Лермонтов по-прежнему продолжал выезжать в свет и ухаживать за своей княгиней; наконец, одна неосторожная барышня Б., вероятно без всякого умысла, придала происшествию достаточную гласность в очень высоком месте, вследствие чего приказом по гвардейскому корпусу поручик лейб-гвардии Гусарского полка Лермонтов за поединок был предан военному суду с содержанием под арестом, и в понедельник на Страстной неделе получил казенную квартиру в третьем этаже с.-петербургского ордонансгауза, где и пробыл недели две, а оттуда перемещен на арсенальную гауптвахту, что на Литейной».

Тут до Лермонтова доходит слух, что Эрнест Барант очень недоволен его показаниями о том, что он «сделал свой выстрел в сторону». И даже утверждает, что такого не было. То есть Лермонтов в этих разговорах представляется лжецом – новое дело…

Тут надо кое-что пояснить. Этот «выстрел в сторону», по которому мы еще со школьной скамьи привычно судим о благородстве Лермонтова, на самом деле к благородству не имеет никакого отношения. По правилам дуэльной чести этот акт был достаточно оскорбительным, унижающим противника. Этим подчеркивалось, что противник как бы даже и не стоит выстрела. Потому Барант и засуетился.

«…Подсудимый Лермонтов, узнав, что барон де Барант, – узнаем мы из следственного дела, – распускал слухи о несправедливости показания его, что он выстрелил при дуэли в сторону, – пригласил его через неслужащего дворянина графа Браницкого к себе на Арсенальную Гауптвахту, на которой содержался, 22 марта вечером в восемь часов, и пришедши к нему без дозволения караульного офицера в коридор под предлогом естественной надобности, объяснился там с де Барантом по сему предмету и, как сознался, предлагал ему, по освобождении из-под ареста, снова с ним стреляться; но Барант, довольствуясь его объяснением, вызова не принял». Тут как будто бы все благополучно, но рикошет пущенной когда-то пули непредсказуем и неостановим по-прежнему. Дело выходит за пределы казенного дома. Влиятельнейшие силы участвуют в нем. Решается оно тем, что Эрнеста Баранта отправляют остынуть ненадолго в Париж, а Лермонтова – опять на Кавказ. Опустим несколько ярких подробностей из жизни Лермонтова этого периода. Скажем только, что именно с этого времени он стал подлинным героем Кавказской войны и написал все свои основные произведения. Он торопится жить и творить. Предчувствие?.. Главное, что он успел сделать многое.

Ему выхлопотали отпуск ровно за полгода до смерти. Он, чувствуя, что призвание определилось, упорно мечтает об отставке. «Он зрел с каждым новым произведением, – записывает в это время А. Дружинин, – он что-то чудное носил под своим сердцем, как мать носит ребенка».

Можно ли было все задуманное осуществить? Только не в случае с Лермонтовым. Его жизнь по-прежнему определял тот самый рок. Чтобы понять, насколько он был неодолим, приведу расклад сил, противостоящих теперь Лермонтову. Из записок Ю. Арнольди: «Пессимисты в этом деле полагали: во-первых, что вторичная высылка Лермонтова, при переводе на сей раз уже не в прежний Нижегородский драгунский, а в какой-то пехотный полк, находящийся в отдаленнейшем и опаснейшем пункте всей военной нашей позиции, доказывает, что государь император считает второй поступок Лермонтова гораздо предосудительнее первого; во-вторых, что здесь вмешаны политические отношения к другой державе, так как Лермонтов имел дуэль с сыном французского посла, а в-третьих, по двум первым причинам неумолимыми противниками помилования неминуемо должны оказаться – с дисциплинарной стороны – великий князь Михаил Павлович, как командир гвардейского корпуса, а с политической стороны – канцлер граф Нессельроде, как министр иностранных дел…»

Могла ли не подсуетиться тут через известного Бенкендорфа заботливая мамаша нашкодившего Эрнеста: «Я более чем когда-либо уверена, что они не могут встретиться без того, чтобы не драться на дуэли…»

Пуля, пущенная в Пушкина, продолжает свой полет. Вот еще эпизод, будто специально призванный окончательно сблизить роковые совпадения в жизни двух русских гениев. Пушкину предсказала течение всей его жизни в мельчайших подробностях знаменитая в Петербурге ворожея Александра Кирхгоф. Сам я к гаданиям отношусь без почтения, но и без равнодушия. С осторожностью, которая ведь и означает инстинктивный страх перед неизвестным. Как ко всему, что невозможно доказать и нельзя опровергнуть. Во всяком случае, я знаю, что жизнь Пушкина так и сложилась, как распланировала ее эта гадалка.

И вот теперь Лермонтов. Он в последний раз покидает Петербург. Неясные и тягостные предчувствия гнетут его. «Мы ужинали втроем, – вспомнит Е. Ростопчина, – за маленьким столом, он и еще другой друг, который тоже погиб насильственной смертью в последнюю войну. Во время всего ужина и на прощанье Лермонтов только и говорил об ожидавшей его скорой смерти…»

«За несколько дней перед этим Лермонтов с кем-то из товарищей посетил известную тогда в Петербурге ворожею, жившую у «пяти углов» и предсказавшую смерть Пушкина от «белого человека»; звали ее Александра Филипповна, почему она и носила прозвище «Александра Македонского», после чьей-то неудачной остроты, сопоставившей ее с Александром, сыном Филиппа Македонского. Лермонтов, выслушав, что гадальщица сказала его товарищу, со своей стороны спросил, будет ли он выпущен в отставку и останется ли в Петербурге. В ответ он услышал, что в Петербурге ему вообще больше не бывать, не бывать и отставки от службы, а что ожидает его другая отставка, «после коей уж ни о чем просить не станешь». Лермонтов очень этому смеялся, тем более что вечером того же дня получил отсрочку отпуска и опять возмечтал о вероятии отставки. «Уж если дают отсрочку за отсрочкой, то и совсем выпустят», – говорил он. Но когда неожиданно пришел приказ поэту ехать, он был сильно поражен. Припомнилось ему предсказание. Грустное настроение стало еще заметнее, когда после прощального ужина Лермонтов уронил кольцо, взятое у Соф. Ник. Карамзиной, и, несмотря на поиски всего общества, из которого многие слышали, как оно катилось по паркету, его найти не удалось…» Еще один случай, поразивший многих, произошел тогда. Лермонтов, считавший виновницей смерти Пушкина жену его, страдал чуть ли не комплексом ненависти к Наталье Николаевне. Им приходилось присутствовать в одних и тех же домах, на балах и в собраниях, но он упорно и демонстративно сторонился ее. А тут вдруг, накануне отъезда, пришедши провести последний вечер у Карамзиных, сел рядом с ней и завел разговор, поразивший ее своей необычайностью. Она передала содержание этого разговора своей дочери, и та выделит в нем главное: «Он точно стремился заглянуть в тайник ее души и, чтобы вызвать ее доверие, сам начал посвящать ее в мысли и чувства, так мучительно отравлявшие его жизнь, каялся в резкости мнений, в беспощадности суждений, так часто отталкивавших от него ни в чем не повинных людей».

Тут можно подумать, что сам Пушкин сблизил в нужный момент этих людей, и это он говорил тут устами Натали, потому что дальше следует запись удивительная: «Может быть, в эту минуту она уловила братский отзвук другого, мощного, отлетевшего духа, но живое участие пробудилось мгновенно, и, дав ему волю, простыми, прочувствованными словами она пыталась ободрить, утешить его, подбирая подходящие из собственной тяжелой доли. И по мере того как слова непривычным потоком текли с ее уст, она могла следить, как они достигали цели, как ледяной покров, сковывавший доселе их отношения, таял… Прощание их было самое задушевное, и много толков было потом у Карамзиных о непонятной перемене, происшедшей с Лермонтовым перед самым отъездом…» В начале мая он выехал на Кавказ. Смерть его могла еще подождать. Случай мог все исправить. Но и случай был уже на стороне рока. Тенгинский полк, куда ехал Лермонтов, стоял за речкой Лабой. Туда и должен был прибыть опальный поручик и великий поэт. Случай, окончательно предрешивший роковой исход, произошел в областном Ставрополе. Лермонтова вдруг неумолимо потянуло в Пятигорск. Решили бросать монету. Гривенник упал «решетом». Это означало ехать в Пятигорск – так было загадано. Там, у подножия Машука, закончится долгий гибельный рикошет пули, убившей Пушкина…

Итак, Лермонтов погиб за гривенник. У русского бесшабашного человека всегда так: судьба – индейка, жизнь – копейка.

Дело было так. В последнюю ссылку на Кавказ ехали они с родственником (двоюродным дядею, который был не намного старше его) Алексеем Столыпиным. Приставлен он был к Лермонтову оберегать его от безрассудства. Не уберег. В Ставрополе вышел у них спор, куда лучше ехать. Лермонтова влекло в Пятигорск. Рок? Он вынул из кошелька, осыпанного бисером, полтинник и подбросил в воздух. Это было 15 мая 1841 года. Жить Лермонтову оставалось ровно три месяца.

Легко читаемая мистика есть в этом эпизоде.

Но сплошная мистика присутствует и в самом появлении поэта Лермонтова на этом свете.

Философ Владимир Соловьев, которого очень трудно заподозрить в какой-либо бульварщине, взял да и сочинил вдруг следующую историю, основанную на древних сведениях о шотландских корнях Лермонтова.

В пограничном с Англией шотландском местечке в XIII веке известен был замок, мрачноватый с виду, Эрсильдон. Тут жил знаменитый в то время рыцарь Лермонт. Слава его основывалась на том, что он представлял собой нечто вроде тогдашнего Нострадамуса, ведуна и прозорливца, наделенного к тому же громадным поэтическим талантом. За что имя ему дано было Рифмач – Thomas the Rhymer. Слава его особо возросла, когда предсказал он неожиданную и вполне случайную смерть шотландскому королю Альфреду III.

Сам Томас Рифмач закончил свою земную жизнь при весьма странных обстоятельствах. Он поехал на охоту. Там попались ему два совершенно белых оленя, за которыми он погнался. С тех пор его не видели. Пошли однако упорные слухи, что это были вовсе не олени, а посланцы подземного царства фей. С тех пор гениальный певец и обитает в том царстве, услаждая лирой слух своих неземных слушательниц. Философ уверен, что давний случай этот имеет к истории русской литературы самое непосредственное отношение.

«А проще сказать, это душа зачарованного феями Томаса Лермонта (Рифмача) выходила в очередной раз на поверхность бренного мира в облике причисленного к десятому его поколению неправдоподобно гениального в своем возрасте рифмача Михаила Лермонтова».

Англоманию Лермонтова можно объяснять его корнями. Как на главную причину его смерти некоторые указывают на ложно понятый байронизм. В чем выражался этот байронизм, давший когда-то пышные всходы на русской почве, нам надо бы хорошо знать, потому что без этого мы многое не поймем в нашей литературе. Не поймем многих мотивов творчества и поведения Пушкина, а особо – Лермонтова. Байронизм, и без того злая маска, становился особо опасным в форме той беспощадной карикатуры на него, которую изображал собой Лермонтов. В том вижу я зов его предков. И это он увел его в очередной раз в заколдованное царство английских фей.

Первый признак байронизма заключался в том, что самые талантливые поэты наши, изображая своих героев, даже самых темных и негодных, стали награждать их только теми чертами, которые имели сами. Если черт этих недоставало, то их надо было приобрести, воспитать в себе. Лермонтов занимался этим с большим успехом. Тут он, как и в поэзии, – образец классический. Особо удавались ему почему-то те черты, которые к положительным никак не отнесешь. Известен ответ его на вопрос о том, кого изобразил он в главном герое поэмы «Демон».

– Как? Вы не догадались? Да ведь это я и есть собственной персоной…

Самое поразительное в его Печорине, конечно, тончайшие оттенки его переживаний. Это потрясает. Не верится, что, обладая даже гениальным воображением, можно с такой беспощадной достоверностью переживать придуманные события. Вот тут-то и закавыка.

Придуманных событий в романах Лермонтова почти нет никаких. А то, каким образом появлялись эти события на страницах его рукописей, и есть в его творческом методе самое занимательное, уникальное, возможно, поучительное, но больше… жестокое. В рамки традиционной морали и даже морали сегодняшнего дня ну никоим образом вместиться не способное.

Вот он задумывает написать некоторого рода сатиру на светское общество – роман «Княгиня Лиговская». Ему всего двадцать лет. Но приемы уже вполне сформировавшиеся и определенно – демонические. Весной 1835-го, за год до написания этой, незаконченной, правда, повести, пишет он письмо родственнице своей, Александре Верещагиной. А в нем такие строки:

«Теперь я не пишу романов. Я их затеваю…»

Его биограф запишет потом нечто в этом же духе:

«Я изготовляю на деле материалы для будущих моих сочинений», – ответ Лермонтова на вопрос: зачем он интригует женщин?»

Посмотрим, что это за интриги.

Одна из них, самая странная и с большим налетом цинизма, отмеченного еще современниками, произошла с известной в лермонтоведении Елизаветой Сушковой.

Это она однажды спросила Лермонтова:

– Вы пишете что нибудь?

– Нет, – ответил он уже известное, – но я на деле заготовляю материалы для многих сочинений: знаете ли: вы будете почти везде героиней…

Она не обрадовалась бы, если б знала, какой именно героиней ей выпадет стать.

Тут надо вспомнить сюжет «Княгини Лиговской».

В нем изложена история «отцветающей» двадцатипятилетней светской львицы, которую увлек молодой, недостаточно красивый и не совсем светский офицер по фамилии Печорин. Ему это надо было с единственной целью – чтобы о нем заговорили.

«Полтора года назад, – говорит о своем герое Лермонтов, – Печорин был в свете еще человек довольно новый: ему надобно было, чтоб поддержать себя, приобрести то, что некоторые называют светскою известностью, то есть прослыть человеком, который может сделать зло, когда ему вздумается; несколько времени он напрасно искал себе пьедестала, вставши на который, он мог бы заставить толпу взглянуть на себя; сделаться любовником известной красавицы было бы слишком трудно для начинающего, а скомпрометировать молодую и невинную он бы не решился, и потому он избрал своим орудием Лизавету Николаевну, которая была ни то ни другое. Как быть? В нашем бедном обществе фраза: он погубил столько-то репутаций – значит почти: он выиграл столько-то сражений».

Тут точно описаны собственные переживания Лермонтова.

Начало жестокого романа с Екатериной Сушковой в изложении самого (в письме к А. Верещагиной) Лермонтова выглядит так: «Если я начал за ней ухаживать, то это не было отблеском прошлого. Вначале это было простым поводом проводить время, а затем… стало расчетом. Вот каким образом. Вступая в свет, я увидел, что у каждого был свой пьедестал: хорошее состояние, имя, титул, покровительство… Я увидал, что если мне удастся занять собою одно лицо, другие незаметно тоже займутся мною, сначала из любопытства, потом из соперничества. Отсюда отношения к Сушковой».

Первое свое сражение Лермонтов выиграл так.

Детальные донесения с этого удивительного поля сражения он посылал, с недобрым смехом, упомянутой А. Верещагиной.

«Я публично обращался с нею, как с личностью, всегда мне близкою, давал ей чувствовать, что только таким образом она может надо мною властвовать. Когда я заметил, что мне это удалось… я выкинул маневр. Прежде всего в глазах света стал более холодным с ней, чтобы показать, что я ее более не люблю… Когда она стала замечать это и пыталась сбросить ярмо, я первый ее публично покинул. Я в глазах света стал с нею жесток и дерзок, насмешлив и холоден. Я стал ухаживать за другими и под секретом рассказывать им те стороны, которые представлялись в мою пользу… Далее она попыталась вновь завлечь меня напускною печалью, рассказывая всем близким моим знакомым, что любит меня; я не вернулся к ней, а искусно всем этим пользовался…»

Вслед за этим буквально то же самое проделывает и Печорин с бедною Лизаветой Николаевной:

«…Печорин стал с нею рассеяннее, холоднее, явно старался ей делать те мелкие неприятности, которые замечаются всеми и за которые между тем невозможно требовать удовлетворения. Говоря с другими девушками, он выражался об ней с оскорбительным сожалением, тогда как она, напротив, вследствие плохого расчета, желая кольнуть его самолюбие, поверяла своим подругам под печатью строжайшей тайны свою чистейшую, искреннейшую любовь. Но напрасно, он только наслаждался излишним торжеством…» И т. д.

Есть в том жестоком романе эпизод с письмом. Шокирующий, настоящего мужчины совершенно недостойный. Мне никак не представить, чтобы совершил его, например, Пушкин, тоже часто достаточно вольно поступавший с женским полом.

Чтобы выйти из надоевшей игры в любовь, Лермонтов поступает самым примитивным, но опять скандальным образом. Он пишет Екатерине Сушковой анонимное письмо, полное чудовищных нелепостей. Злорадно при том сознается: «Я искусно направил письмо так, что оно попало в руки тетки. В доме гром и молния…»

Девушка скомпрометирована окончательно. Эта по всем признакам дикая и нелепая история продолжается около года. Все это время Лермонтов наслаждается своей убийственной ловкостью. Он страшно доволен собой. И особенно тем, что влюбленная в него Екатерина Николаевна отказывает блестящему жениху. Вновь остается на бобах и в критическом возрасте своем рискует навсегда засидеться в невестах. В тогдашнем обществе – женская трагедия из самых жестоких.

Этот эпизод, который, повторим, Лермонтов затеял и шлифовал целый год, в романе занимает всего несколько страниц. Такая тщательность в отделке литературного шедевра наверняка единственна в своем роде.

Есть там и злополучное анонимное письмо. В интерпретации Печорина оно звучит так:

«Милостивая государыня!

Вы меня не знаете, я вас знаю: мы встречаемся часто, история вашей жизни так же мне знакома, как моя записная книжка, а вы моего имени никогда не слыхали… Мне известно, что Печорин вам нравится, что вы всячески думаете снова возжечь в нем чувства, которые ему никогда не снились, он с вами пошутил – он недостоин вас: он любит другую, все ваши старания послужат только вашей гибели, свет и так показывает на вас пальцами, скоро он совсем от вас отворотится…»

За то, что это письмо без изменений вставлено сюда из того житейского романа, который мы сейчас наблюдаем, говорят несколько собственноручных строчек из того же интимного письма, которое мы уже цитировали. Лермонотов – Верещагиной:

«Но вот веселая сторона истории. Когда я осознал, что в глазах света надо порвать с нею, а с глазу на глаз все-таки оставаться преданным, я быстро нашел любезное средство – я написал анонимное письмо: «Mademoiselle, я человек, знающий вас, но вам неизвестный… и т. д.; я вас предваряю, берегись этого молодого человека; М. Л-ов вас погубит и т. д. Вот доказательство… (разный вздор)» и т. д. Письмо на четырех страницах…»

Как видим, цинизма во всей это истории Лермонтов даже и не предполагает, не видит ни малейшего намека на него. Тут для него просто ряд веселых эпизодов. Отчего это? Может ли великий человек страдать особого рода нравственным дальтонизмом? Житейское поведение великого Михаила Лермонтова дает нам достаточно поводов задать этот вопрос.

Вот еще эпизод, относящийся ко времени печального романа с Екатериной Сушковой.

Была тогда такая мода. Неравнодушие свое можно было выражать в те времена разными трогательными способами. Она связала к его именинам кошелек. Узнала его любимые цвета и сделала его из голубого и белого шелка. Отправила к нему тайно, но тайна эта была опять же шита белыми нитками. В тот же день Лермонтов играл с некоторыми дамами в карты и за неимением разменной монеты поставил на кон этот самый кошелек. Проиграл его без всякого сожаления.

Это, конечно же, издевательство.

Оказывается, всей этой фантастически нелепой истории есть объяснение. Когда-то, будучи еще вполне ребенком, Лермонтов испытал к ней острое чувство влюбленности. А та просто не заметила этого. Ей было двадцать, ему – шестнадцать. Тогда мальчик Миша был косолап, с вечно красными глазами, со вздернутым носом и тогда уже был жестоко язвителен. Злопамятность его поразительна.

«Вы видите, – с жестоким задором объясняет он, – что я мщу за слезы, которые пять лет тому назад заставляло меня проливать кокетство m-lle Сушковой. О, наши счеты еще не кончены! Она заставила страдать сердце ребенка, а я только мучаю самолюбие старой кокетки».

Эта месть его вышла громадной. Неожиданно, может быть, даже для самого мстителя. Какое-то и впрямь странное упорство и необъяснимый расчет двигают им.

Год он мучает ее искусной интригой. Этого ему мало. Как теперь выясняется, роман свой он задумывает лишь как продолжение этой интриги и составную часть своего плана страшной мести. Он находит для нее самые язвительные и уничтожающие женщину слова в этом своем романе. А это теперь надолго. Проживи Лермонтов еще сорок лет, и таких романов могло бы появиться множество. Поскольку кандидаток на подобную месть было у него, оказывается, предостаточно.

«Мне случалось слышать признание нескольких из его жертв, и я не могла удержаться от смеха, даже прямо в лицо, при виде слез моих подруг, не могла не смеяться над оригинальными и комическими развязками, которые он давал своим злодейским донжуанским подвигам…» Это напишет о нем та же Евдокия Ростопчина.

И пытается объяснить это тем, что мы уже частично знаем:

«Не признавая возможности нравиться, он решил соблазнять или пугать и драпироваться в байронизм, который был тогда в моде. Дон-Жуан сделался его героем, мало того, его образом; он стал бить на таинственность, на мрачное, на колкости. Эта детская игра оставила неизгладимые следы в подвижном и впечатлительном воображении…»

Более прозаическими причинами объясняет его странное отношение к женщинам его двоюродный брат И. А. Арсеньев. И он, пожалуй, ближе к истине:

«В характере Лермонтова была еще одна черта, далеко не привлекательная – он был з а в и с т л и в. Будучи очень некрасив собой, крайне неловок и злоязычен, он, войдя в возраст юношеский, когда страсти начинают разыгрываться, не мог нравиться женщинам, а между тем был страшно влюбчив. Невнимание к нему прелестного пола раздражало и оскорбляло его беспредельное самолюбие, что служило поводом с его стороны к беспощадному бичеванию женщин».

«Огромная голова, широкий, но невысокий лоб, выдающиеся скулы, лицо коротенькое, оканчивающееся узким подбородком, угрястое и желтоватое, нос вздернутый, фыркающий ноздрями, реденькие усики и волосы на голове, коротко остриженные. Но зато глаза!.. Я таких глаз после никогда не видал. То были скорее длинные щели, а не глаза!.. и щели, полные злости и ума». – Это сказал о нем человек, видевший его только раз, прежде никого не пытавшийся описать. Лермонтова описывали все. Даже те, кто видел его лишь мгновение. Описаний таких осталась – туча.

У него комплекс неполноценности.

Один из его героев, Лунгин, мучается: «Я дурен и, следовательно, женщина меня любить не может. Это ясно». И далее: «Если я умею подогреть в некоторых то, что называется капризом, то это стоило мне неимоверных трудов и жертв; но так как я знал поддельность этого чувства, внушенного мною, и благодарил за него только себя, то и сам не мог забыться до полной безотчетной любви: к моей страсти примешивалось всегда немного злости, все это грустно, а правда!..»

Странно то, что этот комплекс женоненавистничества внушен был ему еще в детстве. И именно потому, что воспитан он был исключительно в женской среде. В детстве и юности окружали его, влияли на него только женщины. Рос он безотцовщиной, мужского влияния не знал. Характер в нем воспитался женский, со слабой волей, склонный к интриге, неспособный находить самостоятельный выход из сложных житейских обстоятельств. Всех ему заменила бабушка, к которой трогательно привязан был он до конца своих дней и которая все решала за него. Женственность его характера заключалась и в том, что в женщине видел он не то, что должен видеть мужчина. Он не признавал за женщиной слабости. Вот и боролся с ними с полной серьезностью, с тем азартом и упорством, с которыми может преследовать соперницу только женщина.

Это с чисто психологической стороны.

С физиологической стороны еще с детских пор разрушено было в нем то, что составляет истинную красоту полового инстинкта, без чего не бывает в половом влечении благородства, не бывает подлинного чувства. Не было тайны. Тут роль свою сыграла та же бабушка.

«Когда Мишенька стал подрастать и приближаться к юношескому возрасту, то бабушка стала держать в доме горничных, особенно молоденьких и красивых, чтобы Мишеньке не было скучно. Иногда некоторые из них оказывались в интересном положении, и тогда бабушка, узнав об этом, спешила выдавать их замуж за своих же крепостных крестьян по ее выбору. Иногда бабушка делалась жестокою и неумолимою к провинившимся девушкам, отправляла их на тяжелые работы, или выдавала замуж за самых плохих женихов, или даже совсем продавала кому-либо из помещиков…»

Странно думать, сколько прямых потомков великого поэта можно было бы при желании отыскать среди крестьян бывшего Чембарского уезда, где родовое гнездо Лермонтовых – Тарханы. Удивительное дело, эти потомки его – из крепостных.

На женщин взгляд у него сложился скучнейший, элементарный.

О разбираемых нами особенностях натуры Лермонтова Белинский, который одновременно боготворил и ненавидел его, сказал лаконично и доходчиво: «Мужчин он так же презирает, но любит одних женщин. И в жизни их только и видит. Взгляд чисто онегинский…» Это сказано за год до смерти поэта. Дальше он растолковывает, какова эта любовь: «Женщин ругает: одних за то, что дают, других за то, что не дают… Пока для него женщина и давать одно и то же…»

Вот такой пошлейший байронизм. Дон-Жуаном здесь и не пахнет. Дон-Жуан был романтик.

Жуткий внутренний портрет Лермонтова составил упоминавшийся мною Владимир Соловьев. Основное в этом портрете – опять отношение к женщинам. Черты этого портрета производят гнетущее впечатление. Возможно, потому, что слишком густо насыщен он непривычными деталями. Но, что особо печально, порознь все эти детали подтверждаются воспоминаниями современников:

«…Уже с детства, рядом с самыми симпатичными проявлениями души чувствительной и нежной, обнаружились в нем резкие черты злобы, прямо демонической. Один из панегиристов Лермонтова, более всех, кажется, им занимавшийся, сообщает, что «склонность к разрушению развивалась в нем необыкновенно. В саду он то и дело ломал кусты и срывал лучшие цветы, усыпая ими дорожки. Он с истинным удовольствием давил несчастную муху, и радовался, когда брошенный камень сбивал с ног бедную курицу». Было бы, конечно, нелепо ставить все это в вину балованному мальчику. Я бы и не упомянул даже об этой черте, если бы мы не знали из собственного интимного письма поэта, что взрослый Лермонтов совершенно так же вел себя относительно человеческого существования, особенно женского, как Лермонтов-ребенок – относительно цветов, мух и куриц. И тут опять значительно не то, что Лермонтов разрушал спокойствие и честь светских барынь, – это может происходить и случайно, нечаянно, – а то, что он находил особенное удовольствие и радость в этом совершенно негодном деле, так же как ребенком он с и с т и н н ы м у д о в о л ь с т в и е м давил мух и радовался зашибленной курице.

Кто из больших и малых не делает волей и неволей всякого зла и цветам, и мухам, и курицам, и людям? Но все, я думаю, согласятся, что услаждаться деланием зла есть уже черта нечеловеческая. Это демоническое сладострастие не оставляло Лермонтова до горького конца; ведь и последняя трагедия произошла от того, что удовольствие Лермонтова терзать слабые создания встретило вместо барышни бравого майора Мартынова…»

Напомнить надо, что история с Мартыновым – это та же женская история. Началась она, как и всякая лермонтовская история, в которых главное действующее лицо – женщина, с вещей весьма неблаговидных. Лермонтову, возвращавшемуся из отпуска, поручено было семейством Мартыновых доставить пакет лично в руки будущему его убийце, Николаю Соломоновичу Мартынову. Сестра Николая Мартынова, за которой Лермонтов усердно волочился, вложила в этот пакет свой дневник или какие-то письма. Лермонтов знал об этом. По дороге он не удержался и всрыл этот пакет. Слишком велик был соблазн узнать, какого мнения Софья Мартынова о своем нынешнем пылком воздыхателе. Случай, конечно, небывалый. Лермонтов, разумеется, предполагал, какой необычайный урон нанесет его офицерской и дворянской чести этот чудовищный поступок. Поэтому он рассказал Мартынову весьма романтическую историю пропажи этого пакета, которая с таким блеском изложена была потом в повести «Тамань». Заметим опять эти странности его творческого метода. Лучшая, может быть, прозаческая вещь написана им в доказательство выдумки, которая одна только могла спасти его честь. Задачу эту, повторим, выполнил он блестяще.

Подозрения у Мартыновых зародились тогда, когда по Пятигорску поползли вдруг сплетни о Софье Мартыновой в таких деталях, которые никому не могли быть известны, но которые были изложены в том дневнике или в тех письмах. Значит, эти дневники-письма кем-то были прочитаны? К тому же Лермонтов отдал Мартынову пятьсот рублей, которые в тот пакет были вложены, но о которых Лермонтову никто не говорил, и знать о том он никак не мог. Мартынов якобы эти свои подозрения Лермонтову высказал. Тогда-то Лермонтов чуть ли не в один присест и написал «Тамань». Не верит Мартынов, пусть поверят другие. Давней дружбе пришел конец. Отношения двух бывших друзей вплотную приблизились к трагической развязке.

Закончить это тягостное вступление надо другим. У Лермонтова была та «одна, но пламенная страсть», которая необычайно украшает его. Несчастливая любовь к Вареньке Лопухиной. Чувство это наделено всеми благородными чертами и по трагически высокому содержанию своему вполне стоит того, чтобы быть образцом во всеобщей истории любви. Надо думать, что подлинный Лермонтов именно в этом, как и в массе других лучших проявлений своего необычайно сложного характера. Об этом речь далее…

Е. Гусляров

Детские годы (2 октября1814 – 1827)

Я сын страданья…
Поиски предков

Существовало предание о том, что фамилия Лермонтовых происходила от испанского владетельного графа Лермы, который во время борьбы с маврами должен был бежать из Испании в Шотландию. Это предание было известно Михаилу Юрьевичу и долго ласкало его воображение. Оно как бы утешало его и вознаграждало за обиды отцу. Знатная родня бабушки поэта не любила отца его.

Е. Д. Лопухина.

Цит. по: Висковатов П. А.Михаил Юрьевич Лермонтов:

жизнь и творчество. М., 1891. С. 56

Немудрено, что мальчик наслушался, хотя бы и от многочисленной дворни, о захудалости своего рода. Тем сильнее и болезненнее хватался он за призрачные сказания о бывшем величии рода своего. Долгое время Михаил Юрьевич и подписывался под письмами и стихотворениями: «Лерма». Недаром и в сильно влиявшем на него Шиллере он встречался с именем графа Лермы в драме «Дон Карлос».

В 1830 или 31 году Лермонтов в доме Лопухиных, на углу Поварской и Молчановки начертил на стене углем голову (поясной портрет), вероятно, воображаемого предка… В глазах и, пожалуй, во всей верхней части лица не трудно заметить фамильное сходство с нашим поэтом. Голова эта… была затерта при подправлении штукатурки, и приятель поэта Алексей Александрович Лопухин был этим очень опечален… Тогда Лермонтов нарисовал такую же голову на холсте и выслал ее Лопухину…

П. А. Висковатов. С. 73

Скажите, пожалуйста, Алексису, что я пришлю ему подарок, какого он не ожидает. Ему давно хотелось чего-нибудь в этом роде; я и посылаю, только вдесятеро лучше.

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

Петербург, середина октября 1832 г.

(Здесь и далее переписка, дневниковые записи и

произведения Лермонтова цит. по:

Лермонтов М. Ю. Собрание сочинений: В 4 т. М.: Худож. лит., 1976)

…Картина, которую вы прислали Алексису, очаровательна. А ваша музыка? По-прежнему ли вы играете увертюру «Немой из Портичи», поете ли дуэт Семирамиды, полагаясь на свою удивительную память, поете ли вы его как раньше, во весь голос и до потери дыхания.

А. Верещагина – Лермонтову.

Петербург, 25 октября 1832 г.

М-lle Аннетт говорила мне, что еще не стерли со стены знаменитую голову… Жалкое тщеславие! Это меня обрадовало, да еще как! Что за глупая страсть: оставлять везде следы своего пребывания. Мысль человека, хотя бы самую возвышенную, стоит ли запечатлевать в предмете вещественном, ради того только, чтоб сделать ее понятною душе немногих. Надо полагать, что люди созданы вовсе не для того, чтобы мыслить, раз мысль сильная и свободная – такая для них редкость.

Лерма – М. А. Лопухиной.

Петербург, 2 сентября 1832 г.

…Покойный отец мой был очень дружен с Лермонтовым, и сей последний, приезжая в Москву, часто останавливался в доме отца на Молчановке, где гостил подолгу. Отец рассказывал мне, что Лермонтов вообще, а в молодости в особенности постоянно искал новой деятельности и, как говорил, не мог остановиться на той, которая должна бы поглотить его всецело, и потому, часто меняя занятия, он, попадая на новое, всегда с полным увлечением предавался ему. И вот в один из таких периодов, когда он занимался исключительно математикой, он однажды до поздней ночи работал над разрешением какой-то задачи, которая ему не удавалась, и, утомленный, заснул над ней. Тогда ему приснился человек… который помог ему разрешить задачу. Лермонтов проснулся, изложил разрешение на доске и под свежим впечатлением мелом и углем нарисовал портрет приснившегося ему человека на штукатурной стене его комнаты. На другой день отец мой пришел будить Лермонтова, увидел нарисованное, и Лермонтов рассказал ему, в чем дело. Лицо изображенное было настолько характерно, что отец хотел сохранить его и призвал мастера, который должен был сделать раму кругом нарисованного, а самое изображение покрыть стеклом, но мастер оказался настолько неумелым, что при первом приступе штукатурка развалилась вместе с рисунком. Отец был в отчаянии, но Лермонтов успокоил его, говоря: «Ничего, мне эта рожа так в голову врезалась, что я тебе намалюю ее на полотне», – что и исполнил. Отец говорил, что сходство вышло поразительное.

А. А. Лопухин – А. А. Бильдерлингу //

Русская старина. 1887. Т. 53. Февраль. С. 508—509

Итак, по шотландским преданиям, фамилия Лермонтов восходит, ни более ни менее, как к XI столетию, и связывается с трагическою историею Макбета, увековеченного гением Шекспира. Понятно после этого, что генеалогия от герцога Лермы не может иметь места, а вместе с тем решается и этимологическая сторона вопроса – о правописании этой фамилии, которая непременно должна бы писаться через «о» (официально же она должна писаться через «а», потому что так записаны Лермонтовы и в гербовике и почти во всех официальных документах). Переход «о» в «а» весьма легко объясняется московским аканьем, тем более, что имя Лермонта имело и имеет ударение на первом слоге.

В. В. Никольский. Предки М. Ю. Лермонтова //

Русская старина. 1873. Кн. 7. С. 557—558

В пограничном с Англиею краю Шотландии, вблизи монастырского города Мельроза, стоял в XIII веке замок Эрсильдон, где жил знаменитый в свое время и еще более прославившийся впоследствии рыцарь Лермонт. Славился он как ведун и прозорливец, смолоду находившийся в каких-то загадочных отношениях к царству фей и потом собиравший любопытных людей вокруг огромного старого дуба на холме Эрсильдон, где он прорицательствовал и между прочим предсказал шотландскому королю Альфреду III его неожиданную и случайную смерть. Вместе с тем эрсильдонский владелец был знаменит как поэт, и за ним осталось прозвище стихотворца, или, по-тогдашнему, рифмача – Thomas the Rhymer; конец его был загадочен: он пропал без вести, уйдя вслед за двумя белыми оленями, присланными за ним, как говорили, из царства фей. Через несколько веков одного из прямых потомков этого фантастического героя, певца и прорицателя, исчезнувшего в поэтическом царстве фей, судьба занесла в прозаическое царство московское. Около 1620 года «пришел с Литвы в город Белый из Шкотской земли выходец именитый человек Юрий Андреевич Лермонт и просился на службу великого государя, и в Москве крещен из кальвинской веры в благочестивую. И пожаловал его государь царь Михаил Федорович восемью деревнями и пустошами Галицкого уезда, Заболоцкой волости. И по указу великого государя договаривался с ним боярин князь И. Б. Черкасский, и приставлен он, Юрий, обучать рейтарскому строю новокрещенных немцев старого и нового выезда, равно и татар». От этого ротмистра Лермонта в восьмом поколении происходит наш поэт, связанный и с рейтарским строем, подобно этому своему предку XVII в., но гораздо более близкий по духу к древнему своему предку, вещему и демоническому Фоме Рифмачу, с его любовными песнями, мрачными предсказаниями, загадочным двойственным существованием и роковым концом.

В. С. Соловьев.Лермонтов //

Собрание сочинений. СПб., 1903. Т. 9. С. 352—353

Боэций (составитель шотландских хроник. – Е. Г.) ограничивается только замечанием о пророческой славе Томаса Лермонта, но Леслей (другой шотландский историк. – Е. Г.) представляет и характеристику его пророчеств. «Он, – говорит Леслей… как некий Апполон с треножником предсказывает будущее. Он изложил в рифмованных стихах предсказания о событиях шотландской истории; но все эти предсказания запутаны в такой туман аллегорий и загадок, что и самый остроумный человек только тогда разъяснит их смысл, когда они сбудутся». Пророчества Томаса Лермонта изданы Hart'oм в Эдинбурге, в 1615 году.

В. В. Никольский.С. 557

А проще сказать, это душа зачарованного феями Томаса Лермонта (Рифмача) выходила в очередной раз на поверхность бренного мира в облике причисленного к десятому его поколению неправдоподобно гениального в своем возрасте рифмача Михаила Лермонтова.

В. С. Соловьев. С. 376

Предок фамилии Лермантовых, Юрий Андреевич Лермантов, выехал из Шкотския земли в Польше, а оттуда, в 1633 году, в Москву. Потомки сего Юрия Андреевича Лермантова многие российскому престолу служили стольниками, воеводами и в иных чинах, и жалованы были от государей поместьями. Все сие доказывается справкою разрядного архива и родословною Лермантовых.

Справка из разрядного архива,

выданная секунд-майору Юрию Матвеевичу Лермантову

и внесенная им в Сенат 1-го апреля 1799 года, по случаю составления

общего гербовика // Русская старина. 1873. Т. 7. С. 546

Если из рассказа Боэция можно заключить, что Лермонты были шотландцы, то Леслей прямо называет их англичанами, которые пришли с Малькольмом в Шотландию и там натурализовались.

В. В. Никольский. С. 557

От Юрия (Юшки) Андреевича Лерманта следуют по прямой линии:

Евтихий Петрович,

Петр Юрьевич,

Петр Евтихиевич,

Юрий Петрович,

Петр Юрьевич,

Юрий Петрович,

Михаил Юрьевич.

Хронологическая канва для биографии М. Ю. Лермонтова //

Лермонтов М. Ю.Полное собрание соч. / Под ред. Д. И. Абрамовича.

СПб., 1813. Т. 5. С. 4.

(Далее цит. как: Д. И. Абрамович)

Хотя Юрий Петрович (отец поэта), как видим, и происходил от древней шотландской фамилии, рано переселившейся в Россию, и предки его занимали видные должности при первых царях из дома Романовых, но род их обеднел, средства оскудели, и сам Юрий Петрович, как и другие, вряд ли хорошо знал свою родословную. Это можно видеть из того, что сын его еще в 1834 году не имел точных сведений о роде своем и обращался к родственнику за гербовой печатью, чтобы вырезать герб на своей.

П. А. Висковатов. С. 35—36

Знал ли о своем шотландском происхождении наш поэт? Не только знал, но и говорил о нем в стихах, и старался придать ему какое-то особое значение…

В. В. Никольский.С. 561

Каким образом запало в душу поэта приписанное ему честолюбие, будто бы его грызшее; почему он не мог считать себя дворянином незнатного происхождения, – ни достаточного повода и ни малейшего признака к тому не было.

А. З. Зиновьев.Воспоминания о Лермонтове //

Литературный архив. Вып. 1. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1938. С. 428

В общем Гербовнике дворянских родов Российской империи, часть IV, стр. 102, помещен герб рода Лермонтовых со следующими объяснениями: «В щите, имеющем золотое поле, находится черное стропило, с тремя на нем золотыми четвероугольниками, а под стропилом черный цветок. Щит увенчан обыкновенным дворянским шлемом с дворянскою короною. Намет на щите золотой, подложенный красным; внизу щита девиз: «Sors mea Jesus» (честь моя – Иисус).

В. В. Никольский. С. 547

Детство в Тарханах

Лермонтов родился в 1814 или в 1815 году и происходит от богатого и почтенного семейства; потеряв еще в малолетстве отца и мать, он был воспитан бабушкой со стороны матери; г-жа Арсеньева, женщина умная и достойная, питала к своему внуку самую безграничную любовь, словом сказать – любовь бабушки; она ничего не жалела для его образования.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма.

(Здесь и далее цит. по: Русская старина. 1882. Сентябрь. С. 615—620)

По семейным преданиям, Лермонтов родился не в 1814, а в 1815 году, как утверждает это и Е. А. Хвостова (Хв., 186.). Я указал дом, в котором он родился («Совр.», 1856, № 6, см. стр. 162). Он находился в Москве, на площади у самых Красных ворот, к стороне той части Садовой, которая идет к Сухаревой башне. Лет пятнадцать тому назад он принадлежал купцу Бурову и сохранял еще свой прежний вид. Теперь на его месте возвышается огромное здание, не имеющее никакого сходства с прежнею постройкою.

М. Н. Лонгинов. Заметки о Лермонтове //

Русская старина. 1873. Март. С. 381.

(Далее цит. как: М. Н. Лонгинов 1)

Октября 2-го в доме господина покойного генерал-майора Федора Николаевича Толя у живущего капитана Юрия Петровича Лермонтова родился сын Михаил.

Из приходной метрической книги церкви Трех Святителей за 1814 год // Д. И. Абрамович. Т. 5. С. 4

В Москве, в метрической книге церкви Трех Святителей, что у Красных ворот, за 1814 год, между прочим, в I части о родившихся под № 25 записано: «Октябрь 2. В доме покойного генерал-майора и кавалера Федора Николаевича Толя, у живущего капитана Юрия Петровича Лермонтова родился сын Михаил. Молитвовал протоиерей Николай Петров с дьячком Яковом Федоровым. Крещен тогоже октября 11-го дня. Воспреемник был господин коллежский асессор Фома Васильевич Хотянцев; воспреемницею была вдовствующая госпожа гвардии поручица Елизавета Алексеевна Арсеньева. Оное крещение отправляли протоиерей Николай Петров, диакон Петр Федоров, дьячок Яков Федоров, пономарь Алексей Никифоров».

И. П. Розанов. О Лермонтове //

Русская старина. 1873. Т. 8. С. 238

Для совершения обряда крещения были приглашены из церкви Трех Святителей протоиерей Николай Петрович Другов, дьякон Петр Федорович, дьячок Яков Федорович и пономарь Алексей Никифорович…

П. А. Висковатов. С. 36

Замечателен протоиерей Николай Петрович Другов, крестивший поэта Лермонтова. Он в свое время, пользовался особою славою в духовном мире.

Русская старина. 1873. Т. 8. С. 114

Бывшая при рождении Михаила Юрьевича акушерка тотчас же сказала, что этот мальчик не умрет своей смертью, и так или иначе ее предсказание сбылось; но каким соображением она руководствовалась – осталось неизвестно.

П. К. Шугаев.Из колыбели замечательных людей //

Живописное обозрение. 1898. № 25. С. 499

Если от вокзала Николаевской железной дороги в Москве ехать к Красным воротам, то на правой руке, на площади, к стороне той части Садовой улицы, которая идет к Сухаревой башне, против самых Красных ворот, стоит каменный трехэтажный дом, ныне Голикова, с балконом на углу. В 1814 году на этом месте стоял дом меньших размеров, который впоследствии был расширен и надстроен. Он принадлежал тогда генерал-майору и кавалеру Федору Николаевичу Толю. В этом-то доме и поселились Лермонтовы. Здесь у них со 2-го на 3-е октября родился сын. Крещен он был 11 ноября и в честь деда Арсеньева был наречен Михаилом. И в этом тоже заметна настойчивость характера бабушки Арсеньевой, потому что из рода в род Лермонтовы именовались то Петром, то Юрием. Поэт наш первый в длинном ряду предков получил не традиционное имя, и отец его Юрий Петрович согласился на это неохотно.

П. А. Висковатов. С. 36

После появления на свет Михаила Юрьевича поселена новая деревня, в семи верстах на ю.-в. от Тархан, и названа его именем – «Михайловскою».

П. К. Шугаев.С. 499

Малютка и мать его были окружены всевозможными заботами. Из Тархан, уже вперед, до срока, прислали двух крестьянок с грудными младенцами. Врачи выбрали из них Лукерью Алексеевну в кормилицы к новорожденному. Она долго потом жила на хлебах в Тарханах, и Михаил Юрьевич уже взрослым не раз навещал ее там, справлялся о житье-бытье и привозил подарки.

П. А. Висковатов. С. 37

Вероятно, дом Толя впоследствии перешел во владение купца Бурова. По объяснению местного Трехсвятительской церкви, что у Красных ворот, священника: дом Бурова перешел во владение иностранца П е н а н д, который владел домом лет 6 и продал его коллежскому секретарю Григорию Филешеровичу Голикову. Этот и доселе владеет. Если ехать от дебаркадера Николаевской железной дороги, то, приближаясь к Красным воротам, на правой руке, против самых Красных ворот, на углу вы бы увидели, по-нашему, огромный каменный дом, в три этажа, беловатого цвета. Это – дом Голикова; этим домом начинается Садовая улица, ведущая к Сухаревской башне; второй за ним дом, красного цвета, какого-то иностранца Иогансона. Дом Голикова на своем углу имеет балкон.

Русская старина. 1873. Т. 8. С. 113—114

Заветная мечта Михаила Юрьевича, когда он был уже взрослым, это построить всем крестьянам каменные избы, а в особенности в деревне Михайловской, что он предполагал непременно осуществить тотчас по выходе в отставку из военной службы. Внезапная и преждевременная смерть помешала осуществлению проекта.

П. К. Шугаев.С. 501

В Тарханах и по сие время живут потомки Лукерьи, сохранившие прозвище «Кормилициных».

Это село в расстоянии 120 верст от Пензы, верстах в 12-ти от Чембар, уездного городка с 3000 жителей, в близком расстоянии от большого села Крюковки. Едва выедешь из села этого, как в стороне покажется несколько изб среди густой зелени окружающих деревьев. Над ними высится скромный шпиц сельской колокольни. Это – Тарханы.

Барский дом, одноэтажный, с мезонином, окружен был службами и строениями. По другую сторону господского дома раскинулся роскошный сад, расположенный на полугоре. Кусты сирени, жасмина и розанов клумбами окаймляли цветник, от которого в глубь сада шли тенистые аллеи. Одна из них обсаженная акациями, сросшимися наверху настоящим сводом, вела под гору к пруду. С полугорья открывался вид на село с церковью, а дальше тянулись поля, уходя в синюю глубь тумана.

П. А. Висковатов .С. 37, 48

Я был в с. Тарханах. Это было большое здание с антресолями, кругом его сад, спускавшийся к оврагу и пруду. По оврагу бежал ключ, в некоторых местах не замерзавший и зимою. За оврагом виднелась огромная гора и по ней тянулся лес, и лес этот казался без конца, утопая где-то вдали…

В детской спальне поэта красовалась изразцовая лежанка; близ нее стояли кроватка, детский стулик на высоких ножках, образок в углу, диванчик и кресла. Мебель обита шелковой желтой материей с узорами.

Н. Рыбкин.Материалы к биографии Белинского и Лермонтова //

Исторический вестник. 1881. № 10. С. 376

Е. А. Арсеньева, урожденная Столыпина, родилась в 1760 году. Отец ее Алексей Емельянович Столыпин, собутыльник гр. Алексея Орлова, упрочил свое состояние при Екатерине II винными откупами.

П. Е. Щеголев.Книга о Лермонтове. Вып. 1. Л.: Прибой, 1929. С. 20

Елизавета Алексеевна, бабка Лермонтова, сочеталась браком с гвардии поручиком Михаилом Васильевичем Арсеньевым, который был лет на восемь ее моложе. Хотя старушка Арсеньева впоследствии охотно говорила о счастливом своем супружестве, но в действительности сравнительно молодой муж чувствовал себя, кажется, не вполне счастливым с властолюбивою женой. От брака этого была всего одна дочь, Марья Михайловна. Отец ее, по рассказам, умер неожиданно и при необыкновенных обстоятельствах.

П. А. Висковатов. С. 33

От нее же [бабушки Лермонтова] узнал я и главные обстоятельства ее жизни. Она вышла замуж по страсти и недолго пользовалась супружеским счастьем; недолго муж ее разделял с ней заботы о дочери, еще более скрепившей узы ее брака. Он умер скоропостижно среди семейного бала или маскарада.

А. З. Зиновьев.С. 429

Михаил Васильевич родился 8 ноября 1768 года, женился на Елизавете Алексеевне в возрасте, когда ему было около двадцати семи лет, то есть в конце 1794 или начале 1795 года, был среднего роста, красавец, статный собой, крепкого сложения; он происходил из хорошей старинной дворянской фамилии; супруга же его Елизавета Алексеевна, урожденная Столыпина, родилась около 1760 года, происходила так же из старинной, богатой дворянской семьи и была значительно старше своего супруга (лет на восемь), была не особенно красива, высокого роста, сурова и до некоторой степени неуклюжа, а после рождения единственной своей дочери, Марьи Михайловны, то есть матери поэта, заболела женскою болезнью, вследствие чего Михаил Васильевич сошелся с соседкою по тарханскому имению, госпожой Мансыревой и полюбил eе страстно, так как она была, несмотря на свой маленький рост, очень красива, жива, миниатюрна и изящна; это была резкая брюнетка, с черными, как уголь глазами, которые точно искрились; она жила в своем имении, селе Онучине в десяти верстах на восток от Тархан; муж ее долгое время находился в действующей армии за границей, вплоть до известного в истории маскарада 2 января 1810 года, во время которого Михаил Васильевич устроил для своей дочери Машеньки елку. Михаил Васильевич посылал за Мансыревой послов с неоднократными предложениями, но они возвращались без всякого ответа, посланный же Михаилом Васильевичем самый надежный человек и поверенный в сердечных делах, первый камердинер, Максим Медведев, возвратившись из Онучина, сообщил ему на ухо по секрету, что к Мансыревой приехал из службы ее муж и что в доме уже огни потушены и все легли спать. Мансыреву ему видеть не пришлось, а вследствие этого на елку и маскарад ее ждать нечего.

Елка и маскарад были в этот момент в полном разгаре, и Михаил Васильевич был уже в костюме и маске; он сел в кресло и посадил с собой рядом по одну сторону жену свою Елизавету Алексеевну, а по другую несовершеннолетнюю дочь Машеньку и начал им говорить как бы притчами: «Ну, любезная моя Лизанька, ты у меня будешь вдовушкой, а ты, Машенька, будешь сироткой». Они хотя и выслушали эти слова среди маскарадного шума, однако серьезного значения им не придали или почти не обратили на них внимания, приняв их скорее за шутку, нежели за что-нибудь серьезное. Но предсказание вскоре не замедлило исполниться. После произнесения этих слов Михаил Васильевич вышел из залы в соседнюю комнату, достал из шкафа пузырек с каким-то зелием и выпил его залпом, после чего тотчас же упал на пол без чувств и изо рта у него появилась обильная пена, произошел между всеми страшный переполох, и гости поспешили сию же минуту разъехаться по домам. С Елизаветой Алексеевной сделалось дурно; пришедши в себя, она тотчас же отправилась с дочерью в зимней карете в Пензу, приказав похоронить мужа, произнеся при этом: «Собаке собачья смерть». Пробыла она в Пензе шесть недель, не делая никаких поминовений…

П. К. Шугаев.С. 501

Он увлекся соседкой помещицей, княгиней или даже княжной Мансыревой. Елизавета Алексеевна воспылала ревностью к своей счастливой сопернице и похитительнице ее прав. Между женою и мужем произошла бурная сцена. Елизавета Алексеевна решила, что ноги соперницы не будет в Тарханах: между тем как раз к вечеру 1-го января охотники до театральных представлений Арсеньевы готовили вечер с маскарадами, танцами и театральным представлением новой пьесы – шекспировского Гамлета… Гости начали съезжаться рано. Михаил Васильевич постоянно выбегал на крыльцо, прислушиваясь к знакомым бубенчикам экипажа возлюбленной им княжны. Полная негодования Елизавета Алексеевна следила за своим мужем, с которым она уже несколько дней не перекидывалась словом. Впоследствии оказалось, что она предусмотрительно послала навстречу княжне доверенных людей с какою-то энергическою угрозою. Княжна не доехала до Тархан и вернулась обратно. Небольшая записка ее известила о случившемся Михаила Васильевича. Что было в этой записке? Что вообще происходило между Арсеньевым и женой?.. Дело кончилось трагически. Пьеса разыгрывалась господами, некоторые роли исполнялись актерами из крепостных. Сам Арсеньев вышел в роли могильщика в V действии. Исполнив ее, Михаил Васильевич ушел в гардеробную, где ему и была передана записка княжны. Пришедшие затем гости нашли его отравившимся. В руках он осторожно сжимал полученное извещение.

П. А. Висковатов. С. 33—34

Елизавета Алексеевна, оставшись вдовою, лелеяла дочь свою с примерною материнскою нежностью, какую, можно сказать, описал автор Notre Dame de Paris (собор Парижской Богоматери. – Е. Г.) в героине своего романа. Дочь подросла и также по страсти вышла замуж за майора Лермонтова. Но, видно, суждено было угаснуть этой женской отрасли почтенного рода Столыпиных. Елизавета Алексеевна столь же мало утешалась семейной жизнью дочери и едва ли вообще была довольна ее выбором.

А. З. Зиновьев.С. 430

Отец поэта, Юрий Петрович Лермонтов, был среднего роста, редкий красавец и прекрасно сложен; в общем его можно назвать в полном смысле слова изящным мужчиной; он был добр, но ужасно вспыльчив; супруга его, Марья Михайловна, была точная копия своей матери, кроме здоровья, которым не была так наделена, как ее мать, и замуж выходила за Юрия Петровича, когда ей было не более семнадцати лет. Хотя Марья Михайловна и не была красавицей, но зато на ее стороне были молодость и богатство, которым располагала ее мать, почему для Юрия Петровича Мария Михайловна представлялась завидной партией, но для Марии Михайловны было достаточно и того, что Юрий Петрович был редкий красавец и вполне светский и современный человек. Однако судьба решила иначе, и счастливой жизнью им пришлось недолго наслаждаться. Юрий Петрович охладел к жене по той же причине, как и его тесть к теще; вследствие этого Юрий Петрович завел интимные сношения с бонной своего сына, молоденькой немкой, Сесильей Федоровной, и, кроме того, с дворовыми.

П. К. Шугаев.С. 501

Возвращаясь однажды из Москвы, мать с дочерью заехали в Васильевское к Арсеньевым, да и загостились у них. С Арсеньевыми находилась в большой дружбе семья Лермонтовых, жившая по соседству в имении своем Кроптовке. Она состояла из пяти сестер и брата Юрия Петровича, который был воспитан в 1-м кадетском корпусе, в Петербурге, а потом служил в нем и вышел в отставку по болезни в 1811 году с чином капитана. Таким образом была прервана довольно успешная карьера 24-летнего офицера. Объясняется отставка, кажется, необходимостью приехать в имение и заняться хозяйством, с которым сестры не могли справиться.

П. А. Висковатов .С. 35

По указу его величества государя императора Александра Павловича самодержца всероссийского. Из государственной военной коллегии уволенному от военной службы 1-го кадетского корпуса капитану Юрию Лермонтову, о коем в формулярном списке значится: от роду ему 24 года, из дворян, помянутого кадетского корпуса; из кадет выпущен в кексгольмский пехотный полк прапорщиком 1804 г. октября 29-го; произведен подпоручиком, с 4-го; поручиком – 1810 мая 28-го; в 1808 августа 10-го, 1810 августа 18-го и сего 1811 г., июля 26-го, объявлены ему высочайшее удовольствие и благодарность; в походах и штрафах не был, к повышению аттестовался достойным; а минувшего ноября 7-го дня по высочайшему его императорского величества повелению, за болезнью, уволен от службы капитаном и с мундиром. Офицеров же кадетских корпусов, высочайшим 1810 года апреля 18-го, повелено считать преимущественно против армейских одним чином выше. Во свидетельство чего ему сей, его императорского величества указ дан в Сантпетербурге. Декабря 13-го дня 1811 года. Генерал-майор Батюшков. Генерал-майор Борисов. Генерал-майор Якимов. Обер-секретарь Черноусов. Секретарь седьмого класса Безуглов. Губернский секретарь Селезнев.

Указ об отставке Ю. П. Лермонтова, отца поэта //

Русская старина. 1913. Т. 155. Июль—сентябрь. С. 498—499

…По слухам же, он [отец Лермонтова] был замечательный красавец, но вместе с тем пустой, странный и даже худой человек.

В. В. Никольский.С. 563

Немногие помнящие Юрия Петровича, называют его красавцем, блондином, сильно нравившимся женщинам, привлекательным в обществе, веселым собеседником, «бонвиваном», как называет его г. Зиновьев. Крепостной люд называл его «добрым, даже очень добрым барином». Все эти качества должны были быть очень не по нутру Арсеньевой. Род Столыпиных отличался строгим выполнением принятых на себя обязанностей, рыцарским чувством и чрезвычайною выдержкою – черты, отличавшие потом друга и товарища Михаила Юрьевича, Алексея Аркадьевича Столыпина, известного под именем «Монго», который в обществе и среди товарищей почитался образцом благородства и рыцарства. В Юрии Петровиче выдержки-то именно и не было. Старожилы рассказывают, как во время одной поездки с женою вспыливший Юрий Петрович поднял на нее руку.

П. А. Висковатов.С. 38

Буря разразилась после поездки Юрия Петровича с Марьей Михайловной в гости к соседям Головиным, в село Кошкарево, отстоящее в пяти верстах от Тархан; едучи оттуда в карете обратно в Тарханы, Марья Михайловна стала упрекать своего мужа в измене; тогда пылкий и раздражительный Юрий Петрович был выведен из себя этими упреками и ударил Марью Михайловну весьма сильно кулаком по лицу, что и послужило впоследствии поводом к тому невыносимому положению, которое установилось в семье Лермонтовых. С этого времени развилась с неверояной быстротой болезнь Марьи Михайловны, впоследствии перешедшая в злейшую чахотку, которая и свела ее преждевременно в могилу.

П. К. Шугаев.С. 504

Юрий Петрович охладел к жене. Может быть, как это случается, ревнивая любовь матери к дочке, при недоброжелательстве к мужу ее, усугубили недоразумения между ними. Может быть, распущенность помещичьих нравов того времени сделала свое, но только в доме Юрия Петровича очутилась особа, занявшая место, на которое имела право только жена. Звали ее Юлией Ивановной, и была она в доме Арсеньевых в Тульском их имении, где увлекся нежным к ней чувством один из членов семьи. Охраняя его от чар Юлии Ивановны, последнюю передали в Тарханы в качестве якобы компаньонки Марьи Михайловны. Здесь-то ею увлекся Юрий Петрович, от которого ревнивая мать старалась отвлечь горячо любящую дочку.

П. А. Висковатов. С. 38

Отношения Юрия Петровича к Сесилии Федоровне не могли ускользнуть от зоркого ока любящей жены, и даже был случай, что Марья Михайловна застала Юрия Петровича в объятиях с Сесилией, что возбудило в Марье Михайловне страшную, но скрытую ревность, а тещу привело в негодование.

П. К. Шугаев.С. 503

Марья Михайловна, родившаяся ребенком слабым и болезненным, и взрослою все еще глядела хрупким нервным созданием. Передряги с мужем, конечно, не были такого свойства, чтобы благотворно действовать на ее организм. Она стала хворать. В Тарханах долго помнили, как тихая, бледная барыня, сопровождаемая мальчиком-слугою, носившим за нею лекарственные снадобья, переходила от одного крестьянского двора к другому с утешением и помощью, помнили, как возилась она и с болезненным сыном. И любовь и горе выплакала она над его головой. Марья Михайловна была одарена душою музыкальною. Посадив ребенка своего себе на колени, она заигрывалась на фортепиано, а он, прильнув к ней головкой, сидел неподвижно, звуки как бы потрясали его младенческую душу, и слезы катились по личику. Мать передала ему необычайную нервность свою.

П. А. Висковатов .С. 39

(1830). Когда я был трех лет, то была песня, от которой я плакал: ее не могу теперь вспомнить, но уверен, что если б услыхал ее, она бы произвела прежнее действие. Ее певала мне покойная мать.

Лермонтов

Наконец злая чахотка, давно стоявшая настороже, охватила слабую грудь молодой женщины. Пока она еще держалась на ногах, люди видели ее бродящею по комнатам господского дома с заложенными назад руками. Трудно бывало ей напевать обычную песню над колыбелью Миши. Постучала весна в дверь природы, а смерть – к Марье Михайловне, и она слегла. Муж в это время был в Москве. Ему дали знать, и он прибыл с доктором накануне рокового дня. Спасти больную нельзя было. Она скончалась на другой день по приезде мужа. Ее схоронили возле отца, и на поставленном матерью мраморном памятнике еще и теперь читается надпись:

Под камнем сим лежит тело

Марии Михайловны

Лермонтовой,

урожденной Арсеньевой,

скончавшейся 1817 года, февраля 24 дня, в субботу.

Житие ей было 21 год, 11 месяцев и 7 дней.

Что произошло между мужем и матерью покойной неизвестно, но только Юрий Петрович по смерти жены оставался в Тарханах всего 9 дней и затем уехал к себе в Кропотовку.

П. А. Висковатов.С. 39

После смерти и похорон Марьи Михайловны, принимая во внимание вышеизложенные обстоятельства, конечно, Юрию Петровичу ничего более не оставалось, как уехать в свое собственное небольшое имение Кропотовку, что он и сделал в скором времени, оставив своего сына, еще ребенком, на попечение его бабушке Елизавете Алексеевне, сосредоточившей свою любовь на внуке Мишеньке, который, будучи еще четырех-пятилетним ребенком, не зная еще грамоты, едва умея ходить и предпочитая еще ползать, хорошо уже мог произносить слова и имел склонность произносить слова в рифму. Это тогда еще было замечено некоторыми знакомыми соседями, часто бывавшими у Елизаветы Алексеевны. К этому его никто не приучал, да и довольно мудрено в таком возрасте приучить к разговору в рифму.

П. К. Шугаев.С. 503

Вместо дочери она [Е. А. Арсеньева], уже истощенная болезнями, приняла на себя обязанность воспитывать внука, свою последнюю надежду.

А. З. Зиновьев.С. 428

Кажется, Юрию Петровичу было обещано, что если сына он оставит у бабушки, то ему отдадут причитавшееся за покойной женой имение, которое должно было перейти к сыну… Когда же прошла первая скорбь, часто сближающая, по общности своей, всех, ею пораженных, когда произошло потом первое столкновение, когда бабушка болезненно стала опасаться увоза ее дорогого внука, единственную радость свою, тогда невольно стала настороже. Добрые люди, всегда охотно подливающие масла в огонь, укрепили ее в мыслях, что состоянием своим она может держать в руках зятя… Должно быть, не мягко обошелся с бабушкой и Юрий Петрович, может быть, какою-либо выходкой он сам подкопал свое нравственное право… Вот бабушка и решила, что Юрий Петрович действиями своими утратил право на обещание, ему данное, да и для блага Миши надо было ей поступить решительно. Она объявила, что если Юрий Петрович возьмет сына, то она лишит его наследства.

Пораздумав, Юрий Петрович увидел, что сына-то воспитывать не на что, что сделает его нищим, если заупрямится. Любящий отец победил в себе гордость обиженного человека, Юрий Петрович смирился, затаил злобу и для блага сына порешил оставить его до 16 лет у бабушки.

П. А. Висковатов. С. 79

…Елизавету Алексеевну ожидает крест нового рода: Лермонтов требует к себе сына и едва согласился оставить еще на два года. Страшный и, говорят, худой человек; таков, по крайней мере, должен быть всяк, кто Елизавете Алексеевне, воплощенной кротости и терпению, решится сделать оскорбление.

М. М. Сперанский – А. А. Столыпину //

Русский архив. 1870. Т. 7. Стб. 1136

С самого того времени, когда, спустя девять дней по смерти жены, Юрий Петрович уехал из бывших под его управлением Тархан, а потом потребовал к себе сына, бабушка постоянно боялась за потерю внука. Ей представлялось, что вот-вот нагрянет отец и отнимет или увезет Михаила Юрьевича. Поэтому мальчика берегли и хранили строго. Старожилы в Тарханах рассказывали мне, что когда Юрий Петрович приезжал навестить сына, то Мишу или увозили и прятали где-либо в соседнем имении, или же посылали гонцов в Саратовскую губернию к брату бабушки Афанасию Алексеевичу Столыпину звать его на помощь против возможных затей Юрия Петровича, чего доброго замыслившего отнять Мишеля.

П. А. Висковатов. С. 79

Рассказывала она [Е. А. Арсеньева], что отец Лермонтова покушался взять к себе младенца, но усилия его были побеждены твердою решимостью тещи. Впрочем, Миша не понимал противоборства между бабушкой и отцом, который лишь по временам приезжал в Москву со своими сестрами, взрослыми девицами, и только в праздничные дни брал к себе сына.

А. З. Зиновьев.С. 429

Страх потерять внука, очевидно, доходит у бабушки до болезненных размеров.

П. А. Висковатов. С. 79

…Я, нижеподписавшаяся вдова, гвардии поручица Елизавета Алексеевна по мужу Арсеньева <…> постановила твердым и непоколебимым сие духовное завещание в следующем: лишась я Арсеньева мужа моего гвардии поручика Михаилы Васильевича Арсеньева и законной дочери, прижитой в супружестве с ним, мужем моим, Марьи Михайловны, на лицо коих учинено было мною духовное завещание прошлого 1807 года сентября в 30 день и явлено Пензенской губернии, Чембарского уезда суде, по которому по смерти моей завещевала и из движимого и недвижимого имения моего, состоящего Пензенской губернии, Чембарского уезда, в селе Никольском, Яковлевское тож (прежнее название села Тарханы. – Е. Г.), дошедшего ко мне по купчей в 1794 году, ноября в 13 день от действительного камергера и кавалера Ивана Александровича Нарышкина, половину мужу моему, а другую половину дочери моей. А как во власти Божией лишась смертью означенного мужа моего и единственную от нас в браке прижитую дочь Марью Михайловну (на лицо коих то имение завещеваемо было), то с прекращением их жизни уничтожается вся сила той, учиненной мною в 1807 году духовной. После дочери моей Марьи Михайловны, которая была в замужестве за корпуса капитаном Юрием Петровичем Лермонтовым, остался в малолетстве законный ее сын, а мой родной внук Михаил Юрьевич Лермонтов, к которому по свойственным чувствам имею неограниченную любовь и привязанность, как единственному предмету услаждения остатка дней моих и совершенного успокоения горестного моего положения, и желая его в сих юных годах воспитать при себе и приготовить его на службу его императорского величества и сохранить должную честь свойственную званию дворянина, а потому ныне сим вновь завещеваю и представляю по смерти моей ему родному внуку моему Михаиле Юрьевичу Лермонтову принадлежащее мне вышеописанное движимое и недвижимое имение, состоящее из Пензенской губернии, Чембарской округи в селе Никольском, Яковлевском тож, по нынешней 7-й ревизии мужеска пола четыреста девяносто шесть душ с их женами, детьми обоего пола и с вновь рожденными, с пашенною и непашенною землею, с лесами, сенными покосами и со всеми угодиями, словом, все то, что мне принадлежит и впредь принадлежать будет, с тем, однако, ежели оный внук мой будет по жизни мою до времени совершеннолетнего его возраста находиться при мне на моем воспитании и попечении без всякого на то препятствия отца его, а моего зятя, равно и ближайших г. Лермантова родственников и коим от меня его, внука моего, впредь не требовать до совершеннолетия его, со стороны же своей я обеспечиваю отца и родственников в определении его, внука моего, на службу его императорского величества и содержании его в оной, соответственно моему состоянию, ожидая, что попечения мои сохранят не только должное почтение, но и полное уважение к родителю его и к чести его фамилии; в случае же смерти моей я обнадеживаюсь дружбой моей в продолжении жизни моей опытом мне доказанной родным братом моим артиллерии штабс-капитаном и кавалером Афанасием Алексеевичем Столыпиным, коего и прошу до совершеннолетия внука моего принять в свою опеку имение, мною сим завещаемое, а в случае его, брата моего, смерти, прошу принять оную опеку другим братом моим родным Столыпиным, или родному зятю моему кригсцалмейстеру Григорью Даниловичу Столыпину, в дружбе коих я не менее уверена; если же отец внука моего или ближайшие родственники от имени его внука моего истребовают, чем не скрываю моих чувств наперед нанесут мне величайшее оскорбление, то я, Арсеньева, все ныне завещаемое мной движимое и недвижимое имение предоставляю уже не ему, внуку моему Михаиле Юрьевичу Лермонтову, но в род мой Столыпиных, и тем самым отдаляю означенного внука моего от всякого участия в остающемся после смерти моей имении…

Е. А. Арсеньева.Из завещания //

Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1948. Т. 45—46. С. 650

В материалах своих г. Хохряков (первый биограф Лермонтова. – Е. Г.) говорит: «Елизавета Алексеевна дала отцу Лермонтова деньги, лишь бы он не брал сына. Может быть, деньги даны были, чтобы кончить споры об имении?»

Лермонтов ребенком бывал в имении отца.

П. А. Висковатов .С. 78, 22

Прошу тебя уверить свою бабушку, что я вполне отдавал ей справедливость во всех благоразумных поступках ее в отношении твоего воспитания и образования и, к горести моей, должен был молчать, когда видел противное, дабы избежать неминуемого неудовольствия.

Скажи ей, что несправедливости ее ко мне я всегда чувствовал очень сильно и сожалел о ее заблуждении, ибо, явно, она полагала видеть во мне своего врага, тогда как я готов был любить ее всем сердцем, как мать обожаемой мною женщины.

Ю. П. Лермонтов.Из завещания.

(Здесь и далее цит. по: Исторический вестник. 1848. № 10. С. 342)

Мы вполне понимаем, что было причиною, побудившею Юрия Петровича оставить сына у бабушки. Видим, что он решился сделать это на то время, пока мальчику нужен был женский присмотр. Подобные соображения, просьбы бабушки и сознание, что недостаток средств не позволит дать Мише тщательного воспитания, побудили отца временно с ним расстаться. Однако он не совсем отчуждается, – он думает навещать сына. Разлука его грызет, и вот, приезжая, он вместо ласки и задушевности встречает в теще подозрительность, боязнь насилия с его стороны: от него стараются скрыться в другом имении, вызывают родных на защиту. Все это, конечно, далеко не может подействовать успокоительно на Юрия Петровича. Легко понять, что впечатлительный, вспыльчивый характер должен был увлечь его опять на выходки, которые, конечно, не могли успокоить тещу. Так росли взаимное недоверие и неприязнь…

Надо полагать, что Лермонтов перенес в это время страшные мучения, что катастрофа, разыгравшаяся в семье, действительно чуть не довела его до самоубийства. Не говоря о том, что мысль эта встречается в лирических стихотворениях на страницах черновой тетради, мы находим ее в записанных сюжетах для драм…

П. А. Висковатов.С. 78—79, 83

В сельце Кропотове, бывшем постоянным местом жительства отца и родных теток поэта, еще в конце прошлого века были живы дворовые люди Лермонтовых… По их рассказам, поэт был резвый шаловливый мальчик, крепко любивший отца и всегда горько плакавший при отъезде обратно к бабушке.

В. М. Цехановский.К биографии М. Ю. Лермонтова //

Исторический вестник. 1848. № 10. С. 396

Сын же крепко любил своего отца.

П. А. Висковатов. С. 80

Благодарю тебя, бесценный друг мой, за любовь твою ко мне и нежное твое ко мне внимание, которое я мог замечать, хотя и лишен был утешения жить вместе с тобою.

Ю. П. Лермонтов. Из завещания

Семейная драма дошла до апогея своего, до высшего своего развития. Что тут произошло опять, мы знать не можем, но только отец уехал, а сын по-прежнему оставался у бабушки. Они больше не виделись, – кажется, вскоре Юрий Петрович скончался. Что сразило его – болезнь или нравственное страдание?

П. А. Висковатов. С. 82

…Долгом почитаю объяснить теперь тебе волю мою, а именно: сельцо Любашевка (Кропотово тож) составляет все наше недвижимое имущество – имение, в коем считается по 7-й ревизии 159 мужск. пола душ: из числа сих душ по 4 мужск. пола дворовых людей отделены еще покойной матерью моею каждой сестре и числятся за ними по ревизии, следовательно, остается 147 душ. Сие число должно быть разделено пополам между тобою, любезнейший сын мой, и тремя сестрами моими Александрою, Натальею и Еленою, которые между собою разделят по равной части: движимость, находящаяся в доме, должна быть отдана трем упомянутым сестрам. Предоставить им право жить по смерть их в сем доме и быть опекуншами и попечительницами.

Имение сие заложено в опекунском совете, и потому долг ляжет на число доставшихся каждому душ. Кроме сего, еще имеется на мне партикулярного долга три тысячи пятьсот рублей, которые и прошу заплатить из имеющихся двенадцати тысяч рублей в долгах по заемным письмам, на господине чиновнике 7-го класса Луке Алексеевиче Левшине – пять тысяч рублей, на тайной советнице Авдотье Евгениевне Боборыкиной – пять тысяч рублей и на девицах Екатерине и Елизавете Кошкиных – две тысячи рублей… Из остальных же, за уплатою моего долга восьми тысяч пятисот рублей, определяю четырем сестрам моим, полагая в том числе и замужнюю Авдотью Петровну Пожогину-Отрашкевичеву, каждой по две тысячи рублей ассигнациями, а остальное (слово зачеркнуто) пятьсот рублей, отпущенному на волю сестрою моею Александрою малолетнему Александру, по крестном отце Петрову.

Ю. П. Лермонтов. Из завещания

Верных данных о смерти Юрия Петровича и о месте его погребения собрать не удалось. Надо думать, что скончался отец Лермонтова вдали от сына, и не им были закрыты дорогие глаза. Впрочем, рассказывали мне тоже, будто Юрий Петрович скончался в Москве и что его сын был на похоронах.

П. А. Висковатов. С. 83

Нежность Елизаветы Алексеевны, лишившейся единственной дочери, перенеслась вся на внука, и Лермонтов до самого вступления в юнкерскую школу (1832) жил и воспитывался в ее доме. Она так любила внука, что к ней можно применить выражение: «не могла им надышаться», и имела горесть пережить его.

М. Н. Лонгинов 1 .С. 383

Она взяла Лермонтова еще в колыбели, дала ему отличное воспитание, накопила ему прекрасное состояние, для него одного жила и долго противилась нелепому его желанию ехать на Кавказ учиться военному ремеслу на самом деле. Наконец должна была согласиться на желание внука своего.

А. Я. Булгаков.Дневник //

Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1948. Т. 45—46. С. 709

По рассказам знавших ее в преклонных годах, Елизавета Алексеевна была среднего роста, стройна, со строгими, решительными, но весьма симпатичными чертами лица. Важная осанка, спокойная, умная, неторопливая речь подчиняли ей общество и лиц, которым приходилось с нею сталкиваться. Она держалась прямо и ходила, слегка опираясь на трость, всем говорила «ты» и никогда никому не стеснялась высказать, что считала справедливым. Прямой, решительный характер ее в более молодые годы носил на себе печать повелительности и, может быть, отчасти деспотизма, что видно из отношений ее к мужу дочери, к отцу нашего поэта. С годами, под бременем утрат и испытаний, эти черты сгладились, – мягкость и теплота чувств осилили их, – хотя строгий и повелительный вид бабушки молодого Михаила Юрьевича доставил ей имя Марфы Посадницы среди молодежи, товарищей его по юнкерской школе. В обширном круге ее родства и свойства именовали ее просто «бабушка».

П. А. Висковатов. С. 31—32

Е. А. Арсеньева была женщина деспотичного, непреклонного характера, привыкшая повелевать; она отличалась замечательной красотой, происходила из старинного дворянского рода и представляла из себя типичную личность помещицы старого закала, любившей при том высказать всякому в лицо правду, хотя бы самую горькую.

М. Е. Меликов.Заметки и воспоминания художника-живописца //

Русская старина. 1896. Т. 86. С. 646

Замечательно то обстоятельство, что ни дед, ни отец поэта, ни его мать деспотами над крестьянами не были, как большинство помещиков того времени. Хотя Елизавета Алексеевна и была сурова и строга на вид, но самым высшим у нее наказанием было для мужчин обритие половины головы бритвой, а для женщины обрезание косы ножницами, что практиковалось не особенно часто, а к розгам она прибегала лишь в самых исключительных случаях… Но зато все ее ближайшие родственники, а Столыпины в особенности, могли уже смело назваться даже по тогдашнему времени первоклассными деспотами.

П. К. Шугаев.С. 499

В своей деятельности в качестве помещицы Арсеньева опиралась на штат верных холопов, которые всегда были готовы выполнить любое ее приказание. «У нее, – вспоминала Александра Павловна Пименова рассказы матери, – и слуги-то все издевались над нами».

(В книге саратовских исследователей жизни Лермонтова А. Семченко и П. Фролова, откуда взят этот отрывок, использованы воспоминания потомков крепостных Е. А. Арсеньевой. – Е. Г.).

Некоторых из них, этих своего рода «без лести преданных», мы можем назвать.

Например, нам известно, что в числе самых любимых дворовых слуг Арсеньевой была ее ключница Дарья Григорьевна Соколова (в девичестве Куртина). Эту женщину, лицемерную, корыстную и жестокую, Лермонтов изобразил под ее настоящим именем в драме «Люди и страсти».

Пользуясь душевной благосклонностью госпожи и принимая ее подачки, Дарья, как вспоминали тарханские старожилы, платила ей собачьей преданностью и постоянно притесняла мелкими придирками рядовых дворовых… Другим был приказчик Степан Матвеев, которого дворовые Арсеньевой пытались даже сжечь вместе с домом. В списках дворовых Арсеньевой он числился вторым после управляющего Ф. А. Соколова, который, надо думать, тоже был не мед.

Обнаружилось и третье имя. Его мы нашли в одном из журналов Чембарского уездного суда в записи от 3 января 1807 г., которая была составлена по допросу об обстоятельствах побега и последующей поимки тарханского мужика Зиновия Никитина… Имя это – Алексей Иванов, поймавший беглого мужика.

Не вызывает сомнения, что помимо ключницы Дарьи, приказчика Степана Матвеева и старосты Алексея Иванова были у Арсеньевой и другие верные холопы (готовые выдавать, сечь, отрезать косы…), руками которых она и укрепляла свою самодержавную власть в Тарханах…

А. Семченко, П. Фролов.Мгновенная вечность. Саратов, 1982. С. 35

Круг ее ограничивался преимущественно одними родственниками, и если в день именин или рождения Миши собиралось веселое общество, то хозяйка хранила грустную задумчивость и любила говорить лишь о своем Мише, радовалась лишь его успехами.

А. З. Зиновьев.С. 428

Когда собирались соседки, устраивались танцы и раза два был домашний спектакль; бабушка сама была очень печальна, ходила всегда в черном платье и белом старинном чепчике без лент, но была ласкова и добра, и любила, чтобы дети играли и веселились, и нам было у нее очень весело.

А. П. Шан-Гирей.М. Ю. Лермонтов //

Русское обозрение. 1890. Кн. 8. С. 724—754

К ней ездил старик Анненков, Вадковские, Мещериновы и изредка Столыпины, подолгу гащивал приезжавший с Кавказа Павел Петрович Шан-Гирей, женатый на племяннице Е. А. Арсеньевой, особенно пленявший Мишу своими рассказами.

А. З. Зиновьев.С. 428

Из дому в церковь несмотря на такое ничтожное расстояние, Елизавету Алексеевну почти всегда возили вместо лошадей, которых она боялась, крепостные лакеи на двухколёске, наподобие тачки, и возивший ее долгое время крепостной Ефим Яковлев нередко вынимал чеку из оси, последствием чего было то, что Елизавета Алексеевна нередко падала на землю, но это Ефим Яковлев делал с целью, из мести за то, что Елизавета Алексеевна в дни его молодости не позволила ему жениться на любимой им девушке, а взамен этого была сама к нему неравнодушна. Он не был наказуем за свои дерзкие поступки, что крайне удивляло всех обывателей села Тархан.

П. К. Шугаев.С. 499

Она была женщина чрезвычайно замечательная по уму и любезности. Я знал ее лично и часто видал у матушки, которой она по мужу была родня. Не знаю почти никого, кто бы пользовался таким общим уважением и любовью, как Елизавета Алексеевна. Что это была за веселость, что за снисходительность! Даже молодежь с ней не скучала, несмотря на ее преклонные лета.

М. Н. Лонгинов.Сочинения. М., 1915. Т. 1. С. 46.

(Далее цит. как: М. Н. Лонгинов 2)

Покойная моя матушка была дружески знакома с бабкой Лермонтова, Елизаветой Алексеевной Арсеньевой, урожденной Столыпиной. Нередко навещали они друг друга, зимой чередовались вечерами с любимым ими преферансом, были обе очень набожны, принадлежали к одному приходу Всех Скорбящих, так как Арсеньева жила на Шпалерной, а матушка на Захарьевской. Больше же всего сближали их материнские заботы, одной о своем внуке, а другой о своих трех сыновьях, из которых младшим был я, учившийся тогда в пансионе г. Крылова, при Петропавловском училище.

Арсеньева, несмотря на свои шестьдесят лет, была очень бодрая еще старуха, годами двенадцатью старше моей матушки. Высокая, полная, с крупными чертами лица, как все Столыпины, она располагала к себе своими добрыми и умными голубыми глазами и была прекрасным типом, как говорилось в старину, степенной барыни. Матушка моя, недурно писавшая масляными красками, имела дар схватывать сходство и сняла с Елизаветы Алексеевны портрет, поразительно похожий. Он много лет сохранялся в нашей семье.

К. А. Бороздин.Из воспоминаний //

М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников.

М.: Худож. лит., 1989. С. 353

Как теперь смотрю на ее высокую, прямую фигуру, опирающуюся слегка на трость, и слышу ее неторопливую, внятную речь, в которой заключалось всегда что-нибудь занимательное. У нас в семействе ее все называли бабушкой, и так же называли ее во всем многочисленном ее родстве.

М. Н. Лонгинов 2 .С. 46

Заботливость бабушки о Мишеньке доходила до невероятия; каждое его слово, каждое его желание было законом не только для окружающих или знакомых, но и для нее самой.

П. К. Шугаев.С. 501

Елизавета Алексеевна так любила своего внука, что для него не жалела ничего, ни в чем ему не отказывала. Все ходили кругом да около Миши. Все должны были угождать ему, забавлять его. Зимою устраивалась гора, на ней катали Михаила Юрьевича, и вся дворня, собравшись, потешала его. Святками каждый вечер приходили в барские покои ряженые из дворовых, плясали, пели, играли, кто во что горазд. При каждом появлении нового лица Михаил Юрьевич бежал к Елизавете Алексеевне в смежную комнату и говорил: «Бабушка, вот еще один такой пришел!» – и ребенок делал посильное ему описание. Все, которые рядились и потешали Михаила Юрьевича, на время святок освобождались от урочной работы.

П. А. Висковатов. С. 41

Для забавы Мишеньки бабушка выписала из Москвы маленького оленя и такого же лося, с которыми он некоторое время и забавлялся; но впоследствии олень, когда вырос, сделался опасным весьма даже для взрослых, и его удалили от Мишеньки; между прочим этот олень наносил своими громадными рогами увечья крепостным, которые избавились от него благодаря лишь хитрости, а именно не давали ему несколько дней сряду корма, отчего он пал, а лося Елизавета Алексеевна из боязни, что он заразился от оленя, приказала зарезать и мясо употребить в пищу, что было исполнено немедленно и в точности.

П. К. Шугаев.С. 502

В свободные от уроков часы дети проводили время в играх, между которыми Лермонтову особенно нравились будто бы те, которые имели военный характер. Так, в саду у них было устроено нечто вроде батареи, на которую они бросались с жаром, воображая, что нападают на неприятеля.

А. Корсаков.Заметка о Лермонтове //

Русский архив. 1881. Кн. 3. С. 458

Когда Михаил Юрьевич подрос и вступил в отроческий возраст, рассказывают старожилы села Тарханы, были ему набраны однолетки из дворовых мальчиков, обмундированы в военное платье, и делал им Михаил Юрьевич учение, играл в воинские игры, в войну, в разбойников. Товарищами ему были также родственники, жившие по соседству с Тарханами, в Аналихе, принадлежавшем племяннице Арсеньевой, Марье Акимовне Шан-Гирей. У нее были дети: дочь Екатерина и три сына, старший из коих, Аким Павлович, воспитывался с Мишей и всю жизнь оставался с ним в дружеских отношениях.

П. А. Висковатов .С. 45

Когда Мишеньке стало около семи-восьми лет, то бабушка окружила его деревенскими мальчиками его возраста, одетыми в военное платье; с ними Мишенька и забавлялся, имея нечто вроде потешного полка, как у Петра Великого во время его детства.

П. К. Шугаев.С. 502

Охота с ружьем, верховая езда на маленькой лошадке с черкесским седлом, сделанным в роде кресла, и гимнастика были также любимыми занятиями Лермонтова.

А. Корсаков.С. 458

Вчуже отрадно было видеть, как старушка Арсеньева боготворила внука своего Лермонтова; бедная, она пережила всех своих, и один Мишель остался ей утешением и подпорою на старость; она жила им одним и для исполнения его прихотей; не нахвалится, бывало, им, не налюбуется на него; бабушка (мы все ее так звали) любила очень меня, я предсказывала великого человека в косолапом и умном мальчике.

Е. А. Сушкова-Хвостова.Записки. 1812—1841 гг. Л., 1928. С. 108

В нем обнаруживался нрав добрый, чувствительный, с товарищами детства был обязателен и услужлив, но вместе с этими качествами в нем особенно выказывалась его настойчивость.

А. Корсаков.С. 457

В личных воспоминаниях моих Миша Лермонтов рисуется не иначе как с нагайкой в руке, властным руководителем наших забав, болезненно самолюбивым, экзальтированным ребенком.

М. Е. Меликов.С. 645

…Пример его настойчивости обнаружился в словах, сказанных им товарищу своему Д[авыдову]. Поссорившись с ним как-то в играх, Лермонтов принуждал Д[авыдова] что-то сделать. Д[авыдов] отказался исполнить его требование и услыхал от Лермонтова слова: «хоть умри, но ты должен это сделать…»

А. Корсаков.С. 458

Вышел однажды Мишенька на балкон, а в селе-то избы по-черному топились. Он и спрашивает: «Почему дым через крыши идет? Я видал, как дым через трубы идет, а тут через крыши». Рассказали ему. Тут он пристал к бабушке: «У тебя кирпишна (кирпичный завод) своя, дай мужикам кирпичей на печки». Ну, бабка его любила. Мужикам кирпичей дали, сложили печки с трубами. До крестьян-то Мишенька добрый был.

Из рассказа крестьянки М. М. Коноваловой.

Цит. по: Вырыпаев П. А.Лермонтов: новые материалы к биографии //

Земля родная. Пенза, 1950. С. 73

Всеобщее баловство и любовь делали из него баловня, в котором, несмотря на прирожденную доброту, развивался дух своеволия и упрямства, легко при недосмотре переходящий в детях в жестокость.

Во втором «отрывке из неоконченной повести», имеющем, как и все почти писанное Лермонтовым, автобиографическое значение, изображается развитие характера мальчика – Саши Арбенина. Уже самое имя Арбенина, столь часто встречающееся в разнородных сочинениях Лермонтова и всегда являющееся как бы прототипом свойств самого автора, дает нам право видеть в главных чертах Саши рассказ, взятый из истории детского развития самого Михаила Юрьевича. «Шести лет он уже заглядывался на закат, усеянный румяными облаками, и непонятно-сладостное чувство уже волновало его душу, когда полный месяц светил в окно на его детскую кроватку. Саша был преизбалованный, пресвоевольный ребенок. Он семи лет мог прикрикнуть на непослушного лакея. Приняв гордый вид, он умел с презрением улыбнуться на низкую лесть толстой ключницы. Между тем природная всем склонность к разрушению развивалась в нем необыкновенно. В саду он то и дело ломал кусты и срывал лучшие цветы, усыпая ими дорожки. Он с истинным удовольствием давил несчастную муху и радовался, когда брошенный камень сбивал с ног бедную курицу. Бог знает, какое бы направление принял его характер, если бы не пришла на помощь болезнь… Его спасли от смерти, но тяжелый недуг оставил его в совершенном расслаблении: он не мог ходить, не мог приподнять ложки… Болезнь эта имела влияние на ум и характер Саши: он выучился думать… Воображение стало для него новой игрушкой».

П. А. Висковатов. С. 41, 46

…Уже с детства, рядом с самыми симпатичными проявлениями души чувствительной и нежной, обнаруживались в нем резкие черты злобы, прямо демонической. Один из панегиристов Лермонтова, более всех, кажется, им занимавшийся, сообщает, что «склонность к разрушению развивалась в нем необыкновенно. В саду он то и дело ломал кусты и срывал лучшие цветы, усыпая ими дорожки. Он с истинным удовольствием давил несчастную муху, и радовался, когда брошенный камень сбивал с ног бедную курицу». Было бы, конечно, нелепо ставить все это в вину балованному мальчику. Я бы и не упомянул даже об этой черте, если бы мы не знали из собственного интимного письма поэта, что взрослый Лермонтов совершенно так же вел себя относительно человеческого существования, особенно женского, как Лермонтов-ребенок – относительно цветов, мух и куриц. И тут опять значительно не то, что Лермонтов разрушал спокойствие и честь светских барынь, – это может происходить и случайно, нечаянно, – а то, что он находил особенное удовольствие и радость в этом совершенно негодном деле, так же как ребенком он с истинным удовольствием давил мух и радовался зашибленной курице.

Кто из больших и малых не делает волей и неволей всякого зла и цветам, и мухам, и курицам, и людям? Но все, я думаю, согласятся, что услаждаться деланием зла есть уже черта нечеловеческая. Это демоническое сладострастие не оставляло Лермонтова до горького конца; ведь и последняя трагедия произошла от того, что удовольствие Лермонтова терзать слабые создания встретило вместо барышни бравого майора Мартынова…

В. С. Соловьев.С. 361

Как Саша Арбенин, Лермонтов перенес трудную и продолжительную болезнь. Он вообще был весьма золотушным ребенком, страдал «худосочием», и этому-то, между прочим, приписывала бабушка оставшуюся на всю жизнь кривизну ног своего внука.

П. А. Висковатов. С. 44

Будучи моложе его четырьмя годами, не могу ничего положительно сказать о его первом детстве; знаю только, что он остался после матери нескольких месяцев на руках у бабушки, а отец его, Юрий Петрович, жил в своей деревне Ефремовского уезда и приезжал нечасто навещать сына, которого бабушка любила без памяти и взяла на свое попечение, назначая ему принадлежащее ей имение (довольно порядочное, по тогдашнему счету шестьсот душ), так как у ней других детей не было. Слыхал также, что он был с детства очень слаб здоровьем, почему бабушка возила его раза три на Кавказ к минеральным водам. Сам же начинаю хорошо помнить с осени 1825 года.

А. П. Шан-Гирей. С. 737

В детстве на нем постоянно показывалась сыпь, мокрые струпья, так что сорочка прилипала к телу, и мальчика много кормили серным цветом – так рассказывают в Тарханах. Е. А. Арсеньева, в разговорах с госпожою Гельмерсен, тоже говорила о болезненности Лермонтова и указывала на некоторую кривизну его ног как следствие ее.

П. А. Висковатов. С. 44

О поездке Лермонтова, в его детстве на Кавказ, мною также сообщены были некоторые сведения… Он ездил туда со своей бабушкой Елизаветой Алексеевной Арсеньевой, рожд. Столыпиной. При них находились родственник ее Михаил Пожогин, доктор Ансельм Левиз, учитель Иван Капа и гувернантка Христина Ремер.

М. Н. Лонгинов 1 .С. 385

Вопреки установившемуся мнению, что Лермонтов только 10-летним ребенком был на Кавказе, А. П. Шан-Гирей и другие утверждают, что Лермонтов был там и еще в более нежном возрасте.

П. А. Висковатов .С. 44

Арсеньева Елизавета Алексеевна, вдова, поручица из Пензы, при ней внук Михайло Лермантов, родственник ее Михаил Пожогин, доктор Ансельм Левиз, учитель Иван Капа, гувернантка Христина Ремер.

Из Списка посетителей Кавказских Минеральных вод,

прибывших туда в июле 1825 года //

Отечественные записки. 1825. № 64. С. 260

По возвращении с Кавказа бабушка со внуком вновь поселилась в Тарханах.

П. А. Висковатов .С. 48

В доме Елизаветы Алексеевны все было рассчитано для пользы и удовольствия ее внука.

А. З. Зиновьев.С. 429

У бабуши были три сада, большой пруд перед домом, а за прудом роща; летом простору вдоволь. Зимой немного теснее, зато на пруду мы разбивались на два стана и перекидывались снежными комьями; на плотине с сердечным замиранием смотрели, как православный люд, стена на стену, тогда еще не было запрету, сходился на кулачки, и я помню, как раз расплакался Мишель, когда Василий-садовник выбрался из свалки с губой, рассеченной до крови.

А. П. Шан-Гирей.С. 734

И если как-нибудь на миг удастся мне

Забыться, – памятью к недавней старине

Лечу я вольной, вольной птицей.

И вижу я себя ребенком; и кругом

Родные все места: высокий барский дом

И сад с разрушенной теплицей.

Лермонтов.1840 г.

…Все мы вместе приехали осенью 1825 года из Пятигорска в Тарханы, и с этого времени мне живо помнится смуглый, с черными блестящими глазками Мишель, в зеленой курточке и с клоком белокурых волос надо лбом, резко отличавшихся от прочих, черных как смоль.

Помнится мне еще, как бы сквозь сон, лицо доброй старушки немки, Кристины Осиповны, няни Мишеля, и домашний доктор Левиз, по приказанию которого нас кормили весной по утрам черным хлебом с маслом, посыпанным крессом, и не давали мяса, хотя Мишель, как мне всегда казалось, был совсем здоров, и в пятнадцать лет, которые мы провели вместе, я не помню его серьезно больным ни разу.

А. П. Шан-Гирей.С. 728, 729

К наукам, особенно к наукам точным, мальчик Лермонтов расположения не имел, да и вообще не подавал блестящих надежд в будущем, отчасти потому, что учился понемногу, как все русские мальчики, отчасти и по развитию поэтического элемента в ущерб прочим.

А. В. Дружинин.Сочинения Лермонтова //

Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1959. Т. 67. С. 617

Учился он прилежно, имел особенную способность и охоту к рисованию, но не любил сидеть за уроками музыки.

А. Корсаков.С. 457

Старуха Арсеньева была хлебосольная, добрая. Рота наша стояла недалеко, я и бывал-с. Помню, как и учить его начинали. От азбуки отбивался. Вообще был баловень; здоровьем золотушный, жидкий мальчик; нянькам много от его капризов доставалось… Неженка, известно-с…

Запись неизвестного чембарского старика капитана.

Цит. по: Н. Рыбкин.С. 374

Лермонтов в эту пору (имеется в виду пора домашнего учения. – Е. Г.) был ребенком слабого здоровья, что, впрочем, не мешало ему быть бойким, резвым и шаловливым. Учился он, вопреки словам чембарского капитана, прилежно, имел особенную охоту к рисованию, но не любил сидеть за уроками музыки.

М. А. Пожогин-Отрашкевич. Рассказы о Лермонтове

в записи А. Корсакова // Русский вестник. 1881. Кн. 3. С. 456

1830. Я помню один сон; когда я был еще восьми лет, он сильно подействовал на мою душу. В те же лета я один раз ехал в город куда-то; и помню облако, которое, небольшое, как бы оторванный клочок черного плаща, быстро неслось по небу: это так живо передо мною, как будто вижу.

Лермонтов. Автобиографические заметки

Учителями были M-r Capet, высокий и худощавый француз с горбатым носом, всегдашний наш спутник, и бежавший из Турции в Россию грек; но греческий язык оказался Мишелю не по вкусу, уроки его были отложены на неопределенное время, а кефалонец занялся выделкой шкур палых собак и принялся учить этому искусству крестьян; он, бедный, давно уже умер, но промышленность, созданная им, развивалась и принесла плоды великолепные: много тарханцев от нее разбогатело, и поныне чуть ли не половина села продолжает скорняжничать.

А. П. Шан-Гирей. С. 736

Читал он, конечно, много, хотя по большей части лишь произведения изящной литературы, – поэзия Пушкина и знакомство с иностранными языками ограждали его от слишком неразборчивого чтения. О том, когда и как начал писать Лермонтов, много говорить не сможем, потому что в произведениях его детства нет залогов будущего совершенства, и в этом роде они далеко ниже лицейских стихотворений Пушкина.

А. В. Дружинин.С. 617

Когда я был еще мал, я любил смотреть на луну, на разновидные облака, которые, в виде рыцарей с шлемами теснились будто вокруг нее: будто рыцари, сопровождающие Армиду в ее замок, полные ревности и беспокойства.

В первом действии моей трагедии Фернандо, говоря с любезной под балконом, говорит про луну и употребляет предыдущее сравнение.

Лермонтов.Автобиографические заметки

Проявления же поэтического таланта в нем вовсе не было заметно в то время, все сочинения по заказу Capet он писал прозой, и нисколько не лучше своих товарищей.

А. П. Шан-Гирей.С. 738

Капэ имел странность: он любил жаркое из молодых галчат и старался приучить к этому лакомству своих воспитанников. Несмотря на уверения Капэ, что галчата вещь превкусная, Лермонтов, назвав этот новый род дичи падалью, остался непоколебим в своем отказе попробовать жаркое, никакие силы не могли победить его решения.

М. А. Пожогин-Отрашкевич.С. 458

Пятнадцати лет уверен он, что «в народных русских сказках более поэзии, чем во всей французской литературе». Напрасно окружающие стараются убедить двенадцатилетнего мальчика в красотах французской музы: он, как будто скрепя сердце, поддается общему тогда восхищению этими поэтами, но уже тринадцати лет, кажется, навсегда отворачивается от них.

П. А. Висковатов.С. 62

В четырнадцать или пятнадцать лет он уже писал стихи, которые далеко еще не предвещали будущего блестящего и могучего таланта.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

Великим постом Мишель был мастер делать из талого снегу человеческие фигуры в колоссальном виде; вообще он был счастливо одарен способностями к искусствам; уже тогда (в раннем детстве. – Е. Г.) рисовал акварелью довольно порядочно и лепил из крашеного воску целые картины; охоту за зайцем с борзыми, которую раз всего нам пришлось видеть, вылепил очень удачно также переход через Граник и сражение при Арбеллах, со слонами, колесницами, украшенными стеклярусом, и косами фольги.

А. П. Шан-Гирей.С. 736

Михаил Юрьевич любил устраивать кулачные бои между мальчишек села Тархан и победителей, нередко с разбитыми до крови носами, всегда щедро оделял сладкими пряниками, что главным образом и послужило темой для «Песни про купца Калашникова».

…В праздничные дни Михаил Юрьевич ставил бочку с водкой, и крестьяне села Тархан разделялись на две половины, наподобие двух враждебных армий, дрались на кулачки, стена на стену, а в это время, как современники передают, «и у Михаила Юрьевича рубашка тряслась», и он был не прочь принять участие в этой свалке, но дворянское звание и правила приличий только от этого удерживали; победители пили водку из этой бочки, побежденные же расходились по домам, и Михаил Юрьевич при этом всегда от души хохотал.

П. К. Шугаев.С. 502

В числе лиц, посещавших изредка наш дом, была Арсеньева, бабушка поэта Лермонтова (приходившаяся нам сродни), которая всегда привозила к нам своего внука, когда приезжала из деревни на несколько дней в Москву. Приезды эти были весьма редки, но я все-таки помню, как старушка Арсеньева, обожавшая своего внука, жаловалась постоянно на него моей матери. Действительно, судя по рассказам, этот внучек-баловень, пользуясь безграничной любовью своей бабушки, с малых лет уже превращался в домашнего тирана. Не хотел никого слушаться, трунил над всеми, даже над своей бабушкой, и пренебрегал наставлениями и советами лиц, заботившихся о его воспитании.

И. А. Арсеньев.Слово живое о живых //

Исторический вестник. 1887. Т. 2. С. 353

Окруженный заботами и ласками, мальчик рос баловнем среди женского элемента.

П. А. Висковатов .С. 42

Когда Мишенька стал подрастать и приближаться к юношескому возрасту, то бабушка стала держать в доме горничных, особенно молоденьких и красивых, чтобы Мишеньке не было скучно. Иногда некоторые из них были в интересном положении, и тогда бабушка, узнав об этом, спешила выдавать их замуж за своих же крепостных крестьян по ее выбору. Иногда бабушка делалась жестокою и неумолимою к провинившимся девушкам, отправляла их на тяжелые работы, или выдавала замуж за самых плохих женихов, или даже совсем продавала кому-либо из помещиков… Все это шестьдесят-семьдесят лет тому назад, в блаженные времена крепостного права, было весьма обычным явлением…

П. К. Шугаев.С. 504

Весьма показательна роль бабушки Лермонтова в составлении этих крестьянских брачных пар в Тарханах. В этом нам могут помочь старые метрические и исповедальные книги, содержащие записи о рождаемости, смертности и бракосочетаниях прихожан, а также списки бывших у исповеди господ и крестьян.

Смысловая расшифровка этих лаконичных и на первый взгляд малозначительных строк раскрывает трагичную в своей обыденности жизнь крепостных людей, циничный в своей сущности характер отношения помещицы к их человеческой природе и к одному из самых интимных ее проявлений – созданию семьи.

Невозможно не заметить, например, когда просматриваешь эти поблекшие записи, очень юный возраст идущих под венец крестьянских парней и девушек. Порой это еще даже не молодые люди, а подростки, почти дети. Так, в «Метрической книге бывших у исповеди в 1810 – 1827 годах» на странице, заполненной в 1825 году, читаем: «Олимп Осипов – 40 лет, у него дети: Иван – 19 лет, Марфа – 14 лет, Яков – 9 лет, Михаил – 5 лет. У Ивана жена Наталья Арефьева – 13 лет». В этой семье сноха Наталья оказалась моложе заловки – девушки Марфы. Но недолго и Марфе пришлось гулять незамужней: в следующем году и она уже оказалась под венцом.

За 15-летнего Филиппа Григорьева отдали в 1817 году 14-летнюю Ирину Степанову; семейная жизнь Антона Степанова и Елены Тимофеевой началась, когда обоим было по 14 (1815); Пелагею Федорову повели под венец в 13-летнем возрасте (1820); судьбы Елизаветы Степановой и Степаниды Ивановой оказались еще суровей: первая в 15 лет (1820), а вторая в 14 (1820) были уже солдатки.

…Один из наиболее диких случаев помещичьего произвола в Тарханах зафиксирован в 1816 году, когда по указанию Арсеньевой были повенчаны «отрок Иван Андреев с женкой сосланного на новопоселенье Ивана Терентьева Евдокией Леонтьевой». Одним махом разорвала госпожа супружеские узы, скрепленные «навечно» церковью, и создала новые. При этом ее не смутило и не остановило, что на руках Евдокии был грудной ребенок, у которого был жив отец.

А. Семченко, П. Фролов.С. 132

Глубоко подавленная смертью дочери, Елизавета Алексеевна перенесла на внука всю свою любовь и приязнь. Она видела в нем средоточие всего, что было отнято судьбой в лице ее мужа и потом дочери. Этот внук носил имя своего деда; умирающая дочь поручила ей беречь его детство. Кроме Миши у нее никого не оставалось на свете. Она с ним старалась не расставаться; он спал в ее комнате, она наблюдала за каждым его шагом, страшилась малейшего нездоровья. Рожденный от слабой матери, ребенок был не из крепких. Если случалось ему занемогать, то в «деловой» дворовые девушки освобождались от работ и им приказывалось молиться Богу об исцелении молодого барина.

П. А. Висковатов .С. 40

Елизавета Алексеевна пережила отца, нескольких братьев, мужа, дочь и внука. По словам Висковатого, она «выплакала свои старые очи», когда Лермонтов был убит. Арсеньева умерла в 1845 году 85-летней старухой.

П. Е. Щеголев.Книга о Лермонтове. Вып. 1. Л.: Прибой, 1929. С 20

Пора юности (1827—1832)

Один среди людского шума…
Раннее свидание с Москвой

Когда Лермонтову пошел 14-й год, решено было продолжить его воспитание в Благородном университетском пансионе. В 1827 году бабушка повезла внука в Москву и наняла квартиру на Поварской.

П. А. Висковатов. С. 49

…Бабушка великого поэта Лермонтова Е. А. Арсеньева… переселилась в Москву с целью дать воспитание знаменитому своему внуку.

М. Е. Меликов.С. 646

Она [бабушка Лермонтова] жила в одноэтажном сереньком домике с подъездом посередине улицы, а в пару к нему и рядом с ним стоял такой же точно домик. Их разделяли ворота. В другом жила Кайсарова, тоже старушка, дочь с левой стороны графа Валериана Зубова, известного красавца, брата фаворита Екатерины II. Эти два домика-могикана существовали на Шпалерной еще лет двадцать тому назад, а теперь их стер с лица земли какой-то выступивший на их месте колосс в четыре или пять этажей. Так у нас нещадно исчезают все жилья людей, имеющих историческое значение. В этом домике много лет жил Лермонтов с бабушкой.

К. А. Бороздин.С. 352

Елизавета Петровна Мещеринова, образованнейшая женщина того времени, имея детей в соответственном возрасте с Мишей Лермонтовым – Володю, Афанасия, Петра, с горячностью приняла участие в столь важном деле, как их воспитание, и по взаимному согласию с Е. А. Арсеньевой решили отдать их в Московский университетский пансион. Мне хорошо известно, что Володя (старший) Мещеринов и Миша Лермонтов вместе поступили в четвертый класс пансиона.

М. Е. Меликов.С. 646

Пансион помещался тогда на Тверской (ныне дом Базилевского), он состоял из шести классов, в коих обучалось до 300 воспитанников. Лермонтов поступил в него в 1828 году, но расстаться со своим любимцем бабушка не захотела, и потому решили, чтобы Мишель был зачислен полупансионером, – следовательно, каждый вечер возвращался бы домой.

П. А. Висковатов.С. 57

В 1827 году она [Е. А. Арсеньева] поехала с Мишелем в Москву, для его воспитания, а через год и меня привезли к ним. В Мишеле нашел я большую перемену, он был уже не дитя, ему минуло 14 лет; он учился прилежно… Тут я в первый раз увидел русские стихи у Мишеля: Ломоносова, Державина, Дмитриева, Озерова, Батюшкова, Крылова, Жуковского, Козлова и Пушкина. Тогда же Мишель прочитал мне своего сочинения стансы К***. Меня ужасно интриговало, что значит слово стансы и зачем три звездочки? Однако ж промолчал, как будто понимаю.

А. П. Шан-Гирей.С. 734

Помню, что Миша особенно уважал бывшего при нем француза Жандро, капитана наполеоновской гвардии, человека очень почтенного, умершего в доме Арсеньевой и оплаканного ее внуком.

А. З. Зиновьев.С. 429

Жандро сумел понравиться своему избалованному питомцу, а особенно бабушке и московским родственницам, каких он пленял безукоризненностью манер и любезностью обращения, отзывавшихся старою школой галантного французского двора. Этот изящный, в свое время избалованный русскими дамами француз пробыл, кажется, около двух лет и, желая овладеть Мишей, стал мало-помалу открывать ему «науку жизни».

П. А. Висковатов.С. 55

…Я оканчивал магистерский экзамен в Московском университете, служил учителем и надзирателем в Университетском благородном пансионе, для поступления в который бабушка М. Ю. Лермонтова Елизавета Алексеевна Арсеньева привезла его в Москву. Осенью 1926 года я, по рекомендации Елизаветы Петровны Мещериновой, близкого друга и, кажется, дальней родственницы Арсеньевой, приглашен был давать уроки и мне же поручено было подобрать других учителей двенадцатилетнему ее внуку.

А. З. Зиновьев.С. 430

…Московский университетский пансион вполне удовлетворял требованиям общества и стоял наравне с Царскосельским лицеем.

Д. А. Милютин.Из воспоминаний //

М. Ю. Лермонтов. Статьи и материалы. М.: Соцэкгиз, 1939. С. 112

Нас, первогодичных, было, помнится, человек сорок. Между прочим, тут был и Лермонтов, впоследствии знаменитый поэт, тогда смуглый, одутловатый юноша, с чертами лица как будто восточного происхождения, с черными выразительными глазами. Он казался мне апатичным, говорил мало и сидел всегда в ленивой позе полулежа, опершись на локоть. Он недолго пробыл в университете. С первого курса он вышел и уехал в Петербург. Я не успел познакомиться с ним.

И. А. Гончаров.Собрание сочинений: В 8 т.

М.: Худож. лит., 1980. Т. 7. С. 236

Когда в 1828 году Лермонтов поступил в Университетский пансион, старые его традиции еще не совершенно исчезли. Между учащимися и учащими отношения были добрые. Холодный формализм не разделял их. Интерес к литературным занятиям не ослаб. Воспитанники собирались на общее чтение, и издавался рукописный журнал, в котором многие из них принимали участие. Преподавание было живое, имелось в виду изучение славных писателей древних и новых народов, а не грамматического балласта, под коим в наши дни разумеют изучение языков.

П. А. Висковатов.С. 56

Кузина (Екатерина Сушкова. – Е. Г.) поверяла мне свои тайны; она показывала мне стихи, которые Лермонтов писал ей в альбом, я находила их дурными, особенно потому, что они не были правдивы. В то время я была в полном восторге от Шиллера, Жуковского, Байрона, Пушкина; я сама пробовала заняться поэзией и написала оду на Шарлотту Корде, и была настолько разумна, что впоследствии ее сожгла. Наконец, я даже не имела желания познакомиться с Лермонтовым, – так он мне казался малосимпатичным.

Он тогда был в благородном пансионе, служившим приготовительным пансионом при Московском университете.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

…Мишель поступил полупансионером в Университетский благородный пансион, и мы переехали с Тверской-Поварской на Малую Молчановку в дом Чернова. Пансионская жизнь Мишеля была мне мало известна, знаю только, что там с ним никаких не было историй: <…> Я сам в пансионе был один только раз, на выпускном акте, где Мишель декламировал стихи Жуковского: «Безмолвное море, лазурное море, стою очарован над бездной твоей». Впрочем, он не был мастер декламировать и даже впоследствии читал свои стихи довольно плохо.

А. П. Шан-Гирей.С. 734

Справедливое замечание одного из лучших публицистов наших, что «в истории русского образования Московский университет и Царскосельский лицей играют значительную роль», само собой касается и Московского Благородного университетского пансиона, существование которого неразрывно связано с Московским университетом. Пансион этот с самого основания своего наделял Россию людьми, послужившими ей и приобретшими право на внимание потомства. Так, там воспитывались: Фонвизин, В. А. Жуковский, Дашков, Ал. Ив. Тургенев, князь Одоевский, Грибоедов, Инзов (кишиневский покровитель Пушкина), братья Николай и Дмитрий Алексеевичи Милютины и многие другие. Можно смело сказать, что добрая часть деятелей наших первой половины XIX века вышла из стен пансиона.

П. А. Висковатов. С. 57

Лет десять с лишком тому назад, помню я, хаживал, бывало, в Московский университет молодой человек, со смуглым выразительным лицом, с маленькими, но необыкновенно быстрыми, живыми глазами: это был Лермонтов. Некоторые из студентов видели в нем доброго, милого товарища… помню, что в 1830 году в Университетском пансионе существовали четыре издания: «Арион», «Улей», «Пчелка» и «Маяк». Из них одну книжку «Ариона», издававшегося покойным С. М. Строевым и подаренного мне в знак дружбы, берегу я и по сие время как драгоценное воспоминание юности. Из этих-то детских журналов, благородных забав в часы отдохновения, узнал я в первый раз имя Лермонтова, которое случалось мне встречать под стихотворениями, запечатленными живым поэтическим чувством и нередко зрелостью мысли не по летам. И вот что заставляло меня смотреть с особенным любопытством и уважением на Лермонтова, и потому более, что до того времени мне не случалось видеть ни одного русского поэта, кроме почтенного профессора, моего наставника, А. Ф. Мерзлякова.

В. С. Межевич.О стихотворениях Лермонтова //

Северная пчела. 1840. № 284

Вообще в пансионе товарищи не любили Лермонтова за его наклонность подтрунивать и надоедать. «Пристанет, так не отстанет», – говорили о нем. Замечательно, что эта юношеская наклонность привела его к последней трагической дуэли.

Н. М. Сатин. Отрывки из воспоминаний //

М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников.

М.: Худож. лит., 1989. С. 249

Все мы, воспитанники Благородного пансиона, жили там и отпускались к родным по субботам, а Лермонтова бабушка ежедневно привозила и отвозила домой.

А. М. Миклашевский.Михаил Юрьевич Лермонтов

в записках его товарища // Русская старина. 1884. № 12. С. 589

Он даже и садился постоянно на одном месте, отдельно от других, в углу аудитории, у окна, облокотясь, по обыкновению, на один локоть и углубясь в чтение принесенной книги, не слушал чтение профессорских лекций. Это бросалось всем в глаза. Шум, происходивший при перемене часов преподавания, не производил на него никакого действия.

П. Ф. Вистенгоф.Из моих воспоминаний //

Исторический вестник. 1884. Т. 5. С. 332

Вообще, как помнится, его товарищи не любили, а он ко многим приставал.

А. М. Миклашевский. С. 589

Роста он был небольшого, сложен некрасиво, лицом смугл; темные его волосы были приглажены на голове, темно-карие глаза пронзительно впивались в человека. Вся фигура этого студента внушала какое-то безотчетное нерасположение.

П. Ф. Вистенгоф.С. 332

Он прекрасно рисовал, любил фехтование, верховую езду, танцы, и ничего в нем не было неуклюжего: это был коренастый юноша, обещавший сильного и крепкого мужа в зрелых годах.

А. З. Зиновьев.С. 429

Лермонтов знал порядочно латинский язык, не хуже других, а пансионеры знали классические языки очень порядочно. Происходило это оттого, что у нас изучали не язык, а авторов. Языку можно научиться в полгода настолько, чтобы читать на нем, а хорошо познакомясь с авторами, узнаешь хорошо и язык. Если же все напирать на грамматику, то и будешь изучать ее, а язык-то все же не узнаешь, не зная и не любя авторов.

А. 3. Зиновьев.

Цит. по: П. А. Висковатов. С. 39

Родом я из дворян, сын капитана Юрия Петровича Лермантова; имею от роду 16 лет; обучался в Университетском благородном пансионе разным языкам и наукам в старшем отделении высшего класса; ныне же желаю продолжить учение мое в императорском университете, почему Правление оного покорнейше прошу, включив меня в число своекоштных студентов нравственно-политического отделения, допустить к слушанию профессорских лекций. Свидетельства о роде и учении моем при сем прилагаю. К сему прошению Михаил Лермантов руку приложил.

Лермонтов.Из прошения в правление Московского университета.

21 августа 1830 г.

Цит. по: П. А. Висковатов. Приложения. С. 455

…Из Благородного пансиона императорского Московского университета пансионеру Михаилу Лермантову в том, что он в 1828 году был принят в пансион, обучался в старшем отделении высшего класса разным языкам, искусствам и преподаваемым в оном нравственным, математическим и словесным наукам, с отличным прилежанием, с похвальным поведением и с весьма хорошими успехами; ныне же по прошению его от пансиона с сим уволен.

Из свидетельства, выданного Лермонтову 16 апреля 1830 г.

Цит. по: П. А. Висковатов. Приложения. С. 456

В то время был публичный экзамен в Университетском пансионе. Мишель за сочинения и успехи в истории получил первый приз: весело было смотреть, как он был счастлив, как торжествовал. Зная его чрезмерное самолюбие, я ликовала за него.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 125

Воспоминанье о личностях для нас обыкновенно сливается в каком-либо обстоятельстве. Как теперь смотрю я на милого моего питомца, отличившегося на пансионском акте, кажется, 1829 года. Среди блестящего собрания он прекрасно произнес стихи Жуковского к морю и заслужил громкие рукоплескания.

А. З. Зиновьев.С. 428

Лермонтов тотчас же вступил в Московский университет и прямо наткнулся на историю профессора Малова, вследствие которой был исключен из университета и поступил в юнкерскую школу.

Н. М. Сатин.С. 250

Когда я был уже на третьем курсе, в 1831 году поступил в университет по политическому же факультету Лермонтов, неуклюжий, сутуловатый, маленький, лет шестнадцати юноша, брюнет с лицом оливкового цвета и большими черными глазами, как бы исподлобья смотревшими.

Я. И. Костенецкий.Из воспоминаний //

Русский архив. 1887. Кн. 1. Вып. 1. С. 112

Студент Лермонтов, в котором тогда никто из нас не мог предвидеть будущего замечательного поэта, имел тяжелый характер, держал себя совершенно отдельно от всех своих товарищей, за что, в свою очередь, и ему платили тем же. Его не любили, отдалялись от него и, не имея с ним ничего общего, не обращали на него никакого внимания.

П. Ф. Вистенгоф.С. 332

Вообще студенты последнего курса не очень-то сходились с первокурсниками, и потому и я был мало знаком с Лермонтовым, хотя он и часто садился подле меня; тогда еще никто и не подозревал в нем никакого поэтического таланта.

Я. И. Костенецкий.С. 114

Однообразно тянулась жизнь наша в стенах университета. К девяти часам утра мы собирались в нашу аудиторию слушать монотонные, бессодержательные лекции бесцветных профессоров наших: Победоносцева, Гастева, Оболенского, Геринга, Кубарева, Малова, Василевского, протоиерея Терновского. В два часа пополудни мы расходились по домам.

П. Ф. Вистенгоф.С. 336

Лермонтов любил посещать каждый вторник тогдашнее великолепное Московское Благородное собрание, блестящие балы которого были очаровательны. Он всегда был изысканно одет, а при встрече с нами делал вид, будто нас не замечает. Не похоже было, что мы с ним в одном университете, на одном факультете и на одном и том же курсе. Он постоянно окружен был хорошенькими молодыми дамами высшего общества и довольно фамильярно разговаривал и прохаживался по залам с почтенными и влиятельными лицами. Танцующим мы его никогда не видели.

Я. И. Костенецкий.С. 112

Я не помню, конечно, какое именно стихотворение представил Лермонтов Мерзлякову; но через несколько дней, возвращая все наши сочинения на заданные им темы, он, возвращая стихи Лермонтову, хотя и похвалил их, но прибавил только: «молодо-зелено», какой, впрочем, аттестации почти все наши сочинения удостаивались.

А. М. Миклашевский.С. 589

…Я был одно время редактором рукописного журнала «Улей», в котором помещались некоторые из первых стихотворений Лермонтова (вышедшего из пансиона годом раньше меня).

Д. А. Милютин.С. 235

Учились ли мы при всем этом чему-нибудь? Могли ли научиться? Полагаю, что да. Преподавание было скудное, объем его меньше, чем в сороковых годах. Университет, впрочем, не должен оканчивать научное воспитание… Его дело – возбудить вопросы, научить спрашивать. Именно это и делали такие профессора, как М. Г. Павлов, а, с другой стороны, и такие, как Каченовский. Но более лекций и профессоров развивала студентов аудитория юным столкновением, обменом мыслей, чтений… Московский университет свое дело делал: профессора, способствовавшие своими лекциями развитию Лермонтова, Белинского, Ив. Тургенева, Кавелина, Пирогова, могут спокойно играть в бостон и еще спокойнее лежать в земле.

А. И. Герцен.Былое и думы: В 3 т. М.: Худож. лит., 1982. Т. 1. С. 107

…И я еще живо помню, как на лекциях русской словесности заслуженный профессор Мерзляков принес к нам в класс только что вышедшее стихотворение Пушкина

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя,

(и проч.)

и как он, древний классик, разбирая это стихотворение, критиковал его, находя все уподобления невозможными, неестественными, и как все это бесило Лермонтова.

А. М. Миклашевский.С. 591

Перед рождественскими праздниками профессора делали репетиции, то есть проверяли знания своих слушателей за пройденное полугодие, и согласно ответам ставили баллы, которые брались в соображение потом и на публичном экзамене.

Профессор Победоносцев, читавший изящную словесность, задал Лермонтову какой-то вопрос.

Лермонтов начал бойко и с уверенностью отвечать. Профессор сначала слушал его, а потом остановил и сказал:

– Я вам этого не читал; я желал бы, чтобы вы мне отвечали именно то, что я проходил. Откуда вы могли почерпнуть эти знания?

– Это правда, господин профессор, того, что я сейчас говорил, вы нам не читали и не могли передавать, потому что это слишком ново и до вас еще не дошло. Я пользуюсь источниками из своей собственной библиотеки, снабженной всем современным.

Мы все переглянулись.

Подобный ответ дан был и адъюнкт-профессору Гастеву, читавшему геральдику и нумизматику.

Дерзкими выходками этими профессора обиделись и постарались срезать Лермонтова на публичных экзаменах.

П. Ф. Вистенгоф.С. 335

Первый курс был чем-то вроде повторения высшего гимназического курса. Молодые профессора, адъюнкты – заставляли нас упражняться в древних и новых языках. Это были замечательно умные, образованные и прекрасные люди, например – француз Куртенер, немецкий лектор Геринг, профессор латинского языка Кубарев и греческого – Оболенский. Они много помогали нам хорошо приготовиться к слушанию лекций высшего курса и, кроме того, своим добрым и любезным отношением к нам сделали первые шаги вступления в университет чрезвычайно приятными. Между ними, как патриарх, господствовал убеленный сединами почтенный профессор русской словесности, человек старого века – П. В. Победоносцев.

И. А. Гончаров. Т. 7. С. 236

Иногда в аудитории нашей, в свободные от лекций часы, студенты громко вели между собой оживленные суждения о современных интересных вопросах. Некоторые увлекались, возвышая голос. Лермонтов иногда отрывался от своего чтения, взглядывал на ораторствующего, но как взглядывал! Говоривший невольно конфузился, умалял свой экстаз или совсем умолкал. Ядовитость во взгляде Лермонтова была поразительна. Сколько презрения, насмешки и вместе с тем сожаления изображалось тогда на строгом лице.

П. Ф. Вистенгоф.С. 335

Сильно возбужденная деятельность ума в Петербурге после Павла мрачно замкнулась 14 декабрем. Явился Николай с пятью виселицами, с каторжной работой, белым ремнем и голубым Бенкендорфом.

Все пошло назад, кровь бросилась к сердцу, деятельность, скрытая наружи, закипала, таясь внутри. Московский университет устоял и начал первый вырезываться из-за всеобщего тумана. Государь его возненавидел с полежаевской истории. Он прислал А. Писарева, генерал-майора «Калужских вечеров», попечителем, велел студентов одеть в мундирные сертуки, велел им носить шпагу, потом запретил носить шпагу; отдал Полежаева в солдаты за стихи, Костенецкого с товарищами за прозу, уничтожил Критских за бюст, отправил нас в ссылку за сенсимонизм, посадил князя Сергея Михайловича Голицына попечителем и не занимался больше «этим рассадником разврата», благочестиво советуя молодым людям, окончившим курс в лицее и в школе правоведения, не вступать в него.

Голицын был удивительный человек, он долго не мог привыкнуть к тому беспорядку, что когда профессор болен, то и лекции нет; он думал, что следующий по очереди должен был его заменять, так что отцу Терновскому пришлось бы иной раз читать в клинике о женских болезнях, а акушеру Рихтеру – толковать бессеменное зачатие.

Но несмотря на это, опальный университет рос влиянием, в него как в общий резервуар вливались юные силы России со всех сторон, из всех слоев; в его залах они очищались от предрассудков, захваченных у домашнего очага, приходили к одному уровню, братались между собой и снова разливались во все стороны России, во все слои ее.

А. И. Герцен.Т. 1. С. 109

Как-то раз несколько товарищей обратились ко мне с предложением отыскать какой-нибудь предлог для начатия разговора с Лермонтовым и тем вызвать его на какое-нибудь сообщение.

– Вы подойдите к Лермонтову и спросите его, какую он читает книгу с таким постоянным напряженным вниманием. Это предлог для начатия разговора самый основательный.

Недолго думая, я отправился.

– Позвольте спросить вас, Лермонтов, какую это книгу вы читаете? Без сомнения, очень интересную, судя по тому, как углубились вы в нее; нельзя ли поделиться ею и с нами? – обратился я к нему не без некоторого волнения.

Он мгновенно оторвался от чтения. Как удар молнии сверкнули глаза его. Трудно было выдержать этот неприветливый, насквозь пронизывающий взгляд.

– Для чего вам хочется это знать? Будет бесполезно, если я удовлетворю ваше любопытство. Содержание этой книги вас нисколько не может интересовать; вы тут ничего не поймете, если бы я даже и решился сообщить вам содержание ее, – ответил он мне резко и принял прежнюю свою позу, продолжая читать.

Как будто ужаленный, отскочил я от него, успев лишь мельком заглянуть в его книгу, – она была английская… Мы не могли оставаться спокойными зрителями такого изолированного положения среди нас. Многие обижались, другим стало это надоедать, а некоторые даже и волновались. Каждый хотел его разгадать, узнать затаенные его мысли, заставить его высказаться.

П. Ф. Вистенгоф.С. 335—336

Попечителем был тогда известный в Москве богатый вельможа – князь Голицын. Только это мы и знали о нем, да знали еще его большой, барский дом на Пречистенке и прекрасную дачу, Кузьминки, в семи верстах от Москвы, куда нередко отправлялись гулять пешком взад и вперед. Знали также все ходившие в обществе анекдоты о его широкой благотворительности, о его роскошных праздниках, даваемых во время посещения Москвы царскою фамилией, – и больше ничего.

И. А. Гончаров.Т. 7. С. 236

До 1848 года устройство наших университетов было чисто демократическое. Двери их были открыты всякому, кто мог выдержать экзамен и не был ни крепостным, ни крестьянином, ни уволенным своей общиной.

А. И. Герцен.Т. 1. С. 109

Наш университет в Москве был святилищем не для нас одних, учащихся, но и для их семейств, и для всего общества. Образование, вынесенное из университета, ценилось выше всякого другого. Москва гордилась своим университетом, любила студентов, как будущих самых полезных, может быть, громких, блестящих деятелей общества. Студенты гордились своим званием и дорожили своими занятиями, видя общую к себе симпатию и уважение. Они важно расхаживали по Москве, кокетничая своим званием и малиновыми воротниками. Даже простые люди, и те при встречах ласково провожали юношей в малиновых воротниках…

И. А. Гончаров.Т. 7. С. 491

Развлекаемый светскими удовольствиями, Лермонтов, однако же, занимался лекциями, но недолго пробыл в университете…

А. П. Шан-Гирей.С. 736

Мне здесь довольно весело: почти каждый вечер на бале. Но великим постом я уже совсем засяду. В университете все идет хорошо.

Лермонтов – М. А. Шан-Гирей.

Москва, февраль 1831 или 1832 г.

…Вследствии какой-то истории с одним из профессоров, в которую он случайно и против воли был замешан, ему надо было оставить Московский университет, и в конце 1832 года он отправился с бабушкой в Петербург, чтобы поступить в тамошний, но вместо университета он поступил в Школу гвардейских прапорщиков и кавалерийских юнкеров, в лейб-гвардии Гусарский полк.

А. П. Шан-Гирей.С. 736

История эта, за которую и я просидел в карцере, стоит того, чтоб рассказать ее.

Малов был глупый, грубый и необразованный профессор в политическом отделении. Студенты презирали его, смеялись над ним.

– Сколько у вас профессоров в отделении? – спросил как-то попечитель у студента в политической аудитории.

– Без Малова девять, – отвечал студент.

Вот этот-то профессор, которого надобно было вычесть для того, чтобы осталось девять, стал больше и больше делать дерзостей студентам; студенты решились прогнать его из аудитории. Сговорившись, они прислали в наше отделение двух парламентеров, приглашая меня прийти с вспомогательным войском. Я тотчас объявил клич идти войной на Малова, несколько человек пошли со мной; когда мы пришли в политическую аудиторию, Малов был налицо и видел нас.

У всех студентов на лицах был написан один страх, ну, как он в этот день не сделает никакого грубого замечания. Страх этот скоро прошел. Через край полная аудитория была непокойна и издавала глухой, сдавленный шум. Малов сделал какое-то замечание, началось шарканье.

– Вы выражаете ваши мысли, как лошади, ногами, – заметил Малов, воображавший, вероятно, что лошади думают галопом и рысью, и буря поднялась – свист, шиканье, крик: «Вон его, вон его…». Малов, бледный как полотно, сделал отчаянное усилие овладеть шумом и не мог; студенты вскочили на лавки. Малов тихо сошел с кафедры и, съежившись, стал пробираться к дверям; аудитория – за ним, его проводили по университетскому двору, на улицу и бросили вслед за ним его калоши. Последнее обстоятельство было важно, на улице дело получило совсем иной характер; но будто есть на свете молодые люди 17—18 лет, которые думают об этом.

Университетский совет перепугался и убедил попечителя представить дело оконченным и для того виновных или так кого-нибудь посадить в карцер. Это было неглупо. Легко может быть, что в противном случае государь прислал бы флигель-адъютанта, который для получения креста сделал бы из этого дела заговор, восстание, бунт и предложил бы всех отправить на каторжные работы, а государь помиловал бы в солдаты…

А. И. Герцен.Т. 1. С. 118—119

Рассеянная светская жизнь в продолжение года не осталась бесследною. Многие из нас не были подготовлены для сдачи экзаменов. Нравственное и догматическое богословие, а также греческий и латинский языки подкосили нас… Последствием этого было то, что нас оставили на первом курсе на другой год; в этом числе был и студент Лермонтов.

Самолюбие Лермонтова было уязвлено. С негодованием покинул он Московский университет навсегда, отзываясь о профессорах, как о людях отсталых, глупых, бездарных, устарелых, как равно о тогдашней нелепой университетской администрации. Впоследствии мы узнали, что он, как человек богатый, поступил на службу юнкером в лейб-гвардии Гусарский полк.

П. Ф. Вистенгоф.С. 336

М. Ю. Лермонтов не был «исключен за шалость» из Московского университета… Лермонтов был на 2-м или на 3-м курсе, когда ему захотелось перейти в Петербург. Снеслись с тамошним университетом, который дозволил перевод не иначе, как с условием, чтобы проситель начал сызнова, то есть выдержал вступительный экзамен. Такое требование рассердило Лермонтова; он с досады поступил в юнкерскую школу. Шум, произведенный этим делом, совершенно извратившим карьеру молодого человека, который преимущественно отличался умственными способностями, вызвал начальство установить с той поры, что студенты могут переходить из одного университета в другой, ничего не теряя из своих учебных годов.

Так рассказывала мне, по смерти поэта, его родственница Ек. Лук. С., урожденная Б. Можно справиться у нее или у ее дочери, Марии Львовны Д. Оне живы.

Е. А. Ладыженская.Замечания на записки Е. А. Сушковой-Хвостовой //

Сушкова-Хвостова Е. А.Записки. 1812—1941 гг. Л., 1928. С. 306

Вы поверили словам и письму молодой девушки, не разобравшись в них.

Annette говорит, что она никогда не писала, будто у меня была история, но только, что мне не зачли годы пребывания в Москве, как многим другим, потому что во все университеты ввели реформу, и я опасаюсь, как бы Алексис тоже не пострадал, ибо к трем невыносимым годам прибавляется еще один.

М. Лерма – А. М. Верещагиной.

Петербург, конец октября – начало ноября 1832 г.

Московский университет едва знает, что в его стенах развивался славный поэт наш, что Лермонтов главным образом его питомец. Два года провел он в нем и два года в тесно связанном с ним Университетском пансионе, итого – четыре года лучших юношеских лет.

П. А. Висковатов.С. 141

Он [Лермонтов] кончил учение в пансионе при Московском университете и, к большому отчаянию бабушки, которая его обожает и балует, упорно хочет стать военным и поступил в школу прапорщиков.

В. И. Анненкова.Из воспоминаний //

М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников.

М.: Худож. лит., 1964. С. 127

Исчезновение Лермонтова, отправившегося в Петербург для поступления в гвардейскую юнкерскую школу, не обратило на себя особого внимания; припоминали только, что он изредка показывался на лекциях, да и то почти всегда читал какую-нибудь книгу, не слушая профессора…

Г. Ф. Головачев.Университетские воспоминания //

Русский вестник. 1880. № 10. С. 698

Лермонтову во что бы то ни стало хотелось вырваться из положения зависимого. Вот почему он задумал поступить юнкером в полк и в училище, из коего он мог выйти уже в 1834 году и, следовательно, выигрывал два года. К тому же многие из его друзей и товарищей по Университетскому пансиону и Московскому университету как раз в это время тоже переходят в Школу. Еще за год вступил в нее любимейший из товарищей Лермонтова по Университетскому пансиону Михаил Шубин, а одновременно с ним – Поливанов из Московского университета, друзья и близкие родственники – Алексей (Монго) Столыпин и Николай Юрьев, да Михаил Мартынов – сосед по пензенскому имению.

П. А. Висковатов. С. 137

Пора мужания (1832—1837)

Никто моим словам не внемлет…
Петербург. В юнкерской школе

Вы, вероятно, уже знаете, сударыня, что я поступаю в школу гвардейских подпрапорщиков. Это меня лишит, к сожалению, удовольствия вас скоро видеть. Если бы вы могли представить себе все горе, которое мне это причиняет, – вы бы пожалели меня. Не браните же, а утешьте меня, если у вас есть сердце.

Лермонтов – А. М. Верещагиной.

Петербург, конец октября – начало ноября 1832 г.

В 1831 году, переехав из Москвы в Петербург, он начал приготовляться к экзамену для вступления в школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, куда и поступил в начале 1832 года (кажется, в марте) в лейб-гвардии Гусарский полк.

А. М. Меринский.Воспоминания о Лермонтове //

Атеней. 1858. № 48. С. 292.

(Далее цит. как: А. М. Меринский 1)

Не могу еще представить себе, какое впечатление произведет на вас моя важная новость: до сих пор я жил для литературной карьеры, столько жертв принес своему неблагодарному кумиру, и вот теперь я – воин. Быть может, это особая воля провидения; быть может, этот путь кратчайший, и если он не ведет меня к моей первой цели, может быть, приведет к последней цели всего существующего: умереть с пулею в груди – это лучше медленной агонии старика. А потому, если начнется война, клянусь вам Богом, что всегда буду впереди.

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

Петербург, около 15 октября 1832 г.

В 1832 году я снова встретился с Лермонтовым в школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Известно, что в школе он был юнкером л.-гв. Гусарского полка и вышел в тот же полк корнетом.

А. М. Миклашевский.С. 591

Лермонтов выдержал поступной экзамен в Юнкерскую школу в конце октября или в начале ноября. Приказом по школе от 14 ноября 1832 года он был зачислен в лейб-гвардии Гусарский полк на правах вольноопределяющегося унтер-офицера. Знакомые и родные еще долго не могли свыкнуться с этим изменением в карьере молодого человека.

П. А. Висковатов. С. 140

Гвардейская школа помещалась тогда у Синего моста в огромном доме, бывшем потом дворце в[еликой] кн[ягини] Марии Николаевны. Мы, пехотинцы, помещались на верхнем этаже, кавалерия и классы – в среднем. Пехотные подпрапорщики мало и редко сближались с юнкерами, которые называли нас «крупою». Иногда в свободное время юнкера заходили к нам в рекреационную небольшую залу, где у нас находился старый разбитый рояль.

А. М. Миклашевский.С. 591

Поселившись в Петербурге, Лермонтов приказом по Школе гвардейских кавалерийских юнкеров от 14 ноября 1832 года был зачислен вольноопределяющимся в лейб-гвардии Гусарский полк. Школа помещалась в то время у Синего моста, в здании, принадлежавшем когда-то графам Чернышевым, а потом перестроенном во дворец великой княгини Марии Николаевны… Внутренний порядок был заведен тот же, который существовал в полках, но вместе с тем сюда вошли и распоряжения, общие всем военно-учебным заведениям. Так, подпрапорщики поднимались барабанным боем в 6 часов утра и, позавтракав, отправлялись в классы от 8 до 12 часов. Вечерние занятия длились от 3 до 5-ти, а строевым посвящалось сравнительно немного времени: от 12-ти до часу, и только некоторым, по усмотрению командира, вменялось в обязанность обучаться строю еще один час в сутки.

П. А. Висковатов. С. 163

Школа была тогда на том месте у Синего моста, где теперь дворец ее высочества Марии Николаевны. Бабушка наняла квартиру в нескольких шагах от школы, на Мойке же, в доме Панскова и я почти каждый день ходил к Мишелю с контрабандой, то есть с разными pates froids, pates Strausbourg (холодные паштеты, страсбургские паштеты. – Фр.), конфетами и прочим, и таким образом имел случай видеть и знать многих из его товарищей, между которыми был приятель его Вонляр-Лярский, впоследствии известный беллетрист, и два брата Мартыновы, из коих меньшой, красивый и статный молодой человек, получил такую печальную (по крайней мере для нас) известность.

А. П. Шан-Гирей.С. 744

В 1832 году Михаил Юрьевич Лермонтов, определяясь в лейб-гвардии Гусарский полк, поступил в гвардейскую школу. В это время гвардейские юнкера не состояли при своих полках, а все находились в означенной школе, где должны были пробыть два года, по прошествии которых выдержавшие экзамен производились в офицеры. Поступали туда не моложе семнадцати.

А. М. Миклашевский.С. 592

В конце 1820-х и самом начале 1830-х годов для молодых людей, окончивших воспитание, предстояла одна карьера – военная служба. Тогда не было еще училища правоведения, и всех гражданских чиновников называли подьячими. Я хорошо помню, представляя нас, трех братьев, великому князю Михаилу Павловичу, просил двух из нас принять в гвардию и как его высочество, взглянув на третьего, небольшого роста, сказал: «А этот в подьячие пойдет». Вот так тогда величали всех гражданских чиновников, и Лермонтов, оставив университет, поневоле должен был вступить в военную службу и просидеть два года в школе.

А. М. Меринский.М. Ю. Лермонтов в юнкерской школе //

Русский мир. 1872. № 205.

(Далее цит. как: А. М. Меринский 2)

…Между мною и милою Москвой стоят непреодолимые преграды, и, кажется, судьба с каждым днем углубляет их.

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

Петербург, середина октября 1832 г.

Я узнал Лермонтова в 1830 или 1831 году, когда он был еще отроком, а я ребенком. Он привезен был тогда из Москвы в Петербург, кажется, чтобы поступить в университет, но вместо того вступил в 1832 году в юнкерскую школу лейб-гусарским юнкером, а в офицеры произведен в тот же полк в начале 1835 года.

М. Н. Лонгинов 2. С. 48

С восшествием на престол императора Николая I школа была отдана в ведение великого князя Михаила Павловича… Было запрещено читать книги литературного содержания, что, впрочем, не всегда выполнялось, и вообще полагалось стеснять умственное развитие молодых питомцев школы. Так как вся вина политических смут была возведена правительством на воспитание, то прежняя либеральная система была признана пагубною.

П. А. Висковатов.С. 164

Одна вещь меня беспокоит: я почти совсем лишился сна – бог знает, надолго ли; не скажу, чтобы от горести; были у меня и большие горести, а я спал крепко и хорошо; нет, я не знаю: тайное сознание, что я кончу жизнь ничтожным человеком, меня мучит.

Лермонтов – С. А. Бахметевой.

Петербург, начало августа 1832 г.

…Школа эта была основана именно с целью обучать военным наукам и строю молодых людей, поступивших в военную службу из университетов и вообще высших учебных заведений. Эти молодые люди все считались на действительной службе, приносили присягу и, живя в здании школы, пользовались привилегиями и относительно большою свободою. Многие содержали при себе собственную прислугу. Если сравнить жизнь и быт Школы с Московским университетом конца 20-х годов, то окажется, что разница между этими учебными заведениями была невелика. Этим объясняются сравнительно частые переходы молодых людей из университета в Школу.

П. А. Висковатов.С. 140

Впоследствии он перешел в школу гвардейских подпрапорщиков; там его жизнь и его вкусы приняли другое направление: насмешливый, едкий, ловкий – проказы, шалости, шутки всякого рода сделались его любимым занятием; вместе с тем полный ума, самого блестящего, богатый, независимый, он сделался душою общества молодых людей высшего круга; он был первым в беседах, в удовольствиях, в кутежах, словом, во всем том, что составляет жизнь в эти годы.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

Полная боязливой любви к своему внуку, бабушка Арсеньева опасалась за здоровье нервного «Мишеля», которое могло пострадать от внезапной и крутой перемены образа жизни, и поэтому старалась смягчить суровость ее. Так, Елизавета Алексеевна, тотчас по поступлении Михаила Юрьевича в Школу, приказала служившему ему человеку потихоньку приносить барину из дома всякие яства, поутру же рано будить его «до барабанного боя» из опасения, что пробуждение от внезапного треска расстроит нервы внука.

П. А. Висковатов.С. 169

Обращение с нами в школе было самое гуманное, никакого особенного гнета, как пишет Висковатов, мы не испытывали… Дежурные офицеры обращались с нами по-товарищески. Дежурные, в пехоте и кавалерии, спали в особых комнатах около дортуаров. Утром будили нас проходя по спальням, и никогда барабанный бой нас не тревожил, а потому, как пишет Висковатов, нервы Лермонтова от барабанного боя не могли расстраиваться.

А. М. Миклашевский.С. 592

Между товарищами своими Лермонтов ничем не выделялся особенно от других.

А. М. Меринский 1 .С. 296

Выступаем мы, бывало: эскадрон выстроен; подъезжает карета старая, бренчащая, на тощих лошадях; из нее выглядывает старушка и крестит нас. «Лермонтов, Лермонтов! – бабушка». Лермонтов подскачет, закатит ланцады две-три, испугает бабушку и довольный собою подъезжает к самой карете. Старушка со страху прячется, потом снова выглянет и перекрестит своего внука Мишу. Он любил свою бабушку, уважал ее – и мы никогда не оскорбляли его замечаниями про тощих лошадей. Замечательно, что никто не слышал от него ничего про его отца и мать. Стороной мы знали, что отец его был пьяница, спившийся с кругу, и игрок, а история матери – целый роман.

А. Ф. Тиран.Из воспоминаний, относящихся к учебе

в юнкерской школе // Звезда. 1936. № 5. С. 184

В юнкерской школе Лермонтов был хорош со всеми товарищами, хотя некоторые из них не очень любили его за то, что он преследовал их своими остротами и насмешками за все ложное, натянутое и неестественное, чего никак не мог переносить.

А. М. Меринский 2// Русский мир. № 205

В школу (старая юнкерская, теперешняя Школа гвардейских подпрапорщиков и гвардейских юнкеров) мы поступили не моложе 17 лет, а доходило до 26; все из богатого дома, все лентяи, один Лермонтов учился отлично. У нас издавался журнал: «Школьная заря», главное участие в нем принимали двое: Лермонтов и Мартынов, который впоследствии так трагически разыграл жизнь Лермонтова. В них сказывался талант в обоих…

А. Ф. Тиран.С. 184

Командиром нашего юнкерского эскадрона в описываемое мною время был лейб-гвардии кирасирского полка полковник Алексей Степанович Стунеев, женатый на старшей сестре жены знаменитого композитора М. И. Глинки, который был тогда еще женихом и целые дни проводил в доме Стунеевых, где жила его невеста. Часто по вечерам приглашались туда многие из юнкеров, разумеется, и Лермонтов тоже; но он редко там бывал и вообще неохотно посещал начальников и не любил ухаживать за ними.

А. М. Меринский 2// Русский мир. № 205

Пишу мало, читаю не более.

М. Лерма – М. А. Лопухиной.

28 августа 1832 г.

Домой он приходил только по праздникам и воскресеньям и ровно ничего не писал. В школе он носил прозвание Маёшки от M-r Mayeux, горбатого и остроумного героя давно забытого шутовского французского романа.

А. П. Шан-Гирей.С. 747

Лермонтов был небольшого роста, плотный, широкоплечий и немного сутуловатый. Зимою в большие морозы юнкера, уходя из школы, надевали шинели в рукава, сверх мундиров и ментиков; в этой форме он действительно казался неуклюжим, что и сам сознавал, и однажды нарисовал себя в этой одежде в карикатуре. Впоследствии под именем Маёшки он описал себя в стихотворении «Монго».

А. М. Меринский 1 .С. 296

Желая подтянуть дисциплину и искоренить недостатки и беспорядки, великий князь наезжал в Школу невзначай. Так, приехав однажды, он прямо вошел в роту и приказал раздеться первому встречному юнкеру. О, ужас! на нем оказался жилет – в то время совершенно противозаконный атрибут туалета, изобличавший по крайним понятиям строгих блюстителей формы, чуть ли не революционный дух. На других воспитанниках великий князь с крайним неудовольствием заметил «шелковые или неисправные галстухи». Это было поводом к сильнейшему гневу его величества. Он приказал отправить под арест командира роты и всех отделенных офицеров, а подпрапорщиков не увольнять со двора впредь до приказания. На другой день великий князь опять приехал в Школу и, к крайнему удивлению своему, вновь застал те же беспорядки в одежде. На этот раз гроза разразилась уже над командиром Школы, генерал-майором, которому объявлен был строгий выговор.

Затем начальство Школы изменилось. Еще раньше удалился из нее Беллинзгаузен, а потом, в ноябре 1831 года и Годеин, который был заменен бароном Шлиппенбахом. С этим назначением и уходом Годеина совпадает и выход любимого и уважаемого полковника Гудима-Левковича, командира эскадрона. На место его был назначен Стунеев, воспетый Лермонтовым, а командиром роты – Гельмерсен, избранный самим великим князем Михаилом Павловичем.

Все эти перемены произошли как раз в 1832 году, то есть к тому времени, когда Лермонтов поступил в Школу.

П. А. Висковатов.С. 165

В школе Лермонтов имел страсть приставать со своими острыми и часто даже злыми насмешками к тем из товарищей, с которыми он был более дружен. Разумеется, многие платили ему тем же, и это его очень забавляло.

А. М. Меринский 1 .С. 296

Впоследствии и в свете он не оставил этой привычки, хотя имел за то много врагов.

А. М. Меринский 2 // Русский мир. № 205

Я короче сошелся с Павлом Евреиновым: у него есть душа в душе!

Лермонтов – С. А. Бахметевой.

Начало августа 1832 г.

Я намерен засыпать вас своими письмами и стихами. Это, конечно, не по-дружески и не гуманно, но каждый должен следовать своему предназначению.

Вот еще стихи, которые сочинил я на берегу моря:

Белеет парус одинокий…

(и т. д.)

Лерма – М. А. Лопухиной.

2 сентября 1832 г.

Вообще большая часть произведений Лермонтова этой эпохи, то есть с 1829 по 1833 год, носит отпечаток скептицизма, мрачности и безнадежности, но в действительности эти чувства были далеки от него.

А. П. Шан-Гирей.С. 747

Вот уже несколько недель, как мы расстались и, может быть, надолго, потому что я не вижу впереди ничего особенно утешительного. Однако я все тот же, вопреки лукавым предположениям некоторых лиц, которых не стану называть. Можете себе представить мой восторг, когда я увидел Наталью Алексеевну, она ведь приехала с нашей стороны, ибо Москва моя родина и такою будет для меня всегда; там я родился, там много страдал и там же был слишком счастлив! Пожалуй, лучше бы не быть ни тому, ни другому, ни третьему, но что делать?

Лерма – М. А. Лопухиной.

2 сентября 1832 г.

В Петербурге жил тогда Никита Васильевич Арсеньев (род. в 1775 г. —ум. в 1847 г.), родной брат деда Лермонтова и двоюродный брат моей бабушки; Лермонтов был поручен его попечениям. У Никиты Васильевича, большого хлебосола и весельчака, всеми любимого, собирались еженедельно по воскресеньям на обед и на вечер многочисленные родные, и там часто видал я Лермонтова, сперва в полуфраке, а потом юнкером.

М. Н. Лонгинов 2 .С. 292

Хотя курс юнкерской школы был двухлетний, Лермонтов едва ли и несколько месяцев провел между нами. При строгостях, тогда существовавших для всех юнкеров безразлично, подобное исключительное положение требует разъяснения. У Лермонтова была бабушка, старуха Арсеньева, которая любила его без памяти и по связям своим имела доступ к нашему высшему начальству. Генерал Шлиппенбах, начальник школы… (текст на этом прерывается и никогда не был продолжен, хотя Мартынов два раза к нему возвращался. – Е. Г.)

Н. С. Мартынов.Моя исповедь // Нива. 1885. № 7. С. 195.

(Далее цит. как: Н. С. Мартынов 1)

Умственные интересы в Школе не были особенно сильны, и не они, конечно, сближали Лермонтова с товарищами. Напротив, он любил удаляться от них и предаваться своим мечтаниям и творчеству в уединении, редко кому читая отрывки из своих задушевных произведений, чувствуя, что они будут не так поняты, и боясь каждой неосторожной, глубоко оскорблявшей выходки. В отношениях его к товарищам была, следовательно, некоторая неестественность, которую он прикрывал веселыми остротами, и такие выходки при остром и злом языке, конечно, должны были подчас коробить тех, против кого были направлены. Надо, однако, взять во внимание и то, что Лермонтов ничуть не обижался, когда на его остроты, ему отвечали тем же, и от души смеялся ловкому слову, направленному против него самого. Его, очевидно, не столько занимало желание досадить, сколько сказать остроту или вызвать комическое положение. Но не все имели крупный характер поэта. Мелкие, самолюбивые натуры глубоко оскорблялись там, где Лермонтов видел одну забавную выходку. Люди сохраняли против него неудовольствие. Капля за каплей набиралась злоба к нему, а поэт и не подозревал этого. Так бывало с ним и в последующие годы.

П. А. Висковатов. С. 174

У нас был юнкер Ш[аховской], отличный товарищ; его все любили, но он имел слабость сердиться, когда товарищи трунили над ним. Он имел пребольшой нос, который шалуны юнкера находили похожим на ружейный курок. Шаховской этот получил прозвище курка и князя носа. В стихотворении «Уланша» Лермонтов о нем говорит:

Князь-нос, сопя, к седлу прилег —

Никто рукою онемелой

Его не ловит за курок.

Этот же Шаховской был влюбчивого характера: бывая у своих знакомых, он часто влюблялся в молодых девиц и, поверяя свои сердечные тайны товарищам, всегда называл предмет своей страсти богинею. Это дало повод Лермонтову сказать экспромт, о котором позднее я слышал от многих, что будто экспромт этот сказан был нашим поэтом по поводу ухаживания молодого француза Баранта за одною из великосветских дам. Не знаю, может, это так и было, но, во всяком случае, это было уже повторение экспромта, сказанного Лермонтовым, чтобы посердить Шаховского для забавы товарищей. Сообщаю ниже этот экспромт, нигде не написанный; прежде же всего того позволю себе объяснить читателю в чем дело. В юнкерской школе, кроме командиров эскадрона и пехотной роты, находились при означенных частях еще несколько офицеров из разных гвардейских кавалерийских полков, которые заведовали отделениями в эскадроне и роте, и притом по очереди дежурили – кавалерийские – по эскадрону, пехотные – по роте. Между кавалерийскими офицерами находился штаб-ротмистр Клерон, уланского полка, родом француз, уроженец Страсбурга; его более всех офицеров любили юнкера. Он был очень приветлив, обходился с нами как с товарищами, часто метко острил и говорил каламбуры, что нас очень забавляло. Клерон посещал одно семейство, где бывал и Шаховской, и там-то юнкер этот вздумал влюбиться в гувернантку. Клерон, заметив это, однажды подшутил над ним, проведя целый вечер с гувернанткой, которая была в восхищении от острот и любезностей нашего француза и не отходила от него все время, пока он не уехал. Шаховской был очень взволнован этим. Некоторые из товарищей, бывшие там вместе с ними, возвратясь в школу, передали другим об этой шутке Клерона. На другой день многие из шалунов по этому поводу начали приставать со своими насмешками к Шаховскому. Лермонтов, разумеется, тоже, и тогда-то появился его следующий экспромт (надо сказать, что гувернантка, обожаемая Шаховским, была недурна собою, но довольно толста):

О, как мила твоя богиня!

За ней волочится француз, —

У нее лицо как дыня,

Зато… как арбуз.

А. М. Меринский 1 .С. 298—299

Я стал знать Лермонтова с юнкерской школы, куда мы поступили почти в одно время. Предыдущая его жизнь мне была вовсе неизвестна, и только из печатных о нем биографий узнал я, что он воспитывался прежде в Московском университетском пансионе; но, припоминая теперь личность, характер, привычки этого человека, мне многое становится понятным нынче из того, что прежде я себе никак не мог уяснить.

По существовавшему положению в юнкерскую школу поступали молодые люди не моложе шестнадцати лет и восьми месяцев и в большей части случаев прямо из дому; исключения бывали, но редко. По крайней мере, сколько я помню, большинство юнкеров не воспитывались прежде в других заведениях. По этой причине школьничество и детские шалости не могли быть в большом ходу между нами. У нас держали себя более серьезно. Молодые люди в семнадцать лет и старше этого возраста, поступая в юнкера, уже понимали, что они не дети. В свободное от занятий время составлялись кружки; предметом обычных разговоров бывали различные кутежи, женщины, служба, светская жизнь. Все это, положим, было незрело; суждения все отличались увлечением, порывами, недостатком опытности; не менее того, уже зародыши тех страстей, которые были присущи отдельным личностям, проявлялись и тут и наглядно показывали склонности молодых людей. Лермонтов, поступив в юнкерскую школу, остался школяром в полном смысле этого слова. В общественных заведениях для детей существует почти везде обычай подвергать различным испытаниям или, лучше сказать, истязаниям вновь поступающих новичков. Объяснить себе этот обычай можно разве только тем, как весьма остроумно сказано в конце повести Пушкина «Пиковая дама», что Лизавета Ивановна, вышед замуж, тоже взяла себе воспитанницу; другими словами, что все страдания, которые вынесли новички в свое время, они желают выместить на новичках, которые их заменяют.

В юнкерской школе эти испытания ограничивались одним: новичку не дозволялось в первый год поступления курить, ибо взыскания за употребление этого зелья были весьма строги, и отвечали вместе с виновными и начальники их, то есть отделенные унтер-офицеры и вахмистры. Понятно, что эти господа не желали подвергать себя ответственности за людей, которых вовсе не знали и которые ничем еще не заслужили имя хороших товарищей. Но тем и ограничивалась разница в социальном положении юнкеров; но Лермонтов, как истый школьник, не довольствовался этим, любил помучить их способами более чувствительными и выходящими из ряда обыкновенно налагаемых испытаний. Проделки эти производились обыкновенно ночью. Легкокавалерийская камера была отдельная комната, в которой мы, кирасиры, не спали (у нас были свои две комнаты), а потому, как он распоряжался с новичками легкокавалеристами, мне неизвестно; но расскажу один случай, который происходил у меня на глазах в нашей камере, с двумя вновь поступившими юнкерами в кавалергарды. Это был Эмануил Нарышкин (сын известной красавицы Марьи Антоновны) и Уваров. Оба были воспитаны за границей; Нарышкин по-русски почти вовсе не умел говорить, Уваров тоже весьма плохо изъяснялся. Нарышкина Лермонтов прозвал «французом» и не давал ему житья; Уварову также была дана какая-то особенная кличка, которой не припомню. Как скоро наступало время ложиться спать, Лермонтов собирал товарищей в своей камере; один на другого садились верхом; сидящий кавалерист покрывал и себя и лошадь свою простыней, а в руке каждый всадник держал по стакану воды; эту конницу Лермонтов называл «Нумидийским эскадроном». Выжидали время, когда обреченные жертвы заснут, по данному сигналу эскадрон трогался с места в глубокой тишине, окружал постель несчастного и, внезапно сорвав с него одеяло, каждый выливал на него свой стакан воды. Вслед за этим действием кавалерия трогалась с правой ноги в галоп обратно в свою камеру. Можно представить испуг и неприятное положение страдальца, вымоченного с головы до ног и не имеющего под рукой белья для перемены.

Надобно при этом прибавить, что Нарышкин был очень добрый малый, и мы все его полюбили, так что эта жестокость не имела даже никакого основательного повода, за исключением разве того, что он был француз. Наша камера пришла в негодование от набегов нумидийской кавалерии, и в следующую ночь несколько человек из нас уговорились блистательно отомстить за нападение. Для этого мы притворились все спящими, и когда ничего не знавшие об этом заговоре нумидийцы собрались в комплект в нашей комнате, мы разом вскочили с кроватей и бросились на них. Кавалеристы принуждены были соскочить со своих лошадей, причем от быстроты этого драгунского маневра и себя и лошадей препорядочно облили водой, затем легкая кавалерия была изгнана со стыдом из нашей камеры. Попытки обливать наших новичков уже после этого не возобновлялись.

Н. С. Мартынов 1 .С. 193—194

Товарищ Лермонтова по Школе, поступивший в нее лишь годом раньше, князь Александр Иванович Барятинский, рассказывая нам многое из эпизодов своей жизни, вспомнил о том, как тяжело тогда доставалось в Школе молодым людям, поступившим в нее из семей, в которых они получали тщательное воспитание. Обычаи Школы требовали известного ухарства. Понятия о геройстве и правдивости были своеобразные и ложные, отчего немало страдали пришедшие извне новички, пока не привыкали ко взгляду товарищей: что в таком-то случае обмануть начальство похвально, а в таком-то необходимо надо сказать правду. Так, например, считалось доблестным не выдавать товарища, который, наперед надломив тарелку, ставил на нее массу других, отчего вся груда с треском падала и разбивалась, как только служитель приподнимал ее со стола. Юнкера хохотали, а служителя наказывали. Новичка, вступившегося за несчастного служителя, преследовали за мягкое сердце и, именуя его «маменькиным сынком», прозывали более или менее презрительными прозвищами. Хвалили же и восхищались теми, кто быстро выказывал «закал», то есть неустрашимость при товарищеских предприятиях, обмане начальства, выказывании разных «смелых шуток».

П. А. Висковатов. С. 171

Он давал всем различные прозвища в насмешку; справедливость требовала, чтобы и он получил свое; к нам дошел из Парижа, откуда к нам приходит все, особый тип, с которым он имел много сходства, – горбатого Майё (Mayeux), и Лермонтову дали это прозвище вследствие его малого роста и большой головы, которые придавали ему некоторое фамильное сходство с этим уродцем.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

Всем нам товарищи давали разные прозвища. В памяти у меня сохранилось, что Лермонтова, не знаю почему, прозвали лягушкою.

А. М. Миклашевский.С. 590

Редкий из юнкеров в школе не имел прозвища какого-либо; Лермонтова прозвали Маёшкой, уменьшительной от Маё – название одного из действующих лиц бывшего тогда в моде романа Notre Dam de Paris. Маё этот изображен в романе уродом, горбатым. Разумеется, к Лермонтову не шло это прозвище, и он всегда от души смеялся над ним.

А. М. Меринский 1 .С. 300

– Скажите на милость, почему юнкера прозвали Лермонтова Маёшкой? Что за причина этого собрике (насмешливого прозвища. – Фр.)?

– Очень простая, – отвечал Синицын. – Дело в том, что Лермонтов немного кривоног благодаря удару, полученному им в манеже от раздразненной им лошади еще в первый год его нахождения в школе, да к тому же и порядком, как вы могли заметить, сутуловат и неуклюж, особенно для гвардейского гусара. Вы знаете, что французы, бог знает почему всех горбунов зовут Maeyeux и что под названием «Monsieur Mayeux» есть один роман Рикера, вроде Поль де Кока; так вот «Маёшка косолапый» уменьшительное французского Mayeux.

В. П. Бурнашев.Михаил Юрьевич Лермонтов в рассказах

его гвардейских однокашников // Русский архив. 1872. Стб. 1771

Иногда он занимался рисованием; он недурно рисовал и любил изображать кавказские виды и черкесов, скакавших по горам. Виды Кавказа у него остались в памяти после того, как он был там в первый раз, еще будучи ребенком (двенадцати лет), со своей бабушкой Арсеньевой.

А. М. Меринский 1 .С. 300

Сейчас, когда я пишу вам, я сильно встревожен, потому что бабушка очень больна и два дня в постели.

М. Лерма – М. А. Лопухиной.

28 августа 1832 г.

К этой всеми уважаемой старушке он был увольняем по праздникам из школы.

А. М. Меринский . С. 300

Все юнкера, его товарищи, знали ее, все ее уважали и любили. Во всех она принимала участие, и многие из нас часто бывали обязаны ее ловкому ходатайству перед строгим начальством. Живя каждое лето в Петергофе, близ кадетского лагеря, в котором в это время стояли юнкера, она особенно бывала в страхе за своего внука, когда эскадрон наш отправлялся на конные учения. Мы должны были проходить мимо ее дачи, и всегда видели, как почтенная старушка, стоя у окна, издали крестила своего внука и продолжала крестить всех нас, пока длинною вереницей не пройдет перед ее домом весь эскадрон и не скроется из виду…

А. М. Меринский 1 .С. 301

Однажды к нам приходит старая тетушка Арсеньева вся в слезах. «Батюшка мой, Николай Николаевич! – говорит она моему мужу. – Миша мой болен и лежит в лазарете школы гвардейских подпрапорщиков!»

Этот избалованный Миша был предметом обожания бедной бабушки, он последний и единственный отпрыск многочисленной семьи, которую бедная старуха видит угасающей постепенно. Она испытала несчастье потерять всех своих детей одного за другим. Ее младшая дочь мадам Лермонтова умерла последней в очень молодых годах, оставив единственного сына, который потому-то и превратился в предмет всей нежности и заботы бедной старушки. Она перенесла на него всю материнскую любовь и привязанность, какие были у нее к своим детям.

В. И. Анненкова.С. 128

Годом позднее Лермонтова, определяясь в гвардейские уланы, я поступил в ту же школу и познакомился с ним как с товарищем. Вступление его в юнкеры не совсем было счастливо… Сильный душой, он был силен и физически и часто любил выказывать свою силу. Раз после езды в манеже, будучи еще, по школьному выражению, новичком, подстрекаемый старыми юнкерами, он, чтоб показать свое знание в езде, силу и смелость, сел на молодую лошадь, еще не выезженную, которая начала беситься и вертеться возле других лошадей, находившихся в манеже. Одна из них ударила Лермонтова в ногу и расшибла ему ее до кости, его без чувств вынесли из манежа. Он проболел более двух месяцев, находясь в доме у своей бабушки Е. А. Арсеньевой, которая любила его до обожания. Добрая старушка, как она тогда была огорчена и сколько впоследствии перестрадала из-за нашего поэта.

А. М. Меринский 1 .С. 301

Мы нашли его не прикованным к постели, а лежащим на койке и покрытым солдатской шинелью. В таком положении он рисовал и не соблаговолил при нашем приближении подняться. Он был окружен молодыми людьми, и думаю, ради этой публики он и был так мрачен по отношению к нам, пришедшим навестить его… Мой муж обратился к нему со словами привета и представил ему новую кузину. Он смерил меня с головы до ног уверенным и недоброжелательным взглядом. Он был желчным и нервным и имел вид злого ребенка, избалованного, наполненного собой, упрямого и неприятного до последней степени… В первый раз я увидела будущего великого поэта Лермонтова. Должна признаться, он мне совсем не понравился. У него был злой и угрюмый вид, его небольшие черные глаза сверкали мрачным огнем, взгляд был таким же недобрым, как и улыбка. Он был мал ростом, коренаст и некрасив, но не так изысканно и очаровательно некрасив, как Пушкин, а некрасив очень грубо и несколько даже неблагородно.

В. И. Анненкова.С. 128—129

У тебя нога болит, любезный Мишель… Что за судьба! Надо было слышать, как тебя бранили и даже бранят за переход в военную службу. Я уверял их, хотя и трудно, чтобы поняли справедливость безрассудные люди, что ты не желал огорчить свою бабушку, но что этот переход необходим. Нет, сударь, решил К[икин], что ты всех обманул и что это было единственно твое желание, и даже просил тетеньку, чтобы она тебе написала его мнение. А уж почтенные-то расходились! Твердят: «Вот чем кончил!.. И никого-то он не любит! Бедная Елизавета Алексеевна!..» Знаю, что ты рассмеешься, а не примешь к сердцу.

А. А. Лопухин – Лермонтову.

7 января 1833 г.

Напиши мне, что ты в Школе остаешься или нет, и позволит ли тебе нога продолжать военную службу.

А. А. Лопухин – Лермонтову.

25 февраля 1833 г.

Через год, то есть в начале 1834, я тоже прибыл в Петербург для поступления в Артиллерийское училище и опять поселился у бабушки. В Мишеле нашел я большую перемену. Он сформировался физически; был мал ростом, но стал шире в плечах и плотнее, лицом по-прежнему смугл и нехорош собой; но у него был умный взгляд, хорошо очерченные губы, черные и мягкие волосы, очень красивые и нежные руки; ноги кривые (правую, ниже колена, он переломил в манеже, и ее дурно срастили).

А. П. Шан-Гирей.С. 749

В то время в юнкерской школе нам не позволялось читать книг чисто литературного содержания, хотя мы не всегда исполняли это; то есть те, которые любили чтение, занимались им большей частью по праздникам, когда нас распускали из школы.

А. М. Меринский 1 .С. 301

Нравственно Мишель в школе переменился не менее как и физически, следы домашнего воспитания и женского общества исчезли; в то время в школе царствовал дух какого-то разгула, кутежа, бомблишерства; по счастию, Мишель поступил туда не ранее девятнадцати лет и пробыл там не более двух; по выписке в офицеры все это пропало, как с гуся вода. Молодость должна перебеситься, говорят французы.

А. П. Шан-Гирей.С. 749

С поступлением мальчика или, скорее, молодого человека в учебное заведение… внешняя обстановка жизни Лермонтова становится не только не поэтическою, но даже антипоэтическою. Дошедшие до нас школьные произведения поэта, острые и легко написанные, хотя по содержанию своему неудобные к печати, оставляют в нас чувство весьма грустное. Всякая молодежь имеет свой разгул, и от семнадцатилетних гусаров никто не может требовать катоновских доблестей, но самый снисходительный наблюдатель сознается, что разгул молодости лермонтовского времени был разгулом нехорошим.

А. В. Дружинин.С. 628

В 1834 году кому-то пришло в голову издавать рукописный журнал, получивший название «Школьной зари» и просуществовавший недолго; его вышло, кажется, не более 7 нумеров. Предполагалось издавать журнал еженедельно… Тут-то Лермонтов поместил ряд своих поэм, заслуживших ему известность «нового Баркова». Произведения эти отличались жаркою фантазией и подчас прекрасным стихом, но отталкивали цинизмом и грязью, в них заключающимися. Юнкера, покидая Школу и поступая в гвардейские полки, разносили в списках эту литературу в холостые кружки «золотой молодежи» нашей столицы, и, таким образом, первая поэтическая слава Лермонтова была самая двусмысленная и сильно ему повредила.

Когда затем стали появляться в печати его истинно прекрасные стихи, то знавшие Лермонтова по печальной репутации эротического поэта негодовали, что этот гусарский корнет «смел выходить на свет со своими творениями». Бывали случаи, что сестрам и женам запрещали говорить о том, что они читали произведения Лермонтова; это считалось компрометирующим. Даже знаменитое стихотворение «На смерть Пушкина» не могло исправить этой репутации, и только в последний приезд Лермонтова в Петербург за несколько месяцев перед его смертью, после выхода Собрания его сочинений и романа «Герой нашего времени», пробилась его добрая слава. Но первая репутация долго стояла помехою для оценки личности поэта в обществе, да и теперь еще продолжает давать себя чувствовать.

П. А. Висковатов. С. 176—177

Таких нумеров журнала набралось несколько. Не знаю, что с ними сталось; но в них много было помещено стихотворений Лермонтова, правда, большею частью не совсем скромных и не подлежащих печати, как, например, «Уланша», «Праздник в Петергофе» и другие. «Уланша» была любимым стихотворением юнкеров; вероятно, и теперь, в нынешней школе, заветная тетрадка тайком переходит из рук в руки.

А. М. Меринский 1. С. 298

И когда в одну из минут просветления он говорит о «пороках юности преступной», то это выражение – увы! – слишком близко к действительности. Я умолчу о биографических фактах, – скажу лишь несколько слов о стихотворных произведениях, внушенных этим демоном нечистоты. Во-первых, их слишком много, во-вторых, они слишком длинны: самое невозможное из них есть большая (хотя и неоконченная поэма) поэма, писанная автором уже совершеннолетним, и в-третьих, и главное – характер этих писаний производит какое-то удручающее впечатление полным отсутствием той легкой игривости и грации, каким отличаются, например, подлинные произведения Пушкина в этой области. Так как я не могу подтвердить здесь суждение цитатами, то я поясню его сравнением. В один пасмурный день в деревне я видел ласточку, летающую над большой болотной лужей. Что-то ее привлекало к этой болотной влаге, она совсем опускалась к ней и, казалось, вот-вот погрузится в нее или хоть зачерпнет крылом. Но ничуть не бывало: каждый раз, не коснувшись поверхности, ласточка вдруг поднималась вверх и щебетала что-то невинное. Вот вам впечатление, производимое этими шутками у Пушкина: видишь тинистую лужу, видишь ласточку и видишь, что прочной связи нет между ними, – тогда как порнографическая муза Лермонтова – словно лягушка, погрузившаяся и прочно засевшая в тине.

В. С. Соловьев.С. 362

Одно только произведение выходит из ряда эротических сочинений школьного периода, это «Хаджи Абрек». Лермонтов написал его под влиянием воспоминаний о Кавказе и внес в поэму мотивы и строфы из «Каллы», «Аула Бустанджи» и даже «Измаила-Бея», так что она скорее принадлежит прежним годам литературного творчества поэта. Николаю Юрьеву удалось как-то тайком от Михаила Юрьевича отнести поэму – вероятно, в сделанной копии – в «Библиотеку для чтения». Юрьев, хорошо читавший стихи, прочел ее Сенковскому, который остался доволен поэмой и поместил ее в следующем году в своем журнале за подписью автора. Это было первое явившееся в печати произведение Лермонтова, который, впрочем, был очень недоволен его помещением в журнале.

П. А. Висковатов. С. 178

Он, быть может, совершенно погряз бы в этом направлении, если бы внутренний инстинкт не оберегал поэта и не дал ему вполне подчиниться влияниям, которые способны были совершенно загубить его талант.

Из редакционной статьи.

Лермонтов М. Ю.Собрание сочинений: В 9 т. СПб., 1903. Т. 9. С. 365

Между тем кто из поэтов не писал нескромных стихотворений? Сколько их было написано Пушкиным в том же возрасте, в котором писал их Лермонтов? Пушкин начал их писать даже еще раньше. В пансионских и университетских тетрадях Лермонтова мы их не встречаем вовсе.

П. А. Висковатов. С. 177

Вчера провел я в городе последнее воскресенье, потому что завтра (во вторник) мы отправляемся на два месяца в лагерь. Пишу к вам, сидя на классной скамейке; кругом меня шум, сборы и проч.

М. Лерма – М. А. Лопухиной.

19 июня 1833 г.

Я не писал вам с тех пор, как мы перешли в лагерь, да и не мог решительно, при всем желании. Представьте себе палатку, 3 аршин в длину и ширину и 2 1/2 аршин высоты; в ней живут трое, и тут же вся поклажа и доспехи, как-то: сабли, карабины, кивера и проч., и проч. Погода была ужасная; дождь без конца, так что часто по два дня подряд нам не удавалось подсушить платье. Тем не менее эта жизнь отчасти мне нравилась. Вы знаете, любезный друг, что мне всегда нравились и дождь и слякоть – и тут по милости Божией, я насладился ими вдоволь.

М. Лерма – М. А. Лопухиной.

4 августа 1833 г.

Надо сказать, что юнкерский эскадрон, в котором мы находились, был разделен на четыре отделения: два тяжелой кавалерии, то есть кирасирские, и два легкой – уланские и гусарские. Уланское отделение, в котором состоял и я, было самое шумное и самое шаловливое. Этих-то улан Лермонтов воспел, описав их ночлег в деревне Ижорке, близ Стрельны, при переходе их из Петербурга в Петергофский лагерь. Вот одна из окончательных строф, – описание выступления после ночлега:

Заутро раннее светило

Взошло меж серых облаков,

И кровли спящие домов

Живым лучом позолотило.

Вдруг слышен крик: вставай, скорей!

И сбор пробили барабаны,

И полусонные уланы,

Зевая, сели на коней.

А. М. Меринский 1. С. 296

Люди, близко с детства знавшие Лермонтова, очень к нему привязанные, полагали, что с поступлением в юнкерскую школу начался для него «период брожения», переходное настроение, которое быть может поддерживалось укоренившимися обычаями.

П. А. Висковатов. С. 173

По вечерам, после занятий, поэт наш часто уходил в отдаленные классные комнаты, в то время пустые, и там он просиживал долго и писал до поздней ночи, стараясь туда пробраться не замеченным товарищами.

А. М. Меринский 1. С. 301

Лермонтов, с детства малообщительный, не был общителен и в Школе. Он представлял товарищам своим шуточные стихотворения, но не делился с ними тем, что высказывало его задушевные мысли и мечты; только немногим ближайшим друзьям он доверял свои серьезные работы. У него было два рода серьезных интересов, две среды, в которых он жил, очень не похоже одна на другую, – и если он старательно скрывал лучшую сторону своих интересов, в нем, конечно, говорило сознание этой противоположности. Его внутренняя жизнь была разделена и неспокойна. Его товарищи, рассказывающие о нем, ничего не могли рассказать, кроме анекдотов и внешних случайностей его жизни; ни у кого не было в мысли затронуть более привлекательную сторону его личности, которой они как будто и не знали. Но что этот разлад был, что Лермонтова по временам тяготила обстановка, где не находили себе места его мечты, что в нем происходила борьба, от которой он хотел иногда избавиться шумными удовольствиями, – об этом свидетельствуют любопытные письма, писанные им из Школы…

А. Н. Пыпин.

Цит. по: Висковатов П. А. С. 180

Должен вам признаться, с каждым днем я все больше убеждаюсь, что из меня никогда ничего не выйдет со всеми моими прекрасными мечтаниями и неудачными шагами на жизненном пути; мне или не представляется случая, или недостает решимости. Мне говорят: случай когда-нибудь выйдет, а решимость приобретется годами и опытностью!.. А кто порукою, что, когда все это будет, я сберегу в себе хоть частицу пламенной, молодой души, которою Бог одарил меня весьма некстати, что моя воля не истощится ожиданием, что, наконец, я не разочаруюсь окончательно во всем том, что в жизни заставляет нас двигаться вперед?

М. Лерма – М. А. Лопухиной.

23 декабря 1834 г.

Итак, в новой обстановке, в сфере петербургской жизни с самого начала поэт нехорошо себя чувствовал. Он приходил в восхищение, когда видел кого-либо из москвичей, даже только потому, что это приезжий из дорогого ему города.

П. А. Висковатов. С. 172

Лермонтов не был из числа отъявленных шалунов, но любил иногда пошкольничать. По вечерам, когда бывали свободны от занятий, мы часто собирались вокруг рояля (который на зиму мы брали напрокат); на нем один из юнкеров, знавших хорошо музыку, аккомпанировал товарищам, певшим хором разные песни. Лермонтов немедленно присоединялся к поющим, прегромко запевал совсем иную песню и сбивал всех с такта; разумеется, при этом поднимался шум, хохот и нападки на Лермонтова.

А. М. Меринский 1. С. 301

Теперь он еще больше уходит в себя, еще больше скрывает от товарищей свой внутренний мир, выказывая только одну сторону – отзыв на их затеи…

П. А. Висковатов. С. 166

Вам одной я могу говорить все, что думаю, и хорошее, и дурное; я уже доказал это своей исповедью…

Мне кажется, что если бы я не сообщал вам о чем-нибудь важном, что со мною случилось, то наполовину бы прошла моя решимость. Верьте не верьте, а это так; не знаю почему, но, получив от вас письмо, я не могу удержаться, чтоб не отвечать тотчас же, как будто я с вами разговариваю.

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

Середина октября 1832 г.

В числе товарищей его был Василий Вонлярлярский, человек тоже поживший, окончивший курс в университете и потом не знаю, вследствии чего и каких обстоятельств, добровольно променявший полнейшую свободу на затворническую жизнь в юнкерской школе. В эпоху, мною описываемую, ему было уже двадцать два или двадцать три года. Эти два человека, как и должно было ожидать, сблизились. В рекреационное время их всегда можно было застать вместе. Лярский, ленивейшее создание в целом мире (как герой «Женитьбы» у Гоголя), большую часть дня лежал с расстегнутой курткой на кровати. Он лежал бы и раздетый, но дисциплина этого не дозволяла.

Н. С. Мартынов.Автобиографические заметки //

Русский архив. 1893. Кн. 8. С. 588.

(Далее цит. как: Н. С. Мартынов 2)

Лермонтов, Лярский, Тизенгаузен, братья Череповы, как выпускные, с присоединением к ним проворного В. В. Энгельгардта и составляли по вечерам так называемый ими «Нумидийский эскадрон», в котором, плотно взявши друг друга за руки, быстро скользили по паркету легкокавалерийской камеры, сбивая с ног попадавшихся им навстречу новичков. Ничего об этом не знавший и обеспокоенный стоячим воротником куртки и штрипками, я, ни с кем еще не будучи знаком, длинными шагами ходил по продолговатой, не принадлежавшей моему кирасирскому отделению легкокавалерийской камере, с недоумением поглядывая на быстро скользящий мимо меня «Нумидийский эскадрон», на фланге которого, примыкающем к той стороне, где я прогуливался, был великан кавалергард Тизенгаузен. Эскадрон все ближе и ближе налетал на меня: я сторонился, но когда меня приперли к стоявшим железным кроватям и сперва задели слегка, а потом, с явно понятым мной умыслом, порядочно толкнули плечом Тизенгаузена, то я, не говоря ни слова, наотмашь здорово ударил его кулаком в спину, после чего «Нумидийский эскадрон» тотчас рассыпался по своим местам, так же не говоря ни слова, и мы в две шеренги пошли ужинать.

В. В. Боборыкин. Три встречи с Лермонтовым //

Русский библиофил. 1915. № 5. С. 71

Лермонтов был довольно силен, в особенности имел большую силу в руках, и любил состязаться в том с юнкером Карачинским, который известен был по всей школе как замечательный силач – он гнул шомполы и делал узлы, как из веревок. Много пришлось за испорченные шомполы гусарских карабинов переплатить ему денег унтер-офицерам. Однажды оба они в зале занимались подобным tours de forse (демонстрацией силы. – Фр.), вдруг вошел туда директор школы, генерал Шлиппенбах. Каково было его удивление, когда он увидел подобные занятия юнкеров. Разгорячась, он начал им делать замечания: «Ну, не стыдно ли вам так ребячиться! Дети, что ли, вы, чтобы так шалить!.. Ступайте под арест». Их арестовали на одни сутки. После того Лермонтов презабавно рассказывал нам про выговор, полученный им и Карачинским. «Хороши дети, – повторял он, – которые могут из железных шомполов вязать узлы», – и при этом от души заливался громким хохотом.

А. М. Меринский 1. С. 301

Строились по ранжиру, тяжелая кавалерия впереди, и я по росту был в первой фланговой паре. За ужином был, между прочим, вареный картофель, и когда мы, возвращаясь в камеры, проходили неосвещенную небольшую конференц-залу, то я получил в затылок залп вареного картофеля и, так же не говоря ни слова, разделся и лег на свое место спать. Этот мой стоицизм, вероятно, выпускным понравился, так что я с этого первого дня был оставлен в покое, тогда как другим новичкам, почему-либо заслужившим особое внимание, месяца по два и по три всякий вечер, засыпающим, вставляли в нос гусара, то есть свернутую бумажку, намоченную и усыпанную крепким нюхательным табаком. Этим преимущественно занимался шалун Энгельгардт, которому старшие не препятствовали.

В. В. Боборыкин.С. 71

…В одно время с ними был в школе, в пехоте, известный потом остряк-повеса Костя Булгаков. Константин Александрович Булгаков, сын бывшего московского почт-директора, бывший наш школьный товарищ, обладал многими талантами. Всегда веселый, остряк, отличный музыкант, он в свободное время действительно группировал около себя всех нас, и к нам наверх приходили Лермонтов и другие юнкера. Во время пения, весьма часто разных скабрезных куплетов, большею частью аккомпанировал Мишель Сабуров, который, кажется, наизусть знал все тогдашние французские шансонетки и в особенности песни Беранже. Костя Булгаков, как мы его обыкновенно называли, был общий любимец и действительно примечательная личность. К сожалению, от слишком раннего и сильного разгула он рано кончил жизнь. Шутки и остроты его не ограничивались только кругом товарищей, он часто забавлял ими великого князя Михаила Павловича. В то время много анекдотов передавали о похождениях Булгакова. Вот с этою-то личностью соперничал в остротах Лермонтов…

А. М. Миклашевский.С. 591

В учебных и литературных занятиях, в занятиях по фрунтовой части и манежной езде, иногда в шалостях и школьничестве – так прошли незаметно для Лермонтова два года в юнкерской школе.

А. М. Меринский 1. С. 301

Пока говорю вам: прощайте! ибо не имею более ничего интересного сообщить вам. Я готовлюсь к экзамену и через неделю, с Божьей помощью, стану военным.

М. Лерма – А. М. Верещагиной.

5 декабря 1834 г.

Право, я до такой степени сам себе надоел, что когда я ловлю себя на том, что любуюсь собственными мыслями, я стараюсь припомнить, где я вычитал их, и от этого нарочно ничего не читаю, чтобы не мыслить.

М. Лерма – М. А. Лопухиной.

23 декабря 1834 г.

В то время Лермонтов писал не одни только шаловливые стихотворения, но только немногим и немногое показывал из написанного…

А. М. Меринский 1. С. 302

Я теперь бываю в свете… для того, чтобы доказать, что я способен находить удовольствие в хорошем обществе…

М. Лерма – М. А. Лопухиной.

23 декабря 1834 г.

Никто из нас тогда, конечно, не подозревал и не разгадывал великого таланта в Лермонтове. Да были ли тогда досуг и охота нам что-нибудь разгадывать, нам, юношам в семнадцать лет, смело и горячо начинавшим жизнь, что называется, без оглядки и разгадки.

А. М. Меринский 1. С. 302

Ах! я ухаживаю и, вслед за объяснением в любви, говорю дерзости. Это еще забавляет меня немного, и хотя это отнюдь не ново, однако же случается не часто!.. Вы думаете, что за то меня гонят прочь? О нет! напротив: женщины уж так сотворены. У меня проявляется смелость в отношениях с ними. Ничто меня не смущает – ни гнев, ни нежность; я всегда настойчив и горяч, но сердце мое холодно и может забиться только в исключительных случаях. Не правда ли я далеко пошел!..

М. Лерма – М. А. Лопухиной.

23 декабря 1834 г.

Певали иногда романсы и проч., которые для нашей забавы переделывал Лермонтов, применяя их к многим из наших юнкеров, как, например, стихотворение (ходившее тогда в рукописи), в котором говорится:

Как в ненастные дни

Собирались они

часто…

(и проч.)

Название этого стихотворения не помню, переделанное же Лермонтовым слишком нескромного содержания и в печати появиться не может.

А. М. Меринский 1. С. 302

Когда-то вы поддержали меня в большом горе; может быть, и теперь вы пожелаете ласковыми словами разогнать холодную иронию, которая неудержимо прокрадывается мне в душу, как вода просачивается в разбитое судно!

М. Лерма – М. А. Лопухиной.

23 декабря 1834 г.

Особенно дружеские отношения (у Лермонтова. – Е. Г.) установились с семейством Лопухиных, состоявшим из старика отца, сына Алексея и трех дочерей: Марьи, Варвары и Елизаветы. В письмах к старшей кузине, Марье Александровне, Лермонтов называет ее «наперсницей своих юношеских мечтаний» и с грустью вспоминает, как она облегчала самые сильные его горести.

Д. И. Абрамович.Т. 5. С. XXIII

Надо заметить, что вообще Лермонтов не любил давать списывать другим свои стихотворения, даже и читать, за исключением шутливых и не совсем скромных, появлявшихся в нашем рукописном журнале. Составителями нумеров этого журнала были все желавшие и умевшие написать что-либо забавное в стихах или прозе для потехи товарищей…

А. М. Меринский 1. С. 302

Я был в Царском Селе, когда приехал Алексис, узнав о том, я едва не сошел с ума от радости: разговаривал сам с собою, смеялся, потирал руки. Вмиг возвратился я к моим былым радостям; двух страшных лет как не бывало.

М. Лерма – М. А. Лопухиной.

23 декабря 1834 г.

Наконец, в исходе 1834 года Лермонтов был произведен в корнеты в лейб-гвардии Гусарский полк и оставил юнкерскую школу.

А. М. Меринский 1. С. 302

Увидав себя в железных оковах правильного строя военного порядка, ощутив личную свободу свою порабощенною гораздо сильнее прежнего, Лермонтов не мог не понять, как ошибся он в расчете и как для него тяжело будет выносить эту регулярную, стеснительную жизнь, когда относительно свободный быт московских студентов казался ему невыносимым.

П. А. Висковатов. С. 168

Два злополучных года пребывания в школе прошли скоро, и в начале 1835 года его произвели в офицеры, в лейб-гусарский полк, я же поступил в Артиллерийское училище и, в свою очередь, стал ходить домой только по воскресеньям и праздникам.

С нами жил в то время дальний родственник и товарищ Мишеля по школе, Николай Дмитриевич Юрьев, который после тщетных стараний уговорить Мишеля печатать свои стихи передал, тихонько от него, поэму «Хаджи Абрек» Сенковскому, и она, к нашему немалому удивлению, в одно прекрасное утро появилась напечатанною в «Библиотеке для чтения». Лермонтов был взбешен. По счастью, поэму никто не разбранил, напротив, она имела некоторый успех, и он стал продолжать писать, но все еще не печатать.

А. П. Шан-Гирей.С. 748

Раз как-то, в последние месяцы своего пребывания в школе, Лермонтов, под влиянием воспоминаний о Кавказе, где он был еще двенадцатилетним мальчишкой, написал целую маленькую поэмку из восточного быта, свободную от проявлений грязного вкуса. И, заметьте, по его нежной природе это вовсе не его жанр, а он себе его напускает, и все из какого-то мальчишеского удальства, без которого эти господа считают, что кавалерист вообще не кавалерист, а уж особенно ежели он гусар. И вот эту-то поэмку у Лермонтова как-то хитростью удалось утащить его кузену Юрьеву. Завладев этою драгоценностью, Юрьев полетел с нею к Сенковскому и прочел ее ему вслух с тем мастерством, о котором я уже говорил вам сейчас. Сенковский был в восторге, просил Юрьева сказать автору, что его стихотворения все, сколько бы он их ни давал, будут напечатаны, лишь бы только цензура разрешила. А то-то и беда, что никакая в свете цензура не может допустить в печать хотя и очаровательные стихи, но непременно с множеством грязнейших подробностей, против которых кричит чувство изящного вкуса.

А. И. Синицын.

Цит. по: Бурнашев В. П.Михаил Юрьевич Лермонтов в рассказах его гвардейских однокашников // Русский архив. 1872. Стб. 1780

В конце 1834 года он был произведен в корнеты.

А. М. Меринский 1. С. 302

Большой свет. Первая месть

…Слава поэта предшествовала появлению его в полку.

П. К. Мартьянов (со слов графа А. В. Васильева).

Дела и люди века: В 3 т. СПб., 1893. Т. I. С. 148.

(Далее цит. как: П. К. Мартьянов 1)

По выходе из школы он поступил в гвардейский егерский полк, один из самых блестящих полков и отлично составленный; там опять живость, ум и жажда удовольствий поставили Лермонтова во главе его товарищей, он импровизировал для них целые поэмы, на предметы самые обыденные из их казарменной или лагерной жизни. Эти пьесы, которые я не читала, так как они написаны не для женщин, как говорят, отличаются жаром и блестящей пылкостью автора.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

Часто читал мне молодой гусар свои стихи, в которых отзывались пылкие страсти юношеского возраста, и я говорил ему: отчего не изберет более высокого предмета для столь блистательного таланта?

А. Н. Муравьев.Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1871. С. 24

Корнет Лермонтов первоначально был зачислен в 7-й эскадрон, а в 1835 году переведен в 4-й эскадрон. Служба в полку была не тяжелая, кроме лагерного времени или летних компаментов по деревням, когда ученье производилось каждый день.

П. К. Мартьянов 1. Т. I. С. 148

По производстве в офицеры юнкера приведены были к присяге, после чего школьным начальством представлены великому князю Михаилу Павловичу, который представил их государю Николаю Павловичу. Наконец, вся новопроизведенная молодежь, расставшись с товарищами, разъехалась по родным полкам. Лермонтов уехал в Царское Село.

А. М. Меринский 1. С. 303

Боже мой! Если бы вы знали, какую жизнь я намерен вести. О, это будет восхитительно! Во-первых, чудачества, шалости всякого рода и поэзия, залитая шампанским. Знаю, что вы возопите: но увы! пора мечтаний для меня миновала; нет больше веры: мне нужны материальные наслаждения, счастье осязаемое, счастье, которое покупают на золото, носят в кармане, как табакерку, счастье, которое только бы обольщало мои чувства, оставляя в покое и бездействии душу.

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

4 августа 1833 г.

Через несколько дней по производстве он уже щеголял в офицерской форме. Бабушка его Е. А. Арсеньева поручила тогда же одному из художников снять с Лермонтова портрет. Портрет этот, который я видел, был нарисован масляными красками в натуральную величину, по пояс. Лермонтов на портрете изображен в вицмундире (форма того времени) гвардейских гусар, в корнетских эполетах; в руках треугольная шляпа с белым султаном, какие тогда носили кавалеристы, и с накинутой на левое плечо шинелью с бобровым воротником. На портрете этом, хотя Лермонтов был немного польщен, но выражение глаз и турнюра схвачены верно.

А. М. Меринский 1. С. 303

Граф Васильев числился в полку старшим корнетом, когда Лермонтов был произведен в офицеры, и поэт, по заведенному порядку, после представления начальству явился и к нему с визитом. Представлял его, как старший и знакомый со всеми в полку, А. А. Столыпин. После любезных приветствий любезный хозяин обратился к своему гостю с вопросом:

– Надеюсь, что вы познакомите нас с вашими литературными произведениями?

Лермонтов нахмурился и, немного подумав, отвечал:

– У меня очень мало такого, что интересно было бы читать.

– Однако мы кое-что читали уже.

– Все пустяки! – засмеялся Лермонтов. – А впрочем, если вас интересует это, заходите ко мне, я покажу вам.

Но когда приходили к нему любопытствующие прочитать что-либо новое, Лермонтов показывал немногое и, как будто опасаясь за неблагоприятное впечатление, очень неохотно.

П. К. Мартьянов 1. Т. I. С. 148

Лермонтов был плохой служака, в смысле фронтовика и исполнителя всех мелких подробностей в обмундировании и исполнении обязанностей тогдашнего гвардейского офицера.

М. Н. Лонгинов 1. С. 385

Вы – офицер, примите мои поздравления. Это для меня тем большая радость, что она была неожиданной, потому что (я говорю это вам одному) я скорее ожидала, что вы будете солдатом. Вы сами согласитесь, что у меня были основания бояться; если вы стали в два раза более благоразумным, чем были, то все же еще не вышли из рядов сорвиголов. Во всяком случае, это шаг вперед, и я надеюсь, что вы не повернете назад.

А. М. Верещагина – Лермонтову.

Федорово, 18 августа 1835 г.

…Большинство офицеров, не занятых службою, уезжало в С.-Петербург и оставалось там до наряда на службу. На случай экстренного же требования начальства в полку всегда находилось два-три обер-офицера из менее подвижных, которые и отбывали за товарищей службу, с зачетом очереди наряда в будущем. За Лермонтова отбывал службу большей частью Годеин, любивший его как брата.

В праздничные же дни, а также в случаях каких-либо экстраординарных событий в свете, как-то: балов, маскарадов, постановки новой оперы или балета, дебюта приезжей знаменитости, гусарские офицеры не только младших, но и старших чинов уезжали в Петербург и, конечно, не все возвращались в Царское Село своевременно… Однажды генерал Хомутов приказал полковнику адъютанту, графу Ламберту, назначить на утро полковое учение, но адъютант доложил ему, что вечером идет «Фенелла» (комическая опера французского композитора Д. Обера. – Е. Г.), и офицеры в Петербурге, так что многие, не зная о наряде, не будут на ученье. Командир полка принял во внимание подобное представление, и учение было отложено до следующего дня.

П. К. Мартьянов 1. Т. I. С. 94, 149

Период своего брожения, наступивший для него при переходе в военную школу и службу, он слегка бравировал в стихотворении… <…>. М[ихаил] Н[иколаевич] Ш[убин] один из умных, просвещенных и благороднейших товарищей по Университетскому пансиону и по юнкерской школе, не оправдывая это переходное настроение, которое поддерживалось, может быть, вследствие укоренившихся обычаев, утверждает, что Лермонтов был любим и уважаем товарищами.

А. З. Зиновьев.С. 429

Мы любили Лермонтова и дорожили им; мы не понимали, но как-то чувствовали, что он может быть славою нашей и всей России; а между тем приходилось ставить его в очень неприятные положения. Он был страх самолюбив, и знал, что все его признают очень умным; вот и вообразит, что держит весь полк в руках и начинает позволять себе порядочные дерзости, тут и приходилось его так цукнуть, что или дерись, или молчи. Ну, он обыкновенно обращал в шутку. А то время было очень щекотливое: мы любили друг друга, но жизнь была для нас копейка: раз за обедом подтрунивали с одним из наших, что с его ли фигурою ухаживать за дамами, а после обеда – дуэль…

А. Ф. Тиран.С. 186

По производстве его в офицеры бабушка сказала, что Мише нужны деньги, и поехала в Тарханы, это была их первая разлука.

А. П. Шан-Гирей.С. 750

Не могу выразить, как меня опечалил отъезд бабушки. Перспектива остаться одиноким в первый раз в жизни меня пугает. Во всем этом большом городе не останется ни единого существа, которое бы мною интересовалось…

Лермонтов – А. М. Верещагиной.

12 апреля 1835 г.

Кажется, составилось какое-то понятие о том, будто Лермонтов был беден. Едва ли это справедливо. Если отцовское его имение было незначительно, зато состояние бабушки было велико довольно и она ничего для него не жалела, так что он мог жить весьма прилично даже в лейб-гвардии Гусарском полку, где офицеры издерживали тогда много денег, и не отставать от них.

М. Н. Лонгинов 1. С. 383—384

Бабушка не поскупилась хорошо экипировать своего внука и дать молодому корнету всю обстановку, почитавшуюся необходимой для блестящего гвардейского офицера. Повар, два кучера, слуга, все четверо – крепостные из дворовых села Тарханы, были отправлены в Царское. Несколько экипажей и лошади стояли на конюшне. Бабушка, как видно из письма ее, писанного из Тархан осенью 1835 года, кроме денег, выдаваемых в разное время, ассигновала ему десять тысяч рублей в год.

П. А. Висковатов 1. С. 183

Я на днях купил лошадь у генерала. Прошу вас, если есть деньги, прислать мне 1580 рублей, лошадь славная и стоит больше, а цена эта не велика.

Лермонтов – Е. А. Арсеньевой.

Вторая половина апреля 1836 г.

Лошадей Лермонтов любил хороших и ввиду частых поездок в Петербург держал верховых и выездных. Его конь Парадер считался одним из лучших; он купил его у генерала Хомутова и заплатил более 1500 рублей, что по тогдашнему времени составляло на ассигнации около 6000 рублей.

П. К. Мартьянов 1. Т. I. С. 149

Лошадей тройку тебе купила, и,говорят, как птицы летят, они одной породы с буланой и цвет одинакой только черный ремень на спине и черные гривы забыла как их называют домашних лошадей шесть выбирай любых, пара темно-гнедых пара светло-гнедых и пара серых… Я к тебе буду посылать всякие три месяца по две тысячи по пятьсот рублей, а всякий месяц хуже слишком по малу а может иной месяц мундир надо сшить.

…Посылаю теперь тебе мой милый друг тысячу четыреста рублей ассигнациями, да писала к брату Афанасью, чтоб он тебе послал две тысячи рублей…

Все мне кажется, мой друг, мало тебе денег, нашла еще сто рублей, то посылаю тебе тысячу пятьсот рублей…

…Стихи твои мой друг я читала бесподобные, а всего лучше меня утешыло что тут нет нонешний модной неистовой любви…

Е. А. Арсеньева – Лермонтову.

18 октября 1835 г.

Цит. по: Щеголев П. Е.Книга о Лермонтове

Тысяча восемьсот тридцать четвертого года Марта двадцатого дня Тульской губернии Ефремовского уезда Сельца Любашевки Каменной верх тож дворянина Михаилы Юрьева Лермантова; о состоящих мужеска и женска пола дворовых людях и крестьянах доставшихся по наследству в 1832-м году.

(Следует перечень).

Итого мужеска пола на лицо 148 душ.

Итого женска пола на лицо 155 душ.

Выдержка из «Ревижской сказки»

(Описи движимого и недвижимого имущества. – Е. Г.).

Цит. по: П. Е Щеголев. Вып. 1. С. 223

Лермонтов особенно часто не вовремя возвращался из Петербурга и за разные шалости и мелкие проступки против дисциплины и формы сиживал в Царском Селе на гауптвахте.

П. А. Висковатов. С. 208

Он [Лермонтов] частенько сиживал в Царском Селе на гауптвахте, где я иногда его навещал. Между прочим, помню, как однажды он жестоко приставал к арестованному вместе с ним лейб-гусару покойному Владимиру Дмитриевичу Бакаеву (ум. в 1871 г.).

М. Н. Лонгинов 2. С. 292

Он был некрасив и мал ростом, но у него было очаровательное выражение лица и глаза его искрились умом. С глазу на глаз или в кружке, где не было его однополчан, это был человек любезный, речь его была интересна. В своем же обществе это был демон буйства, криков, разнузданности и буйства насмешки. Он не мог жить, не имея кого-либо, кто бы мог служить ему посмешищем; таких лиц было несколько в полку и между ними один, который был излюбленным объектом его преследований. Правда, что это был смешной дурак и что он еще имел несчастье носить фамилию Тиран. Лермонтов сочинил целую песню по поводу злоключений и невзгод Тирана: нельзя было слышать ее без смеха, ее распевали хором, крича во все горло этому бедняге в уши.

М. Б. Лобанов-Ростовский.

Цит. по: Герштейн Э. Л. Судьба Лермонтова.

М.: Сов. писатель, 1964. С. 300—301

Мы вышли в один полк. Веселое то было время. Денег много, жизнь копейка, все между собою дружны… Или (бывало), случалось, сидишь без денег; ну, после того, как заведутся каких-нибудь рублей 60 ассигнациями, обед надо дать – как будто на 60 рублей и в самом деле это возможно. Вот как-то случилось раз и со мною: «Ну, говорю, Монго (Столыпин), надо кутнуть». Пригласили мы человек десять, а обед на 12. Собираются у меня: стук, шум… «А я, – говорит Монго, – еще 2 пригласил». «Как же быть, и я двух позвал». Смотрим, приходят незваные: беда! Является Лермонтов – всего человек уж с 20. Видим, голод угрожает всем нам. Монго подходит к Лермонтову:

– Вас кто пригласил?

– Меня?!. (а он буян такой). Мне везде есть место, где гусары, – и с громом садится.

– Нет, позвольте, кто вас пригласил?.. – Ему же самому есть ужасно хочется.

Ну, конечно, всем достало, все были сыты: да мы и не гнались за обедом, а хотели общества…

А. Ф. Тиран.С. 185

Однажды он явился на развод с маленькою, чуть-чуть не детскою, игрушечною саблею, несмотря на присутствие великого князя Михаила Павловича, который тут же дал поиграть ею маленьким великим князьям Николаю и Михаилу Николаевичам, которых привели посмотреть на развод, а Лермонтова приказал выдержать на гауптвахте. После этого Лермонтов завел себе саблю больших размеров, которая при его малом росте казалась еще громаднее и, стуча о панель или мостовую, производила ужасный шум, что было не в обычае у благовоспитанных гвардейских кавалеристов, носивших оружие свое с большою осторожностью, не позволяя ему греметь. За эту несоразмерно большую саблю Лермонтов опять-таки попал на гауптвахту. Точно так же великий князь Михаил Павлович с бала, даваемого царскосельскими дамами офицерам лейб-гусарского полка и кирасирского полков, послал Лермонтова под арест за неформенное шитье на воротнике и обшлагах вицмундира. Не раз доставалось нашему поэту за то, что он свою форменную треугольную шляпу носил «с поля», что было противно правилам и преследовалось.

П. А. Висковатов. С. 187

По производстве в офицеры он начал вести рассеянную и веселую жизнь, проводя время зимой в высшем кругу петербургского общества и в Царском Селе, в дружеских пирушках гусарских; летом – на учениях и в лагере под Красным Селом, откуда он один раз совершил романическое путешествие верхом, сопровождая ночью своего товарища на одну из дач, лежащих на петергофской дороге. Путешествие это описано и в стихотворении «Монго» очень игриво, но не для печати.

А. М. Меринский 2

…Столыпин и Лермонтов вдвоем совершили верхами, недель шесть тому назад, поездку из села Копорского близ Царского Села на петергофскую дорогу, где в одной из дач близ Красного кабачка все лето жила наша кардебалетная прелестнейшая из прелестных нимфа, Пименова, та самая, что постоянно привлекает все лорнеты лож и партера, а в знаменитой бенуарной «ложе волокит» производит появлением своим целую революцию. Столыпин был в числе ее поклонников, да и он ей очень нравился, да не мог же девочке со вкусом не нравиться этот писаный красавец, нечего сказать. Но громадное богатство приезжего из Казани, некоего, кажется, господина Моисеева, чуть ли не из иерусалимской аристократии и принадлежащего, кажется, к почтенной плеяде откупщиков, понравилось девочке еще больше черных глаз Монго (прозвище Столыпина), с которым, однако, шалунья тайком видалась, и вот на одно-то из этих тайных и неожиданных красоткою свиданий отправились оба друга, то есть Монго с Маёшкой.

В. П. Бурнашев (со слов А. И. Синицина). Стб. 1781

Столыпин был красавец. Красота его вошла в поговорку. Все дамы высшего света были в него влюблены.

П. А. Висковатов. С. 188

Прозвище «Монго», помнится, дано было Столыпину от клички, памятной современникам в Царском Селе, собаки, принадлежащей ему. Собака эта, между прочим, прибегала постоянно на плац, где происходило гусарское ученье, лаяла, хватала за хвост лошадь полкового командира М. Г. Хомутова и иногда даже способствовала тому, что он скорее оканчивал скучное для молодежи учение.

М. Н. Лонгинов 2. С. 292

– Они застали красавицу дома; она угостила их чаем; Лермонтов скромно уселся в сторонке, думая о том, какое ужасное мучение (тут Синицын опустил глаза в тетрадку и стал читать):

Быть адъютантом на сраженьи

При генералишке пустом,

Быть на параде жолонером

Или на бале быть танцором;

Но хуже, хуже во сто раз

Встречать огонь прелестных глаз,

И думать: это не для нас!

Меж тем «Монго» горит и тает…

Вдруг самый пламенный пассаж

Зловещим стуком прерывает

На двор влетевший экипаж.

Девятиместная коляска,

И в ней пятнадцать седоков…

Увы! печальная развязка,

Неотразимый гнев богов

То был Мойсеев с своею свитой…

(и проч.)

– Можете представить смущение посетителей и хозяйки! – продолжал Синицын. – Но молодцы-гусары, недолго думая, убедились, что (он снова прочел по рукописи):

Осталось средство им одно:

Перекрестясь, прыгнуть в окно.

Опасен подвиг дерзновенный,

И не сдержать им головы;

Но в них проснулся дух военный:

Прыг, прыг!.. И были таковы.

Вот вам вся драма этого милого, игривого, прелестного в своем роде стихотворения.

В. П. Бурнашев (со слов А. И. Синицина). Стб. 1781—1782

О резвости гусарских скакунов можно судить по следующему рассказу Д. А. Столыпина. Во время известной поездки Лермонтова с А. А. Столыпиным на дачу балерины Пименовой, близ Красного кабачка, воспетой Михаилом Юрьевичем в поэме «Монго», когда друзья на обратном пути только что выдвинулись на петергофскую дорогу, вдали показался возвращающийся из Петергофа в Петербург в коляске четверкою великий князь Михаил Павлович. Ехать ему навстречу – значило бы сидеть на гауптвахте, так как они уехали из полка без спросу. Недолго думая, они повернули назад и помчались по дороге в Петербург, впереди великого князя. Как ни хороша была четверка великокняжеских лошадей, друзья ускакали и, свернув под Петербургом в сторону, рано утром вернулись к полку благополучно. Великий князь не узнал их, он видел только двух впереди его ускакавших гусар, но кто именно были эти гусары, рассмотреть не мог и поэтому, приехав в Петербург, послал спросить полкового командира: все ли офицеры на ученье? «Все», – отвечал генерал Хомутов; и действительно были все, так как друзья прямо с дороги отправились на ученее. Гроза миновала благодаря резвости гусарских скакунов.

П. К. Мартьянов 1(со слов графа А. В. Васильева). Т. I. С. 149—150

В 1834 или 1835 году, раз вечером, у кн. Т. было довольно большое собрание офицеров, кавалергардов и из других полков. В числе их были Александр Иванович Барятинский и Лермонтов, бывшие товарищи по юнкерской школе. Разговор был оживленный, о разных предметах; между прочим, Лермонтов настаивал на всегдашней его мысли, что человек, имеющий силу для борьбы с душевными недугами, не в состоянии побороть физическую боль. Тогда, не говоря ни слова, Барятинский снял колпак с горящей лампы, взял в руку стекло и, не прибавляя скорости, тихими шагами, бледный, прошел через комнату и поставил ламповое стекло на стол целым; но рука его была сожжена почти до кости, и несколько недель носил он ее на привязи, страдая сильною лихорадкою.

А. Л. Зиссерман. Еще о поединке Лермонтова //

Русский архив. 1893. № 9. С. 113

Лермонтов жил с товарищами вообще дружно, и офицеры любили его за высоко ценившуюся тогда «гусарскую удаль». Не сходился он с одними только поляками, в особенности он не любил одного из наиболее чванливых из них – Понятовского, бывшего впоследствии адъютантом великого князя Михаила Павловича. Взаимные их отношения ограничивались холодными поклонами при встречах. Михаил Юрьевич не раз говаривал: «Жиды гораздо искреннее, чем поляки».

П. К. Мартьянов.Поэт М. Ю. Лермонтов по запискам и

рассказам современников // Всемирный труд. 1870. № 10. С. 591.

(Далее цит. как: П. К. Мартьянов 2)

Уцелел рассказ про один случай, происшедший во время одного из приездов в Тарханы Михаила Юрьевича, когда он был офицером лейб-гвардии, приблизительно лет за пять до смерти. В это время, как раз по манифесту Николая I, все солдаты, пробывшие в военной службе не менее двадцати лет, были отпущены в отставку по домам; их возвратилось из службы в Тарханы шесть человек, и Михаил Юрьевич, вопреки обычая и правил, распорядился дать им всем 1/2 десятины пахотной земли в каждом поле при трехпольной системе и необходимое количество строевого леса для постройки изб, без ведома и согласия бабушки: узнав об этом, Елизавета Алексеевна была очень недовольна, но все-таки распоряжения Мишеньки не отменила.

П. К. Шугаев.С. 504

В одно воскресенье, помнится, 15 сентября 1836 года, часу во втором дня, я поднимался по лестнице конногвардейских казарм в квартиру доброго моего приятеля А. И. Синицына… Подходя уже к дверям квартиры Синицына, я почти столкнулся с быстро сбегавшим с лестницы и жестоко гремевшим шпорами и саблею по каменным ступеням молоденьким гвардейским гусарским офицером в треугольной, надетой, с поля, шляпе, белый, перистый султан которой развевался от сквозного ветра. Офицер этот имел веселый, смеющийся вид человека, который сию минуту видел, слышал или делал что-то пресмешное. Он слегка задел меня или, скорее, мою камлотовую шинель на байке (какие тогда были в общем употреблении) длинным капюшоном своей распахнутой и почти распущенной серой офицерской шинели с красным воротником и, засмеявшись звонко на всю лестницу (своды которой усиливали звуки), сказал, вскинув на меня свои довольно красивые, живые, черные, как смоль, глаза, принадлежавшие, однако, лицу бледному, несколько скуластому, как у татар, с крохотными тоненькими усиками и с коротким носом, чуть-чуть приподнятым, именно такой, какой французы называют nez ata cousin (вздернутый нос): «Извините мою гусарскую шинель, что она лезет без спроса целоваться с вашим гражданским хитоном», – и продолжал быстро спускаться с лестницы, все по-прежнему гремя ножнами сабли, не пристегнутой на крючок, как делали тогда все светские благовоспитанные кавалеристы, носившие свое шумливое оружие с большою аккуратностью и осторожностью, не позволяя ему ни стучать, ни греметь. Это было не в тоне. Развеселый этот офицерик не произвел на меня никакого особенного впечатления, кроме только того, что взгляд его мне показался каким-то сосредоточенным, тяжелым; да еще, враг всяких фамильярностей, я внутренне нашел странною фамильярность его со мною, которого он в первый раз видит в жизни, как и я его. Под этим впечатлением я вошел к Синицыну и застал моего доброго Афанасия Ивановича в его шелковом халате, надетом на палевую канаусовую с косым воротником рубашку, занятого прилежным смахиванием пыли метелкою из петушьих перьев со стола, дивана и кресел и выниманием окурков маисовых пахитосов, самого толстого калибра, из цветочных горшков, за которыми патриархальный мой Афанасий Иванович имел тщательный и старательный личный уход, опасаясь дозволять слугам касаться до его комнатной флоры, покрывавшей все его окна, увешанные, кроме того, щеголеватыми проволочными клетками, в которых распевали крикуньи канарейки и по временам заливались два жаворонка, датский и курский.

– Что это вы так хлопочете, Афанасий Иванович? – спросил я, садясь в одно из вольтеровских кресел, верх которого прикрыт был антимакассаром, чтоб не испортил бы кто жирными волосами яркоцветной штофной покрышки, впрочем, и без того всегда покрытой белыми коленкоровыми чехлами.

– Да, как же, – отвечал Синицын с несколько недовольным видом, – я, вы знаете, люблю, чтоб у меня все было в порядке, сам за всем наблюдаю; а тут вдруг откуда ни возьмись, влетает к вам товарищ по школе, курит, сыплет пепел везде, где попало, тогда как я ему указываю на пепельницу, и вдобавок швыряет окурки своих проклятых трабукосов (толстые пахитосы в маисовой соломе, вроде нынешних папиросов, явившихся в Петербурге только в конце сороковых годов) в мои цветочные горшки и при всем этом без милосердия болтает, лепечет, рассказывает всякие глупые истории о петербургских продажных красавицах, декламирует самые скверные французские стихи, тогда как самого Бог наградил замечательным талантом писать истинно прелестные русские стихи. Так небось не допросишься, чтоб что-нибудь свое прочел! Ленив, пострел, ленив страшно, и что ни напишет, все или прячет куда-то, или жжет на раскурку трубок своих же сорвиголов гусаров. А ведь стихи-то его это просто музыка! Да и распречестный малый, превосходный товарищ! Вот даже сию минуту привез мне какие-то сто рублей, которые еще в школе занял у меня «Курок»… Да ведь вы «Курка» не знаете: это один из наших школьных товарищей, за которого этот гусарчик, которого вы, верно, сейчас встретили, расплачивается. Вы знаете, Владимир Петрович, я не люблю деньги жечь; но ей-богу, я сейчас предлагал этому сумасшедшему: «Маёшка, напиши, брат, сотню стихов, о чем хочешь – охотно плачу тебе по рублю, по два, по три за стих с обязательством держать их только для себя и для моих друзей, не пуская в печать!» Так нет, не хочет, капризный змееныш этакий, не хочет даже «Уланшу» свою мне отдать целиком и в верном оригинале, и теперь даже обижался, греховодник, что и «Монго» у него нет, между тем Коля Юрьев давно у него же для меня притибрил копию с «Монго». Прелесть, я вам скажу, прелесть, а все-таки не без пакостной барковщины… Еще у этого постреленка, косолапого Маёшки, страстишка меня моею аккуратною обстановкой корить и приводить у меня мебель в беспорядок, сорить пеплом и, наконец, что уже из рук вон плохо, просто сердце у меня вырывает, это то, что он портит мои цветы, рододендрон вот этот, и, как нарочно, выбрал же он рододендрон, а не другое что, и забавляется разбойник этакий тем, что сует окурки в землю, и не то чтобы только снаружи, а расковыривает землю, да и хоронит. Ну далеко ли до корня? Я ему резон говорю, а он заливается хохотом! Просто отпетый какой-то Маёшка, мой любезный однокашник.

И все это Афанасий Иванович рассказывал, стараясь как можно тщательнее очистить поверхность земли в горшке своего любезного рододендрона…

…Я спросил Синицына: «Кто же этот гусар? Вы называете его Маёшкой, но это, вероятно, школьная кличка, прозвище».

– Лермонтов, – отвечал Синицын, – мы с ним были в кавалерийском отделении школы.

В. П. Бурнашев. Стб. 1782

В гусарском полку, по рассказу графа Васильева, было много любителей большой карточной игры и гомерических попоек с огнями, музыкой, женщинами и пляской. У Герздорфа, Бакаева и Ломоносова велась постоянная игра, проигрывались десятки тысяч, у других – тысячи бросались на кутежи. Лермонтов бывал везде и везде принимал участие, но сердце его не лежало ни к тому, ни к другому. Он приходил, ставил несколько карт, брал или давал, смеялся и уходил. О женщинах, приезжавших на кутежи из С.-Петербурга, он говаривал: «бедные, их нужда к нам загоняет» или: «на что они нам? у нас так много достойных любви женщин». Из всех этих шальных удовольствий поэт более всего любил цыган.

Д. А. Столыпин рассказывал мне, что он, будучи еще юнкером (в 1835 или 1836 году), приехал однажды к Лермонтову в Царское Село и с ним после обеда отправился к цыганам, где они и провели целый вечер. На вопрос его, какую песню он любит более всего, Лермонтов ответил: «А вот послушай!» и велел спеть. Начала песни, к сожалению, Дмитрий Аркадьевич припомнить не мог, он вспомнил только несколько слов ее: «а ты слышишь ли, милый друг, понимаешь ли…» и еще «ах, ты, злодей, злодей…» Вот эту песню он особенно любил за мотивы и за слова… В то время цыгане в Петербурге только что появились. Их привез из Москвы знаменитый Илья Соколов, в хоре которого были первые, по тогдашнему времени, певицы: Любаша, Стеша, Груша и другие, увлекавшие не только молодежь, но и стариков на безумные с ними траты. Цыгане по приезде из Москвы первоначально поселились в Павловске, где они в одной из слободок занимали несколько домов, а затем уже, с течением времени, перебрались и в Петербург. Михаил Юрьевич частенько наезжал с товарищами к цыганам в Павловск, но и здесь, как во всем, его привлекал не кутеж, а их дикие разудалые песни, своеобразный быт, оригинальность типов и характеров, а, главное, свобода, которую они воспевали в песнях и которой они были тогда единственными провозвестниками. Все это он наблюдал и изучал, и возвращался домой почти всегда довольный проведенным у них временем.

П. К. Мартьянов 2. С. 591—592

Мне случилось однажды в Царском Селе уловить лучшую минуту его вдохновения. В летний вечер я к нему зашел и застал его за письменным столом, с пылающим лицом и с огненными глазами, которые были у него особенно выразительны. «Что с тобою?» – спросил я. «Сядьте и слушайте», – сказал он и в ту же минуту в порыве восторга прочел мне от начала до конца всю свою великолепную поэму «Мцыри» (послушник по-грузински), которая только что вылилась из-под его пера. Внимая ему, и сам пришел я в невольный восторг: так живо выхватил он из ребр Кавказа одну из разительных сцен и облек ее в живые образы пред очарованным взором. Никогда никакая повесть не производила на меня столь сильного впечатления. Много раз впоследствии перечитывал я его «Мцыри», но уже не та была свежесть красок, как при первом одушевленном чтении самого поэта.

А. Н. Муравьев.С. 26

Я бешусь на Лермонтова, главное, за то, что он повесничает со своим дивным талантом, и за то, что он не хочет ничего своего давать в печать и, по-моему, просто-напросто оскорбляет божественный свой дар, избирая для своих стихотворений сюжеты совершенно нецензурного характера и вводя в них вечно отвратительную барковщину.

В. П. Бурнашев. Стб. 1782

Во всяком случае некоторые товарищи, как, например, Годеин и другие, чтили в нем поэта и гордились им.

Между тем некоторые гусары были против занятий Лермонтова поэзией. Они находили это несовместимым с достоинством гвардейского офицера.

– Брось ты свои стихи, – сказал однажды Лермонтову любивший его более других полковник Ломоносов, – государь узнает, и наживешь ты себе беды!

– Что я пишу стихи, – отвечал поэт, – государю было известно еще когда я был в юнкерской школе, через великого князя Михаила Павловича, и вот, как видите, до сих пор никаких бед я себе не нажил.

– Ну, смотри, смотри, – грозил ему шутя старый гусар, – не зарвись, куда не следует.

– Не беспокойтесь, господин полковник, – отшучивался Михаил Юрьевич, делая серьезную мину, – сын Феба не унизится до самозабвения.

П. К. Мартьянов 2. С. 592, 593

Как-то я подошел к окну и увидел на нем тетрадь, и очень толстую; на заглавном листе было крупными буквами написано: «Маскарад, драма». Я взял ее и спросил Лермонтова: его ли это сочинение? Он обернулся и сказал: «Оставь, оставь, это секрет». Но потом подошел, взял рукопись и сказал, улыбаясь: «Впрочем, я тебе прочту что-нибудь; это сочинение одного молодого человека», – и, действительно, прочел мне несколько стихов, но каких, этого за давностью лет вспомнить не могу.

М. Н. Лонгинов 2. С. 291

Пришло ему на мысль написать комедию, вроде «Горе от ума», резкую критику на современные нравы, хотя и далеко не в уровень с бессмертным творением Грибоедова. Лермонтову хотелось видеть ее на сцене, но строгая цензура III Отделения не могла ее пропустить. Автор с негодованием прибежал ко мне и просил убедить начальника сего отделения, моего двоюродного брата Мордвинова, быть снисходительным к его творению, но Мордвинов оставался неумолим; даже цензура получила неблагоприятное мнение о заносчивости писателя, что ему вскоре отозвалось неприятным образом.

А. Н. Муравьев.С. 26

Кстати, при этом замечу, что поэмы Лермонтова «Демон» и «Хаджи Абрек», в которых так поэтично изображены кавказские виды, были написаны до его первой ссылки на Кавказ. Кто-то из наших критиков, не зная того, укорял поэта, что он описал и воспел то, чего не видал. Лермонтов, побывав во второй раз на Кавказе уже юношею, переделал и пополнил поэму «Демон», и потому-то есть две редакции этой поэмы.

А. М. Меринский 1. С. 286

Литературная критика обратила на него внимание после появления его повести о купце Калашникове в «Литературных прибавлениях к «Русскому инвалиду», издававшихся под редакциею г. Краевского.

Лермонтов сделался известен публике своим стихотворением «На смерть Пушкина»: но еще и до этого, когда он был в юнкерской школе, носились слухи об его замечательном поэтическом таланте – и его поэма «Демон» ходила уже по рукам в рукописи.

И. И. Панаев.Литературные воспоминания. М.: ГИХЛ, 1950. С. 132

Мне всегда казалось, что «Демон» похож на оперу с очаровательнейшею музыкой и пустейшим либретто.

А. П. Шан-Гирей.С. 750

Надо удивляться детским произведениям Лермонтова – его драме, «Боярину Орше» и т. п. (не говорю уже о «Демоне»): это не «Руслан и Людмила», тут нет ни легкокрылого похмелья, ни сладкого безделья, ни лени золотой, ни вина и шалостей амура, – нет, это – сатанинская улыбка на жизнь, искривляющая младенческие еще уста, это «с небом гордая вражда», это – презрение рока и предчувствие его неизбежности. Все это детски, но страшно сильно и взмашисто. Львиная натура! Страшный и могучий дух.

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

17 марта 1842 г.

(Здесь и далее цит. по: Белинский В. Г.

Полное собрание сочинений. М., 1956. Т. 11)

В конце 30-х и начале 40-х годов много рассказывали о проделках Константина Булгакова, офицера Преображенского, а затем Московского полка, товарища Лермонтова по Школе. Смелые, подчас не лишенные остроумия проказы Булгакова доставили ему особую милость великого князя Михаила Павловича, отечески его журившего и сажавшего его под арест и на гауптвахту.

С этим «Костькой Булгаковым» (как его называли товарищи) Лермонтов «хороводился» особенно охотно, когда у него являлась фантазия учинить шалость, выпить или покутить на славу. Двоюродный брат и товарищ Лермонтова, Николай Дмитриевич Юрьев (лейб-драгун), рассказывал, как однажды, когда Лермонтов дольше обычного зажился в Царском, соскучившаяся по нем бабушка послала за ним в Царское Юрьева, с тем чтобы он непременно притащил внука в Петербург. Лихая тройка стояла у крыльца, и Юрьев собирался спуститься к ней из квартиры, когда со смехом и звоном оружия ввалились предводительствуемые Булгаковым лейб-егерь Павел Александрович Гвоздев и лейб-улан Меринский. Бабушка угостила новоприбывших завтраком, и развеселившаяся молодежь порешила всем вместе ехать за «Мишелем» в Царское. Явилась еще наемная тройка с пошевнями (дело было на масленой), и молодежь понеслась к заставе, где дежурным на гауптвахте стоял знакомый преображенский офицер Н. Недавний. Однокашник пропустил товарищей, потребовав при этом, чтобы на возвратном пути Костька Булгаков был в настоящем своем виде, то есть сильно хмельной, что называлось «быть на шестом взводе». Друзья обещали, что с прибавкою двух-трех гусар прибудут в самом настоящем масленичном состоянии духа. В Царском, на квартире Лермонтова, застали они пир горой и, разумеется, пирующей компанией были приняты с распростертыми объятиями. Пирушка кончилась непременною жженкою, причем обнаженные гусарские сабли своими невинными клинками служили подставками для сахарных голов, облитых ромом и пылавших синим великолепным огнем, поэтически освещавшим столовую, из которой эффекта ради были вынесены все свечи. Булгаков сыпал французскими стихами собственной фабрикации, в которой воспевались красные гусары, голубые уланы, белые кавалергарды, гренадеры и егеря со всяким невообразимым вздором в связи с Марсом, Аполлоном, Парисом, Людовиком XV, божественною Наталией, сладостною Лизой, Георгеттой и т. п. Лермонтов изводил карандаши, которые Юрьев едва успевал чинить ему, и сооружал застольные песни самого нескромного содержания. Песни пелись при громчайшем хохоте и звоне стаканов. Гусарщина шла в полном разгаре. Шум встревожил даже коменданта города.

Помня приказ бабушки, пришлось, однако, ехать в Петербург. Собрались гурьбой, захватив с собою на дорогу корзину с половиной окорока, четвертью телятины, десятком жареных рябчиков, дюжиной шампанского и запасом различных ликеров и напитков. Лермонтову пришло на ум дать на заставе записку, в которой каждый должен был расписаться под вымышленной фамилией иностранного характера. Булгаков подхватил эту мысль и назвал себя французом маркизом де Глупиньон; вслед за ним подписались испанец Дон Скотилло, румынский боярин Болванешти, грек Мавроглупато, лорд Дураксон, барон Думшвейн, итальянец сеньор Глупини, пан Глупчинский, малоросс Дураленко и, наконец, российский дворянин Скот-Чурбанов (имя, которым назвал себя Лермонтов).

П. А. Висковатов. С. 184—186

На самой середине дороги вдруг наша бешеная скачка была остановлена тем, что упал коренник одной из четырех троек, говорю четырех, потому что к нашим двум в Царском присоединились еще две тройки гусар. Кучер объявил, что надо сердечного распречь и освежить снегом, так как у него «родимчик». Не бросать же было коня на дороге, и мы порешили остановиться и воспользоваться каким-то торчавшим на дороге балаганом, местом, служившим для торговли, а зимою пустым и остающимся без всякого употребления. При содействии свободных ямщиков и кучеров мы занялись устройством балагана, то есть разместили в нем разные доски, какие нашли, поленья и снарядили что-то вроде стола и табуретов. Затем зажгли те фонари, какие были с нами, и приступили к нашей корзине, занявшись содержанием ее прилежно, впрочем, при помощи наших возниц, кушавших и пивших с увлечением. Тут было решено в память нашего пребывания в этом балагане написать на стене его, хорошо выбеленной, углем все наши псевдонимы, но в стихах, с тем чтобы каждый написал один стих. Нас было десять человек, и написано было десять нелепейших стихов, из которых я помню только шесть; остальные четыре выпарились из моей памяти, к горю потомства, потому что, когда я летом того же года хотел убедиться, существуют ли на стене балагана наши стихи, имел горе на деле осознать тщету славы: их уничтожила новая штукатурка в то время, когда балаган, пустой зимою, сделался временною лавочкою летом.

Гостьми был полон балаган,

Болванешти, молдаван,

Стоял с осанкою воинской

Болванопуло было Грек,

Чурбанов, русский человек,

Да был еще поляк Глупчинский…

«Таким образом, – продолжал Юрьев, – ни испанец, ни француз, ни хохол, ни англичанин, ни итальянец в память мою не попали и исчезли для истории. Когда мы на гауптвахте, в два почти часа ночи, предъявили караульному унтер-офицеру нашу шуточную записку, он имел вид почтительного недоумения, глядя на красные гусарские офицерские фуражки: но кто-то из нас, менее других служивший Вакху (как говорили наши отцы), указал служивому оборотную сторону листа, где все наши фамилии и ранги, правда, не выше корнетского, были ясно прописаны».

«Но все-таки, – кричал Булгаков, – непременно покажи записку караульному офицеру и скажи ему, что французский маркиз был на шестом взводе». «Слушаю, ваше сиятельство, – отвечал преображенец и крикнул караульному у шлагбаума: «Бомвысь!» И мы влетели в город, где вся честная компания разъехалась по квартирам, а Булгаков ночевал у нас. Утром он пресерьезно и пренастоятельно уверял бабушку, добрейшую старушку, не умеющую сердиться на наши проказы, что он весьма действительно маркиз Глупиньон… Много было хохота по случаю этой, по выражению Лермонтова, «всенародной энциклопедии фамилий».

В. П. Бурнашев. Стб. 1779

Лермонтов принадлежал к тому кругу петербургского общества, который составляет какой-то промежуточный слой между кругом высшим и кругом средним, и потому не имеет прочных корней в обоих. По роду службы и родству он имел доступ всюду, но ни состояние, ни привычки детских лет не позволили ему вполне стать человеком большого света. В тридцатых годах, когда разделение петербургских кругов было несравненно резче, чем теперь, или когда, по крайней мере, нетерпимость между ними проявлялась сильнее, такое положение имело свои большие невыгоды. Но в смягчение им оно давало поэту, по крайней мере, досуг, мешало ему слишком часто вращаться в толпе и тем поперечить своим врожденным наклонностям. Сверх того, служба часто требовала присутствия Лермонтова в окрестностях Петербурга, где поневоле все располагало его к трудам, чтению, пересмотру его заброшенных было тетрадок.

А. В. Дружинин. С. 633

Первое появление Лермонтова в свете произошло под покровительством женщины – одной очень оригинальной особы. Это была отставная красавица лет за пятьдесят, тем не менее сохранившая следы былой красоты, сверкающие глаза, плечи и грудь, которые она охотно показывала и выставляла на любование. У нее была уже взрослая дочь, любимая фрейлина императрицы, никогда с ней не расстававшейся, которая, однако, успела произвести на свет сына, сохраняя свое звание девицы: ребенок воспитывался у ее матери, но до сей поры не установлено, кто был его отец; было трое лиц, считавших себя виновниками ее рождения и проявивших некоторую заботу о нем. Мать, которая ввиду своих прежних любовных связей в весьма высоких сферах, сохранила большое влияние при дворе, была постоянным предметом ухаживаний со стороны честолюбивых молодых людей, желавших сделать при ее посредстве карьеру: одному из них удалось даже получить таким образом адъютантский аксельбант. Таким образом, «молодая», но несколько подержанная особа имела свой двор поклонников, которых она по очереди принимала по утрам, лежа в кровати… Вот такой женщине Лермонтов доверил заботу о своих первых шагах в свете, правда, отнюдь не из тщеславного желания сделать карьеру, а лишь для того, чтобы проникнуть в тот круг, где ни его принадлежность к старинному дворянскому роду, ни его талант, который открыл бы для него любые иные двери, не давали ему прав гражданства для того, чтобы проникнуть в ханжеское общество людей, мнивших себя русской аристократией.

М. Б. Лобанов-Ростовский.Из записок //

Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1948.

Т. 45—46. С. 397—398

(Это была та самая Е. М. Хитрово), женщина умная и странная (ибо на пятидесятом году не переставала оголять свои плечи и любоваться их белизною и полнотою), которая возымела страсть к гению Пушкина и преследовала его несколько лет своей страстью (Пушкин звал ее Пентефрихой). Она надоедала ему несказанно, но он никогда не мог решиться огорчить ее, оттолкнуть от себя, хотя, смеясь, бросал в огонь, не читая, ее ежедневные записки; но чтоб не обидеть ее самолюбия, он не переставал навещать ее в приемные часы ее перед обедом.

Н. М. Смирнов.Из памятных записок //

Русский архив. 1882. № 2. С. 239

Елизавета Михайловна Хитрово вдохновила мое первое стихотворение: оно, как и другие мои стихи, увы, не отличается особенным талантом, но замечательно тем, что его исправлял и перевел на французский язык Лермонтов.

В. А. Соллогуб.Из воспоминаний. СПб.: Академия, 1931. С. 377

Несмотря на сознание, что причиною смерти Пушкина была, между прочим, наклонность его к великосветскости (сознание это ясно выражено Лермонтовым в его заключительных стихах «На смерть поэта»), несмотря на то, что Лермонтову хотелось иногда бросить в светских людей железный стих, облитый горечью и злостью… он никак не мог отрешиться от светских предрассудков и высший свет действовал на него обаятельно.

И. И. Панаев.С. 136

Собственно говоря, жизнь его в обществе началась с выпуска его из юнкерской школы и продолжалась шесть с половиною лет: он был произведен в офицеры в конце 1834 года, а 15 июля 1841 года был убит.

А. М. Меринский 2

К сожалению, Лермонтов прожил весь свой короткий век в одном очень тесном кружке и прочие слои нашего русского общества знал очень мало. Поэтому его описания и относятся почти исключительно к высшему кругу великосветского общества, в коем он вращался и который изучил верно и глубоко. Но он не был представителем этого общества, а, напротив, его обличитель и противник, и он очень бы оскорбился, а может быть, и посмеялся, если б кто-нибудь мимоходом назвал его «представителем гвардейской молодежи тогдашнего поколения».

А. И. Васильчиков.Несколько слов в оправдание Лермонтова

от нареканий г. Маркевича // Голос. 1875. № 15. 15 янв.

(Далее цит. как: А. И. Васильчиков 1)

Между тем в зале уже гремела музыка, и бал начинал оживляться; тут было все, что есть лучшего в Петербурге: два посланника, с их заморскою свитою, составленною из людей, говорящих очень хорошо по-французски (что, впрочем, вовсе не удивительно) и потому возбуждавших глубокое участие в наших красавицах; несколько генералов и государственных людей; один английский лорд, путешествующий из экономии и поэтому не почитающий за нужное ни говорить, ни смотреть, зато супруга его, благородная леди, принадлежавшая к классу «синих чулок» и некогда грозная гонительница Байрона, говорила за четверых и смотрела в четыре глаза, если считать стеклы двойного лорнета, в которых было не менее выразительности, чем в ее собственных глазах; тут было пять или шесть наших доморощенных дипломатов, путешествующих на свой счет не далее Ревеля и утверждавших резко, что Россия государство совершенно европейское и что они знают ее вдоль и поперек, потому что бывали несколько раз в Царском Селе и даже в Парголове. Они гордо посматривали из-за накрахмаленных галстухов на военную молодежь, по-видимому так беспечно и необдуманно преданную удовольствию: они были уверены, что эти люди, затянутые в вышитый золотом мундир, не способны ни к чему, кроме машинальных занятий службы.

Лермонтов. Княгиня Лиговская

В обществе Лермонтов был очень злоречив, но душу имел добрую: как его товарищ, знавший его близко, я в том убежден. Многие его недоброжелатели уверяли в противном и называли его беспокойным человеком.

А. М. Меринский 2

Видел я образчики здешнего общества: дам весьма любезных, молодых людей весьма воспитанных; все вместе они производят на меня впечатление французского сада, очень тесного и простого, но в котором с первого раза можно заблудиться, потому что хозяйские ножницы уничтожили всякое различие между деревьями.

М. Лерма – М. А. Лопухиной.

Петербург, 28 августа 1832 г.

Не имею слишком большого влечения к обществу: надоело! – все люди, такая тоска, хоть бы черти ради смеха попадались.

Лермонтов – С. А. Раевскому.

Петербург, март 1837 г.

…Одну добрую вещь скажу вам: наконец, я догадался, что не гожусь для общества и теперь больше, чем когда-нибудь; вчера я был в одном доме НН, где, просидев 4 часа, я не сказал ни одного путного слова; у меня нет ключа от их умов – быть может, слава Богу!

Лермонтов – С. А. Бахметевой.

Петербург, начало августа 1832 г.

Веселая холостая жизнь не препятствовала ему посещать и общество, где он забавлялся тем, что сводил с ума женщин, с целью потом покидать их и оставлять в тщетном ожидании…

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

«Я изготовляю на деле материалы для будущих моих сочинений». – Ответ Лермонтова на вопрос: зачем он интригует женщин?

М. И. Семевский. Устные рассказы Е. А. Сушковой //

Вестник Европы. 1869. Т. 5. С. 234

…Другая забава была расстройство партий, находящихся в зачатке, и для того он представлял из себя влюбленного в продолжение нескольких дней.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

Прожив несколько месяцев в Петербурге, часто бывая у своих многочисленных родственников мать моя ближе всего сошлась с двоюродной сестрою, Кат. Ал. Сушковой.

Во многих ее письмах есть похвалы ей, сожаления о печальной судьбе этой умной, красивой, по-тогдашнему уже немолодой девушки, жизнь которой была разбита неудачною привязанностью к Лермонтову – человеку, который ею потешался и не затруднился, поиграв, ради особых целей, ее чувствами, равнодушно от нее отвернуться.

В. П. Желиховская. Рассказ о дуэли Лермонтова //

Русская старина. 1887. Т. 53. С. 745—746

В Москве я свела знакомство, а вскоре и дружбу с Сашенькой Верещагиной… У Сашеньки встречала я в это время ее двоюродного брата, неуклюжего, косолапого мальчика лет шестнадцати или семнадцати, с красными, но умными, выразительными глазами, со вздернутым носом и язвительно-насмешливой улыбкой.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 209

…Александра Михайловна Верещагина, кузина его, принимала в нем большое участие, она отлично умела пользоваться немного саркастическим направлением ума своего и иронией, чтоб овладеть этой беспокойной натурой и направлять ее, шутя и смеясь, к прекрасному и благородному: все письма Александры Михайловны доказывают ее дружбу к нему.

А. П. Шан-Гирей.С. 20

Он учился в Университетском пансионате, но ученые его занятия не мешали ему быть почти каждый вечер нашим кавалером на гулянье и на вечерах; все его называли просто Мишель, и я так же, как и все, не заботясь нимало о его фамилии. Я прозвала его своим чиновником по особым поручениям и отдавала ему на сбережение мою шляпу, мой зонтик, мои перчатки, но перчатки он часто затеривал, и я грозила отрешить его от вверенной ему должности.

Один раз мы сидели вдвоем с Сашенькой (Верещагиной. – Е. Г.) в ее кабинете, как вдруг она сказала мне: «Как Лермонтов влюблен в тебя!»

– Лермонтов! Да я не знаю его и, что всего лучше, в первый раз слышу его фамилию.

– Перестань притворяться, перестань скрытничать, ты не знаешь Лермонтова? Ты не догадалась, что он любит тебя?

– Право, Сашенька, ничего не знаю и в глаза никогда не видела его, ни наяву, ни во сне.

– Мишель, – закричала она, – поди сюда, покажись. Саша утверждает, что она тебя еще не рассмотрела, иди же скорее к нам.

– Вас я знаю, Мишель, и знаю довольно, чтоб долго помнить вас, – сказала я вспыхнувшему от досады Лермонтову, – но мне ни разу не случалось слышать вашу фамилию, вот моя единственная вина, я считала вас по бабушке Арсеньевым.

– А его вина, – подхватила немилосердно Сашенька, – это красть перчатки петербургских модниц, вздыхать по них, а они даже и не позаботятся осведомиться об его имени.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 209—210

1830. (Мне пятнадцать лет). Я однажды (три года тому назад) украл у одной девушки, которой было семнадцать лет, и потому безнадежно любимой мною, бисерный синий снурок: он и теперь у меня хранится.

Кто хочет узнать имя девушки, пускай спросит у двоюродной сестры моей. Как я был глуп!..

Лермонтов.Автобиографические заметки

Я тогда имела привычку все смотреть вверх, и Лермонтов смеялся надо мной и часто повторял, что стоит быть у моих ног, чтобы никогда не быть мной замечену.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 299

Вверху одна

Горит звезда,

Мой взор она

Манит всегда.

Мои мечты

Она влечет

И с высоты

Меня зовет!

Таков же был

Тот нежный взор,

Что я любил

Судьбе в укор.

Мук никогда

Он зреть не мог,

Как та звезда,

Он был высок.

Усталых век

Я не смыкал

И без надежд

К нему взывал.

Лермонтов. Стихи в альбом Е. Сушковой //

Вестник Европы. 1869. Т. 5. С. 250

Скажите, я заметил, что брат Ваш как будто чувствует слабость к m-lle Catherine Souchkof. Известно ли вам это? Дяди барышни, кажется, желали бы очень поженить их: да сохранит Господь!.. Эта женщина – летучая мышь, крылья коей цепляются за все встречное! Было время, когда она мне нравилась. Теперь она почти принуждает ухаживать за нею. Но не знаю, в ее манере, в ее голосе есть что-то жестокое, отрывистое, отталкивающее. Стараясь ей понравиться, в то же время ощущаешь удовольствие скомпрометировать ее, запутавшуюся в собственные сети!

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

23 декабря 1834 г.

…Я искала в мужчине, которого желала бы полюбить, которому желала бы принадлежать, идеала, властелина, а не невольника, я хотела бы удивляться ему, унижаться перед ним, смотреть его глазами, жить его умом, слепо верить ему во всем.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 302

В 1830 году Сушкова отвергла любовь подростка и посмеялась над ней. Теперь они переменились ролями.

И. Л. Андроников.Собрание сочинений. Т. 3.

М.: Худож. лит., 1981. С. 205

Сначала Катя Сушкова показалась матери моей суетной и слишком светски-пустой девушкой, быть может, мнение это составилось вследствие того, что тетушки ее, из которых еще одна очень молодилась, сами чрезвычайно любили свет и жили открыто. У них была вечная сутолока beau mond’a. В этом хаосе родственных объятий она сначала не могла разобраться, но потом обошлась и повинилась в том, что ошиблась, считая кузину пустой и ветреной девушкой. Та, прежде всего, уверила ее, что очень несчастна, что отнюдь не по влечению ведет такую суетную жизнь, а из угождения теткам, да отчасти для того, чтобы никто даже не мог подозревать о ее несчастии… Узнав правду о ней, в ней увидели бы жертву! Это было бы слишком оскорбительно для нее, для ее самолюбия.

В. П. Желиховская. С. 746

Пятнадцати лет ее стали вывозить, выдавая за семнадцатилетнюю, и до двадцати пяти лет условный возраст этот не менялся… Семнадцать лет точка замерзания, они растягиваются сколько угодно, как резиновые помочи. Лизавета Николаевна (прототипом ее здесь взята Е. А. Сушкова. – Е. Г.) была недурна и очень интересна: бледность и худоба интересны… потому что француженки бледны, а англичанки худощавы… надобно заметить, что прелесть бледности и худобы существуют только в дамском воображении и что здешние мужчины только из угождения потакают их мнению, чтоб чем-нибудь отклонить упреки в невежливости и так называемой «казармности».

Лермонтов. Княгиня Лиговская

Вы видите, что я мщу за слезы, которые пять лет тому назад заставляло меня проливать кокетство m-lle Сушковой. О, наши счеты еще не кончены! Она заставила страдать сердце ребенка, а я только мучаю самолюбие старой кокетки.

Лермонтов – А. М. Верещагиной.

Весна 1834 г.

Четыре года тому назад она жила в Москве. Там прельстился ею молодой князь, Michel (в тетради Е. Сушковой, на основе которой ведется этот рассказ писательницы Е. А. Ган, именем князя Мишеля обозначен А. А. Лопухин, приятель Лермонтова. – Е. Г.), фамилии не знаю, очень богатый. Но его отец противился их браку как по ее малому состоянию, так и по его молодости: ей было 18, ему – 20 лет. Она не чувствовала к нему ни любви, ни отвращения, но желала выйти за него для его пяти тысяч душ. Но так как он был хорош, умен, то кончилось тем, что и он ей понравился. Она чрезвычайно подружилась с его кузиной Александриной (А. М. Верещагина, родственница Лермонтова со стороны бабушки Е. А. Арсеньевой и друг юности Лермонтова, о которой была речь выше. – Е. Г.), которая в ней, казалось, души не слышала. Вот, с весной, она покидает Москву… Князь Michel клянется ей, что будет столетия ждать, если она обещает ему ту же верность, и они расстаются.

Е. А. Ган

Цит. по: В. П. Желиховская.М. Ю. Лермонтов и Е. А. Сушкова

в письмах Е. А. Ган // Русская старина. 1887. Т. 53. С. 742.

(Далее цит. как: Е. А. Ган)

Еще одно сердечное обстоятельство возбуждало Лермонтова против Екатерины Александровны. Это были отношения ее к Алексею Александровичу Лопухину. Михаил Юрьевич видел, что друга его детства, человека, с которым он до конца жизни оставался в отношениях самых искренних и откровенных, стараются завлечь, что девушка, которую он считает характером малоправдивым, начинает увлекать его друга, что махинации подстроены и становятся опасными.

П. А. Висковатов. С. 195

Вместе с князем (когда тот снова вернулся в Москву. – Е. Г.) приехал его родственник, молодой офицер, лейб-гусар… Его я знаю лично, его зовут – Лермонтов. Умная голова! Поэт, красноречив. Нехорош собою, какое-то азиатское лицо, но южные, пламенные глаза, и ловок, как бес!.. Он увивается около Кати, она обходится с ним, как с будущим родственником, он бывает часто, ежедневно. Князь бывает реже, и она замечает, что какое-то облако мрачит его душу. Она допрашивает, но он молчит, отговаривается недавней потерей отца… Так проходит два месяца.

Е. А. Ган. С. 743

Я не видела Лермонтова с 30-го года: он почти не переменился в эти четыре года, возмужал немного, но не вырос и не похорошел и почти все такой же был неловкий и неуклюжий, но глаза его смотрели с большею уверенностью, нельзя было не смутиться, когда он устремлял их с какой-то неподвижностью.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 214

Если я начал за ней ухаживать, то это не было отблеском прошлого. Вначале это было просто поводом проводить время, а затем, когда мы поняли друг друга, стало расчетом. Вот каким образом. Вступая в свет, я увидел, что у каждого был какой-нибудь пьедестал: хорошее состояние, имя, титул, покровительство… Я увидал, что если мне удастся занять собою одно лицо, другие незаметно тоже займутся мною, сначала из любопытства, потом из соперничества. Отсюда отношения к Сушковой.

Лермонтов – А. М. Верещагиной.

Весна 1835 г.

Мазурка кончилась, все танцующие сделали большой тур по всем комнатам, мы немного отстали и, пробегая через большую бильярдную, Лермонтов нагнулся, поцеловал мою руку, сжал ее крепко в моей и шепнул мне: я счастлив!

Возвращаясь в большую залу, мы прямо уселись за стол; Лермонтов, конечно, ужинал подле меня, никогда не был он так весел, так оживлен.

– Поздравьте меня, – сказал он, – я начал славное дело, оно представляло затруднения, но по началу, по завязке, я надеюсь на блестящее окончание.

– Вы пишете что-нибудь?

– Нет, но я на деле заготовляю материалы для многих сочинений: знаете ли, вы будете почти везде героиней…

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 214—215

Лизавета Николавна и он были давно знакомы. Они кланялись. Составив план свой, Печорин отправился на один бал, где должен был с нею встретиться. Он наблюдал за нею пристально и заметил, что никто не пригласил ее на мазурку: знак был подан музыкантам начинать, кавалеры шумели стульями, устанавливая их в кружок. Лизавета Николавна отправилась в уборную, чтобы скрыть свою досаду: Печорин дожидался ее у дверей. Когда она возвращалась в залу, начиналась уже вторая фигура: Печорин торопливо подошел к ней… Несколько недель сряду после этого они встречались на разных вечерах, разумеется, он неутомимо искал этих встреч, а она, по крайней мере, их не избегала. Одним словом, он пошел по следам древних волокит и действовал по форме, классически. Скоро все стали замечать их постоянное влечение друг к другу, как явление новое и совершенно оригинальное в нашем холодном обществе. Печорин избегал нескромных вопросов, но зато действовал весьма открыто. Лизавета Николавна была также этим очень довольна, потому что надеялась завлечь его дальше и дальше и потом, как говорили наши матушки, женить его на себе. Ее родители, не имея еще об нем никакого мнения, так, будто безо всяких видов пригласили, однако же, его посещать свой дом, чтобы узнать его короче. Многие уже стали над ним подсмеивать как над будущим женихом, добрые приятели стали уговаривать его, отклонять от безрассудного поступка, который ему не входил в голову. Из всего этого он заключил, что минута решительного кризиса наступила…

Лермонтов.Княгиня Лиговская

…О, как слепо я ему верила, когда он клялся, что стал другим человеком, будто перерожденным, верит в Бога, в любовь, в дружбу, что все благородное, все высокое ему доступно и что чудо совершила любовь моя, – как было не вскружиться моей бедной голове.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 215

На званых и на положенных вечерах наших знакомых, немедленно сделавшихся и знакомыми Лермонтова, он постоянно танцевал с сестрой мазурку. Такая милость, оказываемая Ек. Ал. незначащему, только что выпущенному офицерику, наверное, не была бы обойдена без замечаний со стороны тетеньки, если б он не казался всем нам звеном соединения между сестрой и ожидаемым приезжим (А. Лопухиным).

Е. А. Ладыженская. С. 338

Живо я помню этот вместе и роковой, и счастливый вечер. Мы одевались на бал к госпоже К. Я была в белом платье, вышитом пунцовыми звездочками и с пунцовыми гвоздиками в волосах. Я была очень равнодушна к своему туалету… В швейцарской снимали шубы и прямо заходили в танцевальную по прекрасной лестнице, убранной цветами, увешанной зеркалами; зеркала были так размещены в зале и на лестнице, что отражали в одно время всех приехавших и приезжающих; в одну минуту можно было разглядеть всех знакомых. По близорукости своей и по равнодушию я шла опустив голову, как вдруг Лиза вскричала: «Ах, Мишель Лермонтов здесь!»

– Как я рада, – отвечала я, он нам скажет, когда приедет Л[опухи]н.

Пока мы говорили, Мишель уже подбежал ко мне, восхищенный, обрадованный этой встречей, и сказал мне:

– Я знал, что вы будете здесь, караулил вас у дверей, чтоб первому ангажировать вас.

Я обещала ему две кадрили и мазурку, обрадовалась ему, как умному человеку, а еще более, как другу Л[опухи]на. Л[опухи]н был первой моей мыслью.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 309—310

Лермонтов стал к нам часто ездить по вечерам. Легкий доступ в наш строго разборчивый дом открылся ему не ради его значения, а по многим другим причинам: мы обе были знакомы с ним по Москве, он был сверстник и сотоварищ (по бывшему Моск. Бл. Унив. Пансиону) наших двоюродных братьев Сер. и Дм. Петровичей Сушковых, такой же неоперившийся юноша, как с десяток подрастающих или выросших мальчиков на глазах и на попечении Беклешовых. Притом был некоторый повод думать, что в эту зиму приедет в Петербург родственник юного гусара, богатый молодой человек, постоянно живущий в Москве и остававшийся, как предполагалось, неравнодушным к Екатерине Александровне.

Е. А. Ладыженская.С. 339

Понятно, что я, хотя бессознательно, но уже действовала, думала и руководствовалась внушениями Мишеля.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 319

Раздалась мазурка, едва мы уселись, как Лермонтов сказал мне, смотря прямо в глаза мне:

– Знаете ли, на днях сюда приедет Л-н.

Для избежания утвердительного ответа я спросила:

– Так вы скоро его ждете?

Я чувствовала, как краснела от этого имени, от своего непонятного притворства, а главное, от испытывающих взоров Мишеля.

– Как хорошо, как звучно называться Madame L-ne, – продолжал Мишель, – не правда ли? Согласились бы вы принять это имя?

– Я соглашусь в том, что есть много имен лучше этого, – отвечала я отрывисто, раздосадованная на Л[опухи]на, которого я упрекала в измене: от меня требовал молчания, а сам без моего согласия поверял нашу тайну своим друзьям, а может быть, и хвастается влиянием своим на меня…

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 310—311

А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца, его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет! Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути, я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживаемую мои душевные силы. Сам я больше не способен безумствовать под влиянием страсти; честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие есть не что иное, как жажда власти, а первое мое удовольствие – подчинять моей воле все, что меня окружает, возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха – не есть ли первый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права, – не самая ли это сладкая пища для нашей гордости.

Лермонтов.Герой нашего времени. Журнал Печорина

С Катей я довольно сошлась, она меня полюбила и дала тайную историю своей жизни. Большая тетрадь, а то бы я переписала… Вот участь необыкновенная!.. Редкий в романах случай.

Е. А. Ган. С. 743

Он предложил нам гадать в карты, по праву чернокнижника предсказать нам будущность. Немудрено было ему наговорить мне много правды о настоящем, до будущего он не касался, говоря, что для этого нужны разные приготовления.

– По руке я еще лучше гадаю – сказал он, – дайте мне вашу руку и увидите.

Я протянула ее и он серьезно и внимательно стал рассматривать все черты на ладони, но молчал.

– Ну что же? – спросила я.

– Эта рука обещает много счастья тому, кто будет ею обладать и целовать ее, и потому я первый воспользуюсь. – Тут он с жаром поцеловал и пожал ее.

Я выдернула руку, сконфузилась, раскраснелась и убежала в другую комнату. Что это был за поцелуй! Если я проживу и сто лет, то и тогда не забуду его… Всю ночь я не спала, думала о Л[опухи]не, но еще более о Мишеле, признаться ли, я целовала свою руку, сжимала ее и на другой день чуть не со слезами умыла ее: я боялась сглазить поцелуй, нет! он остался в памяти и в сердце надолго, навсегда!.. Да! Я думаю, что и в старости воспоминание остается молодым!

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 316

Теперь я не пишу романов. Я их переживаю…

Лермонтов – А. М. Верещагиной.

Весна 1835 г.

Л[опухи]н приехал, я вышла к нему с дядей Николаем Васильевичем, который очень любил выказывать меня. Л[опухи]н пришел в восторг от моего сияния, как он выразился, и поцеловал мою руку, – какая разница с поцелуем Лермонтова. Тот решил судьбу мою, в нем была вся моя жизнь, и я отдала бы все предстоящие мне годы за другой такой же поцелуй.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 322

При первом вступлении Лизаветы Николавны на паркет гостиных у нее нашлись поклонники. Это все были люди, всегда аплодирующие новому водевилю, скачущие слушать новую певицу, читающие только новые книги. Их заменили другие: эти волочились за нею, чтоб возбудить ревность в остывшей любовнице или чтоб кольнуть самолюбие жестокой красоты, – после этих явился третий род обожателей, люди, которые влюблялись от нечего делать, чтоб приятно провести вечер, ибо Лизавета Николавна приобрела навык светского разговора и была очень любезна, несколько насмешлива, несколько мечтательна… Некоторые из этих волокит влюбились не на шутку и требовали ее руки: но ей хотелось попробовать лестную роль непреклонной… и к тому же они все были прескучные: им отказали… один с отчаяния долго был болен, другие скоро утешились… между тем время шло; она сделалась опытной и бойкой девою: смотрела на них всех в лорнет, обращалась очень смело, не краснела от двусмысленной речи или взора – и вокруг нее стали увиваться розовые юноши, пробующие свои силы в словесной перестрелке и посвящавшие ей свои первые опыты страстного красноречия – увы, на этих было еще меньше надежды, чем на всех прежних; она с досадою и вместе тайным удовольствием убивала их надежды, останавливала едкой насмешкой разливы красноречия – и вскоре они уверились, что она непобедимая и чудная женщина; вздыхающий рой разлетелся в разные стороны… и, наконец, для Елизаветы Николавны наступил период самый мучительный и опасный сердцу отцветающей женщины…

Лермонтов. Княгиня Лиговская

Это было на бале у генерал-губернатора. Лермонтов приехал к самой мазурке; я не помню ничего из нашего несвязного объяснения, но знаю, что счастье мое началось с этого вечера. Он был так нежен, так откровенен, рассказывал мне о своем детстве, о бабушке, о Чембарской деревне, такими радужными красками описывал будущее житье наше в деревне, за границей, всегда вдвоем, всегда любящими и бесконечно счастливыми, молил ответа и решения его участи, так, что я не выдержала, изменила той холодной роли, которая давила меня, и в свою очередь сказала ему, что люблю его больше жизни, больше, чем любила мать мою, и поклялась ему в неизменной верности.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 326

После одной из таких мазурок, кажется на святках, я еще теперь вижу тот уголок у камина, в зале тогдашнего генерал-губернатора графа Эссена, где они приютились на этот продолжительный танец, сестра, необыкновенно оживленная, пожала мне руку, а дома поведала, что Лермонтов, достав (без всякого сомнения из кармана) крест, произнес клятву в жгучей любви. Теперь, из последовавших происшествий, я заключаю, что он обязал какою-то клятвой и ее, но что она, к чести ее будь сказано, произнесла свою гораздо искреннее.

Е. А. Ладыженская.С. 340

Наконец-то я любила, мало того, я нашла идола, перед которым не стыдно было преклоняться перед целым светом, я могла гордиться своею любовью, а еще более его любовью, мне казалось, что я достигла цели своей жизни; я бы с радостью умерла, унеся с собой на небо, как венец бессмертья, клятву его любви и веру в неизменность этой любви. О! как счастливы те, которые умирают не разочарованными! Измена хуже смерти, что за жизнь, когда никому не веришь и во всем сомневаешься.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 327

Лизавета Николаевна вступила в этот период, но последний удар нанес ей не беспечный шалун и не бездушный франт; вот как это случилось.

Полтора года тому назад Печорин был в свете еще человек довольно новый: ему надобно было, чтоб поддержать себя, приобрести то, что некоторые называют светскою известностью, то есть прослыть человеком, который может сделать зло, когда ему вздумается; несколько времени он напрасно искал себе пьедестала, вставши на который, он бы мог заставить толпу взглянуть на себя; сделаться любовником известной красавицы было бы слишком трудно для начинающего, а скомпрометировать девушку молодую и невинную он бы не решился, и потому он избрал своим орудием Лизавету Николавну, которая была ни то, ни другое. Как быть? в нашем бедном обществе фраза: он погубил столько-то репутаций – значит почти: он выиграл столько-то сражений.

Лермонтов. Княгиня Лиговская

Он [Лермонтов] казался вполне счастливым, но как будто боялся чего-то…

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 326

После тяжелой болезни М. В. Беклешова (тетка Е. А. Сушковой) медленно оправляется, князь молчит и с Катей заметно холодней… а Лермонтов окружает ее всеми сетями: грустит, изливает жалобы и в прозе и в стихах и, наконец, открывает ей, что день ее свадьбы с князем будет его последним днем!.. Она и прежде его предпочитала, но тут ее голова пошла кругом! Она перестала искать причины охлаждения князя, всей душой предалась Лермонтову, и – бедняжка! – как он умел опутать эту невинную душу! Чего не употреблял, чтобы доказать ей, как мало князь достоин ее!.. Как сыпал элегиями и поэмами, – он ведь известный поэт, но по странной прихоти ничего не печатает, – смешил и трогал – успел!.. Она полюбила его со всею страстью первой взаимности.

Князь уехал не простясь, – она о нем и не тужила.

Е. А. Ган. С. 747

…Л-н совершенно распрощался со мной, перед отъездом своим в Москву. Я рада была отъезду, мне с ним было так неловко и отчасти совестно перед ним, к тому же я воображала, что присутствие его мешает Лермонтову просить моей руки.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 331

Я публично обращался с нею, как с личностью, всегда мне близкою, давал ей чувствовать, что только таким образом она может надо мною властвовать. Когда я заметил, что мне это удалось и что еще один дальнейший шаг погубит меня, я выкинул маневр. Прежде всего, в глазах света стал более холодным к ней, чтобы показать, что я ее более не люблю, а что она меня обожает (что, в сущности, не имело места). Когда она стала замечать это и пыталась сбросить ярмо, я первый ее публично покинул. Я в глазах света стал с нею жесток и дерзок, насмешлив и холоден. Я стал ухаживать за другими и под секретом рассказывать им те стороны, которые представлялись в мою пользу. Она так была поражена этим неожиданным моим обращением, что сначала не знала, что делать, и смирилась, что заставило говорить других и придало мне вид человека, одержавшего полную победу; затем она очнулась и везде стала бранить меня, но я ее предупредил, и ненависть ее казалась и друзьям и недругам уязвленной любовью. Далее она попыталась вновь завлечь меня напускною печалью, рассказывая всем близким моим знакомым, что любит меня; я не вернулся к ней, а искусно всем этим пользовался… Не могу сказать вам, как все это послужило мне; это было бы скучно и касается людей, которых вы не знаете.

Лермонтов – А. М. Верещагиной.

Весна 1835 г.

Я предчувствовала какие-то козни, но я не пыталась отгадать, кто их устраивает; я чувствовала себя опутанной, связанной по рукам и ногам, но кем?

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 326

Я понял, что желая словить меня, она легко себя скомпрометирует. Вот я ее и скомпрометировал, насколько было возможно, не скомпрометировав самого себя.

Лермонтов – А. М. Верещагиной.

Весна 1835 г.

Мне становится невыносимо тяжело писать; я подхожу к перелому всей моей жизни…

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 331

После его [князя Алексея Лопухина] отъезда всю остальную часть зимы Лермонтов был так же страстен. Весна призвала его в лагерь, ее – в деревню. К осени они сошлись: она все так же, он с холодным поклоном вежливости. Она глядела со слезами ему в глаза. Он спрашивал ее о здоровье, бывал у них довольно часто, но о прежнем – ни слова!.. Она терялась в догадках. Мучилась, плакала и решилась спросить о причине его поведения.

Это было на бале. Он отвечал с порывом прежней страсти, что есть причина, по которой он должен молчать, но… может ли измениться?!

Она вновь счастлива, но с первым балом он не глядит на нее, берет слово танцевать с ней мазурку и в начале танца приглашает незнакомую, сидящую возле нее. Не могу описать, как играл он ею, то говоря о любви, то притворяясь холодно ничему не верующим. Наконец, когда она потребовала от него решительного разрешения загадки, вот что Лермонтов отвечал ей:

«Бог мой, mademoiselle, может быть – я люблю вас, может быть, нет, право, не знаю! И можно ли помнить о всех увлечениях прошлой зимы? Я влюбляюсь, чтобы убить время, но не рассудок! Поступайте, как я, и будете чувствовать себя хорошо».

Она вздрогнула и посреди тысячи особ слезы ручьем полились из глаз ее, он захохотал…

Е. А. Ган. С. 748

Лермонтов увлекает девушку, весьма искусно разыгрывает роль человека страстно влюбленного, энергически преодолевает препятствия, встречаемые им на пути к желаемой цели, не стесняется при этом никакими средствами, вероломно обманывает человека, считавшего его своим искренним другом и доверчиво открывавшего Лермонтову свои задушевные тайны. При этом мороча доверчивого приятеля, Лермонтов являет полную готовность вытянуть его в крайнем случае на барьер под выстрел пистолета. Наконец, когда цель достигнута, то есть когда г е р о и н я разыгрываемого в лицах романа страстно влюбляется в героя, этот герой довольно цинически объявляет ей, что все это не более чем шутка, как фарс, которым он тешил только свое самолюбие и тщеславие. Таков, по крайней мере, смысл его последних и решительных объяснений…

М. И. Семевский.С. 342—343

Долго ждала я желаемой встречи и дождалась, но он все не глядел и не смотрел на меня, – не было возможности заговорить с ним. Так прошло несколько скучных вечеров, наконец, выпал удобный случай и я спросила его:

– Ради Бога, разрешите мое сомнение, скажите, за что вы сердитесь? Я готова просить у вас прощения, но выносить эту пытку и не знать за что – это невыносимо. Отвечайте, успокойте меня!

– Я ничего не имею против вас, что прошло, того не воротишь, да я ничего уже и не требую, словом, я вас больше не люблю, да кажется, и никогда не любил.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 340—341

Но вот веселая сторона истории. Когда я осознал, что в глазах света надо порвать с нею, а с глазу на глаз все-таки еще казаться преданным, я быстро нашел любезное средство – я написал анонимное письмо:

«Mademoiselle, я человек, знающий вас, но вам неизвестный… и т. д.; я вас предваряю, берегитесь этого молодого человека; М. Л-ов вас погубит и т. д. Вот доказательство… (разный вздор)» и т. д. Письмо на четырех страницах…

Лермонтов – А. М. Верещагиной.

Весна 1835 г.

В это время тетка получает анонимное письмо, образец искусства, будто бы от неизвестного, где Лермонтов описан самыми черными красками, где говорится, что он обольстил одну несчастную, что Катю ожидает та же участь, «потому что он обладает дьявольским искусством очарования, потому что он демон, и его стихия – зло! Зло без всякой личной заинтересованности, зло ради самого зла!..»

Е. А. Ган. С. 750

Я искусно направил письмо так, что оно попало в руки тетки. В доме гром и молния…

Лермонтов – А. М. Верещагиной.

Весна 1835 г.

К новому 1835 году правительство вознамерилось учредить городскую почту. У нас старшими гостями и хозяевами подчас выражались порицания этой мере: – чего доброго! – с такими нововведениями, к молодым девушкам и женщинам полетят любовные признания, – посыпятся безыменные пасквили на целыя семейства!.. То ли дело заведенный порядок! Войдет в переднюю огромный ливрейный лакей с маленькой записочкой в руках, возгласит четырем-пяти своим собратьям: «от Ольги Николаевны. Ответа не нужно», – или: «от Глафиры Сергеевны, просят ответа», – и один из заслуженных домочадцев несет писульку к барыне, докладывают ей от кого, часто – и об чем, как будто сам умеет читать, даже по-французски. – Не лучше ли так? Не нравственнее ли? – Вся жизнь барыни и барышень на ладони всякого лакея; каждый из них может присягнуть, что ни за одной из них ни малейше-шероховатой переписки не водится, а почтальон что? – какое ему дело? – отдал, получил плату и был таков!

Е. А. Ладыженская.С. 343

Один раз, вечером, у нас были гости, играли в карты. Я с Лизой (Е. Ладыженской. – Е. Г.) и дядей Николаем Сергеевичем сидела в кабинете; она читала, я вышивала… Лакей подал мне письмо, полученное по городской почте, я начала его читать и, вероятно, очень изменилась в лице…

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 341

В первых числах января г. Л[опухи]н уезжал обратно в Москву. В самый день его отъезда, как раз на почине рокового учреждения (городской почты. – Е. Г.), не ранее 10-ти часов вечера, – зазвенел колокольчик. В то время он не мог так поздно возвещать посетителей, а разве курьера к одному из дядей, да разве – разве Лермонтова – что-то запавшего в последние дни: – после проводов родственника, он едет мимо, и завидел наши освещенные окна… Тоже припоминается теперь, что сестра сильно встрепенулась при звуке колокольчика, проговорила: Лермонтов! и послала меня посмотреть, кто войдет. Дойдя до порога второй гостиной, я увидела, что лакей что-то подал дяде Николаю Сергеевичу, сидевшему возле партнеров… Вскоре партнеры разъехались, мы ждали прихода тетеньки и дядей к нам, как это делалось обыкновенно, но, к удивлению нашему, слышим, что Ник. Серг. заперся в своем кабинете с женой и с дядей Н. В. Сушковым. Этого не случалось никогда-никогда, притом так поздно, пора ужинать.

– Зовут и нас! – Уж не предложение ли? Мне? Тебе? – Вот правду говорят сказывают: Бог сиротам опекун!..

Мы вошли. На деловом столе дяди лежал мелко исписанный, большой почтовый лист бумаги.

Екатерине Александровне подали письмо и конверт, адресованный на ее имя.

– Покорно благодарю! – вымолвила тетенька далеко не умильно и неласково. – Вот что навлекает на нас ваша ветренность, ваше кокетство!.. Я ли не старалась?.. Вот плоды!.. – Стой и ты тут, слушай! И ты туда же пойдешь, – обратилась она ко мне. – Извольте читать и сказать обе, кем и про кого это написано?

Нам стоило бросить взгляд, чтобы узнать руку Лермонтова. Обе мы и в разное время сколько перевидали в Москве лоскутков бумажек с его стихотворными опытами… В один миг Екатерина Александровна придавила мне ногу: «молчи!» – дескать. Я ничего не сказала.

Длинное французское безыменное письмо, руки Лермонтова, но о т л и ц а б л а г о р о д н о й д е в у ш к и, обольщенной, обесчещенной и после того жестоко покинутой безжалостным совратителем счастья дев, было исполнено нежнейших предупреждений и самоотверженного желания предотвратить другую несчастливицу от обаяния бездны, в которую была низвергнута горемычная она. «Я подкараулила, я видела вас, – писала сердобольная падшая барышня в ментике и доламане, – вы прелестны, вы пышете чувством, доверчивостью… и горькие сожаления наполнили мне душу. Увы! и я некогда была чиста и невинна, подобно вам: – и я любила и мечтала, что любима, но этот коварный, этот змей…»

И так на четырех страницах, которые очерняли кого-то, не называя его. Место злодейских действий происходило в Курской губернии. По-видимому, не то чтобы вчера, ибо «юная дева» успела «под вечер осени несчастной перейти пустынныя места»; все раны ее уже закрылись, как вдруг, находясь ненароком в столице, она услышала, что нож занесен на другую жертву и – вот бросается спасать ее. Само собою разумеется, что Лермонтов на одном или двух последних вечерах был мрачен, рассеян, говорил об угрызениях, о внезапном видении на улице… «Дашенька, – Курск…» Когда сестра в первых попыхах той ночи сообщила мне это предисловие, – несмотря на почерк Лермонтова, в котором нам невозможно было сомневаться, – мы едва не поверили существованию Дашеньки и тому, что сидевший в школе двадцатилетний подпрапорщик натворил столько бед в Курске. Ручаюсь, по крайней мере, за мое легковерие.

Е. А. Ладыженская.С. 343—344

…С того дня и точно Печорин стал с нею рассеяннее, холоднее, явно старался ей делать те мелкие неприятности, которые замечаются всеми и за которые между тем невозможно требовать удовлетворения. Говоря с другими девушками, он выражался об ней с оскорбительным сожалением, тогда как она, напротив, вследствие плохого расчета, желая кольнуть его самолюбие, поверяла своим подругам под печатью строжайшей тайны свою чистейшую, искреннейшую любовь. Но напрасно, он только наслаждался излишним торжеством, а она, уверяя других, мало-помалу сама уверилась, что его точно любит…

Кто долго преследовал какую-нибудь цель, много для нее пожертвовал, тому трудно от нее отступиться, а если к этой цели примыкают последние надежды увядающей молодости, то невозможно. В таком положении мы оставили Лизавету Николавну, приехавшую из театра, лежащую на постеле с книжкою в руках – и с мыслями, бродящими в минувшем и в будущем.

Наскучив пробегать глазами десять раз одну и ту же страницу, она нетерпеливо бросила книгу на столик и вдруг приметила письмо с адресом на ее имя и с штемпелем городской почты.

Какое-то внутреннее чувство шептало ей не распечатывать таинственный конверт, но любопытство превозмогло, конверт сорван дрожащими руками, свеча придвинута, и глаза ее жадно пробегают первые строки. Письмо было написано приметно искаженным почерком, как будто боялись, что самые буквы изменят тайне. Вместо подписи имени внизу рисовалась какая-то египетская каракула, очень похожая на пятна, видимые в луне, которым многие простолюдины придают какое-то символическое значение. Вот письмо от слова до слова:

«Милостивая государыня!

Вы меня не знаете, я вас знаю: мы встречаемся часто, история вашей жизни так же мне знакома, как моя записная книжка, а вы моего имени никогда не слыхали. Я принимаю в вас участие именно потому, что вы на меня никогда не обращали внимания, и притом я нынче очень доволен собою и намерен сделать доброе дело: мне известно, что Печорин вам нравится, что вы всячески думаете снова возжечь в нем чувства, которые ему никогда не снились, он с вами пошутил – он не достоин вас: он любит другую, все ваши старания послужат только к вашей гибели, свет и так показывает на вас пальцами, скоро он совсем от вас отворотится. Никакая личная выгода не заставила меня подавать вам такие неосторожные и смелые советы. И чтобы вы более убедились в моем бескорыстии, то я клянусь вам, что вы никогда не узнаете моего имени.

Вследствие чего остаюсь ваш покорный слуга: Каракула».

Лермонтов.Княгиня Лиговская

Вот содержание письма, которое мне никогда не было возвращено, но которое огненными словами запечатлелось в моей памяти и в моем сердце:

«Милостивая государыня Екатерина Александровна!

Позвольте человеку, глубоко вам сочувствующему, уважающему вас и умеющему ценить ваше сердце и ваше благородство, предупредить вас, что вы стоите на краю пропасти, что любовь ваша кн е м у (известная всему Петербургу, кроме родных ваших) погубит вас. Вы и теперь уже потеряли много во мнении света оттого, что не умеете и даже не хотите скрывать вашей страсти кн е м у.

Поверьте, он недостоин вас. Для него нет ничего святого, он никого не любит. Его господствующая страсть: господствовать над всеми и не щадить никого для удовлетворения своего самолюбия.

Я знал его прежде, чем вы, он был тогда и моложе и неопытнее, что однако не помешало ему погубить девушку, во всем равную вам и по уму и по красоте. Он увез ее от семейства и, натешившись ею, бросил.

Опомнитесь, придите в себя, уверьтесь, что и вас ожидает такая же участь. На вас вчуже жаль смотреть. О, зачем, зачем вы его так полюбили? Зачем принесли е м у в жертву сердце, преданное вам и достойное вас.

Одно участие побудило меня писать к вам; авось еще не поздно! Я ничего не имею против него, кроме презрения, которое он вполне заслуживает. Он не женится на вас, поверьте мне, покажите ему это письмо, он прикинется невинным, обиженным, забросает вас страстными уверениями, потом объявит вам, что бабушка не дает ему согласия на брак, в заключение прочтет вам длинную проповедь или просто признается, что он притворялся, да еще посмеется над вами и – это лучший исход, которого вы можете надеяться и которого от души желает вам:

Ваш неизвестный, но преданный вам друг НН».

Вообразите, какое волнение произвело это письмо на весь семейный конгресс и как оно убило меня.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 341—342

Катя узнала в этом письме почерк самого Лермонтова!.. Но какова была сила любви ее к человеку, так жестоко ею потешавшемуся, можно судить по тому, что, когда родные отказали ему от дома, а ее принудили выезжать, при первой же встрече с ним в свете она не сумела от него отвернуться. Он подошел к ней.

– Господи, как вы изменились! Какое горе стерло ваши чудесные краски?!

Он глядел на нее с участием. Искра жизни закралась в ее душу.

– Хотите ли, – продолжал Лермонтов, – оставить за мной мазурку, мне нужно с вами поговорить!

И она все забыла! Она предалась надежде, что все, быть может, то было испытание, тяжелый сон, а отныне все пройдет…

Но настала мазурка, с каким волнением она села возле него, а он после долгих приготовлений сказал:

– Скажите, не влюблены ли вы случайно, но в кого же? не в..? – и он начал считать некоторых ее знакомых с колкими насмешками на ее счет.

Е. А. Ган. С. 750—751

На другой день еду туда, рано утром, чтобы во всяком случае не быть принятым. Вечером на балу я выражаю свое удивление Екатерине Александровне. Она сообщает мне страшную и непонятную новость, и мы делаем разные предположения, я все отношу к тайным врагам, которых нет, наконец, она говорит мне, что родные запрещают ей говорить и танцевать со мною; я в отчаянии и, конечно, не беру сторону дядюшек и тетушек…

Лермонтов – А. М. Верещагиной.

Весна 1835 г.

От такого письма с другою сделалась бы истерика, но удар, поразив Лизавету Николавну в глубину сердца, не подействовал на ее нервы, она только побледнела, торопливо сожгла письмо и сдула на пол легкий его пепел.

Потом она погасила свечу и обернулась к стене, казалось, она плакала, но так тихо, так тихо, что если бы вы стояли у ее изголовья, то подумали бы, что она спит покойно и безмятежно.

На другой день она встала бледнее обыкновенного, в десять часов вышла в гостиную, разливала сама чай, по обыкновению. Когда убрали со стола, отец ее уехал к должности, мать села за работу, она пошла в свою комнату: проходя через залу, ей встретился лакей.

– Куда ты идешь? – спросила она.

– Доложить-с.

– О ком?

– Вот тот-с… офицер… Господин Печорин…

– Где он?

– У крыльца остановился.

Лизавета Николавна покраснела, потом снова побледнела и… потом отрывисто сказала лакею:

– Скажи ему, что дома никого нет. И когда он еще приедет, – прибавила она, как бы с трудом выговаривая последнюю фразу, – то не принимать!

Лакей поклонился и ушел, а она опрометью бросилась в свою комнату.

Лермонтов.Княгиня Лиговская

Утром дело усложнилось. Я уже сказала: чувство чести сильно развито в нашем семействе, – и тетеньке было очень жутко при мысли, что безыменное письмо – как оно ни благонамеренно – заподозревает, однако, ее приемную дочь в возможности увлечения. Муж ее, встав ранее обыкновенного, разведал от людей, что письмо было принесено – даже не почтальоном, а кем бы вы думали? – хозяином… мелочной лавочки… лежащей наискосок! Дворецкого отрядили к нему за справками: – кто дал тебе вчера письмо? – Остановились сани в одну лошадь, кучер дал ему конверт, сказав: «Отнеси-ка брат, на генеральскую квартиру, да скажи, чтоб отдали старшей барышне…»

Вы только представьте себе весь ужас нашего положения. Ослава сделана: – лавочник! люди! – Остается предотвратить гибель. Кто же этот неотразимый соблазнитель? – Когда начались допросы, Ек. Ал. не запнулась назвать того «кто ум и сердце волновал» – мои. Но мои бурные чувства не укрылись от родных, и они единогласно сказали: «Нет, нет это по части Лизы». Дядя Н. В. Сушков своею решительностью и проницательностью добрался до истины, он потребовал себе бумаги: почерк стихотворений 1830 года, и на романе г-жи Деборд-Вальмор, и на вчерашнем письме оказался один и тот же. Все трое судей сильно вознегодовали на мальчика, осмелившегося так потешаться над девушкой и переслать ей подобное письмо.

Е. А. Ладыженская.С. 345

Дня через три после анонимного письма… Мишель опять приехал, его велели не принимать… И он уехал – в последний раз был он в нашем доме.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 342

Внезапный, даже неприличный его налет на наш дом, в 7 часу вечера, вслед за тою первой пятницей, заставил наших покровителей отдать приказание отказывать ему во всякое время дня, и наши слуги отлично выполнили возложенное поручение. Два-три откровенных: «Вас не приказано принимать» окончательно вразумили г. Лермонтова, что автор анонимного письма узнан и оценен по заслугам.

Е. А. Ладыженская.С. 346

Месяц не выезжала она, все дяди и тетки вооружились против нее, она выходила только в церковь, которая против их дома, но и там столько плакала, что священник несколько раз подходил спрашивать ее о причине.

Е. А. Ган. С. 751

Через два-три дня мы были, как обыкновенно по пятницам, у Л. Считаясь в родстве, Лермонтов постоянно бывал у них. Екатерине Александровне внушали изъявить презрение дерзкому шалуну, танцевать же с ним положительно запретили. Она была заметно расстроена и все искала случая перемолвиться с Лермонтовым, державшим себя, как ни в чем ни бывало. Он и поклонился развязно и подсел к ней с величайшей непринужденностью, но дядя Н. В. Сушков, не скрывая строгого неодобрения в лице и в глазах, с явно пренебрежительным видом то отводил его от племянницы, то не допускал к ней приблизиться. Лермонтову не возбранялся этим путь к честному прямому объяснению своих честных намерений, если б они у него были, а только доказывалось ему, что Ек. Ал. не беззащитна, что настал час прекратить затеянную над ней игру, – не то шутка может кончиться совсем не шуткой.

Е. А. Ладыженская.С. 346—347

…Мы, полагаем, вправе сделать вывод, что оба друга (Лермонтов и Лопухин), заметив слабую струнку Екатерины Александровны, подшутили над ней, с той разницей, что Лермонтов пошел дальше своего друга и не только отомстил м-лле Сушковой, но и воспользовался ее опрометчивостью для того, чтобы скомпрометировав ее, заставить в обществе заговорить о себе и приобрести славу опасного Дон-Жуана. В то время этого добивалась вся золотая молодежь – это было в моде.

П. А. Висковатов. С. 195

С наступлением великого поста он чуть ли не совсем исчез с нашего горизонта. Тем и кончился роман, которому в моих редких обращениях к нему на него и на давнее прошлое, я придавала, по крайней мере, более продолжительности, а он длился всего один месяц.

Е. А. Ладыженская.С. 347

До того ничтожно было общество петербургских гостиных, лишенное всякого серьезного интереса, что эпизод с m-lle Сушковой действительно обратил внимание на молодого гусарского офицера.

П. А. Висковатов. С. 198

Тут началась для меня самая грустная, самая пустая жизнь, мне некого было ждать, не приедет он больше к нам, надежда на будущее становилась все бледнее и неяснее. Мне казалось невероятным и невозможным жить и не видеть его, и давно ли еще мы так часто бывали вместе, просиживали вдвоем длинные вечера; уедет, бывало, и мне останется отрадой припоминать всякое движение его руки, значение улыбки, выражение глаз, повторять всякое его слово, обдумывать его. Провожу, бывало, его и с нетерпением возвращаюсь в комнату, сажусь на то место, на котором он сидел, с упоением допиваю неоконченную им чашку чаю, перецелую, что он держал в руках своих – и все это я делала с каким-то упоением.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 343

Е. А. Хвостова (Сушкова) говорит здесь со всей увлекательностью жертвы увлечения, рассказывает, между прочим, о личных отношениях к ней поэта. Рассказ этот ведет блистательно, со знанием дела, но не отличается искренностью. Все эти странные звучные аккорды воспринятой ею на себя восторженной страсти, вся эта мелодичная песнь любви, вся эта трогательная задушевная исповедь разбитого сердца покрывается высокой нотой оскорбленного самолюбия и звучит упреком поэту в глубоком нравственном растлении и в холодном, эгоистическом бездушии. Такая глубокая, всеобъемлющая страсть, которую рисует нам Е. А. Сушкова-Хвостова, едва ли могла вспыхнуть у нее в сердце после многих лет холодных светских отношений к поэту. Это не более как блестящий обман себя, мираж пылкого воображения.

П. К. Мартьянов 2. С. 581

С Е. А. Лермонтов поступил эгоистически и кокетливо. Так, неравнодушная к нему, она, втайне от родных, связала к его именинам кошелек (из белого и голубого шелку – любимые цвета Лермонтова), который отправила ему инкогнито. Лермонтов не мог не догадаться, от кого был этот подарок. В тот же вечер он играл в карты с дамами, и одна из них заметила ему, что он очень дорожит приношением поздравительницы. «Я дорожу?! – воскликнул Лермонтов. Нисколько! и в доказательство ставлю его на карту…» Названный подарок был проигран одной из собеседниц. Спустя несколько времени эта особа, в присутствии Е. А. и ея родных, доставала из этого кошелька деньги: Е. А. была удивлена и раздосадована.

М. И. Семевский.С. 346

Мало кому приходило в голову, что дело стояло иначе и что бой происходил не между невинной молодой девушкой и искусившимся сердцеедом, а совершенно наоборот. Двадцатилетний мальчик, едва кончивший свое воспитание и вошедший в общество только за несколько дней перед тем, попадает в руки искусившейся кокетки, старше его несколькими годами, лет семь выезжавшей и кружившей головы целому ряду поклонников из столичной и нестоличной молодежи.

П. А. Висковатов. С. 198

В записках г-жи Хвостовой (Сушковой), при всем ее вполне понятном нежелании отнестись недружелюбно к личности некогда горячо ею любимой, эта личность все-таки с нравственной стороны обрисовывается не в привлекательном виде.

М. И. Семевский.С. 346

Года через два после того, когда я с любопытством отсталой деревенской барыни закидывала (вопросами? – Е. Г.) временно приезжавших столичных моих родственников и о прошлом, и о новостях, услышала я из собственных уст Е. Ал. объяснение проделки с нею Лермонтова. Вот оно: как только узналось о его коротком знакомстве в нашем доме, то одна москвитянка, страстно влюбленная в г. Л[опухи]на, и вдобавок приятельница Ек. Ал., поручила умненькому молодому гусару воспрепятствовать предполагаемому союзу. В эпоху этого рассказа, слышанного собственными моими ушами, в чувствах Ек. Ал. преобладали гнев на вероломство приятельницы, сожаление об утрате хорошего жениха, и отнюдь не было воздвигнуто кумирни Михаилу Юрьевичу. Он обожествлен гораздо, гораздо позднее.

Е. А. Ладыженская.С. 347—348

Она сидела, молчала, но уже не выезжала более и весною поехала в Москву на свадьбу Растопчиной. С Александриной, родственницей бывшего жениха своего, князя Мишеля (напомним, что именем этим обозначен здесь А. Лопухин. – Е. Г.), они там встретились очень дружески. Они всегда были в переписке, так что той был известен весь печальный роман ее; тут же при личном свидании «с другом» Катя вновь все рассказала, наивно изливая ей свое сердце… Раз, приехав рано к Александрине, Катя пришла прямо к ней в комнату, пока хозяйки дома были очень заняты в гостиной приемом важной родственницы. На столе была опрокинута открытая шкатулка, с грудой вывалившихся из нее писем… В глаза ей метнулось ее имя в письме, написанном рукой слишком знакомой… Она взяла и прочла:

«Будьте спокойны, милая кузина. Мишель никогда не женится на m-lle Сушковой. Я играл двойную роль, которая удалась мне превосходно… Кокетство m-lle Сушковой хорошо наказано. Она так очернена в глазах Мишеля, что он чувствует к ней одно презрение; мне же удалось лестью вскружить ей голову и даже внушить ей страсть, которая мне неприятна… Не так-то легко будет мне от нее отделаться! Зато цель достигнута, а что касается до m-lle Сушковой, – будь с ней что будет…»

Тогда только Катя поняла, что бедные родственницы князя, Александрина и мать ее, живя с ним вместе и на его счет, отнюдь не желали, чтобы он женился, да еще на девушке без состояния.

Катя имела власть над собою, и, когда Александрина возвратилась, она сказала ей, показывая письмо:

– Ты видишь, я могу обнаружить ваши подлости, я могу завтра же сойтись с князем, объяснить ему ваше поведение, могу восторжествовать над вами! Но я лучше хочу презреть вас и доказать, что есть в мире благородные чувства, о которых вы забыли!

Князь снова ухаживал за ней, но она была с ним холодна.

Е. А. Ган. С. 751—752

Когда Екатерина Александровна была сговорена, Лермонтов вознамерился вызвать ее жениха на дуэль, о чем и предупреждал ее. По этому случаю он написал стихотворение «Сон»:

В полдневный жар, в долине Дагестана…

М. И. Семевский.С. 234

Этим все кончилось, но не кончилась ее любовь. Она, сознавая вполне все неблагородство поступков Лермонтова, еще любит его. Два года прошло после этой истории, но она не может принудить себя встречаться с ним равнодушно. Он, в редких встречах с нею, говорит с ней, танцует, как ни в чем ни бывало!.. Я видела его несколько раз, и дивилась ей!.. О вкусах, конечно, не спорят, но он, по крайней мере, правду сказал, что похож на сатану… Точь-в-точь маленький чертенок, с двумя углями вместо глаз, черный, курчавый и вдобавок в красной куртке.

Е. А. Ган. С. 752

…Мишель принес мне кольцо, которое я храню как святыню, хотя слова, вырезанные на этом кольце, теперь можно принять за одну только насмешку.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 343

Так было ведено это трогательное приключение, что, конечно, даст вам обо мне нелестное мнение. Впрочем, женщина всегда прощает зло, которое мы делаем другой женщине (правило Ларошфуко).

Лермонтов – А. М. Верещагиной.

Весна 1835 г.

Помню только выражение и всегда чувствую пожатие руки, когда в первый раз сказал он мне «я люблю вас», этот милый взгляд; но эта добрая улыбка сливается в памяти со столь же холодной, жесткой, едкой улыбкой, с которой он впоследствии времени сказал мне, низко кланяясь: «Вы преувеличили любовь мою, д аяэ т о г оих о т е л, не я же вас обманывал, а вы сами себя, преувеличив мои чувства».

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 343

Теперь я или не дала бы вероятия подобным объяснениям, или истолковала бы возложенное поручение не страстью, а заботливостью и той особы и других родственниц г. Л[опухи]на, не имевших права удерживать независимого, но чрезвычайно молодого человека от слишком ранней женитьбы, если он о ней помышлял, и потому попросивших близкого им Лермонтова изучить, как сказали бы теперь, девушку, совершенно незнакомую одним, мало знакомую другим из них. С другой стороны, не чуждо мне и то предположение, что Лермонтов, по природе более склонный наносить вред, чем вносить с собою благополучие, сам от себя затеял разлучить, а не соединить. Опять повторю: если был помысел о соединении.

Е. А. Ладыженская.С. 348

Мы холодно расстались. И вот я опять вступила в грустную одинокую жизнь, более одинокую и грустную, чем была она прежде.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 344

Года два спустя после этого события является из Америки ее давнишний поклонник А. В. Хвостов: он делает ей предложение и получает согласие. Бракосочетание молодой четы было в Петербурге, и обряд венчания совершен был в церкви Св. Симеона: народу в церкви было очень много и в толпе публики был заметен Лермонтов, он, если не ошибаюсь, незадолго перед тем вернулся с Кавказа, из ссылки, и вновь поступил в гвардию. Нам рассказывали, будто Лермонтов усиленно просился быть шафером у Е. А., и не получив на то согласия, все-таки присутствовал на обряде венчания и горько, горько плакал.

В какой степени это верно и в какой степени соответствует характеру Лермонтова, мы не беремся решить.

М. И. Семевский.С. 236

Вслед за этим заставила она [графиня Ростопчина] меня покатиться со смеху, которому так увлекательно мило вторила и сама рассказчица, передавая мне, как приглашенный и не принявший предложения быть шафером Ек. Ал., на венчании ее в 1838 году с г. Хвостовым, скорбный поэт, стоя за ее спиной, от тоски, волнения, раздираемых чувств то и дело готов был падать в обморок и то опирался на руку одного, то склонялся головой на перси другого сострадательного смертного.

Е. А. Ладыженская.С. 348

Точно так же рассказывают, что из церкви Лермонтов поспешил прежде молодых в дом жениха и здесь, в суете приема молодых, сделал оригинальную шалость: он взял солонку и рассыпал соль по полу. «Пусть молодые новобрачные ссорятся и враждуют всю жизнь», – сказал Лермонтов тем, кто обратил внимание на эту умышленную неловкость.

В начале 1840 года дуэль Лермонтова с Барантом была причиной вторичной ссылки его на Кавказ, сюда же в Тифлис явилась и Екатерина Александровна с мужем, имевшим пост директора дипломатической канцелярии при главнокомандующем Кавказского края. Рассказывают, что именно в это время Лермонтов прислал Е. А. Хвостовой свой живописный очень хороший портрет. Уверяют, что она, не приняв этого портрета, отправила его назад. Лермонтов в величайшей досаде изрезал портрет в куски и бросил его в печку. «Если не ей, – будто бы сказал при этом поэт, – пусть никому не достанется этот портрет».

15 июля 1841 года пуля офицера Мартынова поразила насмерть молодого поэта. «Если б я могла хотя предчувствовать эту трагическую, столь преждевременную кончину Лермонтова, – говорила впоследствии г-жа Хвостова, – то уж разумеется и в мыслях моих не было бы сделать такую глупость, как я сделала с его портретом».

М. И. Семевский.С. 341, 342

Не помянула она его добром, и возвратясь из Тифлиса, вскоре после трагической смерти молодого поэта, исторгшей слезы из многих других глаз, а смотрела на этот грустный конец как на заслуженное наказание за беспрерывную нестерпимую придирчивость его к г. Мартынову, которому, по ее словам, он втайне завидовал.

Е. А. Ладыженская.С. 350

Е. А. и многие сверстницы ея и почитательницы Лермонтова, чтоб высказать ему свое особенное внимание, являлись перед ним, все вместе, в уборах из белых и голубых цветов, «но он, казалось, не замечал этого, что ни одной из нас не оскорбляло, так как мы знали, что он ко всем нам одинаково равнодушен», – говорила Е. А.

М. И. Семевский.С. 344

Мне случалось слышать признание нескольких из его жертв, и я не могла удержаться от смеха, даже прямо в лицо, при виде слез моих подруг, не могла не смеяться над оригинальными и комическими развязками, которые он давал своим злодейским донжуанским подвигам. Помню, один раз он, забавы ради, решился заместить богатого жениха, и, когда все считали уже Лермонтова готовым занять его место, родители невесты вдруг получили анонимное письмо, в котором их уговаривали изгнать Лермонтова из их дома и в котором описывались всякие о нем ужасы. Это письмо написал он сам и затем уже более в этот дом не являлся.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

Будучи женихом Щербатовой и в то же время избегая брака, Лермонтов на коленях умолял свою бабушку Арсеньеву не позволять ему жениться.

М. И. Семевский.С. 345

В характере Лермонтова была еще одна черта, далеко не привлекательная – он был завистлив. Будучи очень некрасив собой, крайне неловок и злоязычен, он, войдя в возраст юношеский, когда страсти начинают разыгрываться, не мог нравиться женщинам, а между тем был страшно влюбчив. Невнимание к нему прелестного пола раздражало и оскорбляло его беспредельное самолюбие, что служило поводом с его стороны к беспощадному бичеванию женщин.

И. А. Арсеньев.С. 354

Не признавая возможности нравиться, он решил соблазнять или пугать и драпироваться в байронизм, который был тогда в моде. Дон-Жуан сделался его героем, мало того, его образом: он стал бить на таинственность, на мрачное и на колкости. Эта детская игра оставила неизгладимые следы в подвижном и впечатлительном воображении; вследствии того, что он представлял из себя Лара и Манфреда, он привык быть таким.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

Мужчин он так же презирает, но любит одних женщин. И в жизни только их и видит. Взгляд чисто онегинский.

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

16 апреля 1840 г.

…Всем этим, как казалось, он старался доказать самому себе, что женщины могут его любить, несмотря на его малый рост и некрасивую наружность.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

Женщин ругает: одних за то, что дают, других за то, что не дают… Пока для него женщина и давать одно и то же.

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

16 апреля 1840 г.

Знанием сердца женского, силою своих речей и чувств он успевал располагать к себе женщин, – но видел, как другие, иногда ничтожные люди легко этого достигали. Вот как говорит об этом один из героев его, Лугин, в отрывке из начатой повести: «Я себя спрашивал: могу ли я влюбиться в дурную? Вышло нет: я дурен и, следовательно, женщина меня любить не может. Это ясно». Потом далее продолжает: «Если я умею подогреть в некоторых то, что называют капризом, то это стоило мне неимоверных трудов и жертв; но так как я знал поддельность этого чувства, внушенного мною, и благодарил за него только себя, то и сам не мог забыться до полной, безотчетной любви: к моей страсти примешивалось всегда немного злости; все это грустно, а правда!..»

А. М. Меринский 1. С. 303

В соседстве с нами жило семейство Лопухиных, старик отец, три дочери-девицы и сын, они были с нами как родные и очень дружны с Мишелем, который редкий день там не бывал. Были у нас также родственницы со взрослыми дочерьми, часто навещавшие нас, так что первое общество, в которое попал Мишель, было преимущественно женское, и оно непременно должно было иметь влияние на его впечатлительную натуру.

А. П. Шан-Гирей.С. 748

Его занимала К-а В. Потапова, тогда еще не замужем. Помню наш спор и ответ Лермонтова: «ласковые глазки, теплые ручки, чего ж больше».

Ю. Ф. Самарин. Дневник //

М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников.

М.: Худож. лит., 1964. С. 303

Будучи студентом, он был страстно влюблен, но не в мисс Блэк-айз (так Лермонтов называл Е. А. Сушкову. – Е. Г.), и даже не в кузину ее (да не прогневается на нас за это известие тень знаменитой поэтессы), а в молоденькую, милую, умную, как день, и в полном смысле восхитительную В. А. Лопухину: это была натура пылкая, восторженная, поэтическая и в высшей степени симпатичная.

А. П. Шан-Гирей.С. 748

Лермонтов относился к ней с такой деликатностью чувства, что нигде не выставлял ее имени в черновых тетрадях своих.

П. А. Висковатов.С. 147

Нужно ли говорить о том, что скоро к другим побуждениям высказаться присовокупилась страсть, самая горячая и самая способная возвысить душу славолюбивого поэта-юноши.

А. В. Дружинин.С. 634

С тех пор, как мне явилась ты,

Моя любовь – мне оборона

От гордых дум и суеты.

Лермонтов.Посвящение В. Лопухиной

Она была одних лет с поэтом. Родилась в 1814 году (ошибка, Варенька Лопухина родилась в 1815 г. – Е. Г.). Равенство лет было, между прочим, причиною многих страданий для Михаила Юрьевича, потому что Варенька по годам своим уже была членом общества, когда ровесник ее, Мишель, все еще считался ребенком.

П. А. Висковатов.С. 247

Раз в откровенном разговоре со мной он мне рассказал план романа, который задумал писать прозой и три главы которого были тогда им уже написаны. Роман этот был из времен Екатерины II, основанный на истинном происшествии, по рассказам его бабушки. Не помню хорошо всего сюжета, помню только, что какой-то нищий играл значительную роль в этом романе (речь идет о незавершенном романе «Вадим». – Е. Г.), в нем также описывалась первая любовь, не вполне разделенная, и встреча одного из лиц романа с женщиной с сильным характером, что раз случилось и с самим поэтом в его ранней юности, как он мне сам потом рассказывал и о чем, кажется, намекает в одном месте записок Печорина. Печорин пишет, что один раз любил такую женщину, а перед тем говорит: «Надо признаться, что я точно не люблю женщин с характером: их ли это дело?»

А. М. Меринский 1. С. 304

Характер ее, мягкий и любящий, покорный и открытый для выбора, увлекал его. Он, сопоставляя себя с нею, находил себя гадким, некрасивым, сутуловатым горбачом: так преувеличивал он свои физические недостатки. В неоконченной юношеской повести он в Вадиме выставлял себя, в Ольге – ее…

П. А. Висковатов.С. 249

Я слишком люблю ее, чтобы прибегать ко лжи…

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

Середина октября 1832 г.

Я привез ему поклон от Вареньки. В его отсутствие мы с ней часто о нем говорили, он нам обоим, хотя не одинаково, но равно был дорог. При прощанье, протягивая руку, с влажными глазами, но с улыбкой, она сказала мне:

– Поклонись ему от меня, скажи, что я покойна, довольна, даже счастлива.

Мне очень досадно было на него, что он выслушал меня как будто хладнокровно и не стал о ней расспрашивать, я упрекнул его в этом, он улыбнулся и отвечал:

– Ты еще ребенок, ничего не понимаешь!

– А ты хоть и много понимаешь, да не стоишь ее мизинца! – возразил и я, рассердившись не на шутку.

Это была первая и единственная наша ссора, но мы скоро помирились.

А. П. Шан-Гирей.С. 751

Р. S. Мне бы очень хотелось задать вам небольшой вопрос, но не решаюсь начинать. Коли догадываетесь – хорошо, я буду доволен; а нет – значит, если бы я задал вопрос, вы не могли бы на него ответить.

Это такого рода вопрос, какой, быть может, вам и в голову не приходит.

Лерма – М. А. Лопухиной.

Петербург, 2 сентября 1832 г.

Поверьте, я не утратила способности вас понимать, но что же вам сказать? Она хорошо себя чувствует, выглядит довольно веселой, вообще же ее жизнь так однообразна, что многого о ней не скажешь: сегодня, как вчера. Я полагаю, что вы не огорчитесь, узнав, что она ведет такой образ жизни – ведь это охраняет ее от всякого искушения, но что же касается меня, я пожелала бы ей немного рассеяться: как это можно, чтобы молодая особа слонялась из комнаты в комнату, к чему приведет такая жизнь? Только к тому, чтоб стать ничтожным созданием. Ну что? Разгадала ли я вас? Этого ли удовольствия вы от меня ждали?

А. М. Верещагина – Лермонтову.

12 октября 1832 г.

Попросите ее писать ко мне иногда: ее письма ко мне прелестны.

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

Середина октября 1832 г.

«Она была прекрасна, как мечтанье»: продолговатый овал лица, тонкие черты, большие задумчивые глаза и высокое, ясное чело навсегда оставались для Лермонтова прототипом женской красоты. Над бровью была небольшая родинка.

П. А. Висковатов.С. 148

Как теперь помню ее ласковый взгляд и светлую улыбку: ей было лет пятнадцать-шестнадцать, мы же были дети и сильно дразнили ее, у ней на лбу чернелось маленькое родимое пятнышко, и мы всегда приставали к ней, повторяя: «у Вареньки родинка, Варенька уродинка», но она, добрейшее создание, никогда не сердилась.

А. П. Шан-Гирей.С. 751

Сверстники, знавшие о ней (любви Лермонтова к Вареньке. – Е.Г.), покровительствовали взаимному чувству молодых людей, имевшему самый идеальный характер. Впрочем, оба они не выказывали своей любви и не говорили о ней, но признавали ее молча. Старшие, если знали о том, то не придавали серьезного значения. Поэт был одних лет с нею, и, следовательно, его считали мальчишкой, когда она, достигнув 16 лет, была уже невестой и приходилось думать о выдаче ее замуж.

П. А. Висковатов.С. 148

Чувство к ней Лермонтова было безотчетно, но истинно и сильно, и едва ли не сохранил он его до самой смерти своей, несмотря на некоторые последующие увлечения, но оно не могло набросить (и не набросило) мрачной тени на его существование, напротив: в начале своем оно возбудило взаимность, впоследствии, в Петербурге, в гвардейской школе, временно заглушено было новою обстановкой и шумною жизнью юнкеров тогдашней школы, по вступлении в свет новыми успехами в обществе и литературе, но мгновенно и сильно пробудилось оно при неожиданном известии о замужестве любимой женщины, в то время уже о байронизме не было и помину.

А. П. Шан-Гирей.С. 751—752

Это была привязанность глубокая, всю жизнь сопровождавшая поэта. Образ этой девушки, а потом замужней женщины, является во множестве произведений нашего поэта и раздваивается потом в «Герое нашего времени», в лицах княжны Мери и особенно Веры.

П. А. Висковатов.С. 146—147

…Я имел случай убедиться, что первая страсть Мишеля не исчезла. Мы играли в шахматы, человек подал письмо; Мишель начал его читать, но вдруг изменился в лице и побледнел; я испугался и хотел спросить, что такое, но он, подавая мне письмо, сказал: «Вот новость – прочти», и вышел из комнаты. Это было известие о предстоящем замужестве В. А. Лопухиной.

А. П. Шан-Гирей.С. 752

Вареньку Лопухину окружали вниманием, за нею ухаживали, это приводило поэта в трепет, волновало, возбуждало ревность. Когда разнесся слух, что она, «снизойдя» к одному из ухаживавших, выходит замуж, поэт пришел в негодование, потом загрустил и долго не виделся с нею.

П. А. Висковатов.С. 148

Г-жа Углицкая сообщила мне также, что m-lle Barbe выходит замуж за г. Бахметева. Не знаю, должен ли я верить ей, но, во всяком случае, я желаю m-lle Barbe жить в брачном мире и согласии до празднования ее серебряной свадьбы и даже далее того, если только она до времени не почувствует отвращения…

Лермонтов – С. М. Верещагиной.

Весна 1839 г.

К ней он относится всё как к Лопухиной. Фамилии ее по мужу он не признавал. Еще в 1840 или 41 году, посылая Вареньке новую переделку поэмы «Демон», он, в переписанном посвящении к поэме, из поставленных переписчиком В. А. Б. (Варваре Александровне Бахметевой) с негодованием перечеркивает несколько раз Б и ставит Л. (Лопухиной).

…Лермонтов мстил Бахметеву, выставляя его в своих произведениях в самой жалкой роли.

Что, собственно, побудило Вареньку выйти за Бахметева, мы утвердительно сказать не можем. Достоверного не слышали, а делать предположения – к чему?

Неосторожная месть Лермонтова своему сопернику всею тяжестью упала на ни в чем не повинную Вареньку. Бахметев и так не был расположен к Лермонтову, но, наконец, до того осерчал на него, что решительно запретил Вареньке иметь с поэтом какие-либо отношения. Он заставил ее уничтожить письма поэта и все, что тот когда-либо ей дарил и посвящал…

Если же кто выказывал интерес к памяти Лермонтова, Бахметев выходил из себя, особенно когда подозревал, что знают об отношениях к нему поэта. Когда в 1881 году мне захотелось переговорить с Бахметевым и проверить кое-что из данных о поэте, близкие к Бахметеву люди, к которым я обратился, умоляли меня этого не делать: «Добрейший старик умрет от апоплексического удара, – говорили мне. – Пожалейте его».

Раз только Лермонтов имел случай в третьем месте увидеть дочь Варвары Александровны. Он долго ласкал ребенка, потом горько заплакал и вышел в другую комнату.

П. А. Висковатов.С. 259—262

…Скажи, тебя она

Ни за кого еще молиться не учила?

Бледнея, может быть, она произносила

Название, теперь забытое тобой…

Не вспоминай его… что имя? – звук пустой!

Дай Бог, чтоб для тебя оно осталось тайной.

Но если, как-нибудь, случайно

Узнаешь ты его, – ребяческие дни

Ты вспомни и его, дитя, не прокляни!

Лермонтов.Ребенку. 1840 г.

Весной 1838 года приехала в Петербург с мужем Варвара Александровна проездом за границу. Лермонтов был в Царском, я послал к нему нарочного, а сам поскакал к ней. Боже мой, как болезненно сжалось мое сердце при ее виде! Бледная, худая, и тени не было прежней Вареньки, только глаза сохранили свой блеск и были такие же ласковые, как прежде. «Ну, как вы здесь живете?» – «Почему же это вы?» – «Потому, что я спрашиваю про двоих». – «Живем, как Бог послал, а думаем и чувствуем, как в старину. Впрочем, другой ответ будет из Царского через два часа». Это была наша последняя встреча, ни ему, ни мне не суждено было ее больше видеть. Она пережила его, томилась долго и скончалась, говорят, покойно, лет десять тому назад.

А. П. Шан-Гирей.С. 756

Граф Васильев жил в то время в Царском Селе на одной квартире с поручиком Гончаровым, родным братом Натальи Николаевны, супруги А. С. Пушкина. Через него он познакомился с поэтом и бывал у него впоследствии нередко. А. С. Пушкин, живший тогда тоже в Царском, близ Китайского домика, полюбил молодого гусара и частенько утром, когда он возвращался с ученья домой, зазывал к себе, шутил, смеялся, рассказывал или сам слушал рассказы о новостях дня. Однажды в жаркий летний день граф Васильев, зайдя к нему, застал его чуть не в прародительском костюме. «Ну, уж извините, – засмеялся поэт, пожимая ему руку, – жара стоит африканская, а у нас там, в Африке, ходят в таких костюмах».

Он, по словам графа Васильева, не был лично знаком с Лермонтовым, но знал о нем и восхищался его стихами.

– Далеко мальчик пойдет, – говорил он.

П. К. Мартьянов. Новые сведения о М. Ю. Лермонтове //

Исторический вестник. 1892. Кн. 11. С. 203.

(Далее цит. как: П. К. Мартьянов 3)

Перед Пушкиным он [Лермонтов] благоговеет и больше всего любит «Онегина».

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

16 апреля 1840 г.

Он благоговел перед его гением и весьма незадолго до дуэли познакомился с ним лично, поэты встретились в литературных кружках.

П. А. Висковатов.С. 221

Оба поэта заплатили изгнанием за первый поэтический порыв, за их юношеское стремление к свободе. Пушкин вернулся из изгнания – Лермонтов умер в изгнании.

Фр. Боденштадт.Из послесловия к переводу стихотворения

Лермонтова // Современник. 1861. Т. 85. Февраль. С. 319.

(Далее цит. как: Фр. Боденштадт 1)

Нигде она [Наталья Николаевна Пушкина] так не отдыхала душою, как на карамзинских вечерах, где всегда являлась желанной гостьей. Но в этой пропитанной симпатией атмосфере один только частый посетитель как будто чуждался ее, и за изысканной вежливостью обращения она угадывала предвзятую враждебность.

Это был Лермонтов.

Слишком хорошо воспитанный, чтобы чем-нибудь выдать чувства, оскорбительные для женщины, он всегда избегал всякую беседу с ней, ограничиваясь обменом пустых, условных фраз.

Матери это было тем более чувствительно, что многое в его поэзии меланхолической струей подходило к настроению ее души, будило в ней сочувственное эхо. Находили минуты, когда она стремилась высказаться, когда дань поклонения его таланту так и рвалась ему навстречу, но врожденная застенчивость, смутный страх сковывал уста. Постоянно вращаясь в том же маленьком кругу, они чувствовали незримую, но непреодолимую преграду, выросшую между ними.

А. Н. Арапова(дочь Н. Н. Пушкиной от второго брака).

(Здесь и далее цит. по: Н. Н. Пушкина-Ланская //

Новое время. Иллюстрированное приложение. 1908. № 11432. 9 янв.)

Влад. Серг. Глинка сообщил, как Пушкин в эту же пору, прочитав некоторые стихотворения Лермонтова, признал их «блестящими признаками высокого таланта».

П. А. Висковатов.С. 221—222

В январе 1837 года мы все были внезапно потрясены слухом о смерти Пушкина. Современники помнят, какое потрясение известие это произвело в Петербурге. Лермонтов не был лично знаком с Пушкиным, но мог и умел ценить его. Под свежим еще влиянием истинного горя и негодования, возбужденного в нем этим святотатственным убийством, он в один присест написал несколько строф, разнесшихся в два дня по всему городу. С тех пор всем, кому дорого русское слово, стало известно имя Лермонтова.

А. П. Шан-Гирей.С. 739

Трагическая смерть Пушкина пробудила Петербург от апатии. Весь Петербург всполошился. В городе сделалось необыкновенное движение. На Мойке, у Певческого моста (Пушкин жил тогда в первом этаже старинного дома княгини Волконской), не было ни прохода, ни проезда. Толпы народа и экипажи с утра до ночи осаждали дом, извозчиков нанимали просто говоря: «к Пушкину», и извозчики везли прямо туда. Все классы петербургского народонаселения, даже люди безграмотные, считали как бы долгом своим поклониться телу поэта. Это было уже похоже на народную манифестацию, на очнувшееся вдруг общественное мнение. Университетская и литературная молодежь решила нести гроб на руках до церкви, стихи Лермонтова на смерть поэта переписывались в десятках тысяч экземпляров, перечитывались и выучивались всеми.

И. И. Панаев.С. 156—157

Когда Пушкин был убит, я лежал в постели, тяжко больной и едва-едва спасенный недавно заботами Арендта от смерти и попечительным уходом за мной доброй матушки. Мне не смели объявить сейчас же и прямо о смерти Пушкина. Я узнал о ней после разных приготовлений к такому объявлению. Тогда же получил я рукописные стихи на эту кончину Губера и Лермонтова. Известно, что пьеса последнего произвела вскоре громкий скандал и автору готовилась печальная участь. Бабушка Лермонтова, Елизавета Алексеевна, была в отчаянии и с горя говорила, упрекая себя: «И зачем это я на беду свою еще брала Мерзлякова, чтоб учить Мишу литературе, вот до чего он довел его».

М. Н. Лонгинов 2. С. 292—293

Мишинька по молодости и ветренности написал стихи на смерть Пушкина и в конце написал не прилично на счет придворных.

Е. А. Арсеньева //Литературное наследство.

М.: Изд-во АН СССР, 1948. Т. 45—46. С. 672

Юрьев, товарищ и родственник Михаила Юрьевича, рассказывал, что все несчастное событие и симпатия высшего света к Дантесу, к которому особенно благоволили светские дамы, – все это раздражало юного поэта. Всегда полный самого деликатного внимания к своей бабушке, поэт, живший у нее в Петербурге, с трудом воздерживался от раздражительного ответа, когда старушка стала утверждать, что Пушкин сел не в свои сани, севши в них, не сумел управлять конями, помчавшими его наконец на тот сугроб, с коего вел один лишь путь в пропасть. Не желая спорить с бабушкою, поэт уходил из дому. Елизавета Алексеевна, заметя, как на внука действуют светские толки о смерти Пушкина, стала избегать говорить о них…

П. А. Висковатов. С. 222

Убийство А. С. Пушкина так глубоко подействовало на грамотные слои общества, что почти всюду рассматривали вопрос, как будет наказан Дантес. И тогда как иные желали, чтобы иностранец, убивший в поэте часть славы русской, был, как лицо, состоящее на русской службе, наказан по русским законам, другие предсказывали, что Дантес, как иностранец и аристократ, останется ненаказанным, несмотря на наши законы. Большая половина известной элегии, в которой Мишель, после горячего спора в нашей квартире, высказал свой образ мыслей, написана им была без поправок в несколько минут (Мишель писал почти всегда без поправок) и как сочинение было современно, то и разнеслось очень быстро.

С. А. Раевский.Объяснение губернского секретаря Раевского о связи его с Лермонтовым и о происхождении стихов на смерть Пушкина.

(Здесь и далее цит. по: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1964)

Случилась несчастная дуэль Пушкина, столица поражена была смертью любимого поэта, народ толпился около его дома, где сторожила полиция, испуганная таким сборищем; впускали только поодиночке поклониться телу усопшего. Два дня сряду в тесной его квартире являлись как тени люди всякого рода и звания, один за другим благоговейно подходили к его руке и молча удалялись, чтобы дать место другим почитателям его таланта и его памяти. Было даже опасение взрыва народной ненависти к убийце Пушкина. Если потеря его произвела такое сильное впечатление на народ, то можно было себе представить, каково было раздражение в литературном круге. Лермонтов сделался его эхом и тем приобрел себе громкую известность, написав энергические стихи на смерть Пушкина; но себе навлек он большую беду, так как упрекал в них вельмож, стоявших около трона, за то, что могли допустить столь печальное событие.

А. Н. Муравьев.С. 26

Спустя несколько месяцев после моего поступления в училище Пушкин был убит на дуэли. Это было тогда событие, взволновавшее весь Петербург, даже и наше училище: разговорам и сожалениям не было конца, а проникшее к нам тотчас же, как и всюду, тайком, в рукописи, стихотворение Лермонтова «На смерть Пушкина» глубоко взволновало нас, и мы читали и декламировали его с беспредельным жаром, в антрактах между классами. Хотя мы хорошенько и не знали, да и узнать-то не от кого было, про кого это речь шла в строфе: «А вы, толпою жадною стоящие у трона» и т. д., но все-таки мы волновались, приходили на кого-то в глубокое негодование, пылали от всей души, наполненные геройским воодушевлением, готовые, пожалуй, на что угодно, – так нас подымала сила лермонтовских стихов, так заразителен был жар, пламеневший в этих стихах.

В. В. Стасов.Училище правоведения сорок лет тому назад,

в 1836—1842 годах // Русская старина. 1881. Кн. 2. С. 410

Сам поэт, нервно больной, расстроенный, лежал дома. Бабушка послала даже за лейб-медиком Арендтом, у которого лечился весь великосветский Петербург. Он рассказал Михаилу Юрьевичу всю печальную эпопею двух с половиной суток – с 27 по 29 января, которые прострадал Пушкин.

П. А. Висковатов. С. 223—224

Ходила молва, что Пушкин пал жертвою тайной интриги, по личной вражде, умышленно возбудившей его ревность: деятелями же были люди высшего слоя общества. Поздно вечером приехал ко мне Лермонтов и с одушевлением прочел свои стихи, которые мне очень понравились. Я не нашел в них ничего особенно резкого, потому что не слыхал последнего четверостишия, которое возбудило бурю против поэта.

А. Н. Муравьев.С. 26

…Эти толки подействовали на Лермонтова до того сильно, что недавно он занемог даже. Бабушка испугалась, доктор признал расстройство нервов и прописал усиленную долю валерианы; заехал друг всего Петербурга добрейший Николай Федорович Арендт и, не прописывая никаких лекарств, вполне успокоил нашего капризного больного своею беседою, рассказав ему всю печальную эпопею тех двух с половиною суток… Он всё, всё, всё, что только происходило в эти дни, час в час, минута в минуту, рассказал нам, передав самые заветные слова Пушкина. Наш друг еще больше возлюбил своего кумира после этого откровенного сообщения, обильно и безыскусственно вылившегося из доброй души Николая Федоровича, не умевшего сдержать своих слов.

В. П. Бурнашев. Стб. 1781

Ему [Лермонтову] приходило даже на мысль вызвать убийцу и мстить за гибель русской славы. Это, впрочем, неудивительно: было много людей, готовых сделать то же. Говорили, что император Николай Павлович, желая спасти Дантеса от грозившей ему опасности, выслал его за границу.

П. А. Висковатов. С. 222

Я знаю положительно, что под предлогом пылкого патриотизма в последние дни в С.-Петербурге произносятся самые странные речи, утверждающие, между прочим, что г. Пушкин был чуть ли не единственною опорой, – единственным представителем народной вольности и проч. и проч., и меня уверяли, что офицер, одетый в военную форму, произносил речь в этом смысле, посреди толпы людей, собравшихся вокруг тела покойного в доме, где он скончался.

Либерман(прусский посланник) .

Цит. по: Щеголев П. Е.Дуэль и смерть Пушкина. С. 407

Интересную речь произнес старейший воспитанник училища (на открытии памятника Лермонтову в бывшей юнкерской школе. – Е. Г.), член Государственного совета Семенов-Тян-Шанский. Он вспомнил, что в свое время его отец повез его на квартиру А. С. Пушкина, где познакомил с М. Ю. Лермонтовым.

Биржевые ведомости (утренниий выпуск). 1913. № 13781

В первый раз он [П. П. Семенов-Тян-Шанский] увидел Лермонтова, когда умирал Пушкин. Дядя П. П. Семенова-Тян-Шанского, товарищ Пушкина, взял его с собою, когда поехал узнать о состоянии здоровья поэта. Здесь они встретились с М. Ю. Лермонтовым.

П. П. Семенов-Тян-Шанский.Из заметок // Речь. 1913. № 269

Десятилетним мальчиком дядя возил меня в дом умиравшего Пушкина, и там у гроба умершего гения я видел и знавал великого Лермонтова.

П. П. Семенов-Тян-Шанский.

Цит. по: М. Ю. Лермонтов. 1814—1914. (Издание комитета по

сооружению при Николаевском кавалерийском

училище памятника М. Лермонтову). СПб., 1914. С. 49

Здесь носится слух, будто какой-то капитан написал стихи на смерть А. С. И зацепил там вельмож…

А. И. Артемьев.Дневник.

Цит. по: Пушкин в неизданной переписке современников //

Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1952. Т. 58. С. 27—28

…Наконец, все так сильно повлияло на Михаила Юрьевича, что он захворал нервным расстройством.

П. А. Висковатов. С. 222

Навряд ли еще когда-нибудь в России стихи производили такое громадное и повсеместное впечатление. Разве что за 20 лет перед тем «Горе от ума».

В. В. Стасов.С. 411

Лермонтов сделался известен публике своим стихотворением «На смерть Пушкина».

И. И. Панаев.С. 136

Смерть Пушкина возвестила России о появлении нового поэта – Лермонтова.

В. А. Соллогуб. С. 377

…Стихи Лермонтова («На смерть Пушкина». – Е. Г.) прекрасные…

А. И. Тургенев. Дневник. 2 февраля 1837 г.

(Здесь и далее цит. по: Щеголев П. Е.Дуэль и смерть Пушкина)

Нам говорили, что Василий Андреевич Жуковский относился об этих стихах с особенным удовольствием и признал в них не только зачатки, но все проявление могучего таланта, а прелесть и музыкальность версификации признаны были знатоками явлением замечательным, из ряду вон.

В. П. Бурнашев. Стб. 1781

Толковали, что Дантес страшно рассердился на нового поэта и что командир Л.-Гв. Гусарского полка утверждал, что, не сиди убийца Пушкина на гауптвахте, он непременно послал бы вызов Лермонтову за его ругательные стихи. Как известно, Лермонтов написал стихотворение свое на смерть Пушкина сначала без заключительных 16 строк. Оно прочтено было государем и другими лицами и в общем удостоилось высокого одобрения. Рассказывали, что в. кн. Михаил Павлович сказал даже: «Этот чего доброго заменит России Пушкина», что Жуковский признал в них проявление могучего таланта, а князь Влад. Фед. Одоевский по адресу Лермонтова наговорил комплиментов при встрече с его бабушкой Арсеньевой.

П. А. Висковатов. С. 223

Князь Владимир Федорович Одоевский сказал в разговоре с бабушкой, где-то в реюньоне (обществе. – Фр.), что многие выражают только сожаление о том, зачем энергия мысли в этом стихотворении не довольно выдержана, чрез что заметна та резкость суждений, какая слишком рельефирует сам возраст автора.

В большом свете вообще выражалось сожаление только о том, что автор стихов слишком будто бы резко отозвался о Дантесе, выставив его нечем иным, как искателем приключений и почти chevalier d'industrie (авантюристом. – Фр.). За этого Дантеса весь наш бомонд, особенно же юбки. Командир Лейб-гусаров Х[омутов] за большим званым ужином сказал, что не сиди Дантес на гауптвахте и не будь он вперед назначен к высылке за границу с фельдъегерем, кончилось бы тем, что как Пушкин вызвал его, так он вызвал бы Лермонтова за эти «ругательные стихи». А по правде, что в них ругательного этому французишке, который срамил собою и гвардию, и первый гвардейский кавалерийский полк, в котором числился. Одним словом, стихи эти, переписываемые и заучиваемые всеми повсюду, в высших сферах считались ребяческою вспышкою, а в публике, хотя и негромко, но признавались за произведение гениальное. Говорят (правда ли, нет ли, не знаю), это не что иное, как придворное повторение мнения самого императора, прочитавшего стихи со вниманием и сказавшего будто бы: «Этот чего доброго заменит России Пушкина». Стихи эти читал даже великий князь Михаил Павлович и только сказал смеясь: «Эх, как же он расходился! Кто подумает, что он сам не принадлежит к высшим дворянским родам?» Прочел их и граф Бенкендорф, но отнесся к ним как к поэтической вспышке, сказав Дубельту: «Самое лучшее на подобные легкомысленные выходки не обращать никакого внимания, тогда слава их скоро померкнет, ежели мы примемся за преследование и запрещение их, то хорошего ничего не выйдет и мы только раздуем пламя страстей». Даже до нас доходило, что великий князь (Михаил. – Е. Г.) при встрече с Бенкендорфом шепнул ему, что желательно, чтоб этот «вздор», как он выразился, не обеспокоил государя императора.

В. П. Бурнашев. Стб. 1781—1782

В генваре Пушкин умер. Когда 29 или 30 дня эта новость была сообщена Лермонтову с городскими толками о безыменных письмах, возбуждавших ревность Пушкина и мешавших ему заниматься сочинениями в октябре и ноябре (месяцы, в которые, по слухам, Пушкин исключительно сочинял), – то в тот вечер Лермонтов написал элегические стихи, которые оканчивались словами:

И на устах его печать.

Среди их слова: «не вы ли гнали его свободный чудный дар» означают безыменные письма, что совершенно доказывается вторыми двумя стихами:

И для потехи возбуждали

Чуть затаившийся пожар.

С. А. Раевский.С. 395

Через несколько дней после дуэли и смерти Пушкина Лермонтов написал это стихотворение, заключив его стихом: «И на устах его печать!» Оно разошлось по городу.

Вскоре после этого заехал к нему один из его родственников, из высшего круга (не назову его), у них завязался разговор об истории Дантеса (барон Геккерн) с Пушкиным, которая в то время занимала весь Петербург. Господин этот держал сторону партии, противной Пушкину, во всем обвиняя поэта и оправдывая Дантеса. Лермонтов спорил, горячился, и, когда тот уехал, он, взволнованный, тотчас же написал прибавление к означенному стихотворению. В тот же день вечером я посетил Лермонтова и нашел у него на столе эти стихи, только что написанные. Он мне сказал причину их происхождения, и тут же я их списал, потом и другие из его товарищей сделали то же, стихи эти пошли по рукам.

А. М. Меринский 1. С. 304

Успех этот радовал меня по любви к Лермонтову, а Лермонтову, так сказать, вскружил голову – из желания славы. Экземпляры стихов раздавались всем желающим, даже с прибавлением двенадцати стихов, содержащих в себе выходку противу лиц, не подлежащих русскому суду – дипломатов (и) иностранцев, а происхождение их есть, как я убежден, следующее. К Лермонтову приехал брат его камер-юнкер Столыпин. Он отзывался о Пушкине невыгодно, говорил, что он себя неприлично вел среди людей большого света, что Дантес обязан был поступить так, как поступил. Лермонтов, будучи, так сказать, обязан Пушкину известностью, невольно сделался его партизаном и по врожденной пылкости повел разговор горячо. Он и половина гостей доказывали, между прочим, что даже иностранцы должны щадить людей замечательных в государстве, что Пушкина, несмотря на его дерзости, щадили два государя и даже осыпали милостями и что затем об его строптивости мы не должны уже судить.

Разговор шел жарче, молодой камер-юнкер Столыпин сообщил мнения, рождавшие новые споры, – и в особенности настаивал, что иностранцам дела нет до поэзии Пушкина, что дипломаты свободны от влияния законов, что Дантес и Геккерн, будучи знатные иностранцы, не подлежат ни законам, ни суду русскому.

Разговор принял было юридическое направление, но Лермонтов прервал его словами, которые почти полностью поместил в стихах: «если над ними нет закона и суда земного, если они палачи гения, так есть Божий суд».

Разговор прекратился, а вечером, возвращаясь из гостей, я нашел у Лермонтова и известное прибавление, в котором явно выражался весь спор. Несколько времени это прибавление лежало без движения, потом по неосторожности было объявлено об его существовании и дано для переписывания; чем более говорили Лермонтову и мне про него, что у него большой талант, тем охотнее давал я переписывать экземпляры.

С. А. Раевский.С. 395—396

Погруженный в думу свою, лежал поэт, когда в комнату вошел его родственник, брат верного друга поэта Монго-Столыпина, камер-юнкер Николай Аркадьевич Столыпин. Он служил тогда в Министерстве иностранных дел под начальством Нессельроде и принадлежал к высшему петербургскому кругу. Таким образом, его устами гласила мудрость придворных салонов. Он рассказал больному о том, что в них толкуется. Сообщил, что вдова Пушкина едва ли долго будет носить траур и называться вдовою, что ей вовсе не к лицу и т. п.

Столыпин, как и все, расхваливал стихи Лермонтова, но находил и недостатки и, между прочим, что «Мишель», апофеозируя Пушкина, слишком нападает на невольного убийцу, который, как всякий благородный человек, после всего того, что было между ними, не мог бы не стреляться: честь обязывает. Лермонтов отвечал на это, что чисто русский человек, не офранцуженный, не испорченный, снес бы со стороны Пушкина всякую обиду, снес бы ее во имя любви своей к славе России, не мог бы поднять руки своей на нее. Спор стал горячее, и Лермонтов утверждал, что государь накажет виновников интриги и убийства. Столыпин настаивал на том, что тут была затронута честь и что иностранцам дела нет до поэзии Пушкина, что судить Дантеса и Геккерна по русским законам нельзя, что ни дипломаты, ни знатные иностранцы не могут быть судимы на Руси. Тогда Лермонтов прервал его, крикнув: «Если над ними нет закона и суда земного, если они палачи гения, так есть Божий суд». Эта мысль вошла потом почти дословно в последние 16 строк стихотворения.

Запальчивость поэта вызвала смех со стороны Столыпина, который тут же заметил, что у «Мишеля слишком раздражены нервы». Но поэт был уже в полной ярости, он не слушал своего светского собеседника и, схватив лист бумаги да сердито поглядывая на Столыпина, что-то быстро чертил на нем, ломая карандаши, по обыкновению, один за другим. Увидев это, Столыпин полушепотом и улыбаясь заметил: «La poesie enfante (поэзия зарождается)!» Наконец раздраженный поэт напустился на собеседника, назвал его врагом Пушкина и, осыпав упреками, кончил тем, что закричал, чтобы сию же минуту он убирался, иначе он за себя не отвечает. Столыпин вышел со словами «Mais il est fon a lier (да он до бешенства дошел, его надо связать)». Четверть часа спустя Лермонтов, переломавший с полдюжины карандашей, прочел Юрьеву заключительные 16 строк своего стихотворения, дышащих силой и энергией негодования.

А вы, надменные потомки

Известной подлостью прославленных отцов,

Пятою рабскою поправшие обломки

Игрою счастия обиженных родов!

(и т. д.)

П. А. Висковатов. С. 224—225

Я (записаны слова Юрьева, родственника и друга Лермонтова. – Е. Г.) тотчас списал с этих стихов, не выходя из комнаты Лермонтова, пять или шесть копий, которые немедленно развез к некоторым друзьям. Эти друзья частью сами, частью при помощи писцов, написали еще изрядное количество копий, и дня через два или три весь Петербург читал и знал «дополнение к стихам Лермонтова на смерть Пушкина».

В. П. Бурнашев. Стб. 1783

Я была оскорблена тем, что петербургское общество разделилось на два лагеря и было много людей, находивших оправдание поступку иностранца, приемного сына посланника Голландии, любимца дам, элегантного кавалергарда Дантеса-Геккерна. Я была в негодовании от этого и от всего сердца одобряла прекрасные стихи Лермонтова. Между прочим, эти стихи были причиной изгнания молодого поэта, ссылки его на Кавказ, где он погиб также во цвете лет на дуэли, не преследуемый, однако, как Пушкин, неблагородными анонимными письмами, не быв жертвой любви к своей жене…

В. И. Анненкова.С. 127—129

Стихи сии ходили в двух списках по городу, одни с прибавлением, а другие без него, и даже говорили, что прибавление было сделано другим поэтом, но что Лермонтов благородно принял это на себя.

А. Н. Муравьев.С. 26

Тысяча восемьсот тридцать седьмой год был несчастлив для нашего поэта, которого перевели из гвардии тем же чином в армию, в Нижегородский драгунский полк, стоявший в Грузии. В то время Лермонтов написал стихотворение на смерть А. С. Пушкина, убитого тогда на дуэли. Не удовольствовавшись первоначальным текстом, он через несколько дней прибавил к нему еще шестнадцать окончательных стихов, вызванных толками противной партии и имевших влияние на его участь…

А. М. Меринский 1. С. 302

После этого чего мудреного, что такой пламенный человек, как Лермонтов, не на шутку озлился, когда до него стали справа и слева доходить слухи о том, «что в высшем нашем обществе, которое русское только по названию, а не в душе и не в самом деле, потому что оно вполне офранцужено от головы до пяток», идут толки о том, что в смерти Пушкина, к которой все эти сливки общества относятся крайне хладнокровно, надо винить его самого, а не те обстоятельства, в которые он был поставлен, не те интриги великосветскости, которые его доконали, раздув пламя его и без того всепожирающих страстных стремлений. Все это ежедневно раздражало Лермонтова…

В. П. Бурнашев. Стб. 1783

…Тем не менее я слышал, что некоторые люди, единственно по родственным связям или вследствие искательства принадлежащие к высшему кругу и пользующиеся заслугами своих достойных родственников, – некоторые не переставали омрачать память убитого и рассеивать разные, невыгодные для него слухи. Тогда, вследствие необдуманного порыва, я излил горечь сердечную на бумагу, преувеличенными, неправильными словами выразил нестройное столкновение мыслей, не полагая, что написал нечто предосудительное, что многие ошибочно могут принять на свой счет выражения, вовсе не для них назначенные. Этот опыт был первый и последний в этом роде, вредном (как я прежде мыслил и ныне мыслю) для других еще более, чем для себя. Но если мне нет оправдания, то молодость и пылкость послужат хотя объяснением, – ибо в ту минуту страсть была сильнее холодного рассудка.

Лермонтов.Объяснение из «Дела о непозволительных стихах…» //

Вестник Европы. 1887. С. 340

Вскоре после того как-то на одном многолюдном вечере известная в то время старуха и большая сплетница Анна Михайловна Хитрово при всех обратилась с вопросом к Бенкендорфу (шефу жандармов): «Слышали ли вы, Александр Христофорович, что написал про нас (заметьте: про нас!) Лермонтов?»

А. М. Меринский 1. С. 305

Государь об них [стихах Лермонтова] ничего не знал, потому что граф Бенкендорф не придавал стихам значения, пока дней пять или шесть назад был бал у графа Ф[икельмона], где был и граф Бенкендорф в числе гостей. Вдруг к нему подходит известная петербургская болтунья и, как ее зовут, la lepre la societe (язва общества), Х[итрово], разносительница новостей, а еще более клевет и пасквилей по всему городу, и, подойдя к графу, эта несносная вестовщица вдруг говорит: «А вы, верно, читали, граф, новые стихи, на всех нас и в которых la crème de la noblesse (сливки дворянства) отделаны на чем свет стоит?» – «О каких стихах вы говорите, сударыня?» – спрашивает граф. – «Да о тех, что написал гусар Лермонтов и которые начинаются стихами: «А вы надменные потомки!» – то есть, ясно, мы все, toute l'aristocratie russe (вся русская аристократия)». Бенкендорф ловко дал тотчас другое направление разговору и столько же ловко постарался уклониться от своей собеседницы, которую, как известно, после всех ее проделок, особенно после ее попрошайничеств, нигде не принимают, кроме дома ее сестры, графини Ф[икельмон], которая сама, бедняжка, в отчаянии от такого кровного родства. Однако после этого разговора на рауте граф Бенкендорф на другой же день, перед отправлением своим с докладом к государю императору, сказал Дубельту: «Ну, Леонтий Васильевич, что будет, то будет, а после того, что Х[итрово] знает о стихах этого мальчика Лермонтова, мне не остается ничего больше, как только сейчас же доложить об них государю».

В. П. Бурнашев. Стб. 1783

Но вот на многолюдном рауте, если не ошибаемся, у графини Ферзен, А. М. Хитрово, разносчица всевозможных сенсационных вестей, обратилась к графу Бенкендорфу со злобным вопросом: «А вы читали, граф, новые стихи на всех нас, в которых la crème de la noblesse отделывается на чем свет стоит молодым гусаром Лермонтовым?» Она пояснила, как стихи, начинающиеся словами «А вы надменные потомки» и пр., составляют оскорбление всей русской аристократии и довела графа до того, что он увидел необходимость разузнать дело ближе. Тогда-то раскрылось, что ходили по рукам два списка. Граф Бенкендорф знал и уважал бабушку Лермонтова Арсеньеву, бывал у нее, ему была известна любовь ее к внуку, и он искренне желал дать делу благоприятный оборот. Говорили, что, когда граф явился к императору, чтобы доложить о стихах в самом успокоительном смысле, государь уже был предупрежден, получив по городской почте экземпляр стихов с подписью: «Воззвание к революции». Подозрение тогда же пало на г-жу Хитрово.

П. А. Висковатов. С. 226

Когда граф явился к государю и начал говорить об этих стихах в самом успокоительном тоне, государь показал ему экземпляр их, сейчас им полученный по городской почте, с гнусною надписью: «Воззвание к революции». Многие того мнения, что это работа de la lepre de la societe, которая, недовольная уклончивостью графа на рауте, чем свет послала копию на высочайшее имя в Зимний дворец, причем, конечно, в отделении городской почты в Главном почтамте поверенный дал вымышленный адрес, и концы в воду, но, естественно, не для жандармерии, которая имеет свое чутье. Как бы то ни было, государь был разгневан, принял дело серьезнее, чем представлял граф, и велел великому князю Михаилу Павловичу немедленно послать в Царское Село начальника штаба гвардии Петра Федоровича Веймарна для произведения обыска в квартире корнета Лермонтова.

В. П. Бурнашев. Стб. 1783—1784

Рассказывали тогда, что будто он [Бенкендорф] выразился так: «Уж если Анна Михайловна знает про эти стихи, то я должен о них доложить государю». Вследствие этого доклада был послан начальник Гвардейского штаба (ныне) покойный Веймарн, чтоб осмотреть бумаги Лермонтова, в Царское Село, где не нашли поэта (он большею частию жил в Петербурге), а нашел только его нетопленную квартиру и пустые ящики в столах. Развязка вам известна – Лермонтова сослали на Кавказ.

А. М. Меринский 1. С. 304

Веймарн нашел прежде всего, что квартира Лермонтова уже много дней не топлена, потому что сам хозяин ее проживает постоянно в Петербурге у бабушки. Начальник штаба делал обыск и опечатывал все, что нашел у Лермонтова из бумаг, не снимая шубы.

В. П. Бурнашев. Стб. 1784

Скажи мне, что сталось с Лермонтовым? Правда ли, что он жил или живет еще не дома? Неужели еще одна жертва, заклаемая в память усопшему? Господи, когда все это кончится?!

А. А. Краевский – С. А. Раевскому.

Записка из «Дела о непозволительных стихах…» //

Вестник Европы. 1887. С. 341

Между тем дали знать Мише, он поскакал в Царское и повез туда с полною откровенностью весь свой портфель, в котором, впрочем, всего больше было, конечно, барковщины, но, однако, прискакавший из Царского фельдъегерь от начальника штаба сопровождал полкового адъютанта и жандармского офицера, которые приложили печати свои к бюро, к столам, к комодам…

В. П. Бурнашев. Стб. 1784

Случилось мне на другой день обедать у Мордвинова, за столом потребовали его к гр. Бенкендорфу, через час он возвратился и с крайним раздражением сказал мне: «Что ты на нас вздумал? ты сам будешь отвечать за свою записку». Оказалось, что, когда Лермонтов был взят под арест, генерал Веймарн, исполнявший должность гр. Бенкендорфа за его болезнью, поехал опечатать бумаги поэта и между ними нашел мою записку. По тогдашней строгости это могло для меня плохо кончиться, но меня выручил из беды бывший начальник штаба жандармского корпуса генерал Дубельт. Когда Веймарн показал ему мою записку, уже пришитую к делу, Дубельт у него очень спокойно спросил, что он думает о стихах Лермонтова, без конечного к ним прибавления. Тот отвечал, что в четырех последних стихах и заключается весь яд. «А если Муравьев их не читал, точно так же как и Мордвинов, который ввел его в такой промах?» (В записке содержалась просьба Муравьева помочь Лермонтову, адресованная Мордвинову, который занимал пост у Бенкендорфа – Е. Г.) – возразил Дубельт. Веймарн одумался и оторвал мою записку от дела. Это меня спасло, иначе я совершенно невинным образом попался бы в историю Лермонтова.

А. Н. Муравьев.С. 26—27

Командующий отдельным Гвардейским корпусом, Генерал-Адъютант Бистром в дополнение записи от сего числа за № 78 имеет честь препроводить при сем к Его Сиятельству Графу Александру Христофоровичу (Бенкендорфу) стихи, писанные корнетом Л. Г. Гусарского полка Лермонтовым, полученные сего числа от Генерал-Адъютанта Клейнмихеля.

Из докладной Бенкендорфу.

Цит. по: Щеголев П. Е.Книга о Лермонтове. Вып. 1. С. 258

Я уже имел честь сообщить вашему императорскому величеству, что я послал стихотворение гусарского офицера Лермонтова генералу Веймарну, дабы он допросил этого молодого человека и содержал его при Главном штабе без права сноситься с кем-либо извне, покуда власти не решат вопрос о дальнейшей его участи, и о взятии его бумаг как здесь, так и на квартире его в Царском Селе. Вступление к этому сочинению дерзко, а конец – бесстыдное вольнодумство, более чем преступное. По словам Лермонтова, эти стихи распространяются в городе одним из его товарищей, которого он не захотел назвать.

А. X. Бенкендорф. Докладная записка императору Николаю I.

Цит. по: Лермонтов и Николай I //

Литературная газета. 1959. № 126. 13 окт.

Приятные стихи, нечего сказать: я послал Веймарна в Царское Село осмотреть бумаги Лермонтова и, буде обнаружатся еще другие подозрительные, наложить на них арест. Пока что я велел старшему медику гвардейского корпуса посетить этого господина и удостовериться, не помешан ли он, а затем мы поступим с ним согласно закону.

Николай I.Резолюция на докладной записке Бенкендорфа.

Цит. по: Лермонтов и Николай I //

Литературная газета. 1959. № 126. 13 окт.

Вследствии больших связей бабушки Лермонтова, Арсеньевой, поэт пользовался большими льготами. Он, как мы говорили, почти не жил в Царском Селе, где был расположен его полк, а проживал у бабушки в Петербурге. Это обстоятельство усугубляло вину Лермонтова. Так как он формального отпуска не получал, то непребывание его в месте стоянки полка считалось самовольной отлучкой. Начальник штаба Веймарн, посланный в Царское Село смотреть там бумаги поэта, нашел квартиру нетопленною, ящики стола и комодов пустыми. Далее, отсутствие Лермонтова прикрыли внезапною болезнью его, приключившеюся при посещении внуком престарелой бабушки, и ограничились затем только выговором ближайшему виновнику недосмотра, полковнику Саломирскому (приказ по отдельному гвардейскому корпусу от 28-го февраля 1837 года за № 33). Болезнь Лермонтова делала, однако, необходимым разъяснение, кем было распространено стихотворение. Главным виновником оказался Св. Аф. Раевский. Он решился взять на себя добрую часть вины.

П. А. Висковатов. С. 227

Обязанный дружбою и одолжением Лермонтову и видя, что радость его очень велика от соображения, что он в 22 года от роду сделался всем известным, я с удовольствием слушал все приветствия, которым осыпали его экземпляры.

С. А. Раевский.С. 396

Когда я написал стихи мои на смерть Пушкина (что, к несчастью, я сделал слишком скоро), то один мой хороший приятель, Раевский, слышавший, как и я, многие неправильные обвинения и, по необдуманности, не видя в стихах моих противного законам, просил у меня их списать, вероятно, он показал их, как новость, другому, – и таким образом они разошлись.

Лермонтов.

Объяснение из «Дела о непозволительных стихах…» //

Вестник Европы. 1887. С. 340

Бабка моя Киреева во младенчестве воспитывалась в доме Столыпиных, с девицею Е. А. Столыпиной, впоследствии по мужу Арсеньевою (дамой шестидесяти четырех лет, родною бабушкою корнета Лермонтова, автора стихов на смерть Пушкина). Эта связь сохранилась и впоследствии между домами нашими, Арсеньева крестила меня в г. Пензе в 1809 году и постоянно оказывала мне родственное расположение, по которому – и потому что я, видя отличные способности в молодом Лермонтове, коротко с ним сошелся – предложены были в доме их стол и квартира.

С. А. Раевский.С. 396

Свят. Афан. Раевский, проживавший иногда у Лермонтова, возвратившись домой, нашел вновь сочиненные 16 стихов. Он пришел в восторг и радуясь быстрой славе, приобретенной 22-летним поэтом, стал распространять и эти сильные стихи. Правда, ему, как и Лермонтову, приходило в голову, что за эти 16 строк можно пострадать, что им можно придать весьма опасное толкование, но молодые люди утешали себя тем, что государь осыпал милостями семейство Пушкина, следовательно, дорожил поэтом, из чего, как казалось им, вытекало само собою, что можно бранить врагов поэта.

П. А. Висковатов. С. 226

В 1836 году бабушка, соскучившись без Миши, вернулась в Петербург. Тогда же жил с нами сын старинной приятельницы ее, С. А. Раевский. Он служил в военном министерстве, учился в университете, получил хорошее образование и имел знакомство в литературном кругу.

А. П. Шан-Гирей. С. 750

По возвращении моем в Петербург я скоро был сделан столоначальником… Другим столоначальником в том же отделении (департамента гос. имуществ) был Раевский, кажется, сам ничего не написавший, но имевший значительные литературные связи. Был ли он родственник Лермонтову, или однокашник по месту образования, или, наконец, просто земляк, я не знаю, но только в то время они жили вместе с Лермонтовым. Я весьма часто бывал у них и, конечно, не мог предвидеть, что этот некрасивый, малосимпатичный офицерик, так любивший распевать тогда не совсем скромную песню под названием «поповны», сделается впоследствии знаменитым поэтом.

В. А. Инсарский. Из записок //

Русский архив. 1883. Кн. 4. Стб. 525

Стихи эти появились прежде многих и были лучше всех, что я узнал из отзывов журналиста Краевского, который сообщил их В. А. Жуковскому, князьям Вяземскому, Одоевскому и проч. Знакомые Лермонтова беспрестанно говорили ему приветствия, и пронеслась даже молва, что В. А. Жуковский читал их его императорскому величеству государю наследнику и что он изъявил высокое свое одобрение.

С. А. Раевский.С. 396

Этот Раевский постоянно приносил в департамент поэтические изделия этого офицерика. Я живо помню, что на меня навязали читать и выверять «Маскарад», который предполагали еще тогда поставить на сцену. Точно так же помню один приятельский вечер, куда Раевский принес только что написанные Лермонтовым стихи на смерть Пушкина, которые и переписывались на том же вечере в несколько рук и за которые вскоре Лермонтов отправлен на Кавказ, а Раевский, кажется, в Саратовские или Астраханские степи, где и приютился у какого-то хана в качестве секретаря.

В. А. Инсарский. Стб. 527

Раз пришло было нам на мысль, что стихи темны, что за них можно пострадать, ибо их можно перетолковать по желанию, но, сообразив, что фамилия Лермонтова подписывалась под ними вполне, что высшая цензура давно бы остановила их, если б считала это нужным, и что государь император осыпал семейство Пушкина милостями, следовательно, дорожил им, – положили, что, стало быть, можно было бранить врагов Пушкина, оставили было идти дело так, как оно шло, но вскоре вовсе прекратили раздачу экземпляров с прибавлениями потому, что бабку его Арсеньеву, и не знавшую ничего о прибавлении, начали беспокоить общие вопросы о ее внуке, и что она этого пожелала. Вот все, что по совести обязан сказать я об этом деле.

С. А. Раевский.С. 396—397

Когда старушка бабушка узнала об этих стихах, то старалась всеми силами, нельзя ли как-нибудь, словно фальшивые ассигнации, исхитить их из обращения в публике, но это было решительно невозможно: они распространялись с быстротою, и вскоре их читала уже вся Москва, где старики и старухи, преимущественно на Тверской, объявили их чисто революционными и опасными.

В. П. Бурнашев. Стб. 1784—1785

Я еще не выезжал, и потому не мог вскоре узнать впечатления, произведенного ими, не смог вовремя их возвратить назад и сжечь. Сам я их никому больше не давал, но отрекаться от них, хотя постиг всю необдуманность, я не мог: правда всегда была моей святыней.

Лермонтов.Объяснение из «Дела о непозволительных стихах…» //

Вестник Европы. 1887. С. 341

Февраля 21-го Раевский был посажен под арест по распоряжению графа Петра Андреевича Клейнмихеля. Лермонтова же подвергли домашнему аресту. Того же дня с Раевского было снято показание. Отлично сознавая важность того, чтобы показание Лермонтова не разнилось с его показанием, он черновую, писанную карандашом, положил в пакет, адресовав его на имя крепостного человека Михаила Юрьевича, искренне преданного своему барину. Адрес на пакете этом гласит:

Против 3 Адмиралтейской части, в доме кн. Шаховской. Андрею Иванову.

К черновой приложена записка.

«Андрей Иванович! Передай тихонько эту записку и бумаги Мишелю. Я подал записку министру. Надобно, чтобы он отвечал согласно с нею, тогда дело кончится ничем. А если он станет говорить иначе, то может быть хуже. Если сам не сможешь завтра же поутру передать, то через Афанасия Алексеевича, и потом непременно сжечь ее».

Афанасий Алексеевич Столыпин был особенно любим и почитаем Лермонтовым, да и сам он был из немногих людей, привязанных к Михаилу Юрьевичу. Доставить пакет этот Раевский препоручил одному из сторожей. Пакет был перехвачен и немало усугублял виновность Раевского перед судьями.

П. А. Висковатов. С. 227

Бабушка была в отчаянии; она непременно думала, что ее Мишеля арестуют, что в крепость посадят, однако все обошлось даже без ареста, только ведено было ему от начальника штаба жить в Царском, занимаясь впредь до повеления прилежно царской службой, а не «сумасбродными стихами…» Однако несколько дней спустя последовал приказ: «Л.-гв. Гус. полка корнет Лермонтов переводится прапорщиком в Нижегородский драгунский полк».

В. П. Бурнашев. Стб. 1785

Милый мой друг Раевский! Меня нынче отпустили домой проститься. Ты не можешь вообразить моего отчаяния, когда я узнал, что я виной твоего несчастья, что ты, желая мне добра, за эту записку пострадаешь. Дубельт говорит, что Клейнмихель тоже виноват. Я сначала не говорил про тебя, но потом меня допрашивали от государя: сказали, что тебе ничего не будет, и что если я запрусь, то меня в солдаты… Я вспомнил бабушку… и не смог. Я тебя принес ей в жертву…

Лермонтов – С. А. Раевскому.

Петербург, март 1837 г.

…Я всегда был убежден, что Мишель напрасно исключительно себе приписывает маленькую мою катастрофу в Петербурге в 1837 году. Объяснения, которые Михаил Юрьевич был вынужден дать своим судьям, допрашивавшим о мнимых соучастниках в появлении стихов на смерть Пушкина, составлены им вовсе не в том тоне, чтобы сложить на меня какую-нибудь ответственность, и во всякое другое время не отозвались бы резко на ходе моей службы, но, к несчастью моему и Мишеля, я был тогда в странных отношениях к одному из служащих лиц.

С. А. Раевский – П. А. Шан-Гирею.

8 мая 1860 г.

Твое последнее письмо огорчило меня: ты сам знаешь почему, но я тебя от души прощаю, зная твои расстроенные нервы. Как мог ты думать, чтобы я шутил твоим спокойствием или говорил такие вещи, чтобы отвязаться! Главное то, что я этого не говорил или пусть говорил, да не про то. Я сказал, что отзыв: непокорен к начальствуповредит тебе тогда, когда ты еще сидел здесь под арестом и что без этого ты, может быть, остался бы здесь.

Лермонтов – С. А. Раевскому.

8 июня 1838 г.

Повторяю, мне не в чем обвинять Мишеля…

С. А. Раевский – П. А. Шан-Гирею.

8 мая 1860 г.

Любезный друг! Я видел нынче Краевского: он был у меня и рассказывал мне, что знает про твое дело. Будь уверен, что все, что бабушка может, она сделает… Я теперь почти здоров – нравственно… Была тяжелая минута, но прошла. Я боюсь, что будет с твоей хандрой? Если б я мог только с тобой видеться! Как только позволят мне выезжать, то вторично приступлю к коменданту. Авось позволит проститься…

Лермонтов – С. А. Раевскому.

Петербург, март 1837 г.

Во время поисков за материалами для биографии Лермонтова пришлось нам проездом по Моршанско-Сызранской дороге встретиться с сестрою Святослава Афанасьевича, Анной Афанасьевной Соловцовой, урожденной Раевской. Она помнила, как брат ее вернулся из ссылки в Петербург, как была обрадована старушка мать и как через несколько часов вбежал в комнату Лермонтов и бросился на шею к ее брату. Я помню, как он его целовал и потом все гладил и говорил: «Прости меня, прости меня, милый». Я была ребенком и не понимала, что это значило, но, как теперь, помню растроганное лицо Лермонтова и его большие, полные слез глаза. Брат тоже был растроган до слез и успокаивал друга своего…

П. А. Висковатов.Новое о Лермонтове //

Вестник Европы. 1887. Кн. 5. С. 346

Любезный друг Святослав! Ты не можешь вообразить, как ты меня обрадовал своим письмом. У меня было на совести твое несчастье, меня мучила мысль, что ты за меня страдаешь…

Лермонтов – С. А. Раевскому.

Петербург, март 1837 г.

…Не забудь меня и верь все-таки, что самой моей большой печалью было то, что ты через меня пострадал.

Лермонтов – С. А. Раевскому.

Петербург, март 1837 г.

…Когда Лермонтов произнес перед судом мое имя, служаки этим воспользовались, аттестовали меня непокорным и ходатайствовали об отдаче меня под военный суд, рассчитывая, вероятно, что во время суда я буду усерден и покорен, а покуда они приищут другого покорного человека.

С. А. Раевский – П. А. Шан-Гирею.

8 мая 1860 г.

Он [Лермонтов] просил меня обратить в его пользу Мордвинова, и на другой день я поехал к моему родичу. Мордвинов был очень занят и не в духе. «Ты всегда со старыми вестями, – сказал он, – я давно читал эти стихи графу Бенкендорфу, и мы не нашли в них ничего предосудительного». Обрадованный такой вестью, я поспешил к Лермонтову, чтобы его успокоить, и, не застав дома, написал ему от слова до слова то, что сказал мне Мордвинов.

А. Н. Муравьев.С. 27

Письмо Андрея Муравьева, писанное в четверток, коим уведомляет, чтобы Лермонтов был покоен насчет его стихов, присовокупляя, что он говорил об них Мордвинову, который нашел их прекрасными, прибавив только, чтобы их не публиковать, причем приглашает его к себе утром или вечером.

Из «Описи пронумерованным бумагам корнета Лермонтова».

(Письмо не сохранилось). Цит. по: Щеголев П. Е.

Книга о Лермонтове. Вып. 1. С. 342

Когда же возвратился домой, нашел у себя его записку, в которой он опять просил моего заступления, потому что ему грозит опасность. Долго ожидая меня, написал он на том же листке чудные свои стихи «Ветка Палестины», которые по внезапному вдохновению у него исторглись в моей образной при виде палестинских пальм, принесенных мною с Востока:

Скажи мне, ветка Палестины,

Где ты цвела, где ты росла?

Каких холмов, какой долины

Ты украшением была?

(и проч.)

Меня чрезвычайно тронули эти стихи, но каково было мое изумление вечером, когда флигель-адъютант Столыпин сообщил мне, что Лермонтов уже под арестом.

А. Н. Муравьев.С. 27

Государь император, Высочайше повелеть соизволил: Л. Гв. Гусарского полка корнета Лермонтова, за сочинение известных… стихов, перевесть тем же чином, в Нижегородский Драгунский полк, а Губернского секретаря Раевского, за распространение сего стихотворения, и в особенности, за намерение тайно доставить сведение корнету Лермонтову о сделанном им показании, выдержать под арестом в течение одного месяца, – а потом отправить в Олонецкую губернию, для употребления на службу, – по усмотрению тамошнего Гражданского Губернатора.

Военный министр Чернышев —шефу жандармов Бенкендорфу.

Петербург, 25 февраля 1837 г.

Цит. по: Русская старина. 1880. С. 535

Лермонтов вознегодовал, как и все молодые в России, против той недоброй партии нашего общества, которая восстановляла друг против друга двух противников. Лермонтов написал посредственное, но жгучее стихотворение, в котором он обращался прямо к императору, требуя мщения. При всеобщем возбуждении умов этот поступок, столь натуральный в молодом человеке, был перетолкован. Новый поэт, выступивший в защиту умершего поэта, был посажен под арест на гауптвахту, а затем переведен в полк на Кавказ.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

Нетрудно представить себе, какое впечатление строфы «На смерть Пушкина» произвели в публике, но они имели и другое действие. Лермонтова посадили под арест в одну из комнат верхнего этажа здания Главного штаба, откуда он отправился на Кавказ прапорщиком в Нижегородский драгунский полк.

А. П. Шан-Гирей.С. 750

Когда последовал приказ о переводе Лермонтова за стихи «На смерть Пушкина» на Кавказ в Нижегородский драгунский полк, офицеры лейб-гвардии Гусарского полка хотели дать ему прощальный обед по подписке, но полковой командир не разрешил, находя, что подобные проводы могут быть истолкованы как протест против выписки поэта из полка.

П. К. Мартьянов 3. С. 208

Что касается до меня, то я заказал обмундировку и скоро еду.

Лермонтов – С. А. Раевскому.

Петербург, март 1837 г.

В 1837 г., за стихи на смерть Пушкина, Лермонтова перевели из гвардии тем же чином в армию, в Нижегородский драгунский полк, стоявший в Грузии.

Перед отъездом из Петербурга, говорит г. Меринский («Библиографическия записки», 1859, № 20, стр. 656), Лермонтов отправился к своему начальнику, чтобы ему откланяться, тот встретил его таким выговором: «Что это вы вздумали писать стихи? На это есть поэты, а вы корнет – ваше дело заниматься своим взводом, и более ничего». Г-жа Хвостова, основываясь на словах самого Лермонтова, передавала мне об этом иначе, а именно: «Комендант Мартынов принял на свой счет стихи: «А вы, надменные потомки / Известной подлостью прославленных отцов…» укорял за них Лермонтова и прибавил: «Ваше ли дело писать стихи! Для этого есть поэты, авторы, писатели, а вы такой же благородный человек, как и я».

М. И. Семевский.С. 345

«В этом стихотворении, я не нашел ничего особенного, хотя, действительно, там есть строфы, в которых высказаны истины, подобные тем, которые мы находим у Державина в его одах: «Вельможа», «Счастье» и др. Оды Державина в этом роде помещаются и до настоящего времени в издании его сочинений, – почему же современному поэту не говорить всем известной правды…» Этот отрывок из «походных записок» одного Кавказского офицера, М. В. Федорова, относящихся к 1835—42 гг., ясно говорит о том, насколько неясны и загадочны были для всех причины этой неожиданной ссылки.

Д. И. Абрамович.

С.-Петербург, 1913. Т. 5. С. XXIII.

Дорога на Кавказ

По выражению одного из офицеров, Карла Ламберта, в ту эпоху существовали только две дороги в России: первая, доступная единственно для немногих привилегированных лиц, шла из Петербурга в Париж, вторая, открытая для всех остальных смертных, вела на Кавказ. И укатали же эту дорожку до такой степени, что весьма часто случалось офицерам, едущим по казенной необходимости, сидеть по трое суток на станции в ожидании лошадей.

Н. С. Мартынов.Экспедиция действующего Кавказского отряда

за Кубанью в 1837 г. под начальством ген.-лейт. Вельяминова //

Известия Тамбовской Архивной Комиссии. Т. 47. Приложение. С. 154.

(Далее цит. как: Н. С. Мартынов 3)

Ссылка на Кавказ наделала много шуму, на него смотрели как на жертву, и это быстро возвысило его поэтическую славу. С жадностью читали его стихи с Кавказа, который послужил для него источником вдохновения.

А. Н. Муравьев.С. 28

Эта катастрофа, столь оплакиваемая друзьями Лермонтова, обратилась в значительной степени в его пользу: оторванный от пустоты петербургской жизни, поставленный в присутствие строгих обязанностей и постоянной опасности, перенесенный на театр постоянной войны, в незнакомую страну, прекрасную до великолепия, вынужденный, наконец, сосредоточиться на самом себе, поэт мгновенно вырос, и талант его мощно развернулся. До того времени все его опыты, хотя и многочисленные, были как будто только ощупывания, но тут он стал работать по вдохновению и из самолюбия, чтобы показать свету что-нибудь свое, о нем знали только по ссылке, а произведений его еще не читали.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

Лермонтов в то время еще не имел репутации увенчанного лаврами поэта, которую приобрел впоследствии и которая сложилась за ним благодаря достоинству его стиха и тем обстоятельствам, которыми жизнь его была окружена, и мы, не предвидя в нем будущей славы России, смотрели на него совершенно равнодушно.

А. И. Арнольди.Из записок //

Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1952. Т. 58. С. 466

В Москве я остановился недели на две. Все мое семейство жило там постоянно, но в этот год и оно поднималось на Кавказ. Отец был болен, и доктора предписали ему лечение кавказскими минеральными водами… В эту самую эпоху проезжал через Москву Лермонтов. Он был переведен из гвардии в Нижегородский драгунский полк тем же чином за стихи, написанные им на смерть Пушкина. Мы встречались с ним почти всякий день, часто завтракали вместе у Яра: но в свет он мало показывался.

Н. С. Мартынов 2. С. 587—588

Приказ о переводе Лермонтова корнетом в Нижегородский драгунский полк состоялся 26 февраля 1837 года. Но молодому человеку, в угоду бабушке, было разрешено продлить срок отъезда на несколько дней. Старушка спешила воспользоваться льготою и ни на час не отпускала от себя внука. Наконец, однако же, пришлось благословить «Мишеля» на дальний путь, на Кавказ «за лаврами», как выражался сам ссылаемый.

П. А. Висковатов.С. 231

Я буду тебе писать про страну чудес – Восток. Меня утешают словами Наполеона: «великие имена делаются на востоке».

Лермонтов – С. А. Раевскому.

Петербург, март 1837 г.

В конце прошлого столетия турки затеяли несколько пунктов на восточном берегу (Черного) моря: Анапу, Суджук, Сухуми и Поти. Все они были укреплены высокими каменными стенами. Анапа и Сухум служили местопребыванием пашей и имели сильный гарнизон. Внутри края турки нигде не удержались, хотя тратили много денег и посылали нередко войска для поддержки и возмущения против нас горцев. Они успели только вооружить их против нас, сами же не извлекли из того никакой выгоды и по Адрианопольскому миру в 1830 году, уступили России земли кавказских народов, которыми никогда не владели и которых жители этого и не подозревали, а продолжали свои хищничества и набеги в наши пределы.

Им за это мстили вторжениями в их край и разорением всего, что попадалось нашим отрядам. Такого рода временные действия назывались репрессалиями, особенно в земле Черноморского войска, которое было подчинено Новороссийскому генерал-губернатору и только впоследствии поступило в ведение кавказского начальства. В восточной части Кавказа было менее серьезных действий, чем в западной. Чечня считалась полупокорною, хотя разбои и хищничества на линии были нередки. Осетины были совершенно покорны, и только лезгинские племена и Дагестан, мало нам известный, были в явно к нам враждебном отношении и положении. В начале 20-х годов там возник «тарикат», фанатическое учение в мусульманстве, породившее Кази-муллу, Гамзат-бека и Шамиля и стоившее нам немало крови в продолжение тридцатилетней борьбы.

Я не хочу описывать события на левом фланге и в Дагестане, потому что хорошенько не знаю ни местности, ни последовательности дел в том крае. Известно, что фанатический шаракат возник еще в начале 20-х годов. Непонятно, как Ермолов не придал этому никакого значения. Не знаю, сознал ли он после свою ошибку, но последствия стоили нам слишком дорого. Первый имам, который приобрел в этом крае большую силу и влияние, нам прямо враждебное, Кази-мулла, погиб в Гимрах, в 1832 г.; второй, Гамзат-бек, умерщвлен изменнически в мечети; но один из мюридов Кази-муллы, Шамиль, раненный спасся во время гимринской резни. Он провозгласил себя имамом и был признан. Это был человек умный, ученый в смысле мусульманском, свирепый горец, кровожадный фанатик со всеми типичными свойствами своего племени. С 1833 г. он постепенно усиливался в Дагестане; но и в Чечне заметно было волнение, которое не предсказывало ничего хорошего.

Полковник Пулло, бывший в то время начальником левого фланга, вздумал обезоружить чеченцев и собирать с них незначительную подать, чтобы утвердить в них понятие о подданстве русскому царю. Первое было едва ли не грубою ошибкою, потому что чеченцам, ничем не огражденным от соседних племен, подвластных Шамилю, а нам враждебных, оружие было необходимо для собственной защиты. Говорят утвердительно, что Пулло, при собирании с чеченцев податей для правительства, не забывал и о себе. Ропот в Чечне был общий и мало-помалу обратился в явное восстание. Шамиль этим воспользовался и окончательно подчинил Чечню своей власти. Он достигал апогея своего могущества. Дагестан северный и южный, и все племена левого фланга, кроме осетин и кумыков, признали его власть. Он разделил весь край на наибства, над которыми поставил самых энергичных и преданных ему мюридов. Все показывало, что… нам надо ожидать в том крае серьезных действий. Шамиль поселился в Ахульго, на верхнем Сумаке, близ границы Гумбета и недалеко от Гимры, где в 1832 был истреблен Кази-мулла. Из этого гнезда, укрепленного природой и искусством, энергичный и умный горец деспотически управлял горным краем с несколькими сотнями тысяч горцев, фанатизированных против нас.

Г. И. Филипсон.Кавказ в тридцатые годы //

Русский архив. 1883. Т. 1. С. 370—371

В то время существовало следующее положение: по воле государя Императора, обнародованной в войсках, ежегодно откомандировывалось по одному обер-офицеру от каждого гвардейского полка или отдельной части по роду оружия, как-то: артиллерии, пионеров и саперов, в распоряжение начальника Кавказского корпуса, с тем чтобы он, по своему усмотрению, назначал прибывших к нему офицеров в различные отряды, действующие против неприятеля. Из армии тоже направлялись офицеры на Кавказ, насколько мне помнится, не по одному от каждого полка, а по одному от дивизии, посылались у них также и штаб-офицеры, на каких основаниях сии последние имели право участия, мне неизвестно. Откомандировка эта продолжалась ровно год, по истечении этого времени те, которые уцелели, возвращались в полки. Я забыл сказать, что назначение офицеров от полков происходило двояким образом: или по собственному желанию, или по жребию. Там, где желающих не оказывалось, метали жребий, и кто из офицеров вынул из урны свернутую бумажку с надписью «Кавказ», тот отправлялся туда пожинать лавры.

Н. С. Мартынов 2. С. 588

У нас велась бесконечная переписка о недостаточности войск для обороны укреплений, о неимении подвижного резерва, из которого можно было подкреплять слабые или угрожаемые пункты, и для движения внутрь края, без чего приходилось ограничиваться бесплодной пассивной обороной, и наконец, о чрезвычайной негодности ружей и артиллерии. Первые были кремневые, тульские, прослужившие лет по 25; последние – разных калибров и арсеналов, чугунные, служившие с 1813 года; а лафеты деревянные были до того гнилы, что рассыпались после нескольких выстрелов. К этому нужно прибавить, что на вооружении было много полупудовых, коротких единорогов, выведенных из употребления потому, что при стрельбе боевыми зарядами они часто опрокидывались с лафетом. И все это было там, где укрепления полевые, защищаемые одною или двумя ротами чрезвычайно слабого состава, представлены сами себе, без всякой надежды на помощь, в крае враждебном и при беспрерывной опасности со стороны неприятеля, о замыслах которого гарнизоны не могли иметь никаких сведений.

Г. И. Филипсон.С. 371—372

Но более нежели в печальном положении находилась Черноморская береговая линия, управляемая генералом Раевским, мечтателем, либералом, фразером как на словах, так и на бумаге, и не терпевшим подчинения.

М. Я. Ольшевский.Кавказ с 1841 по 1866 год //

Русская старина. 1893. Кн. 7. С. 343

В 1837 году в Петербурге глядели на дела своеобразно и там не подозревали, что войска имели дело с полумиллионным горным населением, никогда не знавшим над собою власти, храбрым, воинственным, которое в своих горных, заросших лесом трущобах на каждом шагу имеет сильные природные крепости. Там еще думали, что горцы не более как возмутившиеся русские подданные, уступленные России их законным повелителем, султаном, по Адрианопольскому трактату.

Г. И. Филипсон.С. 372

Я видел в России людей, краснеющих при мысли о гнете сурового режима, под которым они принуждены жить, не смея жаловаться; они едут на войну в глубине Кавказа, чтобы там отдохнуть от ига, тяготеющего на их родине. Эта печальная жизнь накладывает преждевременно на их чело печать меланхолии, контрастирующую с их военными привычками и беззаботностью их возраста; морщины юности обличают глубокие скорби и вызывают живейшее сострадание; эти молодые люди заимствовали у Востока его серьезность, у воображения северных народов – туманность и мечтательность: они очень несчастны и очень привлекательны; ни один обитатель иных стран не походит на них.

Маркиз Астольф де Кюстин.

Воспоминания французского путешественника. Николаевская Россия //

Русская быль. № 3. М., 1910. С. 125

Третий и последний раз я встретился уже с Лермонтовым в 1837 году, не помню – в Пятигорске или в Кисловодске, на вечере у знаменитой графини Ростопчиной. Припоминаю, что на этом вечере он был грустный и скоро исчез, а мы долго танцевали. В это время он ухаживал за М-llе Эмилиею Верзилиной, прозванной им, кажется, La Rose du Caucase (Роза Кавказа. – Фр.).

А. М. Меринский – П. А. Ефремову//

Библиографические записки. 1859. № 20. С. 656.

(Далее цит. как: А. М. Меринский 3)

Как ужасна эта кавказская война, с которой офицеры возвращаются всегда больными и постаревшими на десять лет, исполненные отвращения к резне, особенно прискорбной потому, что она бесцельна и безрезультатна.

С. Н. Карамзина – Е. Н. Мещерской.

Цит. по: Пушкин в письмах Карамзиных.

М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960. С. 215

По дороге на Кавказ, в Кахетию, где в это время стоял Нижегородский драгунский полк, Лермонтов простудился, схватил ревматизм и вынужден был остановиться на довольно продолжительное время в Пятигорске.

Д. И. Абрамович. Т. 5. С. XXIII

В 1837 году я отправился волонтером на Кавказ от Кавалергардского полка для принятия участия в экспедиции противу горцев.

Н. С. Мартынов 2. С. 588

Мартынов… перешел из гвардии в Нижегородский драгунский полк (на Кавказ), кажется, потому, что мундир этого полка славился тогда, совершенно справедливо, как один из самых красивых в нашей кавалерии. Я видел Мартынова в этой форме: она шла ему превосходно. Он очень был занят своей красотой, и, по-видимому, эта слабость, подмеченная в нем Лермонтовым, послужила ему постоянным предметом довольно злых острот над Мартыновым.

А. В. Мещерский.Из моей старины: Воспоминания //

Русский архив. 1900. № 9. С. 79

Мартынов писал прозу. Его звали свирепый человек: бывало, явится кто из отпуска поздно ночью: «Ух, как холодно!..» – «Очень холодно?» – «Ужасно!» Мартынов в одной рубашке идет на плац, потом, конечно, болен. Или говорят: «А здоров такой-то! какая у него грудь славная». – «А разве у меня не хороша?» – «Все же не так». – «Да ты попробуй, ты ударь меня по груди». – «Вот еще, полно». – «Нет, попробуй, я прошу тебя, ну ударь!..» Его и хватят так, что опять болен на целый месяц.

А. Ф. Тиран.С. 187

Странная вещь! Дантес и Лермонтов оба служили в Кавалергардском полку.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

В молодости Мартынов был очень красив: он был высокого роста, прекрасно сложен. Волосы на голове, темно-русые, всегда носил он коротко остриженными, большие усы, спускавшиеся по углам рта, придавали физиономии внушительный вид.

А. Пирожков.Лермонтов на Кавказе //

Нива. 1885. С. № 8

В конце апреля (1837) я выехал в Ставрополь…

Н. С. Мартынов 2. С. 593

Николай Соломонович Мартынов, отставной майор Гребенского казачьего полка, служивший раньше в кавалергардах, был товарищем Лермонтова по Юнкерской школе и издавна находился в довольно коротких отношениях с поэтом. Лермонтов бывал в доме его родителей и, по-видимому, очень неравнодушно относился к сестре Мартынова, Наталье Соломоновне, которой посвящено стихотворение «Когда поспорить нам придется».

Д. И. Абрамович. Т. 5. С. СХV

Когда поспорить нам придется,

Не спорьте никогда о том,

Что невозможно быть с умом

Тому, кто в этом признается.

Кто с вами раз поговорил,

Тот с вами вечно спорить будет,

Что ум ваш вечно не забудет,

И что другое все забыл!

Лермонтов.Мартыновой. 1831 г.

Я с ним [Лермонтовым] познакомился в семействе Мартыновых, где были три незамужние дочери, из которых одна, по-видимому, занимала особо нашего поэта. Их старший брат был тот самый Мартынов, который впоследствии убил Лермонтова на дуэли.

А. В. Мещерский.С. 86

Мартыновы были пензенскими помещиками. Их родовое имение, пожалованное их предкам в 1702 году, находилось в селах Липяги Инсарского уезда и Кучки Пензенского уезда, расположенных по соседству с имениями Столыпиных, по винным откупам Соломон Михайлович Мартынов занимался в Нижегородской губернии. В Нижнем Новгороде и родился его сын Николай в 1815 году.

А. Н. Нарцов.Материалы для истории дворянских родов

Мартыновых и Слепцовых. Ч. 1. Тамбов, 1904. С. 73

Потомство Михаила Ильича Мартынова (деда убийцы Лермонтова. – Е. Г.) от всех трех браков, при многих похвальных качествах, отличалось одним общим пороком – удивительным чванством, которое проявлялось в разных видах, смотря по характеру… Все Мартыновы кичились своей родовитостью и подчеркивали свои верноподданнические чувства при каждом удобном случае.

Ф. Ф. Вигель.Записки. Ч. 2. М., 1892. С. 99

…Мы еще в городе. Лермонтов у нас чуть ли не каждый день. По правде сказать, я его не очень люблю; у него слишком злой язык, и, хотя он выказывает полную дружбу к твоим сестрам, я уверена, что при первом случае он не пощадит и их; эти дамы находят большое удовольствие в его обществе. Слава Богу, он скоро уезжает, для меня его посещения всегда неприятны.

Мать Мартынова– сыну. Москва, 25 мая 1837 г. //

Русский архив. 1893. Кн. 8. С. 608

Никому не безызвестно, что у Лермонтова в сущности был пренесносный характер, неуживчивый, задорный, а между тем его талант привлекал к нему поклонников и поклонниц. Неравнодушна к Лермонтову была и сестра Н. С. Мартынова, Наталья Соломоновна. Говорят, что и Лермонтов был влюблен и сильно ухаживал за нею, а, может быть и прикидывался влюбленным. Последнее скорее, ибо когда Лермонтов уезжал из Москвы на Кавказ, то взволнованная Н. С. Мартынова провожала его до лестницы; Лермонтов вдруг обернулся, громко захохотал ей в лицо и сбежал с лестницы, оставив в недоумении провожатую.

Д. Д. Оболенский. Из бумаг Н. С. Мартынова //

Русский архив. 1893. № 8. С. 609

Что сестры Мартыновы, как и многие тогда девицы, были под впечатлением таланта Лермонтова, неудивительно и очень было известно. Вернувшись с Кавказа, Наталья Соломоновна бредила Лермонтовым и рассказывала, что она изображена в «Герое нашего времени». Одной нашей знакомой она показывала красную шаль, говоря, что ее Лермонтов очень любил. Она не знала, что «Героя нашего времени» уже многие читали и что «пунцовый платок» помянут в нем совершенно по другому поводу…

Д. Д. Оболенский.С. 609

Не берусь решать, что именно подало повод к этой последней дуэли, неосторожные ли остроты и шутки Лермонтова, как говорят некоторые, вызвали ее, или, как утверждают другие, то, что противник его г. Мартынов принял на свой счет некоторые намеки в романе «Герой нашего времени» и оскорбился ими, как касавшимися притом и его семейства. В этом последнем смысле слышал я эту историю от секунданта Лермонтова, г. Глебова, который и закрыл глаза своему убитому другу.

Очень вероятно, что Лермонтов, обрисовавший себя немножко яркими красками в главном герое этого романа, списал с натуры и других действующих лиц, так что прототипам их нетрудно было узнать себя.

Фр. Боденштадт 1. С. 319

…Есть какая-то статейка, из которой видно, что Л. В. Дубельт, бывший начальник штаба корпуса жандармов, считал причиной дуэли одну из сестер Мартынова.

П. К. Мартьянов 3. С. 209

Говорили, что Мартынов заступился за честь сестры, будто бы выставленной поэтом в княжне Мери, так же как в Грушницком был выставлен сам Мартынов. Эта нелепая догадка падает сама собою…

Другие утверждали, что вступился Мартынов за честь своей сестры вследствие непозволительной проделки со стороны Лермонтова. Она будто состояла в том, что отец Мартынова дал Лермонтову, уезжавшему на Кавказ, пакет для своего сына. Пакет был запечатан, и в нем находилось письмо сестры Мартынова, которое она посылала брату. Влюбленный в Мартынову (?), Лермонтов ужасно хотел узнать, какого о нем мнения красавица. Он не удержался и удовлетворил своему любопытству. Про него говорили дурно. Отдать вскрытое письмо по назначению стало неудобным, и Лермонтов решил сказать Мартынову, что он в дороге потерял пакет. Но в пакете были деньги. Задержать их Лермонтов, конечно, не мог и передал их Мартынову сполна. Когда Мартынов написал об утрате домой, его известили, что Лермонтову не было сказано, что в пакете 500 рублей. Как же мог он это узнать? Очевидно, он вскрыл письмо. Мартынов вознегодовал на товарища, а Лермонтов, чувствуя себя виноватым, всячески придирался к Мартынову и, наконец, довел дело до дуэли. Вся несообразность и деланность ясна. Если даже допустить (?), что любопытство могло побудить (?) Михаила Юрьевича распечатать чужое письмо, то немыслимо, чтобы он – умный человек – мог подумать, что дело останется неразъясненным? Не проще ли было уж и не отдавать денег, пока не выяснилось бы, что таковые были в пакете, и тогда возвратить их. Не говоря уже о том, что весь рассказ о письме противоречит прямому и честному характеру поэта. Его и недруги не представляли человеком нечестным, а только ядовитым и задирой.

П. А. Висковатов. С. 383—384

В 1837 году уезжавшему из Пятигорска в экспедицию Лермонтову сестры Мартынова поручили передать брату, Николаю Соломоновичу, письмо, не то целый пакет со своим дневником. В тот же пакет были вложены триста рублей ассигнациями, о чем Лермонтов ничего не знал. По словам одних, Лермонтову был вручен пакет с намеком прочесть этот дневник, по словам других, Лермонтов не имел права распечатывать это письмо. Как бы то ни было, случилось именно то, что Лермонтов, побуждаемый любопытством, распечатал пакет, чтобы прочесть дневник. Найдя в пакете триста рублей, он передал их Н. С. Мартынову, но умолчал о дневнике и сказал лишь, что у него украли чемодан дорогой. Николай Соломонович долго не соглашался взять триста рублей, говоря, что раз деньги украдены, то с какой стати их Лермонтову возвращать: только после долгих увещаний Мартынов взял эти триста рублей.

Д. Д. Оболенский.С. 612

По словам Н. С. Мартынова, в 1837 году (т. е. за четыре года до поединка) и мать и сестры его, жившие в Пятигорске с больным отцом, написали ему большое письмо, которое Лермонтов, отъезжавший в экспедицию (где уже находился Мартынов), взялся доставить. Прежде чем запечатать письмо, сестры предложили отцу своему, не захочет ли он тоже написать или приписать. Тот взял пакет и пошел с ним к себе в комнату, но ничего не нашел написать, а только вложил деньги и, запечатав пакет, принес его назад для вручения Лермонтову, которому о деньгах ничего не было сказано… Поэтому, получив в октябре месяце от сына… письмо, старик Мартынов удивлен был теми строками, в которых говорится о деньгах. Да почему же Лермонтов мог узнать о вложении их, тогда как позабыли ему сказать о том? Когда Мартынов, по возвращении из экспедиции, в первый раз увиделся с отцом своим, тот выразил ему свое подозрение относительно Лермонтова и прибавил: «А я совсем забыл надписать на пакете, что вложено 300 рублей».

П. И. Бартенев.К делу о последнем поединке Лермонтова //

Русский архив. 1911. Т. 9. С. 606—607.

(Далее цит. как: П. И. Бартенев 1)

Сколько я могу составить понятие изо всего мною слышанного, причины поединка Лермонтова с Мартыновым были не исключительно те, которые обыкновенно указывают во всех биографиях Лермонтова. Сам Николай Соломонович Мартынов, лично мне знакомый, не говорил о том. Гибель Лермонтова, по-видимому, наложила тяжелое бремя на всю жизнь его, так что расспрашивать его я никогда не решался. Но от А. И. Бибикова сохранился следующий рассказ. «Неравнодушна к Лермонтову была сестра Н. С. Мартынова… Лермонтов был сильно влюблен и сильно ухаживал за нею, а может быть и прикидывался влюбленным. В 1837 году уезжавшему из Пятигорска в экспедицию Лермонтову сестры Мартынова поручили передать брату… письмо со своим дневником. В этот же пакет были вложены триста рублей, о чем Лермонтов ничего не знал. По прошествии некоторого времени сестры писали Мартынову, спрашивая его о своем дневнике. На это брат отвечал, что никаких ни письма, ни дневника он не получал, но триста рублей денег получил от Лермонтова. Тогда сестры Мартынова вновь поручили брату узнать об участи дневника, указывая на то, что Лермонтов не знал о вложенных деньгах. Таким образом обнаружилось, что Лермонтов распечатал письмо Натальи Соломоновны Мартыновой к ее брату. Из-за этого и произошла ссора, так как Мартынов имел полное основание упрекать Лермонтова. Ссора на вечере у Верзилиных была, по всему вероятию, не что иное, как предлог к поединку, уже ранее решенному».

Д. Д. Оболенский.С. 611—612

Дмитрий Аркадьевич Столыпин (брат секунданта поэта в барантовской дуэли А. А. Столыпина) дал очень уклончивый ответ о Мартынове. По его словам, он его знал вообще очень мало, встречался с ним, но близко не сходился. С сестрами Мартынова Лермонтов был знаком в московский период его жизни, заезжал к ним и после, когда случалось быть в Белокаменной, но об ухаживании его за которой-нибудь из них, а тем более о близких дружественных отношениях ни от кого – ни от самого Лермонтова, который был с ним дружен, ни от кого другого не слыхал. О казусе с пакетом при жизни Лермонтова никакого разговора не было. Это, вероятно, была простая любезность, желание оказать услугу добрым знакомым, и если поэт ее не исполнил, то потому, что посылка по дороге была украдена. Если он так заявил, то это значит, что так и было: он никогда не лгал, ложь была ему чужда. Во всяком случае, подобное обстоятельство причиной дуэли быть не могло, иначе она должна была бы состояться несколькими годами раньше, то есть в то время, когда Мартынов узнал, что Лермонтов захватил письма его сестер.

П. К. Мартьянов 3. С. 209—210

По словам Мартынова, дело было так… Случилось, что, когда Мартынов был на Кавказе, Лермонтов тоже так же готовился туда отправиться. При последнем прощальном посещении Лермонтова сестры Н. С. Мартынова поручили ему передать брату их работы и дневники, а отец, со своей стороны, вручает ему пакет на имя сына, не говоря ничего о его содержимом. Является Лермонтов на Кавказ и при свидании с Мартыновым рассказывает, что с ним в дороге случилась неприятность: его обокрали на одной из станций, и в числе украденных вещей, к сожалению его, находились также посылки и дневник сестер Мартынова и пакет от его отца – с деньгами 300 рублей. Деньги Лермонтов передал Мартынову. Как ни грустно было Мартынову услышать весть о пропаже писем и дневника сестер, но что же делать.

А. Пирожков.С. 474

Из семейной переписки Мартыновых видно, что Лермонтова подозревали в намеренной непередаче Н. С. Мартынову писем от его сестер и отца. Лермонтов сказал Мартынову, что пакет с письмами у него украли в дороге, но в то же время хотел вернуть ему находившиеся в этом пакете деньги, о которых Лермонтову ничего не должно было быть известно. «Я думаю, – говорил потом старик Мартынов сыну, – что если Лермонтов узнал, что в письме было вложено триста рублей, то он либо ясновидец, либо письмо это вскрыл».

Д. И. Абрамович. Т. 5. С. СХV

Триста рублей, которые вы мне послали через Лермонтова, получил, но писем никаких, потому что его обокрали в дороге, и деньги эти, вложенные в письме также пропали, но он, само собою разумеется, отдал мне свои.

Н. С. Мартынов– отцу. 5 октября 1837 г. //

Нива. 1885. № 8. С. 470

Это, конечно, не повредило их хороших отношений. Затем Мартынов пишет к отцу, что дневники сестер и пакет с деньгами у Лермонтова украли на дороге. Почтовые сообщения в те времена с Кавказом были очень медленны, и потому ответ со стороны отца последовал не так скоро. Но вот получено письмо от отца Мартынова, который задает в нем сыну довольно странный вопрос: почему Лермонтов мог знать, что в пакете были деньги? Вручая ему пакет, он ни слова не сказал о них. Вышел разговор, и очевидно, не пустые остроты играют роль побудителей к тяжелой развязке.

А. Пирожков.С. 474

Как мы все огорчены тем, что наши письма, писанные через Лермонтова, до тебя не дошли. Он освободил тебя от труда их прочесть, потому что в самом деле тебе бы пришлось читать много: твои сестры целый день писали их; я, кажется, сказала: при сей верной оказии. После этого случая даю зарок не писать никогда иначе, как по почте: по крайней мере, остается уверенность, что тебя не прочтут.

Мать Н. С. Мартынова– сыну .6 ноября 1837 г.

Нива. 1885. С. № 8. С. 470

Проезжая через Москву, он был в семействе Мартынова, где бывал юнкером принят как родной. Мартынов из школы вышел прямо на Кавказ. Отец его принял Лермонтова очень хорошо и при отправлении просил передать письмо сыну. У Мартынова была сестра, она сказала, что в том же конверте и ее письмо. Дорогой Лермонтов, со скуки, что ли, распечатал письмо это, прочел, и нашел в нем 300 руб. Деньги он спрятал, а при встрече с Мартыновым, сказал ему, что письмо он потерял, а так как там были деньги, то отдает ему свои. Между тем стали носиться по городу разные анекдоты и истории, основанные на проказах Мартыновой, брат пишет выговор сестре, что она так ветренно ведет себя, что даже Кавказ про нее рассказывает, – а отца благодарит за деньги, причем рассказывает прекрасный поступок Лермонтова. Отец отвечает, что удивляется, почему Лермонтов мог знать, что в письме деньги, если ему этого сказано не было и на конверте не написано, сестра пишет, что она писала ему, правда, всякий вздор, похожий на тот, про который он говорит, но то письмо потеряно Лермонтовым.

Мартынов приходит к Лермонтову: «Ты прочел письмо ко мне?..»

– Да.

– Подлец!

Они дрались. Первый стрелял Лермонтов.

– Я свиней не бью – и выстрелил на воздух.

– А я так бью!..

А. Ф. Тиран.С. 187

Словом, Мартыновы заподозрили Лермонтова в любопытстве узнать, что о нем пишут, а содержание письма было таково, что ему из самолюбия не хотелось передать его, и он изобрел историю с ограблением (так чудесно потом воспроизведенную в «Герое нашего времени»).

П. И. Бартенев 1. С. 607

Я возвратился домой. В сенях трещала догоревшая свеча в деревянной тарелке, и казак мой, вопреки приказанию, спал крепким сном, держа ружье обеими руками. Я его оставил в покое, взял свечу и пошел в хату. Увы! моя шкатулка, шашка с серебряной оправой, дагестанский кинжал – подарок приятеля – все исчезло. Тут-то я догадался, какие вещи тащил проклятый слепой. Разбудив казака довольно невежливым толчком, я побранил его, посердился, а делать было нечего! И не смешно ли было жаловаться начальству, что слепой мальчик меня обокрал, а восемнадцатилетняя девушка чуть-чуть не утопила?

Лермонтов.Тамань

Мне суждено было жить в том же домике, где жил и он, и тот же слепой мальчик и загадочный татарин послужили сюжетом к его повести. Мне даже помнится, что когда я, возвратясь, рассказывал в кругу товарищей о моем увлечении соседкою, то Лермонтов пером начертал на клочке бумаги скалистый берег и домик, о котором я вел речь.

М. И. Цейдлер.На Кавказе в 30-х годах //

Русский вестник. 1888. № 9. С. 138—139

В 1879 году описываемая в этой повести хата еще была цела, она принадлежала казаку Миснику и стояла невдалеке от нынешней пристани над обрывом.

П. А. Висковатов. С. 232

Из рассказа генерала барона Е. И. фон Майделя видно, что Лермонтов, во время первой своей ссылки, приехал в Ставрополь совсем без вещей, которые у него дорогой были украдены, и потому явился к начальству не тотчас по приезде в город, а когда мундир и другие вещи были приготовлены, за что он и получил выговор, так как в штабе нашли, что он должен был явиться в чем приехал.

П. К Мартьянов 1. Т. 2. С. 147

Само собой, для Мартынова с того момента пропажа представилась уже совершенно в другом свете. Это обстоятельство он, быть может, резко высказал Лермонтову, и тогда уже роковое столкновение явилось само собой, как неизбежное последствие.

«Вот, собственно, причина, которая поставила нас на барьер, – заключил свой рассказ покойный Мартынов, – и она дает мне право считать себя вовсе не так виноватым, как представляют меня вообще».

А. Пирожков.С. 474

Подозрение осталось только подозрением, но впоследствии, когда Лермонтов преследовал Мартынова насмешками, тот иногда намекал ему о письме, прибегая к таким намекам, чтобы избавиться от его приставаний… Таков рассказ Н. С. Мартынова, слышанный от него мною и другими лицами.

П. И. Бартенев 1. С. 607

Мартынову было тяжело вообразить, как дерзко, как, скажем, нагло было попрано доверие сестер, отца, оказанное товарищу… Что за несчастное побуждение влекло Лермонтова к такому просто непонятному поступку! Ведь он, конечно, понимал, что рано или поздно оно во всяком случае должно было выйти наружу? Но как оно случилось?..

А. Пирожков.С. 474

От одного из отставных офицеров, не пожелавших, впрочем, предавать имени своего гласности, я узнал, что бывший московский полицмейстер, генерал-майор Николай Ильич Огарев, под начальством которого он служил когда-то, со слов Н. С. Мартынова, рассказывал ему, что натолкнул Мартынова на мысль о дуэли из-за сестер один из жандармских офицеров, находившихся в Пятигорске в 1841 году, во время производства следствия по делу о его дуэли с Лермонтовым, который в таком смысле донес тогда о причине дуэли генералу Дубельту. На суде этого Мартынов не показывал, но кому-то под хмельком проговорился. В последнее же время своей жизни он сожалел, что подобный слух проник в московское общество и циркулирует в нем. Относительно получения от Лермонтова 300 рублей он говорил Огареву, что денег ему Лермонтов не навязывал, а только заявил о пропаже пакета. Когда же он сказал ему, основываясь на письме сестры, что в пакете были деньги 300 рублей, Лермонтов переспросил его: сколько?.. 300 рублей?.. И на утвердительный кивок головою тотчас заплатил с извинениями о случившемся.

П. К. Мартьянов 3. С. 380

Вернее еще, что сам Лермонтов, чувствуя себя виноватым перед Мартыновым, хотел искупить свою вину поединком.

Д. Д. Оболенский.С. 613

Поводом же к его остротам на мой счет, вероятно, было не что иное, как желание поострить; по крайней мере, я других причин не знаю.

Н. С. Мартынов.Из ответов на следствии… //

Вестник Европы. 1887. С. 689.

(Далее цит. как: Н. С. Мартынов 4)

С тех пор как я выехал из России, поверишь ли, я находился до сих пор в беспрерывном странствовании – то на перекладной, то верхом: изъездил Линию всю вдоль, от Кизляра до Тамани, переехал горы, был в Шуше, Кубе, в Шемахе, в Кахетии, одетый по-черкесски, с ружьем за плечами; ночевал в чистом поле, засыпал под крик шакалов, ел чурек, пил кахетинское даже…

Простудившись дорогой, я приехал на воды весь в ревматизмах; меня на руках вынесли люди из повозки, я не мог ходить, – в месяц меня воды совсем поправили; я никогда не был так здоров, зато веду жизнь примерную: пью вино только когда где-нибудь в горах прозябну, то, приехав на место, греюсь…

Лермонтов – С. А. Раевскому.

Конец ноября – начало декабря 1837 г.

По приезде в Ставрополь он был уволен, перед экспедициею, на несколько времени в Пятигорск.

А. М. Меринский.С. 656

Я теперь на водах, пью и купаюсь, словом, веду жизнь настоящей утки.

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

31 мая 1837 г.

С Лермонтовым мы встретились, как старые товарищи… Мы встретились уже молодыми людьми, и, разумеется, школьные неудовольствия были забыты взаимно. Я… был серьезно болен и почти недвижим. Лермонтов напротив – пользовался всем здоровьем и вел светскую рассеянную жизнь. Он был знаком со всем водяным обществом (тогда очень многочисленным), участвовал на всех обедах, пикниках и праздниках.

Н. М. Сатин.С. 249

У меня здесь очень хорошее помещение: каждое утро я вижу из своего окна цепь гор и Эльбрус; вот и теперь, когда я пишу это письмо, я время от времени останавливаюсь, чтобы посмотреть на этих великанов: они прекрасны и величественны. Собираюсь основательно поскучать все время, пока буду оставаться на водах, и хотя очень легко завести знакомства, однако я стараюсь избегать их. Ежедневно брожу по горам и уже от этого одного укрепил себе ноги; я только и делаю, что хожу: ни жара ни дождь меня не останавливают… Вот мой образ жизни…

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

31 мая 1837 г.

Ив. Ив. Панаев в своих «Литературных воспоминаниях» говорит, что Белинский и Лермонтов познакомились в Петербурге, у г. Краевского, в то время, когда Белинский принимал деятельное участие в издании «Отечественных записок», то есть в 1837 или 1840 году. Это несправедливо. Они познакомились в 1837 году в Пятигорске у меня. Сошлись и разошлись они тогда вовсе не симпатично. Белинский, впоследствии столь высоко ценивший Лермонтова, не раз подсмеивался сам над собой, говоря, что он тогда не раскусил Лермонтова.

Белинский… иначе не называл Лермонтова, как пошляком, и когда я ему напомнил стихотворение Лермонтова «На смерть Пушкина», он отвечал: «Boт велика важность – написать несколько удачных стихов! От этого еще не сделаешься поэтом и не перестанешь быть пошляком».

Н. М. Сатин.С. 230

Я уже составил план ехать в Мекку, в Персию и проч., теперь остается только проситься в Хиву с Перовским. Ты видишь из этого, что я сделался ужасным бродягой, а, право, я расположен к этому роду жизни.

Здесь, кроме войны, службы нету; я приехал в отряд слишком поздно, ибо государь нынче не велел делать вторую экспедицию, и я слышал только два-три выстрела; зато два раза в моих путешествиях отстреливался: раз ночью мы ехали втроем из Кубы, я, один офицер нашего полка и черкес (мирной, разумеется), – и чуть не попались шайке лезгин.

Лермонтов – С. А. Раевскому.

Конец ноября – начало декабря 1837 г.

Я провел зиму по-прежнему, почти исключительно в обществе Майера и Голицына… У них я познакомился со многими декабристами и особенно сблизился с Сатиным, присланным из Московского университета за какое-то ребяческое политическое преступление… Это был очень хороший молодой человек, с доброй и теплой душою, но с плохим здоровьем; он хорошо учился, много читал и был либералом московского пошиба…

Г. И. Филипсон.С. 255—256

На Кавказе юношеская веселость уступила место у Лермонтова припадкам черной меланхолии, которая глубоко проникла в его мысли и наложила особый отпечаток на его поэтические произведения.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

Начал учиться по-татарски – язык, который здесь, и вообще в Азии, необходим, как французский в Европе, – да жаль, теперь не доучусь, а впоследствии могло бы пригодиться.

Лермонтов – С. А. Раевскому.

Конец ноября – начало декабря 1837 г.

В Кисловодске я жил с двумя товарищами на одной квартире: князем Владимиром Ивановичем Барятинским, бывшим потом генерал-адъютантом, и князем Александром Долгоруким, тоже во цвете лет погибшим на дуэли. К нам по вечерам заходил Лермонтов с общим нашим приятелем, хромым доктором Майером, о котором он в «Герое нашего времени» упоминает. Веселая беседа, споры и шутки долго, бывало, продолжались.

А. М. Миклашевский.С. 591

Такая, по-видимому, пустая жизнь не пропадала, впрочем, для него даром: он писал тогда свою «Княжну Мери» и зорко наблюдал за встречающимися ему личностями… Те, которые были в 1837 году в Пятигорске, вероятно, давно узнали и княжну Мери, и Грушницкого, и в особенности милого, умного и оригинального доктора Майера. Майер был доктором при штабе генерала Вельяминова. Это был замечательно умный и образованный человек; тем не менее он тоже не раскусил Лермонтова.

Лермонтов снял с него портрет поразительно верный; но умный Майер обиделся, и, когда «Княжна Мери» была напечатана, он писал ко мне о Лермонтове: «Ничтожный человек, ничтожный талант!»

Н. М. Сатин.С. 239

В Ставрополе я познакомился с очень ученым, умным и либеральным доктором Николаем Васильевичем Майером, находившимся при штабе Вельяминова… Он был очень дружен с Лермонтовым, и тот целиком описал его в своем «Герое нашего времени» под именем Вернера, и так верно, что кто только знал Майера, тот сейчас и узнавал. Майер был в полном смысле слова умнейший и начитанный человек и, что более еще, хотя медик, истинный христианин. Он знал многих из нашего кружка и помогал некоторым и деньгами, и полезными советами. Он был друг декабристам.

Н. И. Лорер.Записки декабриста. М., 1931. С. 189.

(Далее цит. как: Н. И. Лорер 1)

Из новых знакомых особенно замечателен был Н. В. Майер. Дружбе его я многим обязан и потому очень бы хотел изобразить его таким, как он был, но едва ли сумею: так много сталкивалось разнообразных, а нередко и противоположных качеств в этой личности, далеко выступавшей из толпы.

Отец Майера был уважаемый ученый секретарь одной Академии. Крепкого сложения, бодрый умом и телом, семидесятилетний старик не любил своего младшего сына, который ни в чем на отца не был похож. Ребенок провел детство в болезнях и страданиях: от золотухи у него одна нога сделалась на четверть короче другой. Только любовь доброй матери могла удержать жизнь в этом тщедушном ребенке. Вероятно, ей же он был обязан тем, что на всю жизнь сохранил любовь к Богу и к людям. Первая у него проявлялась со значительным оттенком мистицизма, не имеющего, впрочем, ничего общего с его официальным вероисповеданием. Отец его был крайних либеральных убеждений; он был масон и деятельный член некоторых тайных политических обществ, которых было множество в Европе между 1809 и 1825 годами. Как ученый секретарь Академии, он получал из-за границы книги и журналы без цензуры. Это давало ему возможность следить за политическими событиями и за движением умов в Европе. В начале 20-х годов он получил из-за границы несколько гравированных портретов карбонари, между которыми у него были друзья. Его поразило сходство одного из них, только что расстрелянного австрийцами, с его младшим сыном Николаем. Позвав к себе мальчика, он поворачивал его во все стороны, осматривал и ощупывал его угловатую большую голову и, наконец, шлепнув его ласково по затылку, сказал по-немецки: «Однако ж из этого парня будет прок». С этого времени он полюбил своего Николая, охотно с ним говорил и читал и кончил тем, что привил ему свои политические убеждения. Старик кончил жизнь самоубийством, добрая жена его умерла, старший сын пропал без вести, младший – Николай, остался круглым сиротой.

Он получил очень хорошее домашнее воспитание и поступил в Медико-хирургическую академию, научные знания его были неровны, порывисты; если он делал успехи, то только благодаря своему острому уму и огромной памяти. Он много читал и много думал. В болезненное детство, лишенный возможности разделять игры и забавы своих товарищей, он создал себе особый мир и на всю жизнь остался почти ребенком в делах житейских.

По выписке из Академии Майер поступил на службу врачом в ведение генерала Инзова, управлявшего колониями в южной России, а оттуда переведен в Ставрополь для особых поручений в распоряжение начальника Кавказской области, генерала Вельяминова. Эти поручения были несложны: зимой он жил в Ставрополе, а летом на минеральных водах. Он сделался очень известным практическим врачом; особенно на водах он имел огромную и лучшую практику, что совершенно его обеспечивало. В общественных удовольствиях он не участвовал; но можно было быть уверенным, что всегда встретишь его в кругу людей образованных и порядочных. Вместе с тем он был и человеком светским. Во всяком обществе его нельзя было не заметить. Ум и огромная начитанность вместе с каким-то аристократизмом образа мыслей и манеры невольно привлекали к нему. Он прекрасно владел русским, французским и немецким языками и, когда был в духе, говорил остроумно, с живостью и душевною теплотою. Майер имел много успехов у женщин и этим, конечно, был обязан не физическим своим достоинствам. Небольшого роста, с огромной угловатой головой, на которой волосы стриг под гребенку, с чертами лица неправильными, худощавый и хромой, Майер нисколько не был похож на тип гостиного ловласа, но в его добрых глазах было столько симпатичного, в его разговоре было столько ума и души, что становится понятным сильное и глубокое чувство, которое он внушал к себе некоторым замечательным женщинам. Характер его был неровный и вспыльчивый; нервная раздражительность и какой-то саркастический оттенок его разговора навлекали ему иногда неприятности, но не лишали его ни одного из близких друзей, которые больше всего ценили его искренность и честное его прямодушие. Преданность друзьям однажды едва не погубила его. В третий год бытности на Кавказе он очень сблизился с А. Бестужевым (Марлинским) и с С. Палицыным – декабристами, которые из каторжной работы были присланы на Кавказ служить рядовыми. Оба они были люди легкомысленные и тщеславные и во всех отношениях не стоили Майера. Бестужеву Полевой прислал белую пуховую шляпу, которая тогда в Западной Европе служила признаком карбонари. Донос о таком важном событии обратил на себя особенное внимание усердного ничтожества, занимавшего должность губернского жандармского штаб-офицера. При обыске квартиры, в которой жили Майер, Бестужев, и Палицын, шляпа была найдена в печи. Майер решительно объявил, что она принадлежит ему, основательно соображая, что в противном случае кто-нибудь из его товарищей должен был непременно отправиться обратно в Сибирь. За эту дружескую услугу, по распоряжению высшего начальства, Майер выдержал полгода под арестом в Темнолесской крепости. На его начальника этот случай не имел никакого влияния: генерал Вельяминов отнесся к нему совершенно равнодушно и сохранил к Майеру свое прежнее благорасположение.

Через Майера и у него я познакомился со многими декабристами, которые по разрядам присылались из Сибири рядовыми в войска Кавказского корпуса. Из них князь Валериан Михайлович Голицын жил в одном доме с Майером и был нашим постоянным собеседником. Это был человек замечательного ума и образования. Аристократ до мозга костей, он был бы либеральным вельможей, если бы судьба не забросила его в сибирские рудники. Казалось бы, у него не могло быть резких противоречий с политическими и религиозными убеждениями Майера, но это было напротив. Оба одинаково любили парадоксы и одинаково горячо их отстаивали. Спорам не было конца, и нередко утренняя заря заставала нас за нерешенным вопросом. Эти разговоры и новый для меня взгляд на вещи заставляли меня устыдиться своего невежества. В эту зиму и в следующую я много читал и моим чтением руководил Майер.

Г. И. Филипсон.С. 177—180

По окончании курса вод я приехал в Ставрополь зимовать, чтобы воспользоваться ранним курсом 1838 года. Я поместился с доктором Майером. Это был замечательный человек как в физическом, так и в умственном отношении. В физическом отношении Майер был почти урод: одна нога была короче другой более чем на два вершка; лоб от лицевой линии выдавался вперед на неимоверно замечательное пространство, так что голова имела вид какого-то треугольника; сверх этого он был маленького роста и чрезвычайно худощав. Тем не менее своим умом он возбудил любовь в одной из самых красивейших женщин, г-же Ман(суровой). Я был свидетелем и поверенным этой любви. Майер, непривычный внушать любовь, был в апогее счастья! Когда она должна была ехать, он последовал за нею в Петербург, но, увы, скоро возвратился оттуда, совершенно убитый ее равнодушием.

Над г-жой Мансуровой эта любовь или, правильнее, шутка прошла, вероятно, бесследно, но на Майера это подействовало разрушительно, из веселого, остроумного, деятельного человека он сделался ленивым и раздражительным.

Н. М. Сатин.С. 239—240

Здесь погода ужасная: дожди, ветры, туманы; июль хуже петербургского сентября, так что я остановился брать ванны и пить воды до хороших дней. Впрочем, я думаю, что не возобновлю, потому что здоров как нельзя лучше.

Лермонтов – Е. А. Арсеньевой.

18 июля 1837 г.

…Очень долго обилие материалов, бродящих в его мыслях, не позволяло привести их в порядок и только со временем его вынужденного бездействия на Кавказе начинается полное обладание им самим собою, осознание своих сил и, так сказать, правильное использование своих различных способностей; по мере того как он оканчивал, пересмотрев и исправив, тетрадку своих стихотворений, он отсылал ее к своим друзьям в Петербург; эти отправки – причина того, что мы должны оплакивать утрату нескольких из лучших его произведений. Курьеры, отправляемые из Тифлиса, бывают часто атакуемы чеченцами или кабардинцами, подвергаются опасности попасть в горные потоки или пропасти, через которые они переправляются на досках или же переходят вброд, где иногда, чтобы спасти себя самих, они бросают доверенные им пакеты, и таким образом пропали две-три тетради Лермонтова; это случилось с последней тетрадью, отправленной Лермонтовым к своему издателю, так что от нее у нас остались только первоначальные наброски стихотворений вполне законченных, которые в ней заключались.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

…Для меня горный воздух – бальзам, хандра к черту, сердце бьется, грудь высоко дышит – ничего не надо в эту минуту, так сидел бы да смотрел целую жизнь.

Лермонтов – С. А. Раевскому.

Конец ноября – начало декабря 1837 г.

Говорили, что будто, рисуя некоторые черты характера Грушницкого (в «Княжне Мери»), Лермонтов имел в виду живое лицо, долго служившее на Кавказе, именно Н. П. К[олюбакина].

М. Н. Лонгинов 1. С. 389

Двадцать лет спустя после кончины Лермонтова мне привелось на Кавказе сблизиться с Н. П. Колюбакиным, когда-то разжалованным за пощечину своему полковнику командиру в солдаты и находившимся в 1837 году в отряде Вельяминова, в то время как туда же был прислан Лермонтов, переведенный из гвардии за стихи на смерть Пушкина. Они вскоре познакомились для того, чтобы раззнакомиться благодаря невыносимому характеру и тону обращения со всеми безвременно погибшего впоследствии поэта. Колюбакин рассказывал, что их собралось однажды четверо, отпросившихся у Вильяминова недели на две в Георгиевск, они наняли немецкую фуру и ехали в ней при оказии, то есть среди небольшой колонны, периодически ходившей из отряда в Георгиевск и обратно. В числе четверых находился и Лермонтов. Он сумел со всеми тремя своими попутчиками до того перессориться в дороге и каждого из них так оскорбить, что все трое ему сделали вызов, он должен был наконец вылезть из фургона и шел пешком до тех пор, пока не приискали ему казаки верховой лошади, которую он купил. В Георгиевске выбранные секунданты не нашли возможным допустить подобной дуэли: троих против одного, считая ее за смертоубийство, и не без труда уладили дело примирением, впрочем, очень холодным. В «Герое нашего времени» Лермонтов в лице Грушницкого вывел Колюбакина, который это знал и, от души смеясь, простил ему злую на себя карикатуру. А с таким несчастным характером Лермонтову надо было всегда ожидать печальной развязки, которая и явилась при дуэли с Мартыновым.

К. А. Бороздин.С. 350

Основание рассказа «Бэла» было истинное происшествие, конечно, опоэтизированное и дополненное вымышленными подробностями, случившееся с родственником поэта Е. Е. Хастатовым…

М. Н. Лонгинов 1. С. 389

…А что здесь истинное наслаждение, так это татарские бани!

Лермонтов – С. А. Раевскому.

Конец ноября – начало декабря 1837 г.

В 1837 году, во время служения своего в Нижегородском полку, он [Лермонтов] находился в Ставрополе, перед приездом туда государя Николая Павловича, ежедневно навещая в это время отца моего, бывшего тогда начальника штаба, он совершенно родственно старался развлекать грусть его по кончине жены, приходившейся Лермонтову двоюродной теткой.

А. Петров.Немного о Лермонтове //

Русский архив. 1867. Кн. 8. Стб. 1175

Вообще Ставрополь имел своеобразный вид. В пестром населении его было много армян, грузин, ногайцев и даже горцев. Первые были исключительно торговцы и за свою бесцеремонную ловкость в мелочной торговле назывались не иначе, как армяшками. Костюм ногайцев, армян и грузин подходил несколько к костюму черкесов, который был в большой моде у всех русских. Большая часть офицеров, особенно приезжих, носили этот костюм если не публично, то, по крайней мере, в своих квартирах. Довольно забавно было встречать иногда какого-нибудь мирного секретаря или столоначальника в черкеске с 16 ружейными патронами на груди.

Г. И. Филипсон.С. 164

Но если областной Ставрополь был по наружности хуже настоящего губернского, зато в нем было более веселого и боевого разгула; даже торговая деятельность была в нем громаднее.

М. Я. Ольшевский.С. 576

21 октября 1837 г. Пребывание в Новочеркасске. Прибытие государя в половине 11. Его коротенькая речь и выразительная речь в круге, окруженном знаменами и регалиями атаманскими… Обед за маршальским столом. Рассказы о опасности государя. Прощение Лермонтова. Почему Бенкендорф упомянул обо мне?

В. А. Жуковский.Дневник.

Цит. по: Щеголев П. Е.Книга о Лермонтове. Вып. 1. С. 156

Еще с весны Вельяминов предупредил всех о предстоящем смотре и просил всех озаботиться тем, чтобы нижние чины и офицеры имели вооружение и одежду по форме. Регулярные войска исполнили это приказание по крайнему разумению, а четыре пеших полка Черноморских казаков были поставлены в прикрытие. Их резервы по безлесным вершинам хребта составляли прекрасную картину и придавали всему лагерю и смотру военный колорит. Войска были построены в одну линию развернутым фронтом. Нижние чины были в боевой аммуниции и в фуражках. Фронт был прямо против ветра. Когда государь подъехал к правому флангу, почти все фуражки были унесены ветром, нижние чины, держа ружье на караул, должны были отставить левую ногу вперед, чтобы удержаться на месте. Весь фронт кричал ура! а ветер в открытые рты нес песок, пыль и мелкие камешки. Картина была своеобразная…

Г. И. Филипсон.С. 252—253

10 октября в Тифлисе, состоялся Высочайший смотр четырем эскадронам Нижегородского драгунского полка. Государь нашел полк в отличном виде, и это косвенным образом повлияло на дальнейшую судьбу Лермонтова. Сопровождавший Государя граф Бенкендорф, давнишний знакомый Е. А. Арсеньевой, воспользовался удобным случаем и начал просить о помиловании Михаила Юрьевича, причем ссылался на Жуковского, который знает и очень высоко ценит литературный талант молодого поэта.

Государь уважил ходатайство Бенкендорфа, и на другой же день после смотра, 11 октября, последовал приказ о переводе Лермонтова в лейб-гвардии гусарский Гродненский полк корнетом.

Д. И. Абрамович. Т. 5. С. XXI

Михаил Юрьевич до отъезда в Россию побывал в местах, которые видел в детстве: так, он гостил в Шелкозаводске, имении, принадлежавшем Акиму Акимовичу Хастатову, сыну родной сестры бабушки Арсеньевой, Екатерины Алексеевны. Хастатов этот был известный всему Кавказу храбрец, похождения его переходили из уст в уста. Это был удалец… Случаи из жизни Акима Акимовича и теперь поражали Михаила Юрьевича, они послужили ему материалом, коим он воспользовался немного позднее. В основании рассказа «Бэла» лежит происшествие, бывшее с Хастатовым, у которого действительно жила татарка этого имени.

П. А. Висковатов. С. 240

На подступах к зрелости: Школа жизни (1837 – февраль 841)

Как будто в бурях есть покой…
В роли светского льва

Корнет Лейб-Гвардии Гусарского полка Лермонтов, за сочинение предосудительных стихов на смерть Пушкина, в феврале 1837 года переведен был в Нижегородский Драгунский полк. Впоследствии, по моему ходатайству, Государь Император, бывши в закавказском крае, изволил оказать Лермонтову помилование и повелел перевесть его Лейб-Гвардии в Гусарский Гродненский полк.

А. X. Бенкендорф.

Цит. по: Лермонтов и Николай I //

Литературная газета. 1959. № 126. 13 окт.

Старушка бабушка была чрезвычайно поражена этим обстоятельством (первой ссылкой Лермонтова. – Е. Г.), но осталась в Петербурге, с надеждой выхлопотать внуку помилование, в чем через родных, в особенности через Л. В. Дубельта, и успела, менее чем через год Мишеля возвратили и перевели прежде в Гродненский, а вскоре, по просьбе бабушки, же опять в лейб-гусарский полк.

А. П. Шан-Гирей.С. 750

Наконец, меня перевели обратно в гвардию, но только в Гродненский полк, и если бы не бабушка, то, по совести сказать, я бы охотно остался здесь, потому что вряд ли Поселение веселее Грузии.

Лермонтов – С. А. Раевскому.

Конец ноября – начало декабря 1837 г.

В первый день приезда (26 февраля 1838 года в Гродненский гусарский полк. – Е. Г.) Лермонтов, еще как гость, был приглашен обедать братьями Безобразовыми. После обеда Лермонтов обратился к Безобразовым и Арнольди с вопросом: не играют ли в полку в карты вообще и в банк в особенности. Безобразов отозвался утвердительно и заложил банк в сто рублей. Лермонтов нашел сумму слишком малою, на что Безобразов заметил, что, играя постоянно и между товарищами, нет цели закладывать большую сумму. Но Лермонтов настоял на своем и, вытащив из бокового кармана вицмундира тысячу рублей, начал метать. Зашедший через час в квартиру отлучившийся после обеда Арнольди застал стол, исписанный мелом и покрытый загнутыми картами. Безобразовы были уже до двух тысяч в проигрыше. Арнольди посоветовал Безобразову держаться рутерок, и те стали отыгрываться. Тогда Лермонтов, обратясь к Арнольди, заметил: «Как видно, вы очень счастливы в игре – не примете ли и вы в ней участия?» – тот согласился, поставил несколько золотых, и счастье оставило Лермонтова: он давал почти все карты и не только проиграл весь свой выигрыш, но еще и 800 рублей А. Н. Арнольди.

Ю. Елец.История лейб-гвардии Гродненского гусарского полка.

СПб., 1898. Т. I. С. 205—206

Придя однажды к обеденному времени к Безобразовым, я застал у них офицера нашего полка, мне незнакомого, которого Владимир Безобразов назвал мне Михаилом Юрьевичем Лермонтовым. Вскоре мы сели за скромную трапезу нашу, и Лермонтов очень игриво шутил и очень понравился нам своим обхождением. После обеда мы по обыкновению сели играть в банк, но вместо тех 50 или 100 руб., которые закладывались кем-либо из нас, Лермонтов предложил заложить 1000 и выложил их на стол. Я не играл и куда-то выходил. Возвратившись же, застал обоих братьев Безобразовых в большом проигрыше и сильно негодующих на свое несчастье. Пропустив несколько талий, я удачно подсказал Владимиру Безобразову несколько карт и он с моего прихода стал отыгрываться, как вдруг Лермонтов предложил мне самому попытаться счастья; мне показалось, что предложение это было сделано с такою иронией и досадою, что я в тот же миг решил пожертвовать несколькими десятками и даже сотнями рублей для удовлетворения своего самолюбия перед зазнавшимся пришельцем, бывшим лейб-гусаром… Судьбе угодно было в этот раз поддержать меня, и помню, что на одном короле бубен, не отгибаясь и поставя кушем полуимпериал, я дал Безобразовым отыграться, а на свою долю выиграл 800 с чем-то рублей; единственный случай, что я остался в выигрыше во всю мою жизнь, хотя несколько раз в молодости играл противу тысячных банков.

А. И. Арнольди.С. 469—470

За свое пребывание в полку Лермонтов не оставил по себе того неприятного впечатления, каким полны отзывы многих сталкивавшихся с ним лиц. Правда, отзывы гродненских офицеров о Лермонтове устанавливали одно общее мнение о язвительности его характера, но это свойство не мешало Лермонтову быть коноводом всех гусарских затей и пирушек и оправдывалось товарищами как одно из проявлений его исключительной натуры.

Ю. Елец.С. 207

…Мы жили с Лермонтовым в двух смежных больших комнатах, разделенных общею переднею, и с ним коротко сошлись. В свободное от службы время, а его было много, Лермонтов очень хорошо писал масляными красками по воспоминанию разные кавказские виды, и у меня хранится до сих пор вид его работы на долину Кубани, с цепью снеговых гор на горизонте, при заходящем солнце и двумя конными фигурами черкесов, а также голова горца, которую он сделал в один присест… Я часто заставал его за работой и живо помню его грызущим перо с досады, что мысли и стих негладко ложатся на бумагу.

А. И. Арнольди.С. 470

В обществе наших полковых дам Лермонтов был скучен и угрюм и, посещая чаще других баронессу Стааль фон Гольштейн, обыкновенно садился в угол и, молча, прислушивался к пению и шуткам общества.

Ю. Елец.С. 207

Бабушка думает, что меня скоро переведут в царскосельские гусары, Бог знает на каком основании подали ей эту надежду, оттого она не соглашается, чтобы я вышел в отставку, что касается меня, то я ровно ни на что не надеюсь.

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

15 февраля 1838 г.

Лермонтов пробыл у нас недолго, кажется, несколько месяцев, и по просьбе бабки своей Арсеньевой вскоре переведен был в свой прежний лейб-гусарский полк.

А. И. Арнольди.С. 470

Переведенный в лейб-гусары, Лермонтов не тотчас отправился к месту нового служения, так как 18 апреля подал рапорт о болезни и некоторое время еще оставался при полку.

Ю. Елец.С. 207

Родная бабка его, вдова Гвардии Поручика Арсеньева, огорченная невозможностью беспрерывно видеть его, ибо по старости своей она уже не в состоянии переехать в Новгород, осмеливается всеподданейше повергнуть к стопам Его Императорского Величества просьбу свою, о Всемилостивейшем переводе внука ее Лейб-Гвардии в Гусарский полк, дабы она могла в глубокой старости (ей уже восемьдесят лет), спокойно наслаждаться небольшим остатком жизни и внушать своему внуку правила чистой нравственности и преданность к Монарху, за оказанное уже ему благодеяние.

Принимая живейшее участие в просьбе этой доброй и почтенной старушки и душевно желая содействовать к доставлению ей в престарелых летах сего великого утешения и счастья видеть при себе единственного внука своего, я имею честь покорнейше просить Ваше Сиятельство в особенное, личное мое одолжение испросить у Государя Императора к празднику Св. Пасхи Всемилостивейшее, совершенное прощение корнету Лермонтову, и перевести его Лейб-Гвардии в Гусарский полк.

А. Х. Бенкендорф – Великому князю Михаилу Павловичу.

Цит. по: Лермонтов и Николай I //

Литературная газета. 1959. № 126. 13 окт.

В бытность Лермонтова в нашем полку им были написаны: «Стансы» Мицкевича, переведенные ему с польского корнетом Краснокутским, и экспромт «Русский немец белокурый», по случаю проводов М. Н. Цейдлера на Кавказ. Кроме того, тогда же Лермонтов, недурной художник, написал две картины масляными красками из кавказской жизни: «Черкес» и «Воспоминание о Кавказе». Обе картины и черкесский пояс с набором из черкесского серебра были им подарены А. И. Арнольди.

Ю. Елец.С. 206

Восемнадцатого февраля 1838 года командирован я был в отдельный Кавказский корпус в числе прочих офицеров Гвардейского корпуса для принятия участия в военных действиях против горцев… По пути заехал я в полк проститься с товарищами и покончить с мелкими долгами, присущими всякому офицеру… Товарищи, однако, непременно вздумали устроить, по обычаю, проводы… Меня усадили, как виновника прощальной пирушки, на почетное место, не теряя времени начался ужин, чрезвычайно оживленный. Веселому расположению духа много способствовало то обстоятельство, что товарищ мой и задушевный приятель Михаил Юрьевич Лермонтов, входя в гостиную, устроенную на станции, скомандовал содержателю ее, почтенному толстенькому немцу, Карлу Ивановичу Грау, немедленно вставить во все свободные подсвечники и пустые бутылки свечи и осветить, таким образом, без исключения все окна. Распоряжение Лермонтова встречено было сочувственно, и все в нем приняли участие, вставлялись и зажигались свечи, смех, суета сразу расположили к веселью… Во время ужина тосты и пожелания сопровождались спичами и экспромтами. Один из них, сказанный нашим незабвенным поэтом Михаилом Юрьевичем, спустя долгое время потом, неизвестно кем записанный, попал даже в печать. Экспромт этот имел для меня и отчасти для наших товарищей особенное значение, заключая в конце некоторую, понятную только нам игру слов. Вот он:

Русский немец белокурый

(И т. д.)

М. И. Цейдлер.На Кавказе в 30-х годах //

Русский вестник. 1888. № 9. С. 122

Как и все мы, грешные, Лермонтов вел жизнь свою, участвуя во всех наших кутежах и шалостях, и я помню, как он в дыму табачном, при хлопаньи пробок, на проводах М. И. Цейдлера, отъезжавшего на Кавказ в экспедицию, написал известное:

Русский немец белокурый

Едет в дальнюю страну,

Где неверные гяуры

Вновь затеяли войну;

Едет он, томим печалью,

На кровавый пир войны,

Но иной, небранной, сталью

Мысли юноши полны —

где в словах «не бранной сталью» шутит над бедным Цейдлером, влюбленным по уши в С. Н. Стааль фон Гольштейн, жену нашего полковника.

А. И. Арнольди.С. 470—471

В 1838 году ему разрешено было вернуться в Петербург, а так как талант, а равно и ссылка уже воздвигли ему пьедестал, то свет поспешил его хорошо принять.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

…Покойный государь долго не соглашался перевести его обратно в гвардию в 1837 году. Император разрешил этот перевод исключительно по неотступной просьбе любимца своего, шефа жандармов графа А. X. Бенкендорфа. Граф представил государю отчаяние старушки «бабушки», просил о снисхождении к Лермонтову, как о личной для себя милости, и обещал, что Лермонтов не подаст более поводов к взысканиям с него, и наконец получил желаемое. Это было, если не ошибаюсь, перед праздником рождества 1837 года. Граф сейчас отправился к «бабушке». Перед ней стоял портрет любимого внука. Граф, обращаясь к нему, сказал, не предупреждая ни о чем: «Ну, поздравляю тебя с царскою милостью». Старушка сейчас догадалась, в чем дело, и от радости заплакала. Лермонтова перевели тогда в лейб-гвардии Гусарский полк, стоявший на поселениях, близ Спасской Полести, в Новгородской губернии. Таково было тогда обыкновение: выписанные в армию переводились в гвардейские полки, расположенные вне Петербурга: так, Хвостов, Лермонтов (бывшие лейб-гусары), Тизенгаузен (бывший кавалергард) переведены были в гродненские гусары; Трубецкой, Новосильцев (бывшие кавалергарды) – в кирасиры его величества, квартировавшие в Царском Селе. Впрочем, уже на святой неделе 1838 года Лермонтов опять поступил в Лейб-гусарский полк, где и служил до второй ссылки в 1840 году.

М. Н. Лонгинов 1. С. 388—389

Первые дни после приезда прошли в постоянной беготне: представления, церемонные визиты – вы знаете, да еще каждый день ездил в театр, он хорош, это правда, но мне уж надоел. Вдобавок, меня преследуют все эти милые родственники! Не хотят, чтоб я бросил службу, хотя это мне и было бы можно: ведь те господа, которые вместе со мною поступили в гвардию, теперь уж там не служат.

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

15 февраля 1838 г.

Между тем Лермонтов был возвращен с Кавказа, и преисполненный его вдохновениями, принят с большим участием в столице, как бы преемник славы Пушкина, которому принес себя в жертву. На Кавказе было действительно где искать вдохновения: не только чудная красота исполинской его природы, но и дикие нравы его горцев, с которыми кипела жестокая борьба, могли воодушевить великого поэта, даже и с меньшим талантом, нежели Лермонтов, ибо в то время это было единственное место ратных подвигов нашей гвардейской молодежи, и туда были устремлены взоры и мысли высшего светского общества. Юные воители, возвращавшиеся с Кавказа, были принимаемы как герои. Помню, что конногвардеец Глебов, выкупленный из плена горцев, сделался предметом любопытства всей столицы. Одушевленные рассказы Марлинского рисовали Кавказ в самом поэтическом виде, песни и поэмы Лермонтова гремели повсюду. Он поступил опять в лейб-гусары.

А. Н. Муравьев.С. 26

Я пустился в большой свет. В течение месяца на меня была мода, меня наперерыв отбивали друг у друга. Это, по крайней мере, откровенно. Все те, кого я преследовал в своих стихах, окружают меня теперь лестью. Самые хорошенькие женщины добиваются у меня стихов и хвалятся ими, как триумфом. Тем не менее я скучаю. Просился на Кавказ – отказали, не хотят даже, чтобы меня убили.

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

Петербург, конец 1838 г.

Известно и ведомо да будет каждому, что мы Михаила Лермонтова, который нам Лейб-Гвардии корнетом служил, за оказанную его в службе нашей ревность и прилежность в наши поручики тысяча восемьсот тридесять девятого года Декабря шестого дня Всемилостивейше пожаловали…

Николай I.

Цит. по: Щеголев П. Е.Книга о Лермонтове. Т. 1. С. 230

…Парады и разводы для военных, придворные балы и выходы для кавалеров и дам, награды в торжественные сроки праздников 6 декабря, в Новый год и в Пасху, производство в гвардейских полках и пожалование девиц во фрейлины, а молодых людей в камер-юнкеры – вот и все, решительно все, чем интересовалось это общество, представителями которого были не Лермонтов и Пушкин, а молодцеватые Скалозубы и всепокорные Молчалины.

А. И. Васильчиков 1

Но этот обретенный мной опыт полезен в том отношении, что дает мне оружие против общества: если оно будет преследовать меня клеветой (а это непременно случится), у меня будет средство отмстить, нигде ведь нет столько пошлого и смешного, как там.

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

Петербург, конец 1838 г.

Лермонтов и те немногие из его сверстников и единомышленников, которых рождение обрекло на прозябание в этой холодной среде, сознавали глубоко его пустоту и, не зная куда деться, не находя пищи ни для дела, ни для ума, предавались буйному разгулу, погубившему многих из них, лучшие из офицеров старались вырваться из Михайловского манежа и Красносельского лагеря на Кавказ, а молодые люди, привязанные родственными связями к гвардии и к придворному обществу, составляли группу самых бездарных и бесцветных парадеров и танцоров.

А. И. Васильчиков 1

…Тут могли бы вы также встретить несколько молодых и розовых юношей, военных с тупеями, штатских, причесанных à la russe, скромных подобно наперсникам классической трагедии, недавно представленных высшему обществу каким-нибудь знатным родственником: не успев познакомиться с большею частью дам и страшась, приглашая незнакомую на кадриль или мазурку, встретить один из тех ледяных ужасных взглядов, от которых переворачивается сердце, как у больного при виде черной микстуры, они робкою толпою зрителей окружали блестящие кадрили и ели мороженое. Исключительно танцующие кавалеры могли разделиться на два разряда: одни добросовестно не жалели ни ног, ни языка, танцевали без устали, садились на край стула, обратившись к своей даме, улыбались и кидали значительные взгляды при каждом слове, короче – исполняли свою обязанность как нельзя лучше; другие, люди средних лет, чиновные, заслуженные ветераны общества, с важною осанкой и гордым выражением лица, скользили небрежно по паркету, как бы из милости или снисхождения к хозяйке, и говорили только с дамою своего vis-à-vis, когда встречались с нею, делая фигуру.

Лермонтов.Княгиня Лиговская

Вы знаете, что самый мой большой недостаток – это тщеславие и самолюбие. Было время, когда я в качестве новичка искал доступа в это общество: это мне не удалось, и двери аристократических салонов были закрыты для меня, а теперь в это же самое общество я вхожу уже не как искатель, а как человек, добившийся своих прав. Я возбуждаю любопытство, предо мною заискивают, меня всюду приглашают, а я и вида не подаю, что хочу этого, женщины, желающие, чтобы в их салонах собирались замечательные люди, хотят, чтобы я бывал у них, потому, что я ведь тоже лев, да! я, ваш Мишель, добрый малый, у которого вы и не подозревали гривы. Согласитесь, что все это может опьянить; к счастью, моя природная лень берет верх, и мало-помалу я начинаю находить все это несносным.

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

Петербург, конец 1838 г.

С Лермонтовым сблизился я у Карамзиных и был в одно время с ним сотрудником «Отечественных записок». Светское его значение я изобразил под именем Леонина в моей повести «Большой свет», написанной по заказу великой княгини Марии Николаевны.

В. А. Соллогуб 1. С. 377

Леонин был человек слишком ничтожный, чтоб обратить внимание света.

В. А. Соллогуб.Большой свет. Повести и рассказы.

М.: Правда, 1988. С. 153

(Далее цит. как: В. А. Соллогуб 2)

Внимание и дружба, оказываемые ему графиней Мусиной-Пушкиной, и чувство, внушаемое им княгине Щербатовой, рожденной Штерич, возбуждали зависть и выразились особенно рельефно в повести «Большой свет», написанной графом Соллогубом по желанию лиц из высших сфер, а затем и в деле его дуэли с де Барантом.

П. А. Висковатов. С. 281

Кто не испытал нужды, кто не постиг вполне нищенской роскоши половины Петербурга, тому страдания Леонина не будут понятны.

Скромный доход, получаемый им от неутомимых трудов бабушки, далеко не доставал на издержки, о которых она и понятия не имела. Бальные мундиры и военное щегольство, концертные билеты, полученные от почтенных дам, любящих награждать артистов чужими деньгами, наемные кареты, пикники, где мужчины платят, а женщины только кокетничают; зимние катания, где должно щегольнуть санями и лошадьми, лотерейные билеты в пользу бедных – одним словом, все, что показалось бы прежде неслыханным мотовством, при вступлении его в присяжные поклонники модной красавицы сделалось предметом первой необходимости. Бедный Леонин! Тогда познал он нужду, досадливую нужду, которой не знал он до тех пор. В большом свете есть такие вещи, которые нельзя не иметь, скорее сделать дурное дело, скорее украсть, чем остаться без них, скорее умереть со стыда, чем сознаться в своем недостатке! И какими глазами ты будешь смотреть на женщину, которую ты любишь, если она знает, что ты приехал на бал на извозчике за двугривенный, о котором ты торговался; если мундир твой изношен, если перчатки твои нечисты, если где-нибудь в твоей жизни промелькивают лохмотья? Какие старания, какие неусыпные труды должно прикладывать, чтоб скрыть от всех горькую истину и выучиться искусству последнюю копейку ставить ребром! После нужды Леонин познал зависть. И не обидно ли также быть с товарищем одних лет, быть с ним в дружбе – и быть гораздо их беднее? Зависть вкралась в его душу.

После зависти он познал унижение. Он не был то, что называется женихом: матушки с дочерьми на него не глядели. Он вальсировал плохо, его не выбирали. Он не умел себе присвоить выгодное местечко, он не умел напугать своим злоречием. Молодые женщины с ним не кокетничали; его иногда забывали в приглашениях, ему не отдавали визитов, его никогда не звали обедать.

Он все это видел, все понимал, но, по врожденному в человеке чувству, упорствовал, потому что ему хотелось упорствовать.

В. А. Соллогуб 2. С. 129

Соллогуб лично не любил Лермонтова. Он уверял, что поэт ухаживал за всеми красивыми женщинами, в том числе и за его женой.

П. А. Висковатов. С. 291

К повести Соллогуба ты черезчур строг: прекрасная беллетристическая повесть – вот и все. Много истинного и прекрасного и верного в положении, прекрасный рассказ, нет никакой глубокости, мало чувства, много чувствительности, еще больше блеску. Только Сафьев – ложное лицо. А впрочем, славная вещь, Бог с нею! Лермонтов думает так же. Хоть и салонный человек, а его не надуешь – себе на уме.

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

16 апреля 1840 г.

Лермонтов не принадлежал к числу разочарованных, озлобленных поэтов, бичующих слабости и пороки людские из зависти, что не могут насладиться запрещенным плодом; он был вполне человек своего века, герой своего времени; века и времени самых пустых в истории русской гражданственности. Но, живя этой жизнью, к коей все мы, юноши тридцатых годов, были обречены, вращаясь в среде великосветского общества, придавленного и кассированного после катастрофы 14 декабря, он глубоко и горько сознавал его ничтожество и выражал это чувство не только в стихах. «Печально я гляжу на наше поколенье», но и в ежедневных, светских и товарищеских своих сношениях. От этого он был, вообще, нелюбим в кругу своих знакомых в гвардии и в петербургских салонах; при дворе его считали вредным, неблагонамеренным и притом, по фрунту, дурным офицером, и когда его убили, то одна высокопоставленная особа изволила выразиться, «что туда ему и дорога». Все петербургское великосветское общество, махнув рукой, повторило это надгробное слово над храбрым офицером и великим поэтом.

А. И. Васильчиков 1

Внутренне Лермонтов, вероятно, скучал глубоко, он задыхался в тесной сфере, куда его втолкнула судьба. На бале дворянского собрания (происходило оно в конце 1840 года. – Е. Г.) ему не давали покоя, беспрестанно приставали к нему, брали его за руки, одна маска сменялась другою, а он почти не сходил с места и молча слушал их писк, поочередно обращая на них сумрачные глаза. Мне тогда же почудилось, что я уловил на лице его прекрасное выражение поэтического творчества. Быть может, ему приходили в голову те стихи:

Когда касаются холодных рук моих

С небрежной смелостью красавиц городских

Давно бестрепетные руки…

(и т. д.)

И. С. Тургенев.Статьи и воспоминания.

М.: Современник, 1981. С. 231

Я похож на человека, который хотел отведать от всех блюд разом, сытым не наелся, а получил индижестию (несварение желудка. – Е. Г.), которая вдобавок, к несчастью, разрешается стихами.

Лермонтов – А. А. Лопухину.

Петербург, февраль – март 1839 г.

Лермонтов приходил ко мне почти ежедневно после обеда отдохнуть и поболтать. Он не любил говорить о своих литературных занятиях, не любил даже читать своих стихов, но зато охотно рассказывал о своих светских похождениях, сам первый подсмеиваясь над своими любвями и волокитствами.

Н. М. Сатин.С. 252

Но зато дамы… о! дамы были истинным украшением этого бала, как и всех возможных балов!.. сколько блестящих глаз и бриллиантов, сколько розовых уст и розовых лент… чудеса природы и чудеса модной лавки… волшебные маленькие ножки и чудно узкие башмаки, беломраморные плечи и лучшие французские белилы, звучные фразы, заимствованные из модного романа, бриллианты, взятые напрокат из лавки… – я не знаю, но в моих понятиях женщина на бале составляет с своим нарядом нечто целое, нераздельное, особенное; женщина на бале совсем не то, что женщина в своем кабинете; судить о душе и уме женщины, протанцевав с нею мазурку, все равно что судить о мнении журналиста, прочитав одну его статью.

Лермонтов.Княгиня Лиговская

Лермонтов обыкновенно заезжал к Краевскому по утрам (это было в первые годы «Отечественных записок», в сороковом или сорок первом годах) и привозил ему свои новые стихотворения. Входя с шумом в его кабинет, заставленный фантастическими столами, полками и полочками, на которых были аккуратно расставлены и разложены книги, журналы и газеты, Лермонтов подходил к столу, за которым сидел редактор, глубокомысленно погруженный в корректуры, в том алхимическом костюме, о котором я упоминал и покрой которого был снят им у Одоевского, разбрасывал эти корректуры и бумаги по полу и производил страшную кутерьму на столе и в комнате. Однажды он даже опрокинул ученого редактора со стула и заставил его барахтаться на полу в корректурах. Г. Краевскому, при его всегдашней солидности, при его наклонности к порядку и аккуратности, такие шуточки и школьничьи выходки не должны были нравиться, но он поневоле переносил это от великого таланта, с которым был на «ты», и, полуморщась, полуулыбаясь, говорил:

– Ну, полно, полно… перестань, братец, перестань. Экой школьник…

Г. Краевский походил в такие минуты на гетевского Вагнера, а Лермонтов на маленького бесенка, которого Мефистофель мог подсылать к Вагнеру нарочно для того, чтобы смущать его глубокомыслие… Когда ученый приходил в себя, поправлял свои волосы и отряхивал свои одежды, поэт пускался в рассказы о своих светских похождениях, прочитывал свои новые стихи и уезжал. Посещения его всегда были непродолжительны.

И. И. Панаев.С. 135—137

Идя к Грановскому, нарочно захватываю новый № «Отечественных записок», чтоб поделиться с ним наслаждением – и что же? – он предупредил меня: «Какой чудак Лермонтов – стихи гладкие, а в стихах черт знает что – вот хоть его «Три пальмы» – что за дичь!» Что на это было отвечать? Спорить – но я уже потерял охоту спорить, когда нет точек соприкосновения с человеком. Я не спорил, но, как майор Ковалев частному приставу, сказал Грановскому, расставив руки: «Признаюсь, после таких с вашей стороны поступков я ничего не нахожу», – и вышел вон. А между тем этот человек со слезами восторга на глазах слушал «О царе Иване Васильевиче, молодом опричнике и удалом купце Калашникове».

В. Г. Белинский – Н. В. Станкевичу.

29 сентября – 8 октября 1839 г.

Раз утром Лермонтов приехал к г. Краевскому в то время, когда я был у него. Лермонтов привез ему свое стихотворение:

Есть речи – значенье

Темно иль ничтожно…—

прочел его и спросил:

– Ну что, годится?..

– Еще бы! Дивная вещь! – отвечал г. Краевский, – превосходно, но тут есть в одном стихе маленький грамматический промах, неправильность…

– Что такое? – спросил с беспокойством Лермонтов.

– Из пламя и света рожденное слово… Это неправильно, не так, – возразил г. Краевский, – по-настоящему, по грамматике, надо сказать из пламени и света…

– Да если этот пламень не укладывается в стих? Это вздор, ничего, – ведь поэты позволяют себе разные поэтические вольности – и у Пушкина их много… Однако… (Лермонтов на минуту задумался)… дай-ка я попробую переделать этот стих.

Он взял листок со стихами, подошел к высокому фантастическому столу с выемкой, обмакнул перо и задумался.

Так прошло минут пять. Мы молчали.

Наконец Лермонтов бросил с досадой перо и сказал:

– Нет, ничего нейдет в голову. Печатай так, как есть. Сойдет с рук…

И. И. Панаев.С. 136

Из тогдашних разговоров и отзывов о поэме Дмитрий Аркадьевич (Столыпин) припомнил следующее.

– Скажите, Михаил Юрьевич, – спросил поэта князь В. Ф. Одоевский, – с кого вы списали вашего Демона?

– С самого себя, князь, – отвечал шутливо поэт, – неужели вы не узнали?

– Но вы не похожи на такого страшного протестанта и мрачного соблазнителя, – возразил князь недоверчиво.

– Поверьте, князь, – рассмеялся поэт, – я еще хуже моего Демона. – И таким ответом поставил князя в недоумение: верить ли его словам или же смеяться его ироническому ответу. Шутка эта кончилась, однако, всеобщим смехом. Но она дала повод говорить впоследствии, что поэма «Демон» имеет автобиографический характер… Поэму не одобрили В. А. Жуковский и П. А. Плетнев, как говорили, потому что поэт не был у них на поклоне. Князь же Вяземский, князь Одоевский, граф Соллогуб, Белинский и многие другие литераторы хвалили поэму и предсказывали ей большой успех.

П. К. Мартьянов 2. С. 599

Посылайте скорее стихов Аксакова, Павловой, Колюшникова и других. У меня нет стихов. Лермонтов отдал бабам читать своего «Демона», из которого хотел напечатать отрывки, а бабы черт знает куда дели его: а у него уж разумеется, нет чернового, таков мальчик уродился!..

А. А. Краевский – И. И. Панаеву.

10 октября 1839 г.

У Краевского «Демона» читал поэт сам, но не всю поэму, а только некоторые эпизоды, вероятно, вновь написанные. При чтении присутствовало несколько литераторов, и поэму приняли восторженно… В обществе слава поэмы распространилась, когда список с нее был представлен, чрез А. И. Философову, ко двору. Ее стали читать в салонах великосветских дам и в кабинетах сановных меценатов, где она до высылки поэта на Кавказ и пользовалась большим фавором… Но при дворе «Демон» не сыскал особой благосклонности. По словам А. И. Философова, высокие особы, которые удостоили поэму прочтения, отозвались так: «Поэма – слов нет, хороша, но сюжет ее не особенно приятен. Отчего Лермонтов не пишет в стиле Бородина или «Песни про царя Ивана Васильевича»?.. Великий же князь Михаил Павлович, отличавшийся, как известно, остроумием, возвращая поэму, сказал:

– Были у нас итальянский Вельзевул, английский Люцифер, немецкий Мефистофель, теперь явился русский Демон, значит, нечистой силы прибыло. Я только никак не пойму, кто кого создал: Лермонтов ли – духа зла или же дух зла – Лермонтова…

П. К. Мартьянов 2. С. 598—599

В другой раз я застал Лермонтова у г. Краевского в сильном волнении. Он был взбешен за напечатание без его спроса «Казначейши» в «Современнике», издававшемся Плетневым. Он держал тоненькую розовую книжечку «Современника» в руке и покушался было разодрать ее, но г. Краевский не допустил его до этого.

– Это черт знает что такое! позволительно ли делать такие вещи! – говорил Лермонтов, размахивая книжечкою… – Это ни на что не похоже!

Он подсел к столу, взял толстый карандаш и на обертке «Современника», где была напечатана его «Казначейша», набросал какую-то карикатуру.

Вероятно, этот нумер «Современника» сохраняется у г. Краевского в воспоминание о поэте.

И. И. Панаев.С. 136—137

Княгиня М. А. Щербатова после чтения у ней поэмы сказала Лермонтову:

– Мне ваш Демон нравится: я бы хотела с ним опуститься на дно морское и полететь за облака.

А красавица М. И. Соломирская, танцуя с поэтом на одном из балов, говорила:

– Знаете ли, Лермонтов, я вашим Демоном увлекаюсь… Его клятвы обаятельны до восторга… Мне кажется, я могла бы полюбить такое могучее, властное и гордое существо, веря от души, что в любви, как в злобе, он был бы действительно неизменен и велик.

П. К. Мартьянов 2. С. 599

Недолго суждено было Лермонтову пользоваться своею славой и наслаждаться блестящим обществом столицы. По своему заносчивому характеру он имел неприятность с сыном французского посла, которая должна была кончиться дуэлью, и, для того чтобы развести соперников, молодого Баранта отправили в Париж, а молодого Лермонтова опять на Кавказ, с переводом в армейский полк.

А. Н. Муравьев.С. 27

…Спор о смерти Пушкина был причиною столкновения между ним и г. де Барантом, сыном французского посланника.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

Эрнесту Баранту был двадцать один год. Он окончил высшую школу, носил звание доктора Боннского университета и числился атташе кабинета министра иностранных дел Франции. Отец хотел сделать его дипломатом, но Эрнест Барант интересовался главным образом «многочисленными победами у женщин», вызывавшими «не менее многочисленные отчаянные письма его матери». В 1838 году посланник выписал сына в Россию и стал готовить его к дипломатической карьере. Когда в феврале 1840 года Андре (барон д′Андре – секретарь французского посольства. – Е. Г.) уехал из Петербурга, Эрнест уже смог временно заменять его в делах посольства.

Из биографической справки.

Цит. по: Герштейн Э. Л.Судьба Лермонтова.

М.: Советский писатель, 1964. С. 35

Дело вот как было: барон д'Андре, помнится, на вечеринке у Гогенлоэ, спрашивает меня, правда ли, что Лермонтов в известной строфе своей бранит французов вообще или только одного убийцу Пушкина, что Барант желал бы знать от меня правду. Я отвечал, что не помню, а справлюсь; на другой же день встретил я Лермонтова и на третий получил от него копию со строфы; через день или два, кажется, на вечеринке или на бале уже самого Баранта, я хотел показать эту строфу Андре, но он прежде сам подошел ко мне и сказал, что дело уже сделано, что Барант позвал на бал Лермонтова, убедившись, что он не думал поносить французскую нацию. Следовательно, я не вводил Лермонтова к Баранту, не успел даже и оправдать его и был вызван к одной справке, к изъявлению моего мнения самим Барантом через барона д'Андре. Вот тебе правда, вся правда и ничего кроме правды. Прошу и тебя, и себя, и других переуверить, если, паче чаяния, вы думаете иначе.

А. И. Тургенев – П. А. Вяземскому.

8 апреля 1840 г.

21 марта (1840). На днях здесь был дуэль, кончившийся ничем, но примечательный по участникам. Несколько лет тому назад молоденькая и хорошенькая Штеричева, жившая круглою сиротою у своей бабки, вышла замуж за молодого офицера кн. Щербатова, но он спустя менее года умер, и молодая вдова осталась одна с сыном, родившимся уже через несколько дней после смерти отца. По прошествии траурного срока она натурально стала являться в свете, и столь же натурально, что нашлись тотчас и претенденты на ее руку и просто молодые люди, за нею ухаживавшие. В числе первых был офицерский гусар Лермонтов, – едва ли не лучший из теперешних наших поэтов; в числе последних – сын французского посла Баранта, недавно сюда приехавший для определения в секретари здешней миссии. Но этот ветреный француз вместе с тем приволачивался за живущей здесь уже более полгода женою консула нашего в Гамбурге Бахерахта – известною кокеткою и даже, по общим слухам – женщиной легкого поведения. В припадке ревности она как-то успела поссорить Баранта с Лермонтовым, и дело кончилось вызовом.

М. А. Корф.Записки //

Русская старина. 1899. № 9. С. 474

Соперничество в любви и сплетни поссорили Лермонтова с Барантом.

Н. М. Смирнов.С. 239

Несколько успехов у женщин, несколько салонных волокитств вызвали против него [Лермонтова] вражду мужчин…

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

По приезде в Петербург он [Лермонтов] стал ездить в большой круг и, получив известность, был везде принят очень хорошо. Через несколько времени он влюбился во вдову княгиню Щербатову, урожденную Штерич, за которою волочился сын французского посла барона Баранта.

Н. М. Смирнов.С. 239

Сквозь слезы смеется. Любит Лермонтова…

А. И. Тургенев.Дневник.

Цит. по: Щеголев П. Е.Дуэль и смерть Пушкина. М.: Книга, 1982

Зимой 1839 года Лермонтов был сильно заинтересован кн. Щербатовой (к ней относится пьеса «На светские цепи»). Мне ни разу не случалось ее видеть, знаю только, что она была молодая вдова, а от него слышал, что такая, что ни в сказке сказать, ни пером написать.

А. П. Шан-Гирей.С. 749

Дуэль произошла из-за особ прекрасного пола.

П. Г. Дивов.Несколько слов о Лермонтове //

Русская старина. 1902. т. 11. С. 156

…Верно, Лермонтов дрался с Бар(антом) за кн. (фамилия зачеркнута. – Е. Г.)?

А. И. Тургенев – П. А. Вяземскому.

25 марта 1840 г.

Виновница дуэли м-м Бахерахт.

П. А. Висковатов. С. 291

Говорят, что политическая ссора была токмо предлогом, а дрались они за прекрасные глазки молодой кокетки, жены нашего консула в Гамбурге г-жи Бахерахт… Лермонтов и секундант его Столыпин были посажены под арест, а Баранта отправил отец тотчас в Париж курьером. Красавица же отправилась, вероятно, в Гамбург, в объятия своего дражайшего супруга.

А. Я. Булгаков.С. 709

Жаль бедной Бахерахтши! В Гамбурге она не уживется, а Петербург надолго не для нее…

А. И. Тургенев – П. А. Вяземскому.

28 марта 1840 г.

Произошла дуэль очень замечательная, потому что один из противников – сын посла, а другой – офицер лейб-гвардии Гусарского полка… Героиней, или, вернее, причиной дуэли, была, говорят, мадам Бахерах, не в обиду ей будь сказано, так как она ничего не знала, и оба молодца вызвали друг друга, хотя она ни одному не давала повода, – несмотря на это злые языки и сплетницы захотят вышивать по этой канве.

Л. И. Голенищев-Кутузов.(Частное письмо).

Цит. по: Герштейн Э. Л.Судьба Лермонтова. 1964. С. 16—17

Лермонтов был в близких отношениях с княгиней Щ…; а дуэль вышла из-за сплетни, переданной г-жею Бахерах.

П. П. Вяземский.Лермонтов и г-жа Оммер де Гелль в 1840 году //

Русский архив. 1887. Т. 9. С. 134—135

Лермонтов имел здесь дуэль, впрочем, без кровопролитных последствий с молодым Барантом… Причина тому бабьи сплетни и глупое ребяческое, а между тем довольно нахальное волокитство петербургское. Тут замешана моя приятельница, или э к с-приятельница Бахерахт.

П. А. Вяземский– жене и дочери.

14 марта 1840 г.

(Здесь и далее цит. по: Герштейн Э. Л.Судьба Лермонтова. С. 18—19)

Об истории дуэли много толков, но все не доберешься толку, не знаешь, что было причиной ссоры. Теперь многие утверждают, что Бахерахтша тут ни в чем не виновата. Она, говорят, очень печальна и в ужасном положении, зная, что имя ее у всех на языке. Кажется, они скоро едут обратно в Гамбург, не дожидаясь навигации. Петербург удивительно опасное и скользкое место.

П. А. Вяземский– жене.

19 марта 1840 г.

Господин посол, в понедельник, во время моего посещения министерства, мне были переданы два письма, которые Вы изволили написать мне 24 и 26 марта.

Я не могу выразить, до какой степени второе письмо меня огорчило. Моя первая мысль была о Вас и г-же Барант. Потом я очень сожалел, что покинул вас на восемь дней раньше срока, мне казалось, что я мог бы избавить вас от того, что случилось. Ко времени моего отъезда они были уже в очень натянутых отношениях. Я несколько раз уговаривал Эрнеста сделать над собой небольшое усилие, чтобы не придавать слишком большого значения не вполне культурным манерам г-на Лермонтова, которого он видел слишком часто. Я очень не любил известную даму, находя ее большой кокеткой, теперь я питаю к ней нечто вроде отвращения. Я полагаю, может быть, не совсем ошибочно, что при некоторой доле ума она могла бы не допустить того, что произошло. Но в конце концов, дело, которое могло бы кончиться столь несчастливо, не имеет других последствий, кроме доставленных вам мимолетного огорчения и больших хлопот…

Барон де Андре – Баранту-отцу.

28 марта 1840 г. //

Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1948. Т. 45—46. С. 390

Тереза фон Бахерахт была дочерью русского министра-резидента в Гамбурге Генриха Антоновича Струве. Она родилась в 1804 году и выросла в Гамбурге. Там же в 1825 году она вышла замуж за секретаря русского консульства Романа Ивановича фон Бахерахта. В 1849 году развелась с ним, желая узаконить свои многолетние отношения с Карлом Гуцковым. Но писатель-демократ не захотел соединить свою жизнь с аристократкой, не способной, по его мнению, войти в трудовую семью профессиональных литераторов. Пережив тяжелую драму, Тереза стремительно вышла замуж за полковника нидерландской службы фон Лютцова и уехала с ним в Батавию. В 1852 году она умерла на острове Ява.

Из биографической справки.

Цит. по: Герштейн Э. Л.С. 23—24

Когда за дуэль с де Барантом Лермонтов сидел на гауптвахте, мне пришлось занимать караул. Лермонтов был тогда влюблен в кн. Щ., из-за которой и дрался. Он предупредил меня, что ему необходимо по поводу этой дуэли иметь объяснения с одной дамой и для этого удалился с гауптвахты на полчаса времени. Были приняты необходимые предосторожности. Лермонтов вернулся минута в минуту, и едва успел он раздеться, как на гауптвахту приехало одно из начальствующих лиц справиться, все ли в порядке. Я знал, с кем виделся Лермонтов, и могу поручиться, что благорасположением дамы пользовался не де Барант, а Лермонтов…

Горожанский.

Цит. по: Висковатов П. А.С. 284

Вообще Лермонтов был странный человек: смеялся над чувством, презирал женщин, сочинял стихи, вроде:

Поверю совести присяжного дьяка,

Поверю доктору, жиду и лицемеру,

Поверю, наконец, я чести игрока,

Но клятве женской не поверю…

а дрался за женщину, имя которой было очень уж не светлое (Щербатова). Рассказал про эту дуэль, как про величайшую тайну, а выбрал в поверенных самых болтунов, зная это. Точно будто хотел драпироваться в свою таинственность… За эту дуэль он был сослан второй раз на Кавказ.

А. Ф. Тиран.С. 187

…Все это было ведено в такой тайне, что несколько недель оставалось сокрытым и от публики и от правительства, пока сам Лермонтов как-то не проговорился, и дело дошло до государя. Теперь он под военным судом, а Баранту-сыну, вероятно, придется возвращаться восвояси. Щербатова уехала в Москву, а между тем ее ребенок, оставшийся здесь у бабушки, – умер, что, вероятно, охладит многих из претендентов на ее руку: ибо у нее ничего нет и все состояние было мужнино, перешедшее к сыну, со смертью которого возвращается опять в род отца…

М. А. Корф.С. 474

Немножко слишком явное предпочтение, оказанное на бале счастливому сопернику, взорвало Баранта, он подошел к Лермонтову и сказал запальчиво: «Vous profites trop, Monsieur, de се gue nous sommes dans un pays oú le duel est défendu» (Вы слишком пользуетесь тем, что мы в стране, где дуэль воспрещена). «Qu’ àсе ne tiente, Monsieur, – отвечал тот, – je me mets entièrement á votre disposition» (это ничего не значит, я весь к вашим услугам), и на завтра назначена была встреча, это случилось в среду на масленице 1840 года.

А. П. Шан-Гирей.С. 749

Обстоятельство, по которому он [Эрнест Барант] требовал у меня объяснения, состоит в том: правда ли, что я будто говорил на его счет невыгодные вещи известной ему особе, которой он мне не назвал.

Лермонтов.Из ответов на допросе в присутствии комиссии

военного суда // Полн. собр. соч. СПб., 1813. Т. 5. С. 152

…16 февраля на бале у графини Лаваль господин Барант стал требовать у меня объяснения насчет будто мною сказанного. Я отвечал, что все ему переданное несправедливо, но так как он был этим недоволен, то я прибавил, что дальнейшего объяснения ему давать не намерен. На колкий его ответ я возразил такою же колкостью, на что он сказал, что если б находился в своем отечестве, то знал бы, как кончить это дело. Тогда я сказал, что в России следуют правилам чести так же строго, как и везде, и что мы меньше других позволяем оскорблять себя безнаказанно. Он меня вызвал, условились и расстались.

Лермонтов.Из объяснения генерал-майору Н. Ф. Плаутину.

Конец февраля 1840 г. //

Полн. собр. соч. СПб., 1813. Т. 5. С. 152—153

В Петербурге таскают теперь историю Лермонтова – глупейшую.

К. А. Полевой.Дневник //

Исторический вестник. 1887. № 11. С. 328

От дерзкого взора

В ней страсти не вспыхнут пожаром,

Полюбит не скоро,

Зато не разлюбит уж даром.

Лермонтов.<М. А. Щербатовой> 1840 г.

Прелестное стихотворение «На светские цепи», какие слышал от Е. А. (Сушковой), написано княгине Марии Алексеевне Щербатовой, рожденной Штерич, красавице и весьма образованной женщине; впоследствии княгиня Мария Алексеевна вышла замуж за генерал-адъютанта И. С. Лутковского.

М. И. Семевский.С. 236

…Последствием спора была дуэль, и в очень короткое время – вторая между русским и французом; некоторые женщины выболтали, и о поединке узнали до его совершения; чтобы покончить с этой международной враждой, Лермонтов был вторично сослан на Кавказ.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

Колкости же его и мои в нашем разговоре заключались в следующем смысле: когда я на помянутый вопрос г-на Баранта сказал, что никому не говорил о нем предосудительного, то его ответ выражал недоверчивость, ибо он прибавил, что все-таки если переданные ему сплетни справедливы, то я поступил весьма дурно, на что я отвечал, что выговоров и советов не принимаю и нахожу его поведение весьма смешным и дерзким.

Лермонтов.

Из ответов на допросе в присутствии комиссии военного суда.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2 С. 27

Дуэль сперва положена была на шпагах до первой крови, а потом на пистолетах, на шпагах кончилась небольшой раной, полученной поручиком Лермонтовым в правый бок, и тем, что конец его шпаги был сломан, после сего продолжалась она на пистолетах, поставили их на 20 шагов, стрелять они должны были по счету вместе по слову раз, приготовиться, два, целить, три, выстрелить, по счету два Лермонтов остался с поднятым пистолетом и спустил его по слову три…

Из показаний секунданта А. Столыпина.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 27

Сперва дрались на шпагах, причем одно только неловкое падение Баранта спасло жизнь Лермонтова. Потом стрелялись, и когда первый дал промах, то последний выстрелил в воздух, чем все и кончилось.

М. А. Корф.С. 474

Барант потребовал драться à l’ереè française (на шпагах). Лермонтов отвечал, что он не французский маркиз, а русский гусар, что шпагой никогда не владел, но что готов дать сатисфакцию, которую от него требуют. Съехались в назначенное место, дрались, никто ранен не был, и когда секунданты стали их разнимать, то Лермонтов сказал Баранту: я исполнил вашу волю, дрался по-французски, теперь я вас приглашаю драться по-русски на пистолетах, – на что Барант согласился. Русская дуэль была посерьезнее, но столь же мало кровопролитная, сколь и французская…

А. Я. Булгаков.С. 709

За ужином Георгий Михайлович (праправнук Пушкина Г. М. Воронцов-Вельяминов. – Е. Г.) рассказал мне об одной из своих пушкинских находок. Он разыскал во Франции дуэльные пистолеты, участвовавшие в дуэли Пушкина и Дантеса, одним из которых был убит Пушкин. Георгий Михайлович нашел их в одном небольшом частном музее почты в Лимре, около Амбуаза. Это были те самые пистолеты, которые Эрнест де Барант, сын французского посла в Петербурге, одолжил д'Аршиаку, секунданту Дантеса. Позже эти пистолеты участвовали в дуэли между Эрнестом де Барантом и М. Ю. Лермонтовым.

В. М. Фридкин.Пропавший дневник Пушкина.

М.: Знание, 1987. С. 68

В русских поединках минимальным расстоянием было 3 шага… дуэли на шести шагах не были экзотикой, а средним расстоянием считалось 8—10 шагов.

Я. Гордин.Русская дуэль // Нева. 1987. № 3. С. 123

Во французской армии пистонные пистолеты вошли в употребление в тридцатые годы прошлого века. Эрнест де Барант, видимо, приобрел их во Франции и привез с собой в 1835 году, когда французское посольство прибыло в Петербург. Пистонные пистолеты реже давали осечку.

В. М. Фридкин.С. 71

Так как Барант почитал себя обиженным, то я представил ему выбор оружия. Он избрал шпаги, но с нами были также и пистолеты. Едва мы успели скрестить шпаги, как у меня конец переломился, а он слегка оцарапал мне грудь. Тогда взяли мы пистолеты. Мы должны были стрелять вместе, но я немного опоздал. Он дал промах, а я уже выстрелил в сторону. После сего он подал мне руку и мы разошлись.

Лермонтов.Из официального донесения полковому командиру.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 28

Лермонтов был ранен в грудь; рана была довольно легкая. Тем кончилась их дуэль.

А. М. Меринский 3. С. 656

О принадлежности пистолетов (они были экспонированы на выставке, посвященной Пушкину во Франции. – Е. Г.) говорит записка, подписанная их бывшим владельцем. Вот ее перевод: «Эти пистолеты принадлежали барону Эрнесту де Баранту, дипломату, который их одолжил своему другу г-ну д'Аршиаку во время дуэли Пушкина с г-м Дантесом. Г-н д'Аршиак был одним из секундантов. Они были отданы полковнику де Шательперону в 1884 году бароном де Барантом, братом барона Эрнеста. Париж, 1-го мая 1920 г. Полковник де Шательперон».

В. М. Фридкин.С. 71

Странно, что лучшим нашим поэтам приходится драться с французами: Дантес убил Пушкина, и Барант, вероятно, точно так же убил бы Лермонтова, если бы не поскользнулся, нанося решительный удар, который таким образом только оцарапал ему грудь.

М. А. Корф.С. 475

Нас распустили из училища утром, и я, придя домой часов в девять, очень удивился, когда человек сказал мне, что Михаил Юрьевич изволили выехать в семь часов: погода была прескверная, шел мокрый снег с мелким дождем. Часа через два Лермонтов вернулся, весь мокрый, как мышь. «Откуда ты эдак?» – «Стрелялся». – «Как, что, зачем, с кем?» – «С французиком». – «Расскажи». Он стал переодеваться и рассказывать: «Отправился я к Мунге, он взял отточенные рапиры и пару кухенрейтеров (дуэльные пистолеты. – Е. Г.), и поехали мы за Черную речку. Он был на месте. Мунго подал оружие, француз выбрал рапиры, мы стали по колено в мокром снегу и начали; дело не клеилось, француз нападал вяло, я не поддавался. Мунго продрог и бесился, так продолжалось минут десять. Наконец он оцарапал мне руку ниже локтя, я хотел проколоть ему руку, но попал в самую рукоятку, и моя рапира лопнула. Секунданты подошли и остановили нас, Мунго подал пистолеты, тот выстрелил и дал промах, я выстрелил на воздух, мы помирились и разъехались, вот и все».

А. П. Шан-Гирей.С. 750—751

В своей дуэли с Барантом, сыном французского посланника, Лермонтов пригласил в секунданты к себе Столыпина, который мне рассказывал, что когда он приехал к молодому французу переговорить об условиях дуэли, то Барант объявил ему, что будет драться на шпагах. Это удивило Столыпина. «Но Лермонтов, может быть, не дерется на шпагах», – возразил ему Столыпин. «Как же это офицер не умеет владеть своим оружием», – сказал Барант. «Его оружие – сабля, как кавалерийского офицера, – ответил ему Столыпин, – и если вы уже того хотите, то Лермонтов будет драться с вами на саблях, но, прибавил он, у нас в России не привыкли употреблять этого рода оружие в дуэлях, а дерутся на пистолетах, которые вернее и решительнее кончают дело». По настоянию Баранта, противники дрались на саблях.

А. М. Меринский 3. С. 656

1840 года Марта 20-го дня, в присутствии комиссии Военного суда, учрежденной при Кавалергардском Его Величества полку, произведено было мною освидетельствование раны подсудимого поручика Лермонтова, полученной им на дуэли шпагою, по которому оказалось, что никакого следа оной мною усмотрено не было, даже и рубца не заметно, из которого сего следует, что повреждение, о котором говорится, было весьма поверхностно.

Свидетельство полкового штаб-лекаря.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 37

Кстати, дуэль его – просто вздор, Барант (салонный Хлестаков) слегка царапнул его по руке, и царапина его давно уже зажила.

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

16 апреля 1840 г.

В этом месяце произошла дуэль между сыном французского посланника бароном Барантом и лейб-гусаром Лермонтовым, которая не имела печальных последствий для обеих сторон. Офицер поступил даже благородно, сделав выстрел на воздух.

П. Г. Дивов.С. 156

Меня же поручик Лермонтов просил быть его секундантом на бале у графини Лаваль 16 числа февраля. Меры для примирения их были приняты все, но барон де Барант требовал извинений, которые были отказаны поручиком Лермонтовым, после выстрелов помирились просто. Секундантом со стороны Г-на Барона де Баранта был его соотечественник Граф Рауль д'Англес.

Из показаний секунданта А. Столыпина.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 27

Они дрались, последний выстрелил и не попал, а другой выстрелил на воздух. Сия история долго оставалась скрытою от начальства, но болтовня самого Лермонтова разгласила ее, и он был посажен под арест.

Н. М. Смирнов.С. 239

Всех более тут жалок отец Баранта, которому эта история должна быть очень неприятна. Лермонтов, может быть, по службе временно пострадает, да и только.

П. А. Вяземский– жене.

14 марта 1840 г.

Это совершенная противоположность истории Дантеса. Здесь действует патриотизм. Из Лермонтова делают героя и радуются, что он проучил француза.

П. А. Вяземский– жене.

22 марта 1840 г.

Я полагаю, что Баранту неприлично здесь оставаться. Необходимо, чтобы он уехал, либо навсегда, либо хотя бы в отпуск. Наш августейший монарх, всегда настроенный против Людовика-Филиппа и французов, безусловно, рад, имея вескую причину засвидетельствовать свое неудовольствие, и Барант-отец, возможно, тоже уедет в отпуск на некоторое время.

Л. И. Голенищев-Кутузов.

Цит. по: Герштейн Э. Л. С. 40

Государь сказал, что если бы Лермонтов подрался с русским, он знал бы что с ним сделать, но когда с французом, то три четверти вины слагается.

В. Г. Белинский.Т. 11. С. 496

Впрочем, не было бы никаких дурных последствий для нашего поэта, ибо все его оправдали, если б он не потребовал новой сатисфакции от Баранта по случаю новых сплетен.

Н. М. Смирнов.С. 240

История эта оставалась довольно долго без последствий, Лермонтов по-прежнему продолжал выезжать в свет и ухаживать за своей княгиней; наконец, одна неосторожная барышня Б.., вероятно без всякого умысла, придала происшествию достаточную гласность в очень высоком месте, вследствие чего приказом по гвардейскому корпусу поручик лейб-гвардии Гусарского полка Лермонтов за поединок был предан военному суду с содержанием под арестом, и в понедельник на Страстной неделе получил казенную квартиру в третьем этаже с.-петербургского ордонанс-гауза, где и пробыл недели две, а оттуда перемещен на арсенальную гауптвахту, что на Литейной.

А. П. Шан-Гирей.С. 751

…Он встретился у меня с Белинским (в действительности впервые Лермонтов и Белинский познакомились в Пятигорске в 1837 году. – Е. Г.). Познакомились, и дело шло ладно, пока разговор вертелся на разных пустячках, они даже открыли, что оба – уроженцы города Чембара (Пензенской губ.).

Но Белинский не мог долго удовлетворяться пустословием. На столе у меня лежал том записок Дидерота, взяв его и перелистав, он с увлечением стал говорить о французских энциклопедистах и остановился на Вольтере, которого именно он в то время читал. Такой переход от пустого разговора к серьезному разбудил юмор Лермонтова. На серьезные мнения Белинского он начал отвечать разными шуточками, это явно сердило Белинского, который начинал горячиться, горячность же Белинского более и более возбуждала юмор Лермонтова, который хохотал от души и сыпал разными шутками.

– Да я вот что скажу об вашем Вольтере, – сказал он в заключение, – если бы он явился теперь к нам в Чембар, то его ни в одном порядочном доме не взяли бы в гувернеры.

Такая неожиданная выходка, впрочем, не лишенная смысла и правды, совершенно озадачила Белинского. Он в течение нескольких секунд посмотрел молча на Лермонтова, потом, взяв фуражку и, едва кивнув головой, вышел из комнаты.

Лермонтов разразился хохотом. Тщетно я уверял его, что Белинский замечательно умный человек, он передразнивал Белинского и утверждал, что это недоучившийся фанфарон, который, прочитав несколько страниц Вольтера, воображает, что проглотил всю премудрость.

Н. М. Сатин.С. 252—253

«Сомневаться в том, что Лермонтов умен, – говорил Белинский, – было бы довольно странно, но я ни разу не слыхал от него ни одного дельного и умного слова. Он, кажется, нарочно щеголял светской пустотою».

И действительно, Лермонтов как будто щеголял ею, желая еще примешивать к ней иногда что-то сатанинское и байроническое: пронзительные взгляды, ядовитые шуточки и улыбочки, страсть показать презрение к жизни, а иногда даже и задор бретера. Нет никакого сомнения, что если он не изобразил в Печорине самого себя, то, по крайней мере, идеал, сильно тревоживший его в то время и на который он очень желал походить.

И. И. Панаев.С. 137

Печорин это он сам, как есть.

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

16 апреля 1840 г.

В материалах для биографии, во второй части сочинений Лермонтова, г. Дудышкин говорит: «В 1840 году, когда Лермонтов сидел уже под арестом за дуэль, он познакомился с Белинским. Белинский навестил его, и с тех пор дружеские отношения их не прерывались».

Это несправедливо. Белинский после возвращения Лермонтова с Кавказа, зимою 1841 года, несколько раз виделся с ним у г. Краевского и у Одоевского, но между ними не только не было никаких дружеских отношений, а и серьезный разговор уже не возобновлялся более…

Когда он сидел в ордонанс-гаузе после дуэли с Барантом, Белинский навестил его, он провел с ним часа четыре с глазу на глаз и от него прямо пришел ко мне.

Я взглянул на Белинского и почти тотчас увидел, что он в необыкновенно приятном расположении духа. Белинский, как я замечал уже, не мог скрывать своих ощущений и впечатлений и никогда не драпировался. В этом отношении он был совершенный контраст Лермонтову.

– Знаете ли вы откуда я? – спросил Белинский.

– Откуда?

– Я был в ордонанс-гаузе у Лермонтова и попал очень удачно. У него никого не было. Ну, батюшка, в первый раз я видел этого человека настоящим человеком!!! Вы знаете мою светскость и ловкость: я взошел к нему и сконфузился, по обыкновению. Думаю себе: ну, зачем меня принесла к нему нелегкая? Мы едва знакомы, общих интересов у меня никаких с ним нет, я буду его женировать (стеснять), он меня… Что еще связывает нас немного – так это любовь к искусству, но он не поддается на серьезные разговоры… Я, признаюсь, досадовал на себя и решился пробыть у него не больше четверти часа. Первые минуты мне было неловко, но потом у нас завязался как-то разговор об английской литературе и Вальтер Скотте… «Я не люблю Вальтер Скотта, – сказал мне Лермонтов, – в нем мало поэзии, он сух». И начал развивать эту мысль, постепенно одушевляясь. Я смотрел на него и не верил ни глазам, ни ушам своим. Лицо его приняло натуральное выражение, он был в эту минуту самим собою. В словах его было столько истины, глубины и простоты! Я в первый раз видел настоящего Лермонтова, каким я всегда желал его видеть. Он перешел от Вальтер Скотта к Куперу и говорил о Купере с жаром, доказывал, что в нем несравненно больше поэзии, чем в Вальтер Скотте, и доказывал это с тонкостью и умом и – что удивило меня – даже с увлечением. Боже мой! Сколько эстетического чутья в этом человеке! Какая нежная и тонкая поэтическая душа в нем!.. Недаром же меня так тянуло к нему. Мне, наконец, удалось-таки его видеть в настоящем свете. А ведь чудак! Он, я думаю, раскаивается, что допустил себя хотя на минуту быть самим собою, – я уверен в этом…

И. И. Панаев.С. 137—138

Недавно я был у него в заточении и в первый раз поразговорился с ним от души. Глубокий и могучий дух! Как он верно смотрит на искусство, какой глубокий и чисто непосредственный вкус изящного! О, это будет русский поэт с Ивана Великого! Чудная натура! Я был без памяти рад, когда он сказал мне, что Купер выше Вальтер Скотта, что в его романах больше глубины и больше художественной ценности. Я давно так думал и еще первого человека встретил, думающего так же.

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

16 апреля 1840 г.

После дуэли Лермонтова с Барантом нужно было ожидать большой беды для первого, так как он уже во второй раз попадался. Можно вообразить себе горе «бабушки». Понятно также, что родные и друзья старались утешать ее, сколько было возможно. Между прочим ее уверяли, будто участь внука будет смягчена, потому что «свыше» выражено удовольствие за то, что Лермонтов при объяснении с Барантом вступился вообще за честь русских офицеров перед французом. Старушка выразила как-то эту надежду при племяннике своем, покойном Екиме Екимовиче Хастатове, служившем адъютантом при гвардейском дивизионном начальнике Ушакове. Хастатов был большой чудак и, между прочим, имел иногда обыкновение произносить речи, как говорят, по-театральному, «в сторону», но делал это таким густым басом, что те, от которых он хотел скрыть слова свои, слышали их как нельзя лучше. Когда «бабушка» повторила утешительное известие, он обратился к кому-то из присутствовавших и сказал ему по-своему «в сторону». «Как же! Напротив того, говорят, что упекут голубчика». Старушка услышала это и пришла в отчаяние.

М. Н. Лонгинов 1. С. 387

Я также встретился у г. Краевского с Лермонтовым в день его дуэли с сыном г. Баранта, находившимся тогда при французском посольстве в Петербурге. Лермонтов приехал после дуэли прямо к г. Краевскому и показывал нам свою царапину на руке. Они дрались на шпагах. Лермонтов в это утро был необыкновенно весел и разговорчив. Если я не ошибаюсь, тут был и Белинский.

И. И. Панаев.С. 139

…Я видел его… на обеде у Гоголя. Это было после его дуэли с Барантом. Лермонтов был очень весел. Он узнал меня, обрадовался, мы разговорились про Гагарина (участник кружка «шестнадцати», к которому когда-то принадлежал и Лермонтов. – Е. Г.), тут он читал свои стихи – Бой мальчика с барсом. Ему понравился Хомяков. Помню его суждение о Петербурге и петербургских женщинах. Лермонтов сделал на всех самое приятное впечатление. Ко мне он охотно обращался в своих разговорах и звал к себе.

Ю. Ф. Самарин. Дневник //

М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. С. 304

Лейб-гвардии Гусарского полка поручик Лермонтов, за произведенную им, по собственному его сознанию, дуэль, и за недонесение о том тотчас же своему начальству, – предается военному суду при Гвардейской Кирасирской дивизии, арестованным.

Из приказа по корпусу.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 31

…Несколько дней тому назад, узнав, что Лермонтов арестован, и предполагая, что он найдет неприличным объявить, были ли при его дуэли секунданты и кто именно, – я долгом почел в то же время явиться к начальнику Штаба вверенного Вашему Сиятельству корпуса и донести ему о моем соучастничестве в этом деле.

А. Столыпин – графу Бенкендорфу.

12 марта 1840 г.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 37

В ордонанс-гаузе к Лермонтову тоже никого не пускали, бабушка лежала в параличе и не могла выезжать, однако же, чтобы Мише было не так скучно и чтоб иметь о нем ежедневный и достоверный бюллетень, она успела выхлопотать у тогдашнего коменданта или плац-майора, не помню хорошенько, барона З(ахаржевского), чтоб он позволил впускать меня к арестанту. Благородный барон сжалился над старушкой и разрешил мне под своею ответственностью свободный вход, только у меня всегда отбирали на лестнице шпагу (меня тогда произвели и оставили в офицерских классах дослушивать курс). Лермонтов не был очень печален, мы толковали про городские новости, про новые французские романы, наводнявшие тогда, как и теперь, наши будуары, играли в шахматы, много читали…

А. П. Шан-Гирей.С. 751—752

Продовольствия же поручик Лермонтов от Ордонанс-Гауза никаких не имеет, а таковые приносит ему собственный человек.

Из военно-судного дела.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 37

Под арестом к Мишелю пускали только его камердинера, приносившего обед; Мишель велел завертывать хлеб в серую бумагу и на этих клочках с помощью вина, печной сажи и спички написал несколько пьес, а именно: «Когда волнуется желтеющая нива»; «Я, матерь божия, ныне с молитвою»; «Кто б ни был ты, печальный мой сосед», и переделал старую пьесу «Отворите мне темницу», приделав к ней последнюю строфу «Но окно тюрьмы высоко».

Здесь написана была пьеса «Соседка», только с маленьким прибавлением. Она действительно была интересная соседка, я ее видел в окно, но решеток у окна не было, и она была вовсе не дочь тюремщика, а, вероятно, дочь какого-нибудь чиновника, служащего при ордонанс-гаузе, где и тюремщиков нет, а часовой с ружьем точно стоял у двери, я всегда около него ставил шпагу.

А. П. Шан-Гирей.С. 752

Разлучив, нас сдружила неволя,

Познакомила общая доля,

Породнило желанье одно,

Да с двойною решеткой окно.

Лермонтов.Соседка. 1840 г.

Между тем военно-судное дело шло своим порядком и начинало приобретать благоприятный оборот вследствие ответа Лермонтова, где он писал, что был не вправе отказать французу, так как тот в словах своих не коснулся только личности его, Лермонтова, а выразил мысль, будто бы вообще в России невозможно получить удовлетворения, сам же никакого намерения не имел нанести ему вред, что доказывалось выстрелом, сделанным на воздух. Таким образом, мы имели надежду на благоприятный исход дела, как моя опрометчивость все испортила (Шан-Гирей довольно неосторожно пустил гулять по свету лермонтовские сугубо личные замечания о ходе дуэли. – Е. Г.). Барант очень обиделся, узнав содержание ответа Лермонтова, и твердил везде где бывал что напрасно Лермонтов хвастается, будто подарил ему жизнь, это неправда, и он, Барант, по выпуске Лермонтова из-под ареста накажет его за хвастовство. Я узнал эти слова француза, они меня взбесили, и я пошел на гауптвахту. «Ты сидишь здесь, – сказал я Лермонтову, – взаперти и никого не видишь, а француз вот что про тебя везде трезвонит громче всяких труб». Лермонтов написал тотчас записку, приехали два гусарских офицера, и я ушел от него. На другой день он рассказал мне, что один из офицеров привозил к нему на гауптвахту Баранта, которому Лермонтов высказал свое неудовольствие и предложил, если он, Барант, недоволен, новую встречу по окончании своего ареста, на что Барант при двух свидетелях отвечал так: «Слухи, которые дошли до вас, не точны, и я должен сказать, что считаю себя удовлетворенным совершенно».

После чего его посадили в карету и отвезли домой.

Нам казалось, что тем дело и кончилось, напротив, оно только начиналось. Мать Баранта поехала к командиру гвардейского корпуса с жалобой на Лермонтова за то, что он, будучи на гауптвахте, требовал к себе ее сына и вызывал снова на дуэль. После такого пассажа дело натянулось несколько, поручика Лермонтова тем же чином перевели на Кавказ в Тенгинский пехотный полк, куда он отправился, а вслед за ним и бабушка поехала в деревню. Отсутствие их было непродолжительно, Лермонтов получил отпуск и к новому 1841 году, вместе с бабушкой, возвратился в Петербург.

Все бабушкины попытки выхлопотать еще раз своему Мише прощенье остались без успеха, ей сказали, что не время еще, надо подождать.

А. П. Шан-Гирей.С. 752—753

Направления пистолета поручика Лермонтова при выстреле не могу определить, что могу только сказать, это то, что он не целил в Барона де Баранта, а выстрелил с руки. – Барон де Барант, как я выше сказал, целил по слову два и выстрелил по слову три. Выстрелы же последовали так скоро один за другим, что не могу определить чей был прежде. Пистолеты были мои, заряжали их вместе с графом д'Англесом, шпаги были привезены им. – Посторонних лиц никого не было.

Из показаний секунданта А. Столыпина.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 27

Узнал я о том, что г. Барант говорил в городе, будто недоволен моим показанием – от родных, кои были допущены ко мне с позволения коменданта, в разные времена. Сносился я с графом Браницким 2-м письменно через своего крепостного человека Андрея Иванова…

Лермонтов.Из ответов на допросе 29 марта 1840 г.

Цит. по: Герштейн Э. Л.С. 253

…22 числа сего месяца действительно помянутый мной Г-н Лермонтов, на арсенальной гауптвахте, дав мне письмо на имя Графа Александра Владиславовича Браницкого, приказал доставить оное к сему графу, что я и исполнил того же дня.

Дворовый человек Лермонтова А. И. Соколов.

Из показаний 29 марта 1840 г.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 27

От подсудимого Поручика Л.-Г. Гусарского полка Лермонтова получил я 22 числа сего месяца письмо, в котором просил меня сказать барону Ернесту де Баранту, чтобы он прибыл к нему того дня вечером в 8 часов на арсенальную обвахту, но зачем именно, я не знаю, письмо это мне принес человек Лермонтова и я оное доставил лично Господину Баранту, и когда он прочел то письмо, тогда я оное разорвал и совершенно уничтожил.

А. Браницкий. На допросе 30 марта 1840 г.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 28

…Подсудимый Лермонтов, узнав, что Барон де Барант распускал слухи о несправедливости показания его, что он выстрелил при дуэли в сторону, – пригласил его через неслужащего дворянина Графа Браницкого 2-го к себе на Арсенальную Гауптвахту, на которой содержался, 22-го марта вечером в 8 часов, и пришедши к нему без дозволения караульного офицера в коридор под предлогом естественной надобности, объяснился там с де Барантом по сему предмету и, как сознался, предлагал ему, по освобождении из-под ареста, снова с ним стреляться, но Барант, довольствуясь его объяснением, вызова не принял.

Е. Г. Любавский.Русские уголовные процессы. СПб., 1868. Т. 2. С. 558

Караульный офицер того числа был гвардейского Экипажа, кто именно не помню. Видел ли кто мое свидание с г-н Барантом, сего я не знаю, ибо не заметил, присутствовал ли кто-нибудь вблизи нас.

Лермонтов.Из ответов на допросе 29 марта 1840 г.

Цит. по: Герштейн Э. Л.С. 253

22 числа сего месяца стоял в карауле на Арсенальной гауптвахте Прикомандированный к Гвардейскому, 28-го Экипажа Мичман Кгигер, а дежурным по караулам был того числа Гвардейского Экипажа Капитан Лейтенант Эссен… От караульного офицера, стоявшего того числа на Арсенальной гауптвахте в карауле, о воспользовавшемся свидании в коридоре французского подданного Барона де Баранта с подсудимым Поручиком Лермонтовым, донесений ни ко мне ни в Ордонанс-Гауз не было.

Рапорт капитан-лейтенанта Эссена.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 49—50

Выходил я за нуждою без конвою с тех пор как находился под арестом, без ведома караульных офицеров, полагая, что они мне в том откажут, и, выбирая время, когда караульный офицер находился на платформе.

Лермонтов.Из ответов на допросе 29 марта 1840 г.

Цит. по: Герштейн Э. Л.С. 253

Граф Бенкендорф предлагал мне написать письмо к Баранту, в котором бы я просил извинения в том, что несправедливо показал в суде, что выстрелил на воздух. Я не мог на то согласиться, ибо это было бы против моей совести, но теперь мысль, что Его Императорское Величество и Ваше Императорское Высочество, может быть, разделяете сомнение в истине слов моих, мысль эта столь невыносима, что я решился обратиться к Вашему Императорскому Высочеству, зная великодушие и справедливость Вашу и будучи уже не раз облагодетельствован Вами, и просить Вас защитить и оправдать меня во мнении Его Императорского Величества, ибо в противном случае теряю невинно и невозвратно имя благородного человека.

Ваше Императорское Высочество, позвольте сказать мне со всею откровенностью: я искренне сожалею, что показание мое оскорбило Баранта, я не предполагал этого, не имел этого намерения, но теперь не могу исправить ошибку посредством лжи, до которой никогда не унижался. Ибо, сказав, что выстрелил на воздух, я сказал истину, готов подтвердить оную честным словом, и доказательством может служить то, что на месте дуэли, когда мой секундант, отставной поручик Столыпин подал мне пистолет, я сказал ему именно, что выстрелю на воздух, что и подтвердит он сам.

Лермонтов – Великому князю Мих. Павловичу.

Апрель 1840 г.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 49—50

Граф Бенкендорф, будучи в этом деле, как и во всех других, рассудительным и услужливым, думает так же, как и я, и с еще большим знанием дела, что нельзя иметь никакой гарантии в случае, если бы мы получили полное снисхождение для г. Лермонтова, в том, чтобы он полностью признал правду, поскольку он является человеком, способным на следующий же день повторить свои лживые выдумки.

Барант-отец – барону д'Андре.

23 мая 1840 г. //

Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1948. Т. 45—46. С. 391

Сам барон де Барант, по предании Лермонтова суду, выехал за границу, и как он, так и бывший со стороны его секундантом граф д'Англес – остались не спрошены, а других, которые были бы свидетелями ссоры их в доме графини Лаваль, – не открыто.

По сим обстоятельствам Генерал-Аудиториат признает подсудимого поручика Лермонтова по собственному его сознанию виновным в том, что он, приняв от французского подданного барона де Баранта вызов, имел с ним 18 февраля сего года дуэль на шпагах и пистолетах, на которой он от шпаги получил в грудь легкую рану, а из пистолета, когда противник его сделал промах, выстрелил в сторону. Потом отправившись в полк, скрывал о сем происшествии, доколе сведение о том не дошло до начальства стороною, а во время содержания под арестом, узнав, что де Барант распускает слухи о несправедливости того, что он выстрелил при дуэли в сторону, пригласил его к себе на арсенальную гауптвахту, на которой содержался, и, вышедши к нему вечером в коридор, тайно от караульного офицера, объяснялся о сем с Барантом и снова предлагал ему дуэль, по освобождении от ареста.

За сии противозаконные поступки Генерал-Аудиториат, руководствуясь Свода военных постановлений Военно-уголовного Устава книги 1-й ст. 392 и 393-й, полагает, лишив его, Лермонтова, чинов и дворянского достоинства, написать в рядовые. Но принимая в уважение, во-первых, причины, вынудившие подсудимого принять вызов к дуэли, на которую он вышел не по одному личному неудовольствию с бароном де Барантом, но более из желания поддержать честь Русского офицера, во-вторых, то, что дуэль эта не имела никаких вредных последствий, в-третьих, поступок Лермонтова во время дуэли, на который он, после сделанного де Барантом промаха из пистолета, выстрелил в сторону, в явное доказательство, что он не жаждал крови противника, и наконец засвидетельствование начальства об усердной Лермонтова службе, повергает участь подсудимого на Всемилостивейшее Его Императорского Величества воззрение, всеподданнейше ходатайствуя о смягчении определяемого ему по законам наказания, тем, чтобы, вменив ему, Лермонтову, содержание под арестом с 10-го прошедшего марта, выдержать его еще под оным в крепости на гауптвахте три месяца и потом выписать в один из Армейских полков тем же чином.

Е. Г. Любавский. Т. 2. С. 558, 559—560

Суд над ним кончен и пошел на конфирмацию к царю. Вероятно, переведут молодца в Армию. В таком случае хочет проситься на Кавказ, где приготовляется какая-то важная экспедиция против черкес. Эта русская разудалая голова так и рвется на нож.

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

16 апреля 1840 г.

Резолюция Николая I – «перевесть в Тенгинский пехотный полк… исполнить сегодниже» противоречит этому (постановлению суда)… Благодаря этому вышла задержка, так как не знали, надо ли выдерживать Лермонтова под арестом в крепости. Затем последовало высочайшее разъяснение, что переводом на Кавказ наказание ограничивается.

П. Е. Щеголев. Вып. 2. С. 58

Большой свет ему надоел, давит его, тем более что он любит его не для него самого, а для женщин, для интриг… себе вдруг по три, по четыре аристократки, и не наивно, а пресерьезно говорит Краевскому, что он уже и в бордель не ходит, потому что уж незачем. Ну, от света еще можно оторваться, а от женщин другое дело. Так он и рад, что этот случай отрывает его от Питера.

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

16 апреля 1840 г.

13/25 (июня 1840 г.) 10 1/2. Я работал и читал всего «Героя», который хорошо написан. <…>

14/26… 3 часа дня. Я работал и продолжал читать сочинения Лермонтова, я нахожу второй том менее удачным, чем первый. Погода стала великолепной, и мы могли обедать на верхней палубе. Бенкендорф ужасно боится кошек, и мы с Орловым мучим его – у нас есть одна на борту. Это наше главное времяпрепровождение на досуге.

7 часов вечера… За это время я дочитал до конца Героя и нахожу вторую часть отвратительной, вполне достойной быть в моде. Это то же самое изображение презренных и невероятных характеров, какие встречаются в нынешних иностранных романах. Такими романами портят нравы и ожесточают характер. И хотя эти кошачьи вздохи читаешь с отвращением, все-таки они производят болезненное действие, потому что в конце концов привыкаешь верить, что весь мир состоит только из подобных личностей, у которых даже хорошие с виду поступки совершаются не иначе, как по гнусным и грязным побуждениям. Какой же это может дать результат? Презрение или ненависть к человечеству! Но это ли цель нашего существования на земле? Люди и так слишком склонны становиться ипохондриками или мизантропами, так зачем же подобными писаниями возбуждать или развивать подобные наклонности! Итак, я повторяю, по-моему, это жалкое дарование, оно указывает на извращенный ум автора. Характер капитана набросан удачно. Приступая к повести, я надеялся и радовался тому, что он-то и будет героем наших дней, потому что в этом разряде людей встречаются куда более настоящие, чем те, которых так неразборчиво награждают этими эпитетами. Несомненно, Кавказский корпус насчитывает их немало, но редко кто умеет их разглядеть. Однако капитан появляется в этом сочинении, как надежда, так и неосуществившаяся, и господин Лермонтов не сумел последовать за этим благородным и таким простым характером, он заменяет его презренными, очень мало интересными лицами, которые, чем наводить скуку, лучше бы сделали, если бы так и оставались в неизвестности – чтобы не вызывать отвращения. Счастливый путь, господин Лермонтов, пусть он, если это возможно, прочистит себе голову в среде, где сумеет завершить характер капитана, если вообще он способен его постичь и обрисовать.

Николай I .Из письма к императрице.

Июнь 1840 г.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 59

Снова на Кавказе

А вот еще жалко: Лермонтов отправлен на Кавказ за дуэль. Боюсь, не убили бы. Ведь пуля дура, а он с истинным талантом, и как поэт, и как прозатор.

А. С. Хомяков – Н. М. Яыкову.

Русский архив. 1884. Кн. 7. С. 206

Вяземский много, умно и откровенно говорил со мной о Пушкине-покойнике. Отдавая всю справедливость его уму и таланту, он находил, что ни первая молодость его, ни жизнь вообще не представляют того, что бы внушало к нему истинное уважение и участие. Виною – обстоятельства, родители, знакомства и дух времени. Но Лермонтов, поэт, за дуэль с сыном Баранта сосланный из Гусарского полка на Кавказ, конечно, еще меньше Пушкина заслуживает соучастия к судьбе своей, потому что Пушкин действовал не в подражание кому-либо, а по несчастному стечению обстоятельств, соблазнивших его, Лермонтов же гонится за известностью в роли Пушкина, – и тем смешон, таково о нем мнение Вяземского же.

П. А. Плетнев – Я. К. Гроту.

8 ноября 1840 г.

(Здесь и далее цит. по: Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым:

В 3 т. СПб., 1896. Т. 2. С. 112—114)

…Государь император 13 апреля, собственноручною Конфирмациею, назначил Лермонтова в наш Тенгинский полк поручиком, но он, в апреле же месяце, по прибытии в Ставрополь, к нам не явился, а отправился в Чечню, для участия в экспедиции.

М. Н. Федоров //Кавказский сборник. 1879. Т. 3. С. 192

Государь был отменно внимателен к семье Баранта, которой все выказали величайшее сочувствие. Сын их уезжает на несколько месяцев.

М. Д. Нессельроде.Из переписки… //

Русский архив. 1910. Кн. 5. С. 128

Завтра я еду в действующий отряд, на левый фланг, в Чечню, брать пророка Шамиля, которого, надеюсь, не возьму, а если возьму, то постараюсь прислать к тебе по пересылке. Такая каналья этот пророк! Пожалуйста, спусти его с Аспелинда, они там в Чечне не знают индейских петухов, так, авось, это его испугает. Я здесь, в Ставрополе, уже с неделю и живу с графом Ламбертом, который также едет в экспедицию и вздыхает по графине Зубовой, о чем прошу ей всеподданнейше донести. И мы оба так вздыхаем, что кишочки наши чересчур наполнились воздухом, отчего происходят разные неприятные звуки…

Лермонтов – А. А. Лопухину.

Ставрополь, 17 июня 1840 г.

…Милая бабушка, купите мне полное собрание сочинений Жуковского последнего издания и пришлите также сюда тотчас. Я бы просил также полного Шекспира по-английски, да не знаю, можно ли найти в Петербурге.

Лермонтов – Е. А. Арсеньевой.

28 июля 1840 г.

То, что вы мне пишете о словах г. Клейнмихеля, я полагаю, еще не значит, что мне откажут отставку, если я подам: он только просто не советует, а чего же мне еще ждать? Вы бы хорошенько спросили только, выпустят ли, если я подам?

Лермонтов – Е. А. Арсеньевой.

28 июля 1840 г.

Как замечательный поэт Лермонтов давно оценен по достоинству, но как об офицере о нем и до сих пор идут бесконечные споры. Константин Христофорович (Мамацов) полагает, впрочем, что Лермонтов никогда бы не сделал на этом поприще блистательной карьеры – для этого у него недоставало терпения и выдержки. Он был отчаянно храбр, удивлял своею удалью даже старых кавказских джигитов, но это не было его призванием, и военный мундир он носил только потому, что тогда вся молодежь лучших фамилий служила в гвардии.

В. А. Потто.История 44-го драгунского Нижегородского полка.

Ч. 4. СПб., 1984. С. 126

…С тех пор, как я на Кавказе, я не получал ни от кого писем, даже из дому не имею известий. Может быть, они пропадают, потому что я не был нигде на месте, а шатался все время по горам с отрядом.

Лермонтов – А. А. Лопухину.

Пятигорск, 12 сентября 1840 г.

Чеченский поход начался 1 мая движением в Аух и Салаватию, потом войска через Кумыкскую плоскость прошли на правый берег Сунжи и, наконец, перенесли военные действия в Малую Чечню, где встречи с неприятелем сделались чаще и битвы упорнее и кровопролитнее.

К. Х. Мамацов.Из воспоминаний. В пересказе В. А. Потто//

Кавказ. 1897. № 235. 5 сент.

Чечня находилась в полном восстании. Только староюртовцы и брагунцы остались нам верны, все же прочие чеченские аулы, жившие между Тереком и Сунжею, ушли за эту последнюю реку. Огромные партии чеченцев тревожили не только кумыков и гарнизоны наших передовых укреплений, но и наши казачьи укрепления на Тереке.

М. Я. Ольшевский.С. 348

Даже в этом походе он [Лермонтов] никогда не подчинялся никакому режиму, и его команда, как блуждающая комета, бродила всюду, появлялась там, где ей вздумается, в бою она искала самых опасных мест, – и… находила их чаще всего у орудий Мамацова.

К. Х. Мамацов.В пересказе В. А. Потто//

Кавказ. 1897. № 235

Гарнизоны укреплений, расположенных на берегу моря у впадения рек: Пшады, Вулана, Джубы, Туабсе, Псесуапе, Шахе и Соче, умирали от цинги и лихорадки и гибли от пуль и шашек. Укрепления Лазаревское, Веньяминовское, Михайловское и Николаевское подвергались штурму горцев и были ими взяты; причем гарнизон Михайловского укрепления, во избежание позорного плена, взорвал себя на воздух вместе с ворвавшимся в него неприятелем. Экспедиция между Сочей и Адлером была неудачной и стоила нам больших потерь.

Крейсирование наших судов у неприязненных нам берегов не могло быть успешно, потому что суда, из опасения крушения, скорее должны были держаться открытого моря, нежели берегов. По этой причине сношения черкесов с турками, а равно торговля людьми и провоз контрабанды по-прежнему продолжался.

М. Я. Ольшевский.С. 348—349

До глубокой осени оставались войска в Чечне, изо дня в день сражаясь с чеченцами, но нигде не было такого жаркого боя, как 27 октября 1840 года. В Автуринских лесах войскам пришлось проходить по узкой лесной тропе под адским перекрестным огнем неприятеля, пули летели со всех сторон, потери наши росли с каждым шагом, и порядок невольно расстраивался. Последний арьергардный батальон, при котором находились орудия Мамацова, слишком поспешно вышел из леса, и артиллерия осталась без прикрытия. Чеченцы разом изрубили боковую цепь и кинулись на пушки. В этот миг Мамацов увидел возле себя Лермонтова, который точно из земли вырос со своею командой. И как он был хорош в красной шелковой рубашке с косым расстегнутым воротом, рука сжимала рукоять кинжала. И он, и его охотники, как тигры, сторожили момент, чтобы кинуться на горцев, если бы они добрались до орудий.

К. Х. Мамацов.В пересказе В. А. Потто//

Кавказ. 1897. № 235

Только в конце июня ген.-л. Галафеев решился сделать поиск внутрь Чечни, для истребления жилищ и посевов, причем имел на речке Валерике жаркое дело, обратившееся к чести оружия нашего, но оставшееся без последствий для достижения главной цели, т. е. усмирения Чечни.

Генерал Головин —военному министру А. И. Чернышову.

Акты Кавказской археографической комиссии. Т. 9. 1884. С. 418

Весною 1840 года начальник 20-й дивизии г. Галафеев ходил по Чечне и имел огромные потери без результатов. Тут были дела жаркие, и самое ужасное из всех это было дело на реке Валерик.

М. Б. Лобанов-Ростовский.С. 397

Я вошел во вкус войны и уверен, что для человека, который привык к сильным ощущениям этого банка, мало найдется удовольствий, которые бы не показались приторными…

Лермонтов – А. А. Лопухину.

12 сентября 1840 г.

В одной из экспедиций, куда пошли мы с ним вместе, случай сблизил нас окончательно: обоих нас татары чуть не изрубили, и только неожиданная выручка спасла нас. В походе Лермонтов был совсем другим человеком против того, чем казался в крепости или на водах, при скуке и безделье.

Р. И. Дорохов.

Цит. по: Дружинин А. В. С. 481

Не знаю, что будет дальше, но пока меня судьба не очень обижает: я получил в наследство от Дорохова, которого ранили, отборную команду охотников, состоящую изо ста казаков – разный сброд, волонтеры, татары и проч., это нечто в роде партизанского отряда, и если мне случится с ним удачно действовать, то, авось, что-нибудь дадут, я ими только четыре дня в деле командовал и не знаю еще хорошенько, до какой степени они надежны, но так как, вероятно, мы будем воевать целую зиму, то я успею их раскусить. Вот тебе обо мне самое интересное.

Лермонтов – А. А. Лопухину.

Ноябрь 1840 г.

…Когда раненый юнкер Дорохов был вынесен из фронта, я поручил его [Лермонтова] начальству команду, из охотников состоящую. Невозможно было сделать выбора удачнее: всюду поручик Лермонтов, везде первый подвергался выстрелам хищников и во всех делах оказывал самоотвержение и распорядительность выше всякой похвалы. 12 октября на фуражировке за Шали, пользуясь плоскостью местоположения, бросился с горстью людей на превосходного числом неприятеля, и неоднократно отбивал его нападения на цепь наших стрелков и поражал неоднократно собственною рукою хищников. 15 октября он с командою первым прошел Шалинский лес, обращая на себя все усилия хищников, покушавшихся препятствовать нашему движению, и занял позицию в расстоянии ружейного выстрела от опушки. При переправе через Аргун он действовал отлично против хищников и, пользуясь выстрелами наших орудий, внезапно кинулся на партию неприятеля, которая тотчас же ускакала в ближайший лес, оставив в руках наших два тела.

Генерал Галафеев.Из наградного списка поручику Лермонтову.

Цит. по: Ракович Д. В.Тенгинский полк на Кавказе.

Тифлис, 1900. Приложения. С. 32

Однажды вечером, во время стоянки, Михаил Юрьевич предложил некоторым лицам в отряде: Льву Пушкину, Глебову, Палену, Сергею Долгорукому, декабристу Пущину, Баумгартену и другим пойти поужинать за черту лагеря. Это было небезопасно и, собственно, запрещалось. Неприятель охотно выслеживал неосторожно удалившихся от лагеря и либо убивал, либо увлекал в плен. Компания взяла с собою несколько денщиков, несших запасы, и расположилась в ложбинке за холмом. Лермонтов, руководивший всем, уверял, что, наперед избрав место, выставил для предосторожности часовых, и указывал на одного казака, фигура коего виднелась сквозь вечерний туман в некотором отдалении. С предосторожностями был разведен огонь, причем особенно старались сделать его незаметным со стороны лагеря. Небольшая группа людей пила и ела, беседуя о происшествиях последних дней и возможности нападения со стороны горцев. Лев Пушкин и Лермонтов сыпали остротами и комическими рассказами. Причем не обошлось и без резких суждений или, скорее, осмеяния разных всем присутствующим известных лиц. Особенно весел и в ударе был Лермонтов. От выходок его катались со смеху, забывая всякую осторожность. На этот раз все обошлось благополучно. Под утро, возвращаясь в лагерь, Лермонтов признался, что видневшийся часовой был не что иное, как поставленное им наскоро сделанное чучело, прикрытое шапкою и старой буркой.

Граф Пален.

Цит. по: Висковатов П. А.С. 307

Лермонтов был неприятный, насмешливый человек и хотел казаться чем-то особенным. Он хвастался своею храбростью, как будто на Кавказе, где все были храбры, можно было кого-либо удивить ею.

Лермонтов собрал какую-то шайку грязных головорезов. Они не признавали огнестрельного оружия, врезывались в неприятельские аулы, вели партизанскую войну и именовались громким именем Лермонтовского отряда. Длилось это недолго, впрочем, потому что Лермонтов нигде не мог усидеть, вечно рвался куда-то и ничего не доводил до конца. Когда я видел его в Сулаке, он был мне противен необычайною своею неопрятностью. Он носил красную канаусовую рубашку, которая, кажется, никогда не стиралась и глядела почерневшею из-под вечно расстегнутого сюртука поэта, который носил он без эполет, что, впрочем, было на Кавказе в обычае. Гарцевал Лермонтов на белом как снег коне, на котором, молодецки заломив белую холщовую шапку, бросался на чеченские завалы. Чистое молодечество! – ибо кто же кидается на завалы верхом?! Мы над ним за это смеялись.

Л. В. Россильон.

Цит. по: Скабичевский А. М.М. Ю. Лермонтов. Его жизнь и литературная деятельность. СПб., 1891. С. 69

Обоюдные отношения (Россильона и Лермонтова. – Е. Г.) были несколько натянуты. Один в отсутствие другого нелестно отзывался об отсутствующем. Россильон называл Лермонтова фатом, рисующимся… и чересчур много о себе думающим, и М. Ю. в свою очередь говорил о Россильоне: «не то немец, не то поляк, – а то, пожалуй, и жид». Что же было причиною этой обоюдной антипатии, мне неизвестно.

А. Д. Есаков.Михаил Юрьевич Лермонтов //

Русская старина. 1885. № 2. С. 474—475

То, что во время похода и начальствуя над командою «дороховских молодцов» Лермонтов казался нечистоплотным, вероятно, зависело от того, что он разделял жизнь своих подчиненных и, желая служить им примером, не хотел дозволять себе излишних удобств и комфорта.

П. А. Висковатов. С. 305

Первое дело, в котором пришлось участвовать Мамацову и которое составило ему репутацию лихого артиллерийского офицера, произошло 11 июля, когда войска проходили дремучий гойтинский лес… и здесь-то, на берегах Валерика, грянул бой, составляющий своего рода кровавую эпопею нашей кавказской войны. Кто не знает прекрасного произведения Лермонтова, озаглавленного им «Валерик» и навеянного именно этим кровавым побоищем.

Выйдя из леса и увидев огромный завал, Мамацов со своими орудиями быстро обогнул его с фланга и принялся засыпать гранатами… Возле него не было никакого прикрытия. Оглядевшись, он увидел, однако, Лермонтова, который, заметив опасное положение артиллерии, подоспел к нему с своими охотниками. Но едва начался штурм, как он уже бросил орудия и верхом на белом коне, ринувшись вперед, исчез за завалами. Этот момент хорошо врезался в память Константина Христофоровича. После двухчасовой страшной резни грудь с грудью неприятель бежал.

К. Х. Мамацов.В пересказе В. А. Потто//

Кавказ. 1897. № 235

Да, это было славное дело 11 июля. Вся Чечня поджидала нас у ручья Валерик (по-чеченски «ручей смерти») и заняла укрепленную позицию с центром и двумя флангами… под предводительством самых грозных вождей этой страны. Это был хороший момент, когда мы бросились в атаку. – Куринцы под звуки музыки бросились в середину под градом пуль, взяли приступом завалы, где произошла настоящая бойня. У нас вышло из строя 23 офицера и 345 солдат, чеченцы потеряли 600 своих, прошла неделя, пока мы собрали наших жертв фанатизма. Среди них из гвардейских один убит и четверо ранено, между другими Глебов, конногвардеец… Это самое красивое дело, которое я видел на Кавказе, и я счастлив, что в те несколько дней, которые я провел на левом фланге, мне удалось быть его свидетелем.

Э. П. Штакельберг.

Цит. по: Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1948.

Т. 45—46. С. 721

Во время штурма неприятельских завалов на реке Валерик имел поручение наблюдать за действиями передовой штурмовой колонны и уведомлять начальника о ее успехах, что было сопряжено с величайшею для него [Лермонтова] опасностью от неприятеля, скрывавшегося в лесу за деревьями и кустами, но офицер этот, несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отличным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами храбрейших ворвался в неприятельские завалы.

Генерал Галафеев. Из наградного списка поручику Лермонтову.

Цит. по: Ракович Д. В.С. 32—33

Нас было всего 2000 пехоты, а их до шести тысяч; и все время дрались штыками. У нас было 30 офицеров и до 300 рядовых, а их 600 тел осталось на месте, – кажется, хорошо! Вообрази себе, что в овраге, где была потеха, час после дела еще пахло кровью.

Лермонтов – А. А. Лопухину.

Пятигорск, 12 сентября 1840 г.

… – И пошла резня

И два часа в струях потока

Бой длился. Резались жестоко,

Как звери, молча, грудью в грудь,

Ручей телами запрудили,

Хотел воды я зачерпнуть

(И зной и битва утомили

Меня), но мутная волна

Была тепла, была красна…

Лермонтов.Из поэмы «Валерик»

Успеху всего я вполне обязан распорядительности и мужеству… поручика Тенгинского пехотного полка Лермонтова и 19-й артиллерийской бригады прапорщика фон Лоер-Лярского, с коим они переносили все мои приказания войскам в самом пылу сражения в лесистом месте. Оба они заслуживают особенного внимания, ибо каждый куст, каждое дерево грозили каждому внезапною смертью.

Из «Журнала военных действий» отряда генерала Галафеева.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 94

Командир Отдельного Кавказского корпуса генерал от инфантерии Головин, вследствии высочайшего дозволения, объявленного ему 22 августа 1840 года, представил о пожаловании наград штаб- и обер-офицерам Кавказского корпуса за дело 11-го июля 1840 г. при р. Валерик, а в том числе и Тенгинского пехотного полка Лермонтова к ордену св. Станислава 3-й степени…

Выписка из наградных листов.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 99

Отличная служба поручика Лермонтова и распорядительность во всех случаях достойны особого внимания и доставили ему честь быть принятым г. командующим войсками в число офицеров, при его превосходительстве находившихся во все время второй экспедиции в Большой Чечне с 9-го по 20-е число ноября.

Д. В. Ракович. Приложения. С. 23

Не менее жаркий бой повторился 4 ноября и в Алдинском лесу, где колонна лабинцев дралась в течение восьми с половиной часов в узком лесном дефиле… Вся тяжесть боя легла на нашу артиллерию. К счастью, скоро показалась другая колонна, спешившая к нам на помощь с левого берега Сунжи. Раньше всех к орудиям Мамацова явился Лермонтов с своею командой…

К. Х. Мамацов.В пересказе В. А. Потто//

Кавказ. 1897. № 235

В представлении от 5-го минувшего марта № 758 наше высокопревосходительство изволили ходатайствовать о награждении, в числе других чинов, переведенного 13 апреля 1840 года за проступок л.-гв. из гусарского полка в Тенгинский пехотный полк, поручика Лермонтова орденом св. Станислава 3-й степени, за отличие, оказанное им в экспедиции противу горцев 1840 года.

Государь император по рассмотрении доставленного о сем офицере списка не позволил изъявить монаршего соизволения на испрашиваемую ему награду. При сем его величество, заметив, что поручик Лермонтов при своем полку не находился, но был употреблен в экспедиции с особо порученною ему казачьею командою, повелеть соизволил сообщить вам, милостивейший государь, о подтверждении, дабы поручик Лермонтов непременно состоял налицо во фронте, и чтобы начальство отнюдь не осмеливалось ни под каким предлогом удалять его от фронтовой службы в своем полку.

Граф Клейнмихель —генералу Галафееву.

Русский архив 1911. Кн. 7. С. 159

…Из Валерикского представления меня вычеркнули, так что я не буду даже иметь утешения носить красной ленточки, когда надену штатский сюртук.

Лермонтов – Д. С. Бибикову.

Конец февраля 1841 г.

Пока наши войска действовали таким образом в продолжение лета, в горах было спокойно. С окончанием же Ауховской экспедиции и с отъездом корпусного командира в Тифлис, начались волнения в Дагестане. Кибит-Магома успел подготовить восстание жителей Андалаля. После долгих колебаний и жестоких настояний Шамиля, окончившихся избиением многих влиятельных лиц, восстали Андия и Гумбет. Если бы не энергичные действия генерала Клюки фон Клюгенау, то может быть и Авария к концу года не осталась за нами.

М. Я. Ольшевский.С. 349

Эти походы доставили русской литературе несколько блестящих страниц Лермонтова, но успеху общего дела не помогли, а были вредны коренным деятелям, офицерам постоянных войск, честно несшим на своих плечах бремя этой беспощадной войны и большей частью остававшимся в тени.

Г. И. Филипсон.С. 370

Может быть, когда-нибудь я засяду у твоего камина и расскажу тебе долгие труды, ночные схватки, утомительные перестрелки, все картины военной жизни, которых я был свидетелем. Варвара Александровна будет зевать за пяльцами и, наконец, уснет от моего рассказа, а тебя вызовет в другую комнату управитель, и я останусь один и буду доканчивать свою историю твоему сыну, который сделает мне кака на колена…

Лермонтов – А. А. Лопухину.

Ноябрь 1840 г.

Восстание чеченского населения и неудачная экспедиция генерала Галафеева, а равно возмущения не только отдельных аулов, но целых обществ в Дагестане показали, что наши дела на Восточном Кавказе, где прочно властвовал Шамиль, в конце 1840 года были крайне незавидные. При таком положении, прежнее количество войск оказывалось недостаточным, а потому средства Чечни и Дагестана были усилены 14-ю пехотной дивизией.

Принимая во внимание это усиление Чечни и Дагестана, на 1841 год было составлено предположение для производства решительных наступательных действий. Две массы войск, сосредоточенные у Темир-Хан-Шуры и Внезапной, одновременно открыли военные действия.

Корпусной командир, генерал от инфантерии Головин, двинулся от Темир-Хан-Шуры к Черкею, многолюдному и богатому аулу, игравшему во всех событиях Дагестана важную роль, и приступил к постройке Евгеньевского укрепления, названного так по его имени. Генерал-адъютант Граббе с другой массой войск открыл действия в Аухе и Салаватии.

М. Я. Ольшевский.С. 349—350

Мало-помалу неприятное впечатление, им на меня произведенное, стало изглаживаться. Я узнал события его прежней жизни, узнал, что он по старым связям имеет много знакомых и даже родных на Кавказе, а так как эти люди знали его еще дитятей, то и естественно, что они оказывались старше его по служебному положению. Вообще говоря, начальство нашего края хорошо ведет себя с молодежью, попадающей на Кавказ за какую-нибудь историю, и даже снисходительно обращается с виновными более важными. Лермонтова берегли по возможности и давали ему случаи отличиться, ему стоило попроситься куда угодно, и его желание исполнялось, – но ни несправедливости, ни обиды другим через это не делалось.

Р. И. Дорохов.

Цит. по: Дружинин А. В.С. 481

…Если чем интересовался – так это шахматною игрою, которой предавался с увлечением. Он искал, однако, сильных игроков, и в палатке Мамацова часто устраивались состязания между ним и молодым артиллерийским поручиком Москалевым. Последний был действительно отличный игрок, но ему только в редких случаях удавалось выиграть партию у Лермонтова.

К. Х. Мамацов.В пересказе В. А. Потто//

Кавказ. 1897. № 235

Он зрел с каждым новым произведением, он что-то чудное носил под своим сердцем, как мать носит ребенка.

А. В. Дружинин.С. 121

Тревоги военной жизни не позволили ему спокойно и вполне предаваться искусству, которое назвало его одним из главнейших жрецов своих, но замышлено им многое и все замышленное превосходно. Русской литературе готовятся от него драгоценные подарки.

Отечественные записки (редакционная статья). 1841. Вып. 5. С. 68

Не помню я, кто именно в один из декабрьских понедельников 1840 года привез известие, что «старуха Арсеньева подала на высочайшее имя трогательное прошение о помиловании ее внука Лермонтова и об обратном его переводе в гвардию». Завязался, конечно, общий и довольно оживленный диспут о том, какое решение воспоследствует со стороны государя императора. Были тут и оптимисты и пессимисты: первые указывали на то, что Лермонтов был ведь уже раз помилован и что Арсеньева женщина энергичная да готовая на всякие пожертвования для достижения своей цели, а вследствии того наберет себе массу сильнейших заступников и заступниц… результатом должно воспоследствовать помилование. Со своей же стороны пессимисты гораздо основательнее возражали: во-первых, что вторичная высылка Лермонтова, при переводе на сей раз уже не в прежний Нижегородский драгунский, а в какой-то пехотный полк, находящийся в отдаленнейшем и опаснейшем пункте всей военной нашей позиции, доказывает, что государь император считает второй проступок Лермонтова гораздо предосудительнее первого, во-вторых, что здесь вмешаны политические отношения к другой державе, так как Лермонтов имел дуэль с сыном французского посла, а в-третьих, по двум первым причинам неумолимыми противниками помилования неминуемо должны оказаться – с дисциплинарной стороны, великий князь Михаил Павлович, как командир гвардейского корпуса, а с политической стороны – канцлер граф Нессельроде, как министр иностранных дел. Прения длились необыкновенно долго, тем более что тут вмешались барыни и даже преимущественно завладели диспутом.

Ю. К. Арнольд.Воспоминания. М., 1892. Т. 2. С. 216

Если бы Эрнест нисколько не беспокоился о том, что тот или иной может подумать или сделать вид, что думает, то его присутствие здесь не доставило бы мне никакой заботы. Но по моим представлениям, он не таков и не будет совершенно хладнокровен, и, по-моему, хорошо, что он несколько запаздывает.

Барант-отец – барону д′Андре.

Петербург, 23 мая 1840 г.

Очень важно, чтобы ты знал, не будет ли затруднений из-за г. Лермонтова… Поговори с Бенкендорфом, можешь ли ты быть уверенным, что он выедет с Кавказа только во внутреннюю Россию, не заезжая в Петербург… Я более чем когда либо уверена, что они не могут встретиться без того, чтобы не драться на дуэли.

Госпожа Барант —мужу .

Париж, 21 декабря 1840 г.

Предчувствие расставания (Февраль 1841 – 14 июля 1841)

Печально я гляжу на наше поколенье…
Петербург. Последнее свидание

В начале февраля, на масленой, Михаил Юрьевич в последний раз приехал в Петербург. Бабушка, усиленно хлопотавшая о прощении внука, не успела в своем предприятии и добилась только того, что поэту разрешили отпуск для свидания с нею. Круг друзей и теперь встретил его весьма радушно. В нем заметили перемену. Период брожения пришел к концу.

А. А. Краевский.

Цит. по: П. А. Висковатов. С. 375

На этот раз мы разговаривали довольно долго и танцевали контрданс на балу у Базилевских (мадам Базилевская, рожденная Гёссер).

Он приехал с Кавказа и носил пехотную армейскую форму. Выражение лица его не изменилось – тот же мрачный взгляд, та же язвительная улыбка. Когда он, небольшого роста и коренастый, танцевал, он напоминал армейского офицера, как изображают его в «Горе от ума» в сцене бала.

В. И. Анненкова.С. 128

…С лица Лермонтова не сходила сардоническая улыбка, а речь его шла на ту же тему, что и у Чацкого, когда тот, разочарованный Москвою, бранил ее беспощадно. Передать всех мелочей я не в состоянии, что тут повально перебирались кузины, тетеньки, дяденьки говорившего и масса других личностей большого света, мне неизвестных и знакомых хозяйке. Она заливалась смехом и вызывала Лермонтова своими расспросами на новые сарказмы. От кофе он отказался, закурил пахитоску и все время возился со своим неуклюжим кавказским барашковым кивером, коническим, увенчанным круглым помпоном. Он соскакивал у него с колен и, видимо, его стеснял. Да и вообще тогдашняя некрасивая кавказская форма еще более его уродовала.

К. А. Бороздин.С. 350—357

Ему хотелось более чем когда-либо выйти в отставку и совершенно предаться литературной деятельности. Он мечтал об основании журнала и часто говорил о нем с Краевским, не одобряя направления «Отечественных записок». «Мы должны жить своею самостоятельною жизнью и внести свое самобытное в общечеловеческое. Зачем нам все тянуться за Европою и за французским. Я многому научился у азиатов, и мне бы хотелось проникнуть в таинства азиатского миросозерцания, зачатки которого и для самих азиатов, и для нас еще мало понятны. Но, поверь мне, – обращался он к Краевскому, – там на Востоке тайник богатых откровений!»

П. А. Висковатов. С. 235

Лермонтов пробыл в Петербурге до мая, с Кавказа он привез несколько довольно удачных видов своей работы, писанных масляными красками, несколько стихотворений и роман «Герой нашего времени», начатый еще прежде, но оконченный в последний приезд в Петербург. В публике существует мнение, будто в «Герое нашего времени» Лермонтов хотел изобразить себя, сколько мне известно, ни в характере, ни в обстоятельствах жизни ничего нет общего между Печориным и Лермонтовым, кроме ссылки на Кавказ. Идеал, к которому стремилась вся праздная молодежь того времени: львы, львенки и проч. коптители неба, как говорит Гоголь, олицетворен был Лермонтовым в Печорине. Высший дендизм состоял тогда в том, чтобы ничему не удивляться, ко всему казаться равнодушным, ставить свое я выше всего, плохо понятая англомания была в полном разгаре, откуда плачевное употребление Богом дарованных способностей. Лермонтов очень удачно собрал эти черты в герое своем, которого сделал интересным, но все-таки выставил пустоту этих людей и вред (хотя и не весь) от них для общества. Не его вина, если вместо сатиры многим угодно было видеть апологию.

А. П. Шан-Гирей.С. 752

Хотя Лермонтов в это время часто видался с Жуковским, но литературное направление и идеалы его не удовлетворяли юного поэта. «Мы в своем журнале, – говорил он, – не будем предлагать обществу ничего переводного, а свое собственное. Я берусь к каждой книжке доставлять что-либо оригинальное, не так, как Жуковский, который все кормит переводами, да еще не говорит, откуда берет их».

А. А. Краевский.

Цит. по: Висковатов П. А.С. 448

В начале 1841 года Лермонтов в последний раз приехал в Петербург. Я не знал еще о его недавнем приезде. Однажды, часу во втором, зашел я в известный ресторан Леграна, в Большой Морской. Я вошел в бильярдную и сел на скамейку. На бильярде играл с маркером небольшого роста офицер, которого я не рассмотрел по своей близорукости. Офицер этот из дальнего угла закричал мне: «Здравствуй, Лонгинов!» – и направился ко мне, тут узнал я Лермонтова в армейских эполетах с цветным на них полем. Он рассказал мне об обстоятельствах своего приезда, разрешенного ему для свидания с «бабушкой». Он был на той высшей степени апогея своей известности, до которой ему только суждено было дожить. Петербургский beau monde (большой свет) встретил его с увлечением; он сейчас вошел в моду и стал являться по приглашениям на балы, где бывал двор. Но все это было непродолжительно. В одно утро после бала его позвали к тогдашнему дежурному генералу графу Клейнмихелю, который объявил ему, что он уволен в отпуск лишь для свидания с «бабушкою», а что в его положении неприлично разъезжать по праздникам, особенно когда на них бывает двор, и что поэтому он должен воздерживаться от посещения таких собраний. Лермонтов, тщеславный и любивший светские успехи, был этим чрезвычайно огорчен и оскорблен, в совершенную противоположность тому, что выражено в написанном им около этого времени стихотворении: «Я не хочу, чтоб свет узнал…»

М. Н. Лонгинов 2 . С. 292

По возвращении в Петербург Лермонтов стал чаще ездить в свет, но более дружеский прием находил в доме у Карамзиных, у г-жи Смирновой и князя Одоевского.

А. П. Шан-Гирей.С. 752

Во все продолжение времени, которое Михаил Юрьевич прожил в Петербурге, в начале 1841 года, всего около трех месяцев, он был предметом самых заботливых попечений о нем со стороны друзей, которые группировались вокруг него, и он в ответ на это дарил их своим доверием и братской откровенностью.

П. К. Мартьянов 1. Т. 2. С. 93

Не помню, жил ли он у братьев Столыпиных или нет, но мы стали еженощно сходиться. Раз он меня позвал ехать к Карамзиным: «Скучно здесь, поедем освежиться к Карамзиным». Под словом «освежиться», он подразумевал двух сестер княжон О(боленских), тогда еще незамужних.

П. А. Вяземский.Записные книжки (1813—1848).

М.: Изд-во АН СССР, 1963. С. 274

Отпуск его приходил к концу, а бабушка не ехала. Стали просить об отсрочке, в которой сначала было отказано, а потом они были взяты штурмом благодаря высокой протекции.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

…Я слышал следующий анекдот о Лермонтове: пригласил он на вальс графиню Ростопчину. «С вами? – сказала она, – после», но отмщение не заставило себя долго ждать; в мазурке подводят ее к нему с другой дамой. «Мне с вами», – объявила графиня. «С вами – после», – был ответ Лермонтова.

А. Чарыков.К воспоминаниям о М. Ю. Лермонтове //

Исторический вестник. 1892. Т. 48. С. 815

Именно в это время я познакомилась лично с Лермонтовым, и двух дней было достаточно довольно, чтобы связать нас дружбой… Принадлежа к одному и тому же кругу, мы постоянно встречались и утром и вечером, что нас окончательно сблизило, это мой рассказ об известных мне его юношеских проказах, мы вместе над ними вдоволь посмеялись и, таким образом, вдруг сошлись, как будто были знакомы с самого того времени.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

В самых близких и дружественных отношениях был он с остроумною графинею Ростопчиной, которой поэтому было бы легче всех дать верное представление о его характере.

Фр. Боденштадт.Воспоминания из моей жизни //

М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников.

М.: Худож. лит., 1964. С. 300

Три месяца, проведенные тогда Лермонтовым в столице, были, как я полагаю, самые счастливые и самые блестящие в его жизни. Отлично принятый в свете, любимый и балованный в кругу близких, он утром сочинял какие-нибудь прелестные стихи и приходил к нам читать их вечером. Веселое расположение духа проснулось в нем опять в этой дружеской обстановке, он придумывал какую-нибудь шутку или шалость, и мы проводили целые часы в веселом смехе благодаря его неисчерпаемой веселости.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

Лермонтов еще в Питере. Если будет напечатана его «Родина», то, аллах-керим, что за вещь: пушкинская, т. е. одна из лучших пушкинских.

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

13 марта 1841 г.

…Начну с того, что объясню тайну моего отпуска: бабушка моя просила о прощении моем, а мне дали отпуск; но скоро еду опять к вам, и здесь остаться у меня нет никакой надежды, ибо я сделал вот какие беды: приехав сюда в Петербург на половине Масленицы, я на другой же день отправился на бал к г-же Воронцовой, и это нашли неприличным и дерзким. Что делать? Кабы знал, где упасть, соломки бы подостлал.

Лермонтов – Д. С. Бибикову.

Конец февраля 1841 г.

«Как-то вечером, – рассказывает А. А. Краевский, – Лермонтов сидел у меня и полный уверенности, что его наконец выпустят в отставку, делал планы для своих будущих сочинений. Мы расстались с ним в самом веселом и мирном настроении. На другое утро часу в десятом вбегает ко мне Лермонтов и, напевая какую-то невозможную песню, бросается на диван. Он, в буквальном смысле слова, катался по нем в сильном возбуждении. Я сидел за письменным столом и работал. «Что с тобою?» – спрашиваю у Лермонтова. Он не отвечает и продолжает петь свою песню, потом вскочил и выбежал. Я только пожал плечами. У него таки бывали странные выходки – любил школьничать! Раз он потащил в маскарад, в дворянское собрание, взял у кн. Одоевской ее маску и домино и накинул его сверх гусарского мундира, спустил капюшон, нахлобучил шляпу и помчался. На все мои представления Лермонтов отвечает хохотом. Приезжаем, он сбрасывает шинель, надевает маску и идет в залы. Шалость эта ему прошла безнаказанно. Зная за ним совершенно необъяснимые шалости, я и на этот раз принял его поведение за чудачество. Через полчаса Лермонтов снова вбегает. Он рвет и мечет, снует по комнате, разбрасывает бумаги и снова убегает. По прошествии известного времени он снова тут. Опять та же песня и катание по широкому моему дивану. Я был занят; меня досада взяла: «Да скажи ты, ради Бога, что с тобою, отвяжись, дай поработать!» Михаил Юрьевич вскочил, подбежал ко мне и, схватив за борты сюртука, потряс так, что чуть не свалил меня со стула. «Понимаешь ли ты! Мне велят выехать в сорок восемь часов из Петербурга». Оказалось, что его разбудили рано утром. Клейнмихель приказывал покинуть столицу в дважды двадцать четыре часа и ехать в полк в Шуру. Дело это вышло по настоянию гр. Бенкендорфа, которому не нравились хлопоты о прощении Лермонтова и выпуске его в отставку».

П. А. Висковатов.С. 456

Сначала было приказано выехать из Петербурга через сорок восемь часов, то есть в столько времени, во сколько может быть изготовлена новая форма, да опять спасибо бабушке: перепросила и, кажется, наш Маёшка проведет с нами и Пасху.

В. П. Бурнашев. Стб. 1775

Один из членов царской фамилии пожелал прочесть «Демона», ходившего в то время по рукам в списках, более или менее искаженных. Лермонтов принялся за эту поэму в четвертый раз, обделал ее окончательно, отдал переписать каллиграфически и, по одобрении к печати цензурой, препроводил по назначению. Через несколько дней он получил ее обратно, и это единственный экземпляр полный и после которого «Демон» не переделывался.

А. П. Шан-Гирей.С. 752

Автограф этой поэмы поэт приготовил и привез с собой в Петербург в начале 1841 года для доставления удовольствия бабушке Елизавете Алексеевне Арсеньевой, прочитать «Демона» лично, за что она и сделала предупредительному внуку хороший денежный подарок.

П. К. Мартьянов 1. Т. 2. С. 93

Последнее наше свидание мне очень памятно. Это было в 1841 году: он уезжал на Кавказ и приехал ко мне проститься. «Однако ж, – сказал он мне, – я чувствую, что во мне действительно есть талант. Я думаю серьезно посвятить себя литературе. Вернусь с Кавказа, выйду в отставку, и тогда вместе давай издавать журнал». Он уехал в ночь. Вскоре он был убит.

В. А. Соллогуб. С. 378

А каковы новые стихи Лермонтова? Он решительно идет в гору и высоко взойдет, если пуля дикого черкеса не остановит его пути.

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

13 марта 1841 г.

После чаю Жуковский отправился к Карамзиным на проводы Лермонтова, который снова едет на Кавказ по миновении срока своего отпуска.

П. А. Плетнев – Я. К. Гроту.

13 апреля 1841 г.

Лермонтову очень не хотелось ехать, у него были всякого рода дурные предчувствия. Наконец, около конца апреля или начала мая мы собрались на прощальный ужин, чтобы пожелать ему доброго пути. Я одна из последних пожала ему руку. Мы ужинали втроем, за маленьким столом, он и еще другой друг, который тоже погиб насильственной смертью в последнюю войну. Во время всего ужина и на прощанье Лермонтов только и говорил об ожидавшей его скорой смерти. Я заставляла его молчать и стала смеяться над его казавшимися пустыми предчувствиями, но они поневоле на меня влияли и сжимали сердце.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

За несколько дней перед этим Лермонтов с кем-то из товарищей посетил известную тогда в Петербурге ворожею, жившую у «пяти углов» и предсказавшую смерть Пушкина от «белого человека», звали ее Александра Филипповна, почему она и носила прозвище «Александра Македонского», после чьей-то неудачной остроты, сопоставившей ее с Александром, сыном Филиппа Македонского. Лермонтов, выслушав, что гадальщица сказала его товарищу, со своей стороны спросил: будет ли он выпущен в отставку и останется ли в Петербурге? В ответ он услышал, что в Петербурге ему вообще больше не бывать, не бывать и отставки от службы, а что ожидает его другая отставка, «после коей уж ни о чем просить не станешь». Лермонтов очень этому смеялся, тем более что вечером того же дня получил отсрочку отпуска и опять возмечтал о вероятии отставки. «Уж если дают отсрочку за отсрочкой, то и совсем выпустят», – говорил он. Но когда неожиданно пришел приказ поэту ехать, он был сильно поражен. Припомнилось ему предсказание. Грустное настроение стало еще заметнее, когда после прощального ужина Лермонтов уронил кольцо, взятое у Соф. Ник. Карамзиной, и, несмотря на поиски всего общества, из которого многие слышали, как оно катилось по паркету, его найти не удалось.

П. А. Висковатов. С. 323—324

Наступил канун отъезда Лермонтова на Кавказ. Верный дорогой привычке, он приехал провести последний вечер к Карамзиным, сказать грустное прости собравшимся друзьям. Общество оказалось многолюдное, многолюднее обыкновенного, но, уступая какому-то необъяснимому побуждению, поэт, к великому удивлению матери (речь идет о вдове Пушкина Наталье Николаевне. – Е. Г.), завладев освободившимся около нее местом, с первых слов завел разговор, поразивший ее своей необычайностью.

Он точно стремился заглянуть в тайник ее души и, чтобы вызвать ее доверие, сам начал посвящать ее в мысли и чувства, так мучительно отравлявшие его жизнь, каялся в резкости мнений, в беспощадности осуждений, так часто отталкивавших от него ни в чем не повинных людей.

Мать поняла, что эта исповедь должна была служить в некотором роде объяснением, она почуяла, что упоение юной, но уже признанной славой не заглушило в нем неудовлетворенность жизнью. Может быть, в эту минуту она уловила братский отзвук другого, мощного, отлетевшего духа, но живое участие пробудилось мгновенно, и, дав ему волю, простыми, прочувствованными словами она пыталась ободрить, утешить его, подбирая подходящие примеры из собственной тяжелой доли. И по мере того как слова непривычным потоком текли с ее уст, она могла следить, как они достигали цели, как ледяной покров, сковывавший доселе их отношения, таял с быстротою вешнего снега, как некрасивое, но выразительное лицо Лермонтова точно преображалось под влиянием внутреннего просветления… Прощание их было самое задушевное, и много толков было потом у Карамзиных о непонятной перемене, происшедшей с Лермонтовым перед самым отъездом.

А. Н. Арапова.Н. Н. Пушкина-Ланская //

Новое время. Иллюстрированное приложение. 1908. № 11432. 9 янв.

Накануне отъезда своего на Кавказ Лермонтов по моей просьбе перевел мне шесть стихов Гейне: «Сосна и пальма». Немецкого Гейне нам принесла С. Н. Карамзина. Он наскоро, в недоделанных стихах, набросал на клочке бумаги свой перевод. Я подарил его тогда же княгине Юсуповой. Вероятно, это первый набросок, который сделал Лермонтов, уезжая на Кавказ в 1841 году, и который ныне хранится в императорской Публичной библиотеке.

П. П. Вяземский.

Собрание сочинений. СПб., 1893. С. 627

Срок отпуска Лермонтова приближался к концу; он стал собираться обратно на Кавказ. Мы с ним сделали подробный пересмотр всем бумагам, выбрали несколько как напечатанных уже, так еще неизданных и составили связку. «Когда, Бог даст, вернусь, – говорил он, – может, еще что-нибудь прибавится сюда, и мы хорошенько разберемся и посмотрим, что надо будет поместить в томик и что выбросить». Бумаги эти я оставил у себя, остальное же, как ненужный хлам, мы бросили в ящик. Если бы знал, где упадешь, говорит пословица, соломки бы подостлал, так и в этом случае: никогда не прощу себе, что весь этот хлам отправил тогда же на кухню под плитку.

А. П. Шан-Гирей.С. 753

При последнем своем отъезде на Кавказ 2 мая 1841 года Лермонтов никаких рукописей с собою не взял, но все бумаги, в том числе и поэму «Демон» в 2 экземплярах, собственноручную рукопись и возвращенный А. И. Философовым список, оставил у Акима Павловича Шан-Гирея, сказав ему: «Демона» мы печатать погодим, оставь его пока у себя».

П. К. Мартьянов 3. С. 203—210

Лермонтов был когда-то короткое время моим товарищем по университету. Нынешней весной, перед моим отъездом в деревню за несколько дней я встретился с ним в зале Благородного собрания, – он на другой день ехал на Кавказ. Я не видал его десять лет и как он изменился! Целый вечер я не сводил с него глаз. Какое энергическое, простое, львиное лицо. Он был грустен, и, когда уходил из собрания в своем армейском мундире и с кавказским кивером, у меня сжалось сердце – так мне жаль его было.

В. И. Красов – А. А. Краевскому.

Июль 1841 г.

Вместе с ним на Кавказ ехал его приятель и общий наш товарищ А. А. С(толыпи)н. Они оба у меня обедали и провели несколько часов. Лермонтов был весел и говорлив, перед вечером он уехал. Это было 15 апреля 1841 года, ровно за три месяца до его кровавой кончины.

А. М. Меринский. С. 656

Второго мая к восьми часам утра приехали мы в Почтамт, откуда отправлялась московская мальпост. У меня не было никакого предчувствия, но очень было тяжело на душе. Пока закладывали лошадей, Лермонтов давал мне различные поручения к В. А. Жуковскому и А. А. Краевскому, говорил довольно долго, но я ничего не слыхал. Когда он сел в карету, я немного опомнился и сказал ему: «Извини, Мишель, я ничего не понял, что ты говорил; если что нужно будет, напиши, я все исполню». «Какой ты еще дитя, – отвечал он. – Ничего, все перемелется – мука будет. Прощай, поцелуй ручки у бабушки и будь здоров».

Это были в жизни его последние слова ко мне, в августе мы получили известие о его смерти.

А. П. Шан-Гирей.С. 753

Итак, я уезжаю вечером. Признаюсь вам, что я порядком устал от всех этих путешествий, которым, кажется, суждено длиться вечно… Пожелайте мне счастья и легкого ранения, это самое лучшее, что только можно мне пожелать.

Лермонтов – С. Карамзиной.

Ставрополь, 1841 г.

…Предсказание цыганки, высказанное юному поэту или его бабушке: «убьют его из-за спорной женки». Михаил Юрьевич рассказывал об этом, говоря, что быть убиту в сражении ему на роду не написано.

П. А. Висковатов.С. 374

Предчувствие Лермонтова сбылось. В Петербург он больше не вернулся, но не от черкесской пули умер гениальный юноша, а на русское имя кровавым пятном легла его смерть.

В. А. Соллогуб 1. С. 378

Москва. Пять лучших дней

В конце 1840 года Лермонтову разрешен был приезд в Петербург на несколько месяцев. Перед окончанием этого отпуска и перед последним своим отъездом на Кавказ весною 1841 года он пробыл некоторое время в Москве и с удовольствием вспоминал о том. «Никогда я так не проводил приятно время, как этот раз в Москве», – сказал он мне, встретясь со мной при проезде через Тулу. Эта встреча моя с ним была последняя. В Туле он пробыл один день, для свидания со своей родною теткой, жившей в этом городе.

А. М. Меринский 3. С. 656

В Москве пробуду несколько дней, остановлюсь у Розена… Еще прибавлю, что от здешнего воздуха я потолстел в два дня, решительно Петербург мне вреден, может быть, я также поздоровел от того, что всю дорогу пил горькую воду, которая мне всегда очень полезна.

Лермонтов – Е. А. Арсеньевой.

Москва, апрель 1841 г.

Зимой 1840/41 года в Москве, незадолго до отъезда Лермонтова на Кавказ, в один пасмурный воскресный или праздничный день мне случилось обедать с Павлом Олсуфьевым, очень умным молодым человеком, во французском ресторане, который в то время усердно посещался знатной московской молодежью.

Во время обеда к нам присоединилось еще несколько знакомых и, между прочим, один молодой князь замечательно красивой наружности и довольно ограниченного ума, но большой добряк. Он добродушно сносил все остроты, которые отпускали на его счет… Мы пили уже шампанское… «А, Михаил Юрьевич!» – вдруг вскричали двое-трое из моих собеседников при виде только что вошедшего молодого офицера, который слегка потрепал по плечу Олсуфьева, приветствовал молодого князя словами: «Ну, как поживаешь, умник!», – а остальное общество коротким: «Здравствуйте!» У вошедшего была гордая непринужденная осанка, средний рост и необычайная гибкость движений. Вынимая при входе носовой платок, чтобы обтереть мокрые усы, он выронил на паркет бумажник или сигаретницу и при этом нагнулся с такой ловкостью, как будто он был вовсе без костей, хотя, судя по плечам и груди, у него должны были быть довольно широкие кости.

Гладкие белокурые, слегка вьющиеся по обеим сторонам волосы оставляли совершенно открытым необыкновенно высокий лоб. Большие, полные мысли глаза, казалось, вовсе не участвовали в насмешливой улыбке, игравшей на красиво очерченных губах молодого офицера.

Очевидно, он одет был не в парадную форму. У него на шее был небрежно повязан черный платок, военный сюртук без эполет был не нов и не доверху застегнут, и из-под него виднелось ослепительной свежести тонкое белье.

Мы говорили до тех пор по-французски, и Олсуфьев, говоря по-французски, представил меня вошедшему. Обменявшись со мною несколькими беглыми фразами, он сел с нами обедать. При выборе кушаньев и в обращении к прислуге он употреблял выражения, которые в большом ходу у многих, чтобы не сказать у всех русских, но которые в устах этого гостя – это был Михаил Лермонтов – неприятно поразили меня. Эти выражения иностранец прежде всего научается понимать в России, потому что слышит их повсюду и беспрестанно, но ни один порядочный человек – за исключением грека или турка, у которых в ходу точь-в-точь такие выражения, – не решится написать их в переводе на свой родной язык.

Фр. Боденштадт 2. С. 319—320

…Лермонтов снова приехал в Москву. Я нашел его у Розена. Мы долго разговаривали. Воспоминания Кавказа его оживили. Помню его поэтический рассказ о деле с горцами, где был ранен Трубецкой… Его голос дрожал, он был готов прослезиться. Потом ему стало стыдно, и он, думая уничтожить первое впечатление, пустился толковать, почему он был растроган, сваливая все на нервы, расстроенные летним жаром. В этом разговоре он был виден весь.

Ю. Ф. Самарин – И. С. Гагарину.

3 августа 1841 г.

(Здесь и далее цит. по: Новое слово. 1894. № 2. С. 58—59)

Я уже знал и любил тогда Лермонтова по собранию его стихотворений, вышедших в 1840 году, но в этот вечер он произвел на меня столь невыгодное впечатление, что у меня пропала всякая охота ближе сойтись с ним. Весь разговор, с самого его прихода, звенел у меня в ушах, как будто кто-нибудь скреб по стеклу.

Фр. Боденштадт 2. С. 320

Вечером, часов в девять, я занимался один в своей комнате. Совершенно неожиданно входит Лермонтов. Он принес мне свои стихи для «Москвитянина» – «Спор». Не знаю почему, мне особенно было приятно видеть Лермонтова в этот раз. Я разговорился с ним. Прежде того какая-то робость связывала мне язык в его присутствии.

Ю. Ф. Самарин – И. С. Гагарину.

3 августа 1841 г.

Садовский говорил мне, что раз за кулисы Малого театра пришел офицер и спросил, где уборная Щепкина. П. М. указал ему ход и узнал после, что это был Лермонтов. Садовский его больше никогда не видел.

А. А. Стахович.Клочки воспоминаний. М., 1904. С. 112

С Лермонтовым Михаил Семенович (Щепкин) сблизился во время недолгого пребывания его в Москве перед смертью.

А. И. Урусов.Кончина Щепкина //

Библиотека для чтения. 1863. № 7. С. 77

Я никогда не мог, может быть, ко вреду моему, сделать первый шаг к сближению с задорным человеком, какое бы он ни занимал место в обществе, никогда не мог простить шалости знаменитых и талантливых людей только во имя их знаменитости и таланта. Я часто убеждался, что можно быть основательным ученым, сносным музыкантом, поэтом или писателем и в то же время невыносимым человеком в обществе. У меня правило основывать мнение о людях на первом впечатлении, но в отношении Лермонтова мое первое неприятное впечатление вскоре совершенно изгладилось приятным.

Не далее как на следующий вечер я встретил его в гостиной г-жи Мамоновой, где он предстал передо мной в самом привлекательном свете, так как он вполне умел быть любезным.

Фр. Боденштадт 2. С. 320—321

Простившись с Владикавказом, я (…) приехал жить в Москву (…), тратя время на обеды, поездки к цыганам и загородные гуляния и почти ежедневные посещения Английского клуба, где играл в лото по 50 руб. асс. ставку и почти постоянно выигрывал. Грустно вспоминать об этом времени, тем более что меня постоянно преследовала скука и бессознательная тоска. Товарищами этого беспутного прожигания жизни и мотовства были молодые люди лучшего общества и так же скучавшие, как я. Между ними назову: князя А. Б(арятинского), барона Д. Р(озена), М(онго-Столыпина) и некоторых других. И вот в их-то компании, я не помню, где-то в 1840 году встретил М. Ю. Лермонтова, возвращавшегося с Кавказа или вновь туда переведенного, – не помню. Мы друг другу не сказали ни слова, но устремленного на меня взора Михаила Юрьевича я до сих пор забыть не могу: так и виделись в этом взоре впоследствии читанные мною слова:

Печально я гляжу на наше поколенье, —

Грядущее его иль пусто, иль темно…

…Не скрою, что глубокий, проникающий в душу и презрительный взгляд Лермонтова, брошенный им на меня при последней нашей встрече, имел не малое влияние на переворот в моей жизни, заставивший меня идти совершенно другой дорогой, с горькими воспоминаниями о прошедшем.

В. В. Боборыкин.С. 80—81

Я видел руссомана Лермонтова в последний его проезд через Москву. «Ах, если б мне позволено было оставить службу, – сказал он мне, – с каким удовольствием поселился бы я здесь навсегда». «Не надолго, мой любезнейший», – отвечал я ему.

Ф. Ф. Вигель.

Цит. по: Щеголев П. Е.Книга о Лермонтове. Вып. 2. С. 70

Он говорил мне о своем будущем, о своих литературных проектах, и между прочим бросил несколько слов о своем близком конце, к которым я отнесся, как к обычной шутке. Я был последним, кто пожал ему руку в Москве.

Ю. Ф. Самарин – И. С. Гагарину.

3 августа 1841 г.

Лермонтов провел пять дней в Москве, он поспешно уехал на Кавказ, торопясь принять участие в штурме, который ему обещан. Он продолжает писать стихи со свойственным ему бурным вдохновением.

Е. А. Свербеева – А. И. Тургеневу.

10 мая 1841 г. //

Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1948. Т. 45—46. С. 700

В то время был в продаже лишь небольшой томик его стихотворений, а другими стихотворениями, ходившими по рукам в списках, снабдил меня Павел Олсуфьев. Этот небольшой томик, изданный очень скромно, был вскоре раскуплен, и прошло продолжительное время, как появилось новое издание.

Фр. Боденштадт 2. С. 321

Пятигорск. «Водяное» общество

Областной Ставрополь был менее населен и далеко хуже обстроен настоящего губернского. Каменные двух- или трехэтажные дома, даже на большой улице, были на счету. Мощеных или шоссированных улиц не было. Тротуары были до того узки и неровны, что нужно было быть ловким ходоком и эквилибристом, чтобы в ночное время, а в особенности после дождя, не попасть в глубокую канаву, наполненную разными нечистотами, или не помять себе бока после падения.

В областном Ставрополе не было существующего ныне длинного бульвара, обсаженного высокими тополями, акациями и липами, в то время только верхняя часть бульвара до фонтана была засажена небольшими деревцами. Бабина же роща, нынешний красивый городской сад, была не местом приятного препровождения времени, а скорее притоном беглых и мошенников… Огромное пространство между домом командующего войсками и госпиталем, на котором теперь возвышаются красивые каменные казенные и частные здания, в то время было пусто, и на нем осенью и зимою не раз случалось слышать вой волков и даже встречаться с ними, или по часам блуждать по этой огромной площади в туман и метель.

М. Я. Ольшевский.С. 356—357

Я… познакомился с Лермонтовым и в продолжение всего пребывания в Ставрополе всего чаще виделся с ним и Пушкиным (Львом). Они бывали у меня, но с первого раза своими резкими манерами, не всегда приличными остротами и в особенности своею страстью к вину не понравились жене моей.

А. И. Дельвиг.Мои воспоминания. М., 1913. Т. 1. С. 297

Первую ночь по приезде из Петербурга они ночевали в гостинице Найтаки.

В. И. Чиляев.

Цит. по: Мартьянов П. К.Дела и люди века. СПб., 1893. Т. 2. С. 43

…Более всех извлекал для себя пользы от… посещения Ставрополя военною молодежью грек Найтаки, содержатель гостиницы, хотя не единственной, но бесспорно самой лучшей в городе.

Музыка, пение, говор, стукотня бильярдных шаров, хлопанье пробок из шампанских бутылок, чоканье бокалами и крики «ура!» внутри гостиницы, езда биржевых дрожек и других экипажей снаружи почти не умолкали ни днем ни ночью. Подчас случались и скандальчики вроде того, что понтеры набросятся на шулера-банкомета и спровадят его подобру-поздорову за двери, или, в минуты вакхического увлечения, перебьют посуду и зеркала и переломают мебель. А это и на руку содержателю гостиницы, потому что он рассчитается с виновными не только по-русски втридорога, но и по-гречески вдесятерицу.

М. Я. Ольшевский.С. 357

Решено было, что с поэтом поедет на Кавказ Монго-Столыпин. Ему поручалось друзьями и родными оберегать поэта от опасных выходок.

П. А. Висковатов. С. 333

Зашел я и в бильярдную. По стенам ее тянулись кожаные диваны, на которых восседали штаб- и обер-офицеры, тоже большею частью раненые. Два офицера в сюртуках без эполет, одного и того же полка играли на бильярде. Один из них, по ту сторону бильярда, с левой моей руки, первый обратил на меня свое внимание. Он был среднего роста, с некрасивым, но невольно поражавшим каждого симпатичными чертами широким лицом, широкоплечий, с широкими скулами, вообще с широкою костью всего остова, немного сутуловат – словом, то, что называется «сбитой человек». Такие люди бывают одарены более или менее почтенною физической силой. В партнере его, на которого я обратил затем свое внимание, узнал я бывшего своего товарища Нагорничевского, поступившего в Тенгинский полк, стоявший на Кавказе. Мы сейчас узнали друг друга. Он передал кий другому офицеру и вышел со мною в другую комнату.

– Знаешь ли, с кем я играл? – спросил он меня.

– Нет! Где ж мне знать – я впервые здесь.

– С Лермонтовым, он был из лейб-гусар за разные проказы переведен по высочайшему повелению в наш полк и едет теперь по окончании отпуска из С.-Петербурга к нам за Лабу.

П. И. Магденко.Воспоминания о Лермонтове //

Русская старина. 1879. Март. С. 525

Я все надеюсь, милая бабушка, что мне все-таки выйдет прощенье и я смогу выйти в отставку.

Лермонтов – Е. А. Арсеньевой.

Май 1841 г.

Лермонтов в последнем письме к Мартынову писал сюда, что он кидал вверх гривенник, загадывал, куда ему ехать. Он упал решетом. Сие означало в Пятигорск, и от того там погиб.

А. А. Кикин – М. А. Бабиной.

2 августа 1841 г.

(Здесь и далее цит. по: Лермонтов М. Ю.Полн. собр. соч /

Под ред. Д. И. Абрамовича. СПб., 1913. Т. 5)

На другое утро Лермонтов, входя в комнату, в которой я со Столыпиным сидели уже за самоваром, обратясь к последнему, сказал: «Послушай, Столыпин, а ведь теперь в Пятигорске хорошо, там Верзилины (он назвал еще несколько имен), поедем в Пятигорск». Столыпин отвечал, что это невозможно. «Почему? – быстро спросил Лермонтов, – там комендант старый Ильяшенков, и являться к нему ничего, ничего нам не мешает. Решайся, Столыпин, едем в Пятигорск». С этими словами Лермонтов вышел из комнаты. На дворе лил проливной дождь. Надо сказать, что Пятигорск стоял от Георгиевского на расстоянии сорока верст, по-тогдашнему – один перегон. Из Георгиевска мне приходилось ехать в одну сторону, им – в другую.

Столыпин сидел задумавшись… Дверь отворилась, быстро вошел Лермонтов, сел к столу и, оборотясь к Столыпину, произнес повелительным тоном: «Столыпин, едем в Пятигорск! – С этими словами вынул из кармана кошелек с деньгами, взял из него монету и сказал: – Вот, послушай, бросаю полтинник, если упадет кверху орлом – едем в отряд, если решеткой – едем в Пятигорск. Согласен?» Столыпин молча кивнул головой. Полтинник был брошен, и к нашим ногам упал решеткою вверх. Лермонтов вскочил и радостно закричал: «В Пятигорск, в Пятигорск! позвать людей, нам уже запрягли!» Люди, два дюжих татарина, узнав, в чем дело, упали перед господами и благодарили их, выражая непритворную радость. «Верно, – думал я, – нелегка пришлась бы им жизнь в отряде».

П. И. Магденко.С. 525—526

В Пятигорск прибыл Михаил Юрьевич вместе со своим двоюродным дядей капитаном Нижегородского драгунского полка Алексеем Аркадьевичем Столыпиным (13-го) мая. На другой день они явились к пятигорскому коменданту, полковнику Ильяшенкову, представили медицинские свидетельства о своих болезнях (№ 360 и 361) и получили от него разрешение остаться в Пятигорске.

О разрешении этом комендант донес начальнику штаба войск Кавказской линии и Черномории, флигель-адъютанту, полковнику Траскину, того же (14-го) мая за № 805 и 806. Штаб, имея в виду, что Пятигорский госпиталь переполнен уже больными офицерами, и находя, что болезни Лермонтова и Столыпина могут быть излечены и другими средствами, предписал пятигорскому коменданту отправить их в свои части или же в Георгиевский госпиталь. На данные им вследствие сего предписания отправиться по назначению Лермонтов и Столыпин донесли от 18 июля: первый за № 132, а второй за № 51, что они имеют от полковника Траскина предписания, разрешающие им лечиться в Пятигорском госпитале, с тем чтобы они донесли об этом своим полковым командирам и отрядному дежурству. И так как они начали уже пользование минеральными водами и приняли Лермонтов двадцать три, а Столыпин двадцать девять серных ванн и с перерывом курса лечения могут подвергнуться совершенному расстройству здоровья, то и просили полковника Ильяшенкова исходатайствовать им разрешение остаться в Пятигорске до окончания курса лечения. При рапортах были приложены дополнительные медицинские свидетельства курсового врача Барклая-де-Толли № 29 и 30 о необходимости им продолжать лечение минеральными водами – и начальство сдалось: на представление о сем коменданта от 23 июня, за № 1118, ответа из штаба не последовало, и Лермонтов со Столыпиным остались на водах.

Дело Пятигорского комендантского управления 1841 года, № 88.

Цит. по: Мартьянов П. К. 3С. 208

Медицинское свидетельство, выданное Лермонтову (15 июня) ординатором Пятигорского военного госпиталя, лекарем Барклай-де-Толли, в том что Тенгинского пехотного полка поручик М. Ю. сын Л(ермонто)в одержим золотухою и цинготным худосочием, сопровождаемым припухлостью и болью десен, также изъязвлением языка и ломотою ног, – почему ему необходимо продолжать пользование минеральными водами в течение целого лета 1841 г.

Д. В. Ракович.С. 33—34

Он [Столыпин] приходился ему родственником, собственно двоюродным дядей, но вследствие равенства лет их называли двоюродными братьями.

П. А. Висковатов. С. 188

Особенно дружен был Лермонтов с двоюродным братом своим Алексеем, они были вместе в школе и в гусарах, а также два раза (как помнится) на Кавказе: в 1837 году, когда первый был переведен туда за стихи на смерть Пушкина, последний же ездил туда охотником (призываемым добровольно. – Е. Г.) из гвардии, а затем в 1840—1841 годах, когда первый вторично был выслан туда за дуэль с Барантом, а последний, вследствие той же дуэли, по внушению покойного государя поступил из отставки (в которую недавно вышел) на службу в Нижегородский драгунский полк, стоявший на Кавказе.

Н. М. Лонгинов 1. С. 381—382

У него [Столыпина] была неприятность по поводу одной дамы, которую он защитил от назойливости некоторых лиц (под этими «лицами», как начинают догадываться некоторые исследователи, был сам царь. – Е. Г.). Рассказывали, что ему удалось дать ей возможность незаметно скрыться за границу… В этом деле Лермонтов, как близкий друг Монго, принимал самое деятельное участие. Смелый и находчивый, он главным образом руководил делом. Всю эту скандальную историю желали замять и придать ей как можно меньше гласности.

П. А. Висковатов. С. 289

Лермонтову и Столыпину-Монго удалось спасти одну даму от назойливости некоего высокопоставленного лица. Последнее заподозрило в проделке Барятинского, потому что и он ухаживал за этой дамой. И личный неуспех и негодование на него высокого лица побудили Барятинского возненавидеть как Столыпина, так и Лермонтова.

Е. А. Бобров.Из истории русской литературы XVII и XIX столетий //

Известия Отделения русского языка и словесности

императорской Академии наук. СПб., 1909. Т 14. Кн. I. С. 90

Он [Столыпин] был одинаково хорош и в лихом гусарском ментике, и под барашковым кивером нижегородского драгуна, и, наконец, в одеянии современного льва, которым он был вполне, но в самом лучшем значении этого слова. Изумительная по красоте внешняя оболочка была достойна его души и сердца. Назвать «Монго-Столыпина» значит для нас, людей того времени, то же, что выразить понятие о воплощенной чести, образце благородства, безграничной доброте, великодушии и беззаветной готовности на услугу словом и делом. Его не избаловали блистательнейшие из светских успехов, и он умер уже не молодым, но тем же добрым, всеми любимым «Монго», и никто из львов не возненавидел его, несмотря на опасность его соперничества. Вымолвить о нем худое слово не могло бы прийти никому в голову и принято было бы за нечто чудовищное.

Н. М. Лонгинов 1. С. 382

Почему Столыпина назвали «Монго», неизвестно. Кажется, что название это, навсегда оставшееся за ним, было дано ему Лермонтовым, описавшим одну из гусарских шалостей.

П. А. Висковатов.С. 189

Монго – повеса и корнет

Актрис коварных обожатель,

Был молод сердцем и душой,

Беспечно ласкам женским верил

И на аршин предлинный свой

Людскую честь и совесть мерил.

Породы английской он был —

Флегматик с бурыми усами;

Собак и портер он любил,

Не занимался он чинами,

Ходил немытый целый день,

Носил фуражку набекрень,

Имел он гадкую посадку —

Неловко гнулся наперед,

И не тянул ноги он в пятку

Как должен каждый патриот.

Но если, милый, вы езжали

Смотреть российский наш балет,

То, верно, в креслах замечали

Его внимательный лорнет.

Лермонтов.

(Характеристика А. А. Столыпина в поэме «Монго»)

Событие, подавшее повод к поэме-шутке, заключалось в следующем: героиня – Ек. Ег. Пименова, «краса и честь балетной сцены», приглянулась Столыпину, которого «внимательный лорнет» легко можно было заметить во время представлений в одном из первых рядов кресел Большого театра. Поразившая его молодая танцовщица любви его сначала

Дней девять сряду отвечала,

В десятый день он был забыт,

С толпою смешан волокит.

Пименова была дочь кузнеца и воспитывалась в театральной школе. Красота ее увлекла богатого казанского помещика и откупщика, Моисеева, и девушка не устояла перед золотым Молохом. Счастливый победитель поселил свою нимфу на лето в одной из модных тогда дач по петергофской дороге, недалеко от славившегося тогда в то время Красного кабачка, где окружил ее всевозможною роскошью. Ей-то за холодность думал отомстить Монго. Вместе с Маёшкой задумал он совершить ночной набег на жилище балерины. Верхами выехали они из Красного Села с закатом солнца, с тем чтобы поспеть обратно к 7 часам утра на полковые учения.

П. А. Висковатов.С. 190

Не знаем, понимал ли «Монго» вполне значение своего родственника как поэта, но он питал интерес к его литературным занятиям, что ясно видно из того, что он перевел на французский язык «Героя нашего времени».

П. А. Висковатов. С. 189

На одной из пирушек Лермонтов охарактеризовал Пятигорск в следующем экспромте:

Очарователен Кавказский наш Монако!

Танцоров, игроков, бретеров в нем толпы;

В нем лихорадят нас вино, игра и драка,

И жгут днем женщины, а по ночам – клопы.

П. К. Мартьянов 3. Т. 2. С. 93

Между пяти гор – Бештау, Машука, Змеиной, Лысой и Железной – лежит небольшой, красивенький городок Пятигорск.

Н. Ф. Туровский.Дневник поездки по России в 1841 году //

Русская старина. 1913. Кн. I. С. 155

Пятигорск расположен при минеральных серных и кисло-соленых горячих источниках на небольшой равнине, покатой к реке Подкумку, с северо-востока защищенной громадною массою горы Машука, к которой примыкают здания минеральных ванн. С северо-запада горизонт ограничивается остроконечными вершинами пятигория, отчего и самый город получил название Пятигорска. Основание русского поселения при водах относится к 1780 г., но распространение населенности, собственно, при самих источниках началось не ранее 1820 г. В 1830 г. поселение это возведено на степень уездного города, и стало носить название Пятигорска.

Кавказский календарь на 1850 г., отд. III. Тифлис, 1849. С. 21

Змеиная – одна из гор на степи в окрестностях Пятигорска, подошвою своею соединяется с Железною горою. Змеиная гора скалиста, имеет крупные скаты и издали походит на группу змей. Железная гора (по-татарски: Жлантау, по-черкесски Блеошга) состоит из известнякового и глинистого сланца и покрыта густым лесом, в котором собственно и находятся минеральные источники. Лысая гора: к с.-в. от Пятигорска, на правом берегу верховьев р. Подкумка, состоит из известняка.

Географически-статистический словарь.

Составитель П. Семенов. СПб., 1865. Т. 2. С. 224—225

Город построен на берегу Подкумка, на покатости Машука, имеет одну главную улицу с бульваром, который ведет в гору, на коей рассажена виноградная аллея близ Елизаветинского источника, где устроена крытая галерея. В различных местах горы, в недальнем расстоянии, бьют серные ключи различной температуры, от 21° до 37° теплоты… При тихой погоде летом, при тумане зимою, по всему городу распространяется сильный серный запах.

А. Е. Розен.Записки декабриста .СПб., 1907. С. 247

При захождении солнца я приехал в Пятигорск. За несколько верст от городка вы чувствуете, что приближаетесь к водам, потому что воздух пропитан серой.

Н. И. Лорер.С. 254

Каменных домов в городе почти не было, улиц и половины, что застроены впоследствии, – также. Лестницы, ведущей на Елизаветинскую галерею, тогда и в помине еще не было, а бульвар заканчивался полукругом, ходу с которого никуда не было. Но зато была беседка, где влюбленные засиживались до рассвета. За Елисаветинской галереей находилась общая ванна, то есть бассейн, выложенный камнем, в котором купались без разбору лет, общественного положения и пола (Эмилия Шан-Гирей возражает, что ей о существовании подобной ванны ничего не известно. Но мало ли что ей было неизвестно! ).На Подкумке располагалась слободка, замечательная тем, что там что ни баба – то капитанша. Баба – мужик мужиком, а чуть что: «Я – капитанша!» Так эта слободка и называлась «слободкой капитанш», но жить там никто из общества не жил, потому, во-первых, что капитанши были дамы амбициозные, а во-вторых, в ту сторону на ночь спускались все серные источники, и дышать там было трудно. В павильоне на Машуке имелась «эолова арфа», ни при каком, впрочем, ветре не издававшая ни малейшего звука (она же говорит, что звуки «эоловой арфы», напротив, далеко разносились в воздухе, а когда она была настроена, то и довольно гармоничные. Нужно думать, что первый ведет речь исключительно о лете 1841 года, а вторая, как давняя жительница Пятигорска, – вообще за время существования арфы), а на бульваре, около ванн, стоял грот (грот Дианы) с боковыми удобными выходами, где весь лермонтовский кружок частенько пировал и где Лермонтов устроил и свой последний праздник перед смертью.

Н. П. Раевский.

Цит. по: Мартьянов П. К. 1. Т. 2. С. 32

Пятигорск в 1841 году… был маленький, но довольно чистенький и красивый городок. Расположенный в котловине гор, при реке Подкумке, он имел десятка два прихотливо прорезанных в различных направлениях улиц, с двумя-тремя сотнями обывательских, деревянных, большей частью одноэтажных домиков, между которыми там и сям выдвигались и гордо смотрели солидные каменные казенные постройки, как-то: ванны, галереи, гостиницы и др. В центре города, почти у самых минеральных источников, ютился небольшой, но уже хорошо разросшийся и дававший тень бульвар, на котором по вечерам играла музыка. Городок с мая до сентября переполнялся приезжавшей на воду публикой, у источников, в казино и на бульваре появлялась масса больных обоего пола и всех рангов, лет и состояний. Жизнь пробуждалась, и обыденную городскую скуку и сплетни сменяли веселье, шум и суета.

В. И. Чиляев.

Цит. по: Мартьянов П. К. 1. Т. 2. С. 39—40

Поздно вечером, то есть часов в одиннадцать, я пошел гулять по липовой аллее бульвара. Город спал, только в некоторых окнах мелькали огни. С трех сторон чернели гребни утесов, отрасли Машука, на вершине которого лежало зловещее облачко, месяц подымался на востоке, вдали серебряной бахромой сверкали снеговые горы. Оклики часовых перемежались с шумом горячих ключей, спущенных на ночь. Порою звучный топот коня раздавался на улице, сопровождаемый скрипом ногайской арбы и заунывным татарским припевом. Я сел на скамью и задумался.

Лермонтов.Герой нашего времени. Журнал Печорина

В то время съезды на кавказские воды были многочисленны, со всех концов России собираются больные к источникам, в надежде, и большею частью справедливой, исцелиться. Тут же толпятся и здоровые, приехавшие развлечься и поиграть в картишки. С восходом солнца толпы стоят у целительных источников со своими стаканами. Дамы с грациозным движением опускают на беленьком шнурочке свой стакан в колодезь, казак с нагайкой через плечо, обыкновенною его принадлежностью, бросает свой стакан в теплую вонючую воду и потом, залпом выпив какую-нибудь десятую порцию, морщится и не может удержаться, чтоб громко не сказать: «Черт возьми, какая гадость!» Легкобольные не строго исполняют предписания своих докторов держать диету, и я слышал, как один из таких звал своего товарища на обед, хвастаясь ему, что получил из колонии двух славных поросят и велел зажарить к обеду.

Н. И. Лорер.Записки // Русский архив. 1874. Кн. 2. Стб. 457

После обеда почти все посетители в одно время собираются для питья воды к кислородному колодцу. Место этого сборища составляет площадка, образующаяся, так сказать, на первой ступени горы Машука. Вся огромная масса горы защищает площадку от севера, а каменная скала, отрог той же горы, – от юга. Растущие по обеим сторонам кусты шиповника, дубки и выдавшиеся из скал огромные седые камни, делают это место и диким и довольно приятным. Люди, которые сходятся к кислородно-серному колодцу, составляют картину пеструю, живую, разнообразную. Там вы увидите и франта, одетого по последней моде, и красавицу в щегольском наряде, и черкеса в лохматой шапке, и казака, и грузинку, и грека, и армянина, и калмыка с косою и огромным блюдом на голове… Глядя на все это невольно скажешь:

Какая смесь одежд и лиц,

Племен, наречий, состояний!..

Заметки неизвестного // Московский телеграф.

1830. № 10. Июнь. С. 188—189

Спустясь в середину города, я пошел бульваром, где встретил несколько печальных групп, медленно поднимающихся в гору; то были большею частью семейства степных помещиков, об этом можно было тотчас догадаться по истертым, старомодным сюртукам мужей и по изысканным нарядам жен и дочерей, видно, у них вся водяная молодежь была уже на перечете, потому что они на меня посмотрели с нежным любопытством: петербургский покрой сюртука ввел их в заблуждение, но, скоро узнав армейские эполеты, они с негодованием отвернулись.

Лермонтов.Герой нашего времени. Журнал Печорина

Армяне господствуют в Пятигорске: вся внутренняя торговля в их руках: армянин и в лавках, и в гостинице, и в мастерских. Но главное их занятие – серебряные изделия с чернью, как-то: обделка седел, палок, трубок, колец, наперстков и пр., все это чрезвычайно дорого и вовсе не изящно, но раскупается с большой жадностью, каждый посетитель как бы обязан вывезти что-нибудь на память с надписью: «Кавказ, такого-то года».

Н. Ф. Туровский.С. 155

Подымаясь по узкой тропинке к Елисаветинскому источнику, я обогнал толпу мужчин, штатских и военных, которые, как я узнал после, составляют особенный класс людей между чающими движения воды. Они пьют – однако не воду, гуляют мало, волочатся только мимоходом, они играют и жалуются на скуку. Они франты: опуская свой оплетенный стакан в колодезь кислосерной воды, они принимают академические позы: штатские носят светло-голубые галстуки, военные выпускают из-за воротника брыжжи. Они исповедывают глубокое презрение к провинциальным домам и вздыхают о столичных аристократических гостиных, куда их не пускают.

Лермонтов.Герой нашего времени. Журнал Печорина

Несносная жизнь в Пятигорске. Отдавши долг удивления колоссальной природе, остается только скучать однообразием, один воздух удушливый, серный отвратит каждого. Вот утренняя картина: в пять часов мы видим – по разным направлениям в экипажах, верхом, пешком тянутся к источникам. Эти часы самые тяжелые, каждый обязан проглотить по несколько больших стаканов гадкой теплой воды до десяти и более: такова непременная метода здешних медиков. Около полудня все расходятся: кто в ванны, кто домой, где каждого ждет стакан маренкового кофе и булка, обед должен следовать скоро и состоять из тарелки каши на воде и двух яиц всмятку со шпинатом. В пять часов вечера опять все по своим местам – у колодцев со стаканами в руках. С семи до десяти часов чопорно прохаживаются по бульвару под звуки музыки полковой, тем должен заключаться день для больных. Но не всегда тем кончается, и как часто многие напролет просиживают ночи за картами и прямо от столов как тени побредут к водам, и потом они же бессовестно толкуют о бесполезности здешнего лечения… Жизненные припасы дешевы до крайности; их поставляют колонисты и мирные черкесы из соседних аулов.

Н. Ф. Туровский.С. 155—156

Необходимо заметить, что «благородные» спектакли, живые картины, литературные вечера и концерты тогда еще не пользовались правами гражданства в «водяном» обществе, поэтому все свободное время (а его было немало) молодежь употребляла на пикники, прогулки и «плясы», плясы без конца, где только возможно: у «хозяек ли вод» или на импровизированных балах и вечерах в гостинице Найтаки и других благодатных уголках. Но порой (и даже весьма нередко) ухаживание за дамами сменялось искательством благосклонности более доступных и ветреных особ – дам червонных, бубновых и «пиковых». Молодежь перекочевывала к Найтаки и там, в задних номерах, а когда зало было свободно, то и в самом зале, которое завсегдатаями иначе не называлось, как «казино», на зеленых столах, за грудами золота, серебра и ассигнаций, «резались», сколько хотели.

П. К. Мартьянов 3. Кн. 2. С. 39—40

По праздникам бывают собрания в зале гостиницы и тутошние очень веселятся.

Н. Ф. Туровский.С. 156

Жилось в Пятигорске весело и привольно. Нравы были просты, как в Аркадии. Играет музыка на бульваре, затащат ее в гостиницу Найтаки, барышень запросят прямо с бульвара без нарядов – и бал устроился по вдохновению. Когда же начальство затевало настоящий бал, гостиница превращалась в Благородное собрание, и танцевали парадно.

П. К. Мартьянов 3. Кн. 2. С. 94

Зала ресторации превратилась в залу Благородного собрания. В девять часов все съехались.

Лермонтов.Герой нашего времени. Журнал Печорина

Есть несколько лавок хороших персидских с коврами и азиатскими материями.

Н. Ф. Туровский.С. 156

И слыл Пятигорск тогда за город картежный, вроде кавказского Монако, как его Лермонтов прозвал.

Н. П. Раевский.Рассказ о дуэли Лермонтова

(в пересказе В. П. Желиховской) // Нива. 1885. № 7. С. 166

Кстати: завтра бал по подписке в зале ресторации, и я буду танцевать с княжной мазурку.

Лермонтов.Герой нашего времени. Журнал Печорина

В июле месяце 1841 года Лермонтов, вместе со своим двоюродным братом А. А. Столыпиным и тяжело раненным М. П. Глебовым возвратились из экспедиции, описанной в стихотворении «Валерик», для отдыха и лечения в Пятигорске. Я с ним встретился, и мы поселились вместе в одном доме, кроме Глебова, который нанял квартиру особо. Позже подъехал к нам князь Трубецкой, которому я уступил половину моей квартиры.

А. И. Васильчиков 1. Стб. 210

Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на краю города, на самом высоком месте, у подошвы Машука: во время грозы облака будут спускаться до моей кровли. Нынче в пять часов утра, когда я открыл окно, моя комната наполнилась запахом цветов, растущих в скромном палисаднике. Ветки цветущих черешен смотрят мне в окна, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками. Вид с трех сторон у меня чудесный. На запад пятиглавый Бештау синеет, как «последняя туча рассеянной бури»; на север поднимается Машук, как мохнатая персидская шапка, и закрывает всю эту часть небосклона; на восток смотреть веселее: внизу передо мною пестреет чистенький, новенький городок, шумят целебные ключи, шумит разноязычная толпа, – а там, дальше, амфитеатром громоздятся горы все синее и туманнее, а на краю горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльбрусом… Весело жить в такой земле! Какое-то отрадное чувство разлито во всех моих жилах. Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка, солнце ярко, небо синё – чего бы, кажется, больше? зачем тут страсти, желания, сожаления?.. Однако пора. Пойду к Елисаветинскому источнику: там, говорят, утром собирается все водяное общество.

Лермонтов. Герой нашего времени. Журнал Печорина

Военные экспедиции на Кавказе кончались в июне.

А. Е. Розен.С. 247

Скоро понаедут к нам целые легионы «гвардионцев»… человек 60 прискачут, наверно, пронесутся по дорогам лихие курьерские тройки с бубенцами и колокольцами, «со звонами малиновыми» и с «пустозвонами прекрасными», шестьдесят наград отнимутся у наших многотерпцев-строевиков для украшения этих «украсителей» модных салонов! Чудеса, право! Посылают их, видите ли, с тою полезною целью, чтобы ознакомить «будущих крупных деятелей» со всеми особенностями кавказской войны, ну, и расползутся эти «украсители» по штабам да в ординарцы к генералам. Какая же в них польза, и с чем они ознакомятся? А послушали бы вы, что станут они рассказывать в Петербурге про наши дела не только барыням и барышням, а и важным чиновным сердцам, – просто потеха. Оттого, вероятно, в России государственные деятели менее знают о Кавказе, чем каждый привратник в Париже – об Алжире.

М. А. Ливенцов.Воспоминания о службе на Кавказе

в начале 1840-х годов // Русское обозрение. 1894. № 8. С. 344

Здешняя ресторация служит очень приятным местом общего сборища. В ней можно хорошо и недорого пообедать, а охотники до виста или бостона всегда найдут там себе партию. Комнаты ресторации убраны хорошо, зала ее обширна и очень удобна для танцев, которые в ней иногда и бывают. Словом: больные, выдержавшие карантин на горячих водах… начинают оживать и опять знакомиться понемногу с удовольствиями света. Однако ж на бале, который здесь был при мне, как-то все еще плохо клеилось, и в танцы пускались очень немногие. Зато игорные столы все были заняты. Видно, что господа выздоравливающие не совсем еще освободились от лени, которую нагоняют теплые ванны и серные пары, или, может быть, иные из них вздумали позаботиться также и о поправлении здоровья кошельков своих, которое от долгого пребывания на Кавказе весьма легко может расстроиться.

Заметки неизвестного // Московский телеграф.

1830. № 10. Июнь. С. 189—190

Вчера приехал фокусник Апфельбаум. На дверях ресторации появилась длинная афишка, извещающая почтеннейшую публику о том, что вышепоименованный фокусник, акробат, химик и оптик будет иметь честь дать великолепное представление сегодняшнего числа в восемь часов вечера, в зале Благородного собрания (иначе – в ресторации), билеты по два рубля с полтиной.

Лермонтов. Герой нашего времени. Журнал Печорина

С уходом «бонжуров» уменьшились у нас картеж и пьянство, прежде денежки этих господчиков ходили в обращении, а затем настало безденежье, жизнь в обрез, на маркитанскую книжку. А и право же лучше так: играют в банчишко или преферанс по маленькой, зато шулеришек не разводится. Покучиваем мы уже не из хлопушек шампанских и портерных, а кизлярка, чихирь да очищенное отдуваются, а то и спирт разведенный хлебаем: дешево и сердито! По-прежнему-то бывало: подавай им Клико да Эль-кок, портер, ликеры, цимлянским и пивом брезгали, чихирем ноги мыли, – вот как важно!

М. А. Ливенцов.С. 344—345

На крутой горе, где построен павильон, называемый Эоловой Арфой, торчали любопытные любители видов и наводили телескоп на Эльборус…

Лермонтов.Герой нашего времени. Журнал Печорина

Молодой Мартынов Николай (сын покойного Соломона Михайловича Мартынова, известного только потому, что он разбогател от московских винных откупов), служивший прежде в кавалергардском полку, перешедший оттуда в какой-то казацкий линейный полк, а потом оставивший совершенно службу, поехал на Кавказ лечиться. Там съехался он с Лермонтовым, с которым служил прежде.

А. Я. Булгаков.С. 711

Я прибыл в город Пятигорск в конце апреля месяца для пользования водами. По приезде моем в Пятигорск я остановился в здешней ресторации и тщательно занялся лечением.

Н. С. Мартынов 2. С. 587

Промокшие до костей, приехали мы в Пятигорск и вместе остановились на бульваре в гостинице, которую содержал армянин Найтаки. Минут через двадцать в мой номер явились Столыпин и Лермонтов, уже переодетыми, в белом как снег белье и халатах. Лермонтов был в шелковом темно-зеленом с узорами халате, опоясанный толстым снурком с золотыми желудями на концах. Потирая руки от удовольствия, Лермонтов сказал Столыпину: «Ведь и Мартышка, Мартышка здесь. Я сказал Найтаки, чтобы послали за ним».

П. И. Магденко.С. 530

Прибыв на Кавказ, в ожидании экспедиции, Лермонтов поехал на воды в Пятигорск. Там он встретился с одним из своих приятелей, который с давних пор бывал жертвой его шуток и мистификаций. Он принялся за старое, и в течение нескольких недель Мартынов был мишенью всех безумных выдумок поэта.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

По большей части он [Мартынов] носил белую черкеску и черный бархатный или шелковый бешмет или наоборот: черную черкеску и белый бешмет. В последнем случае это бывало в дождливую погоду – он надевал черную папаху вместо белой, в которой являлся на гулянье. Рукава черкески обыкновенно засучивал, что придавало всей его фигуре смелый и вызывающий вид. Он был фатоват и, сознавая свою красоту, высокий рост и прекрасное сложение, любил щеголять перед нежным полом и производить эффект своим появлением. Охотно напускал он также на себя мрачный вид, щеголяя «модным байронизмом». Неудивительно, что Лермонтов, не выносивший фальши и заносчивости, при всем дружеском расположении к Мартынову, нещадно преследовал его своими насмешками.

П. А. Висковатов. С. 425

Вообще тогда на Кавказе мало знали военную форму и нисколько ею не стеснялись, от младшего до старшего. О киверах и шляпах помину не было, ходили в шапках или папахах, а вместо форменной шпаги или сабли носили черкесскую шашку на ременной портупее через плечо. Глазу моему, привыкшему на севере к стройной формальности, странно было видеть такое разнообразие и даже иногда фантастичность военных костюмов.

Г. И. Филипсон.С. 375

Мартынов служил в кавалергардах, перешел на Кавказ в линейный казачий полк и только что оставил службу. Он был очень хорош собой и с блестящим светским образованием. Нося по удобству и привычке черкесский костюм, он устраивал вкусы горцев и, само собой разумеется, тем самым навлекал на себя насмешки товарищей, между которыми Лермонтов по складу ума своего был неумолимее всех.

Н. И. Лорер. Стб. 457

Недалекий, но, в сущности, очень добродушный и безобидный человек, Мартынов любил пооригинальниать, порисоваться, обратить на себя внимание.

Д. И. Абрамович. Т. 5. С. СХV

Видно было, что этот человек [Мартынов] с силой и энергическим, замечательно твердым характером. Образован он был весьма хорошо, манеры вполне изящные. Это был джентльмен в полном смысле слова.

А. Пирожков.С. 474

Уверение г. Пирожкова, что Мартынов был человеком с сильным энергическим характером, едва ли верно: Мартынов, наоборот, был довольно бесхарактерный и всегда находился под чьим-либо посторонним влиянием.

И. А. Арсеньев. С. 354

Этот Мартынов служил прежде в кавалергардах, по просьбе переведен в Кавказский корпус капитаном, в феврале месяце отставлен с чином майора, и жил в Пятигорске, обрил голову, оделся совершенно по-черкесски и тем пленял или думал пленять здешнюю публику.

П. Т. Полеводин.Письмо от 24 июля 1841 г. //

(Здесь и далее цит. по: Литературное наследство.

М.: Изд-во АН СССР, 1952. Т. 58. С. 489—492)

Из числа молодежи тамошнего водяного общества находился некто Мартынов, отставной артиллерист, редкий стрелок. Едва появился он в том краю, как своими странными манерами, неуместными выходками и, как видно, даже ограниченностью ума навлек какое-то особое чувство на душу поэта, который сначала начал тайно, а потом уж и явно над ним насмехаться, давал ему разные эпитеты, как, например, «Montagnard au grand paignard» (горец с большим кинжалом), и это было не без причины, Мартынов всегда носил на себе бурку и имел пистолет.

А. П. Смольянинов.Дневник //

Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1948. Т. 45—46. С. 722

В сущности, добродушный человек, он, при огромном самолюбии, особенно когда оно было уязвлено, мог доходить до величайшего озлобления. Уязвить же самолюбие его было не очень трудно. Он приехал на Кавказ, будучи офицером Кавалергардского полка, и был уверен, что всех удивит своею храбростью, что сделает блестящую карьеру. Он только и думал о блестящих наградах. На пути к Кавказу, в Ставрополе, у генерал-адьютанта Граббе, за обеденным столом, много и долго с уверенностью говорил Мартынов о блестящей будущности, которая его ожидает, так что Павел Христофорович должен был охладить пылкого офицера и пояснить ему, что на Кавказе храбростью не удивишь, а потому и награды не так легко даются. Да и говорить с пренебрежением о кавказских воинах не годится.

П. А. Висковатов. С. 351

К нам на квартиру (в 1839—41 гг.) почти каждый день приходил Н. С. Мартынов. Это был очень красивый молодой гвардейский офицер, блондин, со вздернутым немного носом и высокого роста. Он был всегда очень любезен, весел, порядочно пел под фортепиано романсы и полон надежд на свою будущность: он все мечтал о чинах и орденах и думал не иначе, как дослужиться на Кавказе до генеральского чина. После он уехал в Гребенской казачий полк, куда он был прикомандирован, и в 1841 году я увидел его в Пятигорске. Но в каком положении! Вместо генеральского чина он был уже в отставке майором, не имел никакого ордена и из веселого и светского изящного молодого человека сделался каким-то дикарем, отрастил огромные бакенбарды, в простом черкесском костюме, с огромным кинжалом, в нахлобученной белой папахе, мрачный и молчаливый.

Я. И. Костенецкий. С. 114

Каждый из приезжающих аристократов создавал себе по нескольку азиатских туалетов. И действительно, чудны были костюмы многих из них, в особенности для верховой езды.

М. Я. Ольшевский.С. 353

Лучшая, приятная для меня прогулка была за восемнадцать верст в Железноводск, само название говорит, что там железные ключи; их много, но самый сильный и употребительный № 8, который вместе с другими бьет в диком лесу; между ними идет длинная, прорубленная аллея. Здесь-то в знойный день – истинное наслаждение: чистый ароматический воздух и ни луча солнечного. Есть несколько источников и на открытом месте, где выстроены казенные домики и вольные для приезжающих. Виды здешние не отдалены и граничат взор соседними горами; но зато сколько жизни и свежести в природе. Как нежна, усладительна для глаз эта густая зелень, которою, как бархатом, покрыты горы.

Н. Ф. Туровский.С. 156—157

По дороге от Пятигорска к Железноводску красиво разбросалась и существует давно уже колония шотландцев, от чего называется Шотландкою; чистые, на немецкий манер, домики имеют садики и огороды, и вся постройка тонет в зелени садов. Зажиточные колонисты, часто отдают свои домики под пикники, устраиваемые наезжающими сюда семействами из Пятигорска. Подобных розцентифолий, какие я рвал в Шотландке, мне не случалось видеть нигде… Жители живут в довольстве и покое, но лет десять тому назад подвергались набегам горцев.

Н. И. Лорер.Стб. 457

На половине пути лежит немецкая колония, называемая Шотландкой; она крестообразно пересечена двумя улицами; на самой середине, под навесом, стоит пушка и боевой ящик, так что если бы вздумалось заглянуть сюда черкесам, как то и было, то одной пушкой по всем направлениям можно их засыпать картечью. В колонии вы найдете дешевый и вкусный обед.

Н. Ф. Туровский.С. 157

В конце июля большая часть посетителей (Пятигорска) перебралась в Кисловодск, там чудная местность, воздух живительный. Кисловодское ущелье представляет одну из прелестнейших картин, возвышенности тенистые, ручей с шумом падает с плиты на плиту, соединяется с другими ручьями и втекает в Подкумок, прорезывающий широкую долину; на берегу ручья на холме – ресторация и несколько красивых домиков. Свежесть трав так необыкновенна от влаги и от тени! Далее в стороне от ущелья тянется в одну линию слобода, где всякая конурка, всякий чердак заняты посетителями. Но главная приманка в Кисловодске – славный источник Нарзан, по-черкесски Богатырская вода. Ключ кипит в полном смысле слова, выбивает белую пену, клубится, поднимает воду на полсажени глубиною. Вода эта живит, подкрепляет, возбуждает аппетит, пьют ее по шестнадцати стаканов в день, не ощущая никакого отягощения в желудке: охотники пили ее с кахетинским или с донским вином. Кто пил нарзан несколько недель сряду, тому трудно расстаться с ним.

А. Е. Розен.С. 255

(О Кисловодске). То, что называлось городом, состояло из нескольких улиц, с турлучными (плетневые, обмазанные глиной. – Е. Г.) маленькими домиками, принадлежавшими офицерам и солдатам гарнизона; там были две роты и штаб-квартира линейного батальона. На бастионах маленькой крепостцы было несколько орудий, из которых едва ли когда-нибудь стреляли. Возможность открытого нападения на Кисловодск едва ли кому-нибудь приходила в голову…

Г. И. Филипсон.С. 173

Для военной молодежи, особенно из зажиточных дворянских семейств, «минеральные воды» служили местом разгула. Как велико было там потребление не только «кахетинского», т. е. местного кавказского, но и других иностранных вин, видно из «Щота», поданного товарищу Лермонтова Н. С. Вяземскому в 1838 г. кисловодским «купцом Найтаки»: 27 июля князю было отпущено 4 бутылки «ренвейну», 1 – «виндерграфу», 2 – «шампанскова» и два фунта восковых свечей, всего на 68 руб., 28 числа – 5 бутылок «виндерграфу» и 1 – «ренвейну», на 23 рубля; 29 числа – 1 фунт «шыколаду» за 4 р.; 30-го – 1 бутылка «виндерграфу» – 3 рубля; 1 августа – 5 фунтов восковых свечей, 3 ящика «пахитос», 1 бутылка шампанского «креман» и 1 бутылка рому, всего на 75 р. 50 к.; 4-го отпущено 3 бутылки того же шампанского за 54 р., 2 фунта восковых свечей за 5 р. и т. д. Усиленное потребление восковых свечей выдает, что попойки у Вяземского (за 8 дней на вино, лакомства и свечи истрачено 232 р. 50 к.) сопровождались картежной игрой по ночам.

С. Дурылин.«Герой нашего времени» Лермонтова.

М.: Учпедгиз, 1940. С. 236—237

В альбоме кн. Н. С. Вяземского, товарища Лермонтова и по школе гвардейских подпрапорщиков, и по службе на Кавказе, сохранился лист: «Подписка на бал, даваемый 13 числа августа 1838 г. в субботу в Кисловодске». В подписной складчине на бал участвуют Лев С. Пушкин, брат поэта, кн. А. А. Суворов, кн. Голицын (вероятно Вл. С., знакомец Лермонтова), кн. Гагарин и другие представители офицерской аристократии. Тот же Вяземский, организатор подписки, сохранил отчет в израсходованной на бал сумме. Освещение стоило – 207 руб. 75 коп.: «За 500 плошек – 110 (рублей). За освещение залы и столовой – 93 р. 75 к.; 10 фунтов свеч сальных – 4 руб.» Бал затянулся: «прибавлено на окны – 15 фу(нтов) свечей – 37 руб. 50 к.; переменены люстры и на окны – 30 фу(нтов) – 75 р.; на фонари выдано 4 фу(нта) – 10 р.» Далее идут крупные расходы: «70 персон ужин – 700 рублей; угощение чаем, мороженым и фруктами – 190» и более скромные «прислуги 15 человек – 84; за залу – 56». На балу было выпито вина 61 бутылка (шампанское разных сортов, рейнвейн, сотерн, мадера, малага, мозельвейн и т. д.) на 442 рубля. Прибавив к этим расходам небольшие: «садовнику дано – 21, за дрожки в Пятигорск – 6 р.» и какой-то «особо поданный счет» в 89 р. 30 к., получаем общую сумму расходов – 1919 р. 05 коп. серебром. Вот в какую крупную, особенно для кавказского захолустья, сумму, равную годовому оброку с нескольких деревень, обходился подписной бал на водах, превращавший убогую «ресторацию» в пышное «благородное собрание».

С. Дурылин.С. 227—229

Но не одни танцы развлекали пятигорское «водяное общество» в сезон 1841 года, любимейшим его времяпрепровождением была картежная игра, не прекращавшаяся с утра до ночи и с ночи до утра. На воды приезжали не только больные, но и здоровые люди, которым некуда было девать времени и денег, – люди, любившие пожить и считавшие тот день потерянным, когда они не участвовали в игре. К числу последних принадлежали два русских князя, ревельский барон, несколько богатых уральских заводчиков и наезжавший в Пятигорск неоднократно известный игрок своего времени, полковник английской службы сэр Генри Мильс.

П. К. Мартьянов 1. Т. 2. С. 94

Часто устраивались у нас кавалькады… Обыкновенно уезжали мы в Шотландку, немецкую колонию в 7 верстах от Пятигорска, по дороге в Железноводск. Там нас с распростертыми объятиями встречала немка Анна Ивановна, у которой было нечто вроде ресторана и которой мильх и бутерброды, наравне с двумя миленькими прислужницами Милле и Гретхен, составляли погибель для l’armée russe (русской армии. – Фр.).

Н. П. Раевский.

Цит. по: Мартьянов П. К. 1Т. 2. С. 45

Образ жизни Лермонтова в Пятигорске, по рассказу В. И. Чиляева, был самый обыкновенный и простой. Ничто не напоминало в нем поэта, а скорее помещика-офицера с солидною для Кавказа обстановкой.

П. К. Мартьянов 1. Т. 2. С. 94

В мае месяце я по случаю болезни отправился в Пятигорск для пользования минеральными водами. Вскоре приехал туда и Лермонтов, возвратившийся туда уже из Петербурга. В Пятигорске знакомство мое с Лермонтовым ограничилось только несколькими словами при встречах. Сойтиться ближе мы не могли.

Во-первых, он был вовсе не симпатичная личность, и скорее отталкивающая, нежели привлекающая, а главное, в то время, даже и на Кавказе, был особенный, известный род изящных людей, людей светских, считавших себя выше других по своим аристократическим манерам и светскому образованию, постоянно говорящих по-французски, развязных в обществе, ловких и смелых с женщинами и высокомерно презирающих весь остальной люд, которые с высоты своего величия гордо смотрели на нашего брата армейского офицера и сходились с ним разве что только в экспедициях, где мы, в свою очередь, с презрением на них смотрели и издевались над их аристократизмом. К этой категории принадлежала большая часть гвардейских офицеров, ежегодно тогда посылаемых на Кавказ, и к этой же категории принадлежал и Лермонтов, который сверх того, и по характеру своему не любил дружиться с людьми: он всегда был едок и высокомерен, и едва ли он имел хоть одного друга в жизни.

Я. И. Костенецкий.С. 112

…Утром, часов в девять, явились в комендантское управление. Полковник Ильяшенков, человек старого закала, недалекий и боязливый до трусости, находился уже в кабинете. При докладе плац-адъютанта о том, что в Пятигорск приехал Лермонтов со Столыпиным, он схватился за голову обеими руками и, вскочив с кресла, живо проговорил:

– Ну, вот опять этот сорвиголова к нам пожаловал! Зачем это?

– Приехал на воды, – ответил плац-адъютант.

– Шалить и бедокурить! – вспылил старик, – а мы отвечай потом!.. Да у нас и мест нет в госпитале, нельзя ли их спровадить в Егорьевск?.. а?.. Я уже не знаю, право, что нам с ними делать?

– Будем смотреть построже, – проговорил почтительно докладчик, – а не принять нельзя, у них есть разрешение начальника штаба и медицинские свидетельства о необходимости лечения водами.

– Ну, позовите их, – махнул рукой комендант, и Столыпин с Лермонтовым были введены в кабинет.

– А, здравствуйте, господа, – приветствовал их нахмуренный представитель власти, сделав шаг вперед, – зачем и надолго ли пожаловали?

– Болезнь загнала, господин полковник, – начал было речь Лермонтов, но Ильяшенков, желая выказать строгость, перебил его словом «позвольте!» – и, обратившись к Столыпину, сказал:

– Вы – старший, отвечайте.

Столыпин объяснил причину прибытия и подал медицинское свидетельство и рапорт о дозволении лечиться в Пятигорске. Его примеру последовал и Лермонтов.

Комендант, прочитав рапорты, передал их плац-адъютанту с приказанием представить их в штаб, а молодым людям, пожав руки, сказал:

– Хотя у меня в госпитале и нет мест, ну, да что с вами делать, оставайтесь! Только с уговором, господа, не шалить и не бедокурить! В противном случае вышлю в полки, так и знайте!

– Больным не до шалостей, господин полковник, – отвечал с поклоном Столыпин.

– Бедокурить не будем, а повеселиться немножко позвольте, господин полковник, – поклонился, в свою очередь, почтительно Лермонтов. – Иначе ведь мы можем умереть от скуки, и вам же придется хоронить нас.

– Тьфу, тьфу! – отплюнулся Ильяшенков. – Что это вы говорите! Хоронить людей я терпеть не могу. Вот если бы вы, который-нибудь, женились здесь, тогда бы я с удовольствием пошел к вам на свадьбу.

– Жениться!.. Тьфу, тьфу! – воскликнул с притворным ужасом Лермонтов, пародируя коменданта. – Что это вы говорите, господин полковник, да я лучше умру!

– Ну вот, ну вот! Я так и знал, – замахал руками Ильяшенков, – вы неисправимы, сами на себя беду накликаете. Ну, да идите с Богом и устраивайтесь!.. а там что Бог даст, то и будет.

И он откланялся. Аудиенция закончилась.

В. И. Чиляев.

Цит. по: Мартьянов П. К. 1Т. 2. С. 44—45

Отправляясь в отряд… заболел я по дороге лихорадкой и, быв освидетельствован в гор. Пятигорске докторами, получил от пятигорского коменданта г. полковника Ильяшенкова позволение остаться здесь впредь до излечения.

Лермонтов.Рапорт от 13 июня 1841 г.

Цит. по: Щеголев П. Е.С. 231

…Усматривая, что болезнь их может быть излечена и другими средствами, я покорно прошу ваше высокоблагородие немедленно, с получением сего, отправить их обоих по назначению, или же в Георгиевский военный госпиталь, по уважению, что Пятигорский госпиталь и без того уже наполнен больными офицерами, которым действительно необходимо употребление минеральных вод.

Нач. штаба полковник Траскин —

пятигорскому коменданту Ильяшенкову //

Исторический вестник. 1880. Т. 3. С. 881

Александр Семенович (Траскин) был лет 32-х. Его рост, более чем средний, был незаметен при его чрезвычайной толщине. Он был то, что французы называют жизнелюб: любил хороший стол, удобства жизни, а особливо женщин.

Г. И. Филипсон.С. 374

Кроме природной гордости флигель-адъютант Александр Семенович Траскин кичился родством, хотя и отдаленным, с одним из владык мира сего. Леность его происходила от непомерной толстоты, которая для него была особенно тяжела во время лета, когда нетерпеливость его в докладах доходила до отвращения. Любя вообще хорошо пожить, а в особенности поесть (но только не со своими подчиненными), на что собственные средства были недостаточны, несмотря на это, он умел проживать более, нежели получал.

М. Я. Ольшевский.С. 347

…Так как я начал уже пользование минеральными водами и принял 23 серных ванны, – то, прервав курс, подвергаюсь совершенному расстройству здоровья, и не только не излечусь от своей болезни, но могу получить новые, для удостоверения в чем имею честь приложить свидетельство меня пользующего медика.

Лермонтов.Рапорт от 13 июня 1841 г.

Цит. по: Щеголев П. Е.С. 231

В таких делах нам много доктор Ребров помогал. Бывало, подластишься к нему, он даст свидетельство о болезни, отправит в госпиталь на два дня, а после и домой, за неимением места в госпитале. К таким уловкам и Михаил Юрьевич не раз прибегал.

Н. П. Раевский. С. 166

В канцелярии зашел разговор о квартире. Чиляев предложил флигель в своем доме, добавив, что квартира в старом доме занята уже князем А. И. Васильчиковым.

– Поедем, посмотрим, – сказал Лермонтов.

– Пожалуй, – отвечал Столыпин, – только не сейчас, нужно заехать в гостиницу переодеться; скоро полдень, что за приятность в жару разъезжать по городу в парадной форме.

Часа в два-три дня они приехали к Чиляеву. Осмотрев снаружи стоявший на дворе домик и обойдя комнаты, Лермонтов остановился на балконе, выходившем в садик, граничащий с садом Верзилиных, и погрузился в раздумье. Между тем Столыпин обошел еще раз комнаты, сделал несколько замечаний насчет поправок и, осведомившись о цене квартиры, вышел также на балкон и спросил Михаила Юрьевича:

– Ну, что, Лермонтов, хорошо?

– Ничего, – отвечал поэт небрежно, как будто недовольный нарушением его заветных дум, – здесь будет удобно… дай задаток!

Столыпин вынул бумажник и заплатил все деньги за квартиру. Вечером в тот же день они переехали.

В. И. Чиляев.

Цит. по: Мартьянов П. К. 1Т. 2. С. 43

На дворе дома, нами занимаемого, во флигеле, поселился Тиран, по фасу к Машуку подле нас жил Лермонтов со Столыпиным, а за ними Глебов с Мартыновым.

А. И. Арнольди.С. 471

Квартира у него со Столыпиным была общая, стол держали они… дома и жили дружно. Заведовал хозяйством, людьми и лошадьми Столыпин. В домике, который они занимали, комнаты, выходящие окнами во двор, назывались столыпинской половиной, а выходящие в сад – лермонтовской. Михаил Юрьевич работал большею частью в кабинете, на том самом письменном столе, который стоял тут и в 1870 году. Работал он при открытом окне, под которым стояло черешневое дерево, сплошь осыпанное в тот год черешнями, так что, работая, он машинально протягивал руку, срывал черешни и лакомился ими. Спал Лермонтов на кровати, стоявшей до 1870 года в кабинете, и на ней был положен, когда привезли тело его с места поединка. Кровать эта освящена кровью поэта, так же как и обеденный стол, на котором он лежал после анатомирования до положения во гроб.

П. К. Мартьянов 1. Т. 2. С. 34

С галереи нашей открывался великолепный вид: весь Пятигорск лежал как бы у ног наших, и взором можно было окинуть огромное пространство, по которому десятками рукавов бежал Подкумок. По улице, которая спускалась от нашего дома перпендикулярно к бульвару, напротив нас поместилось семейство Орловой, жены казачьего генерала, с ее сестрами Идой и Поликсеной и м-ме Рихтер (все товарки сестры моей по Екатерининскому институту), а ниже нас виднелась крыша дома Верзилиных, глава которого, также казачий генерал, состоял на службе в Варшаве, а семейство его, как старожилы Пятигорска, имело свою оседлость в этом захолустье, которое оживлялось только летом при наплыве страждущего человечества.

А. И. Арнольди.С. 471—472

Домик, где жил Лермонтов, цел и доныне. Но, перейдя в руки лиц, не имеющих понятия о его значении для интеллигентного русского общества, находится, как сообщали корреспонденты в 1891 году, в запущении. Я его осматривал в 1870 году, когда В. И. Чиляев был еще жив. Он сам водил меня по комнатам и дал нужные объяснения о меблировке и том положении, в котором находился домик в сезон 1841 года.

Вот описание его, сделанное мною тогда же, в присутствии домовладельца, им проверенное и одобренное (для большей наглядности прилагается план внутреннего расположения домика).

Наружность домика самая непривлекательная. Одноэтажный, турлучный, низенький, он походит на те постройки, которые возводят отставные солдаты в слободках при уездных городах. Главный фасад его выходит во двор и имеет три окна, но все три различной меры и вида. Самое крайнее с левой стороны фасада окно, вроде итальянского, имеет обыкновенную раму о восьми стеклах и по бокам полурамы, каждая с четырьмя стеклами, и две наружные рамы-ставни. Второе окно имеет одну раму о восьми стеклах и одну ставню. Наконец, третье – также в одну раму о восьми стеклах окно, но по размеру меньше второго на четверть аршина и снабжено двумя ставеньками. Сбоку домика с правой стороны пристроены деревянные сени с небольшим о двух ступенях крылечком. Стены снаружи обмазаны глиной и выбелены известкой. Крыша тростниковая с одной трубой.

В сенях ничего, кроме деревянной скамейки, не имеется. Из сеней налево дверь в прихожую. Домик разделяется капитальными стенами вдоль и поперек и образует четыре комнаты, из которых две комнаты левой долевой (западной) половины домика обращены окнами на двор, а другие две правой (восточной) половины – в сад. Первая комната левой половины, в которую ведет дверь из сеней, разгорожена вдоль и поперек перегородками и образует, как широковещательно определил В. И. Чиляев, прихожую, приемную и буфет.

Прихожая – небольшая полутемная комнатка с дверями: прямо – в приемную, направо – в зало. Мебели в прихожей никакой нет. В приемной окно на двор и две двери: одна – прямо в спальню, другая же в противоположной перегородке – в буфет. По левую сторону под окном стол, по стенам несколько стульев, а в углу часть поставленной в центре дома большой голландской печи. Далее спальня Столыпина с большим шестнадцатистекольным окном и дверью в кабинет Лермонтова. В спальне под окном стол с маленьким выдвижным ящичком и два стула, у противоположной, ко входу из приемной, стены кровать и платяной шкаф, направо в углу между дверями часть голландской печи. В кабинете Лермонтова такое же шестнадцатистекольное окно, как и в спальне Столыпина, и дверь в зало. Под окном простой, довольно большой стол с выдвижным ящиком, имеющим маленькое медное колечко, и два стула. У глухой стены, против двери в зало, прикрытая двумя тоненькими дощечками, длинная и узкая о шести ножках кровать (3 1/4 арш. длины и 14 вершков ширины) и трехугольный столик. В углу между дверями печь, по сторонам дверей четыре стула. Зало имеет два восьмистекольных окна – налево в сад и одно прямо к сеням на двор. Слева, при выходе из кабинета, складной обеденный стол. В простенке между окнами – ломберный стол, а над столом – единственное во всей квартире зеркало, под окном по два стула. Направо в углу печь. У стены маленький, покрытый войлочным ковром диванчик и перед ним переддиванный об одной ножке стол.

Общий вид квартиры далеко не представителен. Низкие, приземистые комнаты, стены которых оклеены не обоями, но просто бумагой, окрашенной домашними средствами: в приемной – мелом, в кабинете – светло-серой, в спальне – голубоватой и в зале искрасна-серой розовой клеевой краской. Потолки положены прямо на балки и выбелены мелом, полы окрашены желтой, а двери и окна синеватой масляной краской… Мебель самой простой, чуть не солдатской работы и почти вся, за исключением ясеневого ломберного стола и зеркала красного дерева, окрашена темной, под цвет дерева, масляной краской. Стулья с высокими впереплет спинками и мягкими подушками, обитыми дешевым ситцем.

Все в домике: и его внешний вид, и внутреннее его расположение, и убранство, по удостоверению В. И. Чиляева, было сохранено им до 1870 года в том виде, как оно обреталось во время квартирования Лермонтова в 1841 году. Только в зале вместо окна у дверей в кабинет в то время был выход на балкон, обветшалый и отнятый впоследствии, да спальня Столыпина имела другую окраску, именно бланжевого (телесного. – Фр.) цвета. Перемена же в мебели заключается в том, что вместо дивана под ковром стоял диван, обитый клеенкой.

В наше комфортабельное время, конечно, многим покажется странным, что такие интеллигентные, состоятельные люди, как Столыпин и Лермонтов, могли квартировать в подобном мизерном помещении. Но если Пятигорск и теперь, спустя пятьдесят с лишком лет, не представляет надлежащих удобств для жизни приезжающим на лето туристам и больным, то тем более тогда и это помещение считалось одним из лучших, доказательством чему может служить то обстоятельство, что кн. А. Н. Васильчиков с князем С. В. Трубецким занимали в большом доме Чиляева только три комнаты, а Н. С. Мартынов, М. П. Глебов, Н. П. Раевский и А. К. Зельмиц (последний с семейством), жившие в надворном флигеле Верзилиных, имели первые трое – по одной, а последний – две комнаты. Все они благодарили судьбу, что устроились по возможности довольно еще сносно, а то были случаи, что приезжавшие на воды поздно, то есть в самый разгар сезона, должны были довольствоваться чердачными светелками, чуланами и садовыми беседками.

П. К. Мартьянов 1. Т. 2. С. 32—34

Лев Пушкин приехал в Пятигорск в больших эполетах. Он произведен в майоры, а все тот же! Прибежит на минутку впопыхах, вечно чем-то озабочен, – уж такая натура. Он свел меня с Дмитриевским, нарочно приехавшим из Тифлиса, чтобы с нами, декабристами, познакомиться. Дмитриевский был поэт и в то время был влюблен и пел прекрасными стихами о каких-то прекрасных карих глазах. Лермонтов восхищался этими стихами и говаривал обыкновенно: «После твоих стихов разлюбишь поневоле черные и голубые очи и полюбишь карие глаза».

Н. И. Лорер. Стб. 458

Ревматизм, мною схваченный в 1840 году, разыгрался не на шутку, и я должен был подумать о полном излечении, а так как сестре и мачехе понадобилось лечение минеральными водами, то и было решено всем нам целой семьей ехать туда. В начале мая мы пустились в путь. <…> Встреченные еще в слободке досужими десятскими, мы скоро нашли себе удобную квартиру в доме коменданта Умана, у подошвы Машука, и посвятили целый вечер хлопотам по размещению. Я сбегал на бульвар, на котором играла музыка какого-то пехотного полка, и встретил там много знакомых гвардейцев, приехавших для лечения из России и из экспедиции, как-то: Трубецкого, Тирана, ротмистра гусарского полка, Фитингофа, полковника по кавалерии, Глебова, поручика конной гвардии, Александра Васильчикова, Заливкина, Монго-Столыпина, Дмитриевского, тифлисского поэта, Льва Пушкина и, наконец, Лермонтова, который при возникающей уже славе своей рисовался – и сначала делал вид, будто меня не узнает, но наконец потом сам первый бросился ко мне на грудь и нежно меня обнял и облобызал.

А. И. Арнольди.С. 472

Гвардейские офицеры после экспедиции нахлынули в Пятигорск, и общество еще более оживилось. Молодежь эта здорова, сильна, весела, как подобает молодости, воды не пьет, конечно, и широко пользуется свободой после трудной экспедиции. Они бывают также у источников, но без стаканов: лорнеты и хлыстики их заменяют. Везде в виноградных аллеях можно их встретить, увивающихся и любезничающих с дамами.

У Лермонтова я познакомился со многими из них, и с удовольствием теперь вспоминаю имена их: Алексей Столыпин (Монго), товарищ Лермонтова по школе и полку в гвардии; Глебов, конногвардеец, с подвязанной рукой, тяжело раненный в ключицу; Тиран, лейб-гусар, Александр Васильчиков, чиновник при Гане для ревизии Кавказского края, сын моего бывшего корпусного командира в гвардии; Сергей Трубецкой, Манзей и другие. Вся эта молодежь чрезвычайно любила декабристов вообще, и мы легко сошлись с ними на короткую ногу.

Н. И. Лорер. Стб. 458—459

Последний загадочный год в жизни Лермонтова, весь исполненный деятельности, – сокровище для внимательного ценителя, всегда имеющего наклонность заглядывать в «лабораторию гения», напряженно следить за развитием каждой великой силы в мире искусства.

А. В. Дружинин.С. 638

Бабушка Лермонтова, сокрушающаяся об его отсутствии, вообразила в простоте душевной, что преклонит все сердца в пользу своего внука, если заставит хвалить его всех и повсюду; вообразив это, решилась поднести, в простоте же души, 500 руб. асс. Фад. Бенед. Булгарину. Ну тот, как неподкупный судья, и бросил в «Пчелу» две хвалебные статейки, показав тем, что он не омакнет пера в чернильницу менее, как за 250 руб. асс. Это узнал я у Карамзиных, которые, особенно Софья Николаевна, очень интересуются судьбой Лермонтова.

П. А. Плетнев – Я. К. Гроту.

4 января 1840 г.

Гвардейская молодежь жила разгульно в Пятигорске, а Лермонтов был душою общества и делал сильное впечатление на женский пол.

Н. И. Лорер. Стб. 459

…Большинство видело в Лермонтове не великого поэта, а молодого офицера, о коем судили и рядили так же, как о любом из товарищей, с которыми его встречали. Поэтому винить Мартынова больше других непосредственных участников в деле несчастной дуэли – несправедливо.

П. А. Висковатов.С. 381

Над всеми нами он командир был. Всех окрестил по-своему. Мне, например, ни от него, ни от других, нам близких людей, иной клички, как Слёток, не было. А его никто даже и не подумал называть иначе, как по имени. Он, хотя нас и любил, но вполне близок был с одним только Столыпиным… Все приезжие и постоянные жители Пятигорска получали от Михаила Юрьевича прозвища. И язык же у него был! Как бывало прозовет кого, так кличка и пристанет. Между приезжими барышнями были «бледные красавицы и лягушки в обмороке». А дочка калужской помещицы Быховец, имени которой я не помню именно потому, что людей, окрещенных Лермонтовым, никогда не называли их христианскими именами, получила прозвище «прекрасная брюнетка». Они жили напротив Верзилиных, и с ними мы особенно часто видались.

Н. П. Раевский. С. 166—167

В Пятигорске жило в то время семейство генерала Верзилина, находившегося на службе в Варшаве при князе Паскевиче, состоявшее из матери и трех взрослых дочерей девиц. Это был единственный дом в Пятигорске, в котором, почти ежедневно, собиралась вся изящная молодежь пятигорских посетителей, в числе которых были Лермонтов и Мартынов.

Я. И. Костенецкий.С. 115

Семья Верзилиных состояла из матери, пожилой женщины, и трех дочерей: Эмилии Александровны, известной романическою историею своею с Владимиром Барятинским, – «le mougic» (мужик), как ее называли, бело-розовой куклы Надежды, и третьей, совершенно незаметной. Все они были от разных браков, так как m-me Верзилина была два раза замужем, а сам Верзилин был два раза женат. Я не был знакомым с этим домом, но говорю про него так подробно потому, что в нем разыгралась та драма, которая лишила Россию Лермонтова.

Н. И. Лорер. Стб. 472

В особенности привлекала в этот дом старшая Верзилина, Эмилия, девушка уже немолодая, которая еще во время посещения Пятигорска Пушкиным прославлена была им как звезда Кавказа, девушка очень умная, образованная, светская, до невероятности обворожительная и превосходная музыкантша на фортепиано, – отчего в доме их, кроме фешенебельной молодежи, собирались и музыканты, – но в то время уже очень увядшая и пользовавшаяся незавидной репутацией.

Я. И. Костенецкий.С. 115

Местная знать не отличалась ни числом, ни родовитостью, ни богатством. Она состояла из семейств лиц, выслужившихся или служивших еще на Кавказе, офицеров, чиновников и казаков. Немногие дома из этой знати, преимущественно те, где царили женщины – «хозяйки вод», как их называл Лермонтов, – открывали свои гостеприимные двери для именитых гостей города, золотой столичной молодежи и окуренных порохом ветеранов и светских представителей железных кавказских легионов.

Одним из таких домов в 1841 году считался дом бывшего наказного атамана казачьего войска генерал-майора Петра Семеновича Верзилина. Сам генерал находился в то время на службе в Варшаве, но супруга его, Марья Ивановна, представительная дама польского происхождения, со своими двумя дочерьми: от первого брака с полковником Клингенбергом Эмилией Александровной (вышедшей впоследствии замуж за родственника Лермонтова Акима Павловича Шан-Гирея и известной своими тенденциозными статьями о М. Ю. Лермонтове, появившимися в восьмидесятых годах во многих журналах) и прижитой с Петром Семеновичем Надеждой Петровной и дочерью Петра Семеновича от первого брака Аграфеной Петровной, жила открыто и собирала в своем салоне лучшее приезжее общество. В кружках «водяной молодежи» дом Верзилиных назывался «храмом граций». При встречах между собой юноши обычно обменивались такими фразами: «Где был?» – «У граций». – «Где будешь вечером?» – «Сперва, конечно, зайду к грациям, а потом посмотрим…» – «С кем ты танцуешь мазурку?» – «С младшей грацией». Причиной тому был сам Петр Семенович, который на вопрос: «Сколько у него дочерей?» – отвечал: «У моей жены две дочери, да у меня две, а всего три… только три грации, а не четыре». Правда, верзилинские барышни, в особенности средняя, Эмилия Александровна, находившаяся тогда в расцвете молодости и красоты, по своей привлекательной внешности и светским манерам, могли с честью носить имя граций, но, как все провинциальные барышни, были жеманны и скучны. По крайней мере, они казались такими наиболее строгим и претензательным львам столичных гостиных. После одного из балов Лермонтов на вопрос: «Ну, как веселились вчера?» – отвечал: «Ах, как все грации жеманны – мухи дохнут».

Вторым открытым домом считался дом генеральши Екатерины Ивановны Мерлини… Она была героиней зашиты Кисловодска от черкесского набега в отсутствие ее мужа, коменданта крепости. Ей пришлось распорядиться действиями крепостной артиллерии, и она сумела повести дело так, что горцы рассеялись прежде, чем прибыла казачья помощь. Муж ее, генерал-лейтенант, числился по армии и жил в Пятигорске на покое. Екатерина Ивановна считалась отличной наездницей, ездила на мужском английском седле и в мужском платье, держала хороших верховых лошадей и участвовала в кавалькадах, устраиваемых молодежью (Эмилия Шан-Гирей говорит, что Мерлини в 1841 году в кавалькадах не участвовала, предпочитала ездить одна. Но трудно допустить, чтобы молодая героиня чуждалась кавалеров и скакала по улицам Пятигорска или за городом одна. Возражение это вызвано, вероятно, каким-нибудь личным соображением ).

Далее следует дом Озерских, приманку в котором составляла премиленькая барышня Сашенька. Отец ее заведовал калмыцким улусом, был человек состоятельный и дал дочери хорошее образование. Но у них М. Ю. Лермонтов бывал очень редко, так как там принимали неразборчиво, а поэт не любил, чтобы его смешивали с толпою.

В некоторых воспоминаниях упоминается еще о двух-трех домах, где бывала молодежь; но о домах этих я распространяться не стану, так как они стояли в стороне от роковых событий сезона 1841 года. Упомяну только, в виде исключения, о доме близкой соседки Верзилиных тарумовской помещицы М. А. Прянишниковой, где гостила тогда ее родственница, девица Быховец, прозванная Лермонтовым за бронзовый цвет лица и черные очи «прекрасная смуглянка». Она имела много поклонников из лермонтовского кружка и сделалась известной благодаря случайной встрече с поэтом в колонии Каррас, перед самой его дуэлью.

П. К. Мартьянов 1. Т. 2. С. 35—36

…Однажды пришел к Верзилиным Лермонтов в то время как Эмилия, окруженная толпой молодых наездников, собиралась ехать куда-то за город. Она была опоясана черкесским хорошеньким кушаком, на котором висел маленький, самой изящной работы черкесский кинжальчик. Вынув его из ножен и показывая Лермонтову, она спросила его: «Не правда ли хорошенький кинжальчик?» «Да, очень хорош, – отвечал он, – им особенно ловко колоть детей», – намекая этим язвительным и дерзким ответом на ходившую про нее молву. Это характеризует язвительность и злость Лермонтова, который, как говорится, для красного словца не щадил ни матери, ни отца.

Я. И. Костенецкий.С. 117

Поручик Куликовский говорил мне, что он помнит Лермонтова. Встречал он его на бульваре и у источников. «Всякий раз как появлялся поэт в публике, ему предшествовал шепот: «Лермонтов идет», и все сторонились, все умолкало, все прислушивалось к каждому его слову, к каждому звуку его речи.

П. К. Мартьянов 2. С. 602—603

Любили мы его все.

Н. П. Раевский. С. 167

Мартынов никем не был терпим в кругу, который составлялся из молодежи гвардейцев.

П. Т. Полеводин.С. 490

С самого приезда в Пятигорск Лермонтов не пропускал ни единого случая, где бы он мог сказать мне что-нибудь неприятное. Остроты, колкости, насмешки на мой счет, одним словом, все, чем только можно досадить человеку, не касаясь до его чести.

Н. С. Мартынов 1. С. 691

В душе Лермонтов не был зол, он просто шалил и ради острого слова не щадил ни себя, ни других; но если замечал, что заходит слишком далеко и предмет его нападок оскорбляется, он первый спешил его успокоить и всеми средствами старался изгладить произведенное им дурное впечатление, нарушившее общее мирное настроение.

П. А. Висковатов. С. 354

У нас велся точный отчет о наших parties de plaisir (приключениях). Их выдающиеся эпизоды мы рисовали в «альбоме приключений», в котором можно было найти все: и кавалькады, и пикники, и всех действующих лиц. После этот альбом достался князю Васильчикову или Столыпину; не помню, кому именно.

Н. П. Раевский. С. 167

Так как Лермонтов с легкостью рисовал, то он часто и много делал вкладов в альбом, который составлялся молодежью. В него вписывали или рисовали разные события и случайности из жизни водяного общества, во время прогулок, пикников, танцев; хранился же он у Глебова. В лермонтовских карикатурных набросках Мартынов играл главную роль. Князь Васильчиков помнил, например, сцену, где Мартынов верхом въезжает в Пятигорск. Кругом восхищенные и пораженные его красотою дамы. И въезжающий герой, и многие дамы были замечательно похожи. Под рисунком была надпись: «Кинжал, въезжающий в город Пятигорск».

В альбоме же можно было видеть Мартынова, огромного роста, с громадным кинжалом от пояса до земли, объясняющегося с миниатюрной Надеждой Петровной Верзилиной, на поясе которой рисовался маленький кинжальчик… Комическую подпись князь Васильчиков не помнил. Изображался Мартынов часто на коне… Он ездил плохо, но с претензией, неестественно изгибаясь. Был рисунок, на котором Мартынов, в стычке с горцами, что-то кричит, махая кинжалом, сидя вполуоборот на лошади, поворачивающей вспять. Михаил Юрьевич говорил: «Мартынов положительно храбрец, но только плохой ездок, и лошадь его боится выстрелов. Он в этом не виноват, что она их не выносит и скачет от них». «Помню, – рассказывал Васильчиков, – и себя, изображенного Лермонтовым, длинным и худым посреди бравых кавказцев. Поэт изобразил тоже самого себя маленьким, сутуловатым, как кошка вцепившимся в огромного коня, длинноногого Монго-Столыпина, серьезно сидевшего на лошади, а впереди всех красовавшегося Мартынова, в черкеске, с длинным кинжалом. Все это гарцевало перед открытым окном, вероятно, дома Верзилиных. В окне видны три женские головки». Лермонтов, дававший всем меткие прозвища, называл Мартынова: «дикарь с большим кинжалом». Он довел этот тип до такой простоты, что просто рисовал характерную кривую линию да длинный кинжал, и каждый тотчас узнавал, кого он изображает.

П. А. Висковатов. С. 352—353

Я часто забегал к соседу моему Лермонтову. Однажды, войдя неожиданно к нему в комнату, я застал его лежащим на постели и что-то рассматривающим в сообществе С. Трубецкого и что они хотели, видимо, от меня скрыть. Позднее, заметив, что пришел не вовремя, я хотел было уйти, но так как Лермонтов тогда же сказал: «Ну этот ничего», – то и остался. Шалуны товарищи показали мне тогда целую тетрадь карикатур на Мартынова, которые сообща начертали и раскрасили. Это была целая история в лицах… где красавец, бывший когда-то кавалергард, Мартынов был изображен в самом смешном виде, то въезжающим в Пятигорск, то рассыпающимся пред какою-то красавицей и проч. Эта-то шутка, приправленная часто в обществе злым сарказмом неугомонного Лермонтова, и была, как мне кажется, ядром той развязки, которая окончилась так печально, помимо тех темных причин, о которых намекают многие, знавшие отношения этих лиц до катастрофы…

А. И. Арнольди.С. 472—473

Обыкновенно наброски рассматривались в интимном кружке, и так как тут не щадили сами составители ни себя, ни друзей, то неудобно было сердиться, и Мартынов затаивал свое недовольство. Однако бывали и такие карикатуры, которые не показывались. Это более всего бесило Мартынова. Однажды он вошел к себе, когда Лермонтов с Глебовым с хохотом что-то рассматривали или чертили в альбоме. На требование вошедшего показать, в чем дело, Лермонтов захлопнул альбом, а когда Мартынов, настаивая, хотел его выхватить, то Глебов здоровою рукою отстранил его, а Михаил Юрьевич, вырвав листок и спрятав его в карман, выбежал. Мартынов чуть не поссорился с Глебовым, который тщетно уверял его, что карикатура совсем к нему не относилась.

П. А. Висковатов. С. 353

Действительно, Лермонтов надоедал Мартынову своими насмешками, у него был альбом, где Мартынов изображен был во всех видах и позах.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).Воспоминания о Лермонтове //

Русский вестник. 1889. Кн. 2. № 6. С. 315

Тут высказалась, говорили они (представители высшей аристократии в Пятигорске. – Е.Г.), вся его [Лермонтова] армейская натура, показалось ослиное ушко из-за накинутой львиной шкуры.

П. А. Висковатов. С. 349

Все подробности его поведения, приведшего к последней дуэли, носят черты фаталистического эксперимента.

В. С. Соловьев.С. 365

Некоторые из влиятельных личностей из приезжающих в Пятигорск представителей общества, желая наказать несносного выскочку и задиру, ожидали случая, когда кто-нибудь, выведенный из терпения, проучит ядовитую гадину.

Как в подобных случаях это было не раз, искали какое-нибудь подставное лицо, которое, само того не подозревая, явилось бы исполнителем задуманной интриги. Так, узнав о выходках и полных юмора проделках Лермонтова над молодым Лисаневичем, одним из поклонников Надежды Петровны Верзилиной, ему через некоторых услужливых лиц было сказано, что терпеть насмешки Михаила Юрьевича не согласуется с честью офицера. Лисаневич указывал на то, что Лермонтов расположен к нему дружественно и в случаях, когда увлекался и заходил в шутках слишком далеко, сам первый извинялся перед ним и старался исправить свою неловкость. К Лисаневичу приставали, уговаривали вызвать Лермонтова на дуэль – проучить. «Что вы, – возражал Лисаневич, – чтобы у меня поднялась рука на такого человека!»

Есть полная возможность полагать, что те же лица, которым не удалось подстрекнуть на недоброе дело Лисаневича, обратились к другому поклоннику Надежды Петровны, Н. С. Мартынову.

П. А. Висковатов. С. 356—357

Я показывал ему, как ушел, что не намерен служить мишенью для его ума, но он делал вид, будто не замечает, как я принимаю его шутки. Недели три тому назад, во время его болезни, я говорил с ним об этом откровенно, просил его перестать, и хотя он не обещал мне ничего, отшучиваясь и предлагая мне, в свою очередь, смеяться над ним, но действительно перестал на несколько дней. Потом он взялся за прежнее…

Н. С. Мартынов 4. С. 691—692

Мартынов показывался всякий раз на водах в каком-то необыкновенном костюме и волочился за одною дамою, и довольно неудачно. Лермонтов сочинил на него какие-то стихи, к ним присовокупил и нарисованный им очень похожий портрет Мартынова в странном его костюме. Все это он поднес Мартынову, первому ему показал сам, но Мартынов не принял это как шутку, а, выйдя из себя, требовал сатисфакции за то, что называл обидою. Тщетны были все усилия Лермонтова, ему сделалось наконец невозможным отклонить настояния своего противника. Назначен день, час дуэли, выбраны секунданты.

А. Я. Булгаков. С. 711

Лермонтов, не терпя глупых выходок Мартынова, всегда весьма умно и резко трунил над Мартыновым, желая, вероятно, тем заметить, что он ведет себя неприлично званию дворянина. Мартынов никогда не умел порядочно отшутиться – сердился, Лермонтов более и более над ним смеялся, но смех его был хотя едок, но всегда деликатен, так что Мартынов никак не мог к нему придраться.

П. Т. Полеводин.С. 490

Лермонтов, к сожалению, имел непреодолимую страсть дразнить и насмехаться, что именно и было причиною его злосчастной дуэли.

А. В. Мещерский. Из моей старины. Воспоминания //

Русский архив. 1900. № 9. С. 87

Я решился положить этому конец.

Н. С. Мартынов 4. С. 692

В июле месяце (1841 г.) молодежь задумала дать бал пятигорской публике, которая более или менее, само собою (разумеется), была между собой знакома. Составилась подписка, и затея приняла громадные размеры. Вся молодежь дружно помогала в устройстве праздника, который 8 июля и был дан на одной из площадок аллеи у огромного грота, великолепно украшенного природой и искусством. Сад грота убрали разноцветными шалями, соединив их в центре в красивый узел и прикрыв круглым зеркалом, стены обтянули персидскими коврами, повесили искусно импровизированные люстры из простых обручей и веревок, обвитых чрезвычайно красиво великолепными живыми цветами и вьющеюся зеленью; снаружи грота, на огромных деревах аллей, прилегающих к площадке, на которой собирались танцевать, развесили, как говорят, более двух тысяч пятисот разноцветных фонарей… Хор военной музыки поместили на площадке, над гротом, и во время антрактов между танцами звуки музыкальных знаменитостей нежили слух очарованных гостей, бальная музыка стояла в аллее. Красное сукно длинной лентой стлалось до палатки, назначенной служить уборною для дам. Она также убрана была шалями и снабжена заботливыми учредителями всем необходимым для самой взыскательной и избалованной красавицы. Там было огромное зеркало в серебряной оправе, щетки, гребни, духи, помада, шпильки, булавки, ленты, тесемки и женщина для прислуги. Уголок этот был так мило отделан, что дамы бегали туда для того только, чтоб налюбоваться им. Роскошный буфет не был также забыт. Природа, как бы согласившись с общим желанием и настроением, выказала себя в самом благоприятном виде. В этот вечер небо было чистого темно-синего цвета и усеяно бесчисленными серебряными звездами. Ни один листок не шевелился на деревьях. К восьми часам приглашенные по билетам собрались, и танцы быстро следовали один за другим. Неприглашенные, не переходя за черту импровизированной танцевальной залы, окружили густыми рядами кружащихся и веселящихся счастливцев.

Лермонтов необыкновенно много танцевал. Да и все общество было как-то особо настроено к веселию. После одного бешеного тура вальса Лермонтов, весь запыхавшийся от усталости, подошел ко мне и спросил:

– Видите ли вы даму Дмитриевского?.. Это его «карие глаза»… Не правда ли, как она хороша?

Я тогда стал пристальнее ее рассматривать и в самом деле нашел ее красавицей…

Н. И. Лорер. Стб. 459—460

В первых числах июля я получил, кажется от С. Трубецкого, приглашение участвовать в подписке на бал, который пятигорская молодежь желала дать городу; не рассчитывая на то, чтобы этот бал мог стоить очень дорого, я с радостью согласился. В квартире Лермонтова делались все необходимые к тому приготовления, и мы намеревались осветить грот, в котором хотели танцевать, для чего наклеили до двух тысяч разных цветных фонарей. Лермонтов придумал громадную люстру из трехъярусно помещенных обручей, обвитых цветами и ползучими растениями, и мы исполнили эту работу на славу.

А. И. Арнольди.С. 473

В начале июля Лермонтов и компания устроили пикник для своих знакомых дам в гроте Дианы, против Николаевских ванн. Грот внутри премило был убран шалями и персидскими шелковыми материями, в виде персидской палатки, пол устлан коврами, а площадку и весь бульвар осветили разноцветными фонарями. Дамскую уборную устроили из зелени и цветов; украшенная дубовыми листьями и цветами люстра освещала грот, придавая окружающему волшебно-фантастический характер. Танцевали по песку, не боясь испортить ботинки, и разошлись по домам лишь с восходом солнца в сопровождении музыки. И странное дело! Никому это не мешало и больные не жаловались на беспокойство.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 315

Как-то раз, недели за три-четыре до дуэли, мы сговорились, по мысли Лермонтова, устроить пикник в нашем обычном гроте у Сабанеевских ванн. Распорядителем на наших праздниках бывал обыкновенно генерал князь Владимир Сергеевич Голицын, но в этот раз он с чего-то заупрямился и стал говорить, что неприлично женщин хорошего общества угощать постоянно трактирными ужинами, после танцев с кем ни попало на открытом воздухе. Лермонтов возразил ему, что здесь не Петербург, что то, что неприлично в столице, совершенно на своем месте на водах с разношерстным обществом. На это князь предложил устроить настоящий бал в казенном Ботаническом саду. Лермонтов заметил, что не всем это удобно, что казенный сад далеко за городом и что затруднительно будет препроводить наших дам, усталых после танцев, позднею ночью обратно в город. Ведь биржевых-то дрожек в городе было три-четыре, а свои экипажи у кого были? Так не на повозках же тащиться.

– Так здешних дикарей учить надо! – сказал князь.

Лермонтов ничего ему не возразил, но этот отзыв князя Голицына о людях, которых он уважал и в среде которых жил, засел у него в памяти, и, возвратившись домой, он сказал нам:

– Господа! На что нам непременно главенство князя на наших пикниках? Не хочет он быть у нас, – и не надо. Мы и без него сумеем справиться.

Не скажи Михаил Юрьевич этих слов, никому бы из нас и в голову не пришло перечить Голицыну; а тут словно нас бес дернул.

Н. П. Раевский. С. 167—168

Восьмого или десятого июля бал состоялся, хотя не без недоразумений с некоторыми подписчиками благодаря тому, что дозволялось привести на бал не всех, кого кто желает, а требовалось, чтобы участвующие на балу были более или менее из общих знакомых и нашего круга. Сколько мне помнится, разлад пошел из-за того, что князю Голицыну не дозволили пригласить на бал двух сестер какого-то приезжего военного доктора сомнительной репутации. Голицын в негодовании оставил наш круг и не участвовал в общей затее. Я упоминаю об этом обстоятельстве, потому что Голицын ровно через неделю после нашего бала давал такой же на свои средства в казенном саду, где для этого случая была выстроена им даже галерея. В этот-то день, то есть 15 июля, и случилась дуэль Лермонтова, и бал Голицына не удался, так как его не посетили как все близкие товарищи покойного поэта, так и представительницы лучшего дамского общества, его знакомых…

А. И. Арнольди.С. 473

Мы принялись за дело с таким рвением, что праздник вышел – прелесть. Площадку перед гротом занесли досками для танцев, грот убрали зеленью, коврами, фонариками, а гостей звали, по обыкновению, с бульвара. Лермонтов был очень весел, не уходил в себя и от души шутил и смеялся, несмотря на присутствие armée russe. Нечего и говорить, что князя Голицына не только не пригласили на наш пикник, но даже и не дали ему об нем знать. Но ведь немыслимо же было, чтоб он не узнал о нашей проделке в таком маленьком городишке. Узнал князь и крепко разгневался – то он у нас голова был, а то вдруг и гостем не позван. Да и не хорошо это было, почтенный он был, заслуженный человек.

Н. П. Раевский. С. 168

За что поссорилась молодежь с кн. Голицыным, не знаю, только его не было на этом пикнике, в отместку за это, он не пригласил нас на бал, который затеял в казенном саду 15 июля, в день своих именин. Зала готовилась из ковров, зеркал и деревьев под открытым небом; весь сад должен был быть иллюминирован и в заключение фейерверк.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 316

Как же я весело провела время. Этот день молодые люди делали нам пикник в гроте, который был весь убран шалями; колонны обвиты цветами, и люстры все из цветов; танцевали мы на площадке около грота; лавочки были обиты прелестными коврами; освещено было чудесно; вечер очаровательный, небо было так чисто; деревья от освещения необыкновенно хороши были, аллея также освещена, и в конце аллеи была уборная прехорошенькая; два хора музыки. Конфет, фрукт, мороженого беспрестанно подавали; танцевали до упаду; молодежь была так любезна, занимала своих гостей; ужинали; после ужина опять танцевали; даже Лермонтов, который не любил танцевать, и тот был так весел; оттуда мы шли пешком. Все молодые люди нас провожали с фонарями; один из них начал немного шалить. Лермонтов как cousine, предложил сейчас мне руку; мы пошли скорей, и он до дому меня проводил.

Е. Г. Быховец.Письмо от 5 августа 1841 г. //

Русская старина. 1892. Т. 73. С. 766

Наш бал сошел великолепно, все веселились от чистого сердца, и Лермонтов много ухаживал за Идой Мусиной-Пушкиной.

А. И. Арнольди.С. 473

Бал продолжался до поздней ночи или, лучше сказать, до самого утра. Семейство Арнольди удалилось раньше, а вскоре и все стали расходиться. Я говорю «расходиться», а не «разъезжаться», потому что экипажей в Пятигорске нет, да и участницы бала жили все недалеко, по бульвару. С вершины грота я видел, как усталые группы спускались на бульвар и белыми пятнами пестрили отблеск едва заметной утренней зари.

Н. И. Лорер. Стб. 459—460

Этот пикник последний был; ровно через неделю мой добрый друг убит, а давно ли он мне этого изверга, его убийцу, рекомендовал как друга, товарища!

Е. Г. Быховец.С. 767

В 1841 году, в первой половине июля, после военной экспедиции я прибыл из крепости Грозный для излечения раны в Пятигорск, и здесь была моя последняя встреча с Лермонтовым. Припоминаю, что шел я как-то в гору по улице совсем еще тогда глухой, которая вела к Железноводску, а он в то время спускался по противоположной стороне с толстой суковатой палкой, сюртук на нем был уже не с белым, а с красным воротником. Лицо его показалось мне чрезвычайно мрачным; быть может он предчувствовал тогда свой близкий жребий. Злой рок уже сторожил свою жертву.

А. Чарыков.С. 815

В Черкеевской экспедиции нижегородцы рассчитывали видеться с двумя своими старыми однополчанами, с Руфином Дороховым и М. Ю. Лермонтовым, которых роковая судьба опять привела на Кавказ, помимо их воли. Оба они принадлежали к войскам чеченского отряда, и обоих не было в экспедиции. Дорохов лечился от ран, полученных в минувшем году, а Лермонтов, ездивший в отпуск, остался на возвратном пути в Пятигорске. Но хотя нижегородцам не пришлось их увидеть, они слышали о них рассказы и не могли не интересоваться судьбою их, как старых товарищей. Имя Лермонтова достигло уже колоссальной славы, а о Дорохове говорили во всем Кавказе как о человеке исключительном и по своей фатальной судьбе и по тем подвигам, которые два раза высвобождали его из-под серой шинели.

В. А. Потто.С. 125

Покойный П. А. Гвоздев, тоже его товарищ по юнкерской школе, бывший в то время на кавказских водах, рассказал мне о последних днях Лермонтова.

Восьмого июля он встретился с ним довольно поздно на пятигорском бульваре. Ночь была тихая и теплая. Они пошли ходить. Лермонтов был в странном расположении духа: то грустен, то вдруг становился он желчным и с сарказмом отзывался о жизни и обо всем его окружавшем. Между прочим, он в разговоре сказал: «Чувствую – мне очень мало осталось жить». Через неделю после того он дрался на дуэли, близ пятигорского кладбища, у подошвы горы Машук.

А. М. Меринский 3. С. 656

Не возвращен ли он? Вы засмеялись бы, если б узнали, от чего я особенно спрашиваю про его возвращение. Назад тому месяц с небольшим я две ночи сряду видел его во сне – в первый раз в жизни. В первый раз он отдал мне свой шлафрок какого-то огненного цвета, и я в нем целую ночь расхаживал по незнакомым огромным покоям; в другой раз я что-то болтал ему про свои любовные шашни, и он с грустной улыбкой и бледный как смерть качал головой. Проснувшись, я был уверен, что он возвращен. И я был уверен, что он проехал уже мимо нас, потому что я живу на большой дороге от юга.

В. И. Красов – А. А. Краевскому.

Июль 1841 г.

Надо полагать, что Бенкендорфу не нравились и литературные замыслы поэта, особенно желание основать журнал. Он вообще не желал иметь в столице «беспокойного» молодого человека, становившегося любимцем публики. Это неприязненное отношение к поэту еще более выясняется из предписания от 30 июня 1841 года, посланного вдогонку за Лермонтовым на Кавказ и подписанного дежурным генералом гр. Клейнмихелем. В предписании говорилось, чтобы поручика Лермонтова н ип о дк а к и мв и д о м не удалять из фронта полка, то есть не прикомандировывать ни к каким отрядам, назначаемым в экспедицию против горцев. Таким образом, поэт и не подозревал, что ему отрезывается путь к выслуге, а он именно надеялся «выслужить себе на Кавказе отставку». О предписании этом Лермонтов, вероятно, так и не узнал, потому что, покуда оно пошло по инстанциям и прибыло на место назначения, то есть к кавказскому начальству Михаила Юрьевича, его уже не было в живых.

П. А. Висковатов.С. 331—332

Продолжене в вечности (15 июля 1841 – бесконечность)

Над ним луч солнца золотой…
Дуэль и смерть

Лермонтов жил больше в Железноводске, но часто приезжал в Пятигорск.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 316

В 1844 году, по выходе в отставку, пришлось мне поселиться на Кавказе, в Пятигорском округе, и там узнал я достоверные подробности о кончине Лермонтова от очевидцев, посторонних ему. Летом 1841 года собралось в Пятигорске много молодежи из Петербурга, между ними и Мартынов, очень красивый собой, ходивший всегда в черкеске с большим дагестанским кинжалом на поясе. Лермонтов по старой привычке трунить над школьным товарищем, выдумал ему прозвище Montagnard au grand poignard (горец с большим кинжалом. – Фр.), оно было бы, кажется, и ничего, но, когда часто повторяется, может наскучить. 14 июля, вечером, собралось много в доме Верзилиных, общество было оживленное и шумное, князь С. Трубецкой играл на фортепиано, Лермонтов сидел подле дочери хозяйки дома, в комнату вошел Мартынов. Обращаясь к соседке, Лермонтов сказал: «М-llе Emilie prenez gurde, voici que s'approche Ie farouche montagnard». (Мадмуазель Эмилия, берегитесь, вот приближается свирепый горец. – Фр.). Это сказано было довольно тихо, за общим говором нельзя было расслышать и в двух шагах, но, по несчастью, князь Трубецкой в эту самую минуту встал, все как будто по команде умолкли, и слова Ie farouche montagnard раздались по комнате. Когда стали расходиться, Мартынов подошел к Лермонтову и сказал ему:

– М. Lermontoff, je vous à bien… и т. д. (г. Лермонтов, я много раз просил вас воздерживаться от шуток на мой счет, по крайней мере в присутствии женщин. – Фр.).

– Alons donc, – отвечал Лермонтов, – allez-vous vous fâcher sérieusement et me provoquer? (Полноте, – отвечал Лермонтов, – вы действительно сердитесь на меня и вызываете меня?).

– Oui, je vous provoque (да, я вас вызываю), – сказал Мартынов и вышел.

А. П. Шан-Гирей.С. 754—755

На вечере в одном частном доме, за два дня до дуэли, он вывел меня из терпения, привязываясь к каждому моему слову, на каждом шагу показывая явное желание мне досадить.

Н. С. Мартынов 4. С. 692

…Когда однажды в доме же Верзилиных, Лермонтов, издеваясь при дамах над костюмом Мартынова и его кинжалом, саркастически назвал его как бы данным ему прозвищем, г.б о л ь ш о йк и н ж а л, то Мартынов не выдержал более, будто бы отвечал ему при всех: после этого я вижу, что ты большой дурак!.. и это будто бы и было поводом к их роковой дуэли.

Я. И. Костенецкий.С. 116

Однажды на вечере у генеральши Верзилиной Лермонтов в присутствии дам отпустил какую-то новую шутку, более или менее острую, над Мартыновым. Что он сказал, мы не расслышали, знаю только, что, выходя из дома на улицу, Мартынов подошел к Лермонтову и сказал ему очень тихим и ровным голосом по-французски: «Вы знаете, Лермонтов, что я очень часто терпел ваши шутки, но не люблю, чтобы их повторяли при дамах», – на что Лермонтов таким же ровным тоном отвечал: «А если не любите, то потребуйте у меня удовлетворения». Больше ничего в тот вечер и в последующие дни, до дуэли, между ними не было, по крайней мере, нам, Столыпину, Глебову и мне, неизвестно, и мы считали эту ссору столь ничтожной и мелочной, что до последней минуты уверены были, что она окончится примирением.

А. И. Васильчиков.Несколько слов о кончине М. Ю. Лермонтова

и о дуэли его с Н. С. Мартыновым //

Русский архив. 1872. Т. 3. Стб. 205—213.

(Далее цит. как: А. И. Васильчиков 2)

Этот Мартынов глуп ужасно, все над ним смеялись, он ужасно самолюбив, карикатуры (на него) его беспрестанно прибавлялись, Лермонтов имел дурную привычку острить. Мартынов всегда ходил в черкеске и с кинжалом, он назвал его при дамах m-r poignard и Sauvage'ом (господин кинжал и дикарь. – фр.) Он [Мартынов] тут ему сказал, что при дамах этого не смеет говорить, тем и кончилось. Лермонтов совсем не хотел его обидеть, а так, посмеяться хотел, бывши так хорош с ним.

Е. Г. Быховец.С. 767—768

Лермонтов сделал стихи и маленькую карикатурку, в коей Мартынов представлен в своей странной одежде, и все это посвятил ему же, Мартынову, с коим, бывало, служил вместе, но Мартынов принял это иначе, вспыхнул, не могли его урезонить, – драться, да и полно.

А. Я. Булгаков.С. 711

По воскресеньям бывали собрания в ресторации, и вот именно 13 июля собралось к нам несколько девиц и мужчин, и порешили не ехать в собрание, а провести вечер дома, находя это и приятнее и веселее. Я не говорила и не танцевала с Лермонтовым, потому что в этот вечер он продолжал свои поддразнивания. Тогда, переменив тон насмешки, он сказал мне: «М-llе Emilie, je vous en prie, un tour de valse seulement, pour la denière fois de ma vie» (Мадемуазель Эмилия, прошу вас на один только тур вальса, в последний раз в моей жизни. – Фр.) . —«Ну уж так и быть, в последний раз, пойдемте». Михаил Юрьевич дал слово не сердить меня больше, и мы, провальсировав, уселись мирно разговаривать. К нам присоединился Л. С. Пушкин, который также отличался злоязычием, и принялись они вдвоем острить свой язык à qui mieux (наперебой. – Фр.). Несмотря на мои предостережения, удержать их было трудно. Ничего злого особенно не говорили, но смешного много, но вот увидели Мартынова, разговаривающего очень любезно с младшей сестрой моей Надеждой, стоя у рояля, на котором играл князь Трубецкой. Не выдержал Лермонтов и стал острить на его счет, называя его «Montagnard au grand poignard» – «горец с большим кинжалом» (Мартынов носил черкеску и замечательной величины кинжал). Надо же было так случиться, что, когда Трубецкой ударил последний аккорд, слово poignard (кинжал) раздалось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом, он подошел к нам и голосом весьма сдержанным сказал Лермонтову: «Сколько раз я просил вас оставить свои шутки при дамах», – и так быстро отвернулся и отошел прочь, что не дал и опомниться Лермонтову, а на мое замечание: «Язык мой – враг мой» Михаил Юрьевич отвечал спокойно: «Это ничего не значит, завтра мы будем добрыми друзьями». На другой день Лермонтов и Столыпин должны были ехать в Железноводск. После уж рассказывали мне, что когда выходили от нас, то в передней же Мартынов повторил свою фразу, на что Лермонтов спросил: «Что ж, на дуэль меня, что ли, вызовешь за это?» Мартынов ответил решительно «да» и тут же назначил день. Все старания товарищей к их примирению оказались напрасными.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 316—317

Я первый вызвал его…

Н. С. Мартынов 4. С. 693

14 июля Лермонтов был в каком-то особенном расположении духа, – видно было, что он чем-то недоволен, и в эту минуту нужен был ему человек, над которым он мог бы излить свое неудовольствие. Является Мартынов, чего лучше, шутки и колкие сатиры начинаются. Мартынов мало обращал на них внимания, или, лучше, не принимал их на свой счет и не казался обиженным. Это кольнуло самолюбие Лермонтова, который теперь уже прямо адресуется к Мартынову с вопросом, читал ли он «Героя нашего времени»? «Читал», – был ответ. «А знаешь, с кого я списывал портрет Веры?» – «Нет». – «Это твоя сестра». Не знаю, что было причиною этого вопроса, к чему были сказаны эти слова: «Это твоя сестра», которые стоили Лермонтову жизни, а нас лишили таланта, таланта редкого, – следствием этих слов был, конечно, вызов со стороны Мартынова. Благородно он поступил, всякий бы сделал то же на его месте, но одно его не оправдывает, это именно то, что зачем он не стрелял на воздух и удар его был так верен, что был нацелен и попал прямо в сердце, – и пуля тогда только достигла своего назначения, когда Лермонтов сам поднимал руку и наводил на противника пистолет.

А. П. Смольянинов.С. 722—723

В одно время Лермонтов с Мартыновым и прочею молодежью были у В[ерзилиных]… Лермонтов в присутствии девиц трунил над Мартыновым целый вечер, до того, что Мартынов сделался предметом общего смеха, – предлогом к тому был его, Мартынова, костюм. Мартынов, выйдя от Верзилиных вместе с Лермонтовым, просил его на будущее время удерживаться от подобных шуток, а иначе он заставит его это сделать. На это Лермонтов отвечал, что он может это сделать завтра и что секундант его об этом условится.

П. Т. Полеводин.С. 490

При выходе из этого дома я удержал его за руку, чтобы он шел рядом со мной, остальные все уже были впереди. Тут я сказал ему, что прежде я просил его прекратить эти несносные для меня шутки, но что теперь предупреждаю, что если бы он еще вздумал выбрать меня предметом для своей остроты, то я заставлю его перестать.

Н. С. Мартынов 4. С. 692

Пока шутки эти были в границах приличия, все шло хорошо, но вода и камень точит, и, когда Лермонтов позволил себе неуместные шутки в обществе дам, называя Мартынова «homme à poignard» (человек с кинжалом. – Фр.), потому что он и в самом деле носил одежду черкесскую и ходил постоянно с огромным кинжалом у пояса, шутки эти показались обидны самолюбию Мартынова, и он скромно заметил Лермонтову всю неуместность их. Но желчный и наскучивший жизнью человек не оставлял своей жертвы, и, когда однажды снова сошлись в доме Верзилиных, Лермонтов продолжал острить и насмехаться над Мартыновым, который, наконец, выведенный из себя, сказал, что найдет средство заставить замолчать обидчика. Избалованный общим вниманием, Лермонтов не мог уступить и отвечал, что угроз ничьих не боится, а поведения своего не переменит.

Н. И. Лорер. Стб. 460

Хотя подобные шутки нельзя назвать дружескими, потому что они всегда обидны для самолюбия, но я подтвержаю еще раз то, что честь моя была затронута не насмешками его, но решительным отказом прекратить их и советом прибегнуть к увещаниям другого рода…

Н. С. Мартынов 4. С. 692

18 июля. Лермонтова уже нет, вчера оплакивали мы смерть его. Грустно было видеть печальную церемонию, еще грустней вспомнить: какой ничтожный случай отнял у друзей веселого друга, у нас – лучшего поэта. Вот подробности несчастного происшествия.

«Язык наш – враг наш». Лермонтов был остер, и остер иногда до едкости; насмешки, колкости, эпиграммы не щадили никого, даже самых близких ему; увлеченный игрою слов или сатирическою мыслью, он не рассуждал о последствиях: так было и теперь.

Пятнадцатого числа утро провел он в небольшом дамском обществе (у Верзилиных) вместе с приятелем своим и товарищем по гвардии Мартыновым, который только что окончил службу в одном из линейных полков и, уже получивши отставку, не оставлял ни костюма черкесского, присвоенного линейцам, ни духа лихого джигита и тем казался действительно смешным. Лермонтов любил его как доброго малого, но часто забавлялся его странностью, теперь же больше нежели когда. Дамам это нравилось, все смеялись, и никто подозревать не мог таких ужасных последствий. Один Мартынов молчал, казался равнодушным, но затаил в душе тяжелую обиду.

«Оставь свои шутки – или я заставлю тебя молчать» – были слова его, когда они возвращались домой.

– Готовность всегда и на все – был ответ Лермонтова, и часа через два-три новые враги стояли уже на склоне Машука с пистолетами в руках.

Н. Ф. Туровский.С. 159—160

…Вступая с ним в объяснения я и виду не имел вызвать его на дуэль, но… после подобной выходки с его стороны, по понятиям, с которыми мы как будто сроднились, мне уже не оставалось другого средства окончить с честью это дело: я почел бы себя обесчещенным, если бы не принял его совета и не потребовал у него удовлетворения… Он не давал мне кончить и повторял мне несколько раз кряду, что ему тон моей проповеди не нравится, что я не могу запретить ему говорить про меня то, что он хочет, и в довершение прибавил: «Вместо пустых угроз, ты гораздо бы лучше сделал, если бы действовал. Ты знаешь, что я никогда не отказывался от дуэлей, следовательно, ты никого этим на запугаешь». В это время мы подошли к его дому.

Н. С. Мартынов 4. С. 692—693

…Все мы, и в особенности М. П. Глебов, который соединял с отважною храбростью самое любезное и сердечное добродушие и пользовался равным уважением и дружбою обоих, все мы, говорю, истощили в течение трех дней наши миролюбивые усилия без всякого успеха. Хотя формальный вызов на дуэль и последовал от Мартынова, но всякий согласится, что вышеприведенные слова Лермонтова «потребуйте от меня удовлетворения» заключали в себе уже косвенное приглашение на вызов, и затем оставалось решить, кто из двух был зачинщик и кому перед кем следовало сделать первый шаг к примирению.

На этом сокрушились все наши усилия, трехдневная отсрочка не послужила ни к чему, и 15 июля часов в шесть-семь вечера мы, и, я думаю, сам Лермонтов, были убеждены, что дуэль кончится пустыми выстрелами и что, обменявшись для соблюдения чести двумя пулями, противники подадут себе руки и поедут… ужинать.

А. И. Васильчиков 2. Стб. 213

Дворянин не имеет права уклоняться от дуэли. И дворянин имеет неотъемлемое право на дуэль. …Осуществить свои права русского дворянина – заставить противника выйти на поединок.

Дворянин не имеет права вмешивать государство – городские власти – в дуэльные дела, то есть прибегать к защите закона, запрещающего поединки.

Дворянин не имеет права опускаться на недворянский уровень поведения. Опускаясь на подобный уровень, он лишает себя права на уважительное, хотя и враждебное поведение противника, и должен быть подвергнут унизительному обращению – побоям, публичному поношению. Он ставится вне законов чести.

И не только потому, что он вызывает презрение и омерзение сам по себе, а потому главным образом, что он оскверняет само понятие человека чести – истинного дворянина. Отказ дворянина от дуэли представляется… предметом падения, несмываемым позором…

Я. Гордин. Русская дуэль // Нева. 1987. № 3. С. 13

Я сказал ему, что в таком случае пришлю к нему секунданта, и возвратился к себе. Раздеваясь, я велел человеку попросить к себе Глебова, когда он придет домой. Через четверть часа вошел ко мне в комнату Глебов. Я объяснил ему в чем дело, просил его быть моим секундантом и, по получении от него согласия, сказал ему, чтоб он на другой же день с рассветом отправился к Лермонтову.

Н. С. Мартынов 4. С. 693

Это было в одном частном доме. Выходя оттуда, Мартынка глупый вызвал Лермонтова. Но никто не знал. На другой день Лермонтов был у нас ничего, весел, он мне говорил, что жизнь ему ужасно надоела, судьба его так гнала, государь его не любил, великий князь ненавидел, (они) не могли его видеть – и тут еще любовь: он был страстно влюблен в В. А. Бахметьеву, она ему была кузина, я думаю, он и меня оттого любил, что находил во мне сходство, и об ней его любимый разговор был.

Е. Г. Быховец.С. 767—768

Госпожа Верзилина, в пятигорском доме которой произошла последняя ссора Лермонтова, была супруга старого храброго кавказца, радушно принимавшая служивших на Кавказе и приезжавших туда. У ней были дочери очень миловидные и любезные, по отзыву всех, кто был знаком с ними. Кажется, Лермонтов имел отчасти в виду это семейство, когда говорил комплимент кавказским дамам от лица Печорина.

М. Н. Лонгинов 1. С. 387

…Не раз приходилось и мне самой отвечать и словесно и письменно, даже печатно принуждена была опровергать ложное обвинение, будто я была причиною дуэли. Но, несмотря на все мои заявления, многие до сих пор признают во мне княжну Мери.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 315

Наконец вот и колодезь… На площадке близ него построен домик с красною кровлею над ванной, а подальше галерея, где гуляют во время дождя. Насколько раненых офицеров сидели на лавке, подобрав костыли, – грустные, бледные. Несколько дам скорыми шагами ходило взад и вперед по площадке, ожидая действия вод. Между ними были два-три хорошеньких личика. Под виноградными аллеями, покрывающими скат Машука, мелькали порою пестрые шляпки любительниц уединения вдвоем, потому что всегда возле такой шляпки я замечал или военную фуражку, или безобразную круглую шляпу…

Лермонтов.Герой нашего времени. Журнал Печорина

В переведенном на немецкий язык романе «Герой нашего времени» Лермонтов описывает подобную дуэль – создавая впечатление, что писатель, как бы предчувствуя, предсказал свою собственную судьбу.

Фр. Боденштадт 1. С. 319

Каково же было мое удивление, когда я прочла в биографии Лермонтова в последнем издании его сочинений: «Старшая дочь ген. Верзилина Эмилия кокетничала с Лермонтовым и Мартыновым, отдавая преимущество последнему, чем и разбудила в них ревность, что и подало повод к дуэли».

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 317

…Некий поручик Дорохов, знаменитый тем, что в четырнадцати дуэлях участие принимал, за что и назывался он у нас бретер. Как человек опытный, он нам и дал совет.

– В таких, – говорит, – случаях принято противников разлучать на некоторое время. Раздражение пройдет, а там, Бог даст, и сами помирятся.

Н. П. Раевский. С. 186

Лермонтовский кружок решил отправить Лермонтова со Столыпиным в Железноводск, будучи вполне убеждены, что время даст забыть ссору: все забудется и пойдет своею обычною колеею… В тот же день Лермонтовский кружок посетил Мартынов, он пришел сильно взволнованный, на лице была написана решимость.

– Я, господа, – произнес он, – дожидаться не могу. Можно, наконец, понять, что я не шучу и что я не отступлю от дуэли.

Лицо его вполне говорило о том, что это не шутка. Тогда Дорохов, известный бретер, хотел попытать еще одно средство… Уверенный заранее, что все откажутся быть секундантами Мартынова, он спросил последнего: «А кто же у вас будет секундантом?» «Я бы попросил князя Васильчикова», – ответил тот: лица всех обратились на Васильчикова, который, к изумлению всех, согласился быть секундантом. «Тогда нужно, – сказал Дорохов, – чтобы секундантами были поставлены такие условия, против которых не допускались бы никакие возражения противников».

А. Петров. Стб. 895

Положа руку на сердце, всякий беспристрастный свидетель скажет, что Лермонтов сам, можно сказать, напросился на дуэль и поставил своего противника в такое положение, что он не мог его не вызвать.

А. И. Васильчиков 2. Стб. 213

На другой день описанного мною происшествия Глебов и Васильчиков пришли ко мне и всеми силами старались меня уговорить, чтобы я взял назад свой вызов. Уверившись, что они все это говорят от себя, но что со стороны Лермонтова нет даже и тени сожаления о случившемся, я сказал им, что не могу этого сделать, что мне на другой же день пришлось бы с ним пойти на то же.

Н. С. Мартынов 4. С. 693

На другой день, когда секунданты (прапорщик конногвардейский Глебов и студент князь Васильчиков) узнали о причине ссоры, то употребили все средства помирить их. Лермонтов был согласен оставить, но Мартынов никак не соглашался.

П. Т. Полеводин.С. 490

Они настаивали, напоминали мне прежние отношения, говорили о веселой жизни, которая с ним ожидает нас в Кисловодске, и что все это будет расстроено глупой историей. Чтобы выйти из неприятного положения человека, который мешает веселиться другим, я сказал им, чтобы они сделали воззвание к самим себе: поступили бы они иначе на моем месте? После этого меня уже никто не уговаривал.

Н. С. Мартынов 4. С. 693

Наутро враги взяли себе по секунданту, Мартынов – Глебова, а Лермонтов – А. Васильчикова. Товарищи обоих, находя, что Лермонтов виноват, хотели помирить противников и надеялись, что Мартынов смягчится и первым пожелает сближения. Но судьба устроила иначе, и все разговоры ни к чему не привели, хотя Лермонтов, лечившийся в это время в Железноводске, и уехал туда по совету друзей. Мартынов остался непреклонен, и дуэль была назначена. Антагонисты встретились недалеко от Пятигорска, у подошвы Машука, и Лермонтов был убит наповал – в грудь под сердце, навылет.

Н. И. Лорер. Стб. 460

В одно утро я собирался идти к минеральному источнику, как к окну моему подъехал какой-то всадник и постучал в стекло нагайкой. Обернувшись, я узнал Лермонтова и просил его слезть и войти, что он и сделал. Мы поговорили с ним несколько минут и потом расстались, а я и не предчувствовал, что вижу его в последний раз… Дуэль его с Мартыновым уже была решена и (15) июля он был убит.

Н. И. Лорер. Стб. 460

Глебов попробовал было меня уговаривать, но я решительно объявил ему, что он из слов самого же Лермонтова увидит, что, в сущности, не я вызываю, а меня вызывают и потому мне невозможно сделать первому шаг к примирению.

Н. С. Мартынов 4. С. 693—494

Мартынов, с неподдельною простотою и искренностью, рассказал мне приблизительно следующее: он был в дружеских отношениях с Михаилом Юрьевичем, но в последнее время вышло нечто, вызвавшее крупное объяснение. Приятели таки раздули ссору. Состоялась несчастная дуэль.

Бетлинг.

Цит. по: Лермонтов в письме Бетлинга // Нива. 1885. № 8. С. 12

В особенности я сильно упирался на совет, который он мне дал накануне, и доказывал, что совет был не что иное, как вызов.

Н. С. Мартынов. Из черновика показаний.

Цит. по: Щеголев П. Е.Ч. 2. С. 207

Мачеха моя с сестрой незадолго до этого времени переехала в Железноводск, верстах в семидесяти отстоящий от Пятигорска, и я навещал их изредка на неделе.

Пятнадцатого июля погода была восхитительная, и я верхом часу в восьми утра отправился туда. Надобно сказать, что дня за три до этого Лермонтов подъезжал верхом на сером коне в черкесском костюме к единственному открытому окну нашей квартиры, у которого я рисовал, и простился со мною, переезжая в Железноводск. Впоследствии я узнал, что ссора его с Мартыновым тогда уже произошла и вызов со стороны Мартынова состоялся.

А. И. Арнольди.С. 474

Странное обстоятельство, которое я припоминаю только теперь. По пятницам у нас учили фехтованию; класс этот был обязательным для всех юнкеров, и оставлялось на выбор каждому рапира или эспадрон. Сколько я ни пробовал драться на рапирах, никакого толку из этого не выходило, потому что я был чрезвычайно щекотлив, и в то время, как противник меня колет, я хохочу и держусь за живот. Я гораздо охотнее дрался на саблях. В числе моих товарищей только двое умели и любили, так же как я, это занятие: то был гродненский гусар Моллер и Лермонтов. В каждую пятницу мы сходились на ратоборство, и эти полутеатральные представления привлекали много публики из товарищей, потому что борьба на эспадронах всегда оживленнее, красивее и занимательнее неприметных для глаз эволюций рапиры. Танцевал он ловко и хорошо.

Н. С. Мартынов 2. С. 590—591

Лермонтов пал жертвой собственного характера, беспокойного и насмешливого. Он испытывал терпение Николая Мартынова, ничтожного, неумного, которого он описал в своем «Герое нашего времени» в лице Грушницкого. Он превратил его в козла отпущения, избрав мишенью своих сарказмов и шуток, и Мартынов, доведенный до крайности, не мог поступить иначе, как вызвать его на дуэль.

В. И. Анненкова.

Цит. по: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников.

М.: Худож. лит., 1964. С. 312

Вообще в те времена было в ходу военное или светское удальство. Многие молодые люди переходили служить на Кавказ. Гвардейцы хлопотали, чтобы попасть в число охотников, которые ежегодно отправлялись (по одному от каждого полка) на Кавказ и отличались там превосходною храбростью, а некоторые и такою отвагою, которая удивляла даже закаленных в бою старых кавказских воинов. Поединки тоже казались чем-то заманчивым. Я помню, что Монго-Столыпин, к которому, из уважения к его тонко понимаемому чувству чести, нередко обращались, чтобы он рассудил какой-либо щекотливый вопрос, возникший между молодыми противниками, – показывал мне привезенную им из-за границы книгу: «Manuel du duelliste» («Руководство дуэлянта») или что-то в этом роде. В ней описаны были все правила, без соблюдения которых поединок не мог быть признан состоявшимся «по строгим правилам искусства».

М. Н. Лонгинов 1. С. 389

Составители и блюстители европейских правил думали прежде всего именно о демонстрации готовности участников поединка к риску, к бою. В европейской дуэли оставался смертельный риск, – но все возможное было сделано для того, чтобы кровавый исход оказывался делом несчастного случая.

В русской дуэли все ставилось так, что бескровный вариант был уделом счастливой случайности. Идея дуэли-возмездия, дуэли-противостояния государственной иерархии, тем более дуэли как мятежного акта, требовала максимальной жестокости. Когда в николаевские времена оказалась размыта эта идея, с нею одрябли и прежние представления о дуэли. Жестокость осталась. Ушел высокий смысл…

«Дуэль не должна ни в коем случае, никогда и ни при каких обстоятельствах служить средством удовлетворения материальных интересов одного человека или какой-нибудь группы людей, оставаясь всегда исключительно орудием удовлетворения интересов чести… За одно и то же оскорбление удовлетворение можно требовать только один раз… Дуэль недопустима как средство для удовлетворения тщеславия, фанфаронства, возможности хвастовства, стремления к приключению вообще, любви к сильным ощущениям, наконец, как предмет своего рода рискованного, азартного спорта…»

Страшной особенностью дуэли, требовавшей от поединщика железного хладнокровия, было право сохранившего выстрел подозвать выстрелившего к барьеру и расстрелять на минимальном расстоянии. Потому-то дуэлянты высокого класса не стреляли первыми…

Я. Гордин.С. 48, 54, 123

Стараясь разъяснить причину дуэли, писатели постоянно кружили около второстепенных фактов, смешивая, как это часто бывает, причину с поводом. Поэтому мы встречаемся с рассказами и догадками разного, чисто личного, свойства, тогда как причина здесь, как и в пушкинской дуэли, лежала в условиях тогдашней социальной жизни нашей, неизбежно долженствовавшей давить такие избранные натуры, какими были Пушкин и Лермонтов. Они задыхались в этой атмосфере и в безвыходной борьбе должны были разбиться или заглохнуть. Да, действительно, не Мартынов, так другой явился бы оружием неизбежно долженствовавшего случиться.

П. А. Висковатов. С. 381—382

Вот причина также и его раздражительности, и желчи, которыми он в своей жизни часто отталкивал от себя лучших друзей и давал повод к дуэлям.

Фр. Боденштадт 2 .С. 321

Он виноват не более, как Дантес в смерти Пушкина. Оба были орудиями если не злой, то мелкой интриги дрянных людей. Сами они мало понимали, что творили. И в характере их есть некоторое сходство. Оба нравились женщинам и кичились своими победами, даже и служили они в одном и том же Кавалергардском полку. Оба не знали «на кого поднимали руку». Разница только в том, что Дантес был иностранец,

На ловлю счастья и чинов

Заброшен к нам по воле рока, —

а Мартынов был русский, тоже занимавшийся ловлею счастья и чинов, но только не заброшенный к нам, а выросший на нашей почве. Мартынов – чистейший сколок с Дантеса.

П. Т. Полеводин.С. 490—491

Через четыре дня (после пикника в гроте Дианы. – Е. Г.)он [Лермонтов] поехал на Железные, был в этот день несколько раз у нас и все меня упрашивал приехать на Железные, это четырнадцать верст отсюда. Я ему обещала, и 15 (июля) мы отправились в шесть часов утра, я с Обыденной в коляске, а Дмитриевский и Бенкендорф, и Пушкин – брат сочинителя – верхами.

Е. Г. Быховец.С. 768

От Дмитриевского узнали мы подробнее, что случилось. Вот что он нам сообщил. Когда назначили день, то условились так: Лермонтов и Столыпин выедут верхом из Железноводска, а Васильчиков, Глебов, Мартынов и Трубецкой к ним навстречу из Пятигорска. В колонке Каррас Лермонтов и Столыпин нашли m-lle Быховец и ее больную тетку, ехавших в Железноводск лечиться, вместе обедали, и Лермонтов выпросил у Быховец bandeau (повязка. – Фр.) золотое, которое у нее было на голове, с тем, что оно на другой же день будет возвращено ей, ежели не им самим, то кем-нибудь из его товарищей. Не придавая большого значения этим словам, она дала ему bandeau, которое и нашли у него в кармане, что подало повод думать, не была ли причиною дуэли m-lle Быховец, конечно, скоро в этом разуверились, a bandeau было возвращено ей.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 315—316

Как приехали в Железные, Лермонтов сейчас прибежал, мы пошли в рощу и все там гуляли. Я все с ним ходила под руку. На мне было бандо. Уж не знаю, какими судьбами коса моя распустилась и бандо свалилось, которое он взял и спрятал в карман. Он при всех был весел, шутил, а когда мы были вдвоем, он ужасно грустил, говорил мне так, что сейчас можно было догадаться, но мне в голову не приходила дуэль. Я знала причину его грусти и думала, что все та же, уговаривала его, утешала, как могла, и с полными глазами слез (он меня) благодарил, что я приехала, умаливал, чтобы я пришла к нему на квартиру закусить, но я не согласилась, поехали назад, он поехал тоже с нами.

Е. Г. Быховец.С. 768

На полпути в Железноводск я встретил Столыпина и Глебова на беговых дрожках: Глебов правил, а Столыпин с ягдташем и ружьем через плечо имел перед собою что-то покрытое платком. На вопрос мой, куда они едут, они отвечали мне, что на охоту, а я еще посоветовал им убить орла, которого недалеко оттуда заметил на копне сена. Не подозревая того, что они едут на роковое свидание Лермонтова с Мартыновым, я приударил коня и пустился от них вскачь, так как дождь усилился. Несколько далее я встретил извозчичьи дрожки с Дмитриевым и Лермонтовым и на скаку поймал прощальный взгляд его… последний в жизни.

А. И. Арнольди.С. 474

Условлено было между нами сойтись к шести с половиной часам пополудни. Я выехал немного ранее из своей квартиры верхом, беговые дрожки свои дал Глебову. Васильчиков и Лермонтов догнали меня уже на дороге, последние два были также верхом. Кроме секундантов и нас двоих, никого не было на месте дуэли и никто решительно не знал о ней.

Н. С. Мартынов 4. С. 692

Проехав колонию Шотландку, я видел перед одним домом торопливые приготовления к какому-то пикнику его обитателей. Но не обратил на это особого внимания, я торопился в Железноводск, так как огромная туча, грозно застилая горизонт, нагоняла меня как бы стеной от Пятигорска и крупные капли дождя падали на ярко освещенную местность.

А. И. Арнольди.С. 475

В колонке обедали. Уезжавши, он целует несколько раз мою руку и говорит:

– Cousine, душенька, счастливее этого часа не будет больше в моей жизни.

Я еще над ним смеялась, так мы и отправились. Это было в пять часов, а (в) восемь пришли сказать, что он убит. Никто не знал, что у них дуэль, кроме двух молодых мальчиков, которых они заставили поклясться, что никому не скажут, они так и сделали.

Е. Г. Быховец.С. 768

Секундантами были у них находящиеся здесь для пользования водами (со стороны) лейб-гвардии конного полка корнет Глебов и служащий во II отделении собственной его императорского величества канцелярии в чине титулярного советника князь Васильчиков.

Комендант Пятигорска Ильяшенков– командующему Граббе.

16 июля 1841 г.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 232

Собственно секундантами были: Столыпин, Глебов, Трубецкой и я. На следствии же показали: Глебов себя секундантом Мартынова, я – Лермонтова. Других мы скрыли, Трубецкой приехал в Пятигорск без отпуска и мог поплатиться серьезно. Столыпин уже раз был замешан в дуэли Лермонтова, следовательно, ему могло достаться серьезнее.

А. И. Васильчиков.

Цит. по: Висковатов П. А.С. 423

Секунданты условились о порядке дуэли, были приготовлены пистолеты Кухенрейтера, крупного калибра и дальнобойные.

Бетлинг.С. 14

Рассказывали в Пятигорске, что заранее было условлено, чтобы только один из секундантов пал жертвою правительственного закона, что поэтому секунданты бросали между собою жребий, и тот выпал на долю Глебова, который в тот же вечер доложил о дуэли коменданту и был посажен им на гауптвахту. Так как Глебов жил с Мартыновым на одной квартире, правильная по законам чести дуэль могла казаться простым убийством, и вот, для обеления Глебова, А. Васильчиков на другой день сообщил коменданту, что он был секундантом Лермонтова, за что посажен был в острог, где за свое участие и содержался.

А. И. Арнольди.С. 472

Есть полное вероятие, что кроме четырех секундантов: кн. Васильчикова, Столыпина, Глебова, кн. Трубецкого, на месте поединка было еще несколько лиц в качестве зрителей, спрятавшихся за кустами, – между ними и Дорохов.

П. А. Висковатов. С. 368

Слышно было, будто при последнем поединке Лермонтова присутствовали не одни секунданты, а были еще некоторые лица, стоявшие в отдалении, но это было скрыто при следствии, без чего эти свидетели подвергнулись бы ответственности. Заношу этот слух в мои заметки, не отвечая нисколько за его достоверность.

М. Н. Лонгинов 1. С. 389

Я полагаю, что, кроме двух секундантов, Глебова и Александра Васильчикова, вся молодежь, с которою Лермонтов водился, присутствовала на дуэли, полагая, что она кончится шуткой и что Мартынов, не пользовавшийся репутацией храброго, струсит и противники помирятся.

Заключение это можно вывести из того, что будто бы А. Столыпин, как я тогда же слышал, сказал Мартынову: «Allez vous-en, votre attaire est faite» (Убирайтесь, вы сделали свое дело. – Фр.), когда тот после выстрела кинулся к распростертому Лермонтову, а также и потому, что только шуточная дуэль могла заставить эту молодежь не подумать о медике и экипаже на всякий случай, хотя бы для обстановки, что сделал Глебов уже после дуэли, поскакав в город за тем и другим, причем при теле покойного оставались Трубецкой и Столыпин. Не присутствие ли этого общества, собравшегося посмеяться над Мартыновым, о чем он мог узнать стороной, заставило его мужаться и крепиться и навести дуло пистолета на Лермонтова?

А. И. Арнольди.С. 475

…Я вспомнил подробность, рассказанную мне Алексеем Аркадьевичем Столыпиным… касающуюся этого поединка. Он мне это говорил в 1847—1849 годах, и несколько раз.

Столыпин не назван в числе присутствовавших на поединке, очевидно, вследствие желания привлечь к ответственности как можно меньше лиц. Между тем он не только присутствовал на поединке, но играл в нем выдающуюся роль, как товарищ (бывший л.-гусар) и свидетель со стороны Лермонтова. Одним словом, он и Васильчиков были секундантами Лермонтова и, судя по полковому товариществу, по положению в свете, надо полагать, что Столыпин был главным секундантом, а назван один только Васильчиков, который, не будучи военным, подвергался, казалось, меньшей ответственности.

А. Л. Зиссерман.С. 126

Князь Васильчиков был одним из секундантов, и можно было предвидеть, что вину свалят на убитого, дабы облегчить наказание Мартынова и секундантов.

А. Я. Булгаков.

Цит. по: Герштейн Э. Л.С. 430

Князь Васильчиков (отец секунданта, занимавший в ту пору пост председателя Государственного совета. – Е. Г.) виделся с государем и остался очень доволен результатом аудиенции в отношении к своему сыну… Между тем быв сегодня, я нашел перед ним раскрытым на столе роман Лермонтова «Герой нашего времени». Князь вообще читал очень мало, и особенно по-русски, вероятно, эта книга заинтересовала его теперь только в психологическом отношении: ему хочется ближе познакомиться с образом мыслей того человека, за которого приходится страдать его сыну.

М. А. Корф.С. 483

Не буду, конечно, скрывать, что я опечален происшествием, но наиболее тем, что сын мой мог состоять в тесной связи с таким человеком, каков был Лермонтов, без стыда и совести.

И. В. Васильчиков(отец).

Цит. по: Герштейн Э. Л. С. 110

Барон Ган, на которого, впрочем, никогда нельзя вполне положиться, потому что во всяком действии и слове его предполагаешь заднюю мысль, выпускает теперь с видом величайшего секрета довольно курьезную историю насчет участия Васильчикова в дуэли Лермонтова. По словам его, дуэль происходила при одном только Глебове, Васильчиков совсем не был секундантом, а лишь впоследствии добровольно выдал себя за секунданта, чтобы дуэль, как происходившая при одном секунданте, не была вменена Мартынову за простое смертоубийство. Очевидно, что распущение такого слуха, хотя, конечно, и нельзя дать ему официальной гласности, потому что тогда пришлось бы судить Васильчикова за подлог, не только извинит последнего, но еще и придаст ему особенный рельеф благородства в глазах государя, и что наказание последует только для формы, не повредив ни ему лично, ни его карьере. Но вопрос, правда ли это, а если вымысел, то тамошней ли фабрики или здешней, самого Гана, который надеется через такую ловкую штуку выиграть опять в глазах Васильчикова-отца? Что тут есть вымысел, это почти несомненно: ибо наши законы не делают никакого различия в том, была ли дуэль при десяти секундантах или при одном, или совсем без секундантов, а неужели Васильчиков решился пожертвовать собою только для того, чтобы оградить Мартынова в общественном мнении?

М. А. Корф.С. 483—484

А мы дома с шампанским ждем.

Н. П. Раевский. С. 186

О кровавой развязке дуэли Д. А. Столыпин только однажды беседовал с Н. С. Мартыновым, который откровенно сказал ему, что он отнесся к поединку серьезно, потому что не хотел впоследствии подвергаться насмешкам, которыми вообще осыпают людей, делающих дуэль предлогом к бесполезной трате пыжей и гомерическим попойкам.

П. К. Мартьянов 1. Т. 2. С. 92

Проведя день у мачехи моей, под вечер стал я собираться в Пятигорск и, несмотря на то, что меня удерживали под предлогом ненастья, все-таки поехал, так как не хотел пропустить очередной ванны… Смеркалось, когда я проехал Шотландку, и в темноте уже светились мне приветливые огоньки Пятигорска, как вдруг слева, на склоне Машука, я услыхал выстрел; полагая, что это шалят мирные горцы, так как не раз слышал об этом рассказы, я приударил коня нагайкой и вскоре благополучно добрался до дома, где застал Шведе, упражнявшегося на фортепиано. Раздевая меня, крепостной человек мой Михаил Судаков доложил мне, что по соседству у нас несчастье и что Лермонтова привезли на дрожках раненного…

Недоумевая, я поспешил к соседу, но, застав ставни и дверь его квартиры на запоре, вернулся к себе. Только утром я узнал, что Михаил Юрьевич привезен был уже мертвым, что он стрелялся с Мартыновым на десяти шагах и, подобно описанному им фаталисту, кажется, далек был от мысли быть убитым, так как, не подымая пистолета, медленно стал приближаться к барьеру, тогда как Мартынов пришел уже к роковой точке и целил в него; когда Лермонтов ступил на крайнюю точку, Мартынов спустил курок, и тот пал, успев вздохнуть раз, другой, и, как рассказывали, презрительно взглянул на Мартынова.

А. И. Арнольди.С. 475—476

Всю дорогу из Шотландки до места дуэли Лермонтов был в хорошем расположении духа. Никаких предсмертных распоряжений от него Глебов не слыхал. Он ехал как будто на званый пир какой-нибудь. Все, что он высказал за время переезда, это – сожаление, что он не мог получить увольнения от службы в Петербурге и что ему в военной службе едва ли удастся осуществить задуманный труд. «Я выработал уже план, – говорил он Глебову, – двух романов: одного из времен смертельного боя двух великих наций, с завязкою в Петербурге, действиями в сердце России и под Парижем и развязкой в Вене, и другого – из кавказской жизни, с Тифлисом при Ермолове, его диктатурой и кровавым усмирением Кавказа, персидской войной и катастрофой, среди которой погиб Грибоедов в Тегеране, и вот придется сидеть у моря и ждать погоды, когда можно будет приняться за кладку их фундамента. Недели через две уже нужно будет отправиться в отряд, к осени пойдем в экспедицию, а из экспедиции когда вернемся!»

П. К. Мартьянов 1. Т. 2. С. 93—94

Выехав из колонки, Лермонтов, Столыпин и прочие свернули с дороги в лес, недалеко от кладбища, и остановились на первой полянке, показавшейся им удобной: выбирать было трудно под проливным дождем. Первым стрелял Мартынов, а Лермонтов будто бы прежде сказал секунданту, что стрелять не будет, и был убит наповал, как рассказывал нам Глебов.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 316

Мы стрелялись по левой стороне горы, по дороге, ведущей в какую-то колонку, вблизи частого кустарника. Был отмерен барьер в 15 шагов, от него в каждую сторону еще по десяти. Мы стали на крайних точках. По условию дуэли, каждый из нас имел право стрелять, когда ему вздумается, стоя на месте или подходя к барьеру. Я первый пришел на барьер, ждал несколько времени выстрела Лермонтова, потом спустил курок.

Н. С. Мартынов 4. С. 591

По обоюдному согласию был назначен барьер в пятнадцать шагов.

Бетлинг.С. 14

Для всех дуэлей на пистолетах одно и то же правило: дистанция между противниками никогда не должна быть менее 15 шагов.

Я. Гордин.С. 123

Приехав на место, назначенное для дуэли (в двух верстах от города на подошве Машука, близ кладбища), Лермонтов сказал, что он удовлетворяет желанию Мартынова, но стрелять в него ни в коем случае не будет. Секунданты смерили для барьера пять шагов, потом от барьера по пяти шагов в сторону, развели их по крайний след, вручили им пистолеты и дали сигнал сходиться. Лермонтов весьма спокойно подошел первый к барьеру, скрестив вниз руки, опустил пистолет и взглядом вызвал Мартынова на выстрел. Мартынов, в душе подлец и трус, зная, что Лермонтов всегда держит свое слово, и радуясь, что тот не стреляет, прицелился в Лермонтова. В это время Лермонтов бросил на Мартынова такой взгляд презрения, что даже секунданты не могли его выдержать и потупили очи долу (все это сказание секундантов). У Мартынова опустился пистолет. Потом он, собравшись с духом и будучи подстрекаем презрительным взглядом Лермонтова, прицелился – выстрел. Поэта не стало.

П. Т. Полеводин.С. 491

Лермонтов, чувствуя себя не совсем правым, просил прощения и выстрелил в воздух.

М. И. Катков.

Цит. по: Герштейн Э. Л.С. 438

Он был трус. Хотел и тут отделаться, как с Барантом прежде, сказал, что у него руки не поднимаются, выстрелил вверх, и тогда они с Барантом поцеловались и напились шампанским. Сделал то же и с Мартыновым, но этот несмотря на то убил его.

А. А. Кикин – М. А. Бабиной.

2 августа 1841 г.

Кто выстрелил, тот должен остановиться и выжидать ответный выстрел в совершенной неподвижности.

Я. Гордин.С. 122

На другой день, пятнадцатого, условились съехаться после обеда вправо от дороги, ведущей из Пятигорска в шотландскую колонию, у подошвы Машука, стали на двенадцать шагов. Мартынов выстрелил первый, пуля попала в правый бок, пробила легкие и вылетела насквозь, Лермонтов был убит наповал.

А. П. Шан-Гирей.С. 753

Когда мы выехали на гору Машук и выбрали место по тропинке, ведущей в колонию (имени не помню), темная громовая туча поднималась из-за соседней горы Бештау.

А. И. Васильчиков 2. Стб. 213

Перед дуэлью, – она не составляла для Мартынова шутки, – он заранее обдумал план своих действий. Он порешил, не поднимая на прицел пистолета, крупными шагами подойти к указанному секундантами барьеру и тогда, прицелясь, стрелять.

Бетлинг.С. 14

Ни в коем случае не должны секунданты предлагать дуэль «на жизнь или смерть» или соглашаться на нее.

Русский дуэльный кодекс.

Цит. по: Гордин Я. С. 123

Противник его, как оказалось на самой дуэли, принял метод совершенно противоположный: он, обратясь к Мартынову вполне правым боком, держа пистолет, с места, на полном прицеле, медлительно продвигался к барьеру, так что Мартынов мог ожидать выстрела ежемгновенно, даже с первого, подходного шага своего к барьеру.

Бетлинг.С. 14

Лермонтов, приостановясь на ходу, продолжал тихо в меня целить… Я вспылил – ни секундантами, ни дуэлью не шутят – и спустил курок.

Н. С. Мартынов 4. С. 195

Дойдя до пункта и начав наводить пистолет, Мартынов удивился, почему не стреляет Лермонтов, так как, наведя уже пистолет с самого начала дуэли, оставалось ему только нажать…

Бетлинг.С. 14

Когда явились на место, где надо было драться, Лермонтов, взяв пистолет в руки, повторил торжественно Мартынову, что ему не приходило никогда в голову его обидеть, даже огорчить, что все это была одна только шутка, а что ежели Мартынова это обижает, он готов просить у него прощение не токмо тут, но везде, где только захочет!.. «Стреляй! Стреляй!» – был ответ исступленного Мартынова.

А. Я. Булгаков.С. 712

Мартынов несколько задержал выстрел… «На нашу общую беду, – я продолжаю почти словами Мартынова, – шел резкий дождь и прямо бил в лицо секундантам».

Бетлинг.С. 14

Если кто-нибудь из дуэлянтов, выстрелив в воздух, успеет это сделать до выстрела своего противника, то он считается уклонившимся от дуэли.

Русский дуэльный кодекс.

Цит. по: Гордин Я.С. 55

Надлежало начинать Лермонтову, он выстрелил на воздух, желая все кончить глупую эту ссору дружелюбно, не так великодушно думал Мартынов, он был довольно бесчеловечен и злобен, чтобы подойти к самому противнику своему, и выстрелил ему прямо в сердце. Удар был так силен и верен, что смерть была столь же скоропостижна, как выстрел. Несчастный Лермонтов тотчас испустил дух.

А. Я. Булгаков.С. 712

Лермонтов выстрелил на воздух, а Мартынов подошел и убил его. Все говорят, что это убийство, а не дуэль, но я думаю, что за сестру Мартынову нельзя было поступить иначе. Конечно, Лермонтов выстрелил в воздух, но этим он не мог отвратить удара и обезоружить обиженного. В одном можно обвинить Мартынова, зачем он не заставил Лермонтова стрелять. Впрочем, обстоятельства дуэли рассказывают различным образом и всегда обвиняют Мартынова как убийцу.

А. А. Елагин.Дневник. 22 августа 1842 г.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 1. С. 159

[Ржевский] сейчас рассказывал про Лермонтова, он видел его убитого, он знал его прежде; почти поневоле шел он на дуэль, этот страшный дуэль, и там уже на месте сказал М[артынову], что отдает ему свой выстрел, что причина слишком маловажна, слишком пуста и что он не хочет стреляться с ним. Но Мартынов непременно требовал, оба прицелились, Лермонтов повернул пистолет в сторону, а тот убил его.

Т. А. Бакунина – Н. А. Бакунину.

25—26 сентября 1841 г.

Цит. по: Андроников И. Л. Т. 3. С. 503

Первый выстрел принадлежал Лермонтову, как вызванному, но он опустил пистолет и сказал противнику: «Рука моя не поднимается, стреляй ты, если хочешь…»

Ожесточение не понимает великодушия: курок взведен – паф, и пал поэт бездыханен.

Н. Ф. Туровский.С. 156—157

После выстрела он не сказал ни единого слова, вздохнул только три раза и простился с жизнью. Он ранен под грудь навылет.

П. Т. Полеводин.С. 491

Дойдя до барьера, майор Мартынов выстрелил. Поручик Лермонтов упал уже без чувств и не успел дать своего выстрела, из его заряженного пистолета выстрелил я гораздо позже на воздух.

А. И. Васильчиков 2. Стб. 213

Мартынов говорил после, что он не целился, но так был взбешен и взволнован, попал ему прямо в грудь, бедный Миша только жил 5 минут, ничего не успел сказать, пуля навылет. У него был секундантом Глебов, молодой человек, знакомый наших Столыпиных, он все подробности и описывает к Дмитрию Столыпину, а у Мартынова – Васильчиков.

Ек. А. Столыпина – Ел. А. Столыпиной.

26 августа 1841 г.

Цит. по: Андроников И. Л.Т. 3. С. 566

Лермонтову так жизнь надоела, что ему надо было первому стрелять, он не хотел, и тот изверг имел духа долго целиться, и пуля навылет! Ты не поверишь, как его смерть меня огорчила, я и теперь не могу его вспомнить.

Е. Г. Быховец.С. 769

Подробности я узнал позднее на Кавказе от секунданта Лермонтова Глебова и штабного врача доктора фон Ноодта. Мартынов счел себя задетым острым словцом любившего пошутить Лермонтова и вызвал его на дуэль. Все попытки добиться примирения были тщетны, и Лермонтов пал на дуэли от первой пули, посланной ему в сердце твердой рукой Мартынова, который ненавидел его люто.

Фр. Боденштадт 1. С. 321

Семейство Аксаковых нанимало дачу в трех верстах от Никольского, и я часто виделся с Константином. От него я услыхал страшную, убийственную новость, которой я не смел сперва поверить, – о смерти Лермонтова. Ты, я думаю, уже знаешь об этом… Мартынов, брат мнимой княжны Мери, описанной в «Герое нашего времени», вызвал его на дуэль, впрочем, не за нее, а за личные оскорбления, насмешки… Лермонтов в самое сердце навылет был прострелен.

Меф. Н. Катков – Мих. Н. Каткову.

Август 1841 г.

Цит. по: Герштейн Э. Л. С. 234

Мы отмерили с Глебовым тридцать шагов, последний барьер поставили на десяти и, разведя противников на крайние дистанции, положили им сходиться каждому на десять шагов по команде «марш». Зарядили пистолеты.

Глебов подал один Мартынову, я другой Лермонтову, и скомандовали: «Сходись!» Лермонтов остался неподвижен и, взведя курок, поднял пистолет дулом вверх, заслонясь рукой и локтем по всем правилам опытного дуэлиста. В эту минуту и в последний раз я взглянул на него и никогда не забуду того спокойного, почти веселого выражения, которое играло на лице поэта перед дулом пистолета уже направленного на него. Мартынов быстрыми шагами подошел к барьеру и выстрелил. Лермонтов упал, как будто его скосило на месте, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже захватить больное место, как это делают обыкновенно люди раненые или ушибленные.

Мы побежали. В правом боку дымилась рана, в левом – сочилась кровь, пуля пробила сердце и легкие.

А. И. Васильчиков 2. Стб. 213—214

Вероятно, вид торопливо шедшего и целившего в него Мартынова вызвал в поэте новое ощущение. Лицо приняло презрительное выражение, и он, все не трогаясь с места, вытянул руку кверху, по-прежнему кверху же направляя дуло пистолета. (К этой части рассказа князя Васильчикова у Висковатова есть весьма многозначительное примечание: «когда я спросил его, отчего же он не печатал о вытянутой руке, свидетельствующее, что Лермонтов показывал явное нежелание стрелять, князь утверждал, что он не хотел подчеркивать этого обстоятельства, но поведение Мартынова снимает с него необходимость щадить его». – Е. Г.)«Раз. Два… Три…» – командовал между тем Глебов. Мартынов уже стоял у барьера. «Я отлично помню, – рассказывал далее князь Васильчиков, – как Мартынов повернул пистолет курком в сторону, что он называл «стрелять по-французски». В это время Столыпин крикнул: «Стреляйте! Или я разведу вас!..» Выстрел раздался, и Лермонтов упал как подкошенный…

Неразряженный пистолет оставался в руке…

Черная туча, медленно поднимавшаяся на горизонте, разразилась страшной грозой, и перекаты грома пели вечную память новопреставленному рабу Михаилу…»

П. А. Висковатов. С. 369—370

Лермонтов умер на руках офицера, выслужившегося из солдат.

Свидетельство неизвестного очевидца.

Цит. по: Герштейн Э. Л. С. 159

Убит поэт из пистолета № 2-й.

П. А. Висковатов. С. 374

Лермонтов уже давно смеялся над Мартыновым и пускал по рукам карикатуры, наподобие карикатур на г-на Майе, на смешной костюм Мартынова, который одевался по-черкесски, с длинным кинжалом, – и называл его «Г-н Пуаньяр с диких гор»… Отсюда вызов со стороны Мартынова, и секунданты, которых они избрали, не смогли уладить дело, несмотря на предпринятые ими усилия, они собирались драться без секундантов. Их раздражение заставляет думать, что у них были и другие взаимные обиды. Они дрались на расстоянии, которое секунданты с 15 условленных шагов увеличили до 20-ти. Лермонтов сказал, что он не будет стрелять и станет ждать выстрела Мартынова. Они подошли к барьеру одновременно, Мартынов выстрелил первым, и Лермонтов упал. Пуля пробила тело справа налево и прошла через сердце. Он жил только 5 минут – и не успел произнести ни одного слова.

А. С. Траскин – П. X. Граббе.

17 июля 1841 г.

(Здесь и далее цит. по: Русская литература. 1974. № 1. С. 125)

Неожиданно строгий исход дуэли даже для Мартынова был потрясающим. В чаду борьбы чувств, уязвленного самолюбия, ложных понятий о чести, интриг и удалого молодечества, Мартынов, как и все его товарищи, был далек от полного сознания того, что творится. Пораженный исходом, бросился он к упавшему. «Миша, прости мне!» – вырвался у него крик испуга и сожаления…

П. А. Висковатов. С. 371

Простившись с ним [Лермонтовым], я тотчас возвратился домой и послал человека за своей черкеской, которая осталась на месте происшествия…

Н. С. Мартынов 4. С. 195

Роковое свершилось!.. Он пал под гнетом обыденной силы, ополчившейся на него, пал от руки обыденного человека, воплощавшего в себе ничтожество времени, со всеми его бледными качествами и жалкими недостатками.

П. А. Висковатов. С. 388

Все остальные варианты на эту тему одни небылицы, не заслуживающие внимания, о них прежде и не слыхать было, с какою целью они распускаются столько лет спустя, бог весть, и пистолет, из которого убит Лермонтов, находился не там, где рассказывают, – этот кухенрейтер № 2 из пары, я его видел у Алексея Аркадьевича Столыпина, на стене над кроватью, подле портрета, снятого живописцем Шведе с убитого уже Лермонтова.

А. П. Шан-Гирей.С. 753

Странная игра природы. За полчаса до дуэли из тихой и прекрасной погоды вдруг сделалась величайшая буря, весь город и окрестности были покрыты пылью, так что ничего нельзя было видеть. Буря притихла, и чрез пять минут прошел проливной дождь. Секунданты говорят, что как скоро утихла буря, то тут же началась дуэль, и лишь только Лермонтов испустил последний вздох – пошел проливной дождь. Сама природа плакала об этом человеке. Много бы еще подробностей я мог Вам сообщить о жизни его здесь на Кавказе, но лист оканчивается…

П. Т. Полеводин.С. 491

Вовсе не желая к воспоминанию о смерти Лермонтова примешивать мелодраматизма, которого при жизни своей он не терпел, ненавидя всякие эффекты, я невольно должен передать одну подробность о его конце, сообщенную мне П. А. Гвоздевым (юнкер, однокашник Лермонтова. – Е. Г.). 15 июля, с утра еще над городом Пятигорском и горою Машук собиралась туча, и, как нарочно, сильная гроза разразилась ударом грома в то самое мгновение, как выстрел из пистолета поверг Лермонтова на землю. Буря и ливень так усилились, что несколько минут препятствовали положить тело убитого в экипаж.

А. М. Меринский 3. С. 656

Таким образом окончил жизнь в двадцать восемь лет, и тою же смертью, поэт, который один мог облегчить утрату, понесенную нами со смертью Пушкина.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

Лермонтов, автор «Героя нашего времени», единственный человек в России, напоминающий Пушкина, умер той же смертью, что и он. Он убит на дуэли г. Мартыновым, братом молодой особы, выведенной в его романе под именем княжны Мери.

Т. Н. Грановский.Переписка .М., 1897. Т. 2. С. 128

Комендант полковник Ильяшенков, человек старый, мнительный, почему-то не велел разглашать об этом. Тело лежало за городом, у подошвы Машука, на месте дуэли, было очень жарко в июле, а особенно на Кавказе. Пока тянули медленно дознание, труп уже значительно распух, и при вскрытии чувствовался сильный запах. Затем Мартынова арестовали…

Л. А. Сидери.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 219

Пятнадцатого июля пришли к нам рано утром кн. Васильчиков и еще кто-то, не помню, в самом пасмурном виде: даже маман заметила и, не подозревая ничего, допрашивала их, отчего они в таком дурном настроении, как никогда она их не видела. Они тотчас замяли этот разговор вопросом о предстоящем князя Голицына бале, а так как никто из них приглашен не был, то просили нас прийти на горку смотреть фейерверк и позволить им явиться туда инкогнито. Жаль было, что лучших танцоров и самых интересных кавалеров не будет на балу, где предполагалось так много удовольствий. Собираться в сад должны были в шесть часов, но вот с четырех начинает накрапывать мелкий дождь, надеясь, что он пройдет, мы принарядились, а дождь все сильнее да сильнее и разразился ливнем с сильнейшей грозой: удары грома повторялись один за одним, а раскаты в горах не умолкали. Приходит Дмитриевский и, видя нас в вечерних туалетах, предлагает позвать этих господ всех сюда и устроить свой бал; не успел он докончить, как вбегает в залу полковник Зельмиц (он жил в одном доме с Мартыновым и Глебовым) с растрепанными длинными седыми волосами, с испуганным лицом, размахивает руками и кричит: «Один наповал, другой под арестом!» Мы бросились к нему – что такое, кто наповал, где? «Лермонтов убит!» Такое известие и столь внезапное до того поразило матушку, что с ней сделалась истерика, едва могли ее успокоить.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 316—317

Видим, едут Мартынов и князь Васильчиков. Мы к ним навстречу бросились. Николай Соломонович никому ни слова не сказал и, темнее ночи, к себе в комнату прошел, а после прямо отправился к коменданту Ильяшенкову и все рассказал ему. Мы с расспросами к князю, а он только и сказал: «Убит», и заплакал. Мы чуть не рехнулись от неожиданности, все плакали как малые дети.

Полковник же Зельмиц, как услышал, – бегом к Марии Ивановне Верзилиной и кричит:

– О-то! Ваше превосходительство, наповал!

А та, ничего не зная, ничего и не поняла сразу, а когда уразумела, в чем дело, так, как сидела, на пол и свалилась. Барышни ее услыхали, – и что тут поднялось, так и описать нельзя. А Антон Карлыч наш кашу заварил, да и домой убежал. Положим, хорошо сделал, что вернулся: он нам-то понадобился в это время.

Н. П. Раевский. С. 168

Прискакивает Дорохов и с видом отчаяния объявляет: «Вы знаете, господа, Лермонтов убит!»

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 250

Когда мы несколько пришли в себя от такого треволнения, переоделись и, сидя у открытого окна, смотрели на проходящих, то видели, как проскакал Васильчиков к коменданту и за доктором, позднее провели Глебова под караул на гауптвахту. Мартынова же, как отставного, посадили в тюрьму, где он провел ужасные три ночи в сообществе двух арестантов, из которых один все читал псалтырь, а другой произносил страшные ругательства. Это говорил нам сам Мартынов впоследствии.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 317

Он посажен в острог, а секунданты на гауптвахту. Одно обстоятельство еще более умножает вину Мартынова. Убив Лермонтова и страшась ожидавшей его судьбы, он хотел бежать… бежать и куда же? К чеченцам, нашим неприятелям.

А. И. Васильчиков 2. Стб. 213—214

Глебов рассказывал мне, какие мучительные часы провел он, оставшись один в лесу, сидя на траве под проливным дождем. Голова убитого поэта покоилась у него на коленях, – темно, кони привязанные ржут, рвутся, бьют копытами об землю, молния и гром беспрерывно, необъяснимо страшно стало! И Глебов хотел осторожно опустить голову на шинель, но при этом движении Лермонтов судорожно зевнул. Глебов остался недвижим, и так пробыл, пока приехали дрожки, на которых и привезли бедного Лермонтова на его квартиру.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 317

Столыпин мне рассказывал, что, когда Лермонтов пал и умер, то все участвующие спешили уехать, кто за экипажем, кто за врачом и пр., чтобы перевезти Лермонтова в город и, если возможно, помочь ему. Один Столыпин остался с общего согласия при покойнике, в ожидании возвращения поскакавших. Он сел на землю и поддерживал у себя на коленях голову убитого. В это время разразилась гроза, давно собиравшаяся, совершенно смерклось. До возвращения уехавших прошло около часа. Столыпин не раз говорил мне об этом тяжелом часе, когда он совершенно один, в темноте, освещаемый лишь молниею, держал на коленях бледный лик Лермонтова, долго ожидал приезда других, поехавших за помощью или экипажем.

А. Л. Зиссерман.С. 125

Хотя признаки жизни уже, видимо, исчезли, но мы решили позвать доктора. По предварительному нашему приглашению присутствовать на дуэли, доктора, к которым мы обращались, все наотрез отказались. Я поскакал верхом в Пятигорск, заезжал к двум господам медикам, но получил такой же ответ, что на место поединка по случаю дурной погоды (шел проливной дождь) они ехать не могут, а приедут на квартиру, когда привезут раненого.

Когда я возвратился, Лермонтов уже мертвый лежал на том месте, где упал; около него Столыпин, Глебов и Трубецкой. Мартынов уехал прямо к коменданту объявить о дуэли.

А. И. Васильчиков 2. Стб. 214—215

А грузин, что Лермонтову служил, так убивался, так причитал, что его и с места сдвинуть нельзя было. Это я к тому говорю, что, если бы у Михаила Юрьевича характер, как многие думают, в самом деле был заносчивый и неприятный, так прислуга не могла так к нему привязываться.

Н. П. Раевский. С. 169

Столыпин и Глебов уехали в Пятигорск, чтобы распорядиться перевозкой тела, а меня с Трубецким оставили при убитом. Как теперь помню странный эпизод этого рокового вечера; наше сидение в поле при трупе Лермонтова продолжалось очень долго, потому что извозчики, следуя храбрости гг. докторов, тоже отказались один за другим ехать для перевозки тела убитого. Наступила ночь, ливень не прекращался… Вдруг мы услышали дальний топот лошадей по той же тропинке, где лежало тело, и, чтобы оттащить его в сторону, хотели его приподнять; от этого движения, как обыкновенно случается, спертый воздух выступил из груди, но с таким звуком, что нам показалось, что это живой и болезный вздох, и мы несколько минут были уверены, что Лермонтов еще жив.

А. И. Васильчиков 2. Стб. 214

Отправили мы извозчика биржевого за телом, так он с полудороги вернулся: колеса вязнут, ехать невозможно. И пришлось нам телегу нанять. А послать кого с телегой и не знаем, потому что все мы никуда не годились и никто своих слез удержать не мог. Ну, и попросили полковника Зельмица. Дал я ему своего Николая, и столыпинский грузин с ним отправился.

Н. П. Раевский. С. 169

Пятигорский мещанин Иван Андреев Чухнин, дворовый человек Мурлыкиных, в 1841 году находился при доме названных помещиков в Пятигорске, в качестве младшего кучера, где так же был старшим кучером старший брат его Кузьма Андреев Чухнин. Мурлыкин в то время держал биржевых лошадей и дрожки, на которых ездили оба брата Чухнины. Иван Чухнин утверждает, что в день дуэли М. Ю. Лермонтова, около десяти часов вечера, два офицера наняли у Мурлыкиных дроги (в виде линейки), на которых поехал брат Чухнина Кузьма, объяснивший ему тогда же, что он привез с места дуэли в дом Чилаева тело офицера Лермонтова, и, как хорошо помнит Чухнин, на другой день после этого он с братом мыл ту линейку, так как она была залита кровью.

П. Е. Щеголев. Вып. 2. С. 453

Приехал Глебов, сказал, что покрыл тело шинелью своей, а сам под дождем больше ждать не мог. А дождь, перестав было, опять беспрерывный заморосил.

Н. П. Раевский. С. 169

Наконец, его повезли в Пятигорск.

А. М. Меринский 3. С. 656

Наконец, часов в одиннадцать, явились товарищи с извозчиком, наряженным, если не ошибаюсь, от полиции. Покойника положили в дроги, и мы проводили его все вместе до общей нашей квартиры.

А. И. Васильчиков 2. Стб. 215

При перевозке Лермонтова с места поединка его с Мартыновым в Пятигорске (при чем Саникадзе находился) Михаил Юрьевич был еще жив, стонал и едва слышно прошептал: «умираю», но на полдороге стонать перестал и умер спокойно…

П. К. Мартьянов 3. С. 210

Я видел, как его везли возле окон моих. Арба короткая… Ноги впереди висят, голова сзади болтается. Никто ему не сочувствовал.

В. Эрастов.Из письма от 5 декабря 1841 г. //

Вестник Европы. 1914. С. 393

…По привозе тела домой его внесли в зало и положили сперва на диван, а потом на стол.

X. Д. Саникадзе(слуга Лермонтова).

Цит. по: Рассказы Х. Саникадзе о М. Ю. Лермонтове //

Исторический вестник. 1895. № 2. С. 601

Когда тело привезли, мы прибрали рабочую комнату Михаила Юрьевича, заняли у Зельмица большой стол и накрыли его скатертью. Когда пришлось обмывать тело, сюртука невозможно было снять, руки совсем закоченели. Правая рука, как держала пистолет, так и осталась. Нужно было сюртук на спине распороть, и тут мы увидели, что навылет пуля проскочила, да и фероньерка belle noire (повязка на лоб «прекрасной смуглянки». – Е. Г.)в правом кармане нашлась. Вся в крови.

Н. П. Раевский. С. 169—170

Вследствии предписания конторы Пятигорского военного госпиталя от 16 июля за № 504, основанного на отношении пятигорского окружного начальника господина полковника Ильяшенкова от того же числа за № 1352-м, свидетельствовал я в присутствии из следователей: а) пятигорского плац-майора г. полковника Унтилова, в) пятигорского земского суда заседателя Черепанова, с) исполняющего должность пятигорского стряпчего Ольшанского 2-го и находящегося за депутата корпуса жандармов господина подполковника Кушинникова тело убитого на дуэли Тенгинского пехотного полка поручика Лермонтова. При осмотре оказалось, что пистолетная пуля, попав в правый бок ниже последнего ребра, при срастании ребра с хрящем, пробила правое и левое легкое, поднимаясь вверх, вышла между пятым и шестым ребром левой стороны и при выходе прорезала мягкие части левого плеча, от которой раны поручик Лермонтов мгновенно на месте поединка помер. В удостоверение чего общим подписом и приложением герба моего печати свидетельствуем.

Город Пятигорск июля 17-го дня 1841 года.

Барклай-де-Толли, ординатор-лекарь титулярный советник

Пятигорского военного госпиталя.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 453

«Мальчишки, мальчишки, что вы со мною сделали!» – плакался, бегая по комнате и схватившись за голову добряк Ильяшенков, когда ему сообщили о катастрофе. Мартынов тотчас был арестован.

П. А. Висковатов. С. 373

Секундантом у обоих был находящийся здесь для излечения от раны лейб-гвардии конного полка корнет Глебов. Майор Мартынов и корнет Глебов арестованы по происшествии сем производится законное расследование и донесено государю императору за № 1356.

Комендант Пятигорска Ильяшенков– командующему Граббе.

16 июля 1841 г.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 232

…Из прилагаемого рапорта коменданта Пятигорска вы узнаете о неприятной и несчастной истории, произошедшей позавчера. Лермонтов убит на дуэли с Мартыновым, бывшим казаком Гребенского войска. Секундантами были Глебов из кавалергардов и князь Васильчиков… Причину их ссоры узнали только после дуэли, за несколько часов их видели вместе и никто не подозревал, что они собираются драться.

А. С. Траскин – П. Х. Граббе.

17 июля 1841 г.

Лейб-гвардии конного полка корнет Глебов вчерашнего числа пришед ко мне на квартиру, объявил, что в 6 ч. веч. у подножия горы Машук была дуэль между отставным майором Мартыновым и Тенгинского пехотного полка поручиком Лермонтовым, на коей сей последний был убит.

Комендант Пятигорска Ильяшенков– в Пятигорский земской суд.

16 июля 1841 г.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 454

Когда страшная весть о его кончине пронеслась по городу, я тотчас же отправился разыскивать его квартиру, которой не знал. Последняя встреча помогла мне в этом, я пошел по той же улице, и вот на самой окраине города, как бы в пустыне, передо мною, в моей памяти, вырастает домик или, вернее, убогая хижинка. Вхожу в сени, налево дверь затворенная, а направо, в открытую дверь, увидел труп поэта, покрытый простыней, на столе, под ним медный таз, на дне его алела кровь, которая за несколько часов еще сочилась из груди его.

А. Чарыков.С. 817

Гвоздев, услыхав о происшествии и не зная наверное, что случилось, в смутном ожидании отправился на квартиру Лермонтова и там увидел окровавленный труп поэта. Над ним рыдал его слуга. Все там находившиеся были в большом смущении. Грустно и больно было ему видеть бездыханным того, чья жизнь так много обещала! Невольно тогда приятелю моему пришли на память стихи убитого товарища:

Погиб поэт, невольник чести,

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой…

А. М. Меринский 3. С. 656

Но вот что меня поразило особенно тогда: я ожидал тут встретить толпу поклонников погибшего поэта и, к величайшему удивлению моему, не застал ни одной души.

А. Чарыков.С. 817

Полный грустных дум, я вышел на бульвар. Во всех углах, на всех скамейках и аллеях только и было разговоров что о происшествии. Я заметил, что прежде в Пятигорске не было ни одного жандармского офицера, но тут бог знает откуда, их появилось множество, и на каждой лавочке отдыхало, кажется, по одному голубому мундиру. Они, как черные враны, почувствовали мертвое тело и нахлынули в мирный приют исцеления, чтобы узнать, отчего, почему, зачем, и потом доносить по команде, правдиво или ложно.

Н. И. Лорер 1. С. 241

Несмотря на несимпатичный характер Лермонтова, все его жалели, а Мартынова все обвиняли и были сильно возбуждены против него, говорили: «Стрелять не умел, а убил наповал».

Л. А. Сидери.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 219

К шуткам Лермонтова Мартынов относился сперва добродушно, привыкнув к ним, но потом это ему, видимо, надоело. Злой рок решил иначе, и без прицела пущенная пуля угодила в поэта.

Д. Д. Оболенский.С. 613

Обиднее всего то, что все на свете думают, что дуэль моя с Лермонтовым состоялась из-за какой-то пустячной ссоры на вечере у Верзилиных. Я не сердился на Лермонтова за его шутки… Нет, поводом к раздору послужило то обстоятельство, что Лермонтов распечатал письмо, посланное с ним моей сестрой для передачи мне. Поверьте также, что я не хотел убить великого поэта: ведь я даже не умел стрелять из пистолета, и только несчастной случайности нужно приписать роковой выстрел.

Н. С. Мартыновв передаче Ф. Ф. Маурера.

Петербургская газета. 1916. 5 июля. С. 2

…Утверждали, что Мартынов не умел стрелять из пистолета: нам известен случай еще одной дуэли Мартынова в Вильне, где он тоже стрелял, как на дуэли с Лермонтовым. Быстро подойдя к барьеру, он, прицелясь, повернул пистолет и выстрелил, что называл «стрелять по-французски» и тоже попал в своего противника.

П. А. Висковатов. С. 380

Нельзя без печального содрогания сердца читать этих строк, которыми оканчивается в 63 № «Одесского вестника» статья г. Андреевского «Пятигорск»: «15 июля, около 5-ти часов вечера, разразилась ужасная буря с молниею и громом: в это самое время, между горами Машукою и Бештау, скончался лечившийся в Пятигорске М. Ю. Лермонтов. С сокрушением смотрел я на привезенное сюда бездыханное тело поэта».

В. Г. Белинский.Из рецензии на «Героя нашего времени» //

Полное собрание сочинений: В 12 т.

М.: Изд-во АН СССР, 1956. Т. 11. С. 380

В августе 1841 года пришло известие о смерти Лермонтова; он был застрелен на дуэли 15 июля Мартыновым, товарищем по полку, на склоне горы Машук, вблизи Пятигорска. Газеты коротко сообщили только о самом факте.

Фр. Боденштадт 2 .С. 321

Лермонтов убит Мартыновым на дуэли на Кавказе. Подробности ужасны. Он выстрелил в воздух, а противник убил его, стреляя почти в упор.

Ю. Ф. Самарин – И. С. Гагарину.

3 августа 1841 г. //

Новое слово. 1894. № 2. С. 47

Не стало Лермонтова! Сегодня (26 июля) получено известие, что он был убит 15 июля в Пятигорске на водах; он убит, убит не на войне, не рукою чечена или черкесца, или чеченца, увы, Лермонтов был убит на дуэли – русским!

А. Я. Булгаков.С. 713

Уж я бы не спустил этому Мартынову. Если бы я был на Кавказе, я бы спровадил его: там есть такие дела, что можно послать да, вынув часы, считать, через сколько времени посланного не будет в живых. И было бы законным порядком. Уж у меня бы он не отделался. Можно позволить убить всякого другого человека, будь он вельможа и знатный, таких завтра будет много, а этих людей не скоро дождешься.

А. П. Ермолов.

Цит. по: Погодин М. Ермолов // Русский вестник. 1864. № 5—6. С. 229

Как грустно слышать о смерти Лермонтова, и, к несчастью, эти слухи верны. Мартынов, который вызвал его на дуэль, имел на то полное право, ибо княжна Мери сестра его. Он давно искал случая вызвать Лермонтова, и Лермонтов представил ему случай, нарисовав карикатуру (он, говорят, превосходно рисовал) и представив ее Мартынову. У них была картель… я думаю, что за сестру Мартынову нельзя было поступить иначе.

А. А. Елагин.Дневник. 22 августа.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 1. С. 159

В нашу поэзию стреляют удачнее, нежели в Людвига-Филиппа. Второй раз не дают промаха. Грустно!

П. А. Вяземский – А. Я. Булгакову.

4 августа 1841 г.

(Здесь и далее цитируется по: М. Ю. Лермонтов. Статьи и материалы.

М.: Соцэкгиз, 1939. С. 67

Смерть Пушкина вызвала Лермонтова из неизвестности, и Лермонтов в большинстве своих произведений был отголоском Пушкина, но уже среди нового, лучшего поколения.

Ю. Ф. Самарин – И. С. Гагарину.

3 августа 1841 г.

Со смертью Лермонтова отечество наше лишилось славного поэта, который мог бы заменить нам отчасти покойного А. С. Пушкина, который так же, как и Грибоедов, и Бестужев, и Одоевский, все умерли в цветущих летах, и не своею смертью.

Н. И. Лорер. Стб. 460

Странно, все русские поэты имеют одинаковую судьбу, все умерли противоестественной смертью (Грибоедов, Пушкин, Лермонтов).

Меф. Н. Катков – Мих. Н. Каткову.

Август 1841 г.

Цит. по: Герштейн Э. Л.С. 234

Больно помнить, что Кавказ в самое короткое время лишил нас трех прекраснейших писателей – Марлинского, Веревкина и Лермонтова.

П. Т. Полеводин. С. 491

Я лично тотчас же почувствовал большую пустоту… Он представлял для меня лишний интерес к жизни.

Ю. Ф. Самарин – И. С. Гагарину.

3 августа 1841 г.

Да, сердечно жаль Лермонтова, особенно узнавши, что он был так бесчеловечно убит. На Пушкина целила, по крайней мере, французская рука, а русской руке было грешно целить в Лермонтова, особенно, когда он сознавался в своей вине.

П. А. Вяземский – А. Я. Булгакову.

4 августа 1841 г.

Роковая весть быстро разнеслась по городу. Дуэль – неслыханная вещь в Пятигорске! Многие ходили смотреть на убитого поэта из любопытства, знакомые же его из участия и желания узнать о причине дуэли спрашивали нас, но мы и сами не знали тогда ничего верного. Это хождение туда-сюда продолжалось до полуночи. Все говорили шепотом, точно боялись, чтобы слова их не раздались в воздухе и не разбудили бы поэта, спавшего уже непробудным сном. На бульваре и музыка два дня не играла.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 317—318

Глебова, как военного, посадили на гауптвахту, Васильчикова и Мартынова – в острог, и следствие и суд начались. Вскоре приехал начальник штаба Траскин и велел всей здоровой молодежи из военных отправиться по полкам. Пятигорск опустел.

Н. И. Лорер. Стб. 461

Плац-майору Унтилову приходилось еще накануне несколько раз выходить из квартиры Лермонтова к собравшимся на дворе и на улице, успокаивать и говорить, что это не убийство, а честный поединок. Были горячие головы, которые выражали желание мстить за убийство и вызвать Мартынова. Возбуждение и вызвало затем усиленную высылку молодежи из Пятигорска, по распоряжению начальника штаба Траскина.

П. А. Висковатов. С. 377—378

На другой день я еще не знал о смерти его, когда встретился с одним товарищем сибирской ссылки, Вигелиным, который обратившись ко мне вдруг спросил:

– Знаешь ли ты, что Лермонтов убит?

Если бы гром упал к моим ногам, я бы и тогда, думаю, был бы менее поражен, чем на этот раз. «Когда? Кем?» – мог я только воскликнуть.

Мы оба с Вигелиным пошли к квартире покойника, и тут я увидел Михаила Юрьевича на столе, уже в чистой рубашке и обращенного головою к окну. Человек его обмахивал мух с лица покойника, а живописец Шведе снимал портрет с него масляными красками. Дамы – знакомые и незнакомые – и весь любопытный люд стали тесниться в небольшой комнате, а первые явились и украшали безжизненное чело поэта цветами…

Н. И. Лорер. Стб. 461—452

Ранним утром на другой день я видел Лермонтова в его квартире на столе, в белой рубахе, украшенного цветами. Комната была пуста, и в углу валялась его канаусовая рубаха, малиновая, с кровавыми пятнами на левой стороне под сердцем.

А. И. Арнольди.С. 476

В прошлом 1841 году, в июле месяце, кажется 18 числа, в 4 или 5 часов пополудни, я, слышавши, что имеет быть погребено тело умершего поручика Лермонтова, пошел, по примеру других, к квартире покойника, у ворот коей встретил большое стечение жителей города Пятигорска и посетителей минеральных вод, разговаривавших между собою: о жизни за гробом, о смерти, рано постигшей молодого поэта, много обещавшего для русской литературы.

Рощановский.Показания.

Цит. по: Соколов Л.Около смерти М. Ю. Лермонтова.

Киев, 1915. С. 10—11

31-го было рождение матери Мартыновой. Нашел ее в большом горе. Сын ее Николай застрелил мерзавца Лермонтова на дуэли. Как мне жаль бедной бабки его [Арсеньевой]. Всю жизнь ему посвятила и испила от него всю чашу горестей до дна.

А. А. Кикин – М. А. Бабиной.

2 августа 1841 г.

Вы думаете все тогда плакали? Никто не плакал. Все радовались… От насмешек его избавились. Он над каждым смеялся. Приятно, думаете, насмешки его переносить? На всех карикатуры выдумывал. Язвительный был…

В. Эрастов.С. 393

На другой день толпа народа не отходила от его квартиры. Дамы все приходили с цветами и усыпали его оными, некоторые делали прекраснейшие венки и клали близ тела покойника. Зрелище это было восхитительно и трогательно.

П. Т. Полеводин. С. 491

В продолжение двух дней теснились усердные поклонники в комнате, где стоял гроб.

Н. Ф. Туровский. С. 157

Мартынов просил позволения проститься с покойным, но ему, вероятно, ввиду раздражения против него, этого не позволили.

П. А. Висковатов. С. 377

Я была на похоронах; с музыкой его хоронить не позволили, а священника насилу уговорили его отпеть.

Е. Г. Быховец.С. 768

Несколько влиятельных личностей, которые не любили Лермонтова за его не щадивший никого юмор, старались повлиять и на коменданта, и на отца протоиерея в смысле отказа, как в отдании последних почестей, так и в христианском погребении праху я д о в и т о г о п о к о й н и к а, как один из них выразился об умершем. Они говорили, что убитый на дуэли – тот же самоубийца и что на похороны самоубийцы по обряду христианскому едва ли взглянет начальство снисходительно.

П. К. Мартьянов 2. С. 596

Друзья, желая придать более торжественности похоронам, хлопотали о воинских почестях. Но это разрешено не было.

П. А. Висковатов. С. 377

На другой день, когда собрались все к панихиде, долго ждали священника, который с большим трудом согласился хоронить Лермонтова, уступив убедительным и неотступным просьбам кн. Васильчикова и других, но с условием, чтобы не было музыки и никакого параду. Наконец приехал отец Павел, но, увидев на дворе оркестр, тотчас повернул назад; музыку мгновенно отправили, но зато много усилий употреблено было, чтобы вернуть отца Павла. Наконец все уладилось, отслужили панихиду и проводили на кладбище; гроб несли товарищи; народу было много, и все шли за гробом в каком-то благоговейном молчании. Это меня поражало: ведь не все же его знали и не все его любили.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 316—317

Убитого на дуэли, по правилам нашим, священник не хотел отпевать, но деньги сделали свое дело, и на другой день после дуэли в сопровождении целого Пятигорска, священника и музыки мы отнесли Михаила Юрьевича на руках в его последнее жилище.

А. И. Арнольди.С. 479

По закону священник отказывался было сопровождать останки поэта, но деньги сделали свое, и похороны были совершены со всеми обрядами христианина и воина. Печально опустили мы гроб в могилу, бросили со слезами на глазах горсть земли, и все было кончено.

Н. И. Лорер. Стб. 452

Не имея в виду законоположения, противящегося погребению поручика Лермонтова, мы полагали бы возможным предать его тело земле, так точно, как в подобном случае камер-юнкер Пушкин отпет был в церкви Конюшен императорского двора в присутствии всего города.

Ответ следственной комиссии. 17 июля 1841 г.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 434

Дорохов горячился больше всех, просил, грозил, и, наконец, его терпение лопнуло: он как буря накинулся на бедного священника и непременно бы изрубил его, если бы не был насильно удержан князем Васильчиковым, Львом Пушкиным, князем Трубецким и другими.

А. С. Гангеблов.Воспоминания декабриста. М., 1888. С. 183

Во время панихиды мы стояли в другой комнате, где лежал его окровавленный сюртук, и никому тогда не пришло в голову сохранить его.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 317

Дмитриевский меня раздосадовал ужасно: бандо мое, которое было в крови Лермонтова, взял, чтоб отдать мне, и потерял его: так грустно это было, это бы мне была память. Мне отдали шнурок, на котором он всегда носил крест.

Е. Г. Быховец.С. 768—769

Глебов предложил мне карандашик в камышинке, который Лермонтов постоянно имел при себе, записывал и рисовал им что приходилось, и я храню его в память о поэте, творениями которого я всегда восторгалась.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 317

Он мертвый был так хорош, как живой. Портрет его сняли.

Е. Г. Быховец.С. 769

По странному стечению обстоятельств, на похоронах поэта случились представители всех тех полков, в которых служил покойный, так как там были С. Д. Безобразов, командир Нижегородского драгунского полка, Тиран – лейб-гусарского, я – Гродненского гусарского и дядя мой Н. И. Лорер – Тенгинского пехотного полков.

А. И. Арнольди.С. 479

На другой день были похороны при стечении всего Пятигорска. Представители всех полков, в которых Лермонтов волею и неволею служил в продолжение своей короткой жизни, нашлись, чтоб почтить последнею почестью поэта и товарища. Полковник Безобразов был представителем от Нижегородского драгунского полка, я – от Тенгинского пехотного, Тиран – от лейб-гусарского и А. Арнольди – от Гродненского гусарского. На плечах наших вынесли мы гроб из дому и донесли до уединенной могилы кладбища на местности Машука.

Н. И. Лорер. Стб. 452

Не входя во двор квартиры этой, я с незнакомыми мне вступил в общий разговор, в коем, между прочим, мог заметить, что многие как будто с ропотом говорили, что более двух часов для выноса тела они дожидаются священника, которого до сих пор нет. Заметя общее постоянное движение многочисленного собравшегося народа, я из любопытства приблизился к воротам квартиры покойника и тогда увидел на дворе том, не в дальнем расстоянии от крыльца дома, стоящего о. протоиерея, возлагавшего на себя епитрахиль, в это самое время с поспешностью прошел мимо меня во двор местной приходской церкви диакон, который тотчас, подойдя к церковнослужителю, стоящему близ о. протоиерея Александровского, взял от него священную одежду, в которую немедленно облачился и принял от него кадило. После этого духовенство это погребальным гласом обще начало пение: «Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас», и с этим вместе медленно выходило из двора того, за этим вслед было несено из комнат тело усопшего поручика Лермонтова. Духовенство, поя вышеозначенную песнь, тихо шествовало к кладбищу, за ним в богато убранном гробе было попеременно несено тело умершего штаб- и обер-офицерами, одетыми в мундиры, в сопровождении многочисленного народа, питавшего уважение к памяти даровитого поэта или к страдальческой смерти его, принятой на дуэли. Таким образом, эта печальная процессия достигла вновь приготовленной могилы, в которую был опущен в скорости несомый гроб без отправления по закону христианского обряда: в этом я удостоверяю, как самовидец.

Рощановский.

Цит. по: Соколов Л.С. 11—12

Семнадцатого числа, на закате солнца совершено было погребение. Офицеры несли прах любимого ими товарища до могилы, а слезы множества сопровождавших выразили потерю общую, незаменимую.

Н. Ф. Туровский.С. 157

Семнадцатого числа в час поединка его похоронили. Все, что было в Пятигорске, участвовало в его похоронах. Дамы все были в трауре, гроб его до самого кладбища несли штаб- и обер-офицеры, и все без исключения шли пешком до кладбища. Сожаления и ропот публики не умолкали ни на минуту. Тут я невольно вспомнил о похоронах Пушкина. Теперь шестой день после этого печального события, но ропот не умолкает, явно требуют предать виновного всей строгости закона, как подлого убийцу.

П. Т. Полеводин.С. 491—492

Лермонтов похоронен на кладбище, в нескольких саженях от места поединка.

П. Т. Полеводин.С. 492

Похоронили и положили небольшой камень с надписью: «Михаил» как временный знак его могилы (потому что весной 1842 года его увезли; мы были, когда вынули его гроб, поставили в свинцовый, помолились и отправились в путь).

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 317

Дамы забросали могилу цветами, и многие из них плакали, а я и теперь помню еще выражение лица и светлую слезу Иды Пушкиной, когда она маленькой своей ручонкой кидала последнюю горсточку земли на прах любимого ею человека.

А. И. Арнольди.С. 479

Армия закавказская оплакивает потерю храброго своего офицера, а Россия одного из лучших своих поэтов. Не знаю, что будет с бабкою его Арсеньевой.

А. Я. Булгаков.С. 713

Когда его не стало, она выплакала свои старые очи. Ослабшие от слез веки падали на них, и, чтобы глядеть на опостылый мир, старушке приходилось поддерживать их пальцами.

П. А. Висковатов. С. 31

Бабушке Арсеньевой долго не решались собщить о смерти внука. Узнав о том, она, несмотря на все предосторожности и приготовления, вынесла апоплексический удар, от которого медленно оправилась. Веки глаз ее, впрочем, уже не поднимались. От слез они закрылись. Все вещи, все сочинения внука, тетради, платья, игрушки – все, что старушка берегла, – все она раздала, не будучи в состоянии терпеть около себя что-либо, до чего касался поэт. Слишком велика была боль! Потому-то так трудно приходилось собирать рассеянный повсюду материал для полного собрания сочинений Лермонтова и биографии его.

П. А. Висковатов. С. 386

Тот образ Спаса нерукотворного, коим когда-то Елизавета Алексеевна была благословлена еще дедом, которому она ежедневно молилась о здравии Мишеньки, когда она узнала о его смерти, она приказала отнести в большую каменную церковь, произнеся при этом: «И я ли не молилась о здравии Мишеньки этому образу, а он все-таки его не спас». В большой каменной церкви этот образ сохранился и поныне; ему, говорят, самое меньшее, лет триста.

П. К. Шугаев.С. 503

К ней [Е. А. Арсеньевой] относится следующий куплет в стихотворении гр. Ростопчиной «На дорогу М. Ю. Лермонтову», написанном в 1941 году, по случаю последнего отъезда его из Петербурга и напечатанном в «Русской беседе» Смирдина, т. 11. После исчисления лишений и опасностей, которым подвергается отъезжающий на Кавказ поэт, в стихотворении этом сказано:

Но есть заступница родная,

С заслугою преклонных лет:

Она ему конец всех бед

У неба вымолит, рыдая.

К несчастью, предсказание не сбылось. Когда эти стихи были напечатаны, Лермонтова уже полгода не было на свете.

Н. М. Лонгинов 1. С. 389

Когда в Тарханах стало известно о несчастном исходе дуэли Михаила Юрьевича с Мартыновым, то по всему селу был неподдельный плач. Бабушке сообщили, что он умер; с ней сделался припадок, и она была несколько часов без памяти, после чего долгое время страдала бессонницей, для чего приглашались по ночам дворовые девушки, на переменах, для сказывания ей сказок, что продолжалось около полугода.

П. К. Шугаев.С. 503

Через год тело Лермонтова по просьбе бабки его перевезено было в родовое имение его, кажется, Пензенской губернии.

Н. И. Лорер. Стб. 452

Через год тело его, в свинцовом гробу, перевезено было в Тарханы и положено около могилы матери, близ сельской церкви в часовне, выстроенной бабушкой, где оно и теперь покоится.

А. П. Шан-Гирей.С. 754

За телом ездили из Тархан в Пятигорск дворецкий Арсеньевой, бывший дядька Лермонтова Андрей Иванов Соколов и кучер Ив. Никол. Вертюков. Последний был в Пятигорске во время дуэли Лермонтова. Они умерли в Тарханах, и в 1881 году я не застал их в живых.

П. А. Висковатов. С. 386

Государь император, снисходя на просьбу помещицы Елизаветы Алексеевны Арсеньевой, урожденной Столыпиной, изъявил высочайшее соизволение на перевоз из Пятигорска тела умершего там в июле месяце прошедшего года внука ее Михаила Лермонтова Пензенской губернии Чембарского уезда в принадлежащее ей село Тарханы, для погребения на фамильном кладбище, с тем, чтобы помянутое тело закупорено было в свинцовом гробу и засмоленном гробе и с соблюдением всех предосторожностей, употребляемых на сей предмет.

Предписание министра внутренних дел

пензенскому гражданскому губернатору. 21 августа 1842 г.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 346

Согласно предписанию оной (пятигорской) городской Управу 22 сего марта № 373 и приложенному при оной приложению здешнего окружного начальства от 22 того же марта за № 487 частной управе, последовавшему об отправлении, с высочайшего разрешения, тела умершего Михаила Лермонтова и погребенного в Пятигорске, в поместье бабки его Арсеньевой. Таковое тело сего числа по вырытии из могилы при бытности медика, засмолении деревянного гроба и запаянии в свинцовый сдано мною присланным для сего помещицей Елизаветой Арсеньевой дворовым людям Андрею Соколову, Ивану Соколову и Ивану Вертюкову для доставления куда следует и выпроводил таковое за окрестности города благополучно. О том частной управе с возвращением выше предписанного предложения г. окружного начальника честь имею донести.

Рапорт квартального надзирателя Мурашевского. 27 марта 1842 г.

Цит. по: Литературное наследство. Т. 58. С. 444

Тело Михаила Юрьевича было вырыто из кавказской земли и привезено в Тарханы 21 апреля 1842 года. Через два дня оно было положено в землю родимого села рядом с прахом матери.

П. А. Висковатов. С. 386

По возвращении моем с бабушкой в деревню, куда привезены были из Пятигорска и вещи Лермонтова, я нашел между ними книгу в черном переплете в одну восьмую, в которой вписаны были рукою Лермонтова его несколько стихотворений, последних, сочиненных им.

А. П. Шан-Гирей.С. 754

Елизавета Алексеевна жила недолго после смерти своего внука: всего четыре года… Фамилия же Лермонтовых со смертью Михаила Юрьевича совершенно прекратилась, так как он был единственный сын у отца, а отец умер ранее его.

П. К. Шугаев.С. 503

Несколько лет назад спустя мне случилось быть в Тарханах и удалось поклониться праху незабвенного поэта; над могилою его поставлена маленькая часовня, в ней стоит один большой образ (какого святого, не помню) и ветка Палестины, подаренная ему А. Н. Муравьевым, в ящике под стеклом. Рядом с Михаилом Юрьевичем похоронена и бабушка его – Арсеньева. Тарханы опустели, и что стало теперь с часовней?

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 317

В 1914 году мне пришлось реставрировать росписи на могиле поэта. Вот что я помню. В самом куполе мавзолея на восточной стороне нарисован Саваоф с распростертыми руками, на южной стороне среди облаков нарисованы херувимчики, на западной стороне Михаил-архангел с мечом в руке и кольчуге. Его окружают воины. Выше Михаила-архангела изображены облака и летающие херувимчики.

Н. И. Поляков.

Цит. по: Вырыпаев П.Лермонтов: новые материалы к биографии //

Земля родная. Пенза, 1950. С. 94

Ранней весной 1842 года (Куликовский) посетил могилу (бывшую в Пятигорске) Лермонтова, на ней лежал узкий, простой, продолговатый камень, с надписью: поручик Тенгинского пехотного полка Михаил Юрьевич Лермонтов, родился и умер тогда-то. Камень этот по вырытии праха поэта, лежал рядом с могилой, которая оставалась незакопанною. Вдруг разнесся слух, что кто-то хотел похитить этот камень, и благодетельное начальство приказало зарыть его в могилу. «Через несколько дней по увозе тела Лермонтова из Пятигорска, в одну из родительских суббот, я сам видел – говорит упомянутый выше офицер, – камень был сброшен в могилу и стоял в ней торчком, где его после и зарыли. Теперь нет никакого следа могилы, немногие старожилы узнают это место по углублению в земле, но я уже указать его вам не могу».

П. К. Мартьянов 2. С. 603

Епископ Неофит, в мире Н. В. Наводчиков, секретарь у известного А. С. Стурдзы, рассказывал мне, с его слов, что, когда тело Лермонтова перевезено было в Тарханы, какой-то местный семинарист на могиле его начертал собственные стихи, неуклюжие как по форме, так и по содержанию. Не повезло Лермонтову и в другом случае: в так называемом Лермонтовском гроте в Пятигорске находятся тоже чьи-то ужасные стихи, посвященные его памяти.

Ал. Маркевич.Заметки к биографии Лермонтова //

Русский архив. 1900. № 12. С. 624

Бедный Лермонтов. Он умер, оставив по себе тяжелое впечатление. На нем лежит его великий долг, его роман «Герой нашего времени». Его надлежало выкупить, и Лермонтов, ступивши вперед, оторвавшись от эгоистической рефлексии, оправдал бы его и успокоил многих.

В этом отношении участь Пушкина была завидна. В полном обладании всех своих сил, всеми признанный, беспорочен и чист от всякого упрека умчался Пушкин, и, кроме слез и воспоминаний, на долю его переживших друзей ничего не осталось. Пушкин не нуждается в оправдании. Но Лермонтова признавали не все, поняли немногие, почти никто не любил его.

Ю. Ф. Самарин.С. 305

Невыносимо это, всю душу разрывает, так погибнуть поневоле лучшей надежде России; горе во мне, какое бы ни было, как-то худо облегчается временем, напротив, это все увеличивающаяся боль, которую я все сильнее, все мучительнее чувствую, покуда она не обхватит всю меня и я как-будто потеряюсь в ней.

Т. А. Бакунина – Н. А. Бакунину.

25—26 сентября 1841 г.

Цит. по: Андроников И. Л.Т. 3. С. 503

Мы состоим под арестом, и производится следствие. Меня перевели по моей просьбе в Кисловодск, потому что нарзан мне необходим. Я живу здесь в слободке скромно вдвоем со Столыпиным. Меня выпускают на воды и в ванны с часовым. В Кисловодске холодно, как и прошлого года. Кроме того, пусто, как в степи. Мы со Столыпиным часто задумываемся, глядя на те места, где прошлого лета… Но что старые воспоминания. Из нас уже двоих нет на белом свете. Жерве умер от раны после двухмесячной мучительной болезни. А Лермонтов, по крайней мере, без страданий. Жаль его. Отчего люди, которые бы могли жить с пользой, а может быть и со славой, Пушкин, Лермонтов, умирают рано, между тем как на свете столько беспутных и негодных людей доживают до благополучной старости.

А. И. Васильчиков – Ю. К. Арсеньеву.

30 июля 1841 г.

Цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 398

Об Лермонтове скоро позабудут в России – он еще так немного сделал, – но не все же забудут, и по себе чувствую, что скорбь о нем не может пройти, он будет жить, правда, не для многих, но когда же толпа хранила святое или понимала его.

Т. А. Бакунина – Н. А. Бакунину.

25—26 сентября 1841 г.

Лермонтов немного написал – бесконечно меньше того, сколько позволял ему его скромный талант. Беспечный характер, пылкая молодость, жадная впечатлений бытия, самый род жизни – отвлекали его от мирных кабинетных занятий, от уединенной думы, столь любезной музам; но уже кипучая натура его стала устаиваться, в душе пробуждалась жажда труда и деятельности, а орлиный взор спокойнее стал вглядываться в глубь жизни, создания зрелые; он сам говорил нам, что замыслил написать романическую трилогию, три романа из трех эпох жизни русского общества (века Екатерины II, Александра I и настоящего времени), имеющие между собою связь и некоторое единство, по примеру куперовской тетралогии, начинающейся «Последним из могикан», продолжающейся «Путеводителем в пустыне» и «Пионерами» и оканчивающейся «Степями»… как вдруг —

Младой певец

Нашел безвременный конец!

Дохнула буря, цвет прекрасный

Увял на утренней заре!

Потух огонь на алтаре!..

В. Г. Белинский.Т. 5. С. 125

Я не знал Лермонтова, но как не пожалеть об нем?! – хоть и говорят, что он был нрава сварливого и имел уже подобного рода историю с сыном французского посла барона Баранта за жену нашего консула в Гамбурге, известную красавицу.

А. Я. Булгаков.С. 712

Смерть Лермонтова, по моему убеждению, была не меньшею утратою для русской словесности, чем смерть Пушкина и Гоголя. В нем высказывались с каждым днем новые залоги необыкновенной будущности: чувство становилось глубже, форма яснее, пластичнее, язык самобытнее. Он рос по часам, начал учиться, сравнивать. В нем следует оплакивать не столько того, кого мы знаем, сколько того, кого мы могли бы знать.

В. А. Соллогуб 1. С. 378

…Его миросозерцание уже гораздо шире и глубже Пушкина, – в этом почти все согласны. Он дал нам такие произведения, которые обнаруживали в нем громадные задатки для будущего. Он не мог обмануть надежд, возбужденных им, и если бы не смерть, так рано прекратившая его деятельность, он, может быть, занял бы первое место в истории русской литературы…

И. И. Панаев.С. 138

Многие из соотечественников Лермонтова разделили его прометеевскую судьбу, но ни у одного страдания не вырвали столь драгоценных слез, которые служили ему облегчением при жизни, а по смерти обвили венком славы его бледное чело.

Фр. Боденштадт 1. С. 321

Настоящим художникам нет еще места, нет еще обширной сферы в русской жизни. И Пушкин, и Гоголь, и Лермонтов, и Глинка, и Брюллов были жертвами этой горькой истины.

В. А. Соллогуб 1. С. 378

Только после смерти Лермонтова, с изданием ранее разбросанных его произведений, пришла к нему слава; с тех пор она все возрастала, тем более что ему не нашлось достойного продолжателя.

Фр. Боденштадт 1. С. 321

Он умер еще так молод. Смерть вдруг прекратила его деятельность в то время, когда в нем совершалась страшная внутренняя борьба с самим собою, из которой он, вероятно, вышел бы победителем и вынес бы простоту в обращении с людьми, твердые и прочные убеждения.

И. И. Панаев.С. 138—139

Лермонтов убит на дуэли Мартыновым!

Нет духа писать!

Лермонтов убит. Его постигла одна участь с Пушкиным. Невольно сжимается сердце и при новой утрате болезненно отзываются старые. Грибоедов, Марлинский, Пушкин, Лермонтов. Становится страшно за Россию при мысли, что не слепой случай, а какой-то приговор судьбы поражает ее в лучших из ее сыновей: в ее поэтах. За что такая напасть… и что выкупают эти невинные жертвы.

Ю. Ф. Самарин.С. 305

В обществе смерть Лермонтова отозвалась сильным негодованием на начальство, так сурово и небрежно относившееся к поэту и томившее его из-за пустяков на Кавказе. А на Мартынова сыпались общие проклятия. В 1837 году благодаря ненавистному иностранцу Дантесу не стало у нас Пушкина, а через четыре года то же проделывает с Лермонтовым уже русский офицер: лишиться почти зараз двух гениальных поэтов было чересчур тяжело, и гнев общественный всею силой своей обрушился на Мартынова и перенес ненависть к Дантесу на него; никакие оправдания, ни время не могли ее смягчить. Она преемственно сообщалась от поколения к поколению и испортила жизнь этого несчастного человека, дожившего до преклонного возраста. В глазах большинства Мартынов был каким-то прокаженным, и лишь небольшой кружок людей, знавших лично его и Лермонтова, судили о нем иначе.

К. А. Бороздин.С. 357

Сам не понимаю, как не попал я в эту историю, быв так близко со всеми этими лицами и вращаясь постоянно в их кругу, и объясняю это разве только тем, что не был знаком с домом Верзилиных и ничего не знал о ссоре Мартынова и Лермонтова. Глебов и Васильчиков долго содержались под арестом, потом прогуливались на водах в сопровождении часового, а впоследствии Глебов был обходим чинами, а Васильчиков не получил награды, к которой был представлен сенатором Ганом, с которым тогда находился на ревизии на Кавказе. Полагаю, что такая милостивая расправа с секундантами была следствием как ходатайства высокопоставленных лиц, так и некоторого нерасположения самого государя к Лермонтову, хотя и далек от веры в те слова, которые будто бы вырвались у императора при известии о его кончине: «Собаке – собачья смерть».

А. И. Арнольди.С. 479

Летом, во время Красносельских маневров, приехал из лагеря к Карамзиным флигель-адъютант полковник конногвардейского полка Лужин (впоследствии московский обер-полицмейстер). Он нам привез только что полученное в главной квартире известие о смерти Лермонтова. По его словам, государь сказал: «Собаке – собачья смерть».

П. П. Вяземский. Собрание сочинений. СПб., 1893. С. 627

Государь по окончании литургии, войдя во внутренние покои кушать чай со своими, громко сказал: «Получено известие, что Лермонтов убит на поединке – собаке собачья смерть!» Сидевшая за чаем великая княгиня Мария Павловна (Веймарская, «жемчужина семьи»)… вспыхнула и отнеслась к этим словам с горьким укором. Государь внял сестре своей (на десять лет его старше) и, вошедши назад в комнату перед церковью, где еще оставались бывшие у богослужения лица, сказал: «Господа, получено известие, что тот, кто мог заменить нам Пушкина, убит». Слышано от княгини М. А. Воронцовой, бывшей тогда замужем за родственником Лермонтова А. Г. Столыпиным.

П. И. Бартенев 1. С. 160

– Чем кончится судьба Мартынова и двух секундантов? – спросил я одного знакомого.

– Да ведь царь сказал «туда ему и дорога», узнав о смерти Лермонтова, которого не любил, и, я думаю, эти слова послужат к облегчению судьбы их, – отвечал он мне.

Н. И. Лорер. Стб. 452

Теперь другой вопрос, как поступить с убийцей нашей славы, нашей народной гордости, нашего Лермонтова… тем более что он русский… нет, он не русский после этого, он не достоин этого священного имени…

А. П. Смольянинов.С. 723

Если случится, что двое на назначенное место выедут, и один против другого шпаги обнажат, то Мы повелеваем таковых, хотя никто из оных уязвлен или умерщвлен не будет, без всякой милости, такожде и секундантов или свидетелей, на которых докажут, смертию казнить и оных пожитки описать… Ежели же биться начнут, и в том бою убиты или ранены будут, то как живые, так и мертвые повешены да будут. (Это положение действовало в полной мере на всем протяжении XIX века, например, Пушкин, Данзас и Дантес, согласно ему, были первоначально приговорены к повешению. – Е. Г.)

Петр I.Устав воинский

Мартынов осужден, говорят, на ужаснейшее наказание. Лишение чинов и дворянства и несколько десятков лет ссылки в отдаленную крепость на тягостные работы. Его сперва хотели было судить военным судом. Говорят, что Лермонтов себе слишком много позволял оскорблять и насмехаться над всеми, им все недовольны.

Меф. Н. Катков – Мих. Н. Каткову.

Август 1841 г.

Цит. по: Герштейн Э. Л. С. 235

Когда Мартынова перевели на гауптвахту, которая была тогда у бульвара, то ему позволено было выходить вечером в сопровождении солдата подышать чистым воздухом, и вот мы однажды, гуляя на бульваре, встретили нечаянно Мартынова. Это было уже осенью, его белая черкеска, черный бархатный бешмет с малиновой подкладкой произвели на нас неприятное впечатление. Я не скоро могла заговорить с ним, а сестра Надя положительно не могла преодолеть страха (ей было тогда всего шестнадцать лет). Васильчикову и Глебову заменили гауптвахту домашним арестом, а потом и совсем всех троих освободили; тогда они бывали у нас каждый день до окончания следствия и выезда из Пятигорска. Старательно мы все избегали произнести имя Лермонтова, чтобы не возбудить в Мартынове неприятного воспоминания о горестном событии.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 317—318

Военно-судное дело о дуэли Лермонтова закончилось тем, что Мартынов, Глебов и кн. Васильчиков, были признаны виновными (первый – в произведении дуэли и убийстве на ней, а последние – в том, что не донесли начальству о намерении дуэлянтов и были секундантами) и приговорены все трое к лишению чинов и прав состояния. Но командир отдельного Кавказского корпуса, принимая во внимание молодость и прежние выдающиеся заслуги подсудимых, полагал со своей стороны: Мартынова, лишив чинов и орденов, записать в солдаты до выслуги; князя Васильчикова выдержать еще в крепости один месяц, а Глебова – перевесть из гвардии в армию тем же чином.

Дело было представлено на Высочайшее усмотрение и 3 января 1842 г. последовала такая конфирмация: «Майора Мартынова посадить в крепость на гауптвахту на три месяца и предать церковному покаянию, а титулярного советника князя Васильчикова и корнета Глебова простить, первого во внимание к заслугам отца, а второго по уважению полученной им в сражении тяжелой раны».

Д. И. Абрамович.Т. 5. С. 124

И в самом деле, в то время, когда дуэли так строго преследовались, с убийцей и секундантами обошлись довольно снисходительно. Секундантам зачли в наказание продолжительное содержание под арестом и велели обойти чином, а Мартынова послали в Киев на покаяние на двенадцать лет. Но он там скоро женился на прехорошенькой польке и поселился в своем собственном доме в Москве.

Н. И. Лорер. С. 284

На сообщение полковника Трескина об обстоятельствах дуэли и смерти Лермонтова гр. Пав. Христоф. Граббе отвечал ему: «Несчастная судьба нас, русских. Только явится между нами человек с талантом – десять пошляков преследуют его до смерти. Что касается его убийцы, пусть на место всякой кары он продолжает носить свой шутовский костюм».

П. А. Висковатов. С. 385

Ничего не умею тебе сказать нового о водах и водяном обществе. Дом Верзилиных процветает по-прежнему. Эмилия все так же хороша и дурна. Дома Ребровы стоят на том же месте. В гостинице в окошках стекла вставлены. По вечерам играет музыка. Вот и все…

А. И. Васильчиков – Ю. К. Арсеньеву.

30 июля 1841 г.

Меня станут судить гражданским судом, мне советуют просить военного. Говорят, что если здесь и откажут, то я имею право подать об этом прошение на Высочайшее имя. Узнай от Столыпина, как он сделал? Его, кажется, судили военным судом. Комендант был у меня сегодня, очень мил, предлагал переменить тюрьму, продолжить лечение, впускать ко мне всех знакомых и проч. А бестия стряпчий пытал меня, не проболтаюсь ли. Когда увижу тебя, расскажу в чем. Н. М.

Записка Мартынова(из тюрьмы) – Глебову.

8 августа 1841 г.

(Здесь и далее цит. по: Щеголев П. Е.Вып. 2. С. 220—221)

Непременно и непременно требуй военного суда. Гражданским тебя замучают. Полицмейстер на тебя зол, и ты будешь у него в лапках. Проси коменданта, чтоб он передал твое письмо Трескину, в котором проси, чтобы судили военным судом. Столыпин судился военным судом, его теперь нет дома, а как приедет, напишет тебе все обстоятельно. Комендант, кажется, решается перевести тебя из тюрьмы. Глебов.

Глебов – Мартынову.

8 августа 1841 г.

(Здесь и далее цит. по: Русский архив. 1885. № 3. С. 461—462)

Я не был судим, но есть параграф Свода Законов, который гласит, что всякий штатский соучастник в деле с военным должен быть судим по военным законам, и я советую это сделать, так как законы для военных более определенны, да и кончат в десять раз скорее. Не думаю, чтобы нужно было обращаться к Трескину, обратись прямо к коменданту. Прощай. Что же до того, чтобы тебе выходить, не советую. Дай утихнуть шуму.

А. А. Столыпин – Мартынову.

Август 1841 г.

Русский архив. 1893. № 8. С. 601

Чего я могу ждать от гражданского суда? Путешествия в холодные страны? Вещь совсем непривлекательная. Южный климат гораздо полезнее для моего здоровья…

Сейчас отправляю письмо к графу Бенкендорфу. Вероятно, тебе будет интересно знать его содержание, вот оно.

«Сиятельнейший граф, милостивый государь. Бедственная история моя с Лермонтовым заставляет меня утруждать вас всепокорнейшею просьбою. По этому делу я предан теперь гражданскому суду. Служивши постоянно до сих пор в военной службе, я свыкся с ходом дел военных ведомств и властей и потому за счастье почел бы быть судимым военными законами. Не оставьте, в. с., просьбу мою благосклонным вниманием. Я льщу себя надеждою на милостивое ходатайство ваше тем более, что сентенция военного суда может доставить мне в будущем возможность искупить проступок мой собственною кровью на службе Царя и Отечества».

Скажи ты мне, не находишь ли чего лишнего. Письмо это сочинил Диомид Пассек. Я никогда подобных писем не писал ни к кому и потому не надеялся на себя, чтобы не сделать какого-нибудь важного промаха.

Мартынов – Глебову.

8 августа 1841 г.

Посылаем тебе брульон (черновик. – Фр.) 8-й статьи. Ты к нему можешь прибавить по своему усмотрению; но это сущность нашего ответа. Прочие ответы твои совершенно согласуются с нашими, исключая того, что Васильчиков поехал верхом на своей лошади, а не на дрожках беговых со мной. Ты так и скажи. Лермонтов же поехал на моей лошади: так и пишем. Сегодня Траскин еще раз говорил, чтобы мы писали, что до нас относится четверых, двух секундантов и двух дуэлистов. Признаться тебе, твое письмо несколько было нам неприятно. Я и Васильчиков не только по обязанности защищаем тебя везде и во всем, но потому, что не видим ничего дурного с твоей стороны в деле Лермонтова, и приписываем этот выстрел несчастному случаю (все это знают): судьба так хотела, тем более что ты в третий раз в жизни своей стрелял из пистолета (два раза, когда у тебя пистолет рвало в руке, и этот третий), а совсем не потому, что ты хотел пролить кровь, в доказательство чего приводим то, что ты сам не походил на себя, бросился к Лермонтову в ту секунду, когда он упал, и простился с ним. Что же касается до правды, то мы отклоняемся только в отношении к Т[рубецкому] и С[толыпину], коих имена не должны быть упомянуты ни в коем случае. Надеемся, что ты будешь говорить и писать, что мы тебя всеми средствами уговаривали. Придя на барьер, напиши, что ждал выстрела Лермонтова.

Глебов – Мартынову.

8 августа 1841 г.

Скажи, что мы тебя уговаривали с начала до конца, что ты не соглашался, говоря, что ты Л. предупреждал три недели, чтоб тот не шутил на твой счет. О веселости Кисловодска писать нечего. Я должен же сказать, что уговаривал тебя на условия более легкие, если будет запрос. Теперь покамест не упоминай о условии 3 выстрелов; если же позже будет о том именно запрос, тогда делать нечего: надо будет сказать всю правду… Ответ на 8-ю статью. Вследствие слов Лермонтова (см. вопрос 6): «вместо пустых угроз и пр.», которые были уже некоторым образом вызов, я на другой день требовал от него формального удовлетворения. Васильчиков и Глебов старались меня (Мартынова) примирить с Лермонтовым, но я отвечал, что 1) предупреждал Лермонтова не смеяться надо мною, 2) что слова Лермонтова уже были вызов (особенно настаивай на этих словах Лермонтова, которые в самом деле тебя ставили в необходимость его вызвать, или, лучше сказать, уже были вызов).

Вот вкратце брульон, обделай по этому плану.

Глебов и Васильчиков – Мартынову(в тюрьму).

8 августа 1841 г.

Цит. по: Бартенев П. И.К делу о смертном поединке… //

Русский архив. 1893. № 3. С. 599—600

Отставной майор Мартынов, за дуэль с поручиком Лермонтовым, был предан военному суду, по Высочайшей конфирмованной сентенции которою он приговорен к трехмесячному аресту и потом к церковному покаянию. Военный арест поведено выдержать ему на Киевской крепостной гауптвахте, где он и содержится с 26 января сего (1842 – Е. Г.) года, а срок церковного покаяния для него предоставлено назначить Киевской духовной Консистории, которая постановлением своим, утвержденным, за отсутствием высокопреосвященного Филарета, архиереем Иеремием, определила ему, Мартынову, для церковного покаяния 15-летний срок. Покорнейшая просьба состоит в исходатайствовании смягчения приговора Киевской духовной Консистории, с дозволением ему, Мартынову, во время церковного покаяния, иметь жительство, где домашние обстоятельства его того потребуют.

Справка в синод, поданная по требованию Н. Мартынова //

Русский архив. 1893. № 3. С. 605

После того как Мартынов выдержал военный арест на Киевской крепостной гауптвахте, Киевская духовная консистория назначила ему 15 лет церковного покаяния. Оставшись недоволен судом консистории, Мартынов подал прошение на Высочайшее имя, через Св. Синод, о смягчении приговора и дозволения во время церковного покаяния иметь жительство там, где домашние обстоятельства потребуют.

Д. И. Абрамович. Т. 5. С. CXXIV

За убиение на дуэли поручика Лермонтова я был предан военному суду и по Высочайшей Вашего Императорского Величества конфирмации посажен на три месяца в крепость, с повелением предать меня церковному покаянию по освобождении из-под ареста. Киевская духовная консистория, на основании существующих правил о умышленных убийствах, определила мне пятнадцатилетний срок для покаяния. Не имея средств доказать положительно, что убийство было неумышленное, я могу однако же представить некоторые обстоятельства из самого дела, сообразуясь с которыми, и последовало столь милостивое решение Вашего Императорского Величества. По следствию оказалось, что я был вынужден стреляться вызовом моего противника, что уже на месте происшествия выжидал несколько времени его выстрела, стоя на барьере, и наконец, что в самую минуту его смерти был возле него, стараясь подать ему помощь, но, видя бесполезность моих усилий, простился с ним, как должно христианину. Взяв во внимание все вышеизложенные мною обстоятельства, я всеподданейше прошу, дабы повелено было истребовать означенное дело из Киевской духовной консистории и, рассмотрев его, сколько возможно, облегчить мою участь.

Н. С. Мартынов – Николаю I.

Август 1841 г.

Русский архив. 1893. № 3. С. 605—606

С чувством живейшей признательности вспоминая о милостивом решении государя императора, я равномерно сознаюсь в справедливости возложенного на меня наказания приговором Киевской духовной консистории, – но мысль, что я должен буду провести 15 лет в бездействии, разлучен с родными, не принося пользы ни отечеству, ни им, – эта мысль заставляет меня прибегнуть к вам и покорнейше просить вашего ходатайства об уменьшении срока моего покаяния.

Н. С. Мартынов —губернатору Д. Бибикову.

15 июля 1842 г.

Русский архив. 1893. № 3. С. 606

Мне случилось в 1843 году встретиться в Киеве с тем, кто имел несчастье убить Лермонтова; он там и исполнял возложенную на него эпитимию и не мог равнодушно говорить об этом поединке; всякий год в роковой его день служил панихиду по убиенном, и довольно странно случилось, что как бы нарочно прислан ему в тот самый день портрет Лермонтова, это его черезвычайно взволновало.

А. Н. Муравьев.С. 27—28

Мартынов отбывал церковное покаяние в Киеве с полным комфортом. Богатый человек, он занимал отличную квартиру в одном из флигелей лавры. Киевские дамы были им очень заинтересованы. Он являлся изысканно одетым на публичных гуляньях и подыскивал себе дам замечательной красоты, желая поражать гуляющих и своим появлением и появлением прекрасной спутницы. Все рассказы о его тоске и молитвах, о «ежегодном» навещании могилы поэта в Тарханах – изобретения приятелей и защитников. В Тарханах, на могиле Лермонтова, Мартынов был всего раз один проездом.

П. А. Висковатов. С. 386

Мартынов обыкновенно ходил с какой-то дамой, не очень молодой, небольшого роста и достаточно черноватой, при них было двое детей. Об этом тоже ходили какие-то разговоры. Жил он в сохранившем и до сих пор свой вид доме Калиты, против Золотых ворот. Кстати, передам об одном случае с Мартыновым; о том рассказал мне мой отец, который, кажется, сам даже был свидетелем этого случая. После обедни в церкви Киево-Печерской лавры, митрополит Филарет вышел с крестом, к которому все стали прикладываться. Мартынов, перед тем разговаривавший с дамами, подошел за ними ко кресту и, наскоро проделав подобие крестного знамения, хотел, в свою очередь, поцеловать крест. «Не так», – громко заметил ему митрополит. Мартынов сконфузился, правильно, но очень скоро перекрестился и снова наклонился к кресту. «Не так!» – снова сказал митрополит и прибавил: «Спаситель заповедал нам креститься таким образом: Во имя Отца и сына и Святого Духа. Аминь». При этом митрополит весьма истово перекрестился. Мартынов в свою очередь так же истово прочел молитву и перекрестился. Тогда святитель глубоко вздохнул и сказал «так», дал поцеловать крест и удалился в алтарь.

Об этом случае долго шумел в то время весь Киев.

Ал. Маркевич.С. 623

В бытность мою в Киеве у генерал-губернатора Юго-Западного края (генерал-адъютанта Д. Г.) Бибикова было несколько балов, на которых танцевал между прочим, Мартынов, убивший на дуэли поэта Лермонтова и посланный в Киев на церковное покаяние, которое, как видно, не было строго, потому что Мартынов участвовал на всех балах и вечерах и даже через эту несчастную дуэль сделался знаменитостью.

А. И. Дельвиг.Полвека русской жизни.

М.; Л.: Академия, 1930. Т. I. С. 405

Когда Мартынов проходил мимо кого-либо, кто его не знал, тому шепотом называли его, указывали и пр.

Ал. Маркевич.С. 623

В 1843 году Мартынов снова обращался с соответствующим прошением в Синод и срок эпитимии был уже сокращен ему до семи лет, то есть до 1848 года. Через год, вооруженный медицинским свидетельством, Мартынов опять попросил Бибикова выхлопотать ему разрешение отправиться для лечения на водах. На этот раз синод оказался снисходительнее и склонен был дать Мартынову эту льготу. Но… обер-прокурор синода понял, что высшая духовная власть не может взять на себя решение судьбы убийцы, и обратился к министру внутренних дел. Л. А. Перовский в свою очередь обратился 27 ноября 1844 года к А. Ф. Орлову, сменившему умершего в этом году Бенкендорфа на посту начальника III Отделения. Царский приближенный написал на ходатайстве министра знаменательную резолюцию:

«Невозможно. Всюду, кроме заграницы, даже на Кавказ. Могу представить государю».

Через два года, 25 ноября 1846 года, синод «по прошению Мартынова» окончательно освободил его «от дальнейшей публичной эпитимии».

Э. Л. Герштейн.С. 404—405

Отбывая эпитимию в Киеве, Мартынов женился на С. И. Проскур-Сущинской, последние годы почти безвыездно прожил в Москве, умер 15 декабря 1875 г. После Мартынова остались литературные произведения: повесть «Гуаша», две поэмы («Герзель-аул» и «Ужасный сон») и несколько стихотворений: «Чеченская песня», «Из Андре Шенье», «Экспромт Н. П. В…ой», «Нева», «Свидание», «На покушение 4 апреля 1866 года», «К декабристам».

Известия Тамбовской ученой архивной комиссии.

Вып. XVII. Прил. VI. С. 111—112

Я встречался с Н. С. Мартыновым в Москве у приятеля моего М. П. Полуденского (женатого на родной его племяннице), а потом посетил он меня по поводу появления в «Русском архиве» 1871 года статьи князя Васильчикова о поединке с Лермонтовым. Сначала мне было жутко видеть человека,

Из чьей руки свинец смертельный

Поэту сердце растерзал;

Кто сей божественный фиал

Разрушил как сосуд скудельный… —

но быв свидетелем того, как сам секундант Лермонтова, князь Васильчиков, беседует с ним, я перестал уклоняться от него, тем более что он с достоинством переносил свое несчастье и пользовался уважением своих знакомых, близок же с ним, как уверяет г. Мартьянов, я не был.

П. Бартенев 1 .С. 607—608

Не могу не упомянуть о Мартынове, которого жертвой пал Лермонтов. Жил он в Москве уже вдовцом, в своем доме в Леонтьевском переулке, окруженный многочисленным семейством, из коего двое его сыновей были моими университетскими товарищами. Я часто бывал в этом доме и не могу не сказать, что Мартынов-отец как нельзя лучше оправдывал данную ему молодежью кличку «Статуя командора». Каким-то холодом веяло от всей его фигуры, беловолосой, с неподвижным лицом, суровым взглядом. Стоило ему появиться в компании молодежи, часто собиравшейся у его сыновей, как болтовня, веселье, шум и гам разом прекращались и воспроизводилась известная сцена из «Дон-Жуана». Он был мистик, по-видимому, занимался вызыванием духов, стены его кабинета были увешаны картинами самого таинственного содержания, но такое настроение не мешало ему каждый вечер вести в клубе крупную игру в карты, причем его партнеры ощущали тот холод, который, невидимому, присущ был самой его натуре.

В. М. Голицын.

Цит. по: Герштейн Э. Л. С. 407

На дальнейшие расспросы он (издатель «Русского архива» П. И. Бартенев, испытывавший сочувствие к Мартынову. – Е. Г.)отвечал, что Николай Соломонович был прекраснейший человек, добрый, честный и богобоязненный (он служил в Москве по выборам и был мировым судьей). Смерть Лермонтова он оплакивал, как величайшее несчастье, ежегодно постился в годовщину дуэли и весь день посвящал скорбной сердечной молитве. Он был дружен с Лермонтовым до последнего столкновения, никому и никогда жалоб на него не заявлял, уважал в нем ум, силу воли и мужественный характер. Будучи сам поэтом (Мартынов писал стихи, которые публике остались неизвестными), он восхищался творениями Михаила Юрьевича, но отдавал преимущество его рисункам, злым и желчным, но дышавшим жизнью и вдохновением. В доказательство искренности существовавших между ними отношений дружеских, Николай Соломонович приводил тот факт, что незадолго до последнего столкновения Лермонтов приезжал к нему в степь, где у него в недалеком расстоянии от Пятигорска стоял шатер, вроде калмыцкого улуса, и провел там целый день, жалуясь на духоту окружающей их на водах общественной атмосферы. Ни о каких отношениях к его сестрам не заявлял и о посланной с ним посылке рассказал Бартеневу как-то случайно, к слову.

П. К. Мартьянов 3. С. 203

Высокий, красивый, как лунь седой, старик Николай Соломонович Мартынов был любезный и благовоспитанный человек, но в чертах лица его и в прекрасных синих глазах видна была какая-то запуганность и глубокая грусть… он набожен и не перестает молиться о душе погибшего от руки его поэта, а 15 июля, а роковой день, он обыкновенно ехал в один из окрестных монастырей Москвы, уединялся там и служил панихиду.

К. А. Бороздин.С. 402—403

Николай Соломонович, по утверждению многих, очень мучился смертью Лермонтова. Говорили, что в годовщину смерти поэта он постоянно запирался в своем кабинете…

Д. Д. Оболенский.С. 613

Пресловутые ежегодные панихиды были введены им в обычай уже на склоне лет. В первые же годы после дуэли он, напротив, отмечал годовщину смерти Лермонтова прошениями об облегчении своей участи. За пять лет, прошедших со дня поединка, он пять раз досаждал правительству и духовным властям своими ходатайствами.

Э. Г. Герштейн.С. 403

Углубляясь в себя, переносясь мысленно за тридцать лет назад и помня, что я стою теперь на краю могилы, что жизнь моя окончена и остаток дней моих сочтен, я чувствую желание высказаться, потребность облегчить свою совесть откровенным признанием самых заветных помыслов и движений сердца по поводу этого несчастного события…

Н. С. Мартынов 4. С. 194—195

Странно одно, что, рассказывая о причине столкновения с Лермонтовым, Н. С. никогда не решался напечатать их, несмотря на просьбы, которые часто к нему адресовали.

П. А. Висковатов. С. 383

Умер Мартынов лермонтовский, и все очень жалеют…

Н. А. Елагин.Дневник.

16 декабря 1875 г.

В «Новостях» было известно, что «наследники Мартынова, ввиду смерти последнего секунданта этой несчастной дуэли, кн. Васильчикова, и отсутствия других лиц, заинтересованных в этом печальном событии, намерены издать всю переписку по этому делу». Но переписка напечатана не была. В 1881 году я был в Москве у Мартыновых, прося сообщить мне, как биографу Лермонтова, все, что можно, для того, чтобы я мог беспристрастно обсудить дело со всех точек зрения. Я получил весьма нелюбезный ответ от брата Н. С. Мартынова, и беседа с ним произвела на меня самое тяжелое впечатление.

П. А. Висковатов. С. 384

Личность. Свидетельства без купюр

Странные и забавные отзывы слышатся до сих пор о Лермонтове. «Что касается его таланта, – рассуждают так, – об этом и говорить нечего, но он был пустой человек и притом недоброго сердца».

И вслед за тем приводятся обыкновенно доказательства этого – различные анекдоты о нем во время пребывания его в юнкерской школе и гусарском полку.

Как же соединить эти два понятия о Лермонтове-человеке и о Лермонтове-писателе?

И. И. Панаев.С. 138

Перейдем к его характеру. Беспристрастно говоря, я полагаю, что он был добрый человек от природы, но свет его окончательно испортил. Быв с ним в весьма близких отношениях, я имел случай неоднократно замечать, что все хорошие движения сердца, всякий порыв нежного чувства он старался так же тщательно в себе заглушить и скрывать от других, как другие стараются скрывать свои гнусные пороки. Приведу в пример его отношения к женщинам. Он считал постыдным признаться, что любил какую-нибудь женщину, что приносил какие-нибудь жертвы для этой любви, что сохранил уважение к любимой женщине: в его глазах все это был романтизм, напускная экзальтация, которая не выдерживает ни малейшего анализа.

Н. С. Мартынов 1. С. 195

Пренебрежение к пошлости есть дело достойное всякого мыслящего человека, но Лермонтов доводил это до absurdum (абсурда), не признавая в окружающем его обществе ничего достойного внимания.

Н. М. Сатин.С. 250

«Странно, – говорил мне один из его товарищей, – в сущности, он был, если хотите, добрый малый: покутить, повеселиться – во всем этом он не отставал от товарищей, но у него не было ни малейшего добродушия, и ему непременно нужна была жертва, – без этого он не мог быть покоен, – и, выбрав ее, он уж беспощадно преследовал ее. Он непременно должен был кончить так трагически: не Мартынов, так кто-нибудь другой убил бы его».

И. И. Панаев.С. 225

Лермонтов был чрезвычайно талантлив, прекрасно рисовал (его картины масляными красками до сих пор в дежурной гусарской комнате, в казармах в Царском Селе) и очень хорошо пел романсы, т. е. не пел их, а говорил почти речитативом.

Но со всем тем был дурной человек: никогда ни про кого не отзывался хорошо, очернить имя какой-нибудь светской женщины (сочинить), рассказать про нее небывалую историю, наговорить дерзостей ему ничего не стоило. Не знаю, был ли он зол или просто забавлялся, как (из-за него) гибнут в омуте его сплетен, но (только) он был умен, и, бывало, ночью, когда остановится у меня, говорит, говорит – свечку зажгу: не черт ли возле меня? Всегда смеялся над убеждениями, презирал тех, кто верит и способен иметь чувство… Да, вообще это был «приятный» человек!.. Между прочим, на нем рубашку всегда рвали товарищи, потому что сам он ее не менял…

А. Ф. Тиран.С. 186

Белинский, как рассказывает Панаев, имел хотя раз случай слышать в ордонанс-гаузе серьезный разговор Лермонтова о Вальтер Скотте и Купере. Мне – признаюсь, несмотря на мое продолжительное знакомство с ним, – не случалось этого.

Н. М. Сатин.С. 250

Князь А. И. Васильчиков рассказывал мне, что хорошо помнит, как не раз Назимов, очень любивший Лермонтова, приставал к нему, чтобы он объяснил ему, что такое современная молодежь и ее направления, а Лермонтов, глумясь и пародируя салонных героев, утверждал, что у нас «нет никакого направления, мы просто собираемся, кутим, делаем карьеру, увлекаем женщин», он напускал на себя бахвальство порока и тем сердил Назимова. Глебову не раз приходилось успокаивать расходившегося декабриста, в то время как Лермонтов, схватив фуражку, с громким хохотом выбегал из комнаты и уходил на бульвар на уединенную прогулку, до которой он был охотник. Он вообще любил или шум и возбуждение разговора, хотя бы самого пустого, но тревожащего его нервы, или совершенное уединение.

П. А. Висковатов. С. 273

Эта-то пустота окружающей его светской среды, эта ничтожность людей, с которыми ему пришлось жить и знаться, и наложило на всю поэзию и прозу Лермонтова печальный оттенок тоски бессознательной и бесплодной: он печально глядел «на толпу этой угрюмой молодежи», которая действительно прошла бесследно, как и предсказывал поэт, и ныне, достигнув зрелого возраста, дала отечеству так мало полезных деятелей: «ему некому было руку подать в минуту душевной невзгоды», и, когда в невольных ссылках и странствованиях удавалось ему встречать людей другого закала, вроде Одоевского (поэт-декабрист Александр Иванович Одоевский, – Е. Г.) ,он изливал свою собственную грусть в души людей другого поколения, других времен. С ними он действительно сходился, их глубоко уважал, и один из них, еще ныне живущий, М. А. Назимов мог бы засвидетельствовать, с каким потрясающим юмором он описывал ему, выходцу из Сибири, ничтожество того поколения, к которому принадлежал.

А. И. Васильчиков 1

Спешу подтвердить истину этого показания. Действительно, так не раз высказывался Лермонтов мне самому и другим, ему близким, в моем присутствии. В сарказмах его слышалась скорбь души, возмущенной пошлостью современной ему великосветской жизни и страхом неизбежного влияния этой пошлости на прочие слои общества. Это чувство души его отразилось на многих его стихотворениях, которые останутся живыми памятниками приниженности нравственного уровня той эпохи.

М. А. Назимов.Письмо редактору газеты «Голос».

СПб., 1875. № 56. 25 февр.

На переписку был он ленив, и хотя, соприкасаясь (со) всем кругом столичного и провинциального общества, имел множество знакомых, но во всех сношениях с ними держал себя скорее наблюдателем, чем действующим лицом, за что многие считали его человеком без сердца.

А. В. Дружинин. С. 630

Сердце у Лермонтова было доброе, первые порывы всегда благородны, но непонятная страсть казаться хуже, чем он был, старание изо всякого слова, изо всякого движения извлечь сюжет для описания, а главное, стремление прослыть «героем, которого трудно было бы забыть», почти всегда заставляли его пожертвовать эффекту лучшими сторонами своего сердца.

Е. А. Сушкова-Хвостова.С. 24

Одаренный от природы блестящими способностями и редким умом, Лермонтов любил преимущественно проявлять свой ум, свою находчивость в насмешках над окружающей его средою и колкими, часто меткими остротами, оскорблял иногда людей, достойных полного внимания и уважения.

С таким характером, с такими наклонностями, с такой разнузданностью он вступил в жизнь и, понятно, тотчас же нашел себе множество врагов.

И. А. Арсеньев. С. 353

Первые мгновения присутствие этого человека было мне неприятно, я чувствовал, что он наделен большой проницательной силой и читает в моем уме, и в то же время я понимал, что эта сила происходит лишь из простого любопытства, лишенного всякого участия, и потому чувствовать себя поддавшимся, ему было унизительно.

Ю. Ф. Самарин – И. С. Гагарину.

19 июля 1841 г.

Новое слово. 1894. № 2. С. 59

При людях, мало знакомых или несимпатичных ему, Лермонтов бывал чрезвычайно неоткровенен, и тогда смех его имел что-то неестественное и потому неприятное. Но неоткровенность и неискренность не синонимы, а это часто смешивают.

П. А. Висковатов. С. 204

Лермонтов просиживал у меня по целым вечерам, живая и остроумная беседа его всегда увлекательна, анекдоты сыпались, но громкий и пронзительный его смех был неприятен для слуха, как бывало и у Хомякова, с которым во многом имел он сходство, не один раз я просил и того и другого «смеяться проще».

А. Н. Муравьев.С. 29

Преглупое состояние человека то, когда он принужден занимать себя, чтоб жить, как занимали некогда придворные старых королей, быть своим шутом!.. Как после этого не презирать себя, не потерять доверенность, которую имел к душе своей…

Лермонтов – С. А. Бахметевой.

Петербург, начало августа 1832 г.

Я, как свидетель дуэли и друг покойного поэта, не смею судить так утвердительно, как посторонние рассказчики и незнакомцы, и не считаю нужным ни для славы Лермонтова, ни для назидания потомства обвинять кого-либо в преждевременной его смерти. Этот печальный итог был почти неизбежен при строптивом, беспокойном его нраве и при том непомерном самолюбии или преувеличенном чувстве чести, которое удерживало его от всякого шага к примирению… Итак, отдавая полную справедливость внутренним побуждениям, которые внушали Лермонтову глубокое отвращение от современного общества, нельзя, однако, не сознаваться, что это настроение его ума и чувств было невыносимо для людей, которых он избрал целью своих придирок и колкостей, без всякой видимой причины, а просто как предмет, над которым он изощрял свою наблюдательность.

А. И. Васильчиков 1

Теперь слышишь, все Лермонтова жалеют, всего его любят… Хотел бы я, чтобы он вошел сюда хоть сейчас: всех бы оскорбил, кого-нибудь осмеял бы… Мы давали прощальный обед нашему любимому начальнику (Хомутову). Все пришли, как следует в форме, при сабле. Лермонтов был дежурный и явился, когда все уже сидели за столом, нимало не стесняясь, снимает саблю и становит ее в угол. Все переглянулись. Дело дошло до вина. Лермонтов снимает сюртук и садится за стол в рубашке.

– Поручик Лермонтов, – заметил старший (Соломирский), – извольте надеть ваш сюртук.

– А если не надену?..

Слово за слово. «Вы понимаете, что после этого мы с вами служить не можем в одном полку?!»

– А куда же вы выходите, позвольте вас спросить?

Тут Лермонтова заставили одеться.

Ведь эдакий был человек: мы с ним были в хороших отношениях, у меня он часто ночевал (между прочим, оттого, что свою квартиру никогда не топил), а раз таки на дежурстве дал мне саблею шрам.

А. Ф. Тиран.С. 198—199

Умея любить, Лермонтов был и тем, что Байрон называет a good nater, то есть человек, умевший ненавидеть глубоко.

А. В. Дружинин.С. 630

«Лермонтов, – рассказывал нам его покойный приятель (речь идет о Руфине Дорохове. – Е. Г.), —принадлежал к людям, которые не только не нравятся с первого взгляда, но даже на первое свидание поселяют против себя довольно сильное предубеждение. Было много причин, по которым и мне он не полюбился с первого разу. Сочинений его я не читал, потому что до стихов, да и вообще до книг не охотник, его холодное обращение казалось мне надменностью, а связи его с начальствующими лицами и со всем, что терлось около штабов, чуть не заставили меня считать его за столичного выскочку. Да и физиономия его мне не была по вкусу, – впоследствии сам Лермонтов иногда смеялся над нею и говорил, что судьба, будто на смех, послала ему общую армейскую наружность».

А. В. Дружинин.С. 630—631

У него была страсть отыскивать в каждом своем знакомом какую-нибудь комическую сторону, какую-нибудь слабость, – и отыскав ее, он упорно и постоянно преследовал того человека, подтрунивал над ним и выводил его из терпения. Когда он достигал этого, он был очень доволен.

И. И. Панаев.С. 225

Как поэт, Лермонтов возвышался до гениальности, но, как человек, он был мелочен и несносен.

И. А. Арсеньев.С. 354

Я знала того, кто имел несчастье его убить, – незначительного молодого человека, которого Лермонтов безжалостно изводил. <…> Ожесточенный непереносимыми насмешками, он вызвал его на дуэль и лишил Россию ее поэта, лучшего после Пушкина.

В. И. Анненкова.С. 128

Эти недостатки и признак безрассудного упорства в них были причиною смерти гениального поэта от выстрела, сделанного рукою человека доброго, сердечного, которого Лермонтов довел своими насмешками и даже клеветами почти до сумасшествия.

И. А. Арсеньев.С. 353

Он мне рассказывал сам, например, как во время лагеря, лежа на постели в своей палатке, он, скуки ради, кликал к себе своего денщика и начинал его дразнить. «Презабавный был, – говорил он, – мой деншик малоросс Сердюк. Бывало, позову его и спрашиваю: «Ну что, Сердюк, скажи мне, что ты больше всего на свете любишь?» Сердюк, зная, что должны начаться над ним обыкновенные насмешки, сначала почтительно пробовал уговаривать барина не начинать вновь ежедневных над ним испытаний, говоря: «Ну, що, ваше благородие… оставьте, ваше благородие… я ничего не люблю…» Но Лермонтов продолжал: «Ну, что, Сердюк, отчего ты не хочешь сказать?» «Да не помню, ваше благородие». Но Лермонтов не унимался: «Скажи, – говорит, – что тебе стоит? Я у тебя спрашиваю, что ты больше всего на свете любишь?» Сердюк все отговаривался незнанием. Лермонтов продолжал его пилить, и, наконец, через четверть часа Сердюк, убедившись, что от барина своего никак не отделается, добродушно делал признание. «Ну, що, ваше благородие, – говорил он, – ну, пожалуй, мед, ваше благородие». Но и после этого признания Лермонтов от него не отставал. «Нет, – говорил он, – ты, Сердюк, хорошенько подумай: неужели ты мед больше всего на свете любишь?» Лермонтов начинал снова докучливые вопросы на разные лады. Это опять продолжалось четверть часа, если не более, и, наконец, когда истощался весь запас хладнокровия и терпения у бедного Сердюка, на последний вопрос Лермонтова о том, чтобы Сердюк подумал хорошенько, не любит ли он что-нибудь другое на свете лучше меда, Сердюк с криком выбегал из палатки, говоря: «Терпеть его не могу, ваше благородие!..»

Впоследствии, сблизившись с Лермонтовым, я убедился, что изощрять свой ум в насмешках и остротах постоянно над намеченной им жертвой составляло одну из резких особенностей его характера. Я помню, что раз застал у него одного гвардейского толстого кирасирского полковника З., служившего в то время жертвой всех его сарказмов, и хотя я не мог не смеяться от души остроумию и неистощимому запасу юмора нашего поэта, но не мог так же в душе не сострадать его жертве и не удивляться его долготерпению.

А. В. Мещерский.С. 89

В мае 1841 года М. Ю. Лермонтов приехал в Пятигорск и был представлен нам в числе прочей молодежи. Он нисколько не ухаживал за мной, а находил особенное удовольствие me tagluiner (дразнить меня). Я отделывалась, как могла, то шуткою, то молчанием, ему же крепко хотелось рассердить меня; я долго не поддавалась, наконец, это мне надоело, и я однажды сказала Лермонтову, что не буду с ним говорить и прошу его оставить меня в покое. Но, по-видимому, игра эта забавляла его просто от нечего делать, и он не переставал меня злить. Однажды он довел меня почти до слез: я вспылила и сказала, что ежели бы я была мужчиной, я бы не вызвала его на дуэль, а убила бы его из-за угла в упор. Он как будто остался доволен, что наконец вывел меня из терпения, просил прощения, и мы помирились, конечно, ненадолго.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 316

В Лермонтове (мы говорим о нем как о частном лице) было два человека: один добродушный для небольшого кружка ближайших своих друзей и для тех немногих лиц, к которым он имел особое уважение, другой – заносчивый и задорный для всех прочих его знакомых.

К этому первому разряду принадлежали в последнее время его жизни прежде всего Столыпин (прозванный им же Монго), Глебов, бывший его товарищ по Гусарскому полку, впоследствии тоже убитый на дуэли князь Александр Николаевич Долгорукий, декабрист М. А. Назимов и несколько других ближайших его товарищей. Ко второму разряду принадлежал, по его понятиям, весь род человеческий, и он считал лучшим своим удовольствием подтрунивать и подшучивать над всякими мелкими и крупными странностями, преследуя их иногда шутливыми, а весьма часто и язвительным насмешками.

А. И. Васильчиков. Стб. 208—209

Друзей имел он мало и с ними редко бывал сообщителен, может быть вследствие детской привычки к сосредоточенной мечтательности, может быть, потому, что их интересы совершенно разнились с его собственными.

А. В. Дружинин.С. 631

В домашней жизни своей Лермонтов был почти всегда весел, ровного характера, занимался часто музыкой, а больше рисованием, преимущественно в батальном жанре, также играли мы часто в шахматы и в военную игру, для которой у меня всегда было в готовности несколько планов. Все это неоспоримо убеждает меня в мысли, что байронизм был не больше как драпировка, что никаких мрачных мучений, ни жертв, ни измен, ни ядов лобзанья в действительности не было, что все стихотворения Лермонтова, относящиеся ко времени его пребывания в Москве, только детские шалости, ничего не объясняют и ничего не выражают; почему и всякое сведение о характере и состоянии души поэта, на них основанное, приведет к неверному заключению, к тому же, кроме двух или трех, они не выдерживают снисходительнейшей критики, никогда автором их не назначались к печати, а сохранились от auto-de-fe случайно, не прибавляя ничего к литературной славе Лермонтова, напротив, могут только навести скуку на читателя, и всем, кому дорога память покойного поэта, надо очень, очень жалеть, что творения эти появились в печати.

А. П. Шан-Гирей.С. 728—729

Хоть бы его «Молитва» («В минуту жизни трудную») – вот как была сочинена: мы провожали из полка одного из наших товарищей. Обед был роскошный. Дело происходило в лагере. После обеда Лермонтов с двумя товарищами сел в тележку и уехал: их растрясло – а вина не жалели – одному из них сделалось тошно. Лермонтов начал: «В минуту жизни трудную…» Когда с товарищем происходил весь процесс тошноты, то Лермонтов декламировал:

«Есть сила благодатная в созвучьи слов живых…

И наконец:

С души как бремя скатится…»

Может быть, он прежде сочинил «Молитву», но мы узнали ее на другой день.

А. Ф. Тиран.С. 186—187

От него в Пятигорске никому прохода не было. Каверзник был, всем досаждал. Поэт, поэт!.. Мало что поэт. Эка штука! Всяк себя поэтом назовет, чтобы неприятности другим наносить…

В. Эрастов.С. 392

Но, кроме того, в Лермонтове была черта, которая трудно соглашается с понятием о гиганте поэзии, как его называют восторженные его поклонники, о глубокомысленном и гениальном поэте, каким он действительно проявился в краткой и бурной своей жизни.

Он был шалун в полном ребяческом смысле слова, и день его разделялся на две половины между серьезными занятиями и чтениями, и такими шалостями, которые могут прийти в голову разве только пятнадцатилетнему школьному мальчику: например, когда к обеду подавали блюдо, которое он любил, то он с громким криком и смехом бросался на блюдо, вонзал свою вилку в лучшие куски, опустошал все кушанье и часто оставлял нас всех без обеда.

А. И. Васильчиков. Стб. 209

На какой-то увеселительной вечере мы чуть с ним не посчитались очень крупно, – мне показалось, что Лермонтов трезвее всех нас, ничего не пьет и смотрит на меня насмешливо. То, что он был трезвее меня, – совершенная правда, но он вовсе не глядел на меня косо и пил сколько следует, только, как впоследствии оказалось, на его натуру, совсем не богатырскую, вино почти не производило никакого действия. Этим качеством Лермонтов много гордился, потому что и по годам, и по многому другому он был порядочным ребенком.

Р. И. Дороховв записи А. В. Дружинина.

Цит. по: А. В. Дружинин. С. 629

Лермонтов иногда бывал весел, болтлив до шалости, бегали в горелки, играли в кошку-мышку, в серсо, потом все это изображалось в карикатурах, что нас смешило.

Э. А. Шан-Гирей (Верзилина).С. 316

Так как уж мы заговорили о шалостях и выходках поэта, то нельзя не вспомнить о случае, бывшем с Михаилом Юрьевичем в имении товарища его А. Л. Потапова. Потапов пригласил к себе в имение двух товарищей лейб-гвардии Гусарского полка Реми и Лермонтова. Дорогой товарищи узнали, что у Потапова гостит дядя его, свирепый по службе генерал. Слава его была такая, что Лермонтов не хотел ни за что ехать к Потапову, утверждая, что все удовольствие деревенского пребывания будет нарушено. Реми с трудом уговорил Лермонтова продолжать путь. За обедом генерал любезно обошелся с молодыми офицерами, так что Лермонтов развернулся и сыпал остротами. Отношения Лермонтова и генерала приняли складку товарищескую. Оба после обеда отправились в сад, а когда Потапов и Реми через полчаса прибыли туда, то увидали, к крайнему своему удивлению, что Лермонтов сидит на шее у генерала. Оказалось, что новые знакомые играли в чехарду. Когда затем объяснили генералу, что Лермонтов его боялся и не хотел продолжать пути, генерал сказал назидательно: «Из этого случая вы можете видеть, какая разница между службою и частною жизнью… На службе никого не пощажу, всех поем, а в частной жизни я такой же человек, как и все».

П. А. Висковатов. С. 335—356

Обедая каждый день в Пятигорской гостинице, он выдумал еще следующую проказу. Собирая столовые тарелки, он сухим ударом в голову слегка их надламывал, но так, что образовывалась только едва заметная трещина, а тарелка держалась крепко, покуда не попадала при мытье посуды в горячую воду, тут она разом расползалась, и несчастные служители вынимали из лохани вместо тарелок груды лома и черепков. Разумеется, что эта шутка не могла продолжаться долго, и Лермонтов поспешил сам заявить хозяину о своей виновности и невинности прислуги и расплатился щедро за свою забаву.

Раз какой-то проезжий стихотворец пришел к нему с толстой тетрадью своих произведений и начал их читать, но в разговоре, между прочим, сказал, что он едет из России и везет с собой бочонок свежепросоленных огурцов, большой редкости на Кавказе, тогда Лермонтов предложил ему прийти на его квартиру, чтобы внимательнее выслушать его прекрасную поэзию, и на другой день, придя к нему, намекнул на огурцы, которые благодушный хозяин и поспешил подать. Затем началось чтение, и покуда автор все более и более углублялся в свою поэзию, его слушатель Лермонтов скушал половину огурчиков, другую половину набил себе в карманы и, окончив свой подвиг, бежал без прощанья от неумолимого чтеца-стихотворца.

А. И. Васильчиков. Стб. 209—210

Натуру его постичь было трудно. В кругу своих товарищей, гвардейских офицеров, участвующих вместе с ним в экспедиции, он был всегда весел, любил острить, но его остроты часто переходили в меткие и злые сарказмы, не доставлявшие особого удовольствия тем, на кого были направлены.

…Я редко встречал человека беспечнее его относительно материальной жизни, кассиром его был Андрей (камердинер Лермонтова Андрей Иванович Соколов. – Е. Г.), действовавший совершенно бесконтрольно. Когда впоследствии он стал печатать свои сочинения, то я часто говорил ему: «Зачем не берешь ты ничего за свои стихи. Пушкин был не беднее тебя, однако платили же ему книгопродавцы по золотому за каждый стих», но он, смеясь, отвечал мне словами Гете:

Das lied, das aus der Kehle dringt

ist Lohn, der reichlich lohnet.

«Песня, которая льется из уст,

сама по себе есть лучшая награда».

А. П. Шан-Гирей.С. 729

Когда он оставался один или с людьми, которых он любил, он становился задумчив, и тогда лицо его принимало необыкновенно выразительное, серьезное и даже грустное выражение, но стоило появиться хоть одному гвардейцу, как он тотчас же возвращался к своей банальной веселости, точно стараясь выдвинуть вперед одну пустоту светской петербургской жизни, которую он презирал глубоко.

К. Х. Мамацов //Кавказ. 1897. № 235

С первого шага нашего знакомства Лермонтов мне не понравился. Я был всегда счастлив нападать на людей симпатичных, теплых, умевших во всех фазисах своей жизни сохранить благодатный пламень сердца, живое сочувствие ко всему высокому, прекрасному, а говоря с Лермонтовым, он показался мне холодным, желчным, раздражительным и ненавистником человеческого рода вообще, и я должен был показаться ему мягким добряком, ежели он заметил мое душевное спокойствие и забвение всех зол, мною претерпенных от правительства.

Н. И. Лорер. С. 123

Созрев рано, как и все современное ему поколение, он уже мечтал о жизни, не зная о ней ничего, и таким образом теория повредила практике. Ему не досталось в удел ни прелести, ни радости юношества, одно обстоятельство, уже с той поры, повлияло на его характер и продолжало иметь печальное и значительное влияние на всю его будущность. Он был дурен собой, и эта некрасивость, уступившая впоследствии силе выражения, почти исчезнувшая, когда гениальность преобразила простые черты его лица, была поразительна в его самые юные годы. Она-то и решила его образ мыслей, вкусы и направления молодого человека, с пылким умом и неограниченным честолюбием.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

В детстве наружность его невольно обращала на себя внимание: приземистый, маленький ростом, с большой головой и бледным лицом, он обладал большими карими глазами, сила обаяния которых до сих пор остается для меня загадкой.

М. Е. Меликов.С. 646

В то время я его два раза видела на детских балах, на которых я прыгала и скакала, как настоящая девочка, которою я и была, между тем как он, одних со мною лет, даже несколько моложе, занимался тем, что старался вскружить голову одной моей кузине, очень кокетливой; с ней, как говорится, шла у него двойная игра; я до сей поры помню странное впечатление, произведенное на меня этим бедным ребенком, загримированным в старика и опередившим года страстей трудолюбивым подражанием.

Е. П. Ростопчина – А. Дюма

Когда мы уже сидели в столовой и, попивая чудесный кофе со сливками и сдобными булочками, весело болтали, в передней раздался звонок, и через минуту вошел к нам офицер небольшого роста, коренастый, мешковатый, в какой-то странной, никогда не виданной мной армейской форме. Хозяйка стремительно бросилась ему навстречу и, протягивая ему руку, сказала с тоном упрека:

– Наконец-то и меня вы вспомнили.

– Знаете, ведь это всегда так бывает, – отвечал он, целуя ее руку и усаживаясь возле нее. – Когда хочешь кого-нибудь увидать поскорей, непременно увидишь нескоро. Сам к вам рвался, да мешали все эти несносные обязательные визиты.

Разговор начался и все время шел у них по-французски. Я написал карандашом на клочке бумажки вопрос: «Кто это?» – и передал бумажку Унковской. Она вернула мне ее с ответом: «Лермонтов».

Меня так и обожгло. Лермонтов! Боже! Какое разочарование! Какая пропасть между моей фантазией и действительностью! Корявый какой-то офицер – и это Лермонтов! Я стал его разглядывать и с лихорадочною жадностью слушал каждое его слово.

К. А. Бороздин.С. 352

Волосы у него были темные, но довольно редкие, со светлой прядью немного повыше лба, виски и лоб весьма открытые, зубы превосходные – белые и ровные, как жемчуг. Как я уже говорил, он был ловок в физических упражнениях, крепко сидел на лошади, но, как в наше время преимущественно обращали внимание на посадку, а он был сложен дурно, не мог быть красив на лошади, поэтому он никогда за хорошего ездока в школе не слыл, и на ординарцы его не посылали. Если я вхожу в эти подробности, то единственно потому, чтобы объяснить, как смотрело на него наше начальство, то есть эскадронный командир. К числу физических упражнений следует также отнести маршировку, танцы и фехтование (гимнастике у нас тогда не учили). По нашему фронту Лермонтов был очень плох: те же причины, как и в конном строю, но еще усугубленные, потому что пешком его фигура еще менее выносила критику. Эскадронный командир сильно нападал на его пеший фронт, хотя он тут ни в чем виноват не был.

Н. С. Мартынов 2. С. 588

Лермонтов имел некрасивую фигуру: маленького роста, ноги колесом, очень плечист, глаза небольшие, калмыцкие, но живые, с огнем, выразительные. Ездил он верхом отлично.

А. Ф. Тиран.С. 185

Я никогда не в состоянии был бы написать портрет Лермонтова при виде неправильностей в очертании его лица, и, по моему мнению, один только Карл Брюллов совладал бы с такой задачей, так как он писал не портреты, а взгляды (по его выражению, вставить огонь в глаз).

М. Е. Меликов.С. 646

Я в первый раз увидел Лермонтова на вечерах князя Одоевского.

Наружность Лермонтова была очень замечательна.

Он был небольшого росту, плотного сложения, имел большую голову, крупные черты лица, широкий и большой лоб, глубокие, умные и проницательные черные глаза, невольно приводившие в смущение того, на кого он смотрел долго.

И. И. Панаев.С. 225

В наружности Лермонтова было что-то зловещее и трагическое; какой-то сумрачной и недоброй силой, задумчивой презрительностью и страстью веяло от его смуглого лица, от его больших и неподвижно-темных глаз. Их тяжелый взор странно не согласовался с выражением почти детски нежных губ. Вся его фигура, приземистая, кривоногая, с большой головой на сутулых широких плечах, возбуждала ощущение неприятное, но присущую мощь тотчас сознавал каждый.

И. С. Тургенев.С. 325

В наружности Лермонтова также не было ничего карикатурного.

А. З. Зиновьев.С. 429

Однажды он встретил у г. Краевского моего приятеля М. А. Языкова… Языков сидел против Лермонтова. Они не были знакомы друг с другом. Лермонтов несколько минут не спускал с него глаз. Языков почувствовал сильное раздражение и вышел в другую комнату, не будучи в состоянии вынести этого взгляда. Он и до сих пор не забыл его.

И. И. Панаев.С. 226

Он был некрасив и мал ростом, но у него было милое выражение лица, и глаза его искрились умом.

М. Б. Лобанов-Ростовский.С. 397

Лермонтов знал силу своих глаз и любил смущать и мучить людей робких и нервических своим долгим и пронзительным взглядом.

И. И. Панаев.С. 226

…В Дворянском собрании давали бал. Война была тогда в самом разгаре, и так как Ставрополь в то время был сборным пунктом, куда ежегодно стекалась масса военных для участия в экспедициях против горцев, то на бале офицерства было многое множество и теснота была страшная; и вот благодаря этой самой тесноте мне привелось в первый раз увидать нашего незабвенного поэта: пробираясь шаг за шагом в танцевальный зал, я столкнулся с одним из офицеров Тенгинского полка, и когда, извиняясь, мы взглянули друг на друга, то взгляд этот и глаза его так поразили меня и произвели такое чарующее впечатление, что я уже не отставал от него, желая непременно узнать, кто он такой. Случались со мною подобные столкновения и прежде, и после в продолжение моей долгой жизни, но мне никогда не приходило в голову справляться о тех особах, с которыми я имел неудовольствие сталкиваться.

А. Чарыков.С. 816—817

Во время вспышек гнева они [глаза его] были ужасны.

М. Е. Меликов.С. 646

Я видела Лермонтова один только раз – перед его отъездом на Кавказ – в кабинете моего зятя, А. А. Краевского, к которому он пришел проститься. Лермонтов предложил мне передать письмо моему брату, служившему на Кавказе. У меня остался в памяти проницательный взгляд его черных глаз.

Лермонтов школьничал в кабинете Краевского, переворошил у него на столе все бумаги, книги на полках. Он удивил меня своей живостью и веселостью и нисколько не походил на тех литераторов, с которыми я познакомилась.

А. Я. Панаева.С. 125

В 1832 году поступил юнкером в лейб-гусары, в эскадрон гвардейских юнкеров, М. Ю. Лермонтов. Наружность его была весьма невзрачна: маленький ростом, кривоногий, с большой головой, с непомерно широким туловищем, но вместе с тем весьма ловкий в физических упражнениях и с сильно развитыми мышцами. Лицо его было довольно приятное. Обыкновенное выражение глаз в покое несколько томное; но как скоро он воодушевлялся какими-нибудь проказами или школьничеством, глаза эти начинали бегать с такой быстротой, что одни белки оставались на месте, зрачки же передвигались справа налево с одного на другого, и эта безостановочная работа производилась иногда по нескольку минут сряду. Ничего подобного я у других людей не видал. Свои глаза устанут гоняться за его взглядом, который ни на секунду не останавливался ни на одном предмете. Чтобы дать хотя приблизительное понятие об общем впечатлении этого неуловимого взгляда, сравнить его можно только с механикой на картинах волшебного фонаря, где таким образом передвигаются глаза у зверей.

Н. С. Мартынов 2. С. 589

Мы поступали не детьми и случалось иногда явиться из отпуска с двумя бутылками под шинелью. Службу мы знали и исполняли, были исправны, а вне службы не стесняли себя. Все мы были очень дружны, историй у нас не было никаких. Раз подъезжаем, я и Лермонтов на ординарцы к в. к. Михаилу Павловичу; спешились, пока до нас очередь дойдет. Стоит перед нами казак – огромный, толстый; долго смотрел он на Лермонтова (а он был мал, маленького роста и ноги колесом), покачал головою, подумал и сказал: «Неужто лучше этого урода не нашли кого в ординарцы посылать…» Я и рассказал это в школе – что же? Лермонтов взбесился на казака, а все-таки не на меня.

А. Ф. Тиран.С. 185

Огромная голова, широкий, но невысокий лоб, выдающиеся скулы, лицо коротенькое, оканчивающееся узким подбородком, угрястое и желтоватое, нос вздернутый, фыркающий ноздрями, реденькие усики и волосы на голове, коротко остриженные. Но зато глаза!.. Я таких глаз после никогда не видал. То были скорее длинные щели, а не глаза!.. и щели, полные злости и ума.

К. А. Бороздин.С. 352

Серьезная мысль была главною чертою его благородного лица, как и всех его значительнейших произведений, к которым его легкие, шутливые стихотворения относятся, как насмешливое выражение его тонко очерченных губ к его большим, полным думы глазам.

Фр. Боденштадт 1. С. 321

Сколько ни видал я потом его портретов, ни один не имел с ним ни малейшего сходства, все они писаны были на память, и потому не удалось передать живьем его физиономии, как это сделал, например, Эммануил Александрович Дмитриев-Мамонов в наброске своем карандашом портрета Гоголя. Но из всех портретов Лермонтова приложенный к изданию с биографическим очерком Пыпина самый неудачный. Поэт представлен тут красавцем с какими-то колечками волос на висках и с большими вдумчивыми глазами, в действительности же он был, как его метко прозвали товарищи по школе, «Маёшка», то есть безобразен.

К. А. Бороздин.С. 352

Хотя он и не достиг еще тридцатилетнего возраста, но уже казался уставшим от жизни; он был среднего роста и ничем особенно не выделялся, если не считать высокого лба и больших, печально сверкающих глаз.

Фр. Боденштадт 1. С. 321

Замечательно, как глаза и их выражение могут изобличать гениальные способности в человеке. Я, например, испытал на себе это влияние при следующем случае. Войдя в многолюдную гостиную дома, принимавшего всегда только одно самое высшее общество, я с некоторым удивлением заметил среди гостей какого-то небольшого роста пехотного армейского офицера, в весьма щегольской армейской форме, с красным воротником без всякого шитья. Мое любопытство не распространилось дальше этого минутного впечатления: до такой степени я был уверен, что этот бедненький армейский офицер, попавший, вероятно, случайно в чуждое ему общество, должен быть обязательно человеком весьма малоинтересным. Я уже было совсем забыл о существовании этого маленького офицера, когда случилось так, что он подошел к кружку тех дам, с которыми я разговаривал. Тогда я пристально посмотрел на него и так был поражен ясным и умным взглядом, что с большим любопытством спросил об имени незнакомца. Оказалось, что этот скромный армейский офицер был не кто иной, как поэт Лермонтов.

А. В. Мещерский.С. 86

Хотя вдохновение и не кладет тавра на челе, в котором гнездится, и мы часто при встрече с великими талантами слышим, как повторяют, что наружность такого-то великого писателя не соответствует тому, что мы от него ожидаем (и со мною это случалось), но все же, кажется, есть в лице некоторые черты, в которых проявляется гениальность человека. Так и у Лермонтова страсти пылкие отражались в больших, широко расставленных черных глазах, под широким нависшим лбом и в остальных крупных (не знаю, как иначе выразить противоположность «тонких») очерках его лица.

А. Н. Вульф.Дневники. Любовный быт пушкинской эпохи.

М., 1929. С. 218

Лермонтов был брюнет, с бледновато-желтым лицом, с черными как уголь глазами, взгляд которых, как он сам выразился о Печорине, был иногда тяжел. Невысокого роста, широкоплечий, он не был красив, но почему-то внимание каждого, и не знавшего, кто он, невольно на нем останавливалось.

А. М. Меринский 1. С. 295

Ростом он был невелик и нестроен: в движениях не было ни ловкости, ни развязности, ни силы; видно, что тело не было у него никогда напрягаемо, ни развиваемо: это общий недостаток воспитания у нас.

А. Н. Вульф.С. 217

Лермонтов, как сказано, был далеко не красив собою и в первой юности даже неуклюж. Он очень хорошо знал это и знал, что наружность много значит при впечатлении, делаемом на женщин в обществе. С его чрезмерным самолюбием, с его желанием везде и во всем первенствовать и быть замеченным, не думаю, чтобы он хладнокровно смотрел на этот небольшой свой недостаток.

А. М. Меринский 1. С. 295

Голова его была несоразмерно велика с туловищем; лоб его показался для меня замечательным своею величиною; смуглый цвет лица и черные глаза, черные волосы, широкое скуластое лицо напоминали мне что-то общее с фамилией Ганнибалов, которые, известно, что происходили от арапа…

А. Н. Вульф.С. 217

Лермонтова я тоже видел всего два раза: в доме одной знатной петербургской дамы, княгини И… ой, и несколько дней спустя, на маскараде в Благородном собрании под новый 1840 год. У княгини Ш… ой я, весьма редкий и непривычный посетитель светских вечеров, лишь изредка, из уголка, куда я забивался, наблюдал за быстро вошедшим в славу поэтом. Он поместился на низком табурете перед диваном, на котором, одетая в черное платье, сидела одна из тогдашних столичных красавиц – белокурая графиня М. П. – рано погибшее, действительно прелестное создание. На Лермонтове был мундир лейб-гвардии Гусарского полка; он не снял ни сабли, ни перчаток – и, сгорбившись и насупившись, угрюмо посматривал на графиню. Она мало с ним разговаривала и чаще обращалась к сидевшему рядом с ним графу Ш… у, тоже гусару. Известно, что он до некоторой степени изобразил самого себя в Печорине. Слова: «Глаза его не смеялись, когда он смеялся» и т. д. – действительно применялись к нему. Помнится, граф Ш. и его собеседница внезапно засмеялись чему-то и долго смеялись; Лермонтов также засмеялся, но в то же время с каким-то обидным удивлением оглядывал их обоих. Несмотря на это, мне все-таки казалось, что и графа Ш…а он любил как товарища – и к графине питал чувство дружелюбное… Внутренне Лермонтов, вероятно, скучал глубоко; он задыхался в тесной сфере, куда его втолкнула судьба. На бале Дворянского собрания ему не давали покоя, беспрестанно приставали к нему, брали его за руки; одна маска сменялась другою, а он почти не сходил с места и молча слушал их писк, поочередно обращая на них сумрачные глаза. Мне тогда же почудилось, что я уловил на лице его прекрасное выражение поэтического творчества. Быть может, ему приходили в голову те стихи:

Когда касаются холодных рук моих

С небрежной смелостью красавиц городских

Давно бестрепетные руки…

(и т. д.)

И. С. Тургенев.С. 68

Во всех (рассказах о детстве) ребенок Лермонтов изображается нам сосредоточенным и мечтательным <…>, умеющим находить наслаждение в одиночестве и недовольным, когда что-нибудь отрывало его от уединенных прогулок. Как все дети с подобным развитием, Лермонтов долго был нескладным мальчиком и даже в молодости, выезжая в свет, имея на всем Кавказе славу льва-писателя, не мог отделаться от застенчивости, которую только прикрывал то холодностью, то насмешливой сумрачностью приемов.

А. В. Дружинин.С. 631

Этот человек постоянно шутил и подтрунивал. Ложно понятый байронизм сбил его с обычной дороги.

Н. М. Сатин.С. 250

Конечно, отчасти предрассудки среды, в которой Лермонтов взрос и воспитывался, отчасти увлечения молодости и истекавшее отсюда его желание эффектно драпироваться в байроновский плащ, неприятно действовали на многих действительно серьезных людей и придавали иногда Лермонтову неприятный неестественный колорит. Но можно ли за это строго судить Лермонтова?..

И. И. Панаев.С. 224

Не было сомнения, что он, следуя тогдашней моде, напустил на себя известного рода байроновский жанр, с примесью других, еще более худших капризов и чудачеств. И дорого же он поплатился за них.

И. С. Тургенев.С. 68

Лермонтов хотел слыть во что бы то ни стало и прежде всего за светского человека и оскорблялся точно так же, как Пушкин, если кто-нибудь рассматривал его как литератора.

И. И. Панаев.С. 224

Не надо забывать и влияния Байрона, и многих афоризмов из «Героя нашего времени» для оценки Лермонтова как человека. По натуре своей горделивый, сосредоточенный, и сверх того, кроме гения, отличавшийся силой характера, – наш поэт был честолюбив и скрытен.

А. В. Дружинин.С. 631

Обе женщины [мать Байрона и бабушка Лермонтова] были богаты – отцы нуждались.

П. А. Висковатов. С. 156

Лермонтов имел с Байроном еще и то общее, что он долго занимался своим характером и в произведениях своих, изображая разные его стороны. «Байрон, – говорит Пушкин, – во всю жизнь свою понял только один характер – свой собственный».

П. А. Висковатов. С. 157

Сходство есть во внешней обстановке, в нравственных свойствах, физических недостатках и в том, как недостатки эти действовали на образование характеров. Рассказывают, что Байрон в детстве уже страдал тем, что одна его нога, поврежденная при рождении, была искалечена, и его называли «уродом». Он мучился, что не мог, как ему казалось, из-за этого недостатка нравиться женщинам. Он во всю жизнь не мог позабыть, как 15 лет, полюбивши 17-летнюю Мэри Ховарт, должен был присутствовать при том, как она кружилась в вихре бала в объятиях других, а он со своею ногою не мог принимать участия в танцах. Ужасен был для него удар, когда ему случайно пришлось услышать, как эта обожаемая им девушка сказала о нем своей горничной: «Не полагаешь ли ты, что я могу интересоваться хромым мальчишкой?» Тринадцать лет спустя Байрон в вилле Диодати, на Женевском озере, вспоминает это происшествие в своем стихотворении «Сон» и пишет его, обливаясь горькими слезами. В молодости намеки на его физический недостаток порою доводили его до бешенства, порою он сам отзывался о нем с юмором и сарказмом. То же бывало с Лермонтовым. «Он был дурен собой, – говорит про нашего молодого поэта Ростопчина. – Эта некрасивость… порешила образ мыслей молодого человека с пылким умом и неограниченным честолюбием». Он был сутуловат и кривоног вследствие болезни в детстве, а потом, разбитый лошадью, всю жизнь слегка прихрамывал. Он сердился, когда указывали ему на физические недостатки, но подчас и сам над ними смеялся и рисовал на себя карикатуры или выставлял самого себя в произведениях с именем, данным ему товарищами в насмешку.

П. А. Висковатов. С. 155—156

1 8 3 0. З а м е ч а н и е. Когда я начал марать стихи в 1828 (в пансионе), я как бы по инстинкту переписывал и перебирал их, они еще теперь у меня. Ныне я прочел в жизни Байрона, что он делал то же, – это сходство меня поразило!

Лермонтов. Автобиографические заметки

Лермонтов мальчиком, да и позднее, приписывал отсутствию в себе красоты неуспех у женщин, и это его тревожило. Он старался вознаградить этот недостаток ловкостью и совершенствовал себя во всевозможных телесных упражнениях так же, как и Байрон, искавший славы хорошего ездока, бойца, пловца и проч. Байрон сызмала не выносил несправедливого обращения со слабыми или подначальными; он заступался за них, брал их под свое покровительство. Лермонтов в детстве еще напускался на бабушку, когда она бранила крепостных, он выходил из себя, когда кого-нибудь вели наказывать, и бросался на отдавших приказание с палкой и ножом, что под руку попадало. Оба они не в меру рано созрели. Рано сказалась в них субъективная сила и индивидуальное развитие, сделавшее их одинокими среди окружающих. Чем более чувствовал каждый себя одиноким, тем более прибегал он к бумаге, поверяя ей все движения зыбкой души. И неужели же можно сделать вывод, что Лермонтов, желая подражать Байрону, во всем следовать ему, спешил, как и он, выливать в стихотворной форме все, что его волновало и трогало.

П. А. Висковатов. С. 156

1 9 3 0. Еще сходство в жизни моей с лордом Байроном. (Ему) Его матери в Шотландии предсказала старуха, что он будет великий человек и будет два раза женат; (мне) про меня на Кавказе предсказала то же самое (повивальная) старуха моей бабушке. Дай Бог, чтоб и надо мной сбылось; хотя б я был так же несчастлив, как Байрон.

Лермонтов. Автобиографические заметки

Оба ребенка воспитывались среди женского элемента, баловавшего их не в меру.

П. А. Висковатов. С. 156

З а п и с к а 1 8 3 0 г о д а, 8 и ю л я. Ночь. Кто мне поверит, что я знал уже любовь, имея десять лет от роду?

Мы были большим семейством на водах Кавказских: бабушка, тетушка, кузины. К моим кузинам приходила одна дама с дочерью, девочкой лет девяти. Я ее видел там. Я не помню, хороша собою была она или нет. Но ее образ и теперь еще хранится в голове моей; он мне любезен, сам не знаю почему. Один раз я помню, я вбежал в комнату; она была тут и играла с кузиною в куклы: мое сердце затрепетало, ноги подкосились. Я тогда ни о чем еще не имел понятия, тем не менее это была страсть, сильная, хотя ребяческая: это была истинная любовь: с тех пор я еще не любил так. О! сия минута первого беспокойства страстей до могилы будет терзать мой ум! И так рано!.. Надо мной смеялись и дразнили, ибо примечали волнение в лице. Я плакал потихоньку без причины, желал ее видеть; а когда она приходила, я не хотел или стыдился войти в комнату. Я (боялся) не хотел говорить об ней и убегал, слыша ее названье (теперь я забыл его), как бы страшась, чтоб биение сердца и дрожащий голос не объяснил другим тайну, непонятную для меня самого. Я не знаю кто была она, откуда, и поныне мне неловко как-то спросить об этом: может быть, спросят и меня, как я помню, когда они позабыли; или тогда эти люди, внимая мой рассказ, подумают, что я брежу; не поверят ее существованию – это было бы мне больно!.. Белокурые волосы, голубые глаза, быстрые, непринужденность – нет; с тех пор я ничего подобного не видал или мне это кажется, потому что я никогда так не любил, как в тот раз. Горы Кавказские для меня священны… И так рано! в десять лет! о, эта загадка, этот потерянный рай до могилы будут терзать мой ум!.. иногда мне странно, и я готов смеяться над этой страстью! Но чаще плакать.

Лермонтов. Автобиографические заметки

В личной судьбе обоих было особенно много сходства. У того и другого отцы, по-видимому, были натуры родственные. Во всяком случае, много общего в положении их относительно сыновей. Оба жили вдали от них, а когда приезжали, то дети бывали свидетелями страшных сцен между отцами и воспитавшими их матерью и бабушкой. Мать Байрона любила сына, но была взбалмошной женщиной, то баловавшей его не в меру, то делавшею ему сцены. То же можно сказать и о воспитавшей Лермонтова бабушке, заменившей ему рано умершую мать.

П. А. Висковатов. С. 154—155

Мишель начал учиться английскому языку по Байрону и через несколько месяцев стал свободно понимать его; читал Мура и поэтические произведения Вальтера Скотта (кроме этих трех, других поэтов Англии я у него никогда не видал), но свободно объясняться по-английски никогда не мог, французским же и немецким языком владел как собственным. Изучение английского языка замечательно тем, что с этого времени он начал передразнивать Байрона.

А. П. Шан-Гирей.С. 729

Всякий раз, как я заходил в дом к Лермонтову, почти всегда находил его с книгою в руках, и книга эта была – сочинения Байрона и иногда Вальтер Скотт, на английском языке, – Лермонтов знал этот язык.

А. М. Меринский 1. С. 295

…В юношеских стихотворениях Байрона, изданных 18-летним поэтом под названием «Часы досуга», немало встречается подражаний разным поэтам и особенно Оссиану. В них много водянистого, обыденного, ничем не отличающегося от стихов любого школьника-стихотворца, и, строго говоря, не много оригинальных строк и идей. В одном с ним возрасте Лермонтов является уже более оригинальным и зрелым в своих произведениях.

П. А. Висковатов. С. 152

Какое имело влияние на поэзию Лермонтова чтение Байрона – всем известно; но не одно это, и характер его, отчасти схожий с Байроновым, был причиной того, что Лермонтов, несмотря на свою самобытность, невольно иногда подражал британскому поэту.

А. М. Меринский 1. С. 296

Ранняя любовь, непонятная и оскорбляемая в чуткой душе, заставила его ее болезненно воспринимать и корчиться от того, что почти незаметно было пережито бы другими; он бросился в крайность: зарылся в неестественную, напускную ненависть, которая питала в нем сатанинскую гордость. И эта сатанинская гордость, опять-таки искусственно, прикрывала самую нежную, любящую душу. Боясь проявления этой нежной любви, всегда приносившей ему непомерные страдания, поэт набрасывает на себя мантию гордого духа зла. Так иногда выносящий злейшую боль шуткой и сарказмом подавляет крик отчаяния, готовый вырваться из глубины растерзанного сердца.

П. А. Висковатов. С. 157

Большая часть из современников Лермонтова, даже многие из лиц, связанных с ним родством и приязнью, говорят о поэте как о существе желчном, угловатом, испорченном и предававшемся самым неизвинительным капризам, – но рядом с близорукими взглядами этих очевидцев идут отзывы другого рода, отзывы людей, гордившихся дружбой Лермонтова и выше всех других связей ценивших эту дружбу. По словам их, стоило только раз пробить ледяную оболочку, только раз проникнуть под личину суровости, родившейся в Лермонтове отчасти вследствие огорчений, отчасти просто через прихоть молодости, – для того, чтоб раздать сокровища любви, таившиеся в этой богатой натуре.

А. В. Дружинин.С. 632

У него было болезненное самолюбие, которое причиняло ему живейшие страдания. Я думаю, что он не мог успокоиться оттого, что не был красив, пленителен, элегантен. Это составляло его несчастие. Душа поэта плохо чувствовала себя в небольшой коренастой фигуре карлика.

В. И. Анненкова.С. 128

Особенным неженкой он не был, а пошлости, к которой он был необыкновенно чуток, в людях не терпел, но с людьми простыми и искренними и сам был прост и ласков.

У многих сложился такой взгляд, что у него был тяжелый, придирчивый характер. Ну, так это неправда, знать только нужно было, с какой стороны подойти.

Н. П. Раевский. С. 167

Дом его был открыт для друзей и знакомых, и, если кто к нему обращался с просьбой о помощи или одолжении, никогда и никому не отказывал, стараясь сделать все, что только мог.

П. К. Мартьянов 2. С. 596

Отдаваясь кому-нибудь, он отдавался от всего сердца, но это редко с ним случалось.

Фр. Боденштадт 1. С. 321

Он был характера скорее веселого, любил общество, особенно женское, в котором почти вырос и которому нравился живостью своего остроумия и склонностью к эпиграмме; часто посещал театр, балы, маскарады; в жизни не знал никаких лишений, ни неудач; бабушка в нем души не чаяла и никогда ни в чем ему не отказывала; родные и короткие знакомые носили его так сказать на руках; особенно чувствительных утрат он не терпел; откуда же такая мрачность, такая безнадежность.

А. П. Шан-Гирей.С. 729

Он был собою лишь в беседах со своею музою да на лоне природы.

П. А. Висковатов. С. 145

Не была ли это скорее драпировка, чтобы казаться интереснее, так как байронизм и разочарование были в то время в сильном ходу, или маска, чтобы морочить обворожительных московских львиц. Маленькая слабость очень извинительная в таком молодом человеке.

А. П. Шан-Гирей.С. 729

Он был чуток к любви и безгранично предан тем, кого заключил в свое сердце. Но именно эта бесконечная преданность и делала его требовательным. Одна фальшивая нота заставляла его съежиться в самом себе и нарушала все душевное равновесие. Восстановление прежних отношений было уже немыслимым. Нежнейшие струны, вновь связанные, не могли издавать прежнего чистого звука. При всем желании возобновить прерванные отношения, этого не удавалось Лермонтову, и он переходил к сарказму, в котором не щадил ни себя, ни других. От этого он внутренне чувствовал себя еще более несчастным.

П. А. Висковатов. С. 145

Необычная сосредоточенность Лермонтова в себе давала его взгляду остроту и силу, чтобы иногда разрывать сеть внешней причинности и проникать в другую, более глубокую связь существующего, – это была способность пророческая, и если Лермонтов не был ни пророком, в настоящем смысле этого слова, ни таким прорицателем, как его предок Фома Рифмач, то лишь потому, что он не давал этой своей способности никакого объективного применения. Он не был занят ни мировыми историческими судьбами своего отечества, ни судьбою своих ближних, а единственно только своею собственной судьбой, – и тут он, конечно, был более пророк, чем кто-либо из поэтов.

В. С. Соловьев.С. 365

Он испытывал власть судьбы. Он вперед, так сказать, теоретически изведывал жизнь и страдание с самого детства. Он страдал более чем жил.

П. А. Висковатов. С. 156

…Укажу лишь на одно удивительное стихотворение, в котором особенно ярко выступает своеобразная способность Лермонтова ко второму зрению, а именно знаменитое стихотворение «Сон». В нем необходимо, конечно, различить действительный факт, его вызвавший, и то, что прибавлено поэтом при передаче этого факта в стройной стихотворной форме, причем Лермонтов обыкновенно обнаруживал излишнюю уступчивость требованиям рифмы, но главное в этом стихотворении не могло быть придумано, так как оно оказывается «с подлинным верно». За несколько месяцев до роковой дуэли Лермонтов видел себя неподвижно лежащим на песке среди скал в горах Кавказа, с глубокою раной от пули в груди, и видящим в сонном видении близкую его сердцу, но отдаленную тысячами верст женщину, видящую в сомнамбулическом состоянии его труп в этой долине. Тут из одного сна выходит, по крайней мере, три: 1) Сон здорового Лермонтова, который видел себя самого смертельно раненным – дело сравнительно обыкновенное, хотя, во всяком случае, это был сон в существенных чертах своих вещий, потому что через несколько месяцев после того, как это стихотворение было записано в тетради Лермонтова, поэт был действительно глубоко ранен пулею в грудь, действительно лежал на песке с открытою раной и действительно уступы скал теснилися кругом. 2.) Но, видя умирающего Лермонтова, здоровый Лермонтов видел вместе с тем и то, что снится умирающему Лермонтову:

И снится мне сияюший огнями

Вечерний пир в родимой стороне…

Меж юных жен, увенчанных цветами,

Шел разговор веселый обо мне.

Это уже достойно удивления. Я думаю, немногим из вас случалось, видя кого-нибудь во сне, видеть вместе с тем и тот сон, который видится этому вашему сонному видению. Но таким сном (2) дело не оканчивается, а является сон (3):

Но, в разговор веселый не вступая,

Сидела там задумчиво одна,

И в грустный сон душа ее младая

Бог знает чем была погружена;

И снилась ей долина Дагестана;

Знакомый труп лежал в долине той;

В его груди, дымясь, чернела рана,

И кровь лилась хладеющей струей.

Лермонтов видел, значит, не только сон своего сна, но и тот сон, который снился сну его сна – сновидение в кубе.

Во всяком случае, остается факт, что Лермонтов не только предчувствовал свою роковую смерть, но и прямо видел ее заранее. И та удивительная фантасмагория, которою увековечено это видение в стихотворении «Сон», не имеет ничего подобного во всемирной поэзии и, я думаю, могла быть созданием только потомка вещего чародея и прорицателя, исчезнувшего в царстве фей. Одного этого стихотворения, конечно, достаточно, чтобы признать за Лермонтовым врожденный, через голову многих поколений переданный ему гений.

В. С. Соловьев.С. 366

Этот человек слушает и наблюдает не за тем, что вы ему говорите, а за вами, и, после того как он к вам присмотрелся и все понял, вы не перестаете оставаться для него чем-то чисто внешним, не имеющим права что-либо изменить в его существовании. В моем положении мне жаль, что я не видел его более долгое время. Я думаю, что между ним и мною могли бы установиться отношения, которые помогли бы мне постичь многое.

Ю. Ф. Самарин – И. С. Гагарину.

3 августа 1841 г. //

Новое слово. 1894. № 2. С. 59

Я видела его еще только один раз в Москве, если не ошибаюсь, в 1839-м, он уже написал своего «Героя нашего времени», где в лице Печорина изобразил самого себя.

В. И. Анненкова.С. 129

Печорин – это он сам как есть.

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

16 апреля 1840 г.

На балах Печорин с своею невыгодною наружностью терялся в толпе зрителей, был или печален, или слишком зол, потому что самолюбие его страдало. Танцуя редко, он мог разговаривать только с теми дамами, которые сидели весь вечер у стенки – а с этими-то именно он никогда не знакомился… У него прежде было занятие – сатира, – стоя вне круга мазурки, он разбирал танцующих, и его колкие замечания очень скоро расходились по зале и потом по городу; но раз как-то он подслушал в мазурке разговор одного длинного дипломата с какою-то княжною… Дипломат под своим именем так и печатал все его остроты, а княжна из одного приличия не хохотала во все горло; Печорин вспомнил, что когда он говорил то же самое и гораздо лучше одной из бальных нимф дня три тому назад, она только пожала плечами и не взяла на себя даже труд понять его; с этой минуты он стал больше танцевать и реже говорить умно; и даже ему показалось, что его начали принимать с большим удовольствием. Одним словом, он начал постигать, что по коренным законам общества в танцующем кавалере ума не полагается!

…Звуки его голоса были то густы, то резки, смотря по влиянию текущей минуты; когда он хотел говорить приятно, то начинал запинаться и вдруг оканчивал едкой шуткой, чтоб скрыть собственное смущение, – и в свете утверждали, что язык его зол и опасен… ибо свет не терпит в кругу своем ничего сильного, потрясающего, ничего, что могло бы обличить характер и волю: свету нужны французские водевили и русская покорность чуждому мнению.

…Теперь, когда он снял шинель, закиданную снегом, и взошел в свой кабинет, мы свободно можем пойти за ним и описать его наружность – к несчастию, вовсе не привлекательную; он был небольшого роста, широк в плечах и вообще нескладен; казался сильного сложения, неспособного к чувствительности и раздражению; походка его была несколько осторожна для кавалериста, жесты его были отрывисты, хотя часто они выказывали лень и беззаботное равнодушие, которое теперь в моде и в духе века – если это не плеоназм.

Лицо его смуглое, неправильное, но полное выразительности, было бы любопытно для Лафатера и его последователей: они прочли бы на нем глубокие следы прошедшего и чудные обещания будущности… толпа же говорила, что в его улыбке, в его странно блестящих глазах есть что-то…

Лермонтов.Княгиня Лиговская

Назвать вам всех, у кого я бываю? Я – та особа, у которой бываю с наибольшим удовольствием. Правда, по приезде я навешал довольно часто родных, с которыми мне следовало познакомиться, но в конце концов я нашел, что лучший мой родственник – это я сам.

М. Лерма – М. А. Лопухиной.

Петербург, 23 августа 1832 г.

– Впрочем, для тебя же хуже, – продолжал Грушницкий, – теперь тебе трудно познакомиться с ними, – а жаль! это один из самых приятных домов, какие я только знаю…

Я внутренне улыбнулся.

– Самый приятный дом для меня теперь мой, – сказал я, зевая, и встал, чтоб идти.

Лермонтов.Герой нашего времени. Журнал Печорина

Предупреждаю вас, что я теперь не тот, каким был прежде: и чувствую и говорю иначе, и Бог весть, что у меня выйдет еще через год. Моя жизнь была до сих пор рядом разочарований, – теперь они смешны мне, я смеюсь над собою и над другими. Я только вкусил удовольствий жизни и, не насладившись ими, пресытился…

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

Петербург, 4 августа 1833 г.

…Такова была моя участь с самого детства! Все читали на моем лице признаки дурных свойств, которых не было; но их предполагали – и они родились. Я был скромен – меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, – другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, – меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекла в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду – мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой.

Лермонтов. Герой нашего времени. Журнал Печорина

…И вы видите, любезный друг, что с тех пор, как мы расстались, я несколько переменился. Как скоро я заметил, что прекрасные грезы мои разлетаются, я сказал себе, что не стоит создавать новых; гораздо лучше, подумал я, приучить себя обходиться без них. Я попробовал и походил в это время на пьяницу, который старается понемногу отвыкать от вина; усилия мои не были бесполезны, и вскоре прошлое представилось мне просто перечнем незначительных, самых обыкновенных похождений.

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

Петербург, 4 августа 1833 г.

Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные…

Лермонтов. Герой нашего времени. Журнал Печорина

Несколько дней я был в тревоге, но теперь прошло; все кончено; я жил, я созрел слишком рано, и будущее не принесет мне новых впечатлений…

Он был рожден для счастья, для надежд

И вдохновений мирных! – но безумный

Из детских рано вырвался одежд

И сердце бросил в море жизни шумной;

И мир не пощадил – и Бог не спас!

Так сочный плод, до времени созрелый,

Между цветов висит осиротелый,

Ни вкуса он не радует, ни глаз;

И час их красоты – его паденья час!

И жадный червь его грызет, грызет,

И между тем как нежные подруги

Колеблются на ветках – ранний плод

Лишь тяготит свою… до первой вьюги! —

Ужасно стариком быть без седин;

Он равных не находит; за толпою

Идет, хоть с ней не делится душою:

Он меж людьми ни раб, ни властелин,

И все, что чувствует – он чувствует один!

Лермонтов – М. А. Лопухиной.

Петербург, середина октября 1832 г.

Страсти не что иное, как идеи при первом своем развитии: они принадлежность юности сердца, и глупец тот, кто думает целую жизнь ими волноваться: многие спокойные реки начинаются шумными водопадами, а ни одна не скачет и не пенится до самого моря…

Лермонтов. Герой нашего времени. Журнал Печорина

Иногда по утрам Лермонтов уезжал на своем лихом Черкесе за город, уезжал рано и большей частью вдруг, не предуведомив заблаговременно никого: встанет, велит оседлать лошадь и умчится один. Он любил бешеную скачку и предавался ей на воле с какою-то необузданностью. Ничто ему не доставляло большего удовольствия, как головоломная джигитовка по необозримой степи, где он, забывая весь мир, носился как ветер, перескакивая с ловкостью горца через встречавшиеся на пути рвы, канавы и плетни. Но при этом им руководила не одна только любительская страсть к езде, он хотел выработать из себя лихого джигита-наездника, в чем неоспоримо и преуспел, так как все товарищи его, кавалеристы, знатоки верховой езды, признавали и высоко ценили в нем столь необходимое, по тогдашнему времени, качество бесстрашного, лихого и неумолимого ездока-джигита. Знакомые дамы приходили в восторг от его удали и неустрашимости, когда он, сопровождая их на прогулках в кавалькадах, показывал им «высшую школу» наездничества, а верзилинские «грации» не раз даже рукоплескали, когда он, проезжая мимо, перед их окнами ставил на дыбы своего Черкеса и заставлял его чуть ли не плясать лезгинку.

П. К. Мартьянов 2. С. 596—597

Возвратясь домой, я сел верхом и поскакал в степь; я люблю скакать на горячей лошади по высокой траве, против пустынного ветра; с жадностью глотаю я благовонный воздух и устремляю взоры в синюю даль, стараясь уловить туманные очерки предметов, которые ежеминутно становятся все яснее и яснее. Какая бы горесть ни лежала на сердце, какое бы беспокойство ни томило мысль, все в минуту рассеется; на душе станет легко, усталость тела победит тревогу ума. Нет женского взора, которого бы я не забыл при виде кудрявых гор, озаренных южным солнцем, при виде голубого неба или внимая шуму потока, падающего с утеса на утес.

Я думаю, казаки, зевающие на своих вышках, видя меня, скачущего без нужды и цели, долго мучились этой загадкой, ибо, верно, по одежде приняли меня за черкеса. Мне в самом деле говорили, что в черкесском костюме верхом я больше похож на кабардинца, чем многие кабардинцы. И точно, что касается до этой благородной боевой одежды, я совершенный денди: ни одного галуна лишнего; оружие ценное в простой отделке, мех на шапке не слишком длинный, не слишком короткий; ноговицы и черевики пригнаны со всевозможной точностью; бешмет белый, черкеска темно-бурая. Я долго изучал горскую посадку: ничем нельзя так польстить моему самолюбию, как признавая мое искусство в верховой езде на кавказский лад.

Лермонтов. Герой нашего времени. Журнал Печорина

Я часто видел Лермонтова за все время его пребывания в Москве. Это в высшей степени артистическая натура, неуловимая и неподдающаяся никакому внешнему влиянию благодаря своей неутомимой наблюдательности и большой глубине индефферентизма. Прежде чем вы подошли к нему, он вас уже понял: ничто не ускользнет от него; взор его тяжел, и его трудно переносить.

Ю. Ф. Самарин – И. С. Гагарину.

3 августа 1841 г. //

Новое слово. 1894. № 2. С. 59

Лермонтов, одаренный большими самородными способностями к живописи, как и к поэзии, любил чертить пером и даже кистью вид разъяренного моря, из-за которого подымалась оконечность Александровской колонны с венчающим его ангелом. В таком изображении отзывалась его безотрадная, жаждавшая горя фантазия.

В. А. Соллогуб 1. С. 378

Он, не думая, что говорит о себе, очень верно определил свой характер в следующих двух стихах:

А он, мятежный, просит бури,

Как будто в буре есть покой!

И. А. Арсеньев.С. 353

Он имел склонность и к музыке, и к живописи, но рисовал одни карикатуры…

К. Х. Мамацов //Кавказ. 1897. № 235

Впрочем, он мог быть кроток и нежен, как ребенок, и вообще в его характере преобладало задумчивое, часто грустное настроение.

Фр. Боденштадт 1. С. 321

Екатерина Александровна (Сушкова) выражалась о Лермонтове: «Лермонтов всегда расчетливый и загадочный».

М. И. Семевский.С. 234

Вообще в холостой компании Лермонтов особенно оживлялся и любил рассказы, прерывая очень часто самый серьезный разговор какой-нибудь шуткой, а нередко и нецензурными анекдотами, о которых я не буду говорить, хотя они были остроумны и смешны донельзя.

А. В. Мещерский.С. 89

…Он спешил куда-то, как спешил всегда, во всю свою короткую жизнь.

М. Е. Меликов.С. 649

Познакомился я с Лермонтовым, который прочел прекрасную новую пьесу, человек без сомнения с большим талантом, но мне морально не понравился, что-то нерадушное, московское…

Е. А. Баратынский– жене.

Начало 1840 г.

Цит. по: Герштейн Э. Л. С. 326

Как известно, Лермонтов постоянно искал новой деятельности и никогда не отдавался весь тому высокому поэтическому творчеству, которое обессмертило его имя и которое, казалось, должно было поглотить его всецело. Постоянно меняя занятия, он со свойственной ему страстностью, с полным увлечением отдавался новому делу.

А. А. Бильдерлинг. Лермонтовский музей в Петербурге и в Николаевском кавалерийском училище // Русская старина. 1883. № 12. С. 735

Помню, что, когда впервые встретился я с Мишей Лермонтовым, его занимала лепка из красного воска: он вылепил, например, охотника с собакой и сцены сражений. Кроме того, маленький Лермонтов составил театр из марионеток, в котором принимал участие и я с Мещериновыми; пьесы для этих представлений сочинял сам. Из наук Лермонтов с особенным рвением занимался русской словесностью и историей. Вообще он имел способности весьма хорошие, но с любовью он относился только к этим двум предметам.

Н. С. Мартынов 2. С. 588—589

Он славно знает по-немецки и Гете почти всего наизусть дует. Байрона режет тоже в подлиннике.

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

16 апреля 1840 г.

Лермонтов хорошо говорил по-малороссийски и неподражаемо умел рассказывать малороссийские анекдоты. Им, например, был пущен известный анекдот (который я после слышал и от других) о том хохле, который ехал один по непомерно широкой почтовой малороссийской дороге саженей во сто ширины. По обыкновению, хохол заснул на своем возе глубоким сном, волы его выбились из колеи и, наконец, осью зацепили за поверстный столб, отчего остановились. От толчка хохол вдруг проснулся, спросонья осмотрелся, увидал поверстный столб, плюнул и, слезая со своего воза, сказал: «Що за бисова тиснота, не можно и возом разминуться».

А. В. Мещерский.С. 87

По словам А. И. Арнольди, М. Ю. Лермонтов писал картины гораздо быстрее, чем стихи; нередко он брался за палитру, сам еще не зная, что явится на полотне, и потом, пустив густой клуб табачного дыма, принимался за кисть, и в какой-нибудь час времени картина была готова.

Русский художественный листок. 1862. № 7. С. 27

Саникадзе говорит, между прочим, что Лермонтов умел играть на флейте и забавлялся этой игрой изредка…

П. К. Мартьянов 3. С. 208

Михаил Юрьевич раздал нам по клочку бумаги и предложил написать по порядку все буквы и обозначить их цифрами; потом из этих цифр по соответствующим буквам составить какой-либо вопрос; приняв от нас эти вопросы, он уходил в особую комнату и спустя некоторое время выносил каждому ответ; и все ответы до того были удачны, что приводили нас в изумление. Любопытство наше и желание разгадать его секрет было сильно возбуждено, и, должно быть по этому поводу он изложил нам целую теорию в довольно длинной речи, из которой, к сожалению, в моей памяти остались только вступительные слова, а именно, что между буквами и цифрами есть какая-то таинственная связь; потом упоминал что-то о высшей математике. Вообще же речь его имела характер мистический; говорил он очень увлекательно, серьезно; но подмечено было, что серьезность его речи как-то плохо гармонировала с коварной улыбкой, сверкавшей на его губах и в глазах…

А. Чарыков.С. 815

В другой раз была серьезная беседа об интенсивном хозяйстве, о котором в настоящее время так много пишут в журналах и о чем тогда уже заботились. Лермонтов, который питал полное недоверие и обнаруживал даже некоторое пренебрежение к сельскому хозяйству, называя его ковырянием земли, сказал нам при этом, что он сам недавно был в своем маленьком имении в Малороссии, откуда не получалось никакого дохода. Его долготерпение, наконец, истощилось, и он поехал туда, чтобы лично убедиться в причине бездоходности имения. «Приезжаю, – говорит Лермонтов, – в деревню, призываю к себе хохла-приказчика, спрашиваю, отчего нет никакого дохода». Он говорит, что урожай был плохой, что пшеницу червь попортил, а гречиху солнце спалило. «Ну, – я спрашиваю, – а скотина что?» «Скотина, – говорит приказчик, – ничего, благополучно». «Ну, – я спрашиваю, – куда же молоко девали?» «На масло били, – отвечает он». «А масло куда девали?» «Соль, – говорит, – куповали». «А соль куда девали?» «Масло солили». «Ну, а масло куда девали?» «Продавали». «Ну, а деньги где?» «Соль куповали!» И так далее, и так далее. «Не истинный ли это прототип всех наших русских хозяйств?» – сказал Лермонтов и прибавил: «Вот вам при этих условиях не угодно ли завести интенсивное хозяйство!..»

А. В. Мещерский.С. 86—87

Изо всей жизни Лермонтова, взятой с внешней точки зрения, только начало и конец заключают в себе нечто благоприятное поэтическому развитию его таланта. Дитятей он живет в деревне с старым домом и запущенным садом, смерть нашла его между величавых гор Кавказа, посреди обильной, уму и сердцу говорящей деятельности.

А. В. Дружинин.С. 632

Для полного уяснения дела мне требуется сделать маленькое отступление: представить личность Лермонтова так, как я понимал его, со всеми недостатками, а равно и с добрыми качествами, которые он имел. Не стану говорить об его уме: эта сторона его личности вне вопроса; все одинаково сознают, что он был очень умен, а многие видят в нем даже гениального человека. Как писатель он действительно весьма высоко стоит, и, если вспомнить, как он был еще молод, и если сообразить, что талант его не успел еще прийти к полному развитию и как мало окружающая его обстановка способствовала к серьезным занятиям, то становится едва понятным, как он мог достигнуть тех блестящих результатов при столь малом труде и в таких ранних годах.

Н. С. Мартынов 1. С. 195

Он не имел ни начитанности Пушкина, ни резкого проницательного его ума, ни его глубокого взгляда, ни чувствительной, всеобъемлющей души его. Его характер не был еще совершенно сформирован, и, беспрестанно увлеченный обществом молодых людей, он характером был моложе, чем следовало по летам. Он еще любил шумную, разгульную жизнь, волочиться за дамами, подраться на саблях, заставить о себе говорить, подтрунить, подшутить и жаждал более славы светской, остряка, чем славы поэта. Эта молодость убила его.

Н. М. Смирнов.С. 240

Да он в образовании-то подальше Пушкина, и его не надует не только какой-нибудь идиот, осел и глупец Катенин, в котором Пушкин видел великого критика и по совету которого выбросил 8-ю главу «Онегина», но и наш брат.

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

16 апреля 1840 г.

Боже мой, как он ниже меня по своим понятиям, и как я бесконечно ниже его в моем перед ним превосходстве. Каждое его слово – он сам, вся его натура, во всей глубине и целости своей. Я с ним робок, – меня давят такие целостные, полные натуры, я перед ним благоговею и смиряюсь в сознании своего ничтожества.

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

16—21 апреля 1840 г.

Критика, отнюдь, не была единодушна в признании его таланта. Казалось, не хотели сразу же после смерти Пушкина возвести на его трон преемника; и находили, что Лермонтов слишком своевольно и настойчиво плывет против течения и ведет себя как враждебно настроенный иностранец в своем отечестве, которому он всем обязан. Упрек в отсутствии у него истинной любви к своей Родине и побудил его написать глубоко прочувствованное стихотворение «Родина»…

Фр. Боденштадт 2. С. 301

О Лермонтове я не хочу говорить, потому что и без меня говорят о нем гораздо более, нежели он того стоит. Это был после Байрона и Пушкина фокусник, который гримасами своими умел толпе напомнить своих предшественников. В толпе стоял Краевский. Он раскричался в «Отечественных записках», что вот что-то новое и, следовательно, лучше Байрона и Пушкина. Толпа и пошла за ним взвизгивать то же. Не буду я пока ни противоречить этой ватаге, ни вторить ей. Придет время, и о Лермонтове забудут, как забыли о Полежаеве…

П. А. Плетнев.С. 365

Между нами говоря, я не понимаю, что о Лермонтове так много говорят, в сущности, он был препустой малый, плохой офицер и поэт неважный. В то время мы все писали такие стихи. Я жил с Лермонтовым в одной квартире, я видел не раз, как он писал. Сидит, сидит, изгрызет множество перьев, наломает карандашей и напишет несколько строк. Ну разве это поэт?!

А. И. Арнольди. С. 476

По врожденной сильной наклонности к национальному, по сильной любви к родине своей, по нерасположению своему к европеизму и глубокому религиозному чувству… Лермонтов был снабжен всеми данными для того, чтобы сделаться великим художником того литературного направления, теоретиком коего были Хомяков и Аксаковы, художником народническим, какого именно недоставало этой школе.

Н. В. Гоголь. В чем же, наконец, существо русской поэзии? //

Полн. собр. соч. Т. 12. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 345

Его мнение о современном состоянии России: хуже всего не то, что некоторые люди терпеливо страдают, а то, что огромное большинство страдает, не сознавая этого (в оригинале по-французски).

Ю. Ф. Самарин.С. 305

Мы должны жить своею самостоятельною жизнью и внести свое самобытное в общечеловеческое. Зачем нам все тянуться за Европою и за французским. Я многому научился у азиатов, и мне бы хотелось проникнуть в таинства азиатского миросозерцания, зачатки которого и для самих азиатов, и для нас еще мало понятны… там, на Востоке тайник богатых откровений.

Лермонтов.

Цит. по: Висковатов П. А.С. 325

У России нет прошедшего: она вся в настоящем и будущем. Сказывается и сказка: Еруслан Лазаревич сидел сиднем 20 лет и спал крепко, но на 21-м году проснулся от тяжкого сна и встал и пошел… и встретил он тридцать семь королей и семьдесят богатырей и побил их и сел над ними царствовать. Такова Россия.

Лермонтов.В альбом В. Одоевского.

Цит. по: Герштейн Э. Л.С. 326

Все приятели Лермонтова ожидали сего печального конца, ибо знали его страсть насмехаться и его готовность отвечать за свои насмешки. Невзирая на то, его смерть поразила всех как неожиданная новость. И в какую минуту он был похищен! В то время, когда его талант начал созревать. Нет сомнения, что, если б он прожил еще несколько лет и если б мог оставить службу и удалиться (как он хотел), в деревню, он близко бы достиг высоты Пушкина.

Н. М. Смирнов. С. 247

Мне отрадно было видеть в его рассудочном, охлажденном и озлобленном взгляде на жизнь и людей семена глубокой веры в достоинство того и другого. Я сказал это ему, – он улыбнулся и сказал: «Дай Бог!..»

В. Г. Белинский.

Цит. по: П. А. Висковатов. С. 323

Покойная княгиня Е. А. Долгорукая, женщина отличного образования и душезнания, передавала мне, что Лермонтов в запросах своих был много выше и глубже Пушкина.

П. А. Бартенев.С. 160

…Содержание, добытое со дна глубочайшей и могущественнейшей натуры, исполинский взмах, демонский полет – с небом гордая вражда – все это заставляет думать, что мы лишились в Лермонтове поэта, который по содержанию шагнул бы дальше Пушкина.

В. Г. Белинский – В. П. Боткину.

17 марта 1842 г.

Список цитируемых источников

Акты Кавказской Археографической комиссии. 1884. Т. 9.

Андроников И. Л. Собрание сочинений: В 3 т. М.: Худож. лит. 1981. Т. 3.

Анненков И. В. Несколько слов о старой школе гвардейских подпрапорщиков и юнкеров. 1831 год // Наша старина. 1917. № 3.

Анненкова В. И. Из воспоминаний. Цит. по: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1964.

Арапова А. Н.Н. Н. Пушкина-Ланская // Новое время. Иллюстрированное приложение. 1908. № 11432. 9 янв.

Арнольд Ю. К.Воспоминания. М., 1892. Т. 2.

Арнольди А. И.Из записок // Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1952. Т. 58.

Арсеньев И. А. Слово живое о живых // Исторический вестник. 1887. Т. 2.

Арсеньева Е. А. Завещание // Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1948. Т. 45—46.

Арсеньева Е. А. Из писем // Литературное наследство. М.: Изд. АН СССР, 1948. Т. 45—46.

Артемьев А. И. Дневник. Цит. по: Пушкин в неизданной переписке современников // Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1952. Т. 58.

Бартенев П. И.К делу о смертном поединке Лермонтова. Письмо двух секундантов (Глебова и А. И. Васильчикова) к Н. С. Мартынову // Русский архив. 1885. № 3.

Бартенев П. И.К делу о последнем поединке Лермонтова // Русский архив. 1911. Т. 9.

Бахметева С. А. Цит. по: Висковатов П. А.Михаил Юрьевич Лермонтов: жизнь и творчество. СПб, 1891.

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 12 т. М.: Изд-во АН СССР, 1956. т. 11.

Бенкендорф А. Х.Докладная записка императору Николаю I. Цит. по: Лермонтов и Николай I // Литературная газета. 1959. № 126. 13 окт.

Бетлинг. Цит. по: Лермонтов в письме Бетлинга // Нива. 1885. № 8.

Бильдерлинг А. А. Лермонтовский музей в Петербурге и в Николаевском кавалерийском училище // Русская старина. 1883. № 12.

Боборыкин В. В. Три встречи с Лермонтовым // Русский библиофил. 1915. № 5.

Бобров Е. А. Из истории русской литературы XVII и XIX столетий. Известия Отделения русского языка и словесности императорской Академии наук. СПб., 1909. Т 14. Кн. I.

Боденштадт Фр. Из послесловия к переводу стихотворений Лермонтова // Современник. 1861. Т. 85.Февр.

Боденштадт Фр. Воспоминания из моей жизни. Цит. по: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1964.

Бороздин К. А. Из воспоминаний о М. Ю. Лермонтове. Цит. по: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1989.

Боткин В. П. Письмо к Белинскому. Цит. по: Белинский В. Г. Письма. Т. 2. СПб., 1914.

Булгаков А. Я. Дневник // Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР. 1948. Т. 45—46.

Бурнашев В. П. Михаил Юрьевич Лермонтов в рассказах его гвардейских однокашников // Русский архив. 1872.

Быховец Е. Г. Письмо от 5 августа 1841 г. // Русская старина. 1892. Т. 73.

Васильев А. В. Цит. по: Мартьянов П. К. Дела и люди века. СПб., 1893. Т. 2.

Васильчиков А. И. Письмо к Ю. К. Арсеньеву // Вестник знания. 1928. № 3.

Васильчиков А. И. 2Несколько слов о кончине М. Ю. Лермонтова и о дуэли его с Н. С. Мартыновым // Русский архив. 1872. Т. 3.

Васильчиков А. И. Несколько слов в оправдание Лермонтова от нареканий г. Маркевича // Голос. 1875. № 15. 15 янв.

Верещагина А. М. Из писем к А. М. Хюгель. Записки Отдела рукописей ГБЛ. М., 1963. Вып. 26.

Вигель Ф. Ф. Записки. М., 1892. Ч. 6.

Висковатов П. А. Михаил Юрьевич Лермонтов: жизнь и творчество. М., 1891.

Висковатов П. А. Новое о Лермонтове // Вестник Европы. 1887. Кн. 5.

Вистенгоф П. Ф. Из моих воспоминаний // Исторический вестник. 1884. Т. 5.

Вульф А. Н. Дневники. Любовный быт пушкинской эпохи. М., 1929.

Вырыпаев П. А. Лермонтов: новые материалы к биографии // Земля родная. Пенза, 1950.

Вяземский П. А. Письмо к А. Я. Булгакову. Цит. по: М. Ю. Лермонтов. Статьи и материалы. М.: Соцэкгиз, 1939.

Вяземский П. А. Записные книжки (1813—1848), М.: Изд-во АН СССР, 1963.

Вяземский П. П. Лермонтов и г-жа Оммер де Гелль в 1840 году // Русский архив. 1887. Т. 9.

Вяземский П. П. Сочинения. СПб., 1893.

Ган Е. А.Цит. по: Желиховская В. П.М. Ю. Лермонтов и Е. А. Сушкова в письмах Е. А. Ган // Русская старина. 1887. Т. 53.

Гангеблов А. С. Воспоминания декабриста. М., 1888.

Географически-статистический словарь / Составитель П. Семенов. СПб., 1865. Т. 2.

Герцен А. И. Былое и думы. В 3 т. М.: Худож. лит., 1982. Т. 1.

Герштейн Э. Л. Судьба Лермонтова. М.: Сов. писатель, 1964.

Гоголь Н. В. В чем же, наконец, существо русской поэзии? // Полн. собр. соч. Т. 12. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952.

Голенищев-Кутузов Л. И. Частное письмо. Цит. по: Герштейн Э. Л.Судьба Лермонтова. М.: Сов. писатель, 1964.

Головачев Г. Ф. Университетские воспоминания // Русский вестник. 1880. № 10.

Гончаров И. А. Собрание сочинений: В 8 т. М.: Худож. лит., 1980. Т. 7.

Гордин Я. Русская дуэль // Нева. 1987. № 3.

Грановский Т. Н. Переписка. М., 1897. Т. 2.

Дело о непозволительных стихах… По материалам Третьего отделения. 21 февраля 1837 года // Вестник Европы. 1887.

Дельвиг А. И. Мои воспоминания. М., 1913. Т. 1.

Дельвиг А. И. Полвека русской жизни. М.; Л.: Академия, 1930. Т. 1—2.

Дивов П. Г. Несколько слов о Лермонтове // Русская старина. 1902. Т. 11.

Дорохов Р. Письмо к М. В. Юзефовичу // Радяньске лiтературознавство. 1971. № 9.

Дружинин А. В. Сочинения Лермонтова // Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1959. Т. 67.

Дурылин С. «Герой нашего времени» Лермонтова. М.: Учпедгиз, 1940.

Елагин А. А.Дневник. Цит. по: Щеголев П. Е.Книга о Лермонтове. Вып. 1.

Елец Ю. История лейб-гвардии Гродненского гусарского полка. СПб., 1890. Т. 1.

Ермолов А. П. Цит. по: Погодин М. Ермолов // Русский вестник. 1864. № 5—6.

Есаков А. Д. Михаил Юрьевич Лермонтов // Русская старина. 1885. № 2.

Желиховская В. П.М. Ю. Лермонтов и Е. А. Сушкова в письмах Е. А. Ган // Русская старина. 1887. Т. 53.

Желиховская В. П. Рассказ о дуэли Лермонтова // Русская старина. 1887. Т. 53.

Жуковский В. А. Дневник. Цит. по: Щеголев П. Е.Книга о Лермонтове. Вып. 1.

Забелла И. П. Из воспоминаний. Цит. по: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. Пенза, 1960.

Заметки неизвестного // Московский телеграф. 1830. № 10.

Запись неизвестного чембарского старика капитана, сделанная Н. Рыбкиным. Материалы к биографии Белинского и Лермонтова // Исторический вестник. 1881. Т. 6.

Зиновьев А. З. Воспоминания о Лермонтове // Литературный архив. Вып. 1. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1938.

Зиссерман А. Л. Еще о поединке Лермонтова // Русский архив. 1893. № 9.

Известия Тамбовской Ученой Архивной Комиссии. Вып. 17. Прил. 6.

Инсарский В. А. Из записок // Русский архив. 1883. Кн. 4.

Кавказский календарь на 1850 г. Отд. III. Тифлис, 1849.

Карамзина С. Н. Из писем к Е. Н. Мещерской // М. Ю. Лермонтов. Исследования и материалы. Л., 1979.

Катков М. Н. Цит. по: Герштейн Э. Л.Судьба Лермонтова. М.: Сов. писатель, 1964.

Коновалова М. М. Рассказ крестьянки села Тарханы. Цит. по: Вырыпаев П. А.Лермонтов: новые материалы к биографии // Земля родная. Пенза, 1950.

Костенецкий Я. И. Из воспоминаний // Русский архив. 1887. Кн. 1. Вып. 1.

Корсаков А. Заметка о Лермонтове // Русский архив. 1881. Кн. 3.

(Корф) Записки барона М. А. Корфа// Русская старина. 1899. № 9.

Краевский А. А.Цит. по: Висковатов П. А. Михаил Юрьевич Лермонтов: жизнь и творчество. СПб., 1891.

Кузьминский А. П. О последнем поединке Лермонтова // Петербургская газета. 1887. 13 июля. № 189.

Ладыженская Е. А. Замечания на записки Е. А. Сушковой-Хвостовой // Сушкова-Хвостова Е. А.Записки. 1812—1841 гг. Л., 1928.

Лермонтов М. Ю. Объяснение из «Дела о непозволительных стихах…» // Вестник Европы. 1887.

Лермонтов М. Ю. Из ответов на допросе в присутствии комиссии Военного суда // Полное собрание сочинений / Под ред. Д. И. Абрамовича. СПб., 1813.

Лермонтов М. Ю. Полное собрание сочинений / Под ред. Д. И. Абрамовича. СПб., 1813. Т. 5.

Лермонтов М. Ю. Рапорт 13 июня 1841 г. // Исторический вестник. 1880. Т. 6.

Лермонтов М. Ю. Собрание сочинений: В 4 т. М.: Худож. лит., 1976.

Лермонтов Ю. П. Завещание // Исторический вестник. 1848. № 10.

Ливенцов М. А. Воспоминания о службе на Кавказе в начале 1840-х годов // Русское обозрение. 1894. № 8.

Лобанов-Ростовский М. Б. Из записок // Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1948. Т. 45—46.

Лонгинов М. Н. Заметки о Лермонтове // Русская старина. 1873. Март.

Лонгинов М. Н. Сочинения. Т. 1. М., 1915.

Лопухин А. А. Письмо к А. А. Бильдерлингу // Русская старина. 1887. Т. 53. Февр.

Лопухина Е. Д.Цит. по: Висковатов П. А. Михаил Юрьевич Лермонтов: жизнь и творчество. М., 1891.

Лопухина М. А. Из писем к А. М. Верещагиной-Хюгель. Записки Отдела рукописей ГБЛ. М., 1963. Вып. 26.

Лорер Н. И. Записки декабриста. М., 1931.

Лорер Н. И. Записки // Русский архив. 1874. Кн. 2.

Любавский Е. Г. Русские уголовные процессы. СПб., 1868. Т. 2.

Магденко П. И. Воспоминания о Лермонтове // Русская старина. 1879. Март.

Мамацов К. Х. Из воспоминаний. В пересказе В. А. Потто// Кавказ. 1897. № 235. 5 сент.

Маркевич Ал. Заметки к биографии Лермонтова // Русский архив. 1900. № 12.

Маркевич Б. М. Две маски // Русский вестник. 1874. № 12.

Маркиз Астольф де Кюстин. Воспоминания французского путешественника. Николаевская Россия // Русская быль. III. М., 1910.

Мартынов Н. С. 1Моя исповедь // Нива. 1885. № 7.

Мартынов Н. С. Автобиографические заметки // Русский архив. 1893. Кн. 8.

Мартынов Н. С. Экспедиция действующего Кавказского отряда за Кубанью в 1837 г. под начальством ген.-лейт. Вельяминова // Известия Тамбовской Архивной Комиссии. Т. 47. Приложение.

Мартынов Н. С. Из ответов на следствии… // Вестник Европы. 1887.

Мартьянов П. К. Дела и люди века. Т. 1—3. СПб., 1893.

Мартьянов П. К. Поэт М. Ю. Лермонтов по запискам и рассказам современников // Всемирный труд. 1870. № 10.

Мартьянов П. К. Новые сведения о М. Ю. Лермонтове // Исторический вестник. 1892. Кн. II.

Межевич В. С. О стихотворениях Лермонтова // Северная пчела. 1840. № 284—285.

Меликов М. Е. Заметки и воспоминания художника-живописца // Русская старина. 1896. Т. 86.

Меринский А. М. Воспоминания о Лермонтове // Атеней. 1858. № 48.

Меринский А. М. М. Ю. Лермонтов в юнкерской школе // Русский мир. 1872. № 205.

Меринский А. М. Письмо П. А. Ефремову // Библиографические записки. 1859. № 20.

Мещерский А. В. Из моей старины. Воспоминания // Русский архив. 1900. № 9.

Миклашевский А. М. Михаил Юрьевич Лермонтов в записках его товарища // Русская старина. 1884. № 12.

Милютин Д. А. Из воспоминаний. Цит. по: М. Ю. Лермонтов. Статьи и материалы. М.: Соцэкгиз, 1939.

Муравьев А. Н. Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1871.

М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1989.

М. Ю. Лермонтов. Исследования и материалы. Л.: Наука, 1979.

М. Ю. Лермонтов. 1814—1914. Издание Комитета по сооружению при Николаевском кавалерийском училище памятника М. Лермонтову. СПб., 1914.

Назимов М. А. Письмо редактору газеты «Голос». СПб., 1875. № 56. 25 февр.

Нарцов А. И. Материалы для истории дворянских родов Мартыновых и Слепцовых. Тамбов, 1904. Ч. I.

Нессельроде М. Д. Из переписки… // Русский архив. 1910. Кн. 5.

Никольский В. В. Предки М. Ю. Лермонтова // Русская старина. 1873. Кн. 7.

Оболенский Д. Д. Из бумаг Н. С. Мартынова // Русский архив. 1893. № 8.

Ольшевский М. Я. Кавказ с 1841 по 1866 год // Русская старина. 1893. Кн. 7.

Отечественные записки. Редакционная статья. 1841. Кн. XV

Открытие памятника Лермонтову в бывшей юнкерской школе // Биржевые ведомости (утренний выпуск). 1913. № 13781.

Панаев И. И. Литературные воспоминания. М.: ГИХЛ, 1950.

Панаева А. Я. Воспоминания. М.: Правда, 1972.

Переписка французского посла Баранта с женой, сыном и секретарем посольства бароном д'Андре. Цит. по: Герштейн Э. Л.Дуэль Лермонтова с Барантом // Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1948. Т. 45—46.

Петров А. Немного о Лермонтове // Русский архив. 1867. Кн. 8.

Пирожков А. Лермонтов на Кавказе // Нива. 1885. № 8.

Пожогин-Отрашкевич М. А. Рассказы о Лермонтове в записи А. Корсакова// Русский вестник. 1881. Кн. 3.

Полеводин П. Т. Письмо от 24 июля 1841 г. // Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1952. Т. 58.

Полевой К. А. Дневник // Исторический вестник. 1887. № 11.

Потто В. А. История 44-го драгунского Нижегородского полка. Ч. 4. СПб., 1884.

Пушкин в письмах Карамзиных. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960.

Пыпин А. Н.Цит. по: Висковатов П. А. Михаил Юрьевич Лермонтов: жизнь и творчество. СПб., 1891.

Раевский Н. П. Рассказ о дуэли Лермонтова (в пересказе В. П. Желиховской) // Нива. 1885. № 7. С. 166—170.

Раевский С. А. Объяснение губернского секретаря Раевского о связи его с Лермонтовым и о происхождении стихов на смерть Пушкина. Цит. по: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1964.

Ракович Д. В. Тенгинский полк на Кавказе. Тифлис, 1900.

Розанов И. П. О Лермонтове // Русская старина. 1873. Т. 8.

Розен А. Е. Записки декабриста. СПб., 1907.

Ростопчина Е. П. Письмо к Александру Дюма // Русская старина. 1882. Сент.

Рощановский. Показания. Цит. по: Соколов Л.Около смерти М. Ю. Лермонтова. Киев, 1915.

Рыбкин Н. Материалы к биографии Белинского и Лермонтова // Исторический вестник. 1881. № 10.

Самарин Ю. Ф. Дневник. Цит. по: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1964.

Самарин Ю. Ф. Письмо И. С. Гагарину от 19 июля 1840 г. Цит. по: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1964.

Самарин Ю. Ф. Письмо И. С. Гагарину от 3 августа 1841 г. // Новое слово. 1894. № 2.

(Саникадзе) Рассказы Х. Саникадзе о М. Ю. Лермонтове // Исторический вестник. 1895. № 2.

Сатин Н. М. Отрывки из воспоминаний. Цит. по: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Худож. лит., 1989.

Семевский М. И. Устные рассказы Е. А. Сушковой // Вестник Европы. 1869. Т. 5.

(Семенов-Тян-Шанский) Из заметок П. П. Семенова-Тян-Шанского // Речь. 1913. № 269.

Семченко А., Фролов П. Мгновенная вечность. Саратов, 1982.

Сидери А. Г. Цит. по: Щеголев П. Е.Книга о Лермонтове. Вып. 2. Л., 1929.

Синицын А. И. Цит. по: Бурнашев П. В.Михаил Юрьевич Лермонтов в рассказах его гвардейских однокашников // Русский архив. 1872.

Скабичевский А. М. М. Ю. Лермонтов. Его жизнь и литературная деятельность. СПб., 1891.

Смирнов Н. М. Из памятных записок // Русский архив. 1882. № 2.

Смольянинов А. П. Дневник // Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1948. Т. 45—46.

Соколов Л. Около смерти Лермонтова. Киев, 1915.

Соллогуб В. А. Из воспоминаний. СПб.: Академия, 1931.

Соллогуб В. А. Большой свет. Повести и рассказы. М.: Правда. 1988.

Соловьев В. С. Лермонтов // Собрание сочинений: В 9 т. СПб., 1903. Т. 9.

Сперанский М. М. Из писем // Русский архив. 1870. Т. 6.

Список посетителей Кавказских Минеральных вод, прибывших туда в июле 1825 года. Цит. по: Отечественные записки. 1825. № 64.

Справка из разрядного архива, выданная секунд-майору Юрию Матвеевичу Лермантову и внесенная им в Сенат 1-го апреля 1779 года, по случаю составления общего гербовника // Русская старина. 1873. Т. 7.

Стасов В. В. Училище правоведения сорок лет тому назад, в 1836—1842 годах // Русская старина. 1881. Кн. 2.

Стахович А. А. Клочки воспоминаний. М., 1904.

Сушкова-Хвостова Е. А. Записки. 1812—1841 гг. Л., 1928.

Тенгинский полк на Кавказе. 1819—1846. Составил поручик Ракович. Тифлис, 1900. Приложения.

Тиран А. Ф. Из воспоминаний, относящихся к учебе в юнкерской школе // Звезда. 1936. № 5.

Траскин А. С. Письмо к П. Х. Граббе // Русская литература. 1974. № 1.

Тургенев А. И. Дневник. Цит. по: Щеголев П. Е.Дуэль и смерть Пушкина. М.: Книга, 1982.

Тургенев И. С. Из литературных и житейских воспоминаний. Статьи и воспоминания. М.: Современник, 1981.

Туровский Н. Ф. Дневник поездки по России в 1841 году // Русская старина. 1913. Кн. I.

Указ об отставке Ю. П. Лермонтова, отца поэта // Русская старина. 1913. Т. 155. Июль—сент.

Урусов А. И. Кончина Щепкина // Библиотека для чтения. 1863. № 7.

Федоров М. Н.// Кавказский сборник. 1879. Т. 3.

Филипсон Г. И. Кавказ в тридцатые годы // Русский архив. 1883. Т. 1.

Фридкин В. М. Пропавший дневник Пушкина. М.: Знание, 1987.

Цейдлер М. И. На Кавказе в 30-х годах // Русский вестник. 1888. № 9.

Цехановский В. М.К биографии М. Ю. Лермонтова // Исторический вестник. 1848. № 10.

Чарыков А.К воспоминаниям о М. Ю. Лермонтове // Исторический вестник. 1892. Т. 48.

Чиляев В. И. Цит. по: Мартьянов П. К. Дела и люди века. Т. 2. СПб., 1893.

Шан-Гирей А. П.М. Ю. Лермонтов // Русское обозрение. 1890. Кн. 8.

Шан-Гирей М. А. Письма к Лермонтову. Цит. по: Лермонтов М. Ю.Собрание сочинений: В 4 т. М.: Худож. лит., 1976.

Шан-Гирей (Верзилина) Э. А. Воспоминания о Лермонтове // Русский вестник. 1889. Кн. 2. № 6.

Штакельберг Э. П. Цит. по: Литературное наследство. М.: Изд-во АН СССР, 1948. Т. 45—46.

Шугаев П. К. Из жизни замечательных людей // Живописное обозрение. 1898. № 25.

Щеголев П. Е. Книга о Лермонтове. Вып. 1—2. Л.: Прибой, 1929.

Щеголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина. М.: Книга, 1982.

Эрастов В. Из письма от 5 декабря 1841 года // Вестник Европы. 1914.

Именной указатель

Анненков Иван Васильевич (1814—1887), генерал-адъютант, мемуарист, учился с Лермонтовым в школе юнкеров.

Анненкова Вера Ивановна, урожд. Бухарина (1813—1902), воспитанница Смольного института, автор мемуаров.

Арапова Александра Петровна (1845—1919), дочь Натальи Николаевны Пушкиной от ее брака с П. П. Ланским.

Арнольд Юрий Карлович (1811—1898), композитор и музыковед, активный участник литературных салонов Петербурга.

Арнольди Александр Иванович (1817—1898), сослуживец Лермонтова по л.-гв. Гродненскому полку, племянник декабриста Н. И. Лорера.

Арсеньева Елизавета Алексеевна (урожд. Столыпина) (1760—1845), бабушка Лермонтова со стороны матери, воспитавшая его и ставшая самым дорогим ему человеком.

Арсеньев Илья Александрович (1820?—?), московский знакомый и дальний родственник Лермонтова (его отец – пятиюродный дядя деда поэта). С 1840 г. Арсеньев служил чиновником особых поручений при московском генерал-губернаторе.

Артемьев А. И. (даты рождения и смерти неизвестны), ученик саратовской гимназии, впоследствии археолог, этнограф и статистик.

Бакунина Татьяна Александровна (1815—1871), сестра революционера-анархиста М. А. Бакунина

Барклай-де-Толли Иван (Иоганн) Егорович (1811—1879), ординатор Пятигорского военного госпиталя, родственник генерал-фельдм. М. Б. Барклая-де-Толли, подписал свидетельство о смерти Лермонтова.

Бартенев Петр Иванович (1829—1912), историк, археограф. Основатель и редактор журнала «Русский архив».

Бахметева Софья Александровна (1800—?), приятельница Лермонтова с детских лет. Воспитывалась в доме Е. А. Арсеньевой.

Белинский Виссарион Григорьевич (1811—1848), литературный критик, публицист, революционный демократ, философ-материалист.

Бенкендорф Александр Христофорович (1783—1844), русский государственный деятель, граф, генерал от кавалерии. С 1926 г. шеф жандармов и главный начальник третьего отделения.

Бибиков Александр Иванович (?—1856), выпускник школы юнкеров (1837), по окончании – офицер л.-гв. Егерского полка, откомандированный на Кавказ.

Бильдерлинг Александр Александрович (1846—1912), начальник Николаевского кавалерийского училища, по инициативе которого в г. Николаеве был создан Лермонтовский музей, открытый в 1883 г.

Боборыкин Василий Васильевич (1817—1885), мемуарист, поручик л.-гв. Кирасирского полка. В 1834—1836 гг. учился в школе юнкеров, где познакомился с Лермонтовым.

Боденштадт Фридрих (1819—1892), немецкий поэт, переводчик. Особенно велика его заслуга как переводчика Лермонтова. Боденштадт жил в Москве, где дважды встречался с Лермонтовым.

Боратынский (Баратынский) Евгений Абрамович (1800—1844), поэт, принадлежавший к близкой Пушкину литературной среде.

Бороздин Корнелий Александрович (1828—1896), выпускник Московского университета, с 1854 г. служил на Кавказе, где познакомился с Н. П. Колюбакиным, прототипом Грушницкого в «Герое нашего времени».

Боткин Василий Петрович (1811/1812—1869), писатель, критик, переводчик, участник кружка А. В. Станкевича.

Булгаков Александр Яковлевич (1781—1863), московский почт-директор (с 1832 г.), сенатор, камергер. Его сын К. А. Булгаков учился вместе с Лермонтовым в Московском университетском пансионе и юнкерской школе.

Бурнашев Владимир Петрович (1809/1812—1888), литератор, записал воспоминания сослуживцев Лермонтова по л.-гв. Гусарскому полку.

Быховец Екатерина Григорьевна (1820—1880), дальняя родственница Лермонтова. Летом 1841 г. в Пятигорске была известна как его «кузина», адресат стихотворения «Нет не тебя так пылко я люблю».

Васильев Алексей Владимирович (1809—1895), граф, однополчанин Лермонтова, корнет л.-гв. Гусарского полка (1832—1837), мемуарист.

Васильчиков Александр Илларионович (1818—1881), князь, секундант на последней дуэли Лермонтова.

Верещагина Александра Михайловна (1810—1873), родственница Лермонтова, с 1828 г. встречалась с поэтом, стала его близким другом.

Вигель Филипп Филиппович (1786—1856), литератор, мемуарист, чиновник, знакомый Лермонтова.

Висковатов Павел Александрович (1842—1905), историк литературы, биограф Лермонтова.

Вистенгоф Павел Федорович (ок. 1815—после 1878), соученик Лермонтова по Московскому университету, литератор.

Вульф Алексей Николаевич (1805—1881), современник Лермонтова, друг Пушкина, автор известных «Дневников».

Вяземский Петр Андреевич (1792—1878), русский поэт и критик, знакомый Лермонтова.

Вяземский Павел Петрович (1820—1888), князь, сын П. А. Вяземского. Познакомился с Лермонтовым, будучи студентом Петербургского университета, автор мистифицированных дневников Оммер де Гелль, главным действующим лицом которых является Лермонтов.

Ган Елена Андреевна (1814—1842), русская писательница. Основываясь на дневниках своей двоюродной сестры Е. А. Сушковой, в одном из писем пересказывает историю отношений Сушковой и Лермонтова.

Гангеблов Александр Семенович (1801—1891), декабрист, свидетель последних дней Лермонтова.

Герцен Александр Иванович (1812—1870), русский писатель, революционный деятель.

Гоголь Николай Васильевич (1809—1852), русский писатель, неоднократно давал высокую и своеобразную характеристику творчества Лермрнтова, знал его лично.

Головачев Григорий Филиппович (1818—1880), историк, свидетель университетских лет Лермонтова.

Гончаров Иван Александрович (1812—1891), русский писатель, однокашник Лермонтова по Московскому университету.

Грановский Тимофей Николаевич (1813—1855), русский историк, профессор Московского университета, представитель «западничества».

Дельвиг Андрей Иванович (1813—1887), инженер путей сообщения, мемуарист, в 1840 г. был командирован на Кавказ, где познакомился с Лермонтовым.

Дружинин Александр Васильевич (1824—1864), писатель, критик, его статьи являются ценным источником для биографии Лермонтова.

Дорохов Руфин Иванович (1801—1852), воспитанник Пажеского корпуса, служил на Кавказе, присутствовал на последней дуэли Лермонтова.

Елагин Алексей Андреевич (ум. 1846), участник заграничных походов 1813—1814 гг., мемуарист.

Елец Юлий Лукианович (1862—после 1908), ротмистр л.-гв. Гусарского полка, военный историк.

Ермолов Алексей Петрович (1771—1861), генерал, соратник А. В. Суворова и М. И. Кутузова, полководец и дипломат, в 1818 г. назначен главнокомандующим на Кавказ.

Есаков Александр Дмитриевич (даты рожд. и смерти неизвестны), прапорщик 20-й артиллерийской бригады, участвовал одновременно с Лермонтовым в экспедиции генерала А. В. Галафеева в Малую Чечню в окт. – нояб. 1840 г.; встречался также с поэтом в Ставрополе зимой 1840/41 г.

Желиховская Вера Петровна, урожд. Ган (1835—1896), писательница, автор повестей и рассказов о кавказской жизни.

Жуковский Василий Андреевич (1783—1852), русский поэт-романтик, старший современник Лермонтова, поэзией которого тот увлекался с раннего детства.

Забелла Иван Петрович (1828—?), ученик нем. Петропавловского училища, впоследствии статский советник, встречался с Лермонтовым в Петербурге в 1841 г.

Зиновьев Алексей Зиновьевич (1801—1884), педагог, первый наставник Лермонтова.

Карамзина Софья Николаевна (1802—1856), дочь Н. М. Карамзина, фрейлина, друг Лермонтова.

Катков Михаил Никифорович (1818—1887), публицист, издатель журнала «Русский вестник» (с 1856) и газеты «Московские ведомости» (с 1851).

Корсаков Алексей Николаевич (1822—1899), литератор, военный.

Корф Модест Андреевич (1800—1876), товарищ Пушкина по Царскосельскому лицею, впоследствии член Государственного совета.

Костенецкий Яков Иванович (1811—1885), однокашник Лермонтова по Московскому университету, позже неоднократно встречался с ним на Кавказе.

Краевский Андрей Александрович (1810—1889), литератор, издатель журнала «Отечественные записки».

Красов Василий Иванович (1810—1854), поэт, в 1830—1834 гг. учился в Московском университете на одном курсе с Лермонтовым

Лермонтов Юрий Петрович (1787—1831), отец М. Ю. Лермонтова.

Лобанов-Ростовский Михаил Борисович (1819—1858), князь, воспитанник Московского университета, участвовал в кавказских военных экспедициях.

Лонгинов Михаил Николаевич (1823—1875), историк литературы, библиограф, впоследствии орловский губернатор и начальник Главного управления по делам печати, мемуарист.

Лопухин Алексей Александрович (1813—1872), близкий друг Лермонтова, чиновник Московской синодальной конторы.

Лопухина Елена Дмитриевна (1839—1895), знакомая Лермонтова, представитель очень близкого ему семейства Лопухиных.

Лопухина Мария Александровна (1802—1877), друг Лермонтова, сестра А. А. Лопухина.

Лорер Николай Иванович (1795—1873), знакомый Лермонтова, мемуарист, член Южного общества декабристов, с 1837 г. после сибирской каторги и ссылки рядовой Тенгинского пехотного полка на Кавказе.

Магденко Петр Иванович (1817 или 1818 – после 1875), корнет, знакомый Лермонтова по службе на Кавказе.

Мамацов (Мамацашвили) Константин Христофорович (1815 или 1818—1900), офицер-артиллерист. Лермонтов познакомился с ним летом 1840 г., когда оба участвовали в боях при р. Валерик.

Маркевич Болеслав Михайлович (1822—1884), русский писатель и публицист консервативного направления.

Маркиз Астольф де Кюстин (1790—1857), французский литератор, автор книги «Россия в 1839».

Мартьянов Петр Кузьмич (1827—1899), литератор, автор нескольких статей о Лермонтове, посвященных его последним дням и дуэли с Мартыновым.

Межевич Василий Степанович (1814—1849), писатель и литературный критик, знакомый Лермонтова по учебе в Московском университете.

Меликов Моисей Егорович (1818—после 1896), художник, рисовал Лермонтова с натуры.

Меринский Александр Матвеевич (?—1873), соученик Лермонтова по школе юнкеров.

Мещерский Александр Васильевич (1822—1900), князь, знакомый Лермонтова, свидетель его последнего приезда в Москву в 1840 г.

Миклашевский Андрей Михайлович (1814—1905), соученик Лермонтова по пансиону и школе юнкеров, встречался с поэтом также в Кисловодске.

Милютин Дмитрий Алексеевич (1816—1912), соученик Лермонтова (классом ниже) по пансиону, государственный деятель (военный министр с 1861), военный историк, мемуарист.

Муравьев Андрей Николаевич (1806—1874), поэт, религиозный писатель.

Назимов Михаил Александрович (1801—1888), знакомый Лермонтова, член Северного общества декабристов, после сибирской ссылки в 1837 г. переведен на Кавказ, встречался с Лермонтовым в 1840—1841 гг.

Нессельроде Мария Дмитриевна (1786—1849), графиня, враг А. С. Пушкина, автор писем, в которых высказано сочувствие семье Барантов.

Никольский В. В. (даты рождения и смерти неизвестны), один из биографов Лермонтова, известен исследованием «Предки М. Ю. Лермонтова».

Панаев Иван Иванович (1812—1862), писатель, журналист, соиздатель «Современника» (совместно с Н. А. Некрасовым).

Панаева Авдотья Яковлевна (1819—1893), писательница, прототипом героев некоторых ее повестей является Лермонтов.

Пирожков А. (даты рождения и смерти неизвестны), автор публикации о Лермонтове в журнале «Нива» за 1885 г.

Пожогин-Отрашкевич Михаил Антонович (даты рождения и смерти неизвестны), двоюродный брат Лермонтова, воспитывался вместе с поэтом в Тарханах.

Полевой Ксенофонт Алексеевич (1801—1867), журналист, критик, мемуарист.

Потто Василий Александрович (1836—1912), генерал-лейтенант, военный историк.

Пыпин Александр Николаевич (1833—1904), историк литературы.

Раевский Николай Павлович (?—1889), знакомый Лермонтова, офицер, прикомандированный в 1837 г. к Навгинскому пехотному полку для участия в экспедиции против горцев.

Раевский Святослав Афанасьевич (1808—1876), чиновник, литератор, этнограф, ближайший друг Лермонтова.

Розен Андрей Евгеньевич (1800—1884), барон, член Северного общества декабристов, после сибирской каторги и ссылки в 1837 г. переведен на Кавказ, мог встречаться с Лермонтовым.

Россильон Лев Васильевич (1803—1883), барон, подполковник гвардейского Генерального штаба. Осенью 1840 г. Лермонтов и Россильон часто встречались.

Ростопчина Евдокия Петровна (1811/12—1858), графиня, писательница, юный Лермонтов увлекался Ростопчиной и посвятил ей стихи.

Самарин Юрий Федорович (1819—1876), славянофил, публицист, философ и общественный деятель.

Саникадзе Христофор Дмитриевич (1825 – после 1891), гуриец, крепостной В. И. Чиляева (см.), с середины 1841 г. был в услужении у Лермонтова.

Сатин Николай Михайлович (1814—1873), однокашник Лермонтова по Московскому пансиону, судьба сводила их потом на протяжении всей жизни поэта.

Семевский Михаил Иванович (1837—1892), историк, публицист, издатель журнала «Русская старина».

Семенов-Тян-Шанский Петр Петрович (1827—1914), географ, статистик, инициатор ряда экспедиций в Центральную Азию.

Сидери Ангелий Георгиевич (даты рождения и смерти неизвестны), плац-адъютант при пятигорском комендантском управлении, встречался с Лермонтовым в 1841 г.

Синицын Афанасий Иванович (?—1848), однокашник Лермонтова по школе юнкеров.

Скабичевский Александр Михайлович (1838—1911), литературный критик, биограф Лермонтова.

Смирнов Николай Михайлович (1808—1870), чиновник Министерства иностранных дел, знакомый Лермонтова.

Смольянинов Александр Павлович (1821—?), воспитанник Училища правоведения в Петербурге, мемуарист.

Соллогуб Владимир Александрович (1813—1882), граф, писатель, приятель Лермонтова.

Соловьев Владимир Сергеевич (1853—1900), религиозный философ, поэт, свое отношение к поэзии и личности Лермонтова выразил в лекции «Лермонтов», во многом пристрастной.

Сперанский Михаил Михайлович (1772—1839), государственный деятель, юрист и дипломат, с 1808 г. ближайшее доверенное лицо Александра I.

Стасов Владимир Васильевич (1824—1906), художественный и музыкальный критик.

Стахович Александр Александрович (1830—1913), актер-любитель, театрал.

Столыпина Екатерина Аркадьевна (1791—1853), родственница Лермонтова, поэт мальчиком бывал у нее в Москве на детских балах, затем гостил в Середникове в летние месяцы 1829—1832 гг.

Сушкова-Хвостова Екатерина Александровна (1812—1868), знакомая Лермонтова, мемуаристка.

Тиран Александр Францевич (1815—1865), учился с Лермонтовым в школе юнкеров (выпуск 1834) и служил с ним в л.-гв. Гусарском полку, неоднократно встречался с ним и позже.

Траскин Александр Семенович (1804—1855), полковник, флигель-адъютант, с 1839 г. – начальник штаба командующего войсками Кавказской линии и Черноморья П. Х. Граббе.

Тургенев Александр Иванович (1784—1845), общественный деятель, археограф и литератор.

Тургенев Иван Сергеевич (1818—1883), писатель, встречался с Лермонтовым.

Туровский Николай Федорович (неизв.), учился в пансионе в те же годы, что и Лермонтов, описал некоторые из последующих эпизодов его жизни.

Урусов Александр Иванович (1843—1900), князь, адвокат, театральный критик.

Филипсон Григорий Иванович (1809—1883), капитан Генерального штаба, в 1836—1850 гг. состоял в штабе войск Кавказской линии и Черноморья.

Цейдлер Михаил Иванович (1816—1892), мемуарист и скульптор, в 1838 г. был сослуживцем поэта по л.-гв. Гродненскому гусарскому полку.

Чарыков А. (даты рождения и смерти неизвестны), участник военных действий на Кавказе, офицер 20-й артиллерийской бригады, штаб которой находился в Ставрополе, встречался с Лермонтовым.

Чиляев Василий Иванович (1798—1873), плац-майор (с янв. 1841), служивший в Пятигорской военной комендатуре.

Шан-Гирей Аким Павлович (1818—1883), троюродный брат и близкий друг Лермонтова.

Шан-Гирей Мария Акимовна (1799—1845), племянница Е. А. Арсеньевой (бабушки поэта) и двоюродная тетка Лермонтова.

Шан-Гирей (Верзилина) Эмилия Александровна (даты рождения и смерти неизвестны), падчерица генерала П. С. Верзилина, в доме которого произошло столкновение Лермонтова с Н. С. Мартыновым.

Штакельберг Эдуард Петрович (1808—?), барон, офицер л.-гв. Гродненского гусарского полка.

Шугаев Петр Кириллович (1855—1917), пензенский помещик, краевед.

Щеголев Павел Елисеевич (1877—1931), советский литературовед, историк революционного движения, биограф Лермонтова.

Эрастов Василий Дмитриевич (1814—1903), протоиерей.