Владислава Николаева
Удача

Жизнь текла как сказка, как текст, она текла мимо, не трогая. Она была ласковой, как бывает в первое десятилетие детства, даже первое десятилетие детства на берегу тёплого моря, как в книгах Александра Грина. Можно прочитать историю и жить дальше, испытывая лишь отблики чужих описанных эмоций, не вдумываясь в них. Ничего не трогало, сознание будто… не цепляло, да, не цепляло – подходящее слово, не цепляло ничто и никто, люди были тени, правда, тени светлые, почти статистические единицы, если бы статистика была уместна по отношению к жизни. Так можно было прожить жизнь, не поняв, что она из себя представляет.

В семнадцать плавное течение изменилось. Обычной виной тому служат беды и потрясения, но нет, не произошло ничего страшного.

Нам обоим было семнадцать, и мы были одни, настолько абсолютно и бесповоротно одни, насколько можно быть лишь на необитаемом острове или в огромной толпе других людей. Наш случай был вторым.

В какой-то момент щёлкнул переключатель, так бывает при встрече с кем-то. Ему начинаешь уделять больше внимания, чем остальным, сосредотачиваешься на нём, смотришь только на него. Он заслуживает внимания.

Если бы не было щелчка переключателя, не понять, что раньше что-то было по-другому. Пожалуй, можно было провести весь отведённый срок в каком-то полусне, в полудрёме. Но мир не стал иным, он был прежним, только теперь он занял положенное ему место – ушёл на фон, на задний план, добавляя основному звуков и оттенков, но не более.

– Мы одни, – сказал он сокровенную очевидную истину. В его волосах играли солнечные зайчики, наискось падающих сквозь решётчатую крону липы лучей. Они были очень светлого русого оттенка. Его глаза были цвета льда, это были глаза хищника – на этом заканчивалось совпадение со стереотипным образом. Кто создал стереотип, сложно сказать. Он был единственным носителем своих свойств. Были те, кто подчинялся ему. То были зловещие существа, их слава бросила тень на его образ. Его сторонились люди и животные. Но люди – тени в его мире, чутью же животных можно верить.

Его старались не называть по имени, его до ужаса боялись и любили те самые зловещие существа, над которым провидение поставило его главным. Их чутье было острее животного.

Я чувствовала исходящую от него опасность, но вложила пальцы в протянутую руку. Он пожал их и не выпустил. С его лица не сходила открытая улыбка.

Я не знала о нём до этого дня. Он не знал обо мне. Фенрир, так звучало его имя, но я чувствовала, что не буду произносить его часто.

– Нас двое, – убедительно сказал он.

Как ни удивительно, я прекрасно понимала, что стоит за его словами. Он предлагал поступить не так, как принято среди людей. Мы увидели друг друга десять минут назад. Щёлкнул переключатель, остальной мир занял роль декорации. Нас всего двое, мы должны держаться вместе.

Прежде не думала, что поступлю так, но я не чувствовала желания возражать. Желание, повисшее между нами, называлось похотью. Он откровенно гладил меня взглядом, но я не чувствовала возникающей в таких случаях обиды и потребности прикрыться. В пришедшей ему идее не было эгоизма, обмана, подлости. Он был чист от этого в той мере, в которой возможно не была я. Его восторг был восторгом мужчины, впервые увидевшего женщину. И ведь так и было, верно?

Нам было по семнадцать, и я впервые увидела мужчину. Когда в мире всего один мужчина и женщина, они не могут игнорировать друг друга. И самое лучшее для них быть вместе. Он предлагал отбросить условности и сразу, без жеманства быть вместе. Условности были не для него.

Он мягко поглаживал мою руку большим пальцем.

Это не могло быть пошло, ведь это было навсегда.

Я стояла в дверях, пока он перестилал постель. Окружающий фон становился белым и пах свежим бельём. Он тихо улыбался. Закончив, он предстал передо мной, улыбка стала шире. Сделав над собой усилие, он вышел, до последнего удерживая меня в поле зрения, как ускользающую иллюзию, которая исчезнет, стоит изменить угол обзора.

Я прикрыла дверь, сдержалась, не стала щёлкать задвижкой. Он вышел, чтобы дать мне время. Он уступал мне, я должна была сделать ответный шаг. Непривычно. Я раздевалась, постоянно думая об открытой двери за спиной. Запретила себе оглядываться, если он поддался искушению и смотрит, лучше мне не знать об этом. Мы должны привыкнуть друг к другу, если я не буду верить ему с самого начала, ничего хорошего нас не ждёт. Тема несчастных, медленно исправляющихся отношений настолько стара, что уже пошла.

Я сложила одежду на стул, руки подрагивали, были какими-то неловкими, легла в постель под одеяло, непривычно было оставаться совсем без одежды, резинка на талии, ощущение ткани на груди становятся второй натурой, в конечном итоге чувствовать себя комфортно без них удаётся лишь в ванной. Я накрылась одеялом, но всё ещё чувствовала себя голой. Дверь оставалась прикрытой. Он услышал, как скрипнула подо мной постель, подождав ещё немного, он вошёл.

Я отвернулась. Не хотела смотреть, как он раздевается, не хотела залиться краской, выдать насколько мне не по себе. И всё же его взгляд вынудил меня коротко обернуться. Он смотрел на меня откровенно и, мне показалось, влюблённо. Где-то под грудью стало горячо. Он уже снял рубашку. Я увидела крепкий, словно позолоченный солнцем торс и не стала отворачиваться. Я чувствовала грудью, животом и бедром ткань пододеяльника. Он не закончил раздеваться, подошёл к изголовью и опустился на колени.

У его губ была красивая форма. Он просунул руку под мои голые лопатки, склонился низко-низко, приник к моим губам. Мы целовались долго, поцелуи соскальзывали на уголки губ, на подбородок. Я не хотела, чтобы он перестал, я боялась того, что будет дальше, я впервые видела мужчину, но он хотел большего. Я бы предпочла, чтобы всё навсегда осталось так. Его губы мягко прижимают мои, его рука приподнимает спину, так что моя мягкая грудь жмётся к его жёсткой через плотное, толстое одеяло.

Я наконец признаю для себя, насколько сильно его желание. Его тело уже на мне, между нами не такое уж толстое одеяло. Я уже тоже прижимаю его к себе – пытаюсь из последних сил оставить всё, как есть. Обе его руки на моей голой спине, левая соскальзывает ниже некуда, указательный палец прижимает ложбинку под поясницей, одновременно он изворачивает голову и отнимает у меня губы, с моих губ срывается сбивчивое «ах», его тело словно сводит спазмом, он мучительно окоченевает на мне, отрывает лицо от шеи и – словно пружину отпустили – быстро зарывается под одеяло на моей груди. Больше между нами нет одеяла, нет одежды. Мне сложно понять, что происходит, не знаю даже, какое время суток.

Когда я очнулась, он ещё не остановился. Его движения замедлились, стали почти убаюкивающими, но он продолжал. Мне ещё больно, но я снова кладу ладони на его широкие лопатки. Он словно ввёл самого себя в транс, его глаза смотрят, но не видят. Моё прикосновение заставляет его очнуться с рычанием, он кусает меня за грудь.

– Не надо! Пожалуйста…

Я даже не рассчитываю, что мой шёпот будет услышан, но он слышит. Разжимает зубы и целует укус. Он снова целует меня в губы, не как прежде. Теперь он чувствует себя вправе получать, что хочет. Он целует жадно, на лице остаётся слюна. Мне хорошо, когда он целует меня.

До восемнадцати лет не было ни одного вечера, чтобы он устал и просто лёг спать. С ним было не так сложно, как я предполагала с самого начала, он умел сдерживать свою природу, по крайней мере, когда считал нужным. Он не требовал ничего, кроме ночей в одной постели. За год я научилась удерживать его от крайностей, и под конец первого года вместе я почти всегда сохраняла сознание, когда он занимался со мной любовью. Я всё ещё не считала нашу связь пошлой. Он не был виноват ни в том, что силён, ни в природе своей силы. Он любил меня. По-настоящему. Пожалуй, он бы любил меня, даже если бы я не была единственной женщиной.

Декорации безостановочно менялись, я не видела смысла привыкать к ним, отвыкла привыкать. В моей жизни были только он и ночи вместе. Мы были гармоничной парой. За год у нас не появилось повода для ссоры. Он не хуже меня умел отличать задний план от переднего. Для него на переднем плане была я, и он интересовался только моим мнением, понимая, что всё остальное вокруг наносное.

Этот год прошёл, каким он был, не разнообразным, но насыщенным, первый год моей действительной жизни. С первым годом вместе мы двое не изменились, и наши времяпрепровождения и привычки превратились во всегда, так что после первого года я просто перестала считать. Время для нас ничего не значило, только как-то ещё до завершения этого года случилось нечто, не вписывающееся в характер моего мужчины.

Или я так думала. Я лежала грудью на подушке, а он целовал каждую выпирающую косточку позвоночника от моей шеи до поясницы. Он казался увлечённым процессом, и я уже отдыхала и начинала погружаться в сон. Он сделал, что хотел, и был доволен. После ему обычно требовалось какое-то время, чтобы окончательно успокоиться. Обычно он целовал меня, часто заканчивая, когда я засыпала.

Мне было спокойно и хорошо, ужас от его присутствия, от моментов, когда он обнажал зубы, особенно, когда кусал, успел поутихнуть. Это вначале вечера я с трудом сдерживала дрожь. Теперь нечего было бояться, он успокоился, его поцелуи были мне приятны, когда я засну, он позаботится обо мне – положит себе под тёплый бок или, если захочет, на себя. Он предпочитал либо видеть мои лицо и грудь, либо чувствовать их, то, как я лежала теперь, его бы не устроило.

Я клевала носом, когда он отправился в обратный путь от поясницы до шеи, весьма медленный путь. Мне трудно было удерживать голову, и я опустила её. Он добрался до уровня груди и остановился, его руки сжались на моих грудях. Такие прикосновения больше не могли заставить меня вздрогнуть, я отучила себя от излишней трепетности. Он прижался к моей спине ухом. Продолжая идти на поводу у сна, я рассеянно подумала, что он может оставить на эту ночь всё, как есть. Мне было не тяжело его держать, я не глядя оправила подушку…

– Почему у нас нет волчат? – он оторвал голову от моей спины.

– Каких волчат? – не просыпаясь, пробормотала я. Я многого не знала о его мире, так что вопрос меня не удивил.

– Наших волчат.

– О чём ты?

– Мы много месяцев вместе, но ты не родила волчат.

Сна ни в одном глазу.

– Ты не хочешь от меня волчат? – в его голосе была искренняя боль.

Я сдержала дрожь.

– Я не думала, что ты хочешь…

Он издал нечеловеческий звук, означавший возмущение. Внутри у меня всё закоченело от ужаса. Уже то, что человеческая речь отказала ему, говорило мне, насколько он задет. Вне постели он легко сохранял контроль над собой.

– У нашей жизни нет лимита, я подумала, у нас есть время… и мы пока можем посвящать его друг другу… думаю, я почувствую, когда должна буду забеременеть…

Кажется, мои слова удовлетворили его.

Позже мне представилась не одна возможность, чтобы убедиться, что это неотъемлемая часть его характера, который он научился не показывать. Для него просто не существовало такой вещи как подсознательное, все мысли были открыты ему и осознавались умом, максимальное время, которое он мог копаться в себе равнялось паре минут – собственные чувства были для него прозрачны, как мысли. К счастью, не имея привычки к самокопанию и мучительному многократному переосмысливанию чужих слов и поступков, он мог принять мои слова за чистую монету.

Я слышала его тихое спокойное дыхание, его голова лежала у меня на спине, он спал. Я лежала до утра, боясь шелохнуться. У него лёгкий сон, он мог проснуться от любого пустяка. Он всегда просыпался, стоило мне шевельнуться или вздохнуть во сне, склонялся над моим лицом, принюхивался, смотрел в упор, а потом целовал или перекладывал на другой бок.

Если бы я шевельнулась сейчас, он бы проснулся, он бы почувствовал, что я не сплю, притворство не спасло бы. Он бы проснулся и заговорил бы о том же. Нечеловеческий звук, вырвавшийся у него, как будто воздух с силой выбили из груди, он о многом сказал мне – он будет возвращаться к теме снова и снова, и ему будет больно каждый раз, когда он будет вынужден задать тот же вопрос. Мои оправдания смогут лишь ненадолго возвратить ему его обычную лёгкость, его тихую радость, его неомрачённую улыбку. До следующей ночи.

Я промучилась до рассвета и так и не смогла уснуть. Тогда я перевернулась. Его глаза сразу распахнулись, опалив меня голубым холодом. Он выжидательно смотрел на меня, он был готов выполнять мои желания, готовность была практически написана на его лице. Он бы всё для меня сделал.

Я избежала его взгляда. Закрыла глаза, прижалась к его губам, прижала его к себе, как будто хотела переломать ему кости, или скорее переломать кости себе.

Он ответил мне. Он всегда отвечал, потому что был открыт мне. Он скрывал лишь то, чего я не хотела знать. Что-то дёрнулось в его груди, я поняла, что он рад, что я разбудила его ради этого. Он готов был вскочить и принести более тёплое одеяло, стакан воды, приготовить завтрак, достать свежую клубнику в середине зимы, выловить золотую рыбку… а вскакивать не надо было, не нужно было никуда идти, я хотела его самого, как он всегда хотел меня… Я чувствовала кожей взволнованное и обрадованное биение его сердца. Ему нравилось, что я сжимаю его до боли, хотя возможно больно было только мне. Он был перевитием мышц, моя плоть была лишь мягкой плотью на тонких и хрупких костях. Когда он сжимал меня чуть сильнее, чем обычно, я сбивалась с дыхания, боялась, что он сломает мне ребро.

Может, он хотел меня как-то поощрить за мою инициативу, но в этот раз он был особенно ласков. Он даже не спросил про волчат.

Затишье не могло быть вечным. Впервые я поняла это, встретив его в семнадцать лет. Покой фонового мира больше был недостижим. Иногда я жалела об этом, иногда нет. Как бы то ни было – однажды мы встретились, и как бы не пошло дальше, только один путь был навсегда закрыт – путь по старому спокойному фоновому миру.

Разве мало было того, что он любит меня?

Какое-то время он проходил пьяный от счастья, но потом опять начал спрашивать про волчат. Был в нём заложен какой-то механизм, требующий продолжения рода. Наибольшая боль звучала в его голосе, когда он спрашивал: «Ты не хочешь волчат от меня?»

Я утратила покой, я больше не дремала, когда он лежал на мне ещё разгорячённый, ещё дышащий сбивчиво. Я чаще привлекала его к себе, чтобы на время забыть о своих тревогах, он всегда охотно отвечал мне.

Я говорила ему, что почувствую, когда придёт время. И он, встречаясь со мной ледяными глазами, немо спрашивал: «Ещё не пора?»

Время шло, и мы едва ли менялись. Я знала, что он должен отправиться в свой мир, где жили те существа, о которых я ничего не хотела знать. Я знала, он не оставит меня одну.

Тогда я забеременела. Он был заботлив раньше, теперь он носил меня на руках. Он согласился со мной, что ребёнку не место в том мире. Он не мог не идти, значит, мы с волчонком должны были остаться. Он расстроился, но радость превзошла печаль, он легко выкинул её из головы, даже смирился с расставанием.

Декорации продолжали меняться. Он нашёл для нас тихое место. Мы с волчонком должны были остаться там, пока он не придёт за нами. Он настоятельно и старательно повторял, что мы никуда не должны уезжать и, тем более, не должны переходить из выбранного им мира в другие. Он боялся потерять нас. В его глазах появилось что-то такое, что страх его был очевиден. Я старалась меньше волноваться.

Волчонок родился ночью в специально устроенном месте, в маленькой комнате с низким потолком, имеющим сходство со сводом пещеры. Рядом со мной был только мой мужчина. Он комкал край простыни и подавленно молчал.

Когда волчонок появился на свет, я с удивлением осознала, что мой мужчина выкинул меня из головы. Он вдруг перестал обращать на меня внимание. Он не задумываясь перекусил пуповину, почти не глядя, и склонился над плачущим ребёнком, как-то трепетно его обнюхивая. Я приподнялась на локтях, ребёнок перестал плакать и смотрел на отца, прижав к туловищу крохотные руки. Обнюхивание заняло много времени, волчонок лежал обнажённый и беспомощный и не смел издать ни звука под пристальным взглядом отца. Наконец, мужчина тряхнул головой и улыбнулся своей женщине. Уже через минуту он лежал рядом и гладил меня по внутренней стороне бедра. Он не понимал, что сейчас это невозможно.

Я попросила его подать мне ребёнка. Он вручил мне его, как тарелку с рагу, а сам уткнулся в мою грудь носом, будто что-то разыскивая. Я отодвинула его, и приложила к груди сына. Всё время, что сын ел, он смотрел на него и мою грудь, словно решая нравится ему происходящее или нет. Ребёнок был тёплый и здоровый. Он не был красным и сморщенным, как я представляла – я специально узнавала, как выглядят младенцы, чтобы понять, в порядке ли мой. Я сразу поняла – в порядке. Моё сердце успокоилось, напротив него к соску жался мой светловолосый волчонок.

Он подмял меня под себя. Я настолько не ожидала такого обращения в день родов, что оттолкнула его грубее, чем следовало. Ледяные глаза вспыхнули обидой и непониманием. Он попробовал лечь на меня снова, я отодвинула его, в качестве компромисса устроила его голову у себя на животе.

– Нельзя.

– Как нельзя? – он был не просто удивлён, он злился.

– Нужно подождать.

Я многого не знала о его мире, он не понимал элементарных для меня вещей. Он не мог спать, предварительно не переспав со мной, как некоторые не способны спать на пустой желудок. День за днём он беспокойно ходил по нашему дому взад-вперёд до глубокой ночи. Ребёнок часто плакал в кроватке, чувствуя его беспокойство. Звук заставлял его морщиться. Я поняла, что для него «волчонок» был интересен не сам по себе, а как доказательство нашей связи и моей преданности. Он не понимал, почему я не разрешаю развлекаться с собой, как раньше. Непонимание перерастало в настоящую злость, и мне становилось страшно, я боялась мужчину, который любил меня.

В очередную ночь он решительно положил руку мне на грудь, его челюсти были стиснуты, глаза чуть прищурены – он словно испытывал меня, собирался показать, что из нас двоих он сильнее.

Я в этом никогда не сомневалась. Волчонок в тонкой пелёнке ютился у меня на руках. Я боялась приводить его на свет, теперь боялась за него, ужасно боялась за него. Я была готова как угодно успокаивать его отца, лишь бы он не списал свои разочарования на него.

– Соскучился? – я отложила волчонка подальше от себя и привлекла к себе своего мужчину.

Он с довольным рычанием устроился на мне, придавливая весом. Раньше я как-то не замечала, насколько он тяжёлый. Он не целовал, а кусал мои губы от жадности. Я с трудом остановила его. Негодование снова взметнуло его брови. Я поцеловала его подбородок:

– Закрой глаза.

Напряжение на его лице разгладилось. Он опустил веки. Я сомкнула пальцы на его затылке и стала целовать сама. Я гладила его, перебирала пальцами короткие волосы, и стоило ему снова начать жадничать, упирала в грудь колено, стараясь делать это игриво, так чтобы ему было приятно. И он увлёкся и забылся. Пальцы сомкнулись под моим коленом, он поглаживал мою ножку и целовал меня.

Он заснул на рассвете. Я устала сверх всякой меры. Я боялась разбудить его и с трудом дотянулась до волчонка рукой. Сын повернулся на моё прикосновение – у него были ледяные глаза отца. Он был спокоен, улыбался, обнажая голые дёсны. Я водила по его щеке кончиком пальца. Вскоре он заснул.

При рождении мы назвали его Инголфр и поняли, что он будет похож на отца, но не во всём. Мне не хотелось, чтобы они были слишком похожи.

Следующим вечером мой мужчина тихо устроился рядом, не угрожая получить своё силой. Я так устала, что начала дремать с волчонком на груди. Уже видя первый сон, я поняла, что нельзя спать с ребёнком на руках, и в ужасе проснулась – волчонок лежал на кровати под своим одеяльцем, но я всё равно ощущала мягкое пощипывание вокруг соска. Я не сразу поняла, что это значит. Через какое-то время меня осенило, и мне стало не по себе. Я не стала вырываться и кричать. Он был спокоен, мне так нужно было, чтобы он оставался спокоен. Поэтому я повела себя так, будто его поведение в порядке вещей. В следующий раз он захотел того же, и я снова поддалась.

Через пару недель я вернулась в форму и уже могла спать с ним, но теперь он хотел и того, и другого, и я не могла возразить, потому что получая и то, и другое, он с большим снисхождением переносил плач волчонка и спокойнее смотрел, как он сосёт молоко.

В день, когда он должен был уйти, он не отпускал меня до самого утра. Он не хотел уходить без меня, но я должна была остаться с волчонком, и он не должен был возненавидеть его за это.

– Мы будем ждать, – я долго поцеловала его. Он посмотрел мне в глаза и тоже поцеловал. За последние дни он вернул своё спокойствие и мог поделиться им со мной. Он улыбнулся одними глазами, молча кивнул.

Перед уходом он склонился над кроваткой, положил обе ладони волчонку на пояс, постоял, глядя ему в глаза, потом прижался губами к светлым волосам. Волчонок вряд ли что-то понимал.

Он ещё раз поцеловал меня и вышел за дверь.

Я надолго запомнила этот поцелуй.

Да, я умышленно рассчитала время, но мне не стало от того легче. Раньше я думала о сохранении лишь собственной жизни, теперь она ушла для меня на второй план. Я влюбилась в своего волчонка. Он уже сам стоял в своей кроватке, держась за перильца. Он был очень похож на отца. Я хотела, чтобы у него был свой ум и свой характер. Я посвятила себя его воспитанию. Мы часто гуляли, сначала я носила его на руках, потом он пошёл сам, я знакомила его с неярким фоновым миром. Я часто разговаривала с ним, рассказывала ему истории, учила, чему могла, читала книги.

Мои тревоги оставили меня, волнения выровнялись, казалось, покой первых семнадцати лет вернулся в мою жизнь. Солнце ласково светило с неба мне и моему ребёнку. Мы бегали босиком по зелёной траве, мы с разбега прыгали в прохладную речную воду, мы собирали осенние рыжие листья и ели тёплые каштаны, гуляя по парку.

Мы гуляли каждый день, в любую погоду, часами. Когда волчонок дорос мне до середины бедра, ему больше всего нравилось заниматься на спортивных площадках, лазать, бегать и кататься на качелях. Только позавтракав с утра, мы отправлялись на какую-нибудь площадку и оставались там до обеда. Придя домой, нагулявшись на свежем воздухе, волчонок голодно набрасывался на еду, а потом засыпал на пару часов.

Я сидела на скамейке и крутила между большим и указательным пальцами яркий осенний листок. Я следила за волчонком, без устали бегающим по лабиринту. Иногда он ловил мой взгляд и махал мне рукой, я улыбалась ему в ответ.

Я думала о своих домашних делах, когда услышала:

– Волчонок!

Голос позвал негромко. Я застыла на своём месте. Я не звала так сына вслух, но он замер с приоткрытыми губами, беззащитно выставив перед собой руки и глядя куда-то мне за спину. Я рывком обернулась – мой мужчина наградил меня своей самой широкой улыбкой. Его ледяные глаза лучились. Я не знала, что ему пришлось пережить за прошедшие годы, и не хотела представлять. Он сел по другую сторону скамейки, запрокинул меня и впился в губы. Я едва не задохнулась. Он не мог ждать, и жаль, что мы с волчонком не успели погулять, как обычно, и он не успел устать.

Мне пришлось запереть сына в его комнате, он был напуган и удивлён, но его отец уже ждал в постели. Я закрыла дверь и зашторила окно. Он провожал мои движения взглядом. Я сбросила одежду. Он глубоко выдохнул. Я легла напротив, поверх одеяла. Он разглядывал меня, чуть улыбаясь. Я приподнялась и поцеловала его первой.

Он не набросился на меня, как когда-то в семнадцать лет. Прежде всего, он обнюхал меня очень придирчиво. Сначала я не придала этому значения, но потом до меня дошла причина – он проверял, верна ли я ему. Я оскорбилась против воли.

Он ткнулся носом в мою шею.

– Пойми, – прошептал он, – я не тебе не верю. Я не верю другим.

Он подмял меня под себя. Я и забыла, какой он тяжёлый, какую уверенность даёт его тёплое жёсткое тело.

– Нет других, – шепнула я, чувствуя себя безвольной куклой. Он так плотно приник ко мне, что мы уже практически были единым целым.

Он сжал своими мою верхнюю губу. У его губ была эталонная форма. Он умел целовать, как мне нравилось. Я чуть приоткрыла глаза, он смотрел на меня. Он упёр лоб в мой лоб:

– Мне нравится в этом убеждаться.

Потом он плотно прижался ртом к моей щеке и стал старательно двигать губами. Он говорил со мной, беззвучно. Я угадывала слова по движению его губ: «Я очень соскучился. Потерпишь?»

Вместо ответа я перевернулась на живот. Он хмыкнул и потёрся лицом о мою спину, потом навалился всем весом. Мы лежали поверх одеяла, но было жарко. Не думала, что соскучусь по этому. Я слушала его дыхание, иногда оно срывалось со звуком, с одним из нечеловечьих тихих, свистящих звуков. Он будто давился от удовольствия, но вместо того, чтобы остановиться и отдышаться, продолжал глотать его большими кусками. Он сжимал пальцы на моём плече, вторая рука приподнимала меня под животом навстречу его движениям. Горячая ладонь опаляла меня, от неё словно пламя разбегалось по крови. Я жалась к нему. Он рвался навстречу мне.

Его не было долго, волчонок едва научился стоять в кроватке, когда он уходил, теперь волчонок дорос мне до середины бедра. Он, не способный засыпать, не переспав со мной, не спал со мной годы, у него не было воли остановиться. Он и так сдерживался.

Когда он удовлетворился, заново взошло солнце, и хоть за запертой дверью плакал голодный волчонок, и моё сердце сжималось от боли, я знала, что мы все должны потерпеть.

Солнце поднялось высоко, так что лучи проникли сквозь узкое окно под потолком, когда он лёг рядом, улыбаясь широкой улыбкой счастливого человека. Он не был человеком.

– Волчата? – он провёл рукой по моему животу.

Я почти не удивилась. Ему требовалось подтверждение моей преданности. Наверное, я виновата. Я не давала ему почувствовать свою любовь, как он давал мне. Если он думал, что кто-то кроме него способен также излучать любовь, то он ошибался.

– В комнате.

Он как будто удивился. Поднялся, абсолютно голый, оглянулся на меня с сомнением и пошёл в комнату. Щелкнул язычок замка. Я гадала, не испугается ли волчонок. Волчонок не особенно испугался. Отец поднял его на руки, поднёс к левому уху животом и распознал причину похожего на поскуливание плача в голоде. Он не стал морщиться, как морщился в первые дни его жизни. Инстинкты, руководящие его существом, подсказали ему, что кормить волчонка его долг. Я вздохнула с облегчением. Проснувшийся инстинкт оказался одним из священных, как инстинкт не делиться мной, как инстинкт спускаться в свой мир через каждые пять лет, как инстинкт убивать в ответ на нападение… я знала далеко не всё, раньше не хотела, а теперь должна была узнать – ради волчонка.

Его лицо приобрело озабоченное выражение. Он пошёл голый на кухню, предлагая волчонку, вытирающему кулачком глаза, коробку за коробкой. Волчонок кивал, он не был придирчив. Я накинула халат и наблюдала от двери, как отец ребёнка варит ребёнку кашу.

Он повзрослел, или, как говорят о волках, заматерел. Он продолжал часто улыбаться. Он становился серьёзным, когда спрашивал о волчатах. Он вёл себя в постели так, будто продумал заранее свои движения и предугадал мои. Он добывал пропитание.

Я пыталась приучить его заботиться о волчонке. Он хорошо усвоил, чем его можно кормить, во что одевать, без труда согласился, что с ним надо гулять, но неожиданно запретил помогать ему мыться и едва переносил, когда вечером я оставалась у маленькой кроватки, чтобы почитать. Он почти бегал по коридору за спиной, положив руки на пояс, и недовольно зыркал в открытую дверь, словно подозревал нас в заговоре.

По его мнению, вечера принадлежали ему. Он даже не сразу требовал раздеться, но стоило начать смеркаться, я должна была сидеть рядом. Держать его за руку или обнимать. Или целовать.

Я приноровилась читать волчонку, поглаживая его отца по руке. Мы сидели на кровати, двери в обоих комнатах были распахнуты, волчонок устраивался в своей кроватке и слушал. Чувствуя, что он заснул, я мягко высвобождалась из обхвата тяжёлой, жёсткой, как камень, руки, клала книгу на полукруглый столик в коридоре, кратко заглядывала к волчонку, убеждаясь, что всё в порядке, закрывала одну дверь, вторую дверь. Я раздевалась без напоминаний, он смотрел с тёплой улыбкой, протягивал ко мне руки, я шла к ним, позволяла сомкнуться на моих рёбрах, позволяла уложить себя, придавить себя, взять себя.

Волчонок дорос ему до середины бедра, когда я, как ни странно, почувствовала, что должна привести в мир ещё одного. История, изначально изобретённая для того, чтобы утешить мужчину, стала правдой. Я была удивлена и рада. Часть груза была снята с моей совести. И он, конечно, почувствовал моё настроение. У него было чутьё. Он часто спрашивал про волчат, но на этот раз я сообщила ему радостную новость, не дожидаясь вопроса.

Его лицо озарила улыбка, он поцеловал место над пупком и попросил рассказать, как я почувствовала, что пора.

– Мы соединились в единое целое, я ощутила как по моей крови разливается жар, я посмотрела в твои глаза, увидела, как ты любишь меня… и захотела подарить тебе волчонка.

Он издал счастливый нечеловеческий звук, похожий на всхлип и восклицание одновременно. Он прижал ухо к моему животу, и хотя я знала, что там ещё нечего слушать, я не сомневалась, что он слышит.

На следующий день он не спрашивал про волчат. Мы позавтракали и пошли гулять с волчонком на спортивную площадку. Всё было прекрасно, мной овладело приподнятое настроение человека, снявшего груз с совести. Я не была человеком.

Волчонок резво побежал к нагромождению узких железных лесенок, а мы сели на длинную скамью. Мы держались за руки. На нас все смотрели, но никто не смел подойти. Он не обращал никакого внимания на посторонние взгляды. Следил за волчонком – это был один из священных инстинктов, и размышлял о чём-то важном – не улыбался. Я ждала, когда он поделится со мной своими мыслями. Он был открыт передо мной, он расскажет, если это не то, о чём я не хочу знать.

– Значит, – наконец выдавил он, – ты ещё дольше не сможешь спуститься со мной…

Я знала, о чём он. О мире, в котором он был главным, мире, который мог не вынести мой рассудок, и в который он обязан был спускаться через каждые пять лет. Наконец, в его голове волчата связались не только с моей преданностью, но и с большой ответственностью, но теперь мне это было не нужно. Я уже носила второго, и он должен был ждать его вместе со мной, он должен был хотеть его.

– Старший сын будет уже взрослым, – сказала я. – Если всё будет в порядке, мы сможем оставить младшего на его попечение.

Его лицо просветлело. Он по-новому взглянул на бегающего по площадке волчонка.

– Надо научить его, – добавила я.

Он согласно кивнул.

Наконец, пришло время родиться второму волчонку. Заматеревший мужчина сидел у изголовья нашей кровати и гладил меня по волосам. Мне приходилось несладко.

Напуганный волчонок держался за его руку. Он сам позвал его и теперь втолковывал убедительным и ласковым голосом, что скоро у него появится младший брат, о котором он должен будет заботиться, которого должен будет беречь, как я берегла его самого.

Волчонок о чём-то спрашивал его, но мне уже было не до этого.

Когда появился ребёнок, его уже не было в комнате. Я не помнила, когда он вышел, или точнее он его вывел. Видимо, наступил вечер.

Второй волчонок родился ночью. Мы назвали его Ульфом.

Он поднёс его мне, и я взяла его на ослабевшие руки. Он был похож на старшего, когда он родился. Светловолосый, белокожий, голубоглазый. Я прижала его к груди, а мой мужчина уже гладил меня по внутренней поверхности бедра.

– Ты понимаешь, что мне больно? – не выдержала я. – Ты способен понять, что можешь причинить мне вред?

Он вскинул на меня ледяные глаза. Я ждала услышать самый ужасающий в своей жизни рык. Некоторых вещей он терпеть не мог.

Он кивнул и убрал руку.

Декорации менялись. Давно мы этого не делали, но он почувствовал необходимость сменить мир. Для волчат переезд был внове. Младший, конечно, ещё ничего не понимал, а старший был заинтригован. Я хотела объяснить ему, но он сказал, что отец уже объяснил ему.

Он приучал старшего присматривать за братом. Он был мал для этого, но я всё равно не возражала против их занятий, тем не менее не сводя глаз с обоих.

Я видела как в мужчине развивается привязанность к его волчатам, кроме инстинктов проявлялось и что-то человеческое. Я гордилась им, когда видела, как он заботливо склоняется над колыбелью, как разговаривает с волчатами, серьёзно заглядывая в глаза, как гладит старшего по голове, когда он верно следует его указаниям, как гуляет по саду под окнами с младенцем на руках, как играет с подросшим старшим в мяч, азартно бегая по двору.

Я сама позвала его в постель и сама ласкала его. Он смотрел на меня снизу вверх, потрясённо. Я водила ладонями по его жёсткой груди. Чувствовала, как под кожей под моими руками ходит его естество. Оно сокращалось, оно потягивалось, оно нежилось под моими прикосновениями, оно клокотало, оно довольно порыкивало…

Мы были счастливы. В отведённый нам срок мы были абсолютно счастливы. Мы принадлежали друг другу со всей полнотой, и волчата не отнимали меня у него, а его у меня. Теперь когда он улыбался мне, излучая бескомпромиссную любовь, я улыбалась в ответ, и он всегда целовал мою улыбку.

Когда он собрался уходить, я плакала. Младший волчонок тоже плакал. Старший серьёзно сдерживался, копируя отца.

– Пожалуйста, – он опустился со мной на пол, я рыдала, повиснув на нём, – тяжелее всего уходить, родная моя, если ты будешь так убиваться… я просто не смогу… я же должен…

Я отпустила его. Он не мог жить без этого. Это было частью его природы.

Я обнимала волчат, стискивала изо всех сил, и они терпели.

Ждать было тяжело. Прежде мне не приходилось ждать. Я дождалась двух волчат, но тогда я не торопила события, не испытывала нетерпения. Я не скучала в нашу первую разлуку, тогда мне был интересен только мой волчонок, а он был всегда при мне.

Ждать так сложно. Чтобы ждать не нужно ничего делать, но это так сложно. Рос наш младший, креп наш старший. Он всё больше походил на отца. Иногда его лицо приносило мне облегчение, иногда боль. Он старался быть хорошим братом и сыном, старался оправдать доверие отца. Я всегда могла положиться на него, он был мой защитник.

Всё проходит, прошла и долгая пара лет. На этот раз мой мужчина обжёг меня ослепляющей улыбкой, сев за стул напротив в кафе в квартале от нашей маленькой уютной квартиры. Я ждала сыновей из школы, коротая время за чтением пухлой растрёпанной книги. Я забыла о книге и воззрилась на него в изумлении. Он улыбался мне, неудержимо оголяя зубы. Отчего-то казалось, что его кожа давно не видела солнца и не вдыхала лёгкого воздуха, хоть он и выглядел также молодо и свежо, как прежде. Он потянулся в мою сторону, сжал в горсти мои пальцы и так и не выпустил. Если бы я не сидела, я бы упала.

– Волчата, – он мягко расплылся в улыбке, глядя мне за спину.

Из-за спины уже долетали возбуждённые возгласы и стук быстро приближающихся шагов. Сыновья сомкнули руки вокруг него. Он чуть побледнел и неконтролируемо дёрнулся, но сделал усилие над собой и оправился. Краска вернулась к худым щекам, он стерпел объятия, а потом церемонно по-мужски пожал волчатам руки. Они остались довольны.

Волчата не хотели идти гулять в день, когда вернулся отец, но послушались. Я закрыла за ними дверь и сразу пошла в спальню.

Он сидел на кровати, низко повесив голову. Он утомился. Я не знала, что ему пришлось пережить, и страшилась спрашивать. Я опустилась перед ним на колени, пытаясь заглянуть в глаза. На его лице не было ни одной эмоции. Я больше не намерена была отпускать его одного. Я потянулась, встречая его губы. Он закрыл пронзительные глаза. Он целовал меня, медленно оживая. Наконец я почувствовала губами стойкую улыбку. Я поднялась к нему на руки. Я соскучилась по нему и знала, что ему не было покоя без меня.

Я вернула ему жизнь, я дала ему покой, я дала ему себя.

– Волчата? – он вопросительно вскинул брови, устроив ладонь на моём животе.

– В комнате.

Он будто удивился. Поднялся голый, окунутый в пронзительный утренний свет, и пошёл на разведку. Волчата, как и прежде, нашлись. Я слышала, как он отправился готовить им завтрак.

За столом он какое-то время с подозрением смотрел на старшего. Наконец, он отложил ложку и протянул руку к нему. Сын перестал есть и вопросительно взметнул брови – один в один отец, спрашивающий час назад о возможном потомстве. Он обнюхал его придирчиво, будто отыскивал изъян. Мне не нравилась его обеспокоенность.

Он отстал от ребёнка, посидел какое-то время, глядя прямо перед собой, и чихнул. Обошлось. Недаром он так долго обнюхивал его при рождении. Запах младенца был усвоен настолько прочно, что запах уже взрослого мужчины не сбивал с толку. Он в очередной раз узнал своего сына.

Прощаться с детьми не то же самое, что провожать своего мужчину. В тот день он был абсолютно спокоен. Его пальцы сжимали мою ладонь и не собирались её выпускать. Мы уходили вместе.

Уходя, я не могла быть равнодушной, как и не могла впасть в истерику. Старший волчонок смотрел отцу в глаза на равных, он давно дорос до волка. Младший, дотянувшийся ему до плеча, стоял рядом. Они были серьёзны, но не убивались. Они не теряли нас. Нашу связь скрепляла кровь, а такая связь не рвётся. Прожить два года без нас для них было приключением. И я… я предпочитала, чтобы они остались здесь, а не пошли за мной в мир, который может не перенести рассудок.

Я провела рукой по лицам своих волчат, и мы пошли.

Мы шли по пути, который нельзя было нанести на карты, его нельзя было спросить, нельзя было запомнить, его нельзя было знать. Только он мог найти его, и я не знала, как ему это удаётся. Мы шли, не всегда обращая внимание, день стоит или ночь, ночью иногда даже было удобнее. Он не выпускал моей руки. Мы ничего не брали с собой, но страдать от голода, жажды, холода не приходилось. Он ограждал меня от невзгод надёжнее, чем мужья, клянущиеся в этом перед лицом своего бога. Мы шли. Я не считала себя выносливой, он мог идти месяцами без сна, сохраняя ритм. Когда я уставала, он подхватывал меня под лопатки и колени и нёс на руках. Я спала на его руках, а он продолжал идти. Я просыпалась, и он целовал меня. Мы шли, его загар становился плотнее. Мне казалось там, куда мы шли, не будет солнца.

Солнца не было. Последний отрезок пути мы прошли, не зная о смене дня и ночи. Мы шли по каменному тоннелю, вьющемуся под толстым слоем земли, закрывающим нас от неба и солнца. Я опасалась сужающихся стен, но тоннель начавшийся тонкой кишкой, в которой моему мужчине приходилось пригибать голову, расширился до монстрозных размеров, и вот мы шли, слушая как гулко разносятся наши лёгкие шаги в тишине. Мы шли по тоннелю, прорытому гигантскими челюстями, кошмарными когтями, а ужас шёл по омытым кровью сосудам к моему сердцу и сжимал его так, что иногда я не справлялась с ним и застывала на месте, а голос в моей голове кричал, что я не сделаю больше ни шагу.

Он оборачивался и мягко тянул меня за руку. Ему почти не терпелось показать мне место, в которое он уходил, оставляя меня. Нас было только двое, мы были одни. Он хотел от меня понимания, потому что больше его никто не способен был понять. Но я сомневалась, что пойму его. В нём не было и намёка страха. Он не боялся того, что ждало впереди. По сосудам к его сердцу бежала лишь бесстрашная красная кровь.

Наконец, пришёл конец безликой глухой тьме. Тоннель стал ещё шире и перестал быть тоннелем. Я увидела подземный свет и крепко зажмурилась. Он не ослепил меня, он был такого неестественного свойства, что не слепил, как слепит истинный свет. Лишь как истинный свет он показал, что было в огромном каменном зале, и я не могла смотреть на это. Я вжалась в своего мужчину, намертво вцепилась в него руками, уткнулась лицом в его грудь. Я почти чувствовала, что он улыбается. Он погладил меня по голове, отчётливо произнёс непонятные мне слова, поднял меня на руки и понёс куда-то.

– Всё, родная, – ласково шепнул он. Я почувствовала его лёгкое дыхание на своём лице и открыла глаза. Мы были наедине в неприятной комнате с костяной кроватью и круглой ванной, заполненной белым. Было неуютно, но мы были одни.

Я сидела на кровати, он стоял передо мной на коленях.

– Я должен выйти наружу. Меня не будет несколько часов. Не беспокойся. Сюда не зайдёт никто, кроме меня. Я сказал, что убью их, и они знают, что я это сделаю. Ты не должна бояться, потому что здесь нет никого страшнее меня.

Я кивнула.

Он рассмеялся. Его глаза сверкнули мистическим зеленоватым светом, которого сроду не было в их голубизне.

– Ничего, – он поправил прядь волос, сбившуюся мне на лицо, – я понимаю, что тебе нужно время, чтобы успокоиться. Я подожду. – Он помолчал, рассматривая меня, и серьёзно добавил: – Я рад, что ты со мной.

Он вернулся через несколько часов. Он нёс свою одежду в руках, на нём теперь был какой-то кожаный плащ, обитый бурым мехом по краю. Я никогда не видела его в чём-то подобном.

– Это для тебя, – он протянул свёрток. – Отложи свою одежду до возвращения.

Я протянула руку и коснулась его груди под плащом. Под плащом он был голый.

Он хмыкнул, увидев моё удивление.

– Если захочешь выйти наружу, скажи мне. А пока… я хочу, чтобы ты надела это. Я снова должен уйти, а когда я вернусь, – он смотрел на меня исподлобья, – я хочу провести время с тобой.

Я развернула свёрток. То, что он принёс, было не совсем одеждой, скорее бельём. Кремовое кружево было настолько тонким, что его было боязно трогать руками. Я надела его. Кружево не скрывало ничего. Можно было без труда разглядеть мою грудь, как и впрочем всё остальное.

Ему понравилось. Он плотно закрыл за собой дверь и ещё раз посмотрел на меня. Его руки были в чём-то тёмном, он склонился над заполненной белым ванной, чтобы оттереть их, едва не сворачивая голову на шее. Я упиралась руками в кровать, подобрав под себя голые ноги. Белая жидкость заалела. Я поняла, что на его руках была кровь.

Он шёл ко мне. В сапогах по каменному полу, на коленях по широкой кровати. Его тяжёлый плащ полетел на пол. Он положил на меня влажные руки, погладил по украшенной кружевом груди. Его губы приоткрылись, веки опустились, оставив томные голубые щёлки. Он положил руку мне на низ живота, потом ниже. Его дыхание сбилось. Он поднял меня, усадил к себе на колени, так что я почувствовала кубики пресса между бёдрами. Он поцеловал моё горло.

Кружево, держащееся на выпирающих кокетливых ушках таза, превратилось в ничто. Он рычал и заставил кричать меня. Он целовал меня, долго, ненасытно, исступлённо, будто кто-то отнимал меня у него, как будто кто-то мог такое сделать… Для меня было очевидно, что никто и никогда этого не сделает. Он был единственным мужчиной.

Когда он оставил меня, я едва могла пошевелиться.

Какое-то время я встречала его только в том, что осталось от моего иллюзорного наряда. В день, когда ему захотелось мою грудь, от него не осталось ничего. Я встречала его обнажённая. Он улыбался мне радостно до и после иногда задерживался, водил ладонью по моему голому телу, мимоходом сжимая, что особенно нравится, и рассказывал, насколько лучше было со мной, чем без меня. Иногда я сама прерывала его и начинала целовать эталонные губы.

Он часто возвращался в засохшей или свежей крови. Я не переживала. Это была не его кровь. Он приводил себя в порядок в ванной. Белая вода, похожая на известь или жидкое молоко, струилась по его сильному телу. Я любовалась им. А однажды он пришёл в крови с головы до ног и ему даже пришлось сменить всю одежду, он никак не мог оттереться несмотря на то, что погрузился в ванну целиком, и потому постоянно виновато смотрел на меня. Ему было жаль упускать время, которое он мог провести со мной, в постели, как ему больше всего нравилось. Его глаза извинялись. Тогда я поднялась с постели. Он яростно тёр кожу, сидя в ванной, но тут остановился. Я сделала два плавных шага и перешагнула бортик. Восторг преобразил его виноватое лицо. Его колени торчали над водой, я оперлась на них и опустилась ему на грудь.

В глубине своего мира, он не заговаривал о волчатах. Он считал принадлежащий ему мир, не подходящим для волчат. Я много времени проводила в одиночестве, дожидаясь его, но не решалась просить о прогулке. Слишком страшно.

Если бы он попросил волчонка сейчас, я бы уступила ему, но он не просил, а я не испытывала посетившего прежде ощущения. Я верила в его подлинность. Старалась не ждать его, чтобы не выдать желаемое за действительное.

Волчата встречали нас на том же месте, где мы прощались двумя годами ранее. Они оба повзрослели, оба были волками. Они обняли меня. Их отец был в настолько приподнятом состоянии духа, что даже не взрыкнул, когда их руки сомкнулись на мне.

Сыновья побыли с нами, но не остались. Они были взрослыми, их манила свобода, их манили миры, которых они прежде не видели.

Мне было тяжело смотреть, как они уходят, но мой мужчина обнял меня.

Можно было подумать, что нам снова семнадцать. У нас были только мы. Я даже не знала, где волчата. Декорации часто менялись, лишь иногда мы возвращались в мир, в котором пожелали волчатам доброго пути – вдруг они вернутся, вдруг мы нужны им. Но волчата не объявлялись. Я надеялась, что они не забудут нас насовсем.

Мой мужчина не говорил о волчатах, как прежде, не искал их. Но если бы он заговорил о них снова, меня бы это уже не испугало. Мне стало спокойно. Нам было хорошо вместе. Я отдыхала и душой и телом, и, думаю, он отдыхал тоже. Иногда ему хотелось вспомнить наше общее прошлое, и он просил рассказать, как мы встретились впервые или как я решила привести на свет второго волчонка. Ему нравилось слушать мой голос. Вообще, когда мы оставались наедине, больше говорил он. Когда ещё не было волчат, он заглядывал мне в глаза и рассказывал серьёзно и откровенно, как любит меня. Я обычно отмалчивалась, мне сложно было найти ответные слова, всё казалось недостаточно… недостаточно искренним, а у него каждое слово было искренним, он по-другому не умел.

Мы решили в очередной раз посетить мир, в котором пожелали волчатам доброго пути. Мне почему-то казалось, что на сей раз нас ждёт удача. Тому не было причины, но мной овладело волнение. Было бы жаль разочароваться…

Мы гуляли, не торопясь, по старым местам, по местам из прошлого. Мы держались за руки, как молодая пара, и за таковых нас и принимали. Мы неторопливо шли по старому скверу, по выложенной крупной бетонной плиткой дорожке, среди тянущихся из травы лесенок и турников, которые прежде так нравились нашим волчатам. Уже облупилась с железа зелёная краска, и поднялась в человеческий рост дикая трава, а я всё ждала увидеть на одной из самых высоких перекладин висящего на руках волчонка. Я крутила головой, но не видела никого: ни волчат, ни людей. Люди забросили это место, почему-то разлюбили его. Я старалась убедить себя, что не вижу волчат из-за травы, ничего не потеряно. Волчата здорово умеют прятаться в траве, даже когда у них вырастают взрослые зубы.

Мне в туфлю попал камушек, видимо, от раскрошившейся плитки. Я остановилась. Отец моих волчат опустился на корточки, снял туфлю с моей ноги и хорошенько вытряхнул её… в следующий момент я услышала невразумительный звук, место, на котором был мой мужчина, опустело. Волчата? Моё сердце радостно встрепыхнулось, но… разве я не достаточно ясно объяснила волчатам, где находится грань, которую нельзя переходить? Могли они забыть, что их отец опасен даже для них? Мне стало страшно. Я помнила, как часто в уединённой подземной комнате жидкое молоко в круглой ванне окрашивалось красными разводами… меня затошнило, но я подавила рефлекс и подняла глаза.

Силы небесные!

Я не могла решить, верю ли я в бога, но сейчас было не обойтись без свидетелей. Если был кто-то там над нами, он должен был увидеть, что натворил.

Мы были не одни. Нас было не двое. И волчата тут были ни при чём. Незнакомый мужчина – настоящий, не фоновый – швырнул какое-то существо в моего мужчину и стоял теперь в двадцати шагах от меня, на его лице застыло неприкрытое изумление, как, должно быть, и на моём.

У него с Фенриром не было ничего общего. Черноволосый, смуглый, темноглазый. Умытый кровью Фенрир тем временем вскочил на ноги, глаза светили безумным голубым, контраст между их ледяным сиянием, багряной кровью, белоснежными оскаленными зубами и позолоченными солнцем волосами сам по себе был безумен… под его ногами лежали части существа, посмевшего напасть на самого страшного из хищников. Голубые глаза полыхнули неприкрытой яростью. Я сглотнула и оглянулась на незнакомца. Он смотрел на меня.

Конечно же Фенрир бросился на него. Он исчез. Наверное, так должен со стороны выглядеть переход в другой мир.

На меня накатил тошнотворный страх, страх ненашедшего выхода гнева Фенрира. Силы оставили меня.

Он приволок меня домой в одной туфле.

Он добела сжимал руки на изголовье кровати и не жалел меня. Его то и дело передёргивало от ярости, с губ слетало рычание. Он не поцеловал меня, не сказал ничего, просто швырнул в кровать и разорвал одежду.

Я терпела. Я ждала, когда он заговорит, когда он, не имеющий подсознательного, выплеснет на меня своё заключение.

Он заговорил ещё в постели. На его запястьях натянулись жилы, руки по-прежнему сжимались на горизонтальной перекладине изголовья – у меня перед глазами стоял турник, на котором я надеялась увидеть кого-то из волчат.

– Кааак он смотрел на тебя!..

Я едва разобрала слова в вое, исторгшемся из его глотки, горячее дыхание опалило влажную от пота поясницу. Он прижался к моей спине лихорадочно горячим лбом. Я должна была повернуться и проверить, не случилось ли невозможное, не болен ли он, но это значило встретить его взгляд…

Я не повернулась.

– Ну и что, – мой голос был никаким, не выражал ни одной эмоции. – Какая разница.

Я не стала произносить вслух того, что было между нами, что делало нас ближе всех людей, что не давало другим шанса разлучить нас – это было невозможно, невозможно, когда-то нас было двое, но за годы мы сжились в одно…

– Дааа, – судорожно выдохнул он, – но как тыыы смотрела на него!..

Мне нечего было сказать, и я ничего не сказала.

Он не пытался увести меня прочь, как можно дальше, и спрятать в глуши, он был умнее этого… к сожалению. Будь он попроще, удовлетворился бы примитивными мерами.

Незнакомец выследил нас.

Фенрир держал в своей мою руку, в другой нёс пакет с продуктами. Мы неторопливо шли домой, когда тот другой окликнул нас. Он сделал это в открытую. Я знала, что будет. Фенрир набросится на него и убьёт, незнакомый мужчина умрёт самой лютой смертью из возможных, а нам придётся снова идти за продуктами. Я потянула руку из горячей ладони Фенрира. Он не отпустил. Я удивлённо подняла на него глаза – он улыбался, как фоновые люди улыбаются знакомым.

Другой сделал несколько шагов нам навстречу. Понятно, он не мог не прийти. Подобное притягивается к подобному, не меньше чем противоположное к противоположному, как чёрное к белому, как плюс к минусу.

Его звали Вотан. Его имя открыло нам о нём многое. Он не принадлежал фону, он был подобен нам, но имел несколько иные свойства. Он был опасен.

– На меня напало существо, – сказал он миролюбиво. – Я добился от него имя хозяина и решил, что нападение было не случайным.

Хозяином, конечно, был Фенрир.

– Мы не знали о твоём существовании, – очень сдержанно сказал он.

Вотан кивнул, принимая заявление на веру. Потом его глаза снова коснулись меня.

Мы разошлись в разные стороны: мы с Фенриром пошли домой, готовить ужин, Вотан пошёл куда-то ещё. Я знала, что Фенриру нет покоя, хотя он на удивление держал себя в руках. Я достаточно давно его знала, чтобы видеть ярость, стискивающую челюсть.

Через несколько дней в нашу дверь постучали. Никто никогда не приходил к нам. Его слишком боялись. Ужас его присутствия проникал во все щели, им пропитывались сами стены… отчасти из-за этого мы так часто меняли жильё.

Я боялась, что они подерутся в нашем доме. Я боялась, что на чистом полу появятся лужи крови, боялась, что совсем не намереваясь, случайно ударят меня, боялась острых осколков стекла под босыми ногами… боялась, что на этот раз Фенриру придётся не просто смывать чужую кровь…

Он посмотрел на меня в упор ледяными глазами и показал отойти вглубь комнаты. Он был наготове, собран и напружинен. Он щёлкнул замком, повернул ручку и резко толкнул дверь....

– Волчата! – выдохнул он.

Мне было так скверно, у меня подкашивались ноги. Вместо того, чтобы выбежать встретить сыновей, я села на что-то, где стояла, держа руку у сердца.

Они ничего не знали о наших переживаниях. В доме стало шумно и суетно. Они рыскали по комнатам, редко останавливаясь, чтобы присесть. Они взахлёб рассказывали об увиденном и встреченном, я даже не всё понимала. Их отец кивал в нужных местах, я беспомощно сидела с приоткрытым ртом.

Волчата не торопились уходить. Это было очень хорошо. Их присутствие добавило ему уверенности. Воплощённое доказательство нашего единства, того, что нас никто не разлучит. Его и моя кровь соединились однажды в двух существах нефонового мира.

Всё заканчивается. Волчата решили, что им пора.

Какое-то время мы провели в подобии сна, пристывшие к месту, вялые и равнодушные, как мухи в холода. Мы ничего не хотели и никуда не стремились. Зрела безрадостная осень, мы даже не выходили из дома, и всё сидели, сидели у окна.

Первым оправился он. Он знал, что если не подтолкнёт меня, я ещё долго буду тосковать. Тоска и вправду ела меня. Провожать детей не то же самое, что провожать мужчину. Всегда остаётся убеждённость, что они обязаны вернуться, а с другой стороны – так ли уж необходимо было уезжать?

Новый мир встретил нас весной. Мы решили подчеркнуть свою уединённость полным отсутствием людей. Нужное жильё подворачивалось, стоило только поискать. В этот раз искать не пришлось. Мы сразу увидели вокруг расцветающий, несколько заброшенный сад. После обследования территории мы убедились, что на краю сада стоит небольшой, старенький домик, и в нём никто не живёт. На втором этаже, на чердаке под треугольной крышей можно было устроить спальню, постелить матрас на тёплый деревянный пол. Я могла представить, как буду просыпаться там, и солнечный свет будет золотить его короткие волосы.

Он занялся подточенной жучками хлипкой лесенкой, которая просто приставлялась к квадратному лазу наверх. Сказал, что не хочет беспокоиться о моей безопасности. Он пошёл на разведку по саду, подбирая подходящую древесину или на худой конец живое дерево.

Я выносила на крылечко найденное в доме тряпьё, отбирала, что пригодится, а что лучше сразу выкинуть. Занятие затянуло меня. Дом становился всё уютнее, походя я протирала ненужной ветошью оконца и полки, убирала паутину, сметала грязь с пола. Он пилил у крылечка. Он явно намеревался сделать что-то посерьёзнее приставной лестницы. Я знала, почему – он обожал слушать, как я решила привести на свет второго волчонка, но не сомневался, что чудесное ощущение не посетит меня в доме, в котором лучше иметь две свободные руки для подъёма в спальню.

Я улыбалась. Он вскинул ледяные глаза и улыбнулся в ответ. Я собрала ветошь в охапку и унесла в маленький высохший досера сарайчик, пригодится для розжига. Отпустила ведёрко в колодец, донце звонко ударило по чёрной воде. Из колодца дохнуло холодом. Звук донёсся как-то странно, словно я сама была в воде. Я растерянно оглянулась, забывая о ведре.

Он стоял передо мной. Вотан. Я попятилась, наткнулась на что-то, оно не отодвигалось. Он протянул руку к моему подбородку, неостановимо нагнулся к моему лицу. Моя голова запрокинулась назад, его рука сжалась на затылке, а губы на моих губах. Мои глаза распахнул шок. Фенрир застыл с пилой, как вкопанный. Поражённый, стремительно бледнеющий.

– Как ты смеешь! – Фенрир прорычал, как раненый зверь.

Вотан спокойно посмотрел на его перекошенное лицо.

Я не понимала, почему он не набросился на другого сразу – прикосновение ко мне в глазах Фенрира уже приравнивалось к смертному греху… потом я поняла – Вотан держал меня за запястья. Фенрир не нападал, потому что боялся навредить мне.

– Почему нет? – голос Вотана был холодным, как вечная мерзлота. Мне в моём ужасе показалось, что ярость Фенрира его забавляет.

– Она моя!

– Сестра?

Силы небесные…

Я ничего не могла с собой поделать, мне было страшно, и я не знала имени бога, который мог бы помочь мне. Он издевался над Фенриром, а Фенрир принимал его слова за чистую монету… он был искренним всегда… мерил всех своим мерилом…

– Она моя женщина, – процедил Фенрир. Я видела, как гнев застилает ему глаза. Он не сможет сдержаться, он нападёт. Я не могла освободиться – руки сжимались на моих запястьях, не причиняя боли, но твёрдо. Он не собирался отпускать меня, водил подушечками больших пальцев по тому месту, куда обычно наносят капельку духов.

– … мать моих волчат.

Он – Вотан – он знал про наших волчат. На его лице не дрогнул ни мускул. Мы выкинули его из головы, а он следил за нами…

– Вы женаты?

– Мы не верим в бога людей!

– А в законы?

Ярость каким-то образом переродилась в Фенрире. Перед ним открылось, что в глазах простых фоновых людей, до которых нам не было дела, у него нет прав на меня. Мысль его поразила. Да, нас было двое, и мы были одни. Нам некому и нечего было доказывать. Но вдруг появился третий… это всё была игра, конечно, лишь игра! Вотан прекрасно понимал, что целует чужую женщину… но Фенрир, Фенрир принимал его слова без задней мысли!

Вотан исчез. Неужели боль Фенрира доставляла ему удовольствие?

Фенрир выпустил ржавую пилу. Он не хотел оставаться. Всё моё существо дрожало. Я чувствовала себя изменницей. Но ведь я не была виновата, разве нет?

Я подошла к нему на дрожащих ногах и приникла к груди. Мой родной.

Вокруг были стекло и бетон. Мне пока не представилось возможности, как следует осмотреться на новом месте. Здесь был поздний вечер. Фенрир нашёл квартиру и сразу направился в спальню.

Он лежал на мне, нависнув над лицом. Придирчиво обнюхивал, рассматривал и целовал губы. Они хранили посторонний запах, и сколько он не целовал меня, не мог от него избавиться окончательно, его нюх всё равно улавливал что-то, недоступное другим. Ему ничего не оставалось, кроме как привыкнуть. Его губы дарили мне блаженство, я так любила его губы… если бы только он мог насладиться ночью вместе со мной.

Мне было жаль его. Этот неуловимый запах мучил его. Я погладила его по щеке, он поймал мою руку, прижал запястьем к носу и тихонько и страдальчески завыл. Моё сердце сжалось от боли. Он покрывал запястья поцелуями, прерываясь лишь чтобы потереться о них щекой.

Он не взял меня с собой, ушёл за продуктами один. Я не стала спорить. Его покой важнее моего любопытства.

Он вернулся быстро. Я сначала удивилась, когда услышала звонок в дверь. Что и говорить, мы часто даже не закрывали дверь. Его все боялись. Наше жилище обходили за версту. Но сегодня он попросил закрыться. Я вздохнула. Его скорое возвращение для меня свидетельствовало о том, что он боялся оставлять меня одну даже за бронированной дверью.

Я щёлкнула замком, и дверь распахнулась наружу. Я попятилась.

Опомнилась не сразу. Мои грудь и живот были плотно прижаты к жёсткому мужскому торсу, руки беспомощно висели плетьми. Закричать я не могла.

Он всё же дал мне вдохнуть.

– Что ты делаешь? – выдохнула я, пытаясь нащупать опору ногами.

– Не беспокойся, – Вотан поставил меня на ноги, но не отпустил от себя. Он не сводил глаз с моего лица. Эти глаза были непривычно тёмными, как омут. Я пыталась понять, издевается он надо мной или нет. Его лицо оставалось непроницаемым. – Он подумает, что запах остался с прошлого раза.

– Ты не понимаешь? Ты не должен делать этого!

– Не должен, – повторил он, пробуя слово на вкус. – Да почему же нет?

– Уйди.

– Не уйду, пока не ответишь.

Я чувствовала, что он не сдвинется с места и не отпустит меня, по крайней мере до тех пор, пока не придёт Фенрир… а тогда уже будет поздно.

– Мы любим друг друга. Много лет. У нас есть волчата. Ты должен уйти.

Он чуть улыбнулся безрадостной улыбкой. По его лицу было видно, он редко улыбается.

– Он любит тебя, ты любишь его…

Мне не нравился его тон.

– Не вернее ли будет сказать, что у вас не было выбора? – его глаза мерцали гладью озера ночью, в котором отразилось звёздное небо. – И твоя любовь к нему – привычка, а его любовь – любовь моногамного самца к самке того же вида.

Я оскорблённо попыталась вырваться. Он не выпустил.

– Тебе не хуже меня известна его природа. Да, он искренен, но по-своему, по-животному. Ты говоришь, вы вместе много лет. А много ли лет он искал тебя? Он вообще задумывался, что ты нужна ему? Или он получил тебя, прежде чем задумался об этом?

Я промолчала. Он не потребовал ответа.

– Волчата. Что ж, я никогда не слышал, чтобы женщина мечтала о волчатах.

Он снова вопросительно взглянул на меня.

– Ты говоришь, что я должен уйти. Почему? Ради его покоя? Мне безразличен его покой. Он продолжил свой род. На мой взгляд, он получил больше, чем заслуживал…

– Чего ты добиваешься? – я перебила его, чувствуя, что начинаю верить его словам. – Ты специально устроил тот спектакль у него на глазах, но ну и что? Чего ты добился этим? Того, что нужно тебе, – меня передёрнуло, – ты не получишь!

– Посмотрим.

Я разозлилась.

– А сам ты, ты бы уступил на его месте другому?

– Нет, – не задумываясь, сказал он. – Я бы не уступил, а он пускай остановит меня, если сможет.

На сей раз Вотан вышел через дверь.

Посмею я рассказать о случившемся Фенриру? Я должна сказать. Чего я добьюсь, кроме того, что расстрою его? Что он сможет сделать? Как защитит нас?

Он всегда устранял противников в самом буквальном смысле. Хочу ли я, чтобы Вотан погиб?

Да, он вёл себя дерзко, но смерть слишком суровая кара.

Пока я бегала по коридору, ломая руки, мужчины встретились внизу. Вотан дождался Фенрира. Я заговорила с ним, чтобы он скорее ушёл и избежал встречи, а он спустился вниз и специально дождался его.

Я не знала, о чём они разговаривали, но обошлось без драки. Фенрир поднялся в квартиру в чистой одежде и с продуктами, но утомлённым лицом.

Вотан специально дождался соперника у входа в дом. Фенрир не заставил себя долго ждать. Он спешил к своей женщине. Он не любил расставаться с ней.

Вотан поприветствовал его открыто, издали. Фенрир не должен был заподозрить, что он заходил внутрь. Вотан не хотел, чтобы ей пришлось расплачиваться за его визит. Он не хотел ассоциироваться для неё с неприятностями, хотя этого было не избежать.

– Уходи, – коротко потребовал Фенрир.

Если бы можно было убить взглядом…

– На двоих мужчин одна женщина, – Вотан покачал головой. – Я слишком долго искал её, чтобы уйти просто из-за тебя.

Ему не надо было объяснять про продолжение рода. Такие вещи он понимал быстрее остальных.

Фенрир сжал челюсти.

– Мы были уверены, что одни. Раз есть ты, могут быть другие… другие женщины…

– Я искал…

– Оставь её в покое…

– Я умею искать…

– Так поищи ещё! – глаза Фенрира бешено полыхнули. – Поищи!.. И удачи тебе…

Вотан удивлённо хмыкнул. Фенрир тяжело дышал, как после забега. Вотан кивнул напоследок и исчез. Фенрир чувствовал, что в следующий раз они не разойдутся подобру-поздорову. Рой ощущений и мыслей обуял его. Его любовь горела в нём обжигающим пламенем. Он любил свою женщину так сильно, что едва справлялся с повседневными делами. Естество требовало повсюду следовать за ней, от всего оберегать её, дышать её запахами, трогать её, наслаждаться ей… если кто-то хотел того же, инстинкт подсказывал уничтожить его, выгрызть из груди его сердце и бросить к её ногам. Фенрир кратко задумался, понравится ли ей такой подарок. Вспомнил, как иногда она дрожала, когда он приходил в крови. Решил, что показывать ей ничего не будет. В конце концов, сердце можно съесть на месте.

Он настроился на убийство. В такие моменты с ним бесполезно было спорить, бесполезно переубеждать. Я знала об этом и не толкла воду в ступе – бесполезно. Мы снова сменили мир. Тёплый климат был приятен для разнообразия, но мои мысли были далеки от областей приятного. Он продолжал улыбаться, но рассеянной нерадостной улыбкой. Мы нашли дом в тени странной клыкообразной скалы, торчащей из груди песчаной равнины. Наверное, это называлось саванной или долиной. Я не могла сообразить. Я знала, что в сущности повсюду вокруг дома растут деревья, и что есть ещё скалы, но я едва видела пейзаж. Я была нужна Фенриру в постели, он искал моего тепла и не мог им насытиться.

Чутьё подсказало ему, когда пришло время. Он поднялся с постели и без спешки оделся.

Я верила в него. Он попросил дождаться его в кровати.

Усталость доконала меня, и я заснула, пока ждала его. Я дождалась. Он вернулся победителем. Он застиг меня спящей, тёплой, разнеженной… хоть и с тяжёлой головой, но этого я показывать не стала. Он сдержанно и спокойно улыбался. Я чувствовала, что он рад.

– Ты сделал, что собирался?

– Да, – только он умел так спокойно говорить о смерти.

Он сдвинул одеяло в сторону, любуясь моим телом с тем же трепетом, как в семнадцать лет. Это было так давно. Один он умел шагать сквозь десятилетия, не теряя яркости восприятия, блеск ослепительно голубых глаз не замыливался.

Я поцеловала его. Ему очень хотелось быть со мной сейчас. Я старалась не думать о том, что он сделал. Нас было двое, мы были одни. Снова. Мы должны были прощать друг друга… я не хотела, чтобы он убивал, но он всегда убивал, такова была его природа, из-за этого его так боялись…

Я всхлипнула, и он прижал меня к себе. Он гладил меня согнутым указательным пальцем по виску и целовал очень мягко, словно растягивал удовольствие. Он действительно был спокоен. В последние дни в его груди всё клекотало, а теперь только взбудораженное биение сердца. Я положила ладонь ему на грудь, он отнял её и поцеловал, закрыв глаза от наслаждения. Я погладила его по коротким волосам, он снова поцеловал мою руку. Он дольше поцеловал мои губы. Приподнялся, снова рассматривая меня. Прижался лицом к груди, осыпая её поцелуями.

Он был теплее меня, как обычно. Мы долго целовались. Возможно, дело было в том, что прежде ему не приходилось избавляться от соперников, и он почувствовал, что победа над другим претендентом, ещё один способ доказать всем права на меня. Он был очень ласков. Нам было очень хорошо. Я предоставила ему делать, что он хочет и сколько хочет, и не пожалела об этом. Он не выпускал меня из объятий. Он прерывался, мы целовались, он начинал снова. Кажется, я изучила каждый элемент декораций в спальне, рисунок на стенах, неровности побелки на потолке, клочок пейзажа, выглядывающий в зазор между занавесями на окне, и поняла, что должна подарить ему сына.

Он сдержал традиционный ликующий нечеловеческий звук, поцеловал меня в висок и продолжил, словно он поднялся не с меня, когда пошёл убивать, а из своего чудовищного мира, и два года не прикасался к женщине.

Я лежала на животе. Он ещё целовал меня, но уже явно успокаивался. Я начала дремать. Он вымотал меня. Меня одолевал сон. Он положил руку мне на поясницу, лёг рядом, чтобы не придавливать меня и ребёнка. Я почти спала. Но что-то заставило меня обернуться, возможно, оставленная на пояснице рука.

Не знаю, как я не потеряла ребёнка в тот самый момент. Не было светло-русых волос, голубых глаз – он вернул себе собственную внешность.

Если он был здесь, значит, Фенрир был мёртв. Я не могла вообразить другой причины. По моему лицу побежали слёзы. Он склонился ко мне и вытер их. Я запоздало жала одеяло к груди, пытаясь спрятаться за ним. Он поднялся с постели, высокий, сильный, чужой. Выудил из ниоткуда свою одежду. Та, в которой он пришёл прикинувшись Фенриром, осталась брошена на полу, как оборотничья шкура.

Я плакала. Он застёгивал манжеты, возвышаясь над кроватью.

– Он жив, – спокойно сказал Вотан. – Но если будет мешать, умрёт. Сейчас он придёт. Я поставил таймер на его клетку. Он знает, что ты больше не только его. Дадим ему время привыкнуть к твоим новым запахам. Я буду поблизости, так что не бойся – даже если попытается, он не успеет ничего тебе сделать.

Он замолчал, я не видела, что он делает, плакала, опустив лицо, после паузы он заговорил снова.

– … я понимаю твою растерянность. Фенрир на моём месте просто убил бы меня. Но всё же, в том что на нас двоих всего одна женщина, он не виноват. Как и в том, что ему повезло встретить тебя первым. Ты привыкла к нему. Я бы не хотел, чтобы ты возненавидела меня за его смерть.

Я ничего не понимала.

– Во что ты превратил мою жизнь…

Вотан ушёл. Через какое-то время появился Фенрир. Он без лишних слов забрался в постель, обнюхивая меня. Он дрожал крупной дрожью. Он фыркал мне в лицо, чувствовал чужой запах на губах, на висках, лбу, подбородке, добравшись до груди, он взвыл пронзительным раненым воем. Он замер и замолк на моём животе. Сжал руки вокруг талии, положил лицо против места, где рос ребёнок, и беззвучно затрясся. Он плакал. Впервые в жизни.

Фенрир ничего не попытался мне сделать. Он гладил меня по подбородку, заглядывая в глаза сверху вниз, вне поля видимости.

Я прижималась к нему голым телом, он иногда подрагивал, чувствуя кожей посторонние прикосновения. Мне было больно за него. Когда он смог заговорить, он сказал:

– Он мог убить меня. Он сделал оружие против меня. Скажи, я должен был выбрать смерть?

Он искренне ждал моего мнения, не придавая своей смерти большего значения, чем чьей-либо чужой.

– Я рада, что ты жив.

Мой голос был не моим, неживым, трескучим.

Он вздохнул.

– И потом, если бы он убил меня, тебе бы некуда было от него деться. Он сказал, что мы разделим время с тобой. Он придёт за тобой. Скоро…

Он охрип, в его голосе послышались слёзы.

– Заберёт на пять лет… он сказал, что мне лучше убраться на это время в мой мир… он, наверное, прав…

Он зарылся лицом в мои волосы и затих.

Мы так и пролежали в тишине, обнимаясь, пока Вотан не постучал демонстративно в дверь. Я не могла поверить в происходящее. Фенрир уходил, Фенрир оставлял меня с другим. Он прижал меня к себе и долго поцеловал. Я хотела вцепиться в его руки и не отпускать… но чем это могло кончиться? Он будет убит…

Подумать только, если я и была в чём-то уверена, так в том, что нет никого опаснее него. Он был моей каменной стеной, моей опорой. Земля уходила у меня из-под ног. Я села. Фенрир предпочёл уйти в никуда сразу из комнаты. Он не хотел видеть Вотана.

Я была виновата, что тогда мой взгляд сказал Вотану, что он может претендовать на меня? Я виновата, что мой взгляд что-то пообещал ему? Я была виновата?

Вотан поднялся в спальню. Поставил меня на ноги, взял за руку. Я обречённо поплелась за ним.

У него был дом. Он также, как и мы, скитался между мирами, но потом возвращался домой. Это был большой дом с большими окнами. Вотан провёл меня по комнатам. Здесь всё было новое. Я редко бывала в таких домах.

После непродолжительной экскурсии Вотан отвёл меня в спальню. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чего он хочет.

Пускай делает что угодно. Мной овладело полнейшее равнодушие. Я обессиленно легла на кровать, я не спала три ночи подряд, под сердцем развивалась новая жизнь, к которой я не успела ещё привязаться… был миг, когда я ощутила, что должна привести в мир ребёнка, но тогда я считала новую жизнь продолжением жизни моего мужчины… теперь всё запуталось, я ничего не понимала, гудела голова. Пускай делает что хочет. Плевать.

Он внимательно посмотрел на меня и начал раздеваться. Я отвернулась. Судя по тому, что я заснула, он не прикасался ко мне.

Я проснулась в тёплой постели, не сразу поняв, где нахожусь. Я приподняла голову, под неё была подложена непривычно смуглая мускулистая рука. Он внимательно смотрел на меня. Он раздел меня, но не потревожил. Я отстранилась. Он отвёл взгляд.

Моей одежды нигде не было. Поэтому я осталась под пухлым, как облако, одеялом, прижав его к бокам. Он надел штаны и вышел из спальни.

Большое окно было зашторено плотными белыми шторами, в щёлку проникал солнечный свет… он мало значил без золотых волос Фенрира. В комнате было мало предметов: кровать, на которой я лежала, ростовое зеркало у окна и одно мягкое кресло с маленьким столиком у подлокотника.

Вотан вернулся с чашкой чая и горячими бутербродами на белой тарелке. В чашке плавала долька лимона. Я хотела есть. Пришлось поднять подушку и сесть. Вотан поставил тарелку на одеяло и подал чашку мне в руки.

Я уже осознала, что мне никуда не деться. До этого утра происходящее казалось слишком нереальным. Теперь реальность накрыла. Мне придётся привыкнуть.

Вотан унёс опустевшую тарелку, и ещё до того, как я допила чай, вернулся с аккуратной круглой коробкой. Я не стала ломаться. Сколько можно ломаться – пять лет точно не получится. В коробке было платье. Белое, полупрозрачное. Я оделась, старательно прикрываясь одеялом. Но потом поднялась и убедилась, что платье совершенно прозрачное.

Фенрир не понимал шуток. Он улыбался только от радости, от счастья. Вотан понимал юмор, он усмехнулся. И всё равно он усмехался надо мной. Нельзя было смеяться надо мной сейчас.

Я села к нему спиной, обнимая себя руками через грудь. Он сомкнул руки поверх моих, вынудил склонить голову набок, несколько раз поцеловал в шею. Он поднялся, мне пришлось встать вслед за ним, и потянул меня к зеркалу. Его руки всё ещё лежали поверх моих, я взглянула в зеркало. Он хотел показать мне, что видел. Он снял мои руки с плеч и развёл в стороны.

Платье только подчёркивало наготу. В нём я была ещё более голая, чем без него. Он жадно разглядывал моё отражение из-за моей спины.

Он отвёл меня обратно в постель. И снял с меня платье. Был смысл сопротивляться? Умом понимаю, что нет. Но почему внутри ничего не противилось? Почему сердце билось взволнованно и истомно, не напугано? В первый раз я поддалась, потому что видела своего мужчину, меня сложно было упрекнуть в неверности, я просто не ожидала подвоха… а теперь?

Он был другой и чужой, но хотел стать моим… мне… мне это льстило.

Вотан не терял головы, не сходил с ума, не набрасывался. Он хотел, его грудь волновалась и горела, но он удовлетворял своё желание, не причиняя боли мне. Вскоре я уже не просто не противилась, а обнимала его руками и скрещивала ноги на его спине.

Его любовь не опаляла и не сжигала, он знал, где грань, за которой мне будет больно, и не переходил её. Я не могла прочитать его мысли, как читала мысли Фенрира, зато для него я была раскрытой книгой. Он предугадывал мои поступки и просьбы. Он изучал меня и приучал к себе. Порой мы возвращались в постель дважды за день.

К нему было несложно привыкнуть… точнее, пристраститься, как к наркотику. Я привыкла уступать… ради собственного выживания. Теперь ненужно было уступать и терпеть. Он решал мои проблемы, сознательно не добавляя новых. Он успокаивал меня, если я беспокоилась. Я не могла понять, в чём же подвох. Разве бывает без подвоха?

В какой-то день Вотан принёс в спальню колыбель. Я знала, что скоро пора, но увидев колыбель, начала нервничать. Он усадил меня к себе на колени, молчаливо посмотрел в глаза, ободряюще сжал руку. Я сдалась и приникла к его груди. Он убаюкал меня, как дитя.

Первый сын Вотана и третий для меня родился ближе к утру. Он не был похож на моих старших. Он был похож на Вотана – его кожа была темней моей, а волосы были совершенно чёрными, как у Вотана. Глаза пока были голубыми, но младенческой тёплой голубизной. Я знала, они потемнеют. Меня беспокоили обычные послеродовые страхи. Я знала, что не заболтаю Вотана, просто не смогу. Я не знала, чем это кончится, но неизбежно должна была узнать. Это было предрешено в тот день, когда я забеременела не от мужчины, с которым уже научилась жить. Ему я знала, что сказать, как успокоить, знала, как он себя поведёт.

Вотан с волнением перенёс роды, он видел, что мне больно, но старался не выдавать своих эмоций, чтобы я не нервничала. Мне не пришлось просить, чтобы он подал мне ребёнка. Он сразу приложил его к моей груди. Я тайком посмотрела на его лицо – он смотрел на сына. Когда я покормила ребёнка, он попросил, чтобы я дала ему подержать его. Подумав, я передала младенца ему в руки. Он взял его бережно. Выпрямился во весь рост. Я следила за ним. Он коснулся лба ребёнка губами и положил его в колыбель. Мы назвали его Лодур.

Моё сердце ёкнуло. Что будет дальше?

Он опустился на пол с моей стороны и поймал мой взгляд.

– Где мне лечь, чтобы не тревожить тебя?

Я изумлённо смотрела в его понимающие глаза.

– Можешь лечь со мной… только не трогай меня.

Теперь он изумлённо посмотрел на меня.

Кажется, я сказала лишнее… он поймёт… он сразу поймёт, он почувствует страх в моём голосе…

Я проснулась часа через два – вернулась старая привычка, выработанная во время трудных первых годов выхаживания двух сыновей. Вотан уже подкладывал мне под грудь проснувшегося сына. Он лежал эти два часа рядом со мной, но вряд ли спал. Он мешал мне не больше, чем если бы устроился в другой комнате. Накормленного сына он бережно вернул в колыбель.

Я чувствовала слабость, но спать больше пока не хотелось.

– Тебя что-то удивляет? – спросил он.

Я не знала, как ответить. В конце концов, я не собиралась разговаривать с ним о Фенрире и нашей жизни с ним.

– Твоя заботливость.

К счастью, он не заговорил о Фенрире.

Наш ребёнок заметно подрос, но ещё не садился самостоятельно, когда он вспомнил о волчатах и сказал, что они могут навещать меня в его доме. На самом деле, он сказал «в нашем доме».

Он ни разу не приставал ко мне. Несмотря на уход за ребёнком, у нас оставалось много свободного времени. Дом стоял на берегу моря, мы гуляли по влажному песку, но всегда недолго, мы ведь никуда не могли пойти без сына, а он был слишком мал. Мы часто разговаривали. Я старалась не заговаривать с ним на темы, которые могли закончиться обсуждением Фенрира… но Фенрир был почти вся моя жизнь. Однажды это должно было случиться.

Мы лежали в постели в темноте. Сын спал в кроватке. Вотан гладил меня по плечу, а я всё ждала, что он сорвётся. Но этого не происходило.

– Как вы встретились? – спросил он тогда.

– Он увидел меня и позвал, – коротко ответила я, стараясь показать, что не хочу больше об этом говорить.

– Что было дальше?

– Мы решили быть вместе.

– Вы стали спать вместе с первого дня? – уточнил Вотан.

Я не хотела продолжать этот разговор, но ему хватало моего молчания, чтобы сделать выводы.

– Мы думали, что одни во всей вселенной, – собственный тон показался мне извиняющимся. В чём дело? Мне не за что извиняться!

– Сколько вам было лет?

– Семнадцать.

– В семнадцать лет он отказался от возможности поухаживать за единственной женщиной? – голос Вотана был подчёркнуто удивлённым.

– Ты не ухаживал за мной, – сухо напомнила я, стараясь увести тему от Фенрира.

– Я стараюсь компенсировать это, – спокойно признал он. – Да нам уже и не семнадцать. Мне пришлось отнять тебя у другого, и я не хотел, чтобы ты чувствовала себя изменницей. Гораздо проще винить меня, правда?

Разговор совсем мне не нравился. Старые вопросы зароились в голове: я виновата? Мой взгляд сказал ему, что это возможно? Мой взгляд выдал мою вечную тревогу, мою тоску, мою жажду покоя? Я виновата?

– Будь мне семнадцать, я бы ни за что не сказал, что у тебя просто нет выбора. В отсутствии выбора есть безысходность. Не думаю, что ты действительно уж хотела близости с ним, просто он убедил тебя в том, что так или иначе это произойдёт. Откладывать значило признать свою незрелость, неразумность…

Я не могла больше слушать его слова, я перебила:

– Что если однажды появится ещё одна женщина? Что тогда?

– А что?

– Не получится ли, что ты напрасно вмешался в нашу жизнь?

– Нет, – твёрдо сказал Вотан. – Даже если появится ещё одна женщина, её может выбрать лишь Фенрир.

Я оторопела.

– Почему это?

– Потому что он больше животное, чем человек, – без церемоний ответил он. – Ему подходит любая здоровая самка, а у людей сложнее.

Он замолчал, а погодя добавил:

– Мне очень жаль, что я не нашёл тебя первым.

Я долго не могла уснуть, но когда, часы спустя, уже засыпала услышала его шёпот:

– Пожив со мной, ты бы даже не взглянула на него, как на мужчину.

Он был прав. Он хорошо разбирался в людях. Как ни страшно было допускать это, но он скорее всего был прав. Если бы я узнала это лет в семнадцать-восемнадцать, я бы сошла с ума. Теперь были волчата… где-то. Уже поэтому то, что я уступила Фенриру, не было напрасно. Мне стыдно было даже думать, что наша связь была напрасной. Стыдно перед Фенриром. Что бы ни было сказано, он отдавал мне без остатка всю любовь, на которую был способен. Он не размышлял, он был прям, он с трудом понимал компромиссы, но он был искренен. Он всегда лишь хотел быть со мной, а это никакое не преступление.

С другой стороны я могла представить, насколько спокойнее и радостнее мог сделать мою жизнь Вотан, появись он в ней до Фенрира. Вместо инстинктов и рефлексов у него была стальная воля. Он постоянно показывал, что ценит меня. В мои семнадцать лет он избавил бы меня от всех тревог, он дал бы мне почувствовать себя любимой. Я бы не боялась, что он прокусит мою кожу до крови или сломает ребро, с ним мне бы такое и в голову не пришло. Я бы не боялась родить от него неизвестно кого, а он не заставлял бы мою кровь стыть в жилах от ужаса требованием родить ему. Он бы обращался со мной так, что я сама бы захотела подарить ему ребёнка. Я бы не боялась, что он убьёт малыша, потому что я уделяю ему много внимания. Я бы больше отдыхала, потому что знала бы, что могу доверить ребёнка ему, что он позаботится о нём. Он бы не уходил в страшный мир на два года, бросая меня одну сначала с одним ребёнком, а потом с двумя. Я бы не опасалась, что дети будут слишком похожи на него, я бы не видела в этом ничего страшного. Я бы не боялась какого-нибудь чудовищного импульсивного поступка....

Мне снились кошмары всю ночь, я проснулась уставшая и с головной болью. Вотан приподнял меня на руки, успокаивающе целуя. Я с горечью ждала, что моё едва прикрытое, взмыленное кошмарами тело наконец сломает его силу воли, но он не тронул меня. Поцеловал в губы, провёл рукой по волосам и сказал, что наполнит для меня ванну. Сказал, что когда я успокоюсь, лучше мне поспать днём, когда наш сын будет спать.

К обеду я действительно устала и легко заснула. Когда я проснулась, он тихонько качал сына на руках. Он не сводил с него глаз.

Фенрир не понимал, что делать с такими маленькими детьми. Он обнюхивал их при рождении, но потом, до тех пор пока они не начинали бегать, не представлял, зачем они нужны. Его хватило только на несколько прогулок с младшим по моей просьбе.

Я покормила сына, поиграла с ним немного в незамысловатые младенческие игры, поцеловала в чистый лоб. У него уже закрывались тёмно-синие глаза. Отец забрал его у меня и устроил в кроватке. Он очень тщательно оправлял чистое бельё, чтобы малышу ничего не мешало, чтобы не было ни морщинки. Я играла с ребёнком, не пряча грудь, на случай если он решит, что не наелся. Платье, которое я носила, было полупрозрачным, а теперь ещё и распахивалось до пупа, завязывай-не завязывай тесёмки – особой разницы нет, но я посмотрела на сидящего у маленькой кроватки Вотана и позволила платью сползти с одного плеча.

Вотан продолжал смотреть на сына. Чистый здоровый мальчик неудержимо засыпал. Вотан смотрел, как на тёмно-синие блестящие глаза наползают обрамлённые чёрными ресничками веки.

Я вздохнула. Вотан наконец обернулся. Замер. Быстро оправился. Выпрямился и начал расстёгивать рубашку. Он заставлял меня ждать. Умышленно?

Вот он стоял передо мной совершенно обнажённый. Он ничего не сказал, встал на одно колено на кровать, положил обе руки на талию, почти замыкая на ней захват, склонился к лицу, целуя.

Он опять был бережен, словно я не заставляла его ждать. Для меня было дико, что он ждал моего разрешения. В какие-то моменты, чувствуя его тело напротив своего, я испытывала обиду, что не он нашёл меня в семнадцать… ему я доверила бы себя и в шестнадцать. Чего там, и в пятнадцать бы доверила.

В отведённый срок я родила ещё двоих сыновей. Настал день, когда я должна была оставить трёх маленьких детей Вотану и уйти к Фенриру и волчатам, которые не смогли превзойти обиду и ни разу не пришли увидеть меня. Моё сердце ныло. Я хотела обнять волчат, мне было стыдно перед Фенриром, но гораздо сложнее было оторваться от маленьких детей на невообразимые пять лет – ни одному из них не было пяти лет! А ещё я не представляла, что этой ночью лягу в кровать не с Вотаном.

Мой мужчина держал на изгибе локтя нашего младшего сына, который ещё даже не мог сказать: «Пока, мама!». Вотан не хотел, чтобы я уходила, но молчал. Что если бы я сказала ему, что не хочу уходить? Он бы передал мне сына, вытащил из ниоткуда оружие и отправился бы убивать Фенрира? Но и этого я не хотела.

Я поняла, что всё моё лицо взмокло от слёз. Я не соображала, что давно плачу. Вотан протянул ко мне руку. Я дала себя обнять.

– Я о них позабочусь.

Мне было необходимо это услышать. Его обещание было самой надёжной гарантией.

Я вышла из дома. Мир снаружи показался мне серым и безрадостным. В сени свешивающих кроны с обрыва плакучих ив неустанно рыскали волчата. Я направилась к ним, ноги заплетались. Я отвыкла, я просто не могла принять прежнюю жизнь…

Вот и Фенрир. Я и с пятидесяти шагов могла различить владеющее им лихорадочное оживление. Что он сделает со мной этой ночью? Он так долго ждал, и он не умеет просить разрешения. В его глазах я всё ему разрешила ещё в семнадцать лет.

Волчата метнулись ко мне одновременно. Окружили объятьями, крепко зажмурив глаза. Они обнюхивали меня. Мне было неловко. Как Фенрир объяснил им, что случилось? Объяснил ли вообще? Волчата были взрослые, загорелые, у Инголфра на скуле заживал шрам. Оба ни о чём не спросили, уступили место отцу.

Фенрир без паузы утащил меня в другой мир. Он подготовился. Мы оказались в чистой прибранной комнате.

Он положил меня в кровать и плотно навалился сверху. Ужас сковал меня липкими нитями. Откуда это худое жилистое тело, едва уловимо пахнущее кровью? Он не мог сдерживаться, никогда не мог, он не понимал, что мне нужно время, чтобы привыкнуть, он бы взбесился, если бы узнал, что я отвыкла от его прикосновений, что я больше не хотела его…

– Как ты, родная? – услышала я голос над головой. Он называл меня родной. Он всё ещё считал меня родной. Как я смела пренебрегать им?

– Тяжело, – с трудом выдохнула я. К горлу подступили слёзы.

Он приподнялся, заглядывая в моё лицо. Смахнул бегущую по щеке слезу.

– Ты родила детей?

– Да.

– Не одного?

– Троих.

Фенрир тягостно вздохнул.

– Если ты захочешь видеть их… – я видела, как он сделал над собой усилие, – я не против.

– С чего вдруг? – не удержалась я.

Меня обдало холодом голубых глаз.

– Ты всегда была хорошей матерью. Я знаю, что ты будешь тосковать без них.

Я не ожидала понимания от него. Я нашла горячую руку у себя на пояснице и благодарно сжала её своей. Рука была как будто незнакомой. Странно. Я могла поклясться, что знаю каждый миллиметр его кожи. У него были молодые сильные руки с удлинёнными пальцами. Сколько раз он прикасался ко мне, как я могла забыть каково прикасаться к этим рукам?

Он потёрся тщательно выбритой щекой о мою. Запах крови мне померещился. Он всегда старательно смывал кровь. От него пахло солнцем и сандаловым деревом. По бледности проступившей поверх обычного загара я догадалась, что он недавно вернулся из своего жуткого мира.

Он высвободил руку и прижал ей к своим губам мои пальцы. У него были мягкие губы эталонной формы. Он лёг рядом со мной. Я не находила объяснения тому, что его руки ещё не сжимались на моих бёдрах, оставляя синяки. В первый год жизни вместе у меня на бёдрах часто бывали синяки. Знаю, что он не хотел делать мне больно, просто не умел сдерживаться. Я относилась к этому, как к чему-то неизбежному. Не знала, что может быть по-другому. С Вотаном было по-другому. За пять лет вместе единственный синяк, появившийся у меня, был заслугой старшего из наших сыновей, боднувшего меня по неразумности.

Золотистая кожа Фенрира пахла морской свежестью. Должно быть, он долго прождал на берегу, прячась где-нибудь среди прорывших влажный сероватый песок корней ив. Я провела пальцем по его губам. Они были сомкнуты. Он держал себя в руках. Как ему удавалось? Сдержанность никогда не была его коньком.

– Ты в порядке? – спросила я.

– Нет, – он всегда был искренен. – Я очень беспокоился за тебя.

Он вздохнул, а потом рассказал, что было у него на сердце.

– Я сидел тогда в клетке. Я ведь видел, как он принял мой облик. Я знал, что он пойдёт к тебе, что ты примешь его, будешь ласкова с ним, как со мной… я выл, пока не лишился голоса, но мысли не заткнёшь так просто…

Он долго-долго вздохнул. За прошедшие годы он осмыслил большее, чем способно животное.

– Я люблю тебя… я хочу, чтобы ты знала, что я так люблю тебя…

Он держал меня в объятьях. Я устроила голову на его жёстком плече, слушала его ровное дыхание, чувствовала струю воздуха на волосах. Я уснула, а проснувшись, не разобравшись и не открыв глаза, разомкнула эталонные губы поцелуем. Может, я думала по привычке, что меня греют руки Вотана, но скорее всего я не думала ничего. Фенрира было приятно целовать, когда его не тянуло кусаться… иногда даже укусы были приятны.

Фенрир соскользнул вниз, чтобы наши лица были на одном уровне, блаженно сощурил глаза, отвечая на мои поцелуи, его рука скользнула под подол платья, обжигая кожу сухим прикосновением. Указательный палец оттянул резинку на выступающей косточке таза. Я обхватила его руками вокруг плеч, кажется, теперь только понимая, что разбередила Фенрира, а не Вотана. Заигрывая с Вотаном, можно ничего не опасаться, игра не превратится в изнасилование. Я зарыла пальцы в короткие волосы на затылке, сжала их, чтобы ему некуда было деться. Губы, которые я целовала, сложились в улыбку.

– Прости, – он отстранился. Я увидела свет солнца, запутавшийся в его волосах. – Ты ведь уверена, что я это я, правда?

Я честно посмотрела в яркие ледяные глаза. Его бёдра уже раздвинули мои, а горячие пальцы приготовились одним движением разорвать пойманную резинку.

– Я уверена.

Он поцеловал меня.

Следующие слова я скорее почувствовала кожей, чем услышала.

– Я не хочу чувствовать его запах… я не хочу чувствовать его прикосновения на твоём теле… я хочу, чтобы ты думала обо мне, когда спишь со мной, я хочу, чтобы ты хотела этого…

Он в правду сдержался. Он смотрел на меня обнажённую, пока я по его просьбе смывала с себя прикосновения другого мужчины в горячей ванне, желание застилало ему глаза, но он сидел на полу, не шелохнувшись.

Почти каждый день приходили волчата, и он благосклонно смотрел, как они трутся о меня, оставляя свой, родной запах. В первую встречу после разлуки я не успела их толком рассмотреть. Они стали красивыми мужчинами. Шрам на скуле Инголфра успел побелеть. Они были сильными, совсем взрослыми, но им была приятна моя ласка. Я гладила их по волосам. Сначала они сидели на полу за маленьким столом, отец поставил перед ними тарелки с крупными ломтями почти живого мяса. Сыновья с удовольствием очистили тарелки и перебрались ближе ко мне. Я гладила их, они жмурились от удовольствия. Фенрир сидел в кресле напротив и улыбался одними глазами. Сыновья опустили светлые головы мне на колени. Фенрир не сводил с меня излучающих любовь глаз.

Конечно, от запаха Вотана нельзя было избавиться окончательно. Я пахла его прикосновениями, когда на четвереньках нависла над выпрямившимся в постели Фенриром. Я поцеловала его красивые губы. Его горячая рука обжигала сквозь материю.

– Раздень меня, – тихо попросила я, не меняя позы.

Мы любили друг друга, в постели, в душе, соединяясь друг с другом физически и просто ловя ласкающий взгляд. Пару раз в год мы с Фенриром ходили в дом на морском берегу. Вотан соблюдал соглашение, он покидал дом, когда мы приходили, скорее всего оставался где-то поблизости, но на глаза не попадался.

Фенриру тяжело было видеть детей от другого, но он держал себя в руках. В первый визит он старательно обнюхал удивлённых мальчиков. Они тоже были не в восторге от его присутствия. Меня радовало, что он, запомнив их запахи, принял их в свой круг. Мальчики забрались ко мне на руки. Я боялась, что младший забудет меня, но он первым закричал «Мама!» С каждым визитом Фенрир всё больше примирялся с их существованием. Мальчики росли. Их отец хорошо заботился о них. Им трудно было понять, почему я должна оставлять их. Они связывали мои отсутствия с Фенриром и винили его в наших разлуках. Я не могла заставить себя объяснить им, почему ухожу, если Вотан не стал. Ему такие вещи давались лучше.

Так подошёл срок разлучиться с Фенриром. Я осознала это в постели утром, чувствуя рядом его тёплый бок. Его глаза были широко распахнуты, он едва ли спал. Я не считала дней. Посмотрела на его осунувшееся за ночь лицо, попыталась вспомнить, что могло его расстроить, и тогда поняла причину.

– Нет, – сказала я, – нет, нет!

По лицу побежали слёзы.

Фенрир поднялся и вышел из комнаты. Он вернулся со стаканом тёплого молока и булочкой.

– Волчата и дети ждут, – сказал он тихо. Он уже знал то, что я не могла допустить – я уйду, как решил за нас всех Вотан. Со дня встречи он решал за нас троих. Я многое вспомнила о нём, пока сидела в постели с булочкой и стаканом молока, медля есть. Как он пренебрегал Фенриром, не принимал его за равного, как заставлял меня сомневаться в нём…

Волчата и дети ждали, так сказал Фенрир. Я не могла не выйти навстречу моим сыновьям. Фенрир не пошёл со мной. Подходил срок отправляться в жуткий мир, в котором он был хозяином, ему не нужно было других потрясений, он не хотел смотреть в глаза Вотану, который становился моим любовником на ближайшие пять лет… наверное, он боялся, что я опять могу родить ему детей.

В данный момент во мне не было желания быть с ним, но как всё могло обернуться, когда Вотан окажется рядом, когда заговорит, когда посмотрит пронизывающими тёмными глазами?

Волчата подоспели ко мне первыми, дети ещё не могли угнаться за ними, старшему было около девяти лет. Вотан не остановил их, он ждал чуть вдали, и что я говорила? Только я заметила его высокий крепкий силуэт, моё сердце забилось взволнованно и сладко.

Я потянулась, чтобы обнять волчат. Склонилась, чтобы обнять детей. Последние удивлённо осмотрели первых. Они видели друг друга впервые. Даже несмотря на малый возраст дети должны были что-то понять.

На сей раз волчата последовали за мной до дома у моря и даже зашли внутрь. Они смотрели на Вотана исподлобья, он оставался совершенно невозмутим. Дети были оживлены, Вотан не реагировал на провокационные реплики и взгляды волчат. В конце концов, волчата пофыркали, поцеловали мои руки и удалились.

Вотан только хмыкнул.

Я хотела остаться с ним наедине.

Я не родила ему детей в эти пять лет, но каждую ночь все пять лет я проводила с ним, и я принадлежала ему не одним лишь телом. И опять пришло время уйти, и я опять не хотела оставлять его и наших подросших детей. А потом новыми красками вспыхнула любовь к Фенриру. И я плакала и не хотела расставаться с ним…

Дети выросли. С каких-то пор они стали хоть и с некоторой осторожностью общаться с волчатами. Теперь то, когда я могла видеть и тех и других не зависело от того, с каким из мужчин я жила. Сыновья являлись, когда хотели и куда хотели, и никто им не препятствовал. Иногда они приходили все вместе, впятером.

В один из таких визитов это и произошло.

Мы с Вотаном гуляли по берегу, держась за руки. Волчата вышли навстречу, дети догнали сзади. Мы постелили покрывало и наблюдали с берега, как они разрезают волны тренированными телами. Волчата были как Фенрир, дети были как Вотан. Небо было заполнено пышными белыми облаками, и когда солнечный свет проникал в редкий зазор, две головы среди волн вспыхивали золотом.

Я разложила по отдельным стопкам сваленную вокруг нас одежду, изучая на предмет прорех и пятен. Одежду детей достаточно было постирать, а одежду волчат проще было выкинуть. Они пришли от отца, из его мира. Мы могли найти что-то подходящее на смену дома, сейчас пускай плавают.

Я начала расстёгивать платье, Вотан остановил мою руку. Я удивлённо вскинула на него глаза.

– Не надо.

– Почему? – мы часто плавали вдвоём, когда было тепло.

Вотан вздохнул и неохотно пояснил:

– На меня и Фенрира оказалась одна женщина, а на них пятерых – ни одной.

Его слова поразили меня. Волчата были так похожи на Фенрира, а дети на Вотана. Сыновья бодро выбежали на берег, по их голым телам сбегали струи солёной воды. После слов Вотана что-то стало с моими глазами. Ещё час назад я видела детей-детёнышей, будивших меня по утрам, счастливо кричавших «мама», залезавших мне на руки всем скопом… теперь я увидела пятерых взрослых мужчин, похожих на своих отцов, а значит…

– …мама, мама!

Я вздрогнула. Оказалось, младший сын уже пару минут не мог добиться от меня отклика.

– Что с тобой? – тёмные глаза смотрели со знакомым участием.

– Я хочу домой.

Что ещё я могла сказать? Избегая прикосновений взрослых рук сыновей, я вцепилась в Вотана. Если он разгадал, о чём я думала, то не подал виду.

Куда шла моя жизнь? Какие унижения и беды готовила? Куда девались годы счастливого пустого покоя?

Сыновья – не знаю насчёт Вотана – решили, что я устала. Вотан вряд ли так думал, он знал, что я спала ночью не меньше обычного. Тем не менее, я закрылась в спальне. Сыновья собрались все вместе в гостиной внизу. Я слышала приглушённые разговоры. Вотан зашёл к ним, они замолчали совсем. В тишине его слова прозвучали особенно чётко. Он предупреждал их, что должен уйти по делам, и просил не оставлять меня одну. Думаю, они кивнули.

Я стояла на коленях у окна, сложив руки на узком подоконнике и бессмысленно сверля даль взглядом. Силы небесные, что вы делаете со мной? Неужели и это из кошмара станет моей новой реальностью? Силы небесные, силы небесные…

Перед глазами проносились лица моих пятерых любимых сыновей.

Силы небесные, вы испытываете меня? Испытываете, какое унижение способна перенести женщина? Так вот он, предел.

Над двигающейся на месте гладью моря показались петли серых щупалец. Не могу сказать, что удивилась, не могу сказать, что видела подобное в первый раз. Обычно такое происходило рядом с Фенриром. Эта тварь относилась к его подданным, другое дело, что подданные Фенрира плохо представляли, что такое уважение к власти. Фенриру часто приходилось объяснять значение своей персоны, делая это, он нередко убивал.

Здесь Фенрира не было, но не было и причин для беспокойства – к кромке воды уже подбегали Ульф и Инголфр, за ними трое детей. Я слишком хорошо их знала, чтобы беспокоиться. Для них драка была развлечением.

Я только подумала, что на пятерых одного чудовища маловато, когда заметила второе, а потом третье. Что это случилось в ведомстве Фенрира?

Я всё ещё не беспокоилась. Волчата лучше разбирались в таких делах. Первое чудовище издохло в их руках с душераздирающим криком. Кажется, не получилось доказать свой авторитет иначе. Интересно, Фенрир не появлялся, потому что думал, что Вотан здесь?

Существа были омерзительны: щупальца, слизь, отравленные когти, раззевающиеся с сарай пасти, несколько рядов треугольных зубов, злобные глаза… смрад проникал даже в дом. Со странным чувством я вышла на крыльцо. Зябко обхватила плечи руками. У холода была потусторонняя причина, его принесли существа. Странно было стоять здесь без Фенрира.

Я спустилась с крыльца. На песке валялся зловонный труп размером с кита, как только вытащили.

Я сделала пару шагов к взбушевавшейся воде. Сыновья были увлечены, иначе бы потребовали, чтобы я вернулась в дом.

Я подошла так близко, что мои босые ноги омыла вода. Существ было больше, чем моих сыновей, но я всё равно не боялась за них. Они были опаснее кого бы то ни было.

Я пошла в воду. Ближе всех к берегу был мой четвёртый сын. Он запутался в жалящих тонких щупальцах уже мёртвой твари, оскользнулся и ушёл под воду. Близко была другая, живая. Она нацелилась на моего сына, как на лёгкую добычу. Я встала у неё на пути. Сын не видел меня. Ему не нужна была моя защита, но и остановить он меня не мог.

Инголфра пьянила битва, он даже смеялся. Ульф старался не отставать. Дети Вотана не брались в учёт в их личном соревновании, с некоторыми оговорками они признавали их братьями, но считать равными не были обязаны. Ульф тем не менее оглядывался время от времени, чтобы убедиться, что трое в порядке, не хватало ещё огорчить маму.

Инголфр, расхохотавшись, отправил в небытие третьего горгонтипа, Ульф тоже оскалил зубы и кинул взгляд за спину – двоих обнаружил сразу, а где третий? Ульф не стал беспокоиться раньше времени. Отец учил не беспокоиться в бою. Ульф внимательней поискал глазами возле туш, Инголфр вдруг ахнул, Ульф обернулся, Инголфр не нуждался в помощи, он смотрел в сторону берега, Ульф проследил за его взглядом – ужаснее того, что он увидел, он не видел в царстве отца, в ушах гулко застучало. Прежде Ульф не испытывал настоящего страха, не бояться ужасного вроде как было в его натуре. Он побледнел, ноги отказывались подчиняться.

Челюсти горгонтипа сомкнулись, отнимая у сыновей мать. Ульф услышал нечеловеческий раненый вой, от которого сердце пропустило удар. Отец? Нет, это выли они с Инголфром. Они бросились туда впятером. Они раскроили не убитое чудовище на две части, аккуратно раскроили желудочную камеру… но не нашли в ней и следа матери.

Ошибки быть не могло. И мама не могла так быстро раствориться, волчата в этом понимали. Впрочем, скоро познания в физиологии горгонтипов стали достоянием истории, потому что старший из сыновей матери проявил в полной силе своё волчье нутро, стая горгонтипов, забредшая в море, была истреблена. Инголфр выл, не переставая, Ульф мстительно следил, как сдыхает тварь за тварью, как заполняется смрадной густой жидкостью некогда чистая морская лагуна. Вой Инголфра не мог быть не услышан, он звучал, как призыв истреблять горгонтипов, это был королевский призыв, и первым его должен был услышать отец. Он появился вскоре, тоже в слизи горгонтипа, он выслушал сбивчивую речь Ульфа, Инголфр говорить не мог… он был нужен им…

Отец ничего не сказал. Он внимательно осмотрел раскроенную тушу и желудок, раскроил оставшиеся органы, но тела любимой не обнаружил. Вернувшийся Вотан нашёл его на берегу уже безучастным и немым. Он не стал заходить в воду, просто скользнул по лицам взглядом и всё понял.

Во вселенной осталось семь мужчин и ни единой женщины.

Семь мужчин прошли в дом. Вотан показал следовать в гостиную.

Измождённый Фенрир встал в арочном проходе:

– Я не чувствую её больше.

С этими словами он пошёл куда-то вглубь дома, Вотан не стал его останавливать. Потребовалась целая вечность, чтобы уговорить Инголфра сесть и выпить воды. У него до сих пор тряслись руки. Они услышали стук, Ульф распознал в нём упавшее тело. Пребывающий в шоке Инголфр вскочил на ноги и кинулся к лестнице. Он нашёл отца первым. Вотан хранил оружие против него в своём доме, и похоже отец знал об этом.

Во вселенной осталось лишь шесть мужчин.

Вотан грубо сдёрнул плотную портьеру с окна и накрыл им бездыханное тело. Инголфр увёл Ульфа. Комнату закрыли на ключ.

Внизу, в гостиной Вотан хмуро оглядел лица опечаленных сыновей. Он мысленно прибавил волчат к своим троим. Ради неё.

– Возьмите себя в руки, – холоднее, чем следовало сказал Вотан. – Сегодня вы стали взрослыми. Ваша мать ушла.

Десять глаз недоброжелательно впились в его лицо. Этого Вотан и добивался. Лучше ненавидеть кого-то достижимого, чем оплакивать потерянного.

– За ней предпочёл уйти Фенрир. Инголфр, его долг теперь ложится на тебя.

Пронзительные глаза Инголфра словно повернули своё свечение внутрь – он не задумывался, что является первым наследником царства жути. И надсмотрщиком над ним. Обычно он первым начинал язвить Вотану, сейчас он был слишком подавлен.

– Ваша мать ушла, но я не верю, что её забрала смерть, – продолжил Вотан. – Я собираюсь выяснить, что могло произойти, и прошу вашей помощи в этом.

Десять глаз с новым интересом сосредоточились на нём.

– Я хочу, чтобы вы достали информацию. Особенно вы двое. Даже если она покажется незначительной или не относящейся к делу, я прошу, чтобы вы передали мне её…

Вотан медленно обвёл глазами пять лиц:

– Чего вы ждёте?

Сыновья вскочили на ноги и не медля покинули дом.

Сам Вотан не стал торопиться. Достаточно было расторопности детей и волчат. У него не было времени предаться горю. Фенрир сдался, а сыновьям нужна была поддержка. Вотан закрыл лицо рукой. Когда он отнял её, на глазах не было слёз. Он был очень сильным мужчиной.

Он поднялся по лестнице, открыл дверь ключом. Фенрир лежал под портьерой. Мёртвый.

– Пошёл за ней, да? – сказал Вотан, приподняв край портьеры с будто спящего лица. – Бросил меня одного успокаивать сыновей?

Мёртвый Фенрир не ответил. Вотан вынес его на руках на улицу. Он похоронил своего соперника поблизости, среди плакучих ив. Как же знакомо выл в их кронах ветер…

Довольно в скором времени в дом на берегу явились волчата. Инголфр был взвинчен, он бегал по комнате, как волк в клетке. Более покладистый Ульф просто стоял, стиснув челюсти.

– Вы хоть что-то пытались узнать? – выкрикивал Инголфр, полыхая глазами. – Вас хоть иногда она интересовала, как личность? Вы пытались выяснить, в чём её особенность?

Братья спускались в царство жути, чтобы поговорить с древними. Стоило отдать должное их упорству и находчивости – они добыли информацию в тех областях, где избегал появляться их родной отец.

Вотан нащупал взгляд Ульфа:

– Я хочу получить информацию.

Ульф всё рассказал, через какое-то время к нему смог присоединиться его распалённый брат.

Вотан строго-настрого запретил кому-либо из пятерых следовать за собой. Предстоящий путь был опасен для него самого, он не был уверен, что сможет пройти его. Он заставил их всех поклясться памятью матери, им, могилой Фенрира, друг другом. Они подчинились.

Путь Вотана нельзя было измерить месяцами или годами, километрами или милями, его нельзя было нанести на карты, запомнить, описать или повторить. Единственное, что можно сказать – однажды он пришёл, куда шёл.

Ему была нужна богиня удачи. О ней, недобро посмеиваясь над волчатами, говорили древние, скрывающиеся на дне царства жути. У неё был ключ к произошедшему. Древние не объясняли, какой.

Вотан многое пережил в пути, едва не забыл сыновей, любимую и даже собственное имя. Только стальная воля предотвратила непоправимое. Он пришёл, ещё не зная, финиш это или промежуточная станция. Дом богини выглядел, как полагается. Белые колонны пантеона возвышались на холме, чуть в стороне мягко плескались тёплые голубые волны. Вотан побрёл вверх по холму. Его одежда выгорела под солнцем, он шёл, помогая себе посохом, его мужественное лицо заросло густой бородой.

На вершине он устало поднял взгляд. Богиня безмятежно сидела на полу, притулившись к колонне, созерцая прекрасными глазами морскую гладь. Вотан кинулся с ней с новыми силами, обхватил вокруг талии, крутанул в воздухе…

– Любимая! – горячо шепнул он, ослепительная улыбка прорезала чащу бороды и усов.

Она смотрела удивлённо. Что-то в её лице заставило Вотана разомкнуть руки. Она села на прежнее место и отвернулась к морю.

– Любимая, – шепнул Вотан, – дети скучают по тебе…

– У меня нет детей, – ни единый мускул не дрогнул на её лице.

– Как ты можешь такое говорить? – поразился Вотан. Его женщина не могла произнести таких жестоких слов.

– Сядь, – велела богиня, – я объясню.

Вотан сел напротив, не сводя с неё глаз. Это была она, точно. Что же случилось?

– Ты не должен был оказаться здесь. Это должно быть за пределами твоих сил…

Вот что она рассказала дальше. Тысячелетия она была богиней удачи и жила безмятежной жизнью. Удача – самая желанная женщина для многих мужчин. К ней часто приставали люди, которых она не хотела видеть, её добивались многие, но она не придавала этому значения. Суета вокруг не мешала ей жить спокойно. Однако однажды её заприметил бог войны. Постоянные войны дали ему необыкновенную силу. Он потребовал, чтобы она стала ему женой.

– Я отказалась, – спокойно сказала она, созерцая море.

Он наказал её.

– Та жизнь была моим наказанием, – тихо сказала она, – и я страдала почти каждую минуту…

– Моя любовь – наказание? – не выдержав, перебил Вотан. – Волчата – наказание? Наши дети – наказание? Любовь Фенрира – наказание?

Она пожала плечами.

– Не я это придумала. Но теперь ты понимаешь? Я их не рожала. Моё тело нетронуто. Ему, – она говорила о боге войны, – это ненужно. Он хотел наказать меня так, чтобы я согласилась принадлежать ему. В его планы не входит делить меня с кем-то.

Вотан обвёл распахнутыми влажными глазами колонны и пейзаж за окном. Он шёл за женщиной, которая принадлежала ему, но, оказалось, её никогда не существовало.

Богиня не обращала на него внимания, будто он был одной из колонн.

– Ты нас не любила? – смог сказать Вотан.

– Любила, – её лицо ни на йоту не изменило выражения. – Я имела неосторожность сказать ему – она говорила о боге войны – что не люблю его. Он постарался доказать мне насколько разрушительна и непостоянна сила любви, я убедилась на себе, что тот, кто любит, чувствует не одну лишь любовь, но и боль, страх, стыд, унижение. Счастье, построенное на любви, так шатко. Он доказывал мне, что ненужно любви, чтобы быть вместе.

– А ты?

Она наконец посмотрела на Вотана.

– А я… как и раньше не хочу быть с ним.

Богиня отвернулась к преувеличенно лазурному, нереальному тёплому морю. Её взгляд тянуло туда, в просторы никогда не бушевавшего штормами моря, как магнитом. Она была желанна, но сама не желала ничего кроме покоя, сравнимого с покоем созданного ради её развлечения моря. Даже это море было каким-то невзрослым, не мужчиной, это было море-дитя, ласковое, послушное, стремящееся порадовать любующуюся им красивую женщину.

Где за этим вечнокрасивым лицом пряталась любимая Вотана, которая была несколько наивна, не всё понимала, которую Вотану с его опытом нетрудно было смутить, которая плакала, когда её вынудили стать неверной, которая поразила Вотана, ответив на его желание, вдруг открывшаяся, вдруг полюбившая его своим нежным сердцем? Где была любимая, которая без требований, увещеваний и обманов с его стороны, привела в мир двоих из трёх их сыновей, просто потому что захотела сыновей от него?

Где, если уж на то пошло, родная Фенрира? Принявшая его, несмотря на владевший ей ужас, ежедневный ужас близости с ним? И ведь она искренне полюбила его, она сделала его меньшим зверем и большим человеком…

Вотан не относился к людям, боящимся жизни. Он неодобрительно обвёл взглядом колонны и море у подножья холма. Что за море без штормов? Даже в грязной луже случаются волнения. Вотан был чужим и грязным здесь. Он прислонялся спиной к белоснежной колонне, но она не изменяла своей девственной белизны. Жизнь застыла здесь, причина не вела к следствию, да и причин никаких не было.

«Это наш мир выдумка злого бога, наказание для желанной богини?» – с досадой думал Вотан. «Наш выдуманный мир куда более живой, чем этот, подлинный. Как знать, может это он наказание для тех, кто не выносит унылого вечного покоя».

– Фенрир убил себя, – без жалости сказал Вотан. Если в ней есть что-то от его любимой, он увидит это, а если нет, то и нечего больше смотреть на красивое равнодушное лицо.

Вечно юная богиня разомкнула губы:

– Он – она говорила о боге войны – глупый юнец. Он не должен был создавать для моего наказания людей, которые способны испытывать собственную боль.

Её ресницы двигались быстрее, чем прежде. Прогоняла слёзы? Вотан смотрел на неё во все глаза. Где ты, любимая, покажись.

– То, – заговорил он словно в сомнениях, – что мы выдуманы, не помешает мне сберечь жизни сыновей и волчат?

Ресницы трепетали, как крошечные крылья колибри, в окружающем покое не было ничего более стремительного, с чем можно было сравнить их мельтешение.

– Не делай этого со мной, – с трудом сказала она, опустив лицо и выставив перед собой руку, словно ей стало тяжело сидеть. Это была не просьба, а приказ. Прежде она была куда мягче. – Ты не имеешь права. Не смей делать этого со мной.

Раньше она бы не догадалась, что он специально тревожит её.

Она выдохнула с тихим свистом и продолжила прерывисто говорить низким хрипловатым голосом:

– … дёргают из стороны в сторону, требуют постоянно, не затыкаясь ни на секунду, всего хотят достичь без усилий, не ударив палец о палец, клянут и оскорбляют, стоит на секунду отвернуться, просто взглянуть на другого, не понимают, что удача не может принадлежать одному, жадничают, упиваются своим эгоизмом… не понимают, что взамен своему везению, нужно давать лишь немного покоя, благословенного покоя…

Она простонала незнакомым голосом и завалилась вперёд, грудью на холодный пол, и замерла там.

– Я не хочу принадлежать этому юнцу, Вотан, – плачущим голосом проговорила она с пола. – Он даже не понимает, что удача появилась раньше войны. Я не хочу нянчиться с ним, не хочу благоволить его ремеслу… на войне за подол удачи цепляется смерть… я не хочу таскать её за собой… опять…

Вотан посмотрел на безмятежное море. Возможно однажды, отвечая её желаниям, оно разродится богом, дарующим покой. У него будут глаза цвета лазури. Он поднимется по холму к той, что ждала его вечность. Она будет знать, что он пришёл не за наживой, как другие, не ради лёгкой жизни, потому что покой самодостаточен. Он отдаст ей себя. Её по-прежнему будут дёргать, это неизбежно, но она не будет страдать, как прежде…

– …как этот сопляк посмел наказывать меня?

– Правильно, – поддержал Вотан. – Отвернись от него навечно.

Она приподнялась с пола.

– И в войне больше никому не будет везти?

– А пускай и не начинают, – уверенно кивнул Вотан.

Она задумалась.

– Они не сразу поймут…

– Лучше поздно, чем никогда, – заметил Вотан.

Лучше поздно, чем никогда. Море неторопливо накатывало на берег. Слишком мягкое, слишком красивое, чтобы принадлежать жизни. Жизнь, она не такая. Жизнь беспокойная. Моря должны быть беспокойными, им как зеркалам положено достоверно отражать жизнь. Красивое тёплое море у подножия высокого зелёного холма отражало безмятежное голубое небо.