Павел Чумаков-Гончаренко
Пробуждение…

Мелкий моросящий дождь лил нескончаемым потоком из черно-серого ковра затянувшего собою всё небо. Просёлочная дорога под моими ногами расползалась и раскисала, прямо на глазах. Тучи плыли так низко, что казалось, они вот-вот зацепятся за кроны деревьев на взгорье и тогда не в силах улететь будут поливать округу до тех пор, пока не иссякнут, превратившись в такие же чёрно-серые лужи на земле.

Вот наконец-то показалось и село состоящее из небольших кирпичных домиков, которые громоздились друг на друга, наползая сосед на соседа своими полусгнившими, покосившимися от времени заборами. Кое-где между ними словно призраки далекого прошлого вырастали жёлто-серые хаты-мазанки, с чёрными, пустыми глазницами оконных и дверных проёмов. Они были увенчаны почерневшими от времени соломенными крышами, которые напоминали перевернутые гнезда, каких-то гигантских, сказочных птиц. А вокруг ни души, – не было видно не то что бы человека, но даже традиционно пасущегося на выгоне скота, – вокруг царила какая-то страшная и неестественная тишина. Помню когда мне в детстве случалось проходить этой дорогой через деревню, повсюду сновали шустрые куры, гордо бродили, что-то гогоча и переговариваясь друг с другом, вальяжные гуси и всю округу наполняло пение птиц, рев скота и собачий лай. «Вымерли все, что ли?»– пронеслось у меня в голове. И словно в ответ на мой вопрос, я увидел на скате мелового холма сельское кладбище. Торжественно, печально и молчаливо, раскинулось оно над самым селом, укрыв под своим тяжелым одеялом из почвы, дерна и кустарника, многие и многие поколения обывателей этой деревни. Может быть туда, под покосившиеся кресты и звезды надгробий, устав от мирской суеты и забот, и переселились окончательно, на вечный покой все ее жители?..

То ли от таких невеселых мыслей, то ли от сырости и промокшей одежды, по телу пробежали мурашки. А дождь все лил, не переставая, нещадно стегая меня в спину, – подгоняемый сильным, пронизывающим ветром. Иногда он менял свое направление, словно пытаясь меня остановить, – забегая то спереди, то сзади, нападая то с одной, то с другой стороны. Казалось, будто непогода обрушивала на меня всю свою бессильную ненависть и злобу, хлеща меня прямо в лицо морозной россыпью, колючих, обжигающих своим холодным огнем капель. Добравшись до железнодорожной станции, которая располагалась почти на самом краю села, я попытался укрыться от ненастья под небольшим рябиновым деревцем, которое было сплошь усыпано багряными гроздьями ягод. Сев на корточки и облокотившись о ствол спиною, я посильнее натянул на голову капюшон и попытался согреться мыслями о доме. В моем воображении сразу, почти осязательно всплыли, и чашка горячего чая, и теплая домашняя постель, и мое любимое мягкое одеяло.

Но здесь и сейчас не было ни того, ни другого, ни третьего и к своему великому неудовольствию я заметил, что мое нынешнее укрытие оказывало скорее символическую, чем реальную помощь; потому что, и ветер, и дождь, почти беспрепятственно продолжали меня донимать, легко проникая сквозь редкие и тоненькие ветви моего новоиспеченного убежища. Я вспомнил, как в детстве, мы порой добирались из деревни до города и обратно на поезде, именно через эту станцию. Тогда, в сравнительно недалеком прошлом, здесь стояло небольшое здание вокзала, зимой оно кажется даже отапливалось. Там вполне можно было скоротать время в ожидании поезда и укрыться в случае надобности от непогоды. Внутри вокзала было довольно просторно и уютно: вдоль стен стояли деревянные сидения, а подоконники украшали горшки с комнатными растениями. В самом дальнем углу, в массивной чугунной урне рос фикус. Уж и не знаю теперь, то ли я был еще совсем маленьким, то ли фикус был действительно необычайно велик, но точно помню, что я твердо верил, на этой "пальме" должны жить и обязательно живут обезьяны. Днем они вынуждены прятаться от людей, боясь что их поймают и посадят в тюрьму для животных, т.е. в зоопарк, и поэтому лазают и играют по ветвям пальмы-фикуса только ночью. Теперь от здания вокзала остался лишь полурассыпавшийся фундамент, сквозь разломы и трещины которого выбиваются пучки осенней, грязно-серой травы.

Переведя свой взгляд на сельские домики, я отметил, что село за эти годы изменилось почти до неузнаваемости. Остались общие черты чего-то далекого и родного, а вместе с тем меня не покидало странное чувство, будто я оказался в месте для меня абсолютно новом и чужом. Вот и в некотором отдалении, в метрах трехстах, возле небольшой хатки возвышался огромный старый дуб. Очень странно, но я совершенно не могу припомнить этого гиганта?! Хотя судя по его внушительным размерам, стоит эта махина здесь не одну сотню лет и уж точно стоял он на этом самом месте, когда я бывал здесь еще ребенком. И если бы сейчас я воочию не наблюдал перед собой этого сказочного богатыря, а кто-нибудь стал мне о нем что-нибудь рассказывать, я бы твердо заверил, что никакого дуба на этом месте нет и быть не может!

Зачарованно и не без некоторого удивления и восторга разглядывая этого великана, я не сразу заметил под ним человеческую фигуру, которая что-то жестикулировала и кричала, то и дело призывно помахивая руками, словно кого-то к себе подзывая. Оглянувшись и не увидев вокруг ни одной живой души, я решил, что этот человек обращается именно ко мне и недолго думая, поднявшись, направился в его сторону. По мере моего приближения дуб продолжал расти и увеличиваться в размерах, когда же я приблизился к нему совсем близко, то невольно на мгновение приостановился, завороженный величиной и красотой этого сказочного исполина. Могучие ветви уже нависали над моей головой, а мне пришлось сделать еще десятка два шагов прежде чем я приблизился к его гигантскому стволу. Думаю не совру если скажу, что для того чтобы обхватить эту махину понадобилось бы никак не меньше человек десяти. При всей видимой сказочности этого гиганта, я не увидел на его ветвях ни русалки, ни цепи златой, а фигура под ним оказалась ни ученым котом, а странным на вид старичком: который в сравнении со своим деревянным соседом имел наружность очень хрупкую и даже ветхую, хотя тоже по-своему достаточно незаурядную. Сидел он, нет скорее восседал, на большущем высоком пне, так что его ноги не доставали до земли. За спиной старика, из пня торчал высокий деревянный слом, оставшийся от ствола и заменяющий старику спинку. Вообще это естественно-природное седалище напоминало причудливый царский трон, только вот старичок походил скорее ни на царя, а на какого-нибудь лешего или домового:

–Ты штой-то, там мокнешь? Сдурел что ли? Застынешь! – встретил меня дед по-деревенски просто, с некой укоризной в голосе и ласково улыбаясь, будто старого знакомца.

–А что делать? Дождь начался вот и мокну, – отвечал я, немного растерявшись от такого приветствия-нагоняя.

–Никак поезда ждешь?– спросил он, и наверное заметив мою растерянность и неловкость, указав на лавчонку около себя, сказал: – Садись рядушком, в ногах правды нет.

–Спасибо,– кивнул я, присаживаясь. – Да поезда. Жаль здание вокзала не сохранилось, и спрятаться негде. Сначала хотел под каким-нибудь деревцем возле дворов укрыться, но решил собак не пугать, а то лай поднимут, людей растревожат,– немного соврал я. Собак действительно тревожить мне не хотелось, только вот не из-за хозяев, а потому что я с детства их очень боюсь.

–Гм…– буркнул дед себе под нос и проговорил по-стариковски мягким и мелодичным голосом,– а шо их пугать? Они сами кого хошь испугають! Их то и осталось две собаки на всю деревню. Няхай побрешуть, все веселей будет! – и он горько усмехнулся, задумчиво устремив свой взгляд куда-то вдаль, сквозь моросящею дождевую завесу. Словно вспомнил что-то старое и родное, но давно минувшее.

Мы сидели с ним под укрытием могучих дубовых ветвей, и я к своему удивлению обнаружил, что сюда совершенно не проникают ни ветер, ни дождь, прямо чудеса, но под сенью этого сказочного богатыря царили: мир, спокойствие и благодать! От него словно исходило какое-то нежное золотое свечение и теплота, а непогода начиналась там, где заканчивались его ветви, будто не решаясь тревожить этого исполина, и тех, кто волею случая оказался под его надежной защитой. Вновь завороженный красотой этого великана, восхищаясь его размерами, я перевел свой взгляд на старика, словно ища в нем понимания и сочувствия, но старик не двигался, он, словно врос в свой пень. И если бы ни светящиеся сквозь прищуренные веки удивительно светлые, ярко-голубые глаза, то можно было подумать, что старик спит. Осторожно чтобы не смущать своего соседа, я стал краем глаза его изучать. А посмотреть было на что!

Весь его облик для человека городского вскормленного современной цивилизацией, был некой диковинкой, какой-то театральной декорацией. Прежде всего в глаза бросалась борода и хотя это "украшение мужа" несмотря на редкость, все же не является чем-то самим по себе удивительным. Но ни борода этого деда!.. такой бороды я не встречал никогда!.. разве что на иллюстрациях к сказкам, – густая и широкая словно лопата, она закрывала собою почти все его туловище; дед видно не любил ее расчесывать и ее свалявшиеся клока торчали во все стороны света. На голове под стать бороде красовалась взъерошенная меховая шапка из какого-то непонятного черно-белого зверька, который вполне возможно, очень давно, когда дуб еще был небольшим зеленым побегом, бегал по этим окрестностям и оглушал их своим блекотанием. Ноги старика были обуты в сильно истоптанные кирзовые сапоги гармошкой, а выше их словно крылья израненного орла гордо торчали, залатанные и перелатанные разноцветными заплатами брюки-галифе. С его плеч свисала выцветшая от времени, непонятно какого цвета куфайченка, из под которой виднелась песочно-желтая, солдатская гимнастерка. Видимо, как и галифе, она являлась свидетельницей нашествия на Русь двунадесяти языков. Да и вообще одежда старика имела вид такой ветхий, что казалось дотронься до нее пальцем, и она рассыплется в пух и прах. Но все это по-видимому ничуть не беспокоило старика, и выражение лица он имел задорное, и даже немного величественное, напоминающее то ли старинного благородного разбойника, ушедшего на покой, то ли отшельника убежавшего в глушь от суеты мира: высокий лоб, нос картошкой, все его лицо испещренное мелкими старческими морщинами, невольно вселяло уважение. Его глаза, – о которых уже было сказано выше, – излучали доброту, а вместе с тем временами в них словно искорка вспыхивала некая хитреца. Мне почему-то припомнилась, прочитанная в одной книжке характеристика: "…то ли добр, то ли хитер, а может и то и другое вместе взятое". Я так увлекся, разглядывая его, что дед видимо почувствовал на себе мой взгляд, и глубоко вздохнув, обернувшись ко мне, протянул:

–Да-а-а.., хорошо льет!

–Неплохо,– охотно согласился я, поспешно отводя от старика свои глаза и всматриваясь в серое покрывало облаков над нашими головами.

–Сам то чей? Нездешний?

–Да не совсем.… У меня дедушка и бабушка недалеко отсюда жили, на хуторе Тайга,– и я, назвав их имена и фамилию, поинтересовался: – Не знали таких?

–Знавал! Как же не знать?! Царство им Небесное! – и он размашисто перекрестившись, почтительно склонил свою голову. Потом немного помолчав, спросил: – Откедова путь держишь?

–На рыбалке был,– теперь уже мне пришлось вздохнуть по-стариковски, и я уныло скосил взор на свой походный рюкзак из которого как-то одиноко и грустно торчал нос спиннинга.

–Ну и што много поймал?– догадливо перехватывая мой взгляд лукаво улыбнулся дед.

–Да-нет,– хмыкнул я и нехотя сознался: – Не клевало.

–Ну, это еще ни-че-во,– протянул дед,– это еще невелика беда, – махнул он рукой, посмеиваясь,– это я тебя научу. В город приедешь, зайдешь в магазин. И купишь себе там ту рыбку какова тебе по нраву придется. Да выбирай и покупай побольше, не стесняйся! Домой когда прейдёшь, скажешь хозяйке своей, мол, сам такую страсть поймал,– и дед растянул свои руки вовсю ширь, ни на миг не переставая при этом улыбаться и радоваться своей находчивости,– пусть приготовит. Да не забудь для пущей убедительности похвастать, что мол поймал то на самом деле ку-у-ды-ы больше! Да тянуть эту страсть не хотелось, вот и пришлось весь излишек повыпускать!

Улыбнувшись и оценив находчивость старика, который явно решил надо мной посмеяться, я не стал его огорчать рассказом о том, что это уже давно устаревший и всем давно известный, рыбацкий анекдот. И даже не предполагая, какую это может вызвать реакцию, без задней мысли проговорил:

–Так-то оно так, да нет у меня дед хозяйки…,– и немного подумав, добавил,– я сам себе хозяин.

–А это штой- то так,– неожиданно встрепенулся старик и участливо поинтересовался,– никак развелся?

–Да-а нет,– усмехнулся я, пожав плечами.

–Неужто вдовец?– спросил он сочувственно. А потом вдруг с серьезным лицом сделал еще более неожиданное для меня предположение: – Али в монахи собираешься, Богу послужить, свои и наши грехи отмаливать?

–Нет, дед, все мимо, не угадал,– рассмеялся я, приглядываясь к старику, уж ни юродствует ли старик насмехаясь надо мной. Да вроде нет, лицо серьезное, и вроде бы ждет такого же серьезного ответа. Хотя я признаться не люблю когда лезут в мою личную жизнь, что называется не в свои дела, но у старика было такое трогательное и участливое выражение на лице, что я, списав его нетактичность на деревенскую чудаковатость и простоту, пояснил: – Нет дед, в монастырь я пока, слава Богу, не собираюсь и вдовцом не числюсь, так просто не случилось, да и все.

–Это как так не случилось…? Тридцать лет и не случилось?!– с искренне не понимающим видом, поинтересовался, не унимаясь дед. Я уже начал в сердцах жалеть, что позволил ему развить эту тему и начал подбирать в мыслях выражения, чтобы не оскорбить старика и прекратить этот назойливый и неприятный от чего-то для меня разговор. Но он вдруг запнулся, словно сам осознал всю беспардонность своей любознательности и после непродолжительного колебания робко, даже как-то боязливо, спросил:

–А как же, оставит человек отца и мать, прилепится к жене, и будут двое одна плоть?

Только тут до меня дошло, я еле сдержал улыбку, старик то мой того, в глухомани, ку-ку, от старости сбрендил. Но тут же укорил себя, спохватившись, – нельзя смеяться над немощью и маразмом стариков. Еще неизвестно, что меня будет ожидать в его годы?! И как можно более вежливо и спокойно, впрочем, без особого оптимизма и надежды на понимание, сделал попытку разъяснить старику всю архаичность его, как мне тогда казалось, суждений:

–Ты пойми дед, то когда было, при царе Горохе?! Сейчас совсем другая жизнь, другие времена! Женишься семью содержать нужно, а жизнь стала дорогая, это очень накладно. Там дети пойдут, а дети в наше время дорогое удовольствие! Понимаете?– перешел я под конец на Вы, дабы подчеркнуть всю рассудительность и очевидность моих суждений и в то же время уважение к его возрасту.

–А-а-а, теперь понимаю!– закивал дед головой, обнадежив меня своей сообразительностью.

–Ну вот, видите!– обрадовался я, неожиданному здравомыслию старика.

–Теперь, по-ни-ма-ю,– протянул он вновь и тут же насторожил,– теперь понимаю…, откуда эта мерзость запустения!

–Какая мерзость запустения?– невольно поинтересовался я. Старик с удивлением посмотрел на меня, как будто стал подозревать, что это у меня неполадки с головой.

–А што, аль и взаправду не видишь?– и указывая на пустое пространство впереди, проговорил,– вон глянь ребятишки бегають…

"Точно сбрендил в этом захолустье!"– пронеслось у меня в голове и, не зная, что и сказать, честно ответил:

–Не вижу…

–И я не вижу,– немного успокоил меня дед и после некоторой паузы заключил,– а-а должны бегать!

И начал говорить тихим и печальным голосом, который походу его речи все возвышался и крепчал:

–Слыхал наверное, такую присказку: "дети наше будущее"? А коли, детей нет, то и будущего нет! А тем более здесь, в деревне,– и он указал пальцем себе под ноги, в направлении земли,– ведь деревня это корни нашего народа! Именно отсюда все и начиналось, отсюда все и питается живительной влагой, которая поддерживает и ввысь устремляет! И имя этой живительной влаги, этой силы – Вера народная! Отними веру, и корни гибнуть начнут! А коли они погибнут, дерево увянет, свалится и в труху превратится. А дерево это, наша матушка Россия! Так вот супостаты и сделали: вначале Веру отняли, за тем корни подрубили. Удобрениями всякими заливали-заливали, засыпали-засыпали, а теперь стоят маковки чешут и не поймут глупые, отчего оно усыхает! Ведь сбоку соседние кустарники после этих же действ цветут и плод приносят! А это никудышнее, как им кажется, вянет!– и он любовно похлопал ладонью по стволу дуба.– Вот ведь великан стоит! Какой молодец вымахал! А все потому что никакие профессора-вредители, ему расти, не помогали! Нужно же, в конце концов, понимать, што всякое растение своего ухода требует!– и старик умолк, устало понурив голову, словно он давно тащил на себе какую-то гору.

Я же подумал: «Этот старичок не так прост, как кажется, прямо какой-то деревенский философ! Как он меня ловко с детьми на выгоне подцепил?! А я-то уже начал думать, что он чокнутый. Мне почему-то, как наверное и большинству городского населения, всегда казалось, что в деревнях только хвосты коровам крутить умеют, да лапти вязать. А думать им в принципе и ни к чему, да они этим сильно и не заморачиваются. Старик же не переставая меня удивлять и словно читая мои мысли, вновь заговорил:

–Ты вот наверно хлопец думаешь, что я так, чудак, иль хфилософ какой?! А я только что вижу, то и говорю. Земля же она ведь словно живая, на ней трудиться надо. Понимаешь? Любить ее кормилицу нужно и лелеять! А не то худо будет! Ты знаешь, она ведь родненькая много повидала. Видывала и супостатов разных, захватчиков. Но народ наш несмотря ни на что ее любил, и она голубушка отвечала ему тем же, кормила его и никому окромя его не покорялась! Видывала она матушка и его победы, и поражения, славу и позор, смуту семнадцатого году, но такого сраму как сейчас – не видывала!– При последних словах высказанных очень эмоционально, дед словно перевоплотился и передо мной уже сидел не маленький ветхий старичок, а могучий кудесник! Лицо его преобразилось, приобретя черты строгие и даже жесткие. В глазах словно молнии, заблестели грозные огоньки. Он стал напоминать библейского пророка обличающего грехи мира.– Тот народ, которому она столько служила, случалось, и терпела от него, просто взял и забыл ее! Она же земля просто не может жить без детей! А дети ее, суть народы! И если какой испортится окончательно, что уже и толку от него не будет, то она другого сиротку приютит! В жизни оно так, никакая неблагодарность безнаказанною не остается! Тот, кто неблагодарен, тот сам себя и наказывает! Как говорится, наши грехи нас и осудят!

Дед умолк, словно выдохся. Склонил свою седую голову и в мгновение ока вновь превратился из пророка, в маленького, дряхлого старичка и даже как будто уменьшился в размерах. Молчал и я, почему-то мне стало не по себе. Перед глазами вновь стали проплывать покосившиеся заборы, заросшие бурьяном дворы, и черные, пустые глазницы окон, которые произвели на меня столь неприятное впечатление в дороге. После слов старика все эти тяжелые чувства снова всколыхнулись во мне с новой силой. Не знаю сколько мы сидели так, углубившись каждый в свои размышления, но потом старик вывел меня из раздумий, неожиданно бодрым и веселым голосом:

–Как зазноба поживает?!

–Какая зазноба?– не понял я.

–А у тебя их шо много?– спросил дед, улыбаясь, вновь превратившись в деревенского чудака.

–Да нет, одна,– ответил я, совершенно растерявшись.

–А чяво, тогда спрашиваешь какая?– торжествовал он, явно любуясь моей растерянностью.

–Так я, просто…, задумался. Затронул ты меня дед своими рассказами.

–Ну-у, это хорошо, что затронул! Это хорошо, что задумался! А то мне иной раз начинает казаться, что вы вообще там…, думать не умеете. Гляжу на народ нынешний, а он мне напоминает чокнутый паровоз: мчится он в пропасть, а пассажиры сидят и думают, мечтають, как им вагоны обустроить, чтобы жизнь удобней была, комфортней! Конечно не все тронутые, как говорится в семье не без урода. Пару здравомыслящих бегало по вагонам, пытались предупредить, мол в пропасть несемся: «Караул!». Один даже пытался машиниста остановить, но его связали, да и в клеть посадили. Теперь вот умалишенные ходят мимо и над ним посмеиваются. Вывеску над ним повесили: "Дурак! Спаситель человечества! Приговорен за нарушение общественного порядку, за попытку сбить поезд с верного пути к светлому и свободному будущему!" Сидит теперь этот дурень несчастный и плачет, и не за себя горемыка слезы льет, а за тех, кто ему тумаков насувал и в клеть посадил, а теперь еще пальцем тыкають и бранятся или высмеивают. Плачет он потому как жалко ему горемычному братьев своих чокнутых, ведь больные, а потому и не ведают что творят, и куда путь держат.

–Это ты дед опять какую-то аллегорию про нас сочинил?

–Про вас голубчик! Про вас родненькие вы мои! – тяжело вздохнул дед.

–Тебе дед прямо нравоучительные повести писать нужно, – ухмыльнувшись, посоветовал я.

–Так я и пишу, писал, и писать буду пока жив человек и пока этот бренный мир еще держится. Только вот пишу я не своими руками. Нашепчу на ушко какому-нибудь прохожему перехожему, шелестом листвы у лукоморья или журчаньем ручейка, а может сердечной тоской о красоте добра, любви и справедливости. А он потом возьмет и на бумаге споет о чем-нибудь прекрасном, да выскажет все, что от меня услышит, – дед немного подумал и добавил. – Только вот жаль от себя много добавляют, оттого так много и разладу, и в мыслях, и в мире выходит.

–Это как дед?

–Как? Как? – передразнил меня дед. – Кверху каком! Время прейдёт, даст Бог и поймешь. Ты мне лучше вот скажи, когда свадьбу играть будем?

–Какую свадьбу? – конечно опять ничего не понимая, поинтересовался я.

–Слушай, а чевой-то ты такой несмышлёный? Может зря я вообще с тобой связался и никакого толку из такой дурынды и не выйдет? – Явно раздражаясь, прошамкал старик, но тут же смягчившись, сказал: – Твою конечно! Мне-то пока еще рановато,– и хитро прищурившись, улыбнулся подмигивая.

–А на ком? – продолжал я, теряясь и выдавая глупость за глупостью.

–На бабе Яге с соседнего двора! Она как раз тебе по возрасту подходит – моя ровесница! Да и по уму вы верно сойдетесь, – в сердцах сказал дед,– та тоже больно шустрая, как и ты, обдумывает пол думы за полдня.

Немного посмеявшись его остроте, мне ничего не осталось, как поблагодарить старика за находчивость, но сдаваться мне никак не хотелось и я все так же тактично, уважая его возраст возразил:

– Спасибо дед за высокую оценку моих интеллектуальных способностей, но жениться я пока не собираюсь. Все это ты хорошо и забавно излагаешь, но жизнь она другая, в ней далеко не все идет по нашему плану и хотению. Мне тоже неприятно видеть это запустение, – начал я осторожно излагать свои мысли,– но что поделаешь, время не стоит на месте. В современном мире город побеждает деревню. Да практически уже и победил! И это та реальность, от которой, к сожалению или к счастью, никуда не денешься. Я так думаю, что куда бы ни ехал и ни направлялся наш паровоз современности, нам никак нельзя отставать от прогресса и от той части современной цивилизации, которая движется в авангарде человечества. Иначе нам не выжить!

–Где-то я уже это слыхивал, этак лет сто назад с лишком и даже ранее?! И ты даже не представляешь, но знаю чем все это закончилось… – вставил дед задумчиво.

-Простите? – переспросил я уже по традиции.

-Ничего, ничего, продолжай. Складно у тебя выходит: «иначе нам не выжить!» – процитировал он меня.

-Да! Иначе нам не выжить! – подтвердил я. – И детей я люблю, но чувствую, что не время заводить ребенка, я к этому еще не готов ни морально, ни экономически. Это же не собака – покормил, выгулял и не скулит. А ребенка еще воспитать надо, ума ему дать, чтобы из него так сказать настоящий человек получился! Как говорится достойный член общества! Так что дед ты не прав, что современный человек совершенно ни о чем не думает. Просто мы мыслим с тобой в разных цивилизационных категориях и поэтому нам тяжело друг друга понимать. – Окончил я на этом и стал пытливо вглядываться в лицо старика ожидая его реакции. Мне было интересно, что он ответит на мои, как мне казалось, достаточно убедительные доводы.

Но старик не торопился и все время пока я объяснял то, что мне казалось очевидным и неопровержимым, загадочно кивал головой в такт моей речи. После небольшого перерыва словно набравшись сил, он внезапно обернулся ко мне и посмотрел на меня так, что я невольно поежился и заерзал на лавке. Потом заговорил тихим, но твердым как сталь голосом. Мне стало казаться, что его голос вырываясь уносился куда-то высоко вдаль, и там, среди ветвей дуба, он парил и грохотал сливаясь с шумом ветра и шелестом листвы:

– Значит, говоришь, вы мыслите по-другому? А я вот смотрю на вас – ни черта вы не мыслите! Говоришь ребенок не собака, особой заботы требует? Заводить пока не собираешься? Так вот собак, как раз и заводят, а дети родятся, а не заводятся! Черви еще могут в одном месте завестись!.. А дети, слава Богу, от сотворения мира – родятся, а не заводятся. Скотину еще можно завести, а вы детей уже с ней сравнили! Как поголовье скота численность регулируете! – Дед крутнул головой, словно хотел с себя сбросить какой-то огромный, невидимый груз и кивнул мне головой вопрошающе: – Вот ты сидишь здесь здоровый, молодой и в ус не дуешь. Хочешь на рыбалку поехал, хошь к зазнобе заскочил или по бабам на гулянку отправился. Красота, а не жизнь!!! А вот взяли бы твои родители и последовали твоему совету, не помыслили тебя этакого хорошего и умного на свет пускать. Душа бы твоя спросила у них: "Мам, пап, а я как же?!". А они бы тебе ответили: "Извини сынок, не до тебя было! Мы гопака в это время отплясывали, гнездышко домашнее устраивали. Да и не переживай ты так! На свете ой как тяжко жить! Так что хорошо, что ты не родился!". Ответили бы примерно так, как ты и подобные тебе, настоящие, современные гуманисты!– при этом дед выговорил слово гуманисты такой интонацией и тоном, словно это было самое последнее ругательство на свете.

–Но тебе повезло – ты родился! Сидишь вот напротив меня и даже не думаешь, что в это время на белом свете могли ходить детишки на тебя похожие: ловить рыбку, играть, в школу ходить, радоваться жизни! А вместо этого все достается только тебе! Ты давеча говорил, что любишь детей, но на самом деле окромя себя ты никого не любишь! Подумай только, ведь те, которые не родились, они уже более и не родятся! Другие может, и будут, но тех не вернешь! Вот вы нынче говорите, что детей дорого растить?.. А у самих в квартирах и домах бесконечные ремонты, все по моде, машины новые покупаете, телевизоры на полстены стоят, мебель мягкую меняете, шкафы вещами забиты, на юга отдыхать ездите, иные уже пол мира обколесили, и все вам мало, и все вам дай еще, и так без конца, и без краю! А на человека, на свое дитя, кровь от крови и плоть от плоти денег жалко?!!! Времени нет?!!! – старик развел руками в недоумении, удивленно моргая глазами, потом заговорил таким голосом, что листва задрожала над нашими головами.

–Но приходит время! Близится! Когда кровь переполнит небесную чащу терпения! Уже сейчас многие хотят, но не могут иметь детей! Бывает иная Бога молит, чтобы послал ей дитя, а я хочу спросить у этой несчастной, а за что тебе волчица нерадивая дитя посылать?! Ведь чрево твое за кровожадие Небесами проклято!!! Вначале убьет дитятко беззащитное в своей утробе, а то и не одно, а потом вопит: «Господи спаси! Господи помоги! Господи пошли мне ребенка!» А Он им после их зверств и отвечает: «Отойдите от Меня все делающие беззаконие! Не знаю вас!» Но скажи, – обратился он вдруг ко мне,– кто из любящих родителей доверит своих детей на попечение, и воспитание убийцам и волкам-кровопийцам в овечьей шкуре?! – И видя мое смущение, как я запнулся, не зная, что и сказать, ответил: – То-то же, что никто! Так и Господь не хочет в их кровавые руки детей доверять. Да и чему они их могут научить? Кого они воспитают? Себе подобных?! Не зря эти горе матери потом подталкивают и своих дочерей на убиение безвинных младенцев, обрекая их, как и себя в геенну огненную! Дерево не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь! Доколе семя поганое множиться будет?! Нет! вы сначала плод добрый принесите, чтобы Господь Сердцеведец увидел, что вы душу от крови детей неповинно убиенных омыли покаянием! А потом и просите, и молите, может быть Бог смилуется, если вы действительно покаялись и стали достойны, и вреда большого ребенку уже не принесете!– он вновь замолчал и стал потирать рукою грудь в области сердца.

–Вам что плохо? Сердце? – встрепенулся я, не на шутку встревожившись.

–Душа бо-о-лит, – сказал дед, постучав кулаком по груди,– а от сердца у меня, наверное, давно уже один рубец остался. От всей этой, вашей, бесчеловечной глупости! Воистину Бог есть любовь всетерпящая и всепрощающая! Если по справедливости вашей же, с вами поступать, о которой вы так любите разглагольствовать, то от этого мира уже давно камня на камне не осталось бы!

–Может вам лекарство какое необходимо? В доме может есть? Я сбегаю, принесу, только скажите где лежит, – предложил я, продолжая волноваться за его самочувствие.

–Нет-нет, – сморщился он, – это пройдет, ничего-о. Ты вот что голубчик! Не суди меня старика строго. Очень уж у меня душа болит…, за всех, за вас. Столько глупости и несправедливости в мире люди творят, что диву даешься, а люди ли они?! Это ли образ и подобие Бога?! И ведь не думают ни о чем! Потому как если думать честно, по совести начнут, сердце от ужаса остановится! Но пуще всего учти, зла непоправимого не соверши! и своей как ее там?.. подруге накажи: не вздумайте своих детей в утробе убивать! – и старик просверлил меня испытующим взглядом.

После этих слов я смутился и, не выдержав его взгляда отвел глаза в сторону. В моих мыслях словно наяву, сразу возникла моя сожительница Оксана, как сейчас стало модно говорить гражданская жена, а по сути фиктивная, т.е. опять та же самая сожительница, хоть и неблагозвучно звучит, но зато по совести. Она сообщила мне на днях пренеприятнейшее известие личного плана. В общем, сообщила мне Оксана, что вновь беременна. Честно признаться меня эта новость изрядно смутила, и я не знал, как на нее реагировать. Она совершенно выбила меня из повседневной колеи, жизненной размеренности и такой удобной и привычной ежедневной суеты. У меня было такое чувство, что кто-то с небес свалил на меня неразрешимую проблему. Как-то вновь некстати, не вовремя и неожиданно это случилось. На работе проблемы, финансовый кризис(в 2008 он уже вынудил нас отказаться от ребенка, прервав беременность Оксаны), тут еще опять на Россию с санкциями напали и вот она вновь, т.е. Оксана, словно специально, совсем некстати беременеет. И мы опять думаем, что нужно повременить с ребенком и тут этот дед, со своей неудобной хфилософией. Странный старичок! Я уже стал задумываться, а ни экстрасенс ли он? Сидит напротив меня и смотрит так, словно за самую душу хватает и начинает там свои порядки наводить, и ковыряет, ковыряет, ковыряет, и говорит, говорит, говорит. А голос становится все крепче и крепче, гремит словно раскаты грома. И вот он уже вновь на моих глазах превращается из ветхого старичка в ветхозаветного пророка.

–Знаю что сейчас творится! миллионы каждый год убиваются!!! Человек как скотина стал жить только ради своего удовольствия! Целью жизни объявили наслаждение – хочется детей родили, хочется – удавили! Детей стали убивать ради беззаботной жизни, чтобы стол побогаче был, да денег и времени на себя любимых побольше было! Ведь это пострашнее нацизма! – те другие народы за людей не считали, а щас собственных детей за людей не считают! Пошлет Бог дитя радоваться надо, а мать сходит к душегубу в белом халате, денег даст, он ее дитё пока он или она в чреве ни кричать, ни помощи попросить не могут, возьмет да и удавит! – и дед от негодования хлопнул ладонью по своему колену. Одновременно с его хлопком небосвод содрогнулся от оглушительного раската грома, да бабахнуло так, что я пригнулся. Земля под ногами заходила ходуном, мне даже показалось, что эта вибрация передалась листве дуба, она затрепетала, словно на нее подул легкий ветерок.

–Так вас же бесы на том свете мучать будут! – продолжал дед, – как вы детей здесь резали на части, травили и сжигали, так и вас будут кромсать! Бойся племя иудушкино, искариотское! Слыхал одна говорит: «мне бы кормить нечем было ребенка, если бы я его родила». Да как ты теперь хлеб-то в рот свой кладешь и не подавишься?! Ведь это тело твоего же ребенка?! тобою же и убиенного! Да на худой конец лучше бы ты его в мир пустила, да в приют сдала! Пусть бы дитё жило! раз рядом с матерью места нет. Там сироткам иной раз тяжко приходится, да все такое же небо! Дитё бы жило да радовалось! Бывало и плакало. Как без этого?! Вот видишь? – обратился он ко мне указывая в небо, – идет дождь. Потом будет светить солнце. Ведь жить то все равно хорошо?! Нельзя чтобы всегда светило солнце, иначе ее лучи сожгут землю, и она превратится в пустыню. И бесконечная радость, сытость и довольство тоже губительны для человека, они иссушают душу, делая ее бесчувственной и от того черствой и жестокой. Душа человека не омытая слезою покаяния, словно небесный цветок лишенный влаги – чахнет и увядает. А эти анчутки самовлюбленные, живут и еще рот открывают! Мол: "не хочу, чтобы ребенок мучился"?! Да люди в тюрьмах сидят! голодают! болезнями разными страдают! но живут! и жить хотят! И никакой человек в здравом уме себе петлю на шею не накинул! Потому что, какая бы не была, но жизнь прекрасна! А эти же хищники! Людоеды! Сидят, лопают в обе щеки! Любуются голубым небосводом, нежатся на солнышке и при этом хладнокровно решают кому жить позволено, а кому смерть в утробе!!! Лицемеры! И как у вас совести хватает в зеркало смотреться?!! Да еще нет-нет, да и улыбнутся себе же своим тупым и самодовольным оскалом. – Дед в порыве негодования, то метал в землю словно молнии, свой грозный взгляд, то в бессильном возмущении и мольбе обращал полные слез глаза в небеса.

– Как можно не понимать, что убиенный во чреве ребенок, это не прозвучавший смех, не просиявшая улыбка, не пророненная слезинка радости и печали?!! В конце концов, это не произнесенное для каждого ребенка самое святое и важное слово: «Мама!» – старик вдруг замолк, словно окончательно выдохся, выбился из сил и в каком-то отчаянии уронил голову на скрепленные крест-накрест на костыле, руки. И в это время окрестность огласили протяжные гудки показавшегося из-за бугра поезда. Я вздрогнул. Поднявшись с лавки, как и вначале нашей встречи, я в нерешительности затоптался на месте, над согбенным стариком, не зная, что и как сказать и чем подбодрить на прощание, этого чудаковатого, деревенского хфилософа. На душе было очень грустно и мне показалось, что передо мной в лице этого старика уходила наша матушка Русь, со всеми своими представлениями: о добре и зле, святости и грехе. Уходила от нас без следа тысячелетняя кудесница. Подчас такая непонятная, но милая и родная, знакомая и непознаваемая, так до конца и непонятая, словно сказка из чудес сотканная, и переживем ли мы современники это расставание с нею еще неизвестно. Быть может, и вправду, напоят нас "знатоки" человеческих душ винами заморскими и увянем мы вместе с этим древом, душой народной навсегда. Гудки поезда все нарастали и нарастали, локомотив уже подходил к перрону, а я все топтался на месте, не зная как уйти и что сказать на прощание. За время нашего недолгого знакомства я словно сроднился с ним, у меня даже возникло к нему, какое-то труднообъяснимое чувство внутреннего родства и теперь мне было даже как-то жалко с ним расставаться. Я стоял и думал о том, что, наверное, мы уже никогда больше с ним не увидимся и от этого в душе рождалось неприятное чувство уныния и тоски. Прощание всегда требует от человека каких-то особенных слов и законченности формы, тем более, если между людьми установлена некая дружественная или духовная связь. Но в том-то и проблема, что эта внутренняя связь, как правило, не может быть выражена словами. Вот и сейчас несмотря на все наши разногласия, я чувствовал, что полюбил этого старика всем сердцем. А может просто в его лице я видел и любил все то, что составляет самые теплые переживания и воспоминания человека: его детство, ушедшие годы и родные люди, надежды, и душевная, почти генетическая связь с прошлым своего народа.

«У-у-у!» продолжал напоминать поезд о своем прибытии и вместо умных и нужных слов, которых так я и не нашел в своей пустой голове, сухо выдавил:

–До свидания.

Старик никак не отреагировал на мое прощание и, пожав плечами, я с тяжелым сердцем, уже было сделал движение, чтобы поспешить к поезду, как вдруг почувствовал на своем запястье необычайно крепкую, теплую ладонь старика. Обернувшись, я увидел устремленный на меня взгляд, больших голубых глаз, которые были переполнены слезами и каким-то неземным всепоглощающим страданием. И казалось, что сейчас оно выльется из этих глаз, вместе со слезами и словно библейский потоп, затопит собою всю землю. Старик буквально взмолился, затараторив тихим и скорбным голосом:

–Постой сынок! ты это…, не обижайся на меня старого больно, я не со зла…, и не хотел никого обидеть. Ты там передай…, всем кому сможешь…, пусть возвращаются! Мы их очень любим и ждем. Скажи детки их убиенные у Бога, Он их сильно, сильно любит. В конце концов, вы все Его дети, Он вас всех простит, если вы покаетесь. Он ведь только этого и ждет, покаяние ведь это всемогущее лекарство для души! Если сильно захотеть и приложить к этому усилие, то все получится и все наладится. Скажи еще, что ждет их родная Русская земля…, она не забыла их предков, которые кровью и потом возделывали ее, чтобы вы жили на ней счастливо! А что многое не получилось?! так не ошибается только тот, кто ничего не делает. И самое главное скажи, ждет их и надеется матушка Россия! Богом хранимая и Его Промыслом руками народа созидаемая!

«У-у-у!» вновь раздался протяжный гудок паровоза, локомотив притормаживая подходил к перрону.

–Да дедушка, обязательно расскажу,– заторопился я не без некоторого усилия вытягивая свою ладонь из крепкой руки старика,– мне пора! Извините, что больше нет времени…, может…, еще увидимся…

Старик отпустил мою руку, и я, что есть силы побежал к перрону. Когда до него оставалось всего метров двадцать-тридцать, то мне послышался далекий, но отчетливый окрик:

–Сыно-ок!

Я, приостановившись, оглянулся и от неожиданности застыл на месте, словно вкопанный. Передо мной в двух-трех метрах сидел на своем деревянном троне старик, указывая мне рукою куда-то в сторону. От него исходило тихое неземное свечение, такое же, как и от дуба гиганта.

–Глянь!– сказал он, кивнув. И там, вдали за железной дорогой, за широким заливным лугом, через который не спеша пробегает небольшая речушка Осколец, я увидел стоящую на высоком холме, белокаменную церковь с устремленной в небосклон колокольней. Она вся светилась и блистала словно изнутри. Ее купола и кресты переливались и горели золотым огнем, словно тысячи солнц отражались в них, одновременно озаряя своим светом все окружающее пространство. Там в этом белоснежном храме, который горел на холме, как свеча, видимо совершалась какое-то богослужение. И хотя он был довольно далеко, звук чудесной музыки и удивительно красивое, будто ангельское пение, разливалось по всей округе. Прямо на нее, на эту церковь, разрывая черный, бурлящий небосвод, падал ярко белый столп света, он был столь ярок, что я невольно зажмурился, прикрыв лицо ладонью. Вдруг внезапно, сам того не заметив как, я оказался возле самого храма. Здесь музыка немного изменившись, зазвучала по новому, словно звонкий, многоголосый хор. Он пел так сладко, словно кто-то разом зазвонил в сотни серебряных колокольчиков и столько же звонких, родниковых ручейков откликнувшись, журча, слились в единый торжественный всепоглощающий гимн. Мне даже показалось, что сам воздух ожил, зацвел и заблагоухал, наполнившись ароматами доселе неведомых небесных цветов. Свет, который спадал с небес, словно преображал изнутри все к чему прикасался, побуждая и землю, и воздух переливаться разноцветными брильянтовыми бликами. Они играли в ответ столпу света радужным переливами, будто отвечая на его сияние дотоле сокрытой и дремавшей от века в них красотой. И все это можно было буквально физически чувствовать, слышать и осязать, бесконечно вдыхая и без остатка растворяясь в этом прекрасном великолепии. Мне казалось, что вместе с окружающим меня пространством, и я тоже освящался каждой клеткой, каждой частичкой своей души и всем своим существом отдавшись внутреннему порыву с восторгом чувств, вторил в унисон этой пульсирующей симфонии счастья. Спустя какое-то время, после некоторого упоительного созерцания, приходя в себя от зачарованного восхищения, я стал оглядывать храм и увидел на его крыльце человека. Судя по одеянью, это был монах. Он сидел прямо передо мной, на ступенях храма, крепко поджав под себя ноги. Руки лежали на коленях, сжимая Т-образную ручку длинного посоха, который полулежал на ступенях перед ним. Из-под глубокого, черного капюшона, исписанного какими-то надписями, невозможно было увидеть его лица. Лишь только большая как лопата борода топорщилась в разные стороны. Не спеша ступая, я подошел почти к самому крыльцу и нерешительно окликнул сидящего на ступенях монаха:

–Э-эй..! Вы меня слышите? – но фигура даже не шелохнулась. Я оглянулся вокруг, но никого кроме меня и этого инока здесь не было. В какой-то момент все смолкло, и музыка, и хор, и наступила глухая могильная тишина. Я даже стал слышать, как стучит мое сердце.

–Эй! вы меня слышите?– но он не двигался. Я решил, что он спит и, приблизившись, протянул руку, осторожно коснувшись его плеча, повторил свой вопрос:

–Вы меня слышите?

Монах еле заметно пошевелился, потом стал медленно поднимать голову. Я опасливо сделал пару шагов назад, уже давно перестав понимать, что вокруг происходит и словно в ночном кошмаре встревоженно ожидал всего, чего только может вообразить человеческое сознание. В это время инок поднял свое лицо и посмотрел на меня слегка улыбаясь, насмешливым, пронзительным взглядом ярко голубых светящихся глаз.

–Вы?! – вздрогнул я и сделал еще шаг назад, сам не поняв от неожиданности, обрадовался ли я или испугался.

–Я-я…– сказал он своим насмешливым и в тоже время с нотками печали в голосе тоном. – А ты кого ждал? Отца Сергия что ли? Так ты не дорос еще до игуменов! Да и дорастешь ли еще, бо-о-льшо-ой вопрос?!!

–Вы кто? – спросил я в тревоге, после некоторой паузы. Губы старика даже не шелохнулись, но я отчетливо услышал его голос:

–Сам знаешь.

-Неужели…? Ангел?! – неожиданно для себя, успел я лишь только подумать.

Но голос уже отвечал:

–Ты сам сказал.

–Тогда…, чей? мой? – вновь подумал я.

–Народный! – сказал старик, усмехнувшись.

Вдохнув полной грудью чистый, невероятно свежий и благоухающий воздух я оглянулся по сторонам. Взглянув вверх, увидел как оттуда разрывая черное, бурлящее небо, спадал словно с другой вселенной, необычайно нежный, лазоревый свет. А может это и не моя деревня? И я оглянулся туда, где далеко внизу должны были быть видны ее дома и дворы. Но там где заканчивался луч света, начиналась Она! Там клокотала, словно водная гладь, кромешная, черная и беспросветная тьма. Мелкая дрожь зияющего ужаса холодными мурашками пробежала по моей спине.

–Где мы? – спросил я, обернувшись к старику. – Это ведь не моя деревня?!

–Правда? Неужели? – усмехнулся дед иронически. – Какой ты сообразительный!

–Так, где мы? – повторил я свой вопрос.

–В сердце человеческом, – ответил он уже без всякой иронии.

–В чьем сердце? Какого еще человека? – спросил я, уже зная ответ.

–В твоем конечно! – грустно улыбнулся он. – Я признаться думал, что все еще печальней и запущенней. А тут вишь…, – и он, окинув взглядом пространство, сказал, – еще какое-то подобие от благообразия осталось. Значит Бог тебя еще почему-то терпит. Вот и лучик Его в тебе еще остался, – указал он на свет вокруг. Потом кивнув в сторону черной пустоты, где когда-то находилось село, проговорил:

–А там вон, тьма. Это та тьма и есть ты! Это твое сердце самовлюбленное, мерзкое, и черное – до отвращения!

И вдруг откуда-то сверху, опять полилась дивная музыка. Я поднял взор, и увидел, как с неба, словно вальсируя под музыку, кружась и порхая, сыпались снежинки. Их становилось все больше и больше, вначале десятки и сотни, потом тысячи, затем миллионы дивных сверкающих снежинок. В золотистых лучах света они переливались различными оттенками, становясь, то белыми, то радужными, то золотыми. При приближении к земле они стали приобретать форму напоминающую то ли хлопья снега, то ли тополиного пуха. Это были маленькие светящиеся комочки, будто частицы разорванного на мелкие кусочки лучика солнца. Это был явно не снег, ведь когда эти крохотные комочки пролетали мимо, я чувствовал, как от них исходило тепло. Вдруг один комочек остановился над моей головой. Он на мгновение замер, словно в какой-то нерешительности, а потом стал кружить надо мной медленно приближаясь. Я вытянул руку ладонью вверх, – почувствовав непреодолимое желание до него дотронуться. И уже хотел начать его ловить, как он, опередив мое движение подлетел к моей руке, и осторожно коснувшись ладони сел на нее. Меня будто обожгло его теплом, я почувствовал одновременно и радость соприкосновения с чем-то до боли знакомым и родным. И в то же время ощутил печаль и даже ностальгию о чем-то далеком и забытом, а может желаемом, но так и неосуществленном?.. Словно когда-то я обидел самого родного и близкого для меня человека и вот он ушел навсегда, а я не в силах его вернуть. И теперь даже не могу попросить у него прощения, что-то сказать в свое оправдание. Быть может сказать, что я больше всего на свете раскаиваюсь и скорблю, что причинил ему когда-то эту боль и обиду. Мое сердце наполнилось, такой жалостью и тоской, каких я не испытывал за всю свою никудышную жизнь! Внезапно я почувствовал, будто огромная гора дотоле висевшая надо мной, вдруг обрушилась на меня всей своей неподъемной тяжестью. Вжав голову в плечи, упав на колени и держа перед собой этот драгоценный для моего сердца лучик, боясь его уронить или причинить ему какой-либо урон, я спросил у старика одним взглядом:

–Что это?

–Это он! – ответил его голос.

–Кто?! – взмолился я, пригибаясь от дикой тяжести.

–Он! – повторил мне старик. – Тот которого вы убили! Он тот которого ты убил! Это та радость, от которой ты отказался! – прогрохотал мне в конце, уже не старик, а пророк.

И еще раз посмотрев на лучик на своей ладони, всмотревшись в него, мне показалось, что я как будто увидел улыбку младенца. В это время комочек стал мерцать и из его лазоревых, голубых глаз потекли крохотные блестящие капельки слез. Мерцая шарик стал постепенно меркнуть, а вслед за ним стал потухать и небесный столп. Я взглянул вверх. Облака вдруг начали медленно и неумолимо сдвигаться. Лучик солнца на моей ладони почти исчез напоследок озарив меня сострадающим всепрощающим взглядом. Я вновь взглянул вверх и в это время облака захлопнулись, небесный столп исчез за непреодолимой черной завесой облаков и наступил полумрак. Я поглядел на ладонь, она была пуста, осталось лишь слабое чувство тепла на том самом месте, где до этого лежал маленький комочек света. Но вскоре исчезло и оно. Мне стало холодно и страшно, я оглянулся по сторонам. Тьма начала шевелиться, затем все быстрее и быстрее, и вдруг словно вздрогнув, – стала стремительно приближаться. Она или оно наступало рывками, со всех сторон, поглощая все, что попадалось на ее пути. Холодный ужас объял мою душу, пронзил все мое тело до самых костей, он скользким отвратительным страхом засосал и заворочался где-то под ложечкой. А мрак продолжал неумолимо приближаться, поглощая все на своем пути, он сжирал по кусочку все, что меня окружало: небо, землю, храм… В каком-то зверином ужасе я подумал, что нет никакого спасения, что вот еще мгновение, и он сожрет и меня! И упав на землю, свернувшись клубком, я ощутил себя маленьким беззащитным младенцем в утробе безразличной матери, которая привела меня на убой… Тьма приблизилась на расстоянии вытянутой руки и замерла, как хищный зверь перед последним прыжком к своей жертве: "Нет спасения! Нет надежды!» – пронеслось в моей голове, и я закрыв глаза руками, крепко зажмурился.

И вдруг в невыразимом ужасе почувствовал, как мрак впился в меня тысячами, миллионами холодных, обжигающих иголок и начал пожирать меня разрывая плоть, сердце, душу. Одновременно какой-то мерзкий скользкий червяк начал съедать меня изнутри, а обжигающий холодом огонь пожирал извне своими острыми как бритва зубами. "И нет спасения! Негде спрятаться! Некуда бежать?!"– буквально вопил я, моя душа, вся моя терзаемая плоть. Из последних сил я выгнулся, изогнувшись дугой всем своим телом, и от ужаса, и отчаяния, стал звать на помощь, обращаясь в последнюю инстанцию доступную человеку:

– Господи! Господи…! Помоги!

И сквозь всю эту боль, и весь этот страх, и ужас, прозвучал знакомый старческий голос:

–Проснись! Проснись! – вновь и вновь повторял он.

– Проснись! Проснись же!– услышал я следом, уже другой, знакомый женский голос.

Совершенно не понимая, что происходит и, желая вырваться из этих клещей ледяного ужаса, я из последних сил, что есть силы закричал…

Открыв глаза, я увидел, что полусижу на диване, до боли в ногтях вцепившись в его обшивку. Сквозь занавески окна бил яркий утренний луч солнца. Рядом со мною сидела Оксана и смотрела на меня испуганно-встревоженным взглядом. Просыпаясь и приходя в себя, я начал постепенно соображать, что мне все это только приснилось. Не спеша опустившись на подушку, я взглянул на Оксану. Она участливо улыбнулась в ответ на мой вопросительный взгляд, осторожно взяв мою ладонь в свои руки и нежно ее пожимая, проговорила:

–Успокойся! Это был только сон.

–Да, сон… – устало повторил я за ней, и от чего-то смутившись, тоже попытался изобразить на лице что-то напоминающее улыбку.

–Кошмар? – спросила она.

–Да, наверное…, кошмар, – глупо повторил я за ней, не в силах очнуться. Потом немного подумав, добавил:

–Может кошмар, а может, и нет?.. Может все это…, правда? может все это…, было?!

–Какая, правда?

–Моя правда. А может…? – я чуть было не сказал наша, но опомнился.

–Может, расскажешь, что тебе приснилось?

Немного подумав, я ответил:

–Так…, что-то непонятное…, может потом, как-нибудь…

Мы немного помолчали, а потом Оксана сказала:

–Я думала, ты уже встал и собрался. Телефон отключен, я захожу, а ты стонешь и кричишь на всю квартиру! Я уж думала тебе плохо или еще что случилось! Зашла в зал, а ты здесь метаешься по дивану, будто в бреду.

–Так…, приснилось что-то непонятное, – повторил я, сморщившись, – не обращай внимание.

–Мы что в деревню едем?

–В деревню? Зачем?

–Как зачем? на рыбалку?

–На рыбалку?– не понимая удивился я.

–Да на рыбалку! – в свою очередь удивилась она мне. – Ты что же все заспал? Сам же неделю собираешься.

-Ах, да…, рыбалка!.. – вспомнил я, что действительно уже неделю, как готовил снасти к этой поездки. – А который сейчас час?

–Восемь.

–Ну, раз восемь, то сейчас и поедем, – сказал я автоматически. – Сейчас еще минут пять полежу и встану.

–Ну, полежи,– согласилась она, облокотившись на меня руками и положив свою голову на мою грудь.

Ее голова оказалась почти вплотную с моим лицом, и я почувствовал аромат ее русых волос. В лучах утреннего солнца они стали почти рыжими и горели золотым огнем, словно изнутри. Глядя на них я невольно вспомнил огненный столп света и немного ее приобняв, стал припоминать свой сон. Мне вспоминался и ласковый теплый лучик, и причудливый старик, и эта ужасная тьма. Я обнял Оксану еще сильнее, и в какой-то момент мне показалось, что от нее исходило, то самое тепло, которое я ощущал, когда на моей ладони находился солнечный комочек света. Мое сердце вновь наполнилось тоской, и я ощутил некий страх, и ответственность за нее, и в то же время почувствовал ту ответственность, которая лежит на ней. На этом с виду хрупком и беззащитном существе. Признаться на мгновение, я даже смалодушничал, и внутри у меня зашевелилось чувство какой-то благодарности к Небесам, что мне не довелось родиться женщиной. Ведь если вдуматься, у нее в руках ни много ни мало, находятся ключи от самой жизни. Она словно ангел поставленный Богом у ворот бытия, ее роль поистине велика – впускать в мир новые души! В самой женской природе обусловленной ее физиологическими особенностями, есть некая царская печать великого предназначения! И поэтому носить это служение, и звание «Женщина», с нравственной точки зрения, столь же велико и почетно, сколь и невообразимо трудно. Нам мужчинам, конечно же, не дано до конца понять и осознать всей глубины этого служения и поэтому мы сколько угодно можем топтаться возле этого храма материнства, но не можем, не смеем, да и не имеем никаких сил, чтобы суметь войти в него. Это удел избранных! Мы же довольствуемся только тем, что знаем, там происходит нечто недоступное и непостижимое – великое таинство Жизни! Понимая это, смешно слышать о неком равноправии и всеобщей свободе, ибо мы неравны и несвободны по природе. Но к сожалению часто и сами женщины не осознают всей полноты ответственности и власти возложенной на них Самим Творцом. Ведь эта власть требует от женщины нахождения на столь высоком нравственном пьедестале, чтобы всей свое жизнью свидетельствовать и олицетворять не только хранительницу домашнего очага, но и быть хранительницей духовной чистоты всей семьи, а через это и всего народа, всего человечества. Велико ее призвание, невозможно переоценить тот подвиг и тот труд, который несла и несет женщина от появления первого человека и до сего дня, и ту ответственность, которая лежит на ее хрупких плечах. Поэтому-то и необходимо ей, быть может, более чем кому-либо, обладание той глубокой и огромной силой Любви, без которой невозможно достойно нести эту награду, и этот тяжкий и почетный крест – Материнство!

–Ну, что? едем? – спросила Оксана вставая и отстраняясь от меня.

–Да. Едем! – сказал я твердо и решительно поднялся.

Через час мы уже ехали на своем автомобиле по пригороду. Мимо пролетали, то небольшие сельские домики, то виднелись в дали огромные особняки, которые располагались на значительном отдалении от дороги, словно стесняясь своих размеров. А может просто не хотели раздражать и так значительно раздраженную, большую часть русского народа, которому капитализм не принес той свободы и благополучия, о которых так сладко пели, да и по сей день поют его адепты.

–Что-то хмарит, – сказал я волнуясь, глядя на сереющий небосклон.

–А мне все равно! – улыбнулась Оксана. – Лишь бы куда-нибудь ехать!

Когда мы уже почти выехали за город, Оксана прочла вслух надпись на вывеске, которая располагалась над воротами небольшого изъеденного временем двухэтажно здания, во дворе которого располагалось несколько беседок и игровые детские площадки:

–Детский дом «Светлячок». – И хмыкнув, сказала, обернувшись ко мне, – тебе не кажется странным, что детдом расположен на таком отдалении от города? Фактически на отшибе!

–Нет, нисколько! Я даже, наверное, знаю почему.

–Почему? – спросила глядя на меня Оксана, явно заинтересовавшись.

–Чтобы такие мелочи, как совесть не отвлекали нас от самого главного!

–Это отчего? – еще более заинтересовавшись, с неким сомнением в голосе спросила она.

–От погони за удовольствием и деньгами, – презрительно выдавил я.

–Иронизируешь? – улыбнулась она как-то снисходительно.

–Нисколько! Наоборот скорблю…,– и немного подумав, добавил, – хотя знаешь, мне кажется если даже построить детдом на центральной площади нашего города, то и тогда его мало кто заметит! А детей в нем не станет меньше. Ведь мы их не усыновляем не потому что у нас не хватает денег, а потому, что нас самих слишком много! Мы так эгоистичны, что рядом с нами и нашим "Я" уже не остается места для другого человека. И это бывает очень часто, даже с очень близкими и родными людьми. Нам просто приходится терпеть друг друга. Да в принципе мы и терпим-то друг друга чаще всего лишь до тех пор, пока нам это удобно.

–Значит, ты меня терпишь?! – шутливо – возмущенно вскинула брови Оксана.

–Да, но мне это приятно, – ответил я почти серьезно.

–Смотри мне, чтобы я тебе не надоела, – и она, улыбнувшись, откинула голову на спинку кресла блаженно прикрыв свои карие, словно янтарь глаза.

Я вспомнил маленький, светлый комочек и сам не узнавая своего голоса, спросил, боясь услышать отказ:

–А что, может усыновим какую-нибудь кроху, будет нашему малютке братик или сестричка?

–Значит, мне рожать?– бросила она на меня немного удивленный взгляд.

–Конечно, рожать! Как может быть по-другому? Если забеременела, то только рожать!– немного горячась, выпалил я.

–Раньше ты думал по-другому…

–Раньше я и был другим. – Немного подумав, добавил: – Надеюсь, что только раньше.

Оксана немного удивленная, вновь отвернулась и закрыла глаза. Я же чувствуя какой-то тяжкий груз на душе, вновь спросил:

–Ну, так что, усыновляем?

–Посмотрим, – неожиданно спокойно и серьезно сказала Оксана, пожимая плечами и не открывая глаз.

И это «посмотрим» на мгновение сделало меня, почти самым счастливым человеком на Земле, сразу подарив надежду на что-то светлое впереди и я ощутил легкое жжение на ладони. Может хоть как-то можно, что-то изменить?! Ухватился я за эту мысль, как утопающий за соломинку. «Покаяние, это единственное лекарство для души!»– вспомнилось мне неожиданно. Вскоре Оксана уснула, город остался где-то позади, лишь пару раз он мелькнул в зеркалах заднего вида, будто никак не хотел отпускать тех, кто решил хоть на время сбросить его иго со своих плеч. А может и не на время…?! Я обернулся на Оксану, ее голова в пол оборота лежала на спинке кресла, а лицо было так безмятежно и наивно, словно у ребенка. Мне стало ее жаль и, встряхнув головой, я вспомнил старческий голос и повторил сам себе: "Не унывай!"

Наш автомобиль ехал по бескрайней Русской равнине сквозь поросшие густым бурьяном поля и полузаброшенные деревни, из которых на нас смотрели пустые глазницы домов. Небо окончательно заволокло тучами и о рыбалке уже не могло быть и речи, но она меня больше и не интересовала. Лобовое окно покрылось мелкой россыпью капель, и я то и дело вынужден был включать дворники.

Мелкий моросящий дождь падал из темно-серого ковра над нашими головами, то и дело норовя превратиться в мощный, рыдающий ливень. Тучи плыли так низко, что казалось, они вот-вот зацепятся за кроны деревьев на холме и, тогда не в силах улететь будут поливать округу до тех пор пока не иссякнут, превратившись в такие же чёрно-серые лужи на земле. Небо угрожающе нависало почти над самой землей, словно там, в небесах, переполненных криками и воплями страданий безвинно убиенных младенцев уже не хватало места для боли и слез. И поэтому почернев от гнева, оно грозно предупреждало о том, что и у него есть предел терпения. Но мне уже не было так страшно и тоскливо как во сне, ведь у меня теперь в сердце и в душе была Вера, а впереди меня разрывая черно-серый ковер облаков светилась и маячила, хоть какая-то, но Надежда!..