# Age of Madness: Рассказы

Александр Назаров

Age of madness – это мир бесконечной борьбы, будь то борьба государств или идеологий. Истина в нем граничит с безумием. За свободу и мечту человеку необходимо бороться с другими людьми, темными силами и даже с самим собой.

## Вечность

Через большие города, непролазные леса, бескрайние степи, через века идет человек, вернее, тот, кто был когда-то человеком. Добродушный на вид старичок в сине-золотых одеждах путешествует от города к городу, от деревни к деревне. Он рассказывает истории, странные сказки, разжигающие воображение. В народе милый дедушка давно получил прозвище «Сказочник». Никто не знал его настоящего имени, сам он не представлялся. Неизвестными оставались его прошлое, и даже откуда он: время, казалось бы, стерло все внешние отличия с этого старческого лица. Никогда никто не слышал от него бранного слова или дурного выражения. Сказочник всегда оставлял за собой загадку, природу которой нельзя было понять. А мы знаем, как большинство людей относятся к тому, чего не понимают. На него охотились, обвиняли в ереси и преследовали, но каждый раз, как по волшебству, старик ускользал. Невидимой нитью сказочник проходит сквозь историю человечества. В этот раз он вернулся на свою родину, холодную мертвую пустыню. Пустыня эта не похожа на остальные. Это не жаркая пустыня востока, не раскаленные камни Диких земель, нет, те пустыни лишь с первого взгляда мертвые. Однако, стоит присмотреться, как станет ясно, что они кипят жизнью: суровой, грубой, но все-таки жизнью. Насекомые, мелкие зверьки, кактусы – типичные обитатели знакомых нам пустынь. Здесь же – ничего. В этой пустыне не было жизни – лишь смерть. Холодные унылые виды от юга к северу и от востока к западу. Далеко не каждый авантюрист отважится зайти туда в поисках потерянных сокровищ погаснувшего мира. Тот, кто решился, вряд ли вернется живым. Множество легенд ходит об этой пустыне, и все они рассказываются шепотом. В легендах минувших дней данную страну называют по-разному: Домог, Хад, Пустыня-за-Пределом, Ленг. С грустью в глазах взирал Сказочник на погибшую родину. Сомкнувши очи, вновь он узрел последние дни своей цивилизации. Да, в то время он действительно мог назвать её своей. Снова он чувствовал дуновение теплого ветра, вновь слышал голоса на знакомом языке, ныне мертвом. Судьбы людей, даже тех, кого он не знал, мелькали перед мысленным взором Сказочника. Он оглянулся в прошлое, чтобы снова увидеть, как все было, взвесить свои решения и выбор других людей.

***

Бриз доносил морскую свежесть, её нежное дыхание до сверкающего белого города близ высоких базальтовых скал, прозванных «Безымянными». Огромный город шел ступенчато: раскинулся он от берега моря к предгорьям. Улицы его были разделены каналами и пышными зелеными стенами лесов, что произрастали прямо в городе. В центре города располагался гигантских размеров амфитеатр, за которым, ближе к горам, возвышалась Терраса Правосудия. Там, на террасе, находились палаты Триумвирата, можно сказать, главное здание в стране. «Ave republic» – гласили слова над порталом палат. Вокруг всех этих достопримечательностей разрастались дома, улицы, площади.

В то время, когда солнце висело высоко над головами, опаляя древний город, по улице шел мужчина. У него были длинные вьющиеся волосы, одет он был в красную тунику, поверх которой была накинута белая тога. На лице его сияла беззаботная улыбка, он здоровался с каждым встречным. У молодого поэта была назначена встреча с очень хорошими знакомыми, вследствие этого он и находился в приподнятом настроении. Так он и шел: здоровался со всеми.

– Приветствую вас, господин Прокуратор, – обратился он к идущему навстречу мужчине лет шестидесяти с короткими аккуратно постриженными седыми волосами. Одет он был в белую тоге с пурпурными полосами. На голове его покоился золотой лавровый венок. Прокуратор, однако, не поздоровался, а просто поднял руку в приветственном “ave”, после чего с угрюмым лицом пошел дальше.

Поэт пожал плечами: «Ну и ладно, ну и не надо было. Можете не здороваться». Он продолжил путь. Редко поэт видел прокуратора в таком невеселом настроении. Если триумвират Магды был головой государства, то прокуратор – сердцем. Он был гарантом справедливости в то время. Он одинаково свободно говорил с простыми гражданами, учеными и высшими чинами. Обычно он мог поддержать любой разговор, но в этот день он почему-то был не в настроении.

Тем временем Марк, так звали поэта, дошел до заведения, стоящего на холмике. Как и у любых других общественных мест, у этого вместо дверей были просто занавески. Встреча должна была произойти на крыше дома, откуда открывался очень достойный вид на город. За место уже было уплачено. Там, наверху, прямо по центру крыши стоял большой круглый стол, вокруг него – стулья. По краям площадки стояли цветочные горшки. По перилам вилась лоза. Там Марк встретил своего верного друга, Гипноса, который имел почетную должность астролога. Одет он был в алое одеяние, подобающее его профессии. Его волосы были эбонитового цвета. Обменявшись любезностями и новостями, друзья уселись за стол в ожидании остальных. «Остальные» опоздали на добрых полчаса. Обе, что редкость, свободные женщины: одна – дочь высокопоставленного чиновника, вторая – сама себе хозяин, вернее – вдова землевладельца. Зефира и Агнесс были неразлучными подругами. Зефира – девушка с каштановыми волосами и ярким взглядом, обладала природной неброской красотой. Агнесс по красоте не уступала подруге: она была высокого роста, стройная, с длинными волосами цвета соломы. Её взгляд так же был сияющим, но при этом немного усталым. Стоило подружкам появится на крыше заведения, как Марк тут же заключил их в объятия, в то время как Гипнос помахал им рукой и улыбнулся. Вернулись за стол и налили вина. Вспоминали былое, мечтали о будущем, смеялись.

– Ночь будет ясная, – говорил Гипнос, – идеальная ночь, для наблюдения за луной. Сегодня она должна вылиться в луну Хаоса. Буду пристально наблюдать за нею из своей обсерватории.

– Мне кажется, лучше будет это сделать не из твоей обсерватории, а из круга камней на холме звезд недалеко от залива, – возразила Агнесс, осведомленная и заинтересованная в астрологии не менее, чем её друг.

– Это еще почему?

– Глупый, тебе ли не знать? – Все небо будет для тебя закрыто горами, в кругу камней вид гораздо лучше. Поучился бы у древних – они наблюдали за бесконечностью именно там.

– Да, наверное, ты права, просто я никогда раньше не наблюдал за луной хаоса, и взор мой был направлен в иные дали, поэтому…

– Оправдывайся, ха-ха! – со смехом прервала его Зефира.

– И то правда, – Гипнос снова обратился к Агнесс, – а что ты думаешь о другом месте, скажем, о…

Пока Гипнос и Агнесс обсуждали серьезные вопросы науки небесных сфер, Марк и Зефира умиленно наблюдали за ними, моментами переглядываясь. Когда собеседники заметили это, они недоуменно уставились на Марка и Зефиру:

– Что? – в один голос спросили Агнесс и Гипнос.

– Продолжайте, – одновременно ответили Марк и Зефира, – это так мило!

Дальше разговор о звездах не шел: неловко было. Все отшутились, а Марк решил зачитать свою новую балладу.

…

Гипнос, вполуха слушавший Марка, вдруг прервал его выступление:

– Эй, поглядите! Там, на скалах, – рукой он показывал на вершины базальтовых гор. Гипнос достал предмет, через который стал пристально рассматривать черные пики Безымянных гор.

– Опять ты со своей «позорной трубой»? – усмехнулся Марк.

– Подзорной, – машинально поправил его взволнованный Гипнос, – готов поклясться, я видел там кого-то. Фигура, похожая на человека, мелькнула на секунду меж черных скал.

– Бред, туда невозможно попасть.

– По древним легендам, – прервала создавшуюся на секунду тишину Зефира, – там, на Вершинах Безымянных гор, жили боги. «А непреступны скалы базальтового камня потому, что людям недозволенно видеть лик богов».

– Как хорошо, – добавила Агнесс, – что мы отказались от концепции богов. Это просто универсалий глупости.

– Зато как романтично!

Сошлись на том, что либо Гипносу показалось, либо ему настолько не хотелось слушать балладу Марка, что он решил таким образом её прервать.

***

Прокуратор тем временем подходил к палатам триумвирата, величественным висячим садам, высеченным в скале, откуда вода по акведукам поступала в другие, даже самые отдаленные части города. Именно там, в горе, был родник, а над ним возвышались три трона Магды. Это был правящий орган государства, объединяющий все три ветви власти: законодательную, судебную и исполнительную. Триумвират, по законам Республики, должен быть воплощением логики и справедливости. В нем были представлены три поколения: поколение старших – хозяев прошлого, поколения взрослых – хозяев настоящего, и поколения молодых – властителей будущего. Число три, что издревле вмещало в себя некий мистический и оккультный смысл, эхом звучало во всем, что касалось триумвирата Магды. Втроем они управляли бескрайними землями великой Республики, что подчинила себе весь известный мир. И вот прокуратор предстал перед тремя властителями мира: стариком, женщиной и подростком. Но, если бы у него был выбор, он бы вовсе их сегодня не видел. Прокуратор был человеком простым: он уважал право других людей на отдых, но и хотел бы, чтобы и остальные уважали его право. Когда его вызвали прямо во время его единственного выходного, он был в своих садах, где хотел придаться долгожданному уединению, вкушая напитки, которые называл амброзией. Разве много человек просил? Неудивительно, что к триумвирату прибыл он в подавленном настроении. Он был крайне раздражен случившимся. Он поклонился, но не низко. С вопрошающим взглядом он уставился на Магду. Глаза его горели вопросом: «Ну и что вам нужно, для чего вы прервали заслуженный отдых человека?». У триумвирата была странная манера речи говорить так, чтобы каждый член высказывался по очереди, при этом они часто выдавали одну и ту же мысль вместе, оканчивая предложения друг за другом. От этого Прокуратору становилось не по себе.  Ко всему прочему, зал триумвирата всегда освещался только светом солнца, либо луны со звездами, обиталище Магды всегда было погружено в полумрак. Все это в совокупности создавало в голове Прокуратора глупую мысль, что Магда – это и не люди вовсе, а какие-нибудь вампиры из древних сказок. Каким бы видимым почтением к Магде не обладал Прокуратор, в душе он испытывал к ним холодную ненависть.

– Приветствуем тебя, великий прокуратор, Магда благодарит тебя за то, что откликнулся на зов её.

«Еще и говорят о себе в третьем лице»– подумал Прокуратор.

– Да-да, можно ли мне водички?  Горло ужасно пересохло, – ответил он с некоторым вызовом и сарказмом в голосе.

– Мы просим серьезности с вашей стороны, – говорили Магда тремя голосами, – в конце концов, мы бы не стали прерывать ваш выходной день понапрасну.

При каждом слове «мы» у Прокуратора по телу как будто расползались стеклянные иголки.

– Так в чем же проблема, светлейшие?

– Нонсенс, о прокуратор, нонсенс. На востоке, у самого основания полуострова зародился культ.

– Культ? Абсурд, мы покончили с культами века назад. Да если и культ, то что с того? Это не моя забота – отправьте людей, пусть порубят этих дикарей. Я управляю столицей, а не стою на страже нравственности нашей страны.

– Проблема в другом. Местные власти так и хотели поступить, уничтожить язычников. Но войска отказались и сами оказались культистами.

– Вот как. Действительно нонсенс. Они убили кого-нибудь?

– Пока известий на этот счет не было. Есть известия и пострашнее. Нам докладывают, что все больше сторонников нового культа прибывают в столицу. А главное – сюда направляется и глава культа. Мы хотим, чтобы это дело перешло под ваш контроль.

Настроение Прокуратора было испорчено вконец.

– А что о них вообще известно?

– Лидером культа является некто «Сефира». Нужно найти лидера и расправится с культом. Мы даем вам полную свободу действий в вашем расследовании. Теперь вы свободны.

– Вот спасибо.

Обратно Прокуратор возвращался в еще более подавленном состоянии. Его ждали долгие, тяжелые дни, свидетели, допросы и прочие неприятные вещи. Да и культисты, что это в сущности такое? Животные, ведомые твари.

В то время, как Прокуратор готовился к расследованию, назначал людей и отдавал приказы, Гипнос готовился наблюдать уникальное небесное явление. Путь к холму звезд лежал по дороге близ гор. Дорога эта спускалась к холмам и уходила к небольшой рыбацкой деревушке у залива. По пути астролог встретил людей, которые поведали ему о случившемся некоторое время назад оползне в горах и посоветовали ему быть осторожнее. Гипнос не сильно волновался по поводу повторного оползня и продолжил путь.

В самом центре круга камней астролог установил свой телескоп. Там остался дожидаться ночи, любуясь видами. Тьма опустилась на землю, все заполонила вечерняя свежесть, и звезды с луною появились в небесах. Когда лунное гало заколебалось и заиграло красками, готовая превратиться в луну хаоса, когда снизу холма послышались шаги. Гипнос вскочил, достал кинжал и уперся взглядом в густую кромешную тьму. Он напряг каждый мускул своего тела. Но астролог смягчился, когда ночную свежесть прорезали звуки перебора струн. А увидав, что это всего-навсего идет его друг, Марк, Гипнос вернулся к наблюдению за звездами. Поэт напевал:

Угрюмый астролог в кругу камней сидит, На звезды сквозь телескоп он глядит.

Гипнос возмутился:

– Стой, прекрати! Петь о том, что видишь – преступление против поэзии.

– Да ладно тебе. Ну что, высмотрел чего-нибудь интересное? Новую звезду, или вторую луну?

– Можешь и сам посмотреть, если хочешь.

Пока Марк наблюдал за луной в телескоп, его друг бродил по окрестностям и рассуждал:

– Скажи мне, почему луна мертвая? Если есть жизнь в нашем мире, почему ей не быть там? И где другие миры, почему их не видно, неужели мы одни? Да, мы живем в мире вопросов, а не ответов.

Ночь наполнилась пением сверчков. Внимание Гипноса опять привлекли Безымянные горы, чем дольше он смотрел на черные мертвые скалы, тем больше он сам, да и весь мир становился наэлектризованными. Астролог долго вглядывался в одну точку, пытаясь понять, что приковывает его взор. Осознание пришло, и тут же Гипнос оттолкнул друга от телескопа и перенаправил прибор на горы.

– Ты что творишь? – воскликнул ошарашенный Марк.

– Это не отблеск звезд, как я подумал сначала, это огонь! Это точно огонь! На вершинах скал горит огонь, там кто-то есть. Я вижу тени, они пляшут вокруг огня.

– Хватит, на эти горы, я уже говорил, не заберешься, разве что у тебя есть крылья.

– С каких пор ты стал таким скептиком, а, поэт? Я вижу фигуры. Смотри сам!

Сквозь линзы телескопа до друзей доходил образ костров, фигур вокруг огня. В отсветах пламени виднелись даже силуэты зданий причудливой, неправильной формы.

– Все так, – проговорил Гипнос, – я хочу отправиться туда.

– Послушай, друг, я понимаю твой пыл исследователя, но ты не бессмертен. Memento mori.

– Не важно. Я никогда не видел ничего интереснее. Представь себе, веками нам говорили, что пики безымянных гор недосягаемы. А там – люди, дома! Значит туда можно попасть. Так ты со мной?

– Конечно, – ни секунды не сомневаясь, ответил Марк.

Встречу назначили здесь же, в полдень. Гипнос хорошо подготовился, собрав всю необходимую амуницию. Марк явился не менее подготовленным… и не один. Вместе с ним на холм круга камней пришли Агнесс и Зефира. Астролог был ошарашен. Оказалось, что Марк с утра случайно проболтался о своих планах Зефире, она же в свою очередь рассказала Агнесс. И вот, они обе стояли тут, готовые к путешествию. В душе Гипноса проснулась неведомо откуда взявшаяся совесть. Ему стало неудобно тащить с собой в потенциально опасную дорогу двух дам. В тоже время он понимал, что переубедить их невозможно. Он вздохнул.

– Я надеюсь, Марк рассказал вам о всех опасностях, которые ждут нас во время подъема на Безымянные горы? – поинтересовался он.

– Рассказал, – быстро ответила Зефира.

– В смысле, опасности и подъем в гору? – воскликнула Агнесс.

– Я все сказал, – оправдывался Марк.

– Может быть… наверное… это я плохо передала, – призналась Зефира.

Возникло неловкое молчание.

– Кстати, Зефира, – прервал молчание поэт, – а как это твой отец разрешил тебе идти с нами? Просто, он такой строгий в отношении авантюр.

– Он слишком занят со своими «делами государственной важности».

Двинулись в путь. Заросшие лесами предгорья друзья преодолели быстро, дальше возвышались сами Безымянные горы. У подножья еще оставалась кое-какая растительность – мхи, лишайники. Изредка путешественникам на глаза попадались горные зверки и птицы. Мифической птицы Рух, к счастью, не встретили. Каждый новый шаг вверх давался все сложнее. Трава уже осталась позади, и друзья пробирались уже по голому черному камню. В итоге они вышли на небольшую горную площадку, откуда открывался прекрасный, захватывающий дыхание вид на столицу и на необъятные земли Великой Республики. В центре площадки возвышался монумент, вытесанный, что удивительно, из белого мрамора. На стороне монумента, обращенной к горной тропинке, по которой друзья сюда и пришли, была вырезана надпись «Камень преткновения». Так была отмечена максимальная высота, на которую забирались люди: за ней горы возвышались отвесной стеной.  Здесь же был небольшой родник и пара скамеечек, на которые друзья и присели.

– Вот и все – finis! – гордо объявил Марк, уверенный в своей правоте на счет того, что дальше дороги нет.

– Неплохое вышло приключение. Какой прекрасный вид.

– Должен быть путь наверх, мы оба видели там людей. Эти костры. Эти дома, – рассуждал Гипнос, одержимый своей идеей покорить Безымянные горы.

– Зефи? – так на ласковый манер обращалась Агнесс к Зефире, – Ты куда там уставилась?

Зефира почти свесилась с края площадки.

– В стенах много отверстий, – пробурчала в ответ Зефира, – интересно… у нас есть веревка?

– Да, но зачем она сейчас тебе понадобилась?

– Обвяжите её вокруг меня и помогите спуститься вот на тот выступ.

Так и сделали. Внизу, на уступе, храбрая девушка стала подходить к одной расщелине за другой, подставляя руку. «Ага!» – вдруг вскрикнула она и протиснулась в одну из щелей в породе.

– Ты там не застрянешь? – крикнули ей сверху. На это Зефира выглянула из расщелины и послала в стоящих на верху друзей грозный взгляд.

– Тут проход, спускайтесь за мной.

Внизу она объяснила, что из расщелины шел сильный поток воздуха, что означало, что там мог быть проход. Размер входа позволял довольно спокойно пройти внутрь. Зажгли факела, они были готовы к тому, что придется идти ночью. Лаз был широким вначале, но, чем дальше друзья заходили, тем уже он становился. В один момент казалось, что дальше двигаться уже нельзя. В голову невольно приходили рассказы о путниках, застрявших между недвижимой горной породой и умерших там от голода и жажды. Смерть их была долгой и мучительной. Вспомнивший такую историю вслух Гипнос тут же получил оплеуху от Агнесс. Факела пришлось оставить, чтобы можно было идти дальше. Путники шли во мраке, и слышно было, как бились их сердца, а кровь звенела в ушах. Но вот он – яркий дневной свет в конце тоннеля. На выходе компания друзей узрела, что попала в горную долину. Все выдохнули с облегчением. Долина представляла собой небольшую рощу внутри кольца гор, посреди которого разлилось озерцо. Место это, однако, отличалось от привычных для путешественников лесов: воздух здесь был пронизан тонкой, едва заметной дымкой, сквозь которую проплывали красные огоньки.

– Как чудесно, – воскликнула Зефира!

– Я должен написать об этом месте, – подхватил Марк.

– Место чудесное, но вы не думали, что нам пора двигаться дальше? – спросила Агнесс, пребывавшая в странном напряжении.

– Это еще почему? – спросили остальные.

– Не знаю, что-то странное здесь… этот туман, эти огоньки. Они дурманят меня.

– Ну отдохнуть-то мы должны, это все у тебя от усталости. Я вот-вот упаду.

– Действительно, – неуверенно согласилась Агнесс.

Присели у валуна. «А где все звери? Где вся живность?» – думал Гипнос. Агнесс разглядывала выступающий из земли округлый белый камень. Вдруг мысль поразила её, она вырвала из земли камень, который оказался белеющим черепом.

– Ты была права, уходим, здесь нет ничего живого, кроме растений, – сказал увидевший это Гипнос, – пелена эта словно душит, вы принимаете за усталость яд. Мы уснем здесь, но проснемся ли?

Сон сняло как рукой.

– Но куда идти?

– Мне кажется, – Марк оглядел окрестность, – или там лестница в скале?

Ему не казалось, в камнях действительно была вытесана лестница. Очень древняя, казалось, она была здесь до момента возникновения мира. По мере продвижения вверх друзья уставали, а ноги их деревенели, тяжелели. Когда туманная долина осталась далеко внизу, а дымка развеялась, только тогда путешественники смогли дышать полной грудью. Они уселись на ступеньки. Древние каменные стены Безымянных гор были холодны и влажны.  Когда они немного отдохнули Гипнос, которого, как и Марка, уже какое-то время мучала совесть, за то, что они подвергли девушек такой опасности, предложил провести их до безопасного места, к “камню преткновения”. Сами бы они продолжили путь. Но верные их подруги наотрез отказались и пошли дальше.

Лестница, что вела к небесам, окончилась у древнего портала черного камня. Четверо вошли внутрь, во тьму. Стены подземелья были испещрены барельефами. Изображали они существ, которые могли появиться только в голове безумца. Лишь отдаленно они напоминали людей: Нижнюю часть тела составляли хвосты, одинарные или раздвоенные, выходившие из человекоподобного туловища. Из торса вырастали бесчисленные членистые лапки насекомых. Плечи были представлены двумя парами челюстей с острыми зубами, из этих пастей выходили, бились языки пламени и клубы дыма, в котором плавали сферы. По бокам росли тонкие, костлявые руки, оканчивающиеся когтистыми лапами. У некоторых из существ за спиной были большие крылья как у крылатых змеев наподобие мифического Кетцалькоатля. Существа были вооружены: кривые кинжалы, мечи о двух лезвиях и посохи с набалдашниками в виде языческого символа солнца, лучи которого были изображены в виде щупалец. В центре солнца находился змеиный глаз.

Меж хвостами тварей шныряли мелкие гуманоидные создания с острыми головами и длинными когтями на руках. Настолько подробная и реалистичная резьба поражала воображение и заставляла кровь стыть в жилах. Подняв глаза к потолку, друзья увидели, что твари возносят молитвы вовсе не небу: на потолке извивались каменные щупальца. “Корнями” щупальца уходили дальше по коридору. И небо спускалось к тварям – вокруг них плясали звезды и луны, не похожие друг на друга.

– Зря я вас сюда привел, зря мы пришли сюда, – бормотал Гипнос.

– Хватит. Мы пойдем с тобой до конца. Мы всю жизнь друг друга знаем и не подведем, – возразил Марк, девушки кивнули.

– Но что, если эти твари, изображенные на стенах, реальны? Дело в том… я же видел в телескоп фигуры.

– Ну, пока мы ничего не слышали и никого не встретили. Мы не разделялись и все пока что хорошо. А если бы мы услышали хоть один шорох в этой гробовой тишине, думаю, мы бы мчались быстрее солнечного луча. Да и к тому же, Республика, да славится она, покорила весь мир, не встретив других разумных существ, помимо людей. Вряд ли они живут прямо у нас под боком. Очевидно, что все это придумали такие же люди, как и мы. Но я поражаюсь их воображению, следует написать эпическую повесть о нашем путешествии…

– Да, – прервала Агнесс речь Марка, которая с каждым словом становилась все менее уверенной, – Вы видели в телескоп человеческие фигуры.  А это – выдумки.

– Не будем об этом. В конце концов, мы вооружены.

Марк похлопал гладиус в ножнах у себя на поясе. Гипнос кивнул. Они шли дальше. Коридор окончился очередным порталом, ведущим в большой зал. Проход дальше преграждал бассейн. Дна не было видно. Эта преграда выглядела более реальной, чем изображения страшных тварей на барельефах. Путники присели на край спокойной воды и стали думать, как пробраться на ту сторону.

– Попробуем найти обходной путь, – предложил Марк, пока Зефира осматривала стены, а Агнесс рисовала круги на воде и кидала туда камушки. Вода лишь несколько секунд дрожала, а потом успокаивалась.

Марк с Гипносом обсуждали план обхода, но вдруг раздался всплеск. Обернувшись, все увидели, как Агнесс плывет по воде вглубь зала. Марк вытаращил глаза:

– Она обезумела!

– Да, – подтвердил Гипнос, после чего крикнул: «Алон-си!» –  сделал глубокий вдох и нырнул следом.

– Безумцы, самоубийцы, плавунцы! – наперебой кричали им вслед Марк с Зефирой.

Ошарашенная пара мысленно уже хоронила двух сумасбродов. Бассейн был большим, и у Гипноса с Агнесс ушло минут десять, чтобы перебраться на ту сторону. А там стояла старенькая лодка с веслами. Усевшись внутрь, Агнесс и Гипнос расхохотались.

– Вернемся за трусишками-голубками? – предложила Агнесс.

– Разумеется, оставлять их наедине было бы кощунством. Разделяться нельзя, только подумай, как страшно им одним. Ха-ха, у них там праздник, наверное, остались вдвоем. Как известно, видишь праздник…

– Испорти его.

Лишь они вернулись за «трусишками», двое сразу получили от них и свою характеристику – «безумные плавунцы». Снова перебравшись на ту сторону, друзья обнаружили выход на поверхность. Пред ними предстал невероятных размеров кратер с находившимся там монолитным древним городом, чьи здания были буквально вырезаны из цельных кусков породы. Таким же безымянным, как и горы. Дворцы, вытесанные из базальта, мрамора и обсидиана, окрашенные в огненные цвета заката. Форма их поражала. Что за безумные архитектор создал этот город? На другой стороне кратера располагалось самое большое здание черного города – врата, вросшие в скалу и напоминающие искаженные врата палат триумвирата. В центре врат находились три больших размеров гнезда в виде стрел, инкрустированные рубинами. Вокруг царила мертвая тишина. Друзья шли по обсидиановым улицам. Сердца трепетали. В душе перемешались чувства восхищения и страха. Они были на подступах к исполинским вратам, когда случилось страшное. Мир словно разбился на тысячу осколков в один миг. Тишина взорвалась, и пустота наполнилась криками и непонятной страшной речью.

Словно из пустоты пред ними появилось одно из существ, изображенных на барельефах в туннелях внизу. В реальности оно оказалось куда больше и страшнее. Друзья увидали черты, что не были отражены в камне. Тело было полностью черного цвета, кожа отчасти прозрачной: виднелась кровь, циркулирующая по венам. Сферы, что на барельефах летали в дыму, на деле оказались летающими, ярко светящимися глазами. Тварь расправила невиданные крылья, по которым волнами пульсировала энергия. Ужас и благоговение заполнили первооткрывателей. «Они – дети космоса, существа сродни межзвёздному эфиру», – понял Гипнос.

Все тени в городе тем временем зашевелились. Казалось, само пространство извивается вокруг. В голове была одна мысль – бежать. Бросившись к тоннелю, из которого они пришли, беглецы услышали рокот сотен приближающихся ног. В панике они развернулись и снова побежали. Друзья отчаянно искали пути отступления, перекрикивая друг друга. Из коридоров начали выбегать малые когтистые существа, которые словно сошли с барельефов. Неужели все потеряно? Неужели они останутся здесь навечно? Но вот – надежда, скальный проход, который, судя по виду, образовался после недавнего оползня. Четверо путешественников бросились к нему. На одну секунду, прямо перед тем, как сбежать, Гипнос обернулся. Тогда в голове его молнией сверкнули мысли: «Они нас не преследуют, они не настроены агрессивно, они зовут нас, машут руками!». Он хотел было сделать еще одно, финальное умозаключение, но раздался крик, весь мир закружился. Боль. Удары. Очнулся он, лежа на грубом камне. Они споткнулись и покатились вниз, к счастью, упали на небольшую площадку. Марк в последний момент схватил за руку Гипноса, прервав его размышления и заставив упасть вместе с ним.

Потрепанные путники возвращались домой. Блики заката плясали на скалах. До темноты друзья успели добраться лишь до очередного лесочка, где из подручных средств разбили лагерь. Все были разбиты, подавлены, израненными. Гипнос остался снаружи лагеря и смотрел на звезды, проклиная себя. Он винил себя в том, что привел своих друзей сюда и подверг смертельной опасности. И все из-за глупого любопытства! Дальше хуже: они заблудились в горах. Снаружи импровизированной палатки он слышал всхлипывания девушек и утешения Марка. Гипнос уткнул голову в колени. Но в душу его закралось еще одно сожаление. Сожаление об упущенных возможностях. Он не вполне понимал эти чувства. Но они уже засели у него в душе.

Следующие дни не представляли ничего кроме боли. Все опасения, касательно их ситуации оправдались. Они почти неделю блуждали в горах. Многие новые опасности угрожали им на пути домой. Но любой, даже самый ужасный путь подходит к концу. На закате шестого дня они вышли на местность, откуда до столицы было рукой подать.

– Мы уже близко, совсем близко, – подбадривал Гипнос, хотя энтузиазма в его голосе не было совсем.

– Отсюда еще полдня идти, – заметил Марк.

– Как красиво, – прошептала Зефира. Слезы катились у неё по щекам.

– Ну-ну, дорогая, – подбадривала её Агнесс, – все будет хорошо.

– Мы выжили, – говорила дрожащим голосом Зефира, – но для меня это равносильно смерти. Отец убьет меня.

– Не беспокойся. Еще ни один отец не убивал блудную дочь, вернувшуюся домой.

Последняя часть пути домой походила на марш мертвецов: безмолвный, размеренный, отчаянный. Стертыми в кровь ногами передвигались уставшие путники. В глазах от усталости пылали ауры. Впереди, взявшись за руки, шли Марк и Зефира. Сзади недалеко друг от друга шли Гипнос и Агнесс. Астролог прервал молчание.

– Ужас, ужас! Как жаль, что так вышло, – говорил Гипнос, глядя на идущую впереди пару, – зная, как к этому отнесется её отец…

– Зефи это переживет. В сущности, ничего катастрофического не случилось. Пустяк, нечего из-за него так волноваться.

Гипнос смотрел на собеседницу, поражаясь её хладнокровию и рассудительности. «Она права. Абсолютно». Все они были ровесниками, но астролог осознавал, глядя в глаза спутнице, что морально она старше всех их. Оставшееся время они говорили о жизни, о самых разных вещах. Даже Зефира под конец улыбалась и смеялась со всеми, хотя знала, что ждет её дома. Решили, что не стоит рассказывать об увиденном людям.

Что же, самое время рассказать, как отец Зефиры, Прокуратор, вел свое расследование.

***

Жара была невыносимая. Задыхаясь от ужасной духоты, Прокуратор терзал себя мыслями: «Культ, какая дикость, какая… нелепость! Что ожидать – непонятно. Наш народ много лет как избавился от религиозных предупреждений, а тут такое!».  Он представлял себе культистов: неотесанные дикари, толпящиеся вокруг своих мерзких идолов. Кровь стынет в жилах. Если в их возвышенном обществе смог появится такой атавизм как вера, то как можно быть уверенным в чем-либо.  В поклонении нет рациональности и быть не может. В тоже время Прокуратор был крайне заинтригован. Разослав своих агентов, он ждал, думая, что все это продлится долго, что у него будем время разработать план. Но судьба распорядилась иначе. В первый же день ему пришло донесение, что лидер культа схвачен и сейчас в клетке направляется в столицу. Прокуратор решил не ждать, пока пленника доставят к ему в распоряжение, а самому встретить путников. Он спросил, что караван везет.

– Товары, драгоценности, ну и пленника, господин, – отвечали ему, – главу культа везем.

– В торговом караване?

– В торговом караване.

– Какая удача! А мы за ним и поехали. Тогда возвращаемся.

Оказалось, что главу культа успели перехватить и взять в плен. Его поместили в один обоз, дверь которого запиралась на замок. Теперь пленника должны были доставить в столицу. Прокуратор пожелал увидеть лидера культа. Дверь открылась перед прокуратором, и тот вошел внутрь. Через секунду он вышел, нахмурив брови.

– Это и есть тот самый глава культа? – спросил он, недоумевая.

– Да, так точно.

– Ужас, ужас!

По прибытии в столицу Прокуратор первым делом хотел увидеть свою дочь. Но у него оставалось еще немало дел. Для начала, ему необходимо было провести допрос, который обещал быть странным и тяжелым. Подойдя к тяжелой двери камеры, Прокуратор резко выдохнул, опираясь рукой на белую стену. Внутри, на каменном полу его ждал… вернее ждала предводительница культа, закованная в цепи. Молодой девушке на вид было не более двадцати лет. Она выглядела грациозно в своем белом платье. С головы лились волны солнечных волос, в которых с левой стороны были повязаны два белых банта. Глаза её имели насыщенный синий цвет, что напоминал цвет зимнего неба в ясный полдень. Черты лица её были правильные, красивые, даже сияющие. Слуга принес стул, на который сел прокуратор. По обе стороны от него встали солдаты. Прокуратор уперся подбородком в кулак.

– Так это ты глава культа? – строго спросил Прокуратор.

– Не культа, скорее братства, – спокойно ответила девушка.

– Отвечай прямо: да или нет?

– Да.

– Вот так. Коротко и ясно. Теперь, что за братство, братство кого?

– Человечества.

– Ясно. В донесении сказано, что тебя зовут Сефира Даатская. Это так? – продолжал допрос Прокуратор. Сефира кивнула, – Даат, это город такой? Никогда не слышал. Но это уже не важно…

Да, не так представлял себе Прокуратор главу культа, не так представлял он процесс борьбы. Он вспоминал легенды, рассказывающие о падении последних культов. Бравые легионеры молодой Республики обратили храмы в щебень. Они отправили в небытие главных прислужников Хаоса, Извечного врага и других языческих богов. В мире не осталось места для веры в сверхъестественные силы. Прокуратор много раз читал легенду о Люции Тиберии, который в дуэли победил хитрого Серпента, первосвященника Извечного врага. Серпент в бою использовал меч с двумя лезвиями и извивался как змея, что подчеркивает его гадкое имя. Но он пал, а вместе с ним пал последний культ известного мира.

А что тут – девчонка. Это какой-то позор. Отправит он её на эшафот, и что с того. Великий победитель детей – так его будут называть?

– Вот что тебе дома не сиделось? Играла бы в кукол, занималась по хозяйству. Нет, хтонизм, – он приказал страже выйти и оставить его одного для подробного допроса, – ты хоть знаешь, что тебя ждет?

– Казнь, – совершенно спокойно ответила она.

– Сефира, – Её имя, по иронии созвучное и именем его дочери, причиняло ему дискомфорт, – знай, правосудие должно восторжествовать. Я не посмотрю на твой юный возраст. То, что должно свершится, все равно свершится. Каждый в Республике, да славится она вечно, знает с малого возраста, религия – зло, места которому нет в мире. Она развращает и отупляет. Веками люди жили под гнетом богов, страшились, несли свои деньги алчным жрецам и отдавали свою свободу за теплое местечко на том свете. Цепи были сброшены. Но не мне читать тебе нотации. Назови имена своих доверенных людей.

– Я доверяю всем, чье сердце чисто.

– Придержи свои высказывания. Мне нужны имена твоих главных подельников.

– Я одна, и мы все. Среди нас все равны.

– Но ты, конечно же, равнее, – с усмешкой ответил Прокуратор, – не важно. Язык тебе развяжут пытки. Я дал тебе шанс умереть без предварительных мучений. Но перед этим я спрошу тебя и о другом: чему вы поклоняетесь? Что заместило в ваших головах просвещение и логику?

– Мы верим в добро, братство и любовь, прокуратор.

– Бред! Любая религия проповедует о добре, братстве и любви. Но это только игра на публику. На деле же, жрецы преследуют вполне понятные и конкретные цели: деньги и власть. Скажи, ты ведь преследуешь это, не так ли?

– Я уже сказала.

– Ты либо продолжаешь играть свою роль, либо ты просто безумна. Есть управа и на актеров, и на психов.

– Послушай, прокуратор, – резко говорила Сефира Даатская, – иногда добро – это просто добро. Не всегда за ним скрывается корысть. Я всего лишь хочу, чтобы люди любили друг друга, чтобы сердца их были чисты, а сами они были свободны. Вы – поборник закона, а значит и добра. Вы должны понять меня.

– Закон и добро –  вещи разные. Закон ни зол, ни добр, он просто есть и должен исполняться. Закон делает людей равными. Он дает им свободу жить по правилам. А высшая свобода – жизнь в согласии с законом   и разум, свободный от предубеждений наподобие религии.

– Законы устанавливаются людьми. В каждом человеке есть начало добра. Но тяжелая жизнь может осквернить его. Отсюда исходят неправильные законы. Мы хотим очистить их души от зла.

– Иными словами, вы хотите совершить революцию и захватить власть. Какими средствами, просветишь?

– Любовью и пониманием.

Прокуратор усмехнулся. Все встает на свои места: никакая это не секта: сборище безумцев, задумавших свергнуть власть. Это облегчало дело. После пыток заговорщицу казнят. Но вот вопрос: «очевидно, что Сефира – подставное лицо. Выдаст ли она имя истинного главаря?». Он закончил свой допрос. Через пару дней её казнят. Закон суров, но он – закон. Не важно: молодой ты или старик, мужчина или женщина. А пока Прокуратор будет занят дальнейшим расследованием. После всей этой полемики (он сам не знал, для чего её устроил) Прокуратор хотел только одного: побыстрее вернутся домой, отдохнуть. Дома его без сомнений ждет дочка, Зефира. Она – всё, что осталось у него после смерти жены, единственная родственная душа. Зефира найдет слова, которые успокоят отца.

Дом Прокуратора был большим и богатым. Он представлял собой двухэтажный особняк из мрамора. Вокруг разросся пышный сад, украшенный статуями, фонтанами и мебелью для отдыха на улице. На заднем дворе, перед террасой был пруд. Прокуратор зашел в свой дом, там он умыл лицо, после чего присел на ложе. Тишина сразу врезалась ему в уши. Он позвал Зефиру – никто не откликнулся. Час от часу не легче. Ночь на дворе, а дочь не дома. Он обошел дом в надежде, что она просто спит. Но не было и следа Зефиры в доме Прокуратора. Отец не спал всю ночь, ходил по дому в задумчивости. Зефира не вернулась и на утро. Прокуратор, напрочь забывший свои обязанности, бросился на поиски дочери, не найдя её ни у одного из её друзей и знакомых, нескольких из которых тоже не было в городе. Он подключил даже силы своей свиты для поисков. «Как я мог допустить, что Зефи пропала? Все из-за этого треклятого дела о секте!» – возмущался он. Неделя поисков не дала ничего. За это время на лице несчастного отца появилось много новых морщин.

Прокуратор полулежал в ложе на террасе и смотрел на закат. Катастрофа произошла в его жизни, переломленной пополам исчезновением Зефиры. Опустошенный взгляд его ловил последние лучи уходящего дня. Вдруг он услышал шаги, кто-то вошел в дом. «Очередное донесение», – констатировал он: «И опять пустое». Сзади него неуверенные шаги остановились. Прокуратор обернул голову и вскочил с ложе, словно пораженный молнией. Перед ним в порванной одежде, с разодранными и стертыми в кровь ногами стояла его вернувшаяся блудная дочь, Зефира. Мертвым взглядом смотрела она на отца. Прокуратор, в душе готовый обнять её и расплакаться, подошел к девушке, как волна, готовая обрушиться на маленькую лодочку.

– Где ты шлялась?! – вопрос отца звучал раскатами грома.

– Папа, – всё, что сумела выдавить из себя Зефира потухшим тоненьким голоском.

– Где ты была, Зефи, что с тобой? – он тряс дочь за плечи, – больше ты из дому не выйдешь. Понимаешь хоть, что ты отняла у меня десяток лет жизни своей выходкой?

– Папа, – задыхалась от спазмов рыданий дочка, которую отец уже зажал в объятиях.

– Да как же ты не знаешь, ты все, что у меня осталось!

– Как же ты отрицаешь любовь и доброту, когда они так и сквозят в твоем голосе, хоть и вперемешку с гневом? – раздался вдруг голос позади Прокуратора.

– Кто это, папа?

Обернувшись Прокуратор увидел стоящую у пруда Сефиру. По бокам от неё стояли стражники, что были представлены к ней.

– Зачем вы привели её сюда? – властно спросил Прокуратор, – И почему она жива, когда её надо было казнить неделю назад? Докладывайте!

– Я сама пришла к тебе. Ведь тебе писали в донесении, как меня взяли?

– Ты сдалась сама… уведите её прочь с глаз моих! Я разберусь с этим позже.

Стражники даже не пошевелились. На лицах их была тупая улыбка.

– Зефира, иди к себе в комнату. Стража, почему не исполняете приказ? Будете у меня всю оставшуюся жизнь конюшни чистить. Выполняйте приказ.

– А мы не хотим.

– Измена! Стража, на помощь!

Уличная стража прибежала на зов Прокуратора, сковала стражников-предателей, которые особо и не сопротивлялись. Когда же один лояльный стражник схватил за руку Сефиру, чтобы увести её, он на мгновение обмяк, лицо его исказилось, на нем появилась все та же тупая улыбка. Глаза Прокуратора широко раскрылись. Обмякший, улыбающийся стражник обратился к Прокуратору, повергнутому в шок:

– Извините, господин, но я не могу: я внезапно понял, что люблю эту девушку.

– Мир сошел с ума! – кричал Прокуратор, – схватите её, уведите её или казните уже прямо на месте! Или меня казните, лишь бы это наконец закончилось.

– Не кричи, – Сифира Даатская подняла руку, – я вернусь в камеру сама, по своей воле. Ты заходи ко мне, поговорим. Я вижу в тебе свет, который ты успешно подавляешь. Да, и к тому же, в спорах рождается истина, а спорить ты умеешь.

Она развернулась и ушла. Старик-прокуратор осел на ложе и схватился за голову руками: «Какой свет? Тьма!». Позже он распорядился, чтобы всех стражников-предателей бросили в темницу.

Закат. Прокуратор стоял у камеры человека, которого прямо на его глазах Сефира «свела с ума». Из камеры вышел приглашенный Прокуратором лекарь, который провел полный осмотр стражника.

– Ну чего? – нетерпеливо спросил Прокуратор.

– Ничего, господин. Он абсолютно здоров, я бы даже сказал, аномально здоров.

– Это как?

– Его тело, оно ничем не страдает. Ничего: ни ран, ни шрамов, ни больных зубов, ни следов от перенесенной оспы. Он чист. Феноменально. Что вы говорите, с ним случилось?

– Пока что не знаю, ты должен был выяснить. Все хуже, чем я думал. Тебе же я даю новое задание: проведи осмотр всех стражников. У кого найдешь такое же аномально идеальное здоровье – записывай, а мы их изолируем. Вот плата, – он сунул в руки врачу мешок, набитый монетами.

Пока Прокуратор шел к тюрьме, он очень нервничал, рассматривал лица в толпе, пытаясь разглядеть, нет ли на ком тупой улыбки. И ему казалось, что он видел. Но это могли быть просто его расстроенные нервы. «Скольких она успела так загипнотизировать по пути ко мне и обратно?» – гадал он. Все стражники в тюрьме куда-то подевались. Камера Сефиры была открыта, внутри было много народа. Сидящие на полу люди образовали круг, в центре которого стояла Сефира Даатская. Она проповедовала:

– Вы пришли ко мне за простой истиной. Но простой истины не бывает. Только ложь пряма и однозначна. Только ложь может сразу дать вам ответ на любой вопрос, рассудить, что хорошо, что плохо. Истина многогранна, сложна, но она одна, а ложь бесконечна. Наше дело – стремиться к истине, а не метаться от лжи к лжи. Ложь порождает зло, рабство, беспредел. Наши предки не могли знать все, они боялись тьмы, не зная, что она всего лишь предвестник света. Им было так страшно, так холодно во тьме незнания. Чтобы согреть себя и успокоить, они придумывали. Они обманывали сами себя, но только из безысходности. Выдумка накапливалась, создавая новую ложь. Обман стал отравлять сердца, отравленные люди стали пользоваться выдумкой в корыстных целях. Наш путь – вылечить людей от зла, от обмана, принести им чистоту. Мы есть чистота.

Прокуратор вошел внутрь.

– Что же, речи толкать ты умеешь. Говоришь о чистоте людям, которых одурачила. Которых ты свела с ума. Ну что, фанатики? Раздерите меня, попытайтесь! Ибо я покончу с вашим лжепророком. Вы уничтожите меня, уничтожите всех, кто встанет у вас на пути. Что тогда ваша любовь, ваша истина? Религия мирная, пока не наберет силу. А дальше они готовы убить не только за притеснения – за инакомыслие, за слово.

Но люди молча смотрели на него, не трогаясь с места. «Лучше бы напали, их поведение было бы понятнее», – подумал Прокуратор. Сефира обратилась к последователям, попросив их идти. Они послушались. Прокуратор стал медленными шагами обходить Сефиру Даатскую по кругу.

– Что это: гипноз, алхимия? – он замялся, – колдовство?

– Свет.

– Хватит, я все равно тебе не поверю. Знай, я тебя презираю. Не думай, что твои рассуждения новы: у нас любой ребенок-воспитанник лицея скажет тоже самое, только лучше.

– Точно, ибо дети чище, возраст тоже отравляет. Ведь боль накапливается. Я вижу, сколько боли в твоей душе, Прокуратор! Позволь мне помочь тебе! Немного мира, немого понимания, немного сострадания, для завтрашнего дня – немного любви.

Она протянула руки вперед. Прокуратор отпрянул буквально за секунду до того, как Сефира должна была коснуться его лица.

– Вот и спала с тебя маска уравновешенности. Ты насильно хочешь навязать свои идеи о мире без власти, о мире без закона. Хочешь превратить всех в послушных марионеток. Действительно, ведь ненавистью уже никого не проведешь, но как же легко заставить человека подчиняться во имя добра.

– Я уже говорила тебе, как хорошо ты рассуждаешь? У тебя бы хорошо получилось рассказывать истории, твои отрицающие все добро сказки.

Прокуратор вышел из камеры и запер её ключами, которые имел при себе. После этого он позвал е себе двух стражников, крайне удивленных тем, что они пришли на свою смену, а тюрьма пустая.

– Что думаете о нашем пленнике? – спросил Прокуратор.

– Что о ней думать? Фанатик, да и только.

Второй согласился. Прокуратор кивнул им, улыбаясь. Наконец-то адекватные люди.

– Отлично. Приказываю вам охранять эту камеру. Никого не впускать кроме меня. К пленнице не прикасаться и не говорить с ней ни под каким предлогом. Ослушаетесь – вас ждет казнь.

Довольный, он пошел к лекарю, чтобы попросить его осмотреть Сефиру после её казни. Врача он нашел в госпитале. Улыбаясь, лекарь поприветствовал его. Что-то в его взгляде не понравилось прокуратору. Правитель города высказал свою просьбу:

– Зачем же казнить? – вдруг заявил лекарь, – она же ничего плохого не сделала.

Ужас объял Прокуратора. И он?! Прежде лекарь бы мог предложить только прижизненное вскрытие.

– Ты контактировал с ней, отвечай!

– С кем, сударь? – спросил смущенный лекарь.

– Так, – рассуждал Прокуратор, – значит, ты работал только со стражником, которого я привел, пленницу не трогал?

– Так точно, друг.

Прокуратор круто развернулся и вышел, делая вывод: «Это болезнь, и она заразна». На следующее утро он предстал перед триумвиратом Магды:

– Очевидно, что культ – порождение не морального разложения, но последствие новой, неизвестной болезни, разлагающей мозг. К несчастью, приход болезни в столицу мы не успели предотвратить. Судя по увиденному мною, она передается через касания. Ввиду сложившихся обстоятельств, прошу дать в мои руки полную власть по борьбе с эпидемией. Уверен, я смогу предотвратить дальнейшее распространение поветрия. Республика должна выжить.

– Мы всегда доверяли вам, Прокуратор. Вы умны и рассудительны. Триумвират дает вам полную власть в борьбе с болезнью.

***

Вот уже месяц, как замерла жизнь Республики. Все люди должный были оставаться дома, солдаты прокуратора патрулировали город. Прикосновение к другому человеку каралось законом. Жизнь застыла, каждый словно попал в тюрьму. Казнь главы культа была перенесена.

Ночь окутала столичный город. Тихая светлая ночь. Город спал, весь, кроме одного дома. Гипнос ждал с нетерпением, глядя на звезды в окне. За ним показалось движение, Гипнос вздрогнул. Через несколько секунд в окно запрыгнула фигура.

– Рад, что ты смог добраться сюда незамеченным, – сказал Гипнос.

– Сам знаешь, меня ничто не остановит.

– Это какой-то кошмар: все сидят по домам в заточении, по улицам ходят патрули и арестовывают людей.

– Все из-за болезни. Но скажи, ты видел хоть одного зараженного, у тебя есть хоть один знакомый, кто заболел? – спросил вошедший Марк. Гипнос покачал головой.

– Отец Зефиры спешил. Он так испугался болезни, что установил диктатуру и убил страну. Я не намерен этого терпеть, но мне нужна твоя помощь.  Сможешь провести меня до выхода из города? Я думаю, ты знаешь пути.

– Что ты задумал?

– Кое-что очень нехорошее.

Нет, Гипнос не сказал лучшему другу, что было у него на уме. Он не сказал, что зрело в его голове этот месяц, который астролог провел в абсолютном одиночестве. Мысль, заполнившая все его существо, не отпускавшая ни на минуту.

Огни патрулей были отчетливо видны в ночи, так что легко было понять, где находятся отряды. Куда сложнее было обойти их, не попадаясь на глаза. Несколько раз Гипнос и Марк были на волоске от поимки. Но друзьям удалось добраться до окраин города.

– Ну все, спасибо, Марк. И прощай.

– Увидимся, Гипнос.

– Вряд ли.

Гипнос ушел, а Марк в задумчивости отправился ко второму пункту назначения той ночи. Его беспокоило поведение Гипноса, его неразговорчивость в доме. Но в друге своем он не сомневался никогда. Теперь же ему предстояла еще одна задача. Случилось так, что во время карантина Марк разбирал летописи в библиотеке своего наставника. Среди пергамента он нашел крайне интересные записи, очень древние. Обретенными знаниями он теперь хотел поделиться с близким человеком, с самым близким человеком. Он уже несколько раз пробирался в этот дом в этот месяц. Сделать это в очередной раз не составляло никакого труда. Забравшись по выступам на второй этаж, он запрыгнул в окно спальни Зефиры, которая тоже ждала его в эту ночь. Во время прошлых визитов она рассказала Марку о пленнице отца. Прокуратор не скрывал от дочери ситуации. Теперь Марк мог сам кое-что рассказать. Он положил на стол перед Зефирой фолиант и раскрыл на странице с закладкой. На пожелтевшей бумаге виднелся рисунок дерева, в корнях и кроне которого находились сферы. Десять сфер на виду и одна как будто за деревом. Все надписи были на древнем языке.

– Да, немало времени ушло, чтобы все это перевести, но оно того стоило, Зефи.

– Что здесь написано, Марк?

– Это оккультные записи. И рисунок – Древо мира. Сферы – Сефироты, ничего не напоминает? Кетер,  Бина, Хохма и прочие – краеугольные камни мироздания. И один скрытый – Да’ат. Сефира Даатская, так зовут главу культа? Интересно, не правда ли?

– Думаешь, эта женщина взяла себе псевдоним в честь Сефиротов?

– Тогда она должна быть крайне просвещенной. Учитель сказал, что этот древний фолиант, скорее всего, переписан с еще более древнего текста. Мне кажется, во всей Республике единицы знают о Сефиротах.

– В истории с Сефирой что-то не так, мы упускаем нечто важное, но что?

За окном тем временем заиграл рассвет. К утру астролог добрался до своей цели – до черного города на вершине Безымянных гор. Еще будучи здесь первый раз, Гипнос понял, что судьба не просто так привела его сюда. Верил, что он вернется. Мысль, что зародилась в нем тогда, теперь оформилась. «Они не нападали, не преследовали, нет, они ждали нас, приветствовали нас», – думал он. Гипнос шел по улицам базальта к циклопическим воротам, где вновь увидел демона (такое название он дал существу с барельефа), расправившего свои пульсирующие крылья. Гипнос предстал перед ним и рухнул на колени. Демон приблизился к нему и положил свою черную когтистую лапу на плечо астролога. Они поняли друг друга. Гипнос узрел бескрайний космос, увидел извивающиеся бесконечные щупальца бога, что скрыт за вратами. Бесконечный как Уроборос, неодолимый как время. И врата – окно в царство бога, в царство Вечного Врага, что не был сокрушен, но лишь спал за пределом. Этот город – источник. Источник, которым была взращена Магда. Какая ирония – проигравшие победители. Звезды коллапсировали в разуме Гипноса. Черная кровь полилась по его венам. И Гипнос переродился.

***

Снова стояла звездная ночь. В своем ложе восседал Прокуратор в задумчивости. Террасу освещали факела. Он каждую ночь теперь сидел вот так во дворе, размышляя. Из дома к нему вышла его дочь, Зефира. Она встала перед ним, сложив руки за спиной, в ожидании, когда отец обратит на неё внимание. Прокуратор медленно поднял голову и посмотрел на дочь уставшими, постаревшими глазами.

– Что случилось, солнце мое? – спустя пару мгновений спросил он.

– Отец, все что ты делаешь – неправильно. Нельзя же просто держать людей взаперти. Как в тюрьмах.

– Доченька, у меня от тебя секретов нет. Ты знаешь, с чем мы сражается. Скоро мы окончательно избавимся от этой заразы. До тех пор я не сниму карантин. Мы казнили всех зараженных, которых обнаружили, максимально гуманно. Им уже было не помочь.

– Это чудовищно! – прокричала девушка, сильнее сжимая руки за спиной.

– Что там у тебя за спиной?

– Ничего, – машинально ответила Зефира, все сильнее сжимая за спиной связку ключей.

– Прости. Я за тебя беспокоюсь. Я не переживу, если тебя коснется поветрие.

Ответ отца растрогал девушку. Своими посветлевшими глазами она окинула папу. И увидела, что происходит у него за спиной. Из пруда позади прокуратора поднималась черная фигура, от которой клубами валил густой туман. Фигура была вооружена мечом о двух лезвиях. Кожа была почти прозрачной. Ужасающее чувство осознания охватило Зефиру, когда она взглянула в лицо незваного гостя. Существо тем временем занесло двойной меч над Прокуратором.

– Отец, берегись! – выпалила дочка, рванувшись к отцу.

Одна секунда, одно мгновение отделяли Прокуратора от смерти. Он сумел уклонится и тут же кинутся к дочери ровно перед тем, как его ложе разлетелось в щепки под ударом лезвия. Зефира схватила отца за руку, и они побежали прочь, демон – за ними. В голове существа горели мысли: «Сначала – прокуратор, за ним – Сефира. И да прибудет на земле царство единственного божества – Тиз’Карафракса, Извечного врага!».

– Куда мы бежим, Зефи?

– Я все обдумала, папа, – от быстрого бега оба они задыхались, – только она может помочь нам. Только Сефира. Те люди, она не заболели – они очистились.  Я знаю, кто нас преследует, ему самому нужна помощь.

– Я не верю! Она безумна, она сектант, она враг, зараженная.

– Отзови стражу от её камеры!

Они добежали до тюрьмы, но и преследователь не отставал. Подбегая к камере Сефиры, Прокуратор позвал стражников на помощь. Они, вооруженные гладиусами выбежали вперед, навстречу демону. Тот взмахнул один раз мечом, и двое стражников были располовинены. Зефира стала в панике открывать двери камеры, перед этим врезавшись в неё. Теневая фигура в разбеге размахнулась для удара. Но из камеры вышла Сефира с расставленными руками, словно зная, что ей нужно делать. С улыбкой она заключила преследователя в объятья и держала его несколько секунд. Она держала его без силы, даже с нежностью, а по его щекам потекли слезы. Еще мгновение, и он загорелся ярким пламенем. Тогда Сефира Даатская отпустила его, он бежал по улице. В итоге, опаленный, но очищенный Гипнос упал в канаву. Прокуратор с дочкой смотрели на всю эту сцену, забившись в угол. Первой встала Зефира. Она подошла к спасительнице.

– Спасибо, Сефира, – промолвила она.

– Не за что, доченька, – ласково ответила пророчица… и потрепала Зефире голову.

Прокуратор не успел схватить дочку до рокового момента. Зефира упала на руки отца. Он держал её, в глазах застыла паника.

– Милая, милая, ты как?

–Все хорошо, папа, лучше, чем когда-либо, – сквозь глупую улыбку говорила она, глаза её сияли, – кстати, я долго таила от тебя… но спрошу открыто: ты не против, если я выйду замуж за Марка?

Отец держал Зефиру на руках, прижавшись головой к её лбу. Когда он поднял глаза, Прокуратор увидел, что Сефира Даатская пропала: ни в камере, ни в тюрьме её не было. Он понес дочь на руках домой. Он был морально уничтожен.

Следующим днем ни одного облака не было на ярко-синих небесах, солнце яростно обжигал своими лучами землю. Словно и не было карантина. Люди высыпали на улицу, они гуляли и обнимались; в воздухе царила атмосфера веселья. Вот, Марк с Зефирой идут рука об руку, они счастливы. Вот, весь в бинтах, Гипнос общается с Агнесс на самые интересные темы. За ночь все перевернулось: патрули отказались арестовывать людей и теперь ходили вместе со всеми с улыбкой на лице. Под давлением нового общества Триумвират отрекся от власти. Республика была упразднена.  Государственность исчезла, что будет дальше, неясно. Анархия? Хаос? Возможно. Сефира Даатская победила.

Во всей этой радостной толпе сильно выделялись двое мужчин, чьи лица были мрачными. На телах их была простая одежда цвета пустыни. Уверенными шагами шли они к дому Прокуратора. Прокуратор был у себя дома, развалился на ложе. От его былого величия не осталось и следа: он весь исхудал и словно состарился за одну ночь еще сильнее. Впервые был он небрит, оброс щетиной. Когда дочку его поразило проклятие «любви и слабоумия», у бедного отца и правда ничего не осталось. Кроме того, он фактически провалил задание, выданное ему Триумвиратом Магды. Осталось только одно. Двое мужчин вошли внутрь, как песчаная буря.

– Господин прокуратор, – отозвался один из них охрипшим голосом, – вызывали?

– Да, – глухо отозвался Прокуратор, – каждый из вас получит по пять тысяч золотых монет за выполнение моего задания.

– Отлично. Кого мы должны отправить на тот свет?

– Сефиру Даатскую, – он описал внешность и повадки своего врага. Внутри Прокуратора змеей свернулась тьма, не он, а она говорила теперь, – И… и принесите мне её черное сердце.

Прокуратор остался один. Он вышел на террасу, где на маленький столик он поставил чашу и небольшой пузырек с черной жидкостью внутри. Вот избавление, вот выход. «Зачем ты пришла? Почему я не убил тебя, сразу как увидел? Почему не расправился потом? – вопрошал в пустоту Прокуратор: -Зачем ты пришла и разрушила мою жизнь, жизнь честного человека? Вот оно, твое добро – разрушенная страна? Республика, Триумвират, а самое главное – моя дочь. Все пропало. Она теперь как безумная бездумно слоняется по улицам с тупой улыбкой вместе со своим поэтом. Это конец. Наши дети безумны. Нет спасения».

На вершине амфитеатра, свесив босые ноги и болтая ими, сидела Сефира и наслаждалась видом города, затопленного солнцем. На глазах поблескивали робкие слезы радости. Она почти жадно вдыхала воздух. Рукой Сефира игралась с бантами в волосах. Когда сзади неё появились две мрачные фигуры, она спокойно встала и повернулась к ним:

– Я знаю, зачем вы здесь, но я вас прощаю…

Прокуратор ожидал их в своем доме. Два мешка с монетами были приготовлены. Убийцы вошли в дом. На их лицах не было улыбок от ожидания предстоящей награды.

– Дело сделано, господин.

– Вот ваша награда. Покажите сердце.

Убийца засунул руку под мантию. Когда он вытащил её, все присутствующие обомлели. В руке наемник держал сияющий кристалл.

– Что это? – вскочил прокуратор.

– Тут было сердце, клянусь!

– Давай сюда, берите награду и убирайтесь.

Кристалл и правда, напоминал по форме сердце. Прокуратор широкими шагами шел к амфитеатру. Погода изменилась: дул холодный ветер, на небе появлялись черные тучи. С Кристальным сердцем в руке он шел по опустевшим улицам. И куда все пропали? Прокуратор вышел в центр гигантского пустого амфитеатра. Ветер трепал его одежды и волосы. Он выставил руку с кристаллом вперед, к солнцу, которое вот-вот должны были закрыть черные тучи. И сквозь кристалл Прокуратор увидел все: на что он обрек мир, на что обрек себя. Ужас объял его. Но только на мгновение. Страх порождается незнанием и неопределенностью. Человек, который точно знает, что его ждет, не будет бояться. В голове Прокуратора пульсировали слова Сефиры Даатской: «Иногда добро – это просто добро». Смотря на ужасающее солнце умирающего мира, он произнес:

– Ну, здравствуй, Вечность!

Возможно, еще есть шанс, он сам в это не верил. Придя домой, он откупорил пузырек, вылил содержимое в чащу и выпил черный яд. Было ли то, что случилось с миром, предсмертным проклятием Сефиры, или это было последствием её отсутствия – неясно. Все умирало медленно. Люди еще с древности думали, что все закончится быстро и красочно: Армагеддоном, огнем, апокалипсисом. Нет, все было не так, но угасание было неизбежно. На это могли уйти года, даже века, тысячелетия, но конец был неизбежен. Того мира, в котором жили когда-то граждане республики, больше не существовало. Уже не будет той жары, весна уже не принесет радости.

В один момент из-под земли стали вылезать мертвецы. Скелеты слонялись повсюду, не нападая, но рассыпаясь в песок. Со временем мертвый костный песок стал заполонять землю, превращая некогда плодородные земли в холодную пустыню. Улыбки так навсегда и застыли на лицах «очищенных» Сефирой людей. Люди, которых поразило проклятие «любви и слабоумия», как называл его Прокуратор, стали преображаться: все они стали походить друг на друга. Лица всего народа смешались и образовали один облик, который принял каждый, кто пал жертвой проклятия. Не все подверглись этому одновременно, но это все равно коснулось всех, полное обращение оставалось неизбежно. Народ республики преобразился не только телами, но и разумом – души тоже перемещались, образовав единую субстанцию, единую личность. Один ужасный, безумный разум стал управлять их телами. Ирония заключалась в том, что те личности, что при жизни были сильнее и властнее других, и в проклятии вышли на первый план. Народ-монстр стал называть себя Магдой.

На крыше таверны за круглым столом сидели двое: Гипнос и Агнесс. Песок почти доходил до крыши, по нему они и взобрались. Двое молча взирали на умирающий мир, изредка отряхиваясь от костного песка.

– Это конец, мой дорогой друг, – Обращался Гипнос к Агнесс и взял её за руку.

– Да, все умирает, грядущего нету, – с улыбкой отвечала она.

Они совершенно спокойно ко всему этому отнеслись. Проклятие уже стучало об стеклянные стенки их разумов, но у них еще были силы сопротивляться. На улице появились два человека, что, покачиваясь, шли, поддерживая друг друга.

– Смотри, это Марк и Зефи, – обратила внимание Агнесс.

– Бедняги, как они были счастливы тогда, и как несчастны сейчас!

– Все проходит, и это пройдет.

Они молчали, а потом одновременно высказали одну и ту же мысль, что сформировалась у них в душе: «Они не заслужили тех же страданий, что и мы».

***

Ночной лес. Лагерь в овраге. В центре горит костер, согревая двух уставших егерей. Они на стороже, в округе все обтянуто нитками с колокольчиками. Если кто-то и появится, они об этом узнают и будут наготове.

– Могло быть и хуже, – прервал молчание один из них, – нас пока не убили.

– Это временно, – язвительно ответил второй, – Мы в лесах, тут даже стен нет.

– Назвался егерем – ночуй под елкой.

– Цыц, ты слышишь?

Колокольчики звенели в ночной темноте. Судя по звуку, кто-то направлялся прямо к их лагерю. Товарищи схватились за арбалеты. В свет от костра зашел мужчина. Старик в истрепанной старой одежде.

– Ты кто? Что ты здесь делаешь?

– Господа, у вашего костра не найдется место для уставшего путника?

Егеря смутились, но все же пригласили старика к костру. Ночь была спокойная, а сна все же не было ни в одном глазу. И тут егеря попросили рассказать старика какую-нибудь историю, ведь старые люди, по их мнению, всегда знают много интересных историй. И он стал рассказывать интересные истории о, судя по всему, выдуманном государстве. Во время рассказа старик думал: «И все-таки люди живы! Видимо, это потомки тех, кто находился в самых глухих деревнях». Ему вдруг очень понравилось рассказывать такие «сказки». Видеть интерес в глазах незнакомых людей было так приятно. Наутро он ушел в неизвестном направлении, и егеря больше никогда в жизни не встречали этого загадочного сказочника.

***

Прокуратор часто думал, почему проклятие, уничтожившее его родину, не только не задело его, но и сделало бессмертным. Зачем все это, почему он? Тогда в полном отчаянии он выпил яду. Но яд не прервал существование Прокуратора. Ничто не могло с тех пор прервать его. Он знал, что его проклятие заключается в вечности, что Сефира обрекла его на это, чтобы он сохранял память о сгинувшей цивилизации, пусть в виде сказок.

***

Город в пустыне. В пустыне жаркой, не такой, как холодная пустыня родины Прокуратора, который уже много веков называет себя Сказочником. Базар, смуглолицые торговцы зазывают покупателей. Добрый на вид старик со светлой кожей, контрастирующей с кожей местных жителей, идет по улице, осматривает прилавки. Вот, он подошел к одному шатру. Там продаются разноцветные пестрые одежды. Его внимание привлек сине-золотой наряд.

– Наподобие таких носят астрологи Либерпорта, – заметил он.

– Либер-что?– спросил торговец.

– Либерпорт, величественный торговый город на воде. Прекрасное место. А какие карнавалы там проходят!

– О, да вы, я смотрю, путешественник из далеких земель.

– Очень далеких.

– Тем не менее, вы прекрасно знаете Куэроский.

– Я вообще полиглот. Эх, знал я одного астролога. Хороший был юноша, но с характером. Он один раз чуть не убил меня, но я не в обиде. Он сам не знал, что делал. Что ж, я возьму наряд.

***

За окном ночь, по мостовой барабанит дождь. В кресле перед камином отдыхал, читая книгу, граф Эдмунд Лайтбрингер, владелец мануфактуры по производству зеркал. Его особняк находился недалеко от города Викториации близ горы Пик Грифона. Его покой нарушил привратник.

– Мой лорд. У нас на пороге появился странный старик в сине-золотых одеждах. Просит крова на ночь.

– Законы гостеприимства не позволяют мне отказать, пусти его.

Сказочник зашел в гостиную. Эдмунд Лайтбрингер взглянул на путника, который каким-то образом совсем не промок под дождем.

– Будь моим гостем, старче. Присаживайся, слуги скоро принесут вина и горячей еды. А пока расскажи, куда путь держишь и чем занимаешься? Спрашиваю из любопытства, это не допрос, – он улыбнулся.

– Путь держу в Винную долину, говорят, там прекрасно и интересно. Ни разу там не был. Что касается профессии, я – Сказочник. Хожу по миру и рассказываю истории да легенды.

– Расскажи и мне что-нибудь.

Скрипнула лестница, ведущая наверх. Сказочник обернулся, и сердце его на секунду остановилось. Сверху спускалась девочка, как капля воды похожая на Сефиру Даатскую. На вид ей было лет пятнадцать. Сказочник тут же успокоил себя: «Это не она, мне просто показалось. Сефиры давно нет на белом свете. Столько веков прошло. Хотя, какое поразительное сходство!».

– Папа, кто это? – спросила она.

– Гость, милая, Сказочник, – Ответил Эдмунд, после чего представил свою дочку, – моя любимая дочь, Элизабет, – он снова обратился к девушке, – Лиза, почему ты не спишь? Уже поздно.

– Я услышала разговор здесь, внизу, и мне стало интересно.

– Ну ладно, спускайся к нам. Старец расскажет нам интересную историю.

И сказочник рассказал. Он поведал историю о четырех верных друзьях, что отправились в горы, чтобы там обнаружить древний город из базальта, мрамора и обсидиана. Город в лучах предзакатного солнца. Очевидно, он немного скрасил эту историю, теперь он знал все истории, произошедшие с его народом, память Ленга сохранилась в нем.

– Это правда? – спросила Лиза в конце повествования, – Это было на самом деле? А что насчет Марка и Зефиры? Они поженились?

– Да, да и еще раз да, дорогуша, – ласково ответил старик, – все сказки реальны, просто время изменяет их, преображает. Они принимают новые черты и теряют старые. Но так даже интереснее. Простая ситуация может стать основой великой легенды, а трагедия целого народа лишь сказкой на ночь.

Эдмунд Лайтбрингер отправил свою дочь спать, а сам всю оставшуюся ночь разговаривал с гостем.

## Анахронист

Скажи мне, читатель, были ли у тебя мгновения, когда ты грустил о прошлом? Темные минуты осеннего дождя, когда единственным желанием твоим было вернуть ушедшее. Желание, рвущее грудь, создающее ком в горле и затуманивающее взор. Насколько сильным оно было? В ностальгической меланхолии доходил ли ты до черты забвения? За нею ты уже не принадлежишь своему времени, впрочем, как и себе. Одним глазом заглянув за эту черту, захочешь ли ты перейти через неё? Не думаю. Мне довелось увидеть этот мрак, но, к счастью, глазами другого человека. Барельефом в моей памяти вырезана та осень, во время которой я работал на человека по имени Витольд Курц.

Неспокойная жизнь бросала меня из стороны в сторону; как тряпичную куклу рвет ветер, так и жизнь рвала мою молодость. Рано оказавшись на улице, я вынужден был скитаться по миру в поисках средств к существованию. Мне много где пришлось побывать, служить и работать. Истоптан мною и Дикий север, где служил я дозорным, и Восточная тайга, куда меня закинуло прямо в котел боевых действий. Долина мертвых озер и Утзгард, Правобережье Скар и Земли мертвых – всюду нарывался я на неприятности, грозившие отнять мою жизнь. И я устал. Устал от кровопролития, от войны и безумия. И вот она, родина – Хартфорт. Недавно только отгремели последние выстрелы, страна лежала в руинах. Справедливость восторжествовала, и республика была установлена. Вместе с этим появилась огромная потребность в рабочих руках. Нужно было восстанавливать разбитые улицы, все еще заваленные баррикадами, и строить новые дома, возделывать землю. Несколько месяцев я работал на крупную строительную компанию, владельца которой я в лицо ни разу не видел. До поры, до времени. Говорили, что это дряхлый старикашка, живущий в родовом поместье на улице Сент-Растиньяк. Зарплату платили исправно, так что проблем не возникало. Я и представить себе не мог, что мне придется пересекаться с этим старым человеком, владельцем компании. Как оказалось, дело ведет за него управляющий, сам он бизнесом даже не интересовался.

Время шло, и я дослужился до должности прораба на стройке нового района на другой стороне пролива от старой части города. Хартфорт разрастался с невероятной скоростью. Стройки наши подбирались к небольшим деревням. Мы должны были возводить очередной дом. Располагаться он должен был на холме, на котором рос старый дуб. Нежданно-негаданно к нам пришло письмо от самого Витольда Курца, в котором он строго запрещал нам вести стройку на этом холме. Признаться, письмо крайне удивило меня: во-первых, непонятно, почему запрещать стройку именно здесь, во-вторых, сам владелец компании, сам Витольд Курц, написал письмо. Мы бы так просто и удивлялись, если бы на это место не был заключен крайне выгодный контракт с государством. Я поговорил с управляющим, но тот разводил руки, говоря, что сам ничего не может добиться. Позже он просто свалил все на меня и отправил к Курцу поговорить лично.


Улица Сент-Растиньяк строилась в течение многих лет и была самой большой в городе. Родовое поместье Курцев, сначала дворян, а затем капиталистов, стояло одиноким, старым, покосившимся зданием, отгороженным от прочих построек полусгнившим забором из потемневшего от времени дерева. Пробравшись через заросший двор, я постучался в дверь. Спустя довольно долгое время дверь со скрипом отворилась, и передо мной предстал хозяин дома. Первыми чувствами, возникшими во мне, были жалость с оттенком отвращения. Из-под тяжелых век на меня глядели матовые ониксовые глаза: в центре их – чернота, рассеивающая свет, за серой, выцветшей радужкой – море белка с тускло-желтыми волнами, пронизанными редкими красными сосудами. Лицо покрывала неопрятная седая борода; волос на голове почти не осталось. Сюртук его был чем-то заляпан в районе предплечья правой руки. Под ногтями скопилась вопиющая грязь. Сам Курц представлял собою больше скелета в одежде, нежели человека. Поинтересовавшись целью визита, Витольд пустил меня в парадную. Мне уже говорили, что Курц не уделяет внимание дому, сам питается хлебом и водой, но куда-то тратит все деньги. «На хмель» – предположил я сразу. Войдя внутрь, я убедился, что рассказанное было правдой: парадная представляла собой большой пыльный коридор, на вешалках висела съеденная молью одежда. На полу лежал всякий мусор.

– Здесь не очень опрятно, – оправдывался старик, – лучше пойдем ко мне.

– Вы живете одни? – вырвался у меня вопрос.

Он ответил утвердительно и даже спросил, зачем ему еще кто-то? То ли жалкий вид Курца так на меня влиял, то ли обстановка его дома, но я в этот момент стал особенно прямолинейным и даже грубоватым, о чем пожалел через некоторое время. Сказал ему, что неплохо было бы нанять домоуправителя. Ответ меня немного ошарашил:

– Зачем, Уинслоу умер…

– Кто?

– Наш старый управитель.

Тон его был чрезвычайно мягок. Чувство жалости во мне все усиливалось. Но я вспомнил, что у моего визита была четкая цель, и сосредоточился на ней. Когда мы взбирались на второй этаж, лестница подо мной грозила обрушиться в любой момент. Я задыхался от затхлости воздуха. Через некоторое время мы дошли до комнаты, которая служила обиталищем Витольда Курца. Я был готов к худшему.


Во время разговора с хозяином дома в его комнате, я подмечал все детали постепенно, но опишу тебе, мой читатель, все сразу: так у тебя появится полное, а не обрывистое впечатление. Стоит сказать, что во всем доме эта комната была самой поражающей и самой чистой. Все здесь было в порядке касательно чистоты. Убранство помещения составляли кровать, письменный стол и шкаф, заполненный книгами – всё сорокалетней давности. Так же был мольберт с большим количеством красок. Вот, что за пятна на сюртуке! У стены был камин, над которым висел рисунок молодой девушки в полный рост. Светловолосая красавица с нежно-розовой кожей в синем платье и васильковым венком на голове, добрым взглядом взирала с картины. Девушке на вид было от шестнадцати до восемнадцати лет. Я сразу догадался, кто был автором картины (иначе и быть не могло). Наибольший интерес представляли окна – все стекла были замазаны краской, на них был нарисован чудесный пейзаж. Оглядывая предметы быта, я пришел к выводу, что они больше подходят для юноши, а не для старика.


Курц тем временем сел за стол, а мне предложил сесть на кровать. Сразу перешли к делу. Я спросил его, почему он запрещает стройку в этом месте, она же принесет ему большие деньги.

– Это личное, – отвечал Витольд немного раздосадованным голосом, – не разрешаю и точка!

– Так если не мы, – протестовал я, – тогда другая кампания, да и все.

– Тогда, – он потускнел, – тогда это будет уже не моя вина…

– Боги! Вы о чем? – не выдержал я.

– Это личное.

И снова этот ответ. В нем скрылась от меня загадка. Мое любопытство подтолкнуло меня к тому, чтобы начать её разгадывать. В комнате стало душно, я встал со словами: «Надо бы открыть окно». Старик начал протестовать, но было уже поздно. В открытом окне передо мной предстал тот же пейзаж, что и на стекле, только застроенный домами. Тут я обратил на это внимание, на что Витольд, как будто оправдываясь, ответил:

– Таким я его запомнил и таким хотел бы видеть.

– Но когда это было? – интересовался я, зная, сколько лет существует улица.

– Сорок лет назад. Ровно.

–А это? – тут я указал на девушку над камином, – Ваша дочь?

–Дорогуша, у меня нет детей. Но вы, кажется, задержались. Построиться там, на холме, я вам не разрешаю. Вопрос исчерпан.

Я не был удовлетворён и не собирался сдаваться, поэтому я некоторое время упрашивал Витольда все мне рассказать. Могу предположить, что тогда мной двигало не только любопытство, хоть сам я того и не осознавал. Видя в глазах старика страдания, которые он тщательно скрывал, я понимал, что не хочу оставаться в стороне. Военное время сделало меня невероятно чутким к человеческим страданиям. Не думайте, что в войне есть какая-нибудь романтика – только безумие и страдания. Кого-то она сделала черствым, кого-то безумным, меня же в итоге война размягчила… но только через некоторое время. Ведь когда я только-только вернулся, места я себе не находил. Но это отступление. С большими усилиями мне удалось разговорить старика. Когда он начал говорить, казалось, он говорил с облегчением. Рассказ хорошо врезался мне в память, поэтому я смогу передать его дословно:

– Сорок лет… пустота. Я родился в этом доме, где родились, росли и умирали мои предки. Рос в любящей семье. Наш управляющий, Уинслоу, был для меня учителем в этой жизни. Азам наук обучился я именно благодаря ему. Детство, такое беззаботное и прекрасное время. Долгие часы гуляния по садам и полям. Такой чистый разум, без дум, без страданий.


Нам здесь принадлежали довольно обширные земли, их я обследовал вдоль и поперек. Эта природа, эти деревья, этот дуб на холме… как я их любил! Мой семнадцатый год был самым лучшим. Я любил и был любимым. Этот портрет. Её звали Анаис, моя первая и последняя любовь. Мы провели вместе много дней. Как две половинки мы подходили друг к другу. Но все закончилось. Отец Анаис забрал её, увез. Говорили, что нашли более подходящую партию! Мы даже не успели попрощаться, а больше я её не видел.


Скоро начал сдавать мой отец. Он скончался зимой, а за ним и мама. Я остался один и принял дело отца. Со мной остался только Уинслоу, да и тот погиб через несколько лет. Пока я занимался делом, которое совершенно для меня не интересно, года летели. Так и прошло сорок лет,– Курц подошел к шкафу и достал оттуда старую книжку, после чего с улыбкой сказал, – «Тысяча дней под палящим солнцем» – моя любимая. Не помню, сколько раз её перечитывал.

Он открыл дверь, которую я до этого не замечал. Одну за другой стад он доставать картины из глубин кладовки. Завороженный смотрел я на эти картины, как они были детально прорисованы! Вот, молодой Курц, крепкий и красивый юноша, а рядом – Анаис. Они плывут в маленькой лодке по глади пролива близ Хартфорта. Они же под тем самым дубом на второй, лежат рядом, взявшись за руки. Семейство Курцев на третьей. Если бы можно было заточить в картинах отдельно взятый год, то это было бы оно. Весь семнадцатый год жизни Витольда Курца был запечатан в красках. Каждая деталь, дуновение воздуха застыли на полотне.

– Все меняется, – рассуждал Витольд, пока показывал мне картины, – Тех видов уже нет. Революция. Война. Жизнь. Они уничтожили и уничтожают мою реальность. А я не хочу! Все, чему я радовался, осталось там, сорок лет назад.

И тогда я все понял, все его существо, почему он запрещал строиться на том холме с дубом – все. Потеряв все, что он когда-то давно любил, Курц заперся в том времени, воссоздал его в красках. Я покидал его дом с тяжестью на душе. Вот она – черта, роковая черта памяти. Мне хотелось как-нибудь помочь Витольду, вырвать его из картины сорокалетней давности. Но, как тогда мне казалось, это было не в моих силах.

Время шло, как бы мы не старались, оно всегда идет. Лжет тот, кто говорит, будто время лечит. Лечит-лечит, а калечит. Как я не могу забыть убитых товарищей и ужас в глазах, так и Витольд Курц не мог забыть былое счастье. Мы продолжали стройку в другом месте, во время работы над очередным объектом я принял решение о смене рода деятельности. Как только мы закончили стройку очередного дома, я и в правду ушел, но перед этим произошла внезапная кульминация этой истории. У нас с работягами сложилась привычка после тяжелого дня отдыхать в «выпивойном» заведении. Наблюдая новомодный бурлеск, ребята выпивали горячительные напитки. Я же пил воду: привычка не употреблять спиртное возникла у меня еще во время службы в дозоре на Диком севере. Как раз во времена, когда там орудовали ганфайтеры. В привычке пить я был не одинок, там, в заведении, мне довелось общаться с человеком необыкновенной проницательности. Впервые общаясь с ним, человек испытывает по большей части страх. Он видел людей насквозь с первых секунд общения. Его звали Бэртрем. Сам охарактеризовал себя, как «старый и догадливый». Он был коренаст; не смотря на его возраст, Бэртрем имел удивительное телосложение, с которым он мог позировать скульпторам. Голова его была всегда гладко выбрита, а на подбородке сверкала ярко-рыжая борода. Все слухи города мгновенно до него доходили, он легко отделял правду от вымысла. И вот мы сидим за столом, на сцене представление, а Бэртрем рассказывает новости:

– …Ты слухам не верь. Никакой этот колодец не волшебный и желания не исполняет. А если бы исполнял, так я бы уже имел поместье где-нибудь в солнечной Викториации, – затем он решил сменить тему, – к нам, кстати, баронесса приехала. Так сказать, удостоила визитом нашу маленькую республику. Приехала, однако, инкогнито, но от меня не утаишь. Сам знаешь, как у нас поступают с роялистами. Тебе рассказываю, потому что знаю, плохого ты с этой информацией точно не сделаешь. Родные земли она навестить решила. Некая Анаис де Риверфал. С тобой чего? Глаза-то как загорелись! Не обольщайся, она хоть и вдова, но лет ей уже под шестьдесят. Да ты ей и не сдался.

– Мне этого и не надо, – отвечал я смущенно. Вот так каждый раз в красноту вводит, все видит. Однако интонация его подсказала мне, что он так говорил намеренно, чтоб позлить. Тут я сказал, – Но я все же хочу с ней встретиться, по делу. Поможешь?

– А что мне с этого будет?

– Услуга за услугу.

– Договорились. О смотри, – вдруг сказал он, – мое любимое!

– Что же?

– Богохульство.

На сцене началось представление, в котором девушки в костюмах ангелов исполняли энергичные и даже наглые танцы. Бэртрем сказал, что встречу назначит, и не обманул. Здесь я не буду описывать, какую помощь мне пришлось оказывать ему взамен. Скажу только, то он втянул меня в сплошные неприятности, от которых я чуть не испустил дух. Но история эта для другого рассказа. Место встречи меня так же удивило – тот самый холм. Мы встретились там, на холме под серыми небесами, холодный ветер трепал остатки травы, падал первый снег. Дуб к этому времени уже был спилен, остался только пень. Строительство здесь поручили другой компании. На пне сидела Анаис. Время её не пощадило, не сразу я узнал в ней девушку с картины над камином. Сразу после смерти мужа Анаис приняла решение вернуться на родину, хоть на немного. Её жизнь оказалась разрушенной не меньше, чем у Курца, но у неё были обязанности, от которых она не стала сбегать. Она не перешла черту памяти, но существование её смыслом от этого не наполнилось. Обязанности, долг, но никакого смысла. Я рассказал ей все, что видел и о чем узнал в дряхлом доме Витольда Курца. Она растрогалась. Две души такие похожие были разделены временем: сорока годами. Он не хотел идти дальше, сохраняя вокруг себя застывшие воспоминания, а она заставляла себя идти дальше, но без цели. Я попросил её зайти к Курцу. Вот уж не знаю, отчего тогда у меня случился такой приступ альтруизма. Анаис де Риверфал согласилась.


Я провел Анаис к дому. Там Курц открыл нам дверь, после чего чуть не умер на месте, увидев перед собой любовь своей жизни. В старых жилах как будто опять закипела энергия, и Витольд быстро и проворно провел Анаис в свою комнату, минуя упадок остального дома. Женщина застыла посреди комнаты, где само время остановилось; она бледнела, смотря на окна и на картины, изображенные на стеклах. Витольд радостно ходил вокруг неё, словно пытаясь понять, наяву это все или во сне. Я стоял в дверном проеме, когда происходила эта кратковременная сцена.

– О, Витольд, – промолвила постаревшая девушка с картины.

– Не надо слов, – сквозь слезы шептал Курц.

Тут он упал к ней в ноги и стал яростно их целовать.

–Анаис, моя Анаис, – кричал он в бреду, сжимая её все сильнее, – Почему ты не осталась такой, как на картине? Где та, которую я так любил?

Анаис вскрикнула от боли, после чего вырвалась из хватки старика. Она бросилась бежать прочь из дому, чуть не сбив меня с ног в дверном проеме. Курц помчался за ней, но, сделав лишь пару шагов, упал. Я подошел к бедняге и перенес на кровать. Его лихорадило. Прибывший через некоторое время доктор сказал, что Курцу осталось недолго. Я хотел обрадовать Витольда, но вместо этого стал причиной его гибели. Но чтобы умереть, нужно жить, можно ли назвать жизнью существование? Только встретившись с Анаис, он мог бы пожить. Мне казалось, что старика еще можно спасти, но в этом мне могла помочь только баронесса де Риверфал. В задумчивости стал я ходить по застрявшей во времени комнате. Стал рассматривать картины. Взгляд мой приковала одна с названием «Признание в любви». Там были Курц и Анаис (в том самом синем платье). Я узнал место: сейчас это глухой тупик, с трех сторон окруженный каменными стенами. В голове моей зрел план.


Первым делом я побежал к дому моего знакомого художника, Мольтена Дефо. Он снимал картину на улице Сент-Софи. Молодой парень подавал большие надежды в искусстве. Я кратко рассказал ему все историю и мой план. Тонкая душа творца сильно прониклась историей Курца. Мольтен дал согласие и обещал помочь. Свою работу он начал в скором времени. Сложнее было уговорить баронессу. Случившееся в доме Курца сильно задело её и испугало.

– Бедный безумец, – говорила она, – мне страшно будет встретиться с ним вновь: он одержим.

– Госпожа, он умирает, – убеждал её я, – только вы можете сделать его счастливым перед кончиной. Только с вами он будет снова живой.

– Но как? Не могу де я снова стать молодой как на картине. Пусть даже ради Курца.

– Можете.

***

Курц был еще в сознании и в состоянии ходить. Опираясь на меня, шел он к тому самому глухому тупику. Когда мы зашли внутрь, Витольд Курц, старый сумасброд, застрявший в своем прошлом, ожил. Зайдя в тупик, он попал в свою ожившую картину, туда на сорок лет назад. Талантливый Мольтен воплотил картину старика в жизнь, расписав каменные стены и дорогу. Те же зеленые холмы в дали, тот же лес, тот же пруд на мостовой. А еще, что самое главное, там ждала его Анаис в том же убранстве, что и на картине много лет назад. Я оставил их наедине, так будет лучше, как я подумал. Недалеко я нашел лавочку, где меня разморило, и я уснул.

Я проснулся от яркого света. Вскочив, я бросился к тупику, но не мог сделать и шага. Оттуда и разливался этот яркий свет. Навстречу мне оттуда вышли двое семнадцатилетних молодых людей: прекрасная девушка в синем платье и её молодой, полный сил кавалер. Они шли, держась за руки. Когда они ушли за угол, я смог рвануть за ними. Но там я их не увидел: только лишь пустая улица.

## Танго с дельтапланом

По синему майскому небу летели белые клочки ваты, обрамленные ало-сиреневым светом уходящего за горизонт солнца. Куда плывешь ты, душа движенья? Куда же уплывают облака, в какие далекие страны? Наверное, туда, где теплей. А может, в страны, чьи деревья растут вверх корнями, пьющими воду этих облаков, вот же безмолвные ангельские водовозы. А может, в садах там растут не ягодки, а драгоценные камни, как прекрасно! Сорвал вишенку, заплел в кольцо, которое потом подарил даме сердца, а она уже и довольна. И русалки там выходят на берег танцевать с мужичьем пьяные танцы. А мысли, как ангелы-водовозы, все плыли по гаснущему небу над большим городом, чьи белокаменные стены всегда подражали закату в своей окраске. Шпили тысячи церквей Солистеррас яростно цеплялись за небо, видимо, чтобы не упасть на город, или испить ангельской воды, но будут ли ангелы поить мертвые деревья? А ведь страшно, если действительно упадут: под ними город, разложенный словно домино; упадет шпиль, домино посыплется, и нет ни города, ни церквей, ни борделей. Над всем этим домино, как отец над детьми, возвышался величайший дворец в мире, на создание которого пришлось сравнять с землей целую мраморную гору. Он сам был как гора или даже город по размеру. Лишь боязливое солнце (а боится оно своей сестрицы луны) убежало, нырнув в ночной океан, на крыше таверны поднялся молодой человек, наблюдавший за всем этим театром.

Посмотришь на него – точно не имперец, улыбается чего-то, дурной: голова светлая и кудрявая, глаза, что соли меди, но скорее ацетат, чем купорос, хотя нормальный человек не будет искать здесь отличие в оттенках. Сам он тонкий, жилистый, одним словом – пугало. Ты зачем на крышу залез? Любоваться,       говорит. Сразу видно, молодой. Человек поживший прекрасно понимает, что смотреть надо вниз, под ноги, а не на небо любоваться. А на небо можно глянуть и на зеркалах луж.


Через люк в крыше человек-пугало залез обратно в таверну, которая носила длинное и красивое название «Под орлиным крылом», она находилась в самой южной части города, то есть, в самой нижней, рядом с торговой площадью. Наш герой, которого, кстати, звали Джендри, осушил залпом глиняную кружку самого крепкого сока в империи и пошел на работу. Вы спросите, где же работает наш весельчак-сорвиголова, любящий смотреть не туда, куда надо, куда же он прилагает свою энергию, что переполняет его клетки, течет по венам и горит разрядами медных молний в глазах? О, ответ вас не разочарует. Наш друг Джендри работал нигде иначе, как в главной Солистерраской тюрьме! Как так-то?! Это пугало-подсолнух, что, надзиратель, охранник, палач? О нет! Неужто пыточных дел мастер?! Нет, нет и еще раз нет, Джендри был свечкарем. Что значит, никогда не слышали? В любой порядочной тюрьме всегда должен быть свечкарь, в обязанности которого входят поддерживать свет в коридорах и менять уже использованные свечи. Представьте: захотел чиновник объявить заключённому смертный приговор (ну не о помиловании же), а тут темно. Здесь-то и выходит на свою мрачную сцену Джендри-свечкарь. Тюрьма, где и служил наш герой, была очень внушительной каменной громадой, глубоко уходящей под землю. Жил Джендри в каморке под главной лестницей тюрьмы, самой главной лестницей. Несмотря на то место, где свечкарь работал, он не видел смысла в тюрьмах. «А зачем они нужны, какой толк? Можно было просто дать им комнату в таверне и работу в доках. Усложняют все», – так рассуждал свечкарь-пугало. Заключенных он любил, особенно тех, кто сидел по особо страшным преступлениям: «инакомыслие», «попытка побега», «распространение вредной литературы» и так далее. Они часто общались, заключенные рассказывали ему много интересного; один, например, поведал о землях за морем, где повсюду пески, а воды почти нет, другой про лес с серебряной листвой, что питается светом луны, а не солнца, третий про острова, где горы извергали жидкий камень. Джендри слушал их и не мог надивиться, как люди, сидящие в клетках, могут столько знать о мире за стенами столичного города. Так, болтая с заключенными, свечкарь все больше прельщался внешним миром. Каждую ночь ему снилось, как он танцует с гигантской птицей, наверное, с чайкой. Вот уже пять лет Джендри планировал сбежать. О, как он мечтал повидать весь мир: горы, реки, леса и пустыни. А во время мечтаний глаза его становились малахитовыми. На востоке протянулись бескрайние степи, где всегда тепло и где всегда весна. Там жили люди, находившиеся все время в движении. Эти степи и стали первой целью, заветной мечтой Джендри. Но как поступать, как сбежать? Очевидным выходом стало море, постоянно ревущее, постоянно бушующее. Но стоило нашему герою один раз пересечься глазами с ураганом на море, он тут же понял, что идея сбежать по воде не самая лучшая. Уйти пешком? Да кто его отпустит! Эх, быть бы птицей! Как они все же свободны. Летать в небесах, чувствовать ветер в перьях- нет ничего прекраснее. Человек не птица, крыльями одарен не был.

Долгие бессонные ночи провел он, придумывая то, что поможет ему улететь. Окончательную идею Джендри подсказала его верная соратница, Лара, вместе с которой он разработал идею летательного устройства, дельтаплана. Название было выбрано из-за того, что конструкция напоминала букву «дельта». Стоп, стоп, стоп. А что же Лара? Откуда и кто она? Лара, с волосами цвета кленовой меди, девушка милой, наружности малого роста и серых глаз, была одной из первых воспитанниц университета имени святой Софии. С Джендри она познакомилась случайно в таверне, когда очень долго выполняла задание и случайно пролила чернила на свою замечательную работу, над которой страдала весь день. Вопли были слышны на луне. Наш герой прибежал спасать девушку, которую, судя по крикам, убивали. Увидав, в чем именно состояла трагедия бедной Лары, он предложил девушке свою помощь. Всю ночь они провели, восстанавливая работу горе-ученицы; Джендри оказался талантливым каллиграфом и художником. С тех пор и началось их общение, объединяло их то, что оба они пылали жаждой свободы и приключений с путешествиями. Невероятно чуткая и гениальная Лара подсказала идею, которую Джендри успешно превратил в полноценный план. Далее его ждало испытание посложнее: воплотить все в жизнь. Проблема состояла в том, что каморку свечкаря постоянно проверяли, все имущество учитывалось. Одна стена его обиталища настолько прогнила, что в ней образовался полноценный лаз, куда Джендри прятал инструменты и материалы для своего заветного дельтаплана. Ввиду нескольких грошей его зарплаты, свечкарь очень медленно продвигался в создании деревянного крыла. Каркас их старого забора, кожа от ботинок, которые ему приходилось регулярно менять (как только появлялись деньги). У Джендри была сначала идея сдирать кожи с бродячих животных, которая тут же была отброшена, так как Джендри знал, что не сможет обидеть братьев своих меньших. Полгода тому назад работа была торжественно завершена. Для испытания был взят маленький бумажный прототип, с которым Джендри вечером бегал по улице и запускал, в то время как прохожие и жители домов просто крутили пальцем у виска.

Но что же случилось, почему пугало все еще вкопано в землю, почему он не летит на пару с Ларой? Дело как раз в последнем вопросе, Джендри обещал юной Ларе не улетать без неё, в этом и беда. Незадолго до завершения работы над спасительным дельтапланом, у мамы Лары началась серьёзная болезнь. Девушка не отходила от больного родителя. Свечкарь не торопил девушку и даже помогал ей ухаживать за мамой. Но день побега настал, и он был так полон событий! Как же Джендри понял, что пора улетать? Рано утром, когда испуганное солнце только-только поднималось, раздался мелодичный стук в дверь каморки юного свечкаря. На пороге стояла Лара в одной ночной сорочке. «Пойдем»,– сказала она и вышла. Пока они шли по улице, девушка испугано озиралась и дрожала, ступая босыми ногами по лужам.

– У нас много работы, так много дел,– быстро шептала она,– мы должны избавить мир от зла!

–Что ты имеешь ввиду? – испугано спросил в ответ Джендри. Он волновался, да так, что глаза его приобрели, казалось, в тот момент цвет перманганата меди, вместо её ацетата. О, бедна, бедная Лара!

– Мы должны изгнать зло из этого мира, у меня даже список уродов есть. Дядю я уже зарубила, прямо топором, дальше император. Ты шестой в списке.

Тут-то герой наш и понял, что случилось нечто непоправимое. Он отвел дрожащую Лару к дому её матери, где их встретил доктор и вполне себе живой дядя Лары. Её мать скончалась в полночь, сама девушка сбежала из дому. Доктор забрал Лару, Джендри же остался один, совсем один; в этом городе ему больше было делать нечего. Прощай, прекрасная Лара, талантливая ученица факультета алхимии! Он должен был улететь, чтобы идея девы       не пропала зря.

Он забежал к себе в родную тюрьму, где достал свой дельтаплан из тайного лаза, после чего побежал по грязным серым улицам, взрывая экраны застоявшихся луж, заставляя прохожих шарахаться, а бродячих животных отпрыгивать в сторону, да подальше. Он чувствовал себя чудесным танцором в паре с легким, воздушным заменителем крыльев. Он знал, что танго не позволит ему набрать высоту, и так добраться до солнца, зато существенно отдалит неминуемый шлепок, ну и смягчит его. Поэтому солнечный танцор искал самую высокую точку в городе, чтобы с неё прыгнуть. Шпили церквей? Нет, как-то по-детски, надо брать выше! Вот оно, величественный Имперский дворец. Самое большое, высокое, величественное и, что не менее важно, самое охраняемое здание в городе. Был ли у него шанс? Ясное дело, что нет. Главным оружием его был эффект неожиданности: стражники даже опомнится не успели, когда рядом с ними пробежал их знакомый свечкарь с гигантской палочной конструкцией. Этот трюк сработал несколько раз, но после за Дженжри бежала толпа из стражников, вояк, кровожадных жрецов и поборников веры, инквизиторов. Наше дорогое пугало пробегало один мраморный обставленный золотыми статуями коридор за другим. И вот терраса – самое высокое из доступных мест в Солитеррас. Самое лучшее, что выходила эта терраса на восток, откуда каждое утро солнце всплывало. «Вот ты и попался,– думали инквизиторы,-Сейчас мы тебя как следует попытаем». И уже стали мысленно подбирать инструменты для пытки. Но не тут-то было, проклятые людоеды-инквизиторы! Подавитесь злобой. Прямо на бегу Джендри раскрыл свой дельтаплан, а мимо просвистели пули, начиная песнь, с которой бывший свечкарь-пугало прыгнул за перила и полетел вдаль от своего темного мрака, в котором жил до этого. Не увидите его теперь в городе тысячи церквей. Он не с вами. Джендри гуляет по траве и пьет чай с ангелами-водовозами. За свободу! За Лару! Летим на восток.

Но у него же не было шансов?! Ну, шансов у него действительно не было, а то, что случилось, нельзя назвать никак иначе, как чудом. Лети же. О, какой же это все-таки красивый танец, танго с дельтапланом.

## Инквизитор

Одним дождливым утром на разбитую мостовую провинциального городка из дилижанса вышел мужчина, облаченный в алую мантию. Лицо его было грубым, небритым; на голове располагалась широкополая шляпа в цвет мантии с украшением в виде черепа. Из-под шляпы спадала копна волос, черных вперемешку с седыми. На ногах его были черные кожаные ботфорты, на руках – такого же цвета перчатки. Правой рукой он опирался на трость из эбенового дерева с набалдашником из кости в виде все того же черепа. На поясе с левой стороны, в кобуре, покоился пистолет. Следом за ним из транспорта вышел второй мужчина. Он был на голову выше первого. Смуглое лицо его украшали великолепные усы. Одет он был проще: льняная рубаха да кожаные штаны, на голове – небольшая черная шляпа. Дилижанс высадил их прямо напротив небольшой покосившейся таверны. Инквизитор, кем являлся человек в алом, подал извозчику пару медяков и направился к зданию таверны, где все разговоры уже успели притихнуть, лишь только в окне показалась фигура в алой мантии. Роланд, так звали инквизитора, мог бы и не расплачиваться за проезд ввиду своего сана, но предпочитал поощрять хороших извозчиков. Получив комнату в таверне, он вновь ознакомился с донесением, пришедшим несколько недель назад и заставившим его прибыть в эту глухомань. В письме, написанным кривым почерком, сообщалось, что город утратил веру и катится в бездну. «Все чаще в лучах заката я вижу процессии, тянущиеся к кладбищу, все чаще слышу странный шепот за тонкими стенами домов. Прошу вас, герр инквизитор, спасите нас от тьмы! Я ощущаю на себе чей-то пристальный взгляд и боюсь, мне недолго осталось», – так говорилось в письме некого обеспокоенного викария по имени Густав.

– Старая Истрия, Северная Империя, – пробурчал Роланд, – если где-то и творятся темные дела, так непременно здесь. Ничего, и отсюда всю ересь выбьем.

– Викарий мог просто спятить, – предположил мужчина, зашедший вместе с инквизитором.

– Было бы хорошо, но мы должны проверить. Дитрих, отправляйся на разведку. Я же схожу пока в храм, поищу викария Густава.

Даже по меркам убогих городов этот был особенно убогим. Семилетняя война разорила Истрию. В городах подобных этому (кажется, сейчас его называют Эверморн) доживают свою жизнь те, у кого нет средств и надежды перебраться в город крупнее. Большинство домов здесь либо заброшены, либо разрушены. Эверморн был лишь одним из многих подобных городов. Казалось бы, зачем обращать внимание на то, что здесь творится? Долг инквизитора, однако, не позволил Роланду обойти вниманием Эверморн, ибо там, где нет бога, будет властвовать сатана.

Неестественно-черная церквушка предстала перед инквизитором. Она была двухэтажной, на крыше виднелся большой деревянный крест Элеоса из дерева. Зайдя внутрь, инквизитор испытал скорбь: первый этаж находился в полуразрушенном состоянии. Мужчина в альбе чинил потрепанный алтарь. Увидав Роланда, он поднялся и поклонился.

– Приветствую, святейший. Да здравствует…

– Да здравствует, да здравствует, – прервал его инквизитор, – что здесь стряслось? Почему это божий дом в таком плачевном состоянии?

– Неделя прошла уж с тех пор. Твари с чертами зверей напал на церковь ночью.

– Где настоятель Эверморна? – спросил инквизитор, вполуха слушая рассказ мужчины.

– Здешний настоятель стоит прямо перед вами, сэр.

– Вот как, – Роланд нахмурился: уж больно кривым и дерганным показалось ему лицо настоятеля, – мне нужно потолковать с вами.

– Тогда, давайте пойдем на второй этаж, там все выглядит приличнее. Пока внизу идет ремонт, мы ведем проповеди наверху. Места немного, но и прихожан так же мало, – рассказывал жрец, пока они с инквизитором поднимались наверх. На втором этаже и в самом деле было чище и лучше. Пока настоятель описывал жизнь и состояние городка, Роланд осматривал второй этаж. Внимание его привлекла деревянная дверь в комнате настоятеля. Когда инквизитор открыл эту дверь, которая должна, по обыкновению, вести к шпилю, пред ним разверзлась пропасть: внутренней части у шпиля просто не было. Глядя вниз, Роланд подумал, что если спрыгнуть туда, то можно долететь до самих Тартарар. Он вернулся в помещение, интерьер которого составляли пара скамеек, письменный стол, служивший алтарем, и один-два книжных шкафа.

– И вот еще что, настоятель, – обратился инквизитор, – мне надо встретиться с викарием Густавом.

Тут настоятель заметно занервничал и отвернулся к письменному столу, начав перебирать листы бумаги.

– Боюсь, святейший, этого никак не получится. Дело в том, что викарий пропал, и попытки отыскать его закончились неудачей.

– Ясно. Мне пора, – начал уходить инквизитор.

– Приходите к нам завтра на проповедь!

– Ничего не могу обещать.

Вечером того же дня инквизитор Роланд пытался насладиться местной выпивкой в таверне, но не смог: она была никудышная под стать городу. Тогда он достал свою флягу с виски и начал пить из неё. Инквизитор прислушивался и следил глазами. Он вслушивался не только в разговоры здешних гуляк, зашедших в таверну этим вечером, нет, тонкий слух инквизитора улавливал шаги на улицах, разговоры за стенами. И что-то совсем не нравилось его слуху. Но он не мог понять, что именно. В момент, когда разум почти вывел ответ, размышления Роланда были прерваны звуками громких шагов Дитриха, которые нельзя спутать с чьими-то ни было. Смуглый напарник Роланда уселся напротив него.

– Премерзкий городишко, – прошептал Дитрих, – он насквозь пропитался отчаянием минувшей войны.

– Поговорим у меня.

Они прошли в комнату инквизитора, где Дитрих завел свой отчет. Перед этим, однако, Инквизитор дважды проверил, нет ли кого в коридорах гостиницы, за окнами, и даже прислушался к полу.

– Люди здесь неприветливые, хотя где сейчас увидишь обратное? Но как-то странно все отворачиваются, словно в глаза смотреть боятся. На улицах полно нищих и попрошаек. Хотел я одному дать монетку, так тот взял, но с такой злобой в глазах, будто я плюнул в него, а не помог деньгой. Видел, как девочка играется с безногой собакой. Дрожь берет. В годы войны линия фронта остановилась на Эвервморне и держалась тут пол года. Люди по большей части спасаются сельским хозяйством, но истерзанная земля не дает им достаточного количества пищи. Голод и отчаяние.

– Есть что-то еще. Помнишь Клирвотер после войны? Он был и в худшем состоянии.

– Но Империя не забыла его в отличие от Эверморна.

– Никто не забыт, ничто не забыто! Я о другом. Дай подумать. Что-то я упускаю, Дитрих. Что-то на краю глаза или на самой тонкой струне уха. Слушай, – Роланд затих.

– Слушать что? Тишина гробовая…

– Именно. Вечером даже в проклятой Патрии шума больше. Знаешь, какие разговоры здесь ведут люди? «Как день? Как обычно. Жизненно».

– Обычные житейские разговоры.

– Даже слишком обычные. Подожди, ты слышишь?

Оба замолчали. В ночной тишине были слышны звуки шаркающих шагов с улицы, а вместе с ними звук, словно кого-то тащат по мостовой. Пригнувшись, инквизитор подошел к окну и взглянул на улицу ночного Эверморна. В темноте шла процессия из десятка человек. Тот, что шел впереди, тащил за собой предмет, подозрительно похожий на тело. Все это происходило в метрах ста от трактира, на самой окраине города.

– Готовь оружие, Дитрих. Мы идем за ними.

Вооруженные мечами Роланд и его спутник отправились за толпой. По полям они вышли к роще, где в овраге находился вход в пещеру, из которого исходил свет. Инквизитор затаился рядом с расщелиной и стал прислушиваться.

– Идиоты! – доносился грубый голос из пещеры, – в городе инквизитор, а вы не утерпели с новой жертвой.

– Бог надежды не ждет, не терпит. Новая жертва будет принесена сегодня! – отвечал тому гнусавый голос.

– Их должно быть человек двенадцать, – шептал Дитрих, считавший голоса.

– Кто-то идет. Они догадались выставить охрану, – ответил инквизитор.

Устроив засаду, поборники веры без труда обезвредили двух вышедших из пещеры людей.

– Ну, теперь их около десяти.

– Шансы почти равные, – усмехнулся Дитрих.

– С нами Бог. Вперед.

Они вошли в пещеру, которая начиналась извилистым тоннелем. Внутри стоял запах затхлости. За одним из поворотов на инквизитора сверху набросилась некая фигура ростом с ребенка. Правда, если бы это был ребенок, это был бы чертовски сильный и монструозный ребенок. Существо исторгло дикий крик: «Они здесь, они здесь!». В пещере началась суматоха. Роланду понадобилась пара секунд, чтобы избавиться от нападающего. В этом ему помог Дитрих. Когда напарники вошли в большой пещерный зал, там уже никого не было (в стенах было много проходов, куда, судя по всему, убежали остальные культисты), кроме одинокой горбатой фигуры, склонившейся над телом человека. Он стоял под знаменами из кожи (очевидно, человеческой), но которых были изображены языческие символы, богомерзкие фигуры. Горбун обернулся к инквизитору, явив свой полудемонический лик, искаженный злобой и безумием.

– Жертва должна быть принесена. Во имя Горбатого бога!

– Ты чудовище, – выпалил Дитрих, – у тебя нет ни стыда, ни совести!

– А у тебя они есть? – заметил горбун.

– Кончено же есть, – ответил сбитый с толку странным вопросом Дитрих.

– Тогда давай сюда! – закричал в безумии культист демонов, затем вытащил кривой кинжал и бросился к напарнику инквизитора.

Но Роланд в ответ достал и поднял над собой крест Элеоса, и тот, отразив свет факелов, освещающих пещеру, поразил противника как ментально, так и физически. Секунды агонии существа хватило, чтобы ловкий Дитрих одним взмахом меча отрубил тому голову. Искать остальных по тоннелям было бы бессмысленным занятием. Тем более, все что инквизитору Роланду было нужно, они уже достали. У них была голова врага. Спрятав голову и покинув противную пещеру, Роланд и Дитрих вернулись в таверну, в свою комнату.

– Вы уверены, что без этого не обойтись, лорд инквизитор?

– Напомнить условие, по которому ты был спасен от костра?

– Не нужно, покончим с этим побыстрее.

На стол была брошена голова горбуна, в смерти выглядевшая еще хуже. Вечность, кажется, не принесла этому существу покоя. Дитрих опустил руки на лоб убитого. Глаза спутника инквизитора закатились, а кожа побледнела, на веках выступили капли крови. Он начал вещать не своим голосом.

– Завтра. В волчий час. Настоятель совершит великое предательство и подарит весь Эверморн Горбатому богу. И все верные и неверные жители города станут одним целым – избранником Горбатого бога.

Он вышел из транса. Роланд какое-то время сидел в задумчивости, затем поднял глаза к Дитриху.

– Твои таланты не раз пригождались делу света. Спасибо тебе. Очевидно, что «великое предательство» произойдет завтра, во время проповеди. Мы должны быть готовы.

Культ Горбатого бога. Казалось, от этой заразы избавились еще до Семилетней войны. Но он вернулся вновь. Неудивительно, что бог, дающий надежду в отчаянии, явил себя именно сейчас, когда последствия войны убивают не хуже её самой. Инквизитор презирал тех, кто поддался соблазну Горбатого бога, ведь высшую надежду дает лишь Элеос, надежду на рай. Жрецы Горбатого утверждают, что слабость – сила, а уродство – дар. Одно дело, когда рок ниспослал человеку беду, и тот пытается бороться с нею, преодолевать трудности и оставаться при этом человеком. Но другое дело, когда он начинает превозносить уродство как дар божий. Так пораженный лепрой, что служит богу отчаяния, считает, будто бы проказа делает его выше остальных людей. С ней он ближе к богу. Высшее лицемерие. Роланд считал, надо стремиться к чистоте, а не прикрывать грязь её надуманной святостью. Но вызывал опасения тот факт, что за этим культом, как выяснила инквизиция, стоят темные силы. Это значит, культ Горбатого бога не просто собрание язычников, это враг, которого нужно уничтожать, не щадя.

– Никто не ожидает имперской инквизиции. И в этом их главная слабость, – говорил Роланд следующим днем, заходя в церковь за некоторое время до начала проповеди.

На втором этаже церквушки находилось десятка два человек, ожидающих проповеди. Настоятеля нигде не было видно.

– Может вы ошиблись, Роланд, и предательство произойдет не здесь? – прошептал, наклонившись к инквизитору его напарник.

– Пойдем, найдем его. У нас уже есть все основания прирезать паршивца.

Они начали обыскивать церквушку, но не было и следа настоятеля. Роланд уже пришел было к выводу, что проповедь – отвлекающий маневр, когда взгляд его привлек алтарь, задняя часть которого как бы выпирала. Инквизитор подошел к ней и дернул так сильно, что та отвалилась, обнажая проход в низ.

– Как вы догадались?

– В большинстве старых церквушек под алтарями есть проход в крипту. За мной.

Посреди древнего склепа стоял одинокий столик, на котором лежали, облокотившись, несколько тел, одно из которых принадлежало настоятелю. В руках жрец держал пустую склянку. Умерли они, как установил инквизитор, недавно, всего несколько минут назад. Дитрих вновь возложил руки на мертвую голову, принадлежащую настоятелю, но тут же отпрянул.

– Тут пусто, абсолютно!

– Попытайся вновь, напряги все свои силы, их души, возможно, еще рядом.

– Видит Элеос, я об этом пожалею.

Дитрих встал в полный рост и начал читать заклинание на древнем языке. Из глаз его вырвались две струйки крови, которые начали расползаться по его телу, оставляя за собой шрамы.

– Они здесь, их души, я их вижу и слышу. О, какие они поганые. Черт!

Преданный спутник упал на пол, но через несколько секунд, поддерживаемый инквизитором, поднялся. Роланд скинул трупы со стола и усадил Дитриха на один из стульев, стоящих рядом; сам же сел напротив.

– Теперь все ясно: они предусмотрели наш приход и скрылись за той чертой, откуда не возвращаются. Есть только один способ настигнуть их. Мы оба понимаем, какой. Иди, выведи людей, а сам подожги эту церковь. А, напоследок, властью лорда-инквизитора я снимаю с тебя обет. Ты свободен Дитрих.

Напарник поклонился и вышел. Инквизитор Роланд достал пистолет и зарядил его. «Не думал, что до этого дойдет, да и кто мог знать?» – думал он. Раздался выстрел, и мир исчез. Роланд очнулся – будто из омута вынырнул. Все вокруг стало черно-белым. Даже алая мантия инквизитора стала серой. Он выбрался на первый этаж, превратившийся в циклопический мрачный зал, по размерам (но явно не по красоте) превосходящий даже бальный зал Императорского дворца в Солистеррас. Эхом раздавались тяжелые шаги некого существа, что надвигалось на инквизитора в полумраке. Пред Роландом предстал человек два с половиной метров ростом, с рогами, горбом и бычьими чертами лица. В руках он держал гигантскую ржавую секиру. Фыркнув, тварь бросилась в сторону непрошенного гостя, размахивая секирой. Роланд еле-еле успел уклониться от первых ударов, совершить кувырок и подсечь мечом монстра под коленом. Горбатый минотавр повалился, при этом лягнув инквизитора так, что тот отлетел и сломал при падении ногу с открытым переломом, а также пару ребер. Зверь поднялся и начал медленно приближаться к Роланду, пока тот перезаряжал пистолет. Минотавр занес секиру над инквизитором, а тот в свою очередь произвел выстрел, которым попал прямо меж глаз чудовища. Тварь повалилась и успела сгнить в падении. Поднявшись, инквизитор понял, что перелом ноги совершенно не мешает ему двигаться, хотя выглядел он ужасно.

Роланд добрался до края зала, где была лестница на второй этаж. Там его ждало новое испытание. Лестница. Это была «та самая лестница» из кошмарных снов. Она ходила кругами, местами обрывалась, а кое-где даже переворачивалась с ног на голову. К тому времени, когда инквизитор все-таки добрался до второго этажа, там уже начиналась проповедь проклятых. За алтарем, воздвигнутом из костей, стоял настоятель. Правая половина лица его съехала вниз, превратив лицо в жуткую гримасу. Среди слушателей были все типичные представители слуг Горбатого бога: прокаженные, съеденные лепрой до костей, горбуны, безумцы, многоногие и многорукие. Дверь, за которой зияла бездна, была распахнута: из неё вылетали все новые демоны.

Если бы Роланд мог видеть в этот момент мир живых, то перед ним бы предстало сиреневое небо, орошающее землю маслянистым дождем. Инквизитор знал, что есть только одно оружие против этих тварей – вера. Инквизитор вновь поднял над собой крест. Тот был охвачен пламенем. Но горел не крест. Святость символа божьего выжигала богомерзкое пространство, куда попал ревнитель веры. Одной рукой инквизитор разил врагов мечом, другой он выжигал их при помощи пламени своей веры. Так он и приблизился к алтарю.

– Не ждал, сукин сын? – спросил он у настоятеля и всадил тому крест в искаженное лицо.

Существо, бывшее когда-то священником, взвыло.

– Ты и себя погубил тоже!

– Элеос спасет мою душу, – спокойно отвечал на предсмертный хрип инквизитор.

– Наивный. Ты там, где тебя видит и слышит только один бог. Ты еще присягнешь ему.

С этими словами предатель был обращен в прах. Со смертью последнего слуги Горбатого бога, пространство вокруг начало распадаться. Инквизитор Роланд встал на колени, сложил руки и стал молиться Элеосу, богу света.

Небо над старым городом Эверморн тем временем просветлело, а от старой церкви остались лишь угли. Это была просто страница в вечной книге порой незримой борьбы с разрушительными силами.

## Город зла

И вижу я город, страшный, ужасный город. Он как будто построен внутри сферы из почерневшего дерево, что придает ему атмосферу гроба: город берет свое начало у земли, где сфера немного усечена, и возвышается до небес, закрывая эти самые небеса. Все здания расположены параллельно друг другу. Они построены из потемневшего гнилого дерева. Их тысячи, миллионы. Вот, одно не выдерживает груза времени и падает вниз, забирая с собой еще несколько домов. Другое буквально срастается с соседними. Прогнившие и свалившиеся дома образуют гигантские монструозные агломерации, замки упадка, храмы разложения. Улицы покрыты грязью, они поросли мхом и прочими растениями, паутину здесь не убирали вовек, пауков же не видно. Создается ощущение, что паутина здесь растет сама. В самом низу разлилось озеро мутной воды, от которой исходит неумолимый запах тлена и разложения, от него кружится голова, а сознание норовит покинуть тело. Эта вода – яд, и участь тех, кто упадет в неё, незавидная.

Нету здесь и света солнца, улицы освящаются тусклыми желтыми фонарями. Лишь когда временный правитель города разрешает включить свет, чаще всего это по праздникам, можно увидеть один край города, будучи на противоположном. Во всех остальных случаях он кажется изуродованным звездным небом.

Все люди здесь маленькие и пухлые. Такие неряшливые и уродливые! Все они обрюзгшие, небритые. В черных глазах светятся коварные желтые огоньки. Когда они улыбаются, открывается их рот полный испорченных зубов, от которых веет смертью и каким-то «ржавым» запахом, у иных вообще вместо зобов вколоченные в челюсть гвозди. Одеты они в черные грязные смокинги или фраки. Некоторые из них, возможно, когда-то были белыми, но толи улицы города изменили их окраску, толи чернота души носителей. Они горбаты. Горбаты от того, что с рождения не имели привычки расправлять спину.

Их любимое занятие – убивать, слоняясь по городку. Для этого у них всегда есть при себе кремневый пистолет. Им не жалко убивать собратьев: убьют одного, родится новый, буквально выползет из соседнего угла или подворотни, самозародится, если можно так выразится, из злобы и грязи. Регулярно убивают и правителя города, на его место сразу ставится другой. И вот они, толпы кривых людей, идут, стреляют друг в друга и ржут. Тела гниют прямо на улицах, у них нет могилы – весь город их могила. Останки людей лишь дополнительные декорации этого места. В перерывах между бойней некоторые из них играют на кривых музыкальных инструментах: полуторострунных гитарах, водосточных трубах и барабанах из человеческой кожи. Музыку эту даже нельзя назвать музыкой – какофония.

Я знаю, что это сон, но я не могу проснуться. За что я здесь? Это ад?! Я бреду по убогим улицам в полусогнутом состоянии, настолько мне тут все противно. Неужели это плод моего воображения? Нет, это больше похоже на шутку безумного бога.  Я чувствую, мое тело в реальном мире бьется, сопротивляется. Я падаю на пол, но сон продолжает сниться. Тело мое горит, а разум стонет. Образы города повторяются вновь и вновь.

Через силу вырываю себя из сна, открываю глаза, по ним плывут кровавые круги. Дико дышу, все никак не могу прийти в себя. За стенами бьются волны. Монотонно, спокойно. Исчезла адское беспокойство сна. Но и ныне меня терзает мысль, а не реален ли этот город?

## Сладкий дым

В тот день невероятная жара сжигала небольшой городок. Отчетливо были видны струи горячего воздуха, поднимающиеся от асфальта, который почти плавился под действием яростного солнца. Все в городе суетилось и бегало как при пожаре, но это была всего лишь самая обычная жизнь провинциального города: взрослые спешили на работы, дети – погулять. Музыку его улицы составляла смесь людских криков, рева моторов и галдежа животных. Картина эта повторялась день за днем и имела название «Рутина». День этот был обычным для всех, всех, кроме двух человек. Их ждало сегодня нечто особенное и даже знаменательное. Вся жизнь их шла к этому дню. Хотя, для справедливости нужно отметить, что события стали развиваться только к вечеру, когда ушла адская жара, а расплавленный город начал застывать и утихать.

Вернувшись с работы, поужинав и обнявшись с женой, Адам заперся в гараже, где работал до позднего вечера. В обычный день жена уже бы начала ревновать его к старому форду, но сегодня к ней забежали подружки и весь вечер вели с ней разговоры. Весь чумазый Адам вышел из гаража, после чего умылся и объявил жене, что у него запланирована важная встреча с начальством сегодня вечером. Жена, сидящая за столом в белом домашнем халате, с бигуди на голове и сигаретой в руке, с недоверием смотрела на Адама, после чего отпустила его, попросив вернуться до рассвета. Адам оделся в стильные темные брюки, белую рубашку и черный пиджак. Накинув на себя летнее пальто и натянув на голову шляпу, которую его жена всегда называла «дурацкой», он поспешно выбежал в подъезд. Стены были достаточно тонкими для того, чтобы Адам мог слышать, о чем его супруга разговаривала с подругами:

– Ушел, – на этом месте она, судя по всему, затянулась сигаретным дымом, – пусть только попробует не вернуться к рассвету, или поехать в другую сторону – отведает сковородки. Как бы к путанам своим не удрал.

Далее шел длинный разговор о том, как Адам все-таки плохой, но как жена его при этом любит. Муж молча улыбнулся и вышел во двор. Там он открыл гараж, откуда выехал на стареньком форде прямо по направлению к предместьям, хотя работал он в центре города. Жена, которая наблюдала за этим из окна, вздохнула, после чего пошла на кухню, где открыла новую бутылку вина. Её и подружек ждал долгий разговор, полный интересных подробностей об Адаме. Но сам этот разговор не представляет интереса в контексте этой истории. Скоро Адам должен был встретиться с одним человеком.

Весь этот день Лилит провела в беспокойстве у себя на квартире. Спасаясь от жары, она бродила по комнате, махала веером и ставила пластинку с прохладной музыкой. От беспокойства она пила особый коктейль, состоящий из лучших успокоительных средств тех лет: героин, морфий и опиум в водке. Такой коктейль обычно давали детям, чтобы успокоились, но Лилит считала, что взрослым такая смесь помогает не меньше. Зависимости от составляющих коктейля у девушки не появлялось, хотя её много раз предупреждали о возможности появления. Быть может, Лилит просто не замечала зависимость, ведь пить данное средство ей приходилось довольно часто.


Принятые меры помогли Лилит дожить до судьбоносного вечера. Перед тем, как отправится в путь, ей предстояло еще одно дело. Входная дверь опять открылась с ноги, а в квартиру ввалилась пьяная туша её мужа. Все прошло быстро: об пол разбилась бутылка виски, об стену – любимая виниловая пластинка Лилит, муж упал лицом вниз на диван, мгновенно заснув. Лилит накинула на спящего мужа одеяло, пошла в ванную, накрасилась, надела на себя белый плащ и большую белую шляпку и покинула квартиру своего мужа.

Адам ждал во дворе. Он стоял, опершись на капот машины. Лилит застенчиво, опустив глаза, подошла и села в машину. Адам за ней. Они тронулись, покидая город тусклых, осуждающих огней. Пока они были в пути ни Лилит, ни Адам не посмотрели друг на друга. Он сжимал-разжимал руки на руле, она усердно ломала себе руки. Обоим им было двадцать семь лет, оба состояли в браке. Адам был высоким, широкоплечим мужчиной с короткими светлыми волосами. Глаза его были темно-зеленого цвета. Лилит была куда ниже Адама ростом, волосы её были темными и длинными, а глаза – голубыми. Когда она вышла, волосы её были заправлены в строгую прическу, но в машине Лилит распустила их, обнажив водопад черного шелка.

– Думаешь, они видели? – застенчиво спросила Лилит,– я видела тени в окнах…

– Видели, наверняка видели, но это уже не важно.

– Не важно, – кротко повторила она вслед за ним,– наконец-то.

Их машина плыла по ночному шоссе, унося Адама и Лелит все дальше. Они свернули на проселочную дорогу, после чего заехали в лес. В итоге они прибыли на берег ночного озера, в котором отчетливо отражались луна и звезды. Оба уселись на капот форда, взявшись за руки. Они любовались ночным озером.

–Ты все приготовил?

– Да, но сейчас не до этого, просто посмотри, какая красота, – отвечал Адам, оставляя загадку в своем голосе. Они молчали.

– Эх, улететь бы на Марс,– вдруг проговорила Лилит.

– Мы бы сбежали туда…

– Не раздумывая.

– Прошлись бы под яблонями Марса, взобрались бы на Олимп.

– Босиком по красным пескам.

Они молчали, а звезды кружили на небе, созвездия танцевали вальс.

– А ведь мы как Тимин с Аденином,– смеясь, Адам прервал тишину.

– Хи-хи, или Гуанин с Цитазином,– отвечала Лилит.

– Эх, думалось мне, что стану известным врачом, буду побеждать смерть.

– А я – хорошей медсестрой.

– Что же стало с нашими мечтами? – механик и секретарша.

– Души наши устали, а тела износились…

– Ныне я понимаю, что наши устремления – ничто. Сейчас мне просто хочется путешествовать.

– Столько мест: пирамиды, Колизей, Эйфелева башня, Гранд-каньон, Амазонка, Байкал. Слышал о Байкал? Это озеро в России, такое чистое!

– Хочу в Японию…

Диалог их был долог, они мечтали, пока слезы текли по щекам, контрастируя с улыбками. Мысленно Адам и Лилит облетели весь земной шар. Они затронули почти все темы в этом разговоре. Кроме одной. Небо на востоке начало светлеть. Тогда Лилит села в машину. Через некоторое время к ней присоединился и Адам.

– Все. Установил. В путь.

Они поцеловались и взялись за руки. Адам завел мотор и в герметичный салон машины от выхлопной трубы через шланг пошел сладкий дым.

## Без названия

1.

– Почему?! Почему? Как все это могло повториться? – мужчина номер 37 был в истерике. Все время пребывания в Цис-лагере он терпел, вел себя тихо и сносно, но теперь, когда его приговорили к «трансплантации терпимости», он не выдержал, – Как мы не видели, то грядет? Об этом нам писали великие! Вспомните Солженицына, Ремарка, Кенилли. Всё сказано, всё написано, но человечество осталось слепо!

В старом кирпично здании, превращенным в барак, находилась пара сотен заключенных. Конкретно в этом помещении – тридцать четыре, ровно столько, сколько могло поместиться. Большинство из их сейчас сидели вокруг Тридцать седьмого, некогда имевшего имя Георг. Мало кто пытался его утешить, ведь все знали, что означает пойти на операцию «трансплантации терпимости». Для Георга это равносильно концу.

– И вот оно, – продолжал тридцать седьмой, – вот он, наш идеальный мир, «мир толерантности и согласия»! Я бы скорее сказал мир, созданный по Оруэлу.

Кто-то кивал, кто-то молча смотрел в пол, думая о своем. Георг покричал еще немного, а затем затих, впавши в глубокую задумчивость. В цис-лагерях нового мира содержались по большей части только один тип людей – белые цисгендерные мужчины. Лагерь Нью-Либервиль был самым большим на континенте и одним из немногих с придаточным лагерем для «предательниц», неугодных женщин. Мужские и женские лагеря разделялись стеной.

В замочной скважине камеры начал поворачиваться ключ. Железная дверь темно-бурого цвета начала со скрипом открываться. При этом от неё отлетали кусочки «краски», обнажая изначальные шесть цветов двери, так ненавистные сидящим здесь узникам. Заключенные, у кого хватало сил, специально ранили себя и замазывали дверь своей кровью. Пестрым смотрителям было на это плевать, они вообще заходили сюда редко. Даже сейчас вместо них пришли другие узники, чтобы убрать парашу. У каждого отсутствовал взгляд, а движения были медленными. Колонна их нескольких трупов забрала то, зачем пришла, и покинула помещение, так же безмолвно и бесшумно, как вошла.

– Вы посмотрите на них, – Шестьсот сорок третий поднял голову, – уже не люди…

– И мы такими когда-нибудь станем, – отвечает ему Кеплер, сорвавший с одежды свой номер, – если не сдадимся раньше.

– Если сдаться, все будет зря, – замечает Тридцать седьмой.

– Думаете им уже того… Ну, сделали операцию, – тут Шестьсот сорок третий осекся, когда пересекся взглядом с Тридцать седьмым.

– Неа, те с улыбками ходят, а эти просто мертвые, – отвечает Кеплер.

Еще двадцать лет назад эти узники могли не понимать друг друга и даже ненавидеть, сейчас же все смешалось: обеспеченность, политические и религиозные взгляды. Здесь они все были угнетателями, по славам угнетаемых смотрителей. Георг был выдающимся биологом, пока на него не написали донос, в котором говорилось, что его исследования принижают значения небелых рас. Биологи уже давно работали в тайне и свои исследования не публиковали. Скорее всего донос написал один из коллег, или даже сестра Тридцать седьмого, в этот вариант он, правда, отказывался верить.


Кеплер держал студию по созданию компьютерных игр, но коэффициент «стандартных» рабочих оказался выше критического значения. В один из налетов Кеплер был задержан.


Подруга детства Шестьсот сорок третьего обвинила его в домогательствах. Как было на самом деле, неизвестно: сам Шестьсот сорок третий никогда не говорил об этом.

За пару часов до рабочей смены дверь снова начала открываться.

– Может, наконец, жратва? – предположил Уилбур, который до сих пор отмалчивался.

На пороге стоял мужчина в цепях. Черный. Все смотрели на него в изумлении. Он вошел и присел рядом с остальными. За ним зашел надзиратель с розовыми волосами:

– Жмурики есть?

– Натаниэль…

– Насрать на имя – номер?

– Двадцать первый.

Тело забрали. Дверь заперли и оставили заключенных в полу тьме, свет сюда не подавали.

– А не ослышался, двадцать первый? – спросил чернокожий, – это значит…

– Один из первых: десять лет, – мрачно закончил за него Георг Тридцать Седьмой.

– Как?

– Он был веселым… по большей части. Вчера на Натаниэля нахлынули воспоминания. Он долго не мог заснуть, а когда заснул, просто не проснулся.

– А ты-то как здесь оказался? Вас же не трогают.

– Нас? – он начал смеяться – Они сказали, что я уже не негр.

– Вот те на…

– Вы понимаете, что это значит? – оживился Тридцать седьмой, – Мятник качнулся!

– Что? Какой маятник? – спросил Кеплер.

– Маятник истории. Система начала пожирать саму себя.

2.

По осенним улицам, присыпанным желтой листвой, шел мужчина в длинном меховом пальто. В руках он держал телефон и листал ленту новостей. « За 9.11.2048 операцию трансплантации терпимости прошли еще 226 человек. Мы еще на один шаг ближе к обществу абсолютного взаимопонимания», – гласила первая статья. Мужчина поморщился: ему приходилось видеть людей, которых оперировали.


Его звали Джеси Смит, он был владельцем металлургического завода, что редкость для белого мужчины в это время. Во время налетов он сам чуть не попал в цис-лагерь. Ему помогло то, что во время расследования (в его время они еще проводились) всплыло, что у него есть фетиши. Сей факт резко изменил отношение к Джеси: теперь он не угнетатель, а сам угнетенный.


Если говорить правду, то фетиш его не определял сам характер Джеси, а просто лежал где-то в глубине его характера. Однако Смит сумел им воспользоваться. Он думал: «Если введут инквизицию – стану епископом, если коммунизм – марксистом. Главное – выжить и преуспеть». Такая позиция отнюдь не редкая.

Джеси тем временем проходил мимо площади. На ней пылал огонь. Обугленные страницы патриархальных книг отлетали одна за друой. Смит остановился. Несколько карателей (он сам так их называл) бросали книги в костер. С каждой зажжённой книгой сердце его надрывалось. Вот тлеет Мартин, вот полыхает Лавкрафт. Подростки водят хороводы вокруг костра, радуясь, что сюда же попал Булгаков, которого теперь не придется изучать в школе.

– Почему я вспоминаю Брэдбери? Он-то сгорел первым, – прошептал Джеси и пошел дальше.

На заводах работали только заключенные лагерей. «В этом их единственная польза и их единственное искупление», – гласила доктрина партии «Интернационал-феминизм». На всех тяжелых производствах и стройках было так же.

На конкретно этом производстве занимались переработкой металла. Сегодня прибыл грузовик с разбитыми бронзовыми памятниками. В плавильных печах уничтожалась история, также как и на улицах, когда сжигались книги. Джеси подошел к конвейеру, на который заключенные скидывали куски металла. Он несколько раз оглянулся, потом взял в руки отколовшуюся голову Уинстона Черчилля.

– Прости, Уинстон, – сказал Смит, однако положил голову обратно на конвейер, на котором она отправилась в печь.

Все это время на него смотрел и улыбался Георг Тридцать Седьмой. Увидав его, Джесси подошел ближе. Он открыл свою сумку и достал оттуда сверток, который тут же передал Георгу.

– Спрячь. Боюсь, это последний раз.

– Что?! Почему?

– А вот почему, – Джеси показал ему небольшой листочек.

– Это…

– Продуктовая карточка, еда теперь только по ним. Во флаге о шести цветах красный начал преобладать.

– Perkele! А что в мире, есть новости?

– Все отношения с востоком (ну, кроме Китая) прервали. Усилили санкции против России.

– Я слышал, русских не притесняют.

– У них свои проблемы с вечным царем. Русских у нас вообще белыми не считают. Еще кстати темпы проведения операций увеличили. Через неделю еще одна плановая волна.

– Меня туда приговорили…

– Вот дерьмо. Что-нибудь придумаем. Удачи и постарайся выжить.

Смит уже два года поддерживал лагерное подполье извне. Как Оскар Шиндлер спасал евреев в прошлом веке, так Джеси помогал заключенным. И хотя ему приходилось скрываться под личиной «война за социальную справедливость», Джеси был совершенно против этих сил.


По пути домой он решил зайти в магазин за продуктами. Там уже была очередь длиной в сто метров. В то время, как он стоял в очереди, вооруженная женщина осматривала её. Она подошла к Джеси.

– Паспорт, гражданин.

Ничего не сказав, Смит достал партийный билет и сунул в лицо проверяющей. Она кивнула и пошла дальше, а Джеси показал ей в спину средний палец.

3.

Дождавшись, когда шаги смотрителя за дверьми стихнут, Георг достал сверток.

– Сегодня у нас… Сушеные овощи! – удивил всех он.

– Ты как это умудрился спрятать при обыске? – Удивился Кеплер.

– Опыт, друг мой, опыт.

Делили поровну. Досталось всем, но совсем немного. Видно было, как тяжело приходилось Уилбуру: толстый, он имел солидный аппетит. Но он держался и старался не показывать. В свое время он раскритиковал радикальных бодипозитившиков, за что получил статус «Иуды» и «худшего из предателей». Здесь он похудел, но не сильно, хотя сидел уже не первый год. Георг предполагал, что это у него от проблем с щитовидкой. Уилбур был одним из многих людей, отличающихся от «типичного белого мужчины», который сидит на зоне, потому что не согласен с радикальными СЖВ движениями. Геев тут было едва ли меньше натуралов.

В Нью-Либервиле давно уже привыкли называть СЖВ фашистами.

–У меня тоже кое что есть, – сказал Шестьсот сорок третий и показал остальным кусок шерстяной материи, которого хватило бы только на то, чтобы закрыть кому-то ноги.

– Отлично, когда начнутся холода, нам это пригодится. Не хотелось бы откинуться зимой.

– В смысле? – Спросил Майк, чернокожий заключенный.

– Отопления-то нет,– Кеплер снизил голос до полушепота, – зимой обычно половина замерзает.

Управлением лагеря это было сделано для того, чтобы в попытках согреться узники прижимались друг другу, что вызывало бы, по их плану, «правильные» мысли. Сами же пленные относились к этому как к простому инструменту выживания. В особо холодные зимы отопление иногда подключали, дабы не уничтожить всю рабочую силу.

– Скажи, Георг, ты правда думаешь, что все скоро измениться?

– Я бы не стал тешить себя надеждой: только хуже будет, – вставил слово Кеплер.

– Может быть и стоит, – возразил Тридцать седьмой, – история всегда представляла собой маятник. Я чувствую, он качнулся.

– Неужто так будет всегда? – Встрепенулся Майк, – неужто всегда мы будем колебаться от одного зла к другому? И никогда не научимся на ошибках прошлого?

– Когда начинается день, редко думаешь о ночи, – заключил Уилбур.

Следующим утром был «парад ненависти», как окрестили его заключенные. Дело состояло в том, что женский лагерь был скорее лагерем реабилитации, целью которого было наставление заблудившихся девушек. Им пропагандировали ненависть к патриархальным угнетателям. На параде девушки должны были вымещать злобу на заключенных. Те, кто это делал, вскоре выходили на свободу, остальные оставались на зоне.

И вот узников построили друг перед другом – женщин напротив мужчин. Кеплер молча, без выражения оглядывал противоположный ряд. Новенькие узницы выглядели еще свежо, но те, кто пробыл в лагере довольно долгое время выглядели ничем не лучше узников мужчин, только одежда была поприличнее. Тут его взгляд остановился, судя по всему, на ветеранке лагеря. Раньше он её здесь не видел, наверное, перевели из другого женского лагеря. Кто знает, сколько их появилось за все это время.


Девушка выглядела усталой и истощенной. Что-то знакомое было в ней для Кеплера. И тут он понял. Он вспомнил, как много лет назад учился вместе с ней, как она рассуждала о патриархате и о том, что «все мужики козлы», с юмором конечно.

Двое они смотрели друг на друга, не отрывая взгляд. «Парад» начался. Узники-мужчины должны были идти, а девушки кидать в них камнями или бить нагайками. Некоторые и кидали. К Астрид, школьной подруге Кеплера подошла надзирательница:

– А ты что стоишь? Это же угнетатели. Веками они притесняли нас и не давали права.

Астрид посмотрела на неё испытывающим взглядом:

–Нет.

–Что значит, нет?

– Нет, они этого не делали. Нас не угнетали уже много лет, потомок не должен отвечать за действия предков. Тем более то, что делаете вы – еще хуже.

–Так, – рассудительно сказала надзирательница, – давай отойдем, юная леди.

Они ушли подальше, туда, где их никто не увидит. Надзирательница усмехнулась… А затем со всех силы ударила Астрид ладонью по лицу. Удар был такой силы, что бедная девушка свалилась на землю. Удар ногой пришелся ей в живот, а под конец её ударили лицом о твердую землю.

– Паскуда, предательница. Ты ничем не лучше их. Погоди, мы и до вас доберемся. Вставай, всем скажешь, что поскользнулась и упала.

Падал первый снег, смешиваясь с кровью на земле. Надзирательница улыбалась ему, возвращаясь к строю. Дома её ждали любимые кот и собака, которых она будет ласково гладить, а так же небольшой садик на балконе.


За нею тащилась избитая, еле сдерживающая слезы узница.

4.

Квартира Джеси была обставлена по-старинному: деревянная мебель, кресло, обитое мягкой тканью, буфет, красивая люстра на потолке. Сильно выделялись заставленные книгами стеллажи. Человек, впервые зашедший в эту квартиру, мог подумать, будто попал в дом дворянина 19-го века. За круглым столом сидели три человека. Они занимались совершенно обычными взрослыми делами: настольными играми.

– Кидай кость д-двадцать,– сказал Джеси.

– Двадцать! Ха-ха!– сидящая напротив него женщина вскинула руки вверх, – критический удар!

– Везучая ты, – прокомментировал это мужчина рядом, – приятно все-таки иногда собраться вживую.

–Да, – протянул Смит, – но у нас есть и дела…

Лица гостей мгновенно стали серьёзными. Каждый из них знал, на какой риск идет, участвуя в подполье, но они не могли по-другому. Все они застали другую эпоху, не идеальную, но и не ужасную, как сейчас. Вера была психологом в женском отделении Нью-Либервиля и могла доносить до заключенных информацию. Райан работал в Литкоме, литературном комитете. Основной его задачей было спасение книг, подлежащих сожжению.

– Тут такое дело, – начал Райан, – скоро будет большой фестиваль, где участники должны представить максимально правильное произведение: стихи там, книги, фильмы и так далее. В это время каратели будут расслаблены, ну, понимаете: веселье, выпивка. Короче, можно будет проворачивать почти любые махинации. Ответим пропагандой на пропаганду. Напечатаем листовки и анонимно распространим.

– Не слишком ли это опасно?

– То, что подполье существует, они уже давно знают. Однако никаких зацепок нет. Тем более, что мы умеем заметать следы.

–Боже, – вдруг заговорила Вера, – до чего мы дожили? Почему все должно было случиться так плохо? Ведь идея-то хорошая: равные права и свободы для всех.

– Все просто, – спокойно отвечал Джеси, – те, кто якобы боролся за равенство, на деле не хотели никакого равенства, они хотели привилегий для себя. Действительно, мы не видели угрозы в представителях ЛГБТ и прочих сообществ, но угроза исходила и не от них, а от тех, кто за ними стоял. От тех, кому нужна была власть и влияние. Не было никакой расовой и половой войн, был только передел влияния. И вот результат – в правительстве каждой страны появляются нужные им люди, власть постепенно переходит руки новым силам. Все это под оберткой из толерантности и извинений.

– Дело говоришь, – Подтвердил Райан, – Надо бы твои слова занести в листовки, но перед этим немного оформить.

– Тут еще одно дело, – прервал его Джеси, – одному нашему человеку из лагеря грозит «трансплантация терпимости». Это надо как-нибудь предотвратить. Ни у кого из вас, господа, нет связей с хирургическим отделением?

– Есть один врач оттуда,       – Отвечала Вера, – он не согласен с линией партии «Интернационал-феминизм». Боюсь, я не имею возможности с ним связаться. Но если у тебя, Джеси, будет свободное время, можешь заглянуть к нему, он живет на Роулинг 60. Его зовут Пол Уотерфилд.

Через два дня Смит все же нашел время сходить к хирургу. Когда Джеси отправился в путь, он уже был на взводе: На последнем «параде ненависти» были забиты до смерти пять отличных ребят. Еще парочка умерла прямо на производстве. Тридцать Седьмой с каждым днем был все неспокойнее. Джеси боялся, что у него случится нервный срыв и Георг выдаст всех.

На улицах царила слякоть. На одной улице его взгляду предстала весьма неприятная картина. У подъезда старенького дома стояла группа людей: мужчины и женщины. Их сторожила пара охранников неопределенного гендера с собаками на поводках. «Обыск. Бедняги», – подумал Джеси и хотел уж было идти дальше, если бы не случилось следующее: один мужчина из группы задержанных бросился бежать. На него тут же спустили собак. Мужчина пробежал несколько метров, собаки повалили его на землю прямо у ног Смита, который только-только успел отскочить в сторону. Джеси встал как вкопанный и не мог пошевелиться от ужаса и даже отвести взгляд. Псы немилосердно драли человека. Нос и уши были отгрызены первыми, потом псы вцепились в шею и перегрызли её, оборвав всякую надежду на выживание. Все это время мужчина дико верещал. Собаки, докончив с беднягой, повернулись к Джеси и зарычали, однако охранники быстро их успокоили. Джеси был бледен как труп. Он всегда боялся собак и вида таких увечий.

Смит пошел дальше. Его колотило, единственный раздражитель мог сейчас повергнуть Джеси в безумие. И такой раздражитель нашелся.

На проспекте играла группа уличных музыкантов в ярких нарядах На флагах были все те же шесть цветов. Исполнялась старая и известная песня:

…

A little lovin’, a little givin’


To build a dream for the world we live in


A little patience and understanding


For our tomorrow, a little peace

A little sunshine, a sea of gladness


To wash away all the tears of sadness


A little hoping, a little praying


For our tomorrow, a little peace

…

Чаша была переполнена. Джеси бросился на ошарашенных музыкантов и начал ломать инструменты. О, как он любил эту песню, песню о любви и понимании.

– Как смеете вы, фашисты, петь эту прекрасную песню? Вы опорочили все, а теперь решили взяться за то, что осталось. Изверги! Вы… Вы…

В это время Смит получил сильный удар по голове сзади, и мир погрузился во тьму.

5.

Астрид сидела в кабинете психолога и языком ощупывала место во рту, где недоставало нескольких зубов. Напротив, в мягком кресле сидела Вера и читала по методичке. За плечом у неё – надзирательница. Она вышла через какое-то время, так как лекция обещала быть долгой, а ей было скучно и не интересно: зачем слушать еще раз слова, услышанные уже сто раз?

Вера, продолжая говорить то, что нужно, достала планшет. Тут стоит упомянуть, что со времен революции технологии практически не развивались. Психолог открыла приложение для рисования и начала писать стилусом слова. Вера показывала их Астрид, а та кивала в ответ.

Когда беседа кончилась, и Астрид была отведена в барак, надзирательница, которая, конечно, видела по камерам все, кроме изображения на планшете, пошла в кабинет Веры.

– Планшет, быстро.

Дрожащей рукой Вера подала ей планшет.

– А, мотивирующие картинки, хорошо, – сказала надзирательница, не найдя ничего предосудительного. Вера успела удалить все, что могло её дискредитировать, – как все прошло?

– Она не спорила, только слушала и кивала, да вы и сами знаете.

– Вера, ты должна понимать, как важно выявлять опасные элементы и, либо перевоспитывать их, либо устранять. Это вопрос государственного значения.

– Астрид еще можно перевоспитать, я уверена.

– Посмотрим.

В женском бараке еще одно пополнение. Людей стали привозить все больше и больше. Все ветеранки других лагерей, как и сама Астрид. Новенькие уже все ушли, их спокойно освободили после «парада». Заключенные окружили вошедшую.

– Девочки, о нас не забыли, – объявила она первым делом, – ответная волна растет. В стране кризис и люди начинают понимать, из-за чего. Сейчас главное – выжить. Паек вскоре сократят, но парням здесь придется хуже, чем нам.

– Так у нас есть связь с миром? Супер, – вышла из толпы ветеранка другого лагеря и подала Астрид руку, – значит, здесь тоже есть подполье.

– Из какого вы лагеря? – спросила их Астрид

– Биркенау.

– Иронично.

– Женский Биркенау расформировали: новеньких выпустили, а нас, идеологических и политических, отправили сюда.

– Нас тоже, – сказала другая, – Сант-Д’арк расформирован.

– Что-то начинается, – заключила Астрид, – может что-то плохое, может хорошее. Но начинается.

…

Надзирательница и начальник Нью-Либервиля сидели и пили кофе.

–Согласитесь, наш реабилитационный центр делал все, что мог, и предоставлял лучшие условия для заблудших душ, – начал начальник.

– Так точно, все наши выходцы заметно похорошели.

– Однако, – тут начальник достал несколько скрепленных листов бумаги, – мы не можем позволить себе содержать дам, приказ правительства, видите ли. К концу недели, цитата: «Все содержанки Нью-Либервиля должны покинуть лагерь».

– Поняла.

…

Надзирательница стояла в дверях женского барака:

– Пора прогуляться, дорогие воспитанницы.

На улице готовился новый «парад». Распорядитель парадов нервничал и переступал с ноги на ногу. «Почему не приводят женщин? Куда они все там подевались?». Мужчины тем временем стояли на плацу. В ряду узников тоже было неспокойно. Вышедшая с девушками надзирательница оторопела:

– Вы что тут забыли, приказ не видели? Живо уведите мужланов!

Когда мужчин заталкивали в бараки, Кеплер обернулся: девушек вели к небольшому каменному зданию с несколькими трубами, из которых уже валил черный дым.

– Нет! Нет! – закричал Кеплер и рванулся вперед, но его все равно затолкали внутрь.

Астрид была далеко от него, но он, казалось, четко видел её глубокие синие глаза. Глаза, наполненные слезами.

6.

В этот день в Литкоме произошел крупный скандал, спровоцированный Райаном. Бывший школьный актовый зал был переделан под зал совета Литкома. На стенах висели шести цветные влаги, а так же флаги партии: красное полотно с черным зеркалом Венеры, внутри которого был черный кулак, в середине белого круга. На сцене полукругом располагались кресла, в которых сидели члены совета.

Обсуждали, каких авторов нужно запретить, каких разрешить и каких продвигать в школьной программе. Райан долго искал автора, который посеет хаос. После бессонной ночи чтения биографий на википедии (того, что от неё осталось), он таки нашел идеальный вариант. Когда ему дали слово, он спросил, не нужно ли запретить Пушкина.

–Конечно,– заявила председатель Литкома, – Он был угнетателем, а женщина в его произведениях была как вещь!

На этом моменте чернокожий председатель вскочил со своего места:

– Да как вы смеете?! Это был великий поэт эфиопского происхождения! Своими словами вы притесняете наследие нашего народа.

– Ага, то есть вы хотите, чтоб наши дети думали, будто женщина слаба? Что она ничего не может и являться лишь предметом интереса мужчин? Это же сексизм.

– Запрещать Пушкина – расизм!

Дошло до драки. В итоге совет было решено прервать. В суматохе все забыли про того, кто задал провокационный вопрос.

7.

– Они убили её, убили, сожгли в печке! – Кеплер третий день болел и бился в истерике. Крики и изречения его сменялись диким кашлем такой силы, будто у него сейчас вывалятся легкие.

– Успокойся, Кеплер, – пытался утешить его Шестьсот сорок третий, – еще ничего не ясно, их могли увести на работу.

– Ты сам в это не веришь.

– Как он, Георг? – обратился Шестьсот сорок третий к Тридцать седьмому, отойдя в другой край барака.

– Плохо, если не перестанет рвать глотку, точно плохо кончит.

– Идут, прячьте, – сказал стоящий на стреме Уилбур.

На Кеплера навалились, скрутили и закрыли рот. Его прятали все эти дни, зная, что с ним сделают, когда найдут в состоянии истерики. В барак вошел доктор в белом халате и круглых очках.

– Так-так, дорогуши, есть у кого недомогания? – спросил врач с напускной добротой в голосе.

Некоторые новички, замерзшие, голодные и травмированные, встали и подошли к доктору. Тридцать седьмой знал, что видит их в последний раз. Майк, сильно растянувший на днях лодыжку, хотел было встать, но его силой поставили на место другие заключенные.

– Смотрю у вас тут хорошее самочувствие, ну смотрите. Идем дальше, – тут доктор достал листочек, – тридцать седьмой, пятьсот двенадцатый, тысяча четыреста восемьдесят восьмой и две тысячи двадцатый, за мной!

Номера встали. Тридцать седьмой обратился к Шестьсот сорок третьему: «Когда выйдешь, передай моей сестре, что я её люблю. И запомните, вы все, запомните! Не дайте истории повториться вновь». Ему казалось, что если кто-то и должен пережить это все, то это обязательно Шестьсот сорок третий.

Больных вели в крематорий, некоторых политических заключенных убивали прямо на улице. Тридцать седьмой шел на встречу ужаснейшей из операций. Он, биолог, знал, что шансов выздороветь после неё у него немного.

Его привязали ремнями к креслу в большой белой комнате. Лампа светила прямо в глаза. Доктор, как белый ангел смерти, как Азраил, приближался к Тридцать седьмому. В одной руке он держал нож для колки льда, в другой – молоток.

– Будет не больно. Завтра ты проснешься приличным человеком.

8.

С тех пор минуло две недели. С каждым днем заключенных становилось все меньше и меньше. Кто-то умирал, кого-то расстреливали. Близилась холодная, голодная зима. Кеплер держался из последних сил: жизнь в нем угасала.

В этот день к ним, чтобы попрощаться зашел Тридцать седьмой, вернее, существо, что когда-то им было. Невидящий взгляд, тупая улыбка на лице. Был ли он теперь человеком? Хирург безжалостно вторгся в самый святой и важный человеческий орган – мозг.

Теперь он был «правильный». Теперь он был «мертв». На следующий день скончался и Кеплер. Тело его, как и тела других умерших, растворилось в огне крематория. Как будто и не было никогда человека. Легко ли было сторонникам режима отправлять людей в лагеря? Легко ли им было уничтожать их? Наверное, да. Идеология затмевает совесть.

Каждый может клеймить настоящее время, утверждая, что люди стали подлее, что раньше было лучше. Люди, которые мыслят в подобном направлении, лишь усугубляют ситуацию. Обратившись к прошлому, реальному прошлому, без возвеличивания и пафоса, мы увидим ужасы. Ужасы, которые и представить тяжело. Людей убивали во имя бога, за расовую принадлежность, за классовую принадлежность. Неужто ненависть у нас в крови? В наших генах? Неужто так будет всегда?


Весеннее утро разорвалось грохотом взрыва и гулом стрельбы. Город горел. Партийные флаги лежали в грязи. Маятник истории качнулся и смел со своего пути прошлое. Неумолимо, неостановимо. Охранники и руководство лагеря Нью-Либервиль сбежали, оставив горстку выживших заключенных на произвол судьбы. Шестьсот сорок третий и Майк вышли во двор. В свете горящего города они выглядели как тени. Безмолвно смотрели они на ход истории, зима слишком истощила их. Они уже и не понимали, что происходит. За ними на свет вышли остальные. Едва ли их теперь наберется хоть сотня, а вначале они были обреченным легионом.

Тем временем к воротам лагеря приблизились люди. Они сломали замки и вошли внутрь. За ними въехали машины с продовольствием и медицинской помощью. Среди освободителей были мужчины и женщины, белые и чернокожие – ничто так не объединяет, как жажда перемен и свободы.

9.

В центре города стояла толпа. Вокруг были руины зданий: здесь шла самая ожесточенная борьба. Но теперь огонь погашен, и надо принять окончательное решение, как жить дальше? Люди в растерянности и это нормально. Шли дебаты. Опять спорили между собой демократы и социалисты, а так же сторонники других режимов. В это время из толпы вышла фигура, она сразу привлекла к себе внимание, так как отличалась от остальных: бледная, тощая, полумертвая. Это был Шестьсот сорок третий.

– Итак, мы вновь стоим на распутье. Ни книги, ни интернет не помогут нам найти ответ, куда идти и что делать? Мы прошли через ад. Опять. В который раз человечество оступилось. Сможем ли мы предотвратить подобное в будущем? Не думаю. Ужасы забываются, память стирается с поколениями. История кажется нам лишь страшной сказкой. Но человечество, не смотря на постоянные ошибки, движется вперед. Движение это не прямое, и путь наш представляет спираль. Мы совершали ошибки в прошлом, будем совершать и в будущем. Это ли наша природа? – Нет.


Когда мы находились в заточении, с нами был человек. Сейчас его уже нет. Его убили, причем самым жестоким способом – стерли личность. Выдающийся ученый, генетик ответил нам на множество вопросов. Человек не просто животное. Века эволюции дали нам величайший инструмент – разум. И только разум победит животную сущность и уничтожит в нас ненависть друг к другу.


Он говорил нам, а мы внимали: ненависть рождается тьмой разума. Только через мышление мы победим спираль истории, её маятник! Люди, вы должны думать своей головой, а не руководствоваться слепой идеологией! Да, легко заучить постулаты своей веры, как учебник и пользовать ими в любой ситуации. Но мир неоднозначен, человек должен рассуждать и сомневаться. Слепое повиновение даже самой лучшей идеологии приведет к насилию. У нас есть множество примеров этому: Фанатичная вера, коммунизм, фашизм, а теперь и толерантизм. И последнее, люди, не забывайте, что все вы – люди.

Он ушел. Была ли его речь услышана, или она просто растворилась в суматохе того дня – неизвестно. Быть может, она породила рябь в истории, которая переродится в волну, в волну перемен. Волна станет цунами, цунами великим штормом. Мы можем только мечтать. В конце концов, что значит одна маленькая речь в хоре голосов, каждый из которых считает себя правым и хочет доказать свое единственно правильное мнение, заглушив при этом остальных.

Да, человечество, твой дуализм колоссален. С одной стороны ты создаешь красоту, меняешь облик вселенной, всегда движешься вперед, не останавливаясь. С другой ты творишь деяния, от которых кровь стынет в жилах. Но ты еще дитя. Казалось бы, сколько поколений кануло в Лету, сколько книг было написано, сколько слов сказано? Нам есть, куда расти. Есть еще вопросы, требующие ответа.

Твой путь, человечество, тернист, как и путь каждого человека. И вся наша жизнь состоит из ошибок и их исправлений. И как каждый человек должен думать своей головой за себя, так и ты, человечество, должно это делать.

Слова эти были сказаны уже миллионы раз, будут сказаны и миллиарды. Призывая к разуму и просвещению, каждый наш голос создает рябь. Слабые волны движутся в пустоте. Но когда волны соприкасаются, происходит интерференция, амплитуда увеличивается и волна становится заметнее. Кто знает, может так и будет…