Света Нигматуллина
То, что мы видим. Сборник рассказов

Ваза для фруктов

Она заболела как-то внезапно, в один миг. Дом, шумевший ее звонким веселым голосом, разом приутих, призадумался, казалось, он тоже укрылся шерстяным одеялом и задышал тихо-тихо, не тревожа болезненный сон. Голубые глаза, которые я не унаследовала от нее – о чем безмерно жалела – стали почти синими, цвета микстуры, которую ей приходилось пить три раза в день. Мне было странно и как-то не по себе: возвращать то, что раньше всегда тебе давалось. Горячая еда и чай на столике у постели, «не купить ли тебе что-нибудь, я иду в магазин?», стопка новых газет и книги. Болезнь, которая врачам из местной поликлиники казалась обычной простудой, вдруг оказалась чем-то другим.

По ее просьбе, пытаясь завить непокорные пряди не моих же – светлых волос, я, по своей неловкости, то и дело обжигала ей кожу. Женщинам хочется быть красивыми везде и всегда. Она ругалась зло и бессильно – я плакала. От обиды не на ее сгоряча сказанные слова, а на свои непослушные руки, которые не могли дать силу ее слабым бледным ладоням.

Я научилась готовить еду, ровной стопкой складывать папины рубашки на полку. Отвечать на звонки весело, и даже почти нефальшиво, что все у нас в порядке, что вот-вот, уже, еще шаг – и болезнь отступит.

Я научилась скрывать жалость в своих глазах, зная, что причиню этой жалостью боль. Я перестала громко включать музыку и стала говорить тише на тон. Закрывала дверь в зал, разделяя квартиру на две баррикады, что раньше не приходило нам в голову. Я уяснила, что нельзя предлагать помощь, а нужно делать вид, что все в порядке вещей, когда она идет по коридору, цепляясь за стены. И пальцы с побелевшими костяшкам говорят все без слов. Что нужно кивать послушно и слушать советы одеваться теплее: «Ведь на улице холодно». «Но ты не была там месяца три!» – какая горькая усмешка в голове. Быть может, уже сместилось что-то в земле, и уже выросли пальмы, и белый песок, и жаркое лето заполонило город в ноябре?..

«Кушайте фрукты и витамины, вам нельзя болеть». А тебе можно? Проживать часы, раньше наполненные счастьем, в клетке четырех стен? С тоской глядеть в окно, не помня день недели, беспомощно тонуть в этом однообразии? А тебе, черт побери, можно вот так?

Мы не боролись, мы ждали. Нам было страшно, но каждый нес это в себе. Молча и терпеливо.

Врач из поликлиники глядел на нас такими безнадежными глазами, такими, что внизу живота образовывалась темнота, наполненная жутью, не высказанной вслух. Я думала о тех вечерах, когда возвращалась в дом, где ярко горело кухонное окно, где за плитой колдовала она, и пахло чем-то домашним, болтал телевизор, и хотелось укутаться в это ощущение дома, тепла. Хотя зачем я вру, я никогда этого не ценила, возвращаясь с учебных пар, односложно бурчала ответы, без аппетита ела старательно приготовленный ужин. Я начала ценить это потом, когда меня стал встречать еле заметным светом огонек настольной лампы в спальне. И тишина.

И ваза с фруктами.

Не знаю, как ей это удавалось. Фрукты всегда оказывались в центре стола, в центре нашей маленькой кухни. Каждый день. Болезнь не смогла этого отнять. Вымытые струей воды из-под крана, как картинка красивого натюрморта. Пусть она доставала их с нижней полки холодильника, а не покупала на рынке у дома. Но так она проявляла заботу о нас. Как могла.

Будто напоминание была эта ваза – жизнь впереди, и осень сменится летом, и будут яркие краски еще в этих серых стенах, и шумные гости, и веселые шутки, и нараспашку открытые окна.

А пока изо дня в день:

– Как ты сегодня?

– Так же.

– Не лучше?

– Скоро все кончится.

– Не говори так, ты идешь на поправку!

Отвернулась. Плачет.

Глажу по голове. Пока я верю в эту правду, сказанную вслух, пока твердо звучит мой голос. Нельзя сдаваться. Вот и у меня слезы, будто тоже повелась на эту глупость. Ерунда ли! Да что они знают, чертовы эскулапы! Нет лекарства сильнее нашего единства. Разве можно нас разделить?

Нет силы страшнее смерти.

Когда я возвращалась домой в тот день, ничего не екнуло в моей груди. Не задохнулась предательским опасением чувств. Машина скорой помощи у подъезда не натолкнула меня ни на единую мысль. Я никогда не произносила этого страха даже внутри себя. Я слишком дышала эти первым снегом, это волшебной зимой. Я надеялась на сказку Рождества и на что-то еще. Не очень надежное по сути своей.

И дверь в малый коридор нараспашку. И какая-то серая темень дверного прохода. И страх, вдруг обнявший холодными руками плечи. И пустая ваза с фруктами.

Рухнуло в бездну сердце. Ничего не вернуть. Все так же недосказано и недослушано, как и у всех. Она не могла забыть про наши витамины, даже не помня о своих таблетках. Уж я-то знала. Мы были знакомы почти двадцать лет.

Хмурый врач в белом халате оттолкнул меня плечом и прошел мимо так, будто это я чужая. Будто не он ворвался в мою привычную тишину, отрезав все надежды запахом медицины.

Я села на пол в прихожей не в силах поверить. Господи, как страшно. За что ты так с нами?..

Она зашла в квартиру, на щеках, чуть румяных от мороза, смущенная улыбка. И удивление.

– Что сидишь на полу?

Я беспомощно глядела на нее, не понимая.

Она присела рядом. Прямо на пол. Из пакета задорно выглянул оранжевый апельсин.

– Устала. Давно никуда не ходила. А тут смотрю – пустой стол. Зимой нужны фрукты.

Задышала неровно. Из-под полы зимнего пальто показался халат.

– Думала, не дойду, – смеется хрипло.

Прихожу в себя. Замечаю: волосы уложены в завитки. На губах – след помады. И глаза – мои, голубые, цвета неба над головой, тона свежего зимнего воздуха. Не синей вязкой микстуры с полки.

Смеюсь и плачу. И она смеется.

Врач, что пришел к соседке напротив, кажется, боится заглядывать к нам. Наверное, думает: мы больны.

А нам все равно.

Он даже не знает, насколько мы здоровы.

Да, мам?

Акушерка

В приемном покое родильного отделения пусто и тихо. Шестой час утра. Сложив руки на своем унизительно огромном животе, Неля молча ждет. Возле нее остановился проходящий мимо врач. Молодой мужчина, а глаза такие, будто живет уже сотню лет.

– Что у вас? – он листает бумаги, и не услышав ответа, смотрит на девушку. Взгляд спокойный и даже участливый.

– Воды отошли, – тихо отвечает она.

– Давно?

– Час назад.

Кивнув, он возвращается к своей папке и кричит медсестре:

– Анечка, на осмотр примите.

Молодая девушка выглядывает в коридор.

– Подождите немного, я сейчас.

Неля послушно ждет. Скоро все кончится. Она даже обрадовалась, проснувшись в промокшей постели. Живот исчезнет. Можно будет снова стать незаметной. То есть собой, а это одно и то же.

Довольно трудно не привлекать внимания, когда живот появляется в любой комнате впереди тебя. Одни считают своим долгом помочь, причем совершенно нелепо: подать руку, заботливо прикрыть окно. Другие, что еще хуже, смотрят с умилением. А недавно в женской консультации пожилая женщина тихонько спросила, глядя на ее неокольцованный палец:

– Сбежал?

«Ну что вы в самом деле!» – хотелось воскликнуть ей. Нет! Погиб. Трагически и внезапно. Он был летчиком… Ах нет, полярником. А может быть, обычным мужчиной. А может, и не было его никогда! Непорочное зачатие, представьте себе.

– Сняла из-за отеков, – сухо ответила девушка. Но вышло все равно так, будто оправдалась. Оценивающий взгляд был хуже сканера. Отеками и не пахло. Плевать.

Первый триместр проходила будто во сне. Чувствовала себя прекрасно. Ни сонливости, ни токсикоза. Даже надежда зародилась в сердце – а может, ошибка? Надеялась на что-то. Подруг избегала. Родителям по телефону только о хорошем: сессия закрыта, курсовая пишется, в гости летом – обязательно… Парни? Нет, да вы что, когда!

И вот однажды она очнулась. В витрине магазина увидела себя со стороны. Живот проглядывался даже сквозь просторное пальто. Еще можно было свалить на неудачный фасон, но… Неля вдруг поняла отчетливо: само не пройдет.

Как выяснилось позже – не само, а сама. Девчонка. По крайней мере, так сказала врач на УЗИ. Показывала на экране ручки, ножки, хотя на самом деле там была лишь размытая клякса. Такая же черная, как ее жизнь. Очередной обман. С улыбкой доктор включила звук сердца, и от этого нечеткого шума, сквозь который прорывалось глухое «бух-бух», Нелю затошнило.

Пора заканчивать с этим. Сомнений не было.

– Девушка, – ее участковый гинеколог устало сняла очки и повертела их в руке, – искусственное прерывание беременности до 12 недель. У вас какой срок? 20. Вы о чем раньше думали? Медицинских показаний нет. Изнасилования я, как понимаю, тоже не было.

Конечно, не было. Все по большой любви. Ее большой односторонней любви.

– И что мне делать? – спросила она скорее у себя, но вслух.

– Отказ в роддоме напишете. А лучше идите, подумайте хорошо. Вон полный коридор сидит тех, кто мечтает быть на вашем месте.

Ах, да. Место и правда замечательное. Студентка из провинции, мужа нет. Родители не переживут. Не жизнь, а дешевый роман по второму каналу. Только там все заканчивается хорошо само собой. Главное – досмотреть до последней серии.

«Скорую помощь» вызвала на адрес соседнего дома. К общежитию было стыдно. Но в машину ее брать не хотели. Они препирались с врачом, стоя прямо на улице. Еще одна нелепая сцена из ее поломанной жизни. В безразмерном платье, растрепанная, круглая. Прижимает к груди полиэтиленовый пакет с обменной картой и тапочками.

– Без сопровождающего не принимаем, девушка, – говорит врач.

Неля настроена решительно. Как в последний бой.

– Позвоните матери, отцу, подруге, – настаивает фельдшер. – У нас приказ – на роды доставляем только в присутствии кого-то близкого.

– У меня никого нет, – отвечает девушка. – Никого.

Резкий спазм схватывает низ живота, ноги подгибаются. Началось. Времени на дискуссии не остается. Врач машет рукой – залезай уже, боец.

И вот она в родильном доме. Ей выдают казенный халат и сорочку. Предродовая залита солнечным светом. Четыре кровати, на одной – в углу, укрывшись одеялом, спит девушка. Нелю укладывают на спину, задирают одежду, лепят на живот какие-то датчики.

Входит женщина в белом халате. Невысокая, кругленькая, строгая. Представляется: Валентина Степановна, врач-акушер. Теплыми руками поправляет присоски на ней. Достает бумаги, расспрашивает про беременность, самочувствие, записывает.

– Ну, чего приуныла? – смотрит серьезно, но в глазах веселые огоньки. – Родишь в световой день, недолго осталось. От меня беременной еще никто не уходил.

У Нели внутри целый вагон чувств. Сердце колотится прямо в ушных перепонках. Мерзнут ноги. И вместе со страхом растет решимость. Скоро все кончится. Бумажку она уже написала. Живота не будет, она вернется в общежитие, всем скажет, что ребенок не выжил, и будет жить дальше. Наступит лето, Неля поедет к родителям, будет спать до обеда, есть пирог с щавелем, разговаривать с мамой до утра, а осенью все эту историю забудут. И она забудет. От этих мыслей на время становится немного легче.

Время идет; нарастает, накатывает обжигающими волнами боль. Неля ходит по палате от стены к стене, опирается руками на подоконник и смотрит в окно. Там едет трамвай, люди торопятся по делам, веселый школьник бежит, размахивая рюкзаком. Она удивляется: как это, жизнь продолжается? Очередная схватка будто бьет по всему телу – от живота до коленей, и она в изнеможении сгибается на кровати. Часы на стене будто отказываются идти, стрелка движется едва-едва. От боли – искры в глазах, и снова передышка. Смеркается. Голова мутная, и никаких мыслей в ней, только дотерпеть, только еще немного подождать. Она закусывает край одеяла, хнычет, терпит, дышит, ждет.

Акушерка Валентина ведет ее в родзал.

– Не дыши сейчас, – кричит в ухо. – Не тужься, терпи, немного, давай, еще, ну!

И вдруг становится так легко, и сквозь пелену не крик даже слышит, а какой-то кошачий писк.

– Девочка, – голос, будто сквозь толщу воды. – Сейчас, мамаша, терпите, покажу.

– Не надо, – пытается сказать она. – Унесите. Не надо.

– 52 см, 3 200 вес, – докладывает Валентина, будто не слыша ее. – Какие волосики длинные, ух!

Неля и слышать не хочет. Какой-то сверток несут к ней, хотят приложить к груди, но она отталкивает, пытается встать с кресла, ее укладывают обратно.

– Нельзя вставать, куда ты, ненормальная!

Ребенка уносят, а она все машет руками, пытаясь что-то сказать: про мужчину, который женат, про маму, которая живет на одну пенсию, про отца без работы. Она кричит, захлебывается. По лицу льется что-то горячее, соленое. Ей делают укол, сознание размывается.

Неля приходит в себя, когда уже темно. В руке торчит капельница, в окно палаты светит фонарь. Пытается встать. Из коридора слышен стук металлических колясок по полу и приглушенный писк со всех сторон. Тело будто переехали катком вдоль и поперек. На руке у нее пластиковый браслет с фамилией и цифрами. Хочется содрать его, но пальцы не слушаются.

В коридоре слышны шаги. Заходит Валентина. Измеряет температуру и давление. Все в тишине. Неля спрашивает с надеждой, с трудом шевеля пересохшими губами:

– Вы не знаете, когда мне домой можно?

– Торопишься куда? Трое суток точно тут будешь. Пока сама восстановишься, пока ребенок окрепнет.

– Я… Я же заявление написала, – тихо говорит она и зачем-то добавляет: – На имя главного врача.

Акушерка смотрит на нее и выходит. У Нели спина покрылась испариной. Очень хочется чаю с сахаром. Сглатывает слюну. В пакете рядом с тумбочкой настойчиво вибрирует телефон. Наверное, мама беспокоится. Но нет сил снова придумывать что-то и делать нарочито веселый голос. Навралась по горло. Она осторожно ложится на край кровати. Надо бы дойти до поста, только полежать пару минут. Глаза закрываются сами по себе.

Неля спит, крепко, впервые за долгое время. В открытую дверь медсестра вкатывает прозрачный лоток на колесах. Из него выглядывает байковое красно-белое одеяло.

Ночную тишину разрывает крик. Он отделяется от остального хора и звучит совсем рядом, опасно близко. Фонарь освещает больничную палату, тумбочку, пустую соседскую кровать, пеленальный стол и каталку. Девушка мотает головой, открывает глаза и закрывает снова, но видение не пропадает. Она осторожно смотрит внутрь. Там разгневанно кричит маленький кулек.

Неля выходит в коридор. Ноги передвигать немного страшно, все тело будто стало хрупким и ломким. Но кулек продолжает истошно кричать в спину. На посту горит свет, девушка в белом халате что-то пишет в журнале. Не поднимая головы, она говорит:

– Пеленку меняла? Молоко есть?

Неля хочет что-то объяснить, но плач, даже далекий, выделяется из всех и заставляет нервничать. Она путано говорит про отказ, про ребенка, про акушерку.

Из бессвязного потока речи дежурная вылавливает имя. Кивает на телефон рядом:

– Валентина Степановна в неонатологии была, набирай 37.

Рука дрожит.

– Атаева? Утренняя? – голос на том конце. – В отказной палате мест нет. Что мне твоего ребенка в сумке домой унести? Позже зайду. Все, некогда.

Неля возвращается в палату. Ее ждет самая странная в жизни ночь. Слушать ор невозможно. Дрожа, она разворачивает кулек, и на свет появляются красные, сморщенные ножки-крючки и такие же нелепые тонюсенькие ручки. На одной из них – пластиковый браслет с ее фамилией. Неля осторожно берет комок на руки, маленькая голова с темными волосами безвольно ложится на ее плечо. Что-то странное происходит внутри, все нервные окончания будто сосредоточены в том месте, которого коснулся ребенок. Она ошарашенно молчит и не дыша кладет свою ладонь на маленькую голову. Малышка замолкает.

По щекам, кажется, катятся слезы. Неля сглатывает и неуклюже кутает дочь в пеленку. Кладет ее на кровать и осторожно ложится рядом сама. Смотрит удивленно на кукольную ладошку, осторожно, будто на пробу, берет своими пальцами. Детский запах заполняет легкие, не давая дышать.

Этажом выше Валентина Степановна обходит палаты, проверяет плотно закрытую дверь пустой палаты отказников. Снимает халат, чувствуя в кармане сложенную вчетверо бумагу, где кудрявым, почти детским, почерком выведено: «Заявление». Комкает бумагу.

– Заявительница. Горе луковое, – еле слышно бормочет она и улыбается своим мыслям.

Близкие люди

Это был летний день в небольшой деревушке. Над землей вилась солнечная истома. Пахло скошенной травой. Отчего-то молчали деревенские псы, лишь изредка слышалось жужжание пчел и тихие разговоры людей. Мир не бежал, а плыл в этой жаре. Он будто готовился замереть.

У порога дома нас встречал отец. Он обнимал каждого, смотрел в глаза, в которых застыл один, не требующий ответа вопрос: «Как же так?». В просторном зале замерли люди. Я шла по деревянному полу, чувствуя каждую дощечку.

Я хотела увидеть ее, но медлила. Шла, не поднимая головы, видя лишь ноги окружающих меня людей. Вспоминала наш последний разговор.

****

Мы учились на одном потоке в университете. Между нами было мало общего, разве что обе держались от других особняком. Только я была, скорее, суровой каменной крепостью, не готовой идти на контакт. А она – воздушным замком, парящим надо всем: выше студенческих вечеринок, обсуждений личной жизни преподавателей, сплетен и интриг. А еще наши фамилии шли следом в учебном журнале. Потому мы и оказались неожиданно связаны учебником по диалектологии, который выдавался строже, чем товар в советском магазине. Один на двоих.

Вечерело, она приехала ко мне забрать книгу. Был славный теплый вечер, я захотела выйти из дома и пошла проводить ее до остановки. Слово за слово, и вот мы бредем по дворам и говорим. Я не любитель откровений, да и она не пыталась что-то узнать, но как-то так вышло, что слова сами полились из меня.

Я будто говорила сама с собой, не останавливаясь, не думая, не взвешивая, не пытаясь казаться кем-то.

Меня воспитала бабушка. Мамы рано не стало. А отец предпочел свою свободную, легкую жизнь, не отягощенную бессонными ночами и днями, которые, как правило, приносят с собой маленькие дети. Он появлялся в моей жизни лишь трижды.

Первый раз – телефонным звонком. Проговариваю вслух, вспоминая, чтобы дать себе возможность забыть. Мне десять. Бабушка хлопочет на кухне, я помогаю ей, рассыпая муку на большую деревянную доску, чтобы не прилипало тесто. Скоро мы будем пить душистый чай со смородиновыми листьями и есть сдобный пирог со сладкими, медового цвета яблоками. У меня каникулы, завтра пойдем купаться на реку, и я счастливо улыбаюсь, почти ощущая в руках мелкий прибрежный песок. Услышав из прихожей звон, я слезаю со стула и бегу туда, схватив трубку прямо белыми мучными руками.

– Доченька, привет, – слышу я низкий баритон и открываю от удивления рот. – Как ты там? Совсем большая стала?

Мне тут же становится как-то неловко. Скомканный разговор с односложными ответами длится недолго. Он обещает приехать на мой день рождения. Я не знаю отца. Но все равно жду.

Второй раз. Возле университета меня ловит за руку женщина. Ей около сорока. Она хорошо одета, но выглядит все равно неважно. Красный нос, глаза тоже будто очерчены красным. Мне 19, я первокурсница филологического факультета, и моя бабушка, окончившая лишь три класса в деревенской школе, гордится мной невозможно.

– Юлечка! – театрально вскидывает руки незнакомка, и я понимаю, что она не обозналась. – Игорь в больнице!

Все встает на места. Это тетя Тая, отцовская сестра. Так и есть – незнакомый мне человек. Я хочу пройти вперед, но тонкие холодные пальцы цепко держат меня. Я молчу.

– Твой отец очень… Поедем со мной, поговорите. Он только тебя и зовет. Поехали, Юля…

Воспитание не позволяет мне быть резкой, поэтому я аккуратно разжимаю ее пальцы и сажусь в автобус, не оглядываясь, не смотря на маршрутный номер. Я чувствую тяжесть в груди и дышу мелко-мелко, успокаивая себя, прогоняя чувство неясной обязанности, необходимости поехать. Решаю – нет. Чувство вины остается со мной.

Третий раз, когда я слышу о нем, наступает удивительно скоро.

– Тебя сегодня искали из нотариальной конторы, – скрывая волнение, говорит бабушка, наливая мне суп в тарелку. Поварешка звякает о фарфор, и я удивленно поднимаю глаза. Бабушка заправляет выбившуюся прядь из тугой прически за ухо и поспешно продолжает:

– Отца не стало полгода назад. Оставил тебе квартиру. Надо съездить, документы какие-то, ключи…

Я ждала своей реакции, будто разделившись надвое: выжидательно и немного настороженно. Ничего не происходило. Наверное, он так же отреагировал на новость о моем рождении. Печальная, но справедливая закономерность жизни.

Только один вопрос не давал мне покоя. Быть может, стоило? Приехать, поговорить тогда. Просто попробовать понять. Я не хотела быть как он. Не хотела заставлять кого-то в надежде смотреть на дверь. Не хотела лишать человека даже права на место в своей жизни.

Я рассказывала ей то, о чем никогда не говорила никому, даже самой себе. С каждым словом мне становилось легче, свободнее. Осмысляя прошлое, я принимала себя. Она не говорила о себе в этот вечер. Но я знала: понимает, не жалеет, не осуждает.

– Конец жизни – не заслуга, – говорит мне. – Он не обнуляет того, как человек ее прожил. И мы не обязаны никого прощать лишь потому, что его не стало. Но твоя обида – это только твой камень, разве легко его нести?

Я возвращалась домой и чувствовала, как небывало легко у меня внутри. Так случается, лишь когда кто-то произносит вслух именно то, что тебе хочется услышать больше всего.

****

Я думала, что так завязалась наша неожиданная дружба. Спустя пару дней ее положили в больницу на плановое удаление кисты. Я сообщала ей университетские новости, подбадривала веселыми историями, а потом она пропала. Не отвечала на звонки, не появлялась в соцсетях. Позже, я узнала почему.

Что-то пошло не так. Такие маленькие слова для большой беды. Большая потеря крови, срочное переливание, воздушная эмболия, кома. Все были ошарашены. Когда староста строго спросила, кто поедет от нашей группы, я молча подняла руку.

У мусульман есть традиция – хоронят ушедших мужчины. Женщины не едут на кладбище, а остаются дома. Когда к дому подъехал большой «ЗИЛ» и встал у ворот, один из мужчин махнул водителю: мол, езжай подальше. Ее несли на руках до самого конца дороги, до самого горизонта. Небо было похоже на нарисованное – с объемными белыми облаками и тонкими лучами солнца, проникающими сквозь них. Из-за подступавших у меня слез эта картина вокруг задрожала и разбилась на кусочки. Слезы матери, без сил опустившейся на крыльцо, запах плова, который поставили вариться во дворе, и мой платок, падающий с головы на плечи и мешающий мне сделать вдох. Вереница того дня.

Мужчины сели за стол, а мы выстроились шеренгой, чтобы передавать им еду с кухни в зал. Мулла стал читать молитву. Он говорил о том, что после смерти от нас ничего не останется, кроме двух метров земли и той доброты, что мы успели сделать. Я хотела заплакать, но стыдилась своих слез.

****

Я продала отцовскую квартиру вместе со всем, что в ней было. Не стала залезать на антресоли, выискивая старые фотографии и письма, которые становятся бесценны, когда уходят близкие люди. Я не хотела знать этих книг, этих снимков, запахов, стопок одежды, музыкальных пластинок. Это был чужой дом чужого человека. Я не знала его.

У меня была мать, которая дала мне жизнь. И бабушка, благодаря которой я росла счастливым ребенком. Отец же не оставил мне ничего, разве что загадочный генетический код – низкий голос, длинные пальцы, родинку на щеке. И шесть десятков квадратных метров в бетоне. Квартиру одинокого человека, по ошибке считавшего себя свободным.

Она же – случайный человек, о котором я знала так совсем мало, невольно оставила во мне так много. Она была будто из фильма, в то время как я полностью состояла из реальной жизни. И я стала стараться стать лучше. Светлее, добрее к миру. Как она. Мне хотелось сохранить ее наследство, что-то узнать о ней, услышать музыку, которую она любила, узнать ее друзей.

Какие же разные следы оставляют за собой люди, уходя.

Северный поезд

Ранним утром плацкарт обычного поезда мало чем отличается от самого вокзала. На узких полках, точно на сиденьях зала ожидания, спят или пытаются уснуть пассажиры. Тут и виднеются уголки сумок и чемоданов. По проходу суетливо снуют проводницы и люди, пришедшие на посадку.

Еще вчера первыми в этот вагон вошла семья. Приехали заранее. Мать долго обнимала и целовала сына, отец расталкивал сумки. Парень смиренно терпел и радовался, что прощание обошлось без зрителей. Ему уже два десятка, и сколько было этих поездок, не сосчитать. А они все, как с ребенком… К счастью, он так и не узнал, что родители слезно просили присматривать за ним проводницу, убеждая ее обилием слов и парой купюр.

Да, взрослый. Но кто знает, что ждет молодого человека в пути? Плохая компания, алкоголь, растворимая еда, в конце концов. А уж там на вокзале его встретит мичман, родной дядька, и будет с ним всю корабельную практику. Лишь бы не простыл на этих ветрах…

И вот за сутки набрался полный комплект людей, занято каждое место в их вагоне. Снова станция. На улице туманно. Мужчина с полки номер 8 выходит на улицу. Он щурится от синеватого утреннего света и ежится от прохлады. Трет лицо, кожа сухая от постоянных холодов, и щетина стала почти неприличной. Достает сигарету. Он возвращается домой с северной вахты. Впереди еще сутки. Это и много, и мало, всякое может случиться.

На окне их отсека шевелится занавеска. Проснулась его соседка по верхнему уровню – молодая девчонка. Первое время она только читала и слушала музыку. Иногда смущенно натягивала одеяло на свои худые коленки, выглядывающие из-под шорт. Его эти коленки абсолютно не интересовали, в отличие от тех, что находились прямо под ним.

Там расположилась женщина его возраста – к сорока. Такая серьезная. Заговорить страшно. Как появилась, ни на кого не смотрела. Протерла все вокруг салфетками, а ручки какой-то жидкостью из пластикового флакона. В обычном костюме из трикотажа, а по осанке – императрица. Но его не обмануть. Глаза почти как у ее соседа слева, молодого курсанта. С огнем. И также то и дело поднимаются наверх в сторону их с девчонкой второго яруса.

Они вчетвером будто в отдельной зоне. Боковые места отделены от мира белой простыней с грязным штампом РЖД. Там прячутся не двое, а трое. Их никто не беспокоит: третьему пассажиру всего пару месяцев от силы, и он почти не плачет, убаюканный стуком колес и постоянной близостью матери.

Днем каждый занят своими делами. Студентка читает книгу. Курсант смотрит кино. Псевдосерьезная женщина просматривает бумаги и что-то командует в телефонную трубку, когда появляется сеть. Мужчина чаще всего спит или смотрит в окно, лежа на животе. Проводница так часто заглядывает к ним, будто хочет стать пятой.

Вечереет. Время ужинать. Хочется или нет – встреча назначена. Не замечать друг друга сложнее, когда квадрат полок сузился до квадрата откидного стола. Начинаются еще не разговоры, а так – обрывистые комментарии, которые, найдя ответ, сплетаются в диалоги.

Пахнет стальным телом вагона. Парень вызывается принести всем кипяток. И пусть тут чай любого сорта отдает металлом, никто не отказывается. В приоткрытое окно дует ветер, которого так не хватало днем. Стук колес стал привычен, его никто не замечает.

Неподвижность людей внутри и есть их свобода – никуда не торопиться, вынырнуть из поглощающих нас сетей. Они все из разных городов. Девчонка едет в гости к родне. Парень – на практику. Женщина говорит, что должна лично доставить рабочие документы. И только мужчина возвращается домой.

Смеркается. За окном понемногу сменяются пейзажи и внутри этого северного маршрута люди будто оттаивают вместе с природой. В вагоне расслабленность и оживление. Кто-то играет в карты, гомонят дети, проводники предлагают газеты и сладости. Проснулся и заплакал маленький пассажир, и отец, взяв его на руки, ходит по узкому коридору. Все умиляются и что-то говорят им вслед.

Большая стоянка. Четверка собирается подышать. Перрон как порог в обычную жизнь. Выходят на вокзал, смотрят вокруг, а рядом все, как всегда: шумят машины, бегут люди, работают киоски и светят фонари. А они, будто оторвались от реальности, проезжие островитяне. Этот мир напоминает им, кто они, и каждый испытывает двоякое чувство.

Мужчины берут по банке пива. Женщины покупают неприлично дорогое мороженое у бойкой палаточницы. Девчонке очень хочется сделать фотографию на фоне вокзала, поэтому она предлагает выйти. Идут все вместе. Приходит поезд, и толпа других пассажиров высыпает на них неуправляемым шквалом. Чтобы не потеряться, курсант берет студентку за тонкую ладошку, а вахтовик следует его примеру и решительно подхватывает вторую из женщин. Она хочет возмутиться, но внезапно понимает, что делать это вовсе не обязательно: вся ее жизнь наполовину состоит из границ и их отстаиваний. Да может, черт с ними? Они бегут к своему вагону, немного опаздывая, и ей весело, потому что молодой парень чувствует себя командиром и кричит:

– Быстрее, ребята, бежим, опоздаем!

А они хоть уже много лет никакие не ребята, но ее ладонь держит крепкая мужская рука, и она послушно бежит за ними. За грубоватым небритым мужчиной из другой реальности, который смотрит на нее своим тяжелым взглядом. За мальчишкой возраста ее сына и смущенной девчонкой.

А той действительно нравится красивый широкоплечий курсант. Она взволнованна и немного окрылена. В обычной жизни еще никогда ее не брал за руку вот так просто и с заботой такой парень. Когда тебе едва исполнилось 18, ты легок и открыт, и любой день может стать поворотным, и любая случайная встреча может казаться знаком, и даже чей-то случайный жест может заставить поверить в себя и во что-то еще неясное, но возможное.

Они вскакивают на подножку под укоризненный взгляд проводницы: мол, могли бы и не в последний момент. У всей толпы руки в липком мороженом и отличное настроение. Они, болтая, садятся за стол. Мужчина чистит сухую рыбу и рассказывает про северный народ. Женщина слушает и улыбается – когда вот так запросто она могла говорить с чужими людьми? Он дает ей попробовать кусок прямо со своих рук, и она смеется. Курсант очень близко сидит к студентке, так, что ей даже трудно дышать. Приходится контролировать каждый выдох, чтобы не выдать смятения.

Они тихо разговаривают до полуночи, когда за окном уже совсем темно, и леса сменяют равнины, и им уже не так хочется скорее прибыть на конечный перрон. Они свободны и далеки от всего, и остальное где-то за пределами их поезда, летящего вперед. И можно быть кем угодно, и говорить, что угодно, ведь здесь никто не знает, кто ты на самом деле.

Они еще немного сидят за столом, а после укладываются на свои полки. И каждый думает о своем. У девчонки замирает сердце – а спросит ли парень, как ее найти? Кажется, она понравилась ему, ведь не просто так он взял ее руку, а потом еще принес чаю, и сел рядом, и так смотрел…

Рядом глядит в окно мужчина – завтра он даст своей новой знакомой номер телефона. И уверен: она позвонит. В кармане спортивных штанов обручальное кольцо впивается в бедро, придавленное между его телом и жесткой полкой кушетки.

Женщина внизу удивляется себе: такое легкомыслие, что это с ней? Но она не корит себя и почти сразу засыпает, улыбаясь, чувствуя себя живой и молодой, как никогда. Такой простой этот вахтовик, понятный и крепкий, как камень. Мужчина таким и должен быть. А не как ее бывший муж, вспоминать не хочется… Интеллигенция, да-да. Завтра ее ждет сложная встреча с сыном, о которой тот еще не знает. Такая малая неожиданность в сравнении с той, что ошарашила ее заказным письмом, где сообщалось, что он отчислен по результатам двух незакрытых сессий.

И только курсант крепко спит. Ему снится корабль и новая форма, и гладь воды, которой нет конца. Еще одна дорога, дорога, к которой он привык.

То, что мы видим

Марина неловко устроилась на переднем сиденье такси. Она скрывала волнение, пытаясь сделать надменное лицо. И первое, и второе получалось довольно плохо. Мужчина за рулем искоса поглядывал на нее, изучая. Надо было просто позвонить на работу и сказать, что заболела, – пульсировало в голове. Страх тошнотой подкатил к горлу. Водитель включил музыку, но отвлечься на мелодию не получалось. Чем ближе она подъезжала к офису, тем хуже ей становилось. Она вызвала такси, но все равно неприлично опаздывала и даже не знала, хватит ли ей денег, чтобы расплатиться.

Не хватило. Она протянула мужчине две купюры и тихо сказала:

– Простите, у меня сейчас больше нет. Если вы оставите мне свой номер, я вам обязательно верну.

На его лице удивление сменила злость:

– Вернете? Это что, вообще, шутка? Денег нет? Женщина, так на автобусе надо ездить!

Он замолчал, выжидая немного и поняв, что доплачивать пассажирка не собирается, еще больше вспылил:

– Я вот сразу почувствовал, что ты странная какая-то. Я с первого момента понял все про тебя! Что не надо сажать.

Марина сидела, вцепившись в сумку, не зная, можно ли прямо сейчас открыть дверь и уйти. Или сколько еще слов ей положено выслушать за нехватку одной сотенной купюры?

– Что расселась-то? – подогнал ее таксист. – Или еще за простой задолжать хочешь?

Она торопливо выбежала, кажется, не до конца закрыв дверь, и влетела в лифт, кивнув охраннику. Считая мигающие этажи на панели, женщина пыталась выкинуть презрительный взгляд таксиста из головы, потому что впереди ее ждала еще одна встреча.

Начальник Анатолий Николаевич ее не любил. Нет, не за опоздания, не за частые больничные. Марина хорошо работала, ее любили заказчики, но он чувствовал ее страх и давил на него, понимая, что та не даст отпор. В коллективе его уважали, но старались держаться подальше. Он мастерски работал, и так же мастерски давил, и всегда получал от своих подчиненных то, что ему требовалось. Он гордился поставленной дисциплиной и субординацией, не позволяющей ему расслабиться даже на общих праздниках. Марина была единственным человеком, который позволял себе опоздать. Это было не просто нарушение рабочего графика, это было личное оскорбление.

Анатолий уже знал, что она опаздывает сегодня снова и ждал ее визита в своем кабинете, повернувшись лицом к окну. Когда открылась дверь он начал разговор, не повернувшись. Ему показалось, что это будет очень эффектно. Ведь он настолько прозорлив, что знает, кто вошел.

– Вчера ты убежала пораньше. Сегодня опоздала на двадцать минут. Может, мне самому на звонки отвечать по утрам? Чтобы тебя не беспокоить?

Голос в ответ не стал паузой в его монологе.

– Анатолий Николаевич…

– Обленились все в край. Только и умеете заявления на материальную помощь писать. Больше предупреждать не буду. Иди работай.

Марина вышла, устало провела рукой по лицу. Ничего. Как говорит ее мама, – главное, все живы.

Анатолий Николаевич жил один. Сегодня он вернулся домой в хорошем настроении. Днем ему позвонил командированный одногруппник, обещая заехать в гости. Мужчина чувствовал прилив сил, свойственный одинокому человеку, который не должен ломать голову над тем, чем занять очередной вечер. Он ждал звонка от товарища до десяти часов. Но телефон молчал. Вероятно, друг нашел более интересного собеседника. В раздражении, гоня злость и тоску от себя, Анатолий лег спать.

Телефонный звонок разбудил его в третьем часу ночи. Прищурившись от яркого света, он взял с тумбочки разрывающийся мобильник, но ответить не успел. На экране моргнул пропущенный – «Марина».

– Что за черт… – пробормотал он.

Вздохнул, потер виски, перезвонил. В ответ – только гудки. Пожав плечами, он снова улегся под одеяло. Трубка вновь ожила. Он снова схватил трубку:

– Да! Слушаю! Марина! Что с вами? Алло! Алло!

В ответ раздались шорохи и гудки. Он злобно кинул телефон на стол и долго не мог уснуть, снова пытаясь усмирить ворох чувств в груди, уговаривая себя, что нужно поспать. Он забылся тревожным сном лишь под утро.

Войдя в приемную, он сразу увидел Марину, которая поднялась ему навстречу, точно солдат по тревоге.

– Анатолий Николаевич! Я все объясню сейчас.

– Даже слышать ничего не хочу! – он прошел мимо, повесив пальто в шкаф.

– Я не специально, не хотела. У меня дочь… Я уснула, а она взяла телефон… Я только утром увидела, что она вам нечаянно позвонила. Вы не понимаете… – женщина сбивалась, все заготовленные фразы вылетели из головы.

Но начальник оборвал ее и выговорил, цедя слова:

– Мариночка, я уже много лет работаю. Я людей насквозь вижу. У вас на все отговорки. Вы все говорите, я все слушаю, а дошло вот до чего. Я и без вас все знаю. Уж извините, но мне такие работники не нужны.

Он зашел в кабинет, хлопнув дверью.

В простой уютной квартире обычной пятиэтажки на пороге Марину встречала мама.

– Почему ты так рано? Мы слышим с Лизой ключ в дверях…

– Мам, он меня все-таки уволил, – выдохнула она, будто двойку в школе получила. В сорок-то лет.

Мама вытерла руки о передник, заправила прядь за ухо и сказала в ответ:

– Ничего, главное…

– … все живы, – закончила за нее Марина.

В дальней комнате ее встречала дочь. Она не видит, но знает, что звук открывшейся двери равен радости.

– Привет, мам!

– Привет, дочь! В общем, твоему звонку наш директор не слишком был рад… Если будешь слушать книги, ты уж никому не звони, ладно?

Она протягивает дочери телефон, одну из немногих деталей досуга запертого в стенах человека. Марина обнимает Лизу и смотрит в окно. Она думает про слова этих мужчин: таксиста, твердящего, что он все понял о ней с первого взгляда; начальника, уверенного, что ему не нужно слышать слов. Что он сказал? «Я все про всех знаю»?

Она целует дочь в макушку и говорит задумчиво:

– Ничего они, Лиз, не знают. Ни-че-го.

Не видя материнского лица, девочка чувствует, что за иронией та прячет усталость. Она лучше других знает, что одними лишь глазами нельзя увидеть всего. А то, что мы видим, легко может нас обмануть.

ДТП

Грише кажется, что он не в своем теле. Не в своей жизни. Это было бы неплохо, но реальность бьет по лицу, как ледяной дождь. На кровати перед ним сидит его Катя. Бледная, голова в бинтах. Тонкие запястья поверх покрывала лежат без движения. Когда в кино показывают пострадавших, они выглядят даже немного романтично. На самом деле ничего подобного: сухие плотно сжатые губы, скомканные волосы, лицо такое, будто вся кровь покинула тело. Она на него даже не смотрит. А он глотает воду из квадратной пластиковой бутылки и оправдывается то ли перед ней, то ли перед собой.

– Напился вчера, как полный придурок. Я не помню ничего. Никто еще не объясняет, что случилось. Спрашиваю у твоих, молчат.

Катя продолжает сидеть мраморной статуей, и в лавине жалости появляется раздражение.

– Кать, ну не переживай ты так. Найдем виноватых, все выясним, видишь же, я сам не в курсе! Да, виноват, не проследил за тобой, из поля зрения потерял. Ну отцу позвоню, если что, он точно разберется. Камеры в клубе есть, люди там есть, с кем ты уехала, куда. Узнаем, накажем. Своими руками каждому голову снесу.

Он хочет встряхнуть ее за плечи, но сдерживается: так хрупко она выглядит. Тихо касается губами щеки. Она не отворачивается, но и не подается вперед. Гриша выходит из комнаты и, не оглядываясь, проходит через большую гостиную. Там у окна стоит, сжавшись, ее мать. Рядом в кресле отец. Ее забрали домой из палаты интенсивной терапии с надеждой, что дома она скорее придет в себя. Но врач только что сказал им, что не знает, когда Катя станет прежней.

– Я не хочу вас обнадеживать, – мягко, но категорично резюмировал их семейный врач Олег Артурович. – Удар был очень сильный, чудом остались целы кости черепа. Чтобы восстановиться после подобной травмы, требуется время. Порой месяцы, иногда годы. А то и целая жизнь. Нужно сейчас поберечь ее, никаких посещений. Без исключений.

– Да уже неделю никого не пускаем, – растерянно кивнул отец, думая совсем о другом.

Гриша выходит во двор. Голова трещит, но еще хуже от неизвестности, она наполняет его плохими предчувствиями, как будто он потерял контроль над собственной жизнью. Он поводит плечом, будто стряхивая эти мысли, садится прямо на лестницу и звонит Димону. Уже, наверное, в сотый раз. Ни ответа, ни гудков, ни черта, будто провалились все куда-то после этой гулянки, будь она неладна. Он решительно встает, ему нужно поговорить с отцом и все прояснить.

В родительском загородном доме Гриша бывает редко. Впрочем, как и его отец. Пока один зарабатывает деньги, второй умело их тратит – именно так любит рассказать о семейном укладе его дорогая сестренка. Он стремительно входит в дом, но останавливается у входа, услышав свое имя в чужой болтовне. Обычно его не интересуют сторонние слова, тем более когда речь идет о прислуге. Но сегодня другой день. Охранники отца стоят на крыльце, и распахнутая в кухне дверь второго входа позволяет ему услышать слова. Но не их речь парализует его, а то, что он видит на заднем дворе.

– Ну вот, велел привезти прямо сюда… Я ему осторожно говорю: «Михалыч, может не надо? Мать тут, да и вам зачем оно во двор под окна? Иринка ревет со вчерашнего дня, не переставая». А он так тихо мне говорит: «Вы идите по домам пока, мы тут сами теперь». Лучше бы орал.

Гриша проходит мимо мрачных парней и трогает руками смятый гармошкой бампер своей любимой машины. Той, на которой вчера уехал или должен был уехать домой. Он отпирает дверь и садится за руль. Странно, но он тут, внутри, ему не мешают подушки безопасности, заполнившие салон, пустая бутылка шампанского под ногами. Он потрясенно смотрит на бордовую кровь на белоснежной обивке. И на свои ладони, которые тоже стали алыми.

Охранники курят прямо на крыльце – в обычные дни хозяин бы такого не позволил. В доме по-прежнему тихо. Завтра его заполнят люди – родственники, друзья, коллеги. Не будет только Кати, доктор запретил рассказывать ей, что произошло. Охранник Серега хмуро говорит, глядя на автомобиль:

– Жалко девчонку. И Гришку так жалко, земля ему пухом.

Напарник молчит и напряженно вглядывается в машину, стоящую перед ним.

– Ты чего?

–Там вроде есть кто-то за рулем, фух, показалось…

– Иди ты, – машет Серега и заходит в дом.

Умка

Я помню из детства наш двор. Девятиэтажный серый дом, который потом перекрасят в странный зеленый. Подъезды с козырьками, одинаковые квартиры с разными людьми. В каждой – своя история. Под окном сваи от какой-то неслучившейся стройки, каменистая насыпь, которая зимой – ледяная горка, а летом – вершина для наших детских игр. Между сваями в самых дебрях строительный котел, в где, как водится, живет страшная ведьма. И только самые отважные, самые взрослые парни (им уже далеко за десять, там все серьезно) отправляются пугать ее палками, ну и, конечно, своей лихой молодецкой отвагой.

Сейчас на этом месте вырос кирпичный дом-красавец, на асфальтированной дорожке припаркованы тут и там иномарки. А раньше были трогательные клумбы, колеса от машин в качестве декораций, велосипеды и коляски, ковры на турниках – вот вам почти домашний уют.

В нашем дворе была собака. Из соседнего подъезда. Неизвестной породы, но с подходящей ей кличкой – Умка. Маленькая, белая, скорее всего дворняжка, очень похожая на того самого медведя. Она облаивала всех кого не лень, строя из себя важного пса, деловито рычала, прыгая на согнутых передних лапках. После чего непременно обнюхивала прохожего и, учуяв в нем лучшего друга, тут же начинала активно вилять хвостом, высунув язык от счастья. Я помню, как шагала в сумраке вечера из школы, и каждый серый закоулок пугал меня тревожными шорохами и резкими плясками теней. Я знала всегда, что возле восьмого подъезда меня встретит лаем белый пушистый Умка и проводит до самых дверей. И вроде бы толку от него – тридцать сантиметров чистого дружелюбия, а все-таки не одна: весело и не страшно ни капельки было нам с ней идти.

И вот однажды стало известно: Умка пропала. Об этом нам рассказал соседский мальчик Эдик. Как и полагается неточным фактам, известие обрастало двоякими подробностями с каждым часом. Он уточнил, что, скорее всего, ее поймали как бездомную. И непременно пустят на мыло. На этом месте он зарыдал от ужаса. К нему присоединилась еще пара голосов. Взяв в себя в руки, мы решили действовать. А именно: бастовать, отказываясь от мытья рук.

Несколько революционеров сломались сами, войдя за порог дома, другие держались до прихода с работы отцов, кто-то тихонечко бастовал, не будучи никем замечен. А я добровольно рассказала все бабушке. Мысль о страданиях друга была невыносима. Она долго гладила меня по голове и утешала. Я с надеждой спросила:

– А может быть, он вернется?

– Когда-нибудь все возвращаются домой. Даже если их нет в живых.

Я не слишком поняла, о чем разговор. Но мне все равно стало легче. Сказав, ты всегда делишь чувство надвое, будь то боль или счастье.

Прошло уже много лет. Я уже не маленькая девочка, веду за руку дочку по тому же двору. К другой бабушке – моей маме. У восьмого подъезда я встречаю Умкину хозяйку. Она не узнает меня, продолжая качать в коляске внука. Он беспокойно плачет, и она поет ему. Вокруг тихо, и я слышу обрывки ее голоса, смешанные с ветром.

«Ночь идет большая…» – летит над двором.

В моих ногах снова путается белый пес, за спиной – ранец. В окне второго этажа горит свет, и мне машет моя живая бабушка, отодвинув штору. Она была права: все когда-нибудь возвращаются домой. Такими путаными, разными путями. Шагами или мыслями.

Счастливая сцена

Она убеждала себя, что сама сделала его слабым. Что уничтожила его мужественность первым своим контрактом на крупную сумму, отразившуюся завистью, а не восхищением в его глазах. Так думали все вокруг. Так говорила она сама. Но даже принимая эту мысль, она ненавидела мужа за то, какой стала сама. Сначала она была женой по канону. Убеждала себя, что можно быть успешной, но все равно неглавной, мягкой и любящей, верящей и терпеливой. Честно старалась, но раз за разом ничего не получала взамен. И она пыталась выпросить, вымолить любовь, заискивала и спрашивала прямо и робко:

– А ты меня любишь?

И получала взамен рваное:

– Ну конечно! Что за вопросы.

Раздраженная интонация говорила куда больше самих слов. Она плакала и искала веру внутри себя, но уговоры уже не помогали. И она работала, снова работала. Искала в работе ответы на свои же вопросы и не находила. А он изменял, и она знала, дешево и просто изменял со всяким расходным материалом. Подкупая за собственную внешность и ее деньги бывших и новых знакомых.

Он уже уходил от нее после грязных ссор, от которых хотелось отмыться, но не получалось. Таких противных, что, казалось, их можно забыть, только заново родившись. А потом возвращался. И она прощала. Она, твердящая всем и всюду, что не бывает второго удачного дубля. Что человек, ушедший от тебя, будто умер. И тех самых вас, вас до всего, что произошло, не будет никогда. Да, ушедший может вернуться, но ты должен будешь полюбить его заново, а он – тебя. А совпасть дважды очень трудно. Кому-то не удается сделать этого даже однажды за целую жизнь.

Но он казался на время ей прежним – тем, кого она полюбила и никак не могла забыть. Тем, которым он никогда не станет снова. Как трудно любить человека, который есть и которого больше нет! Особенно когда его бледная тень рядом, манит и снова теряется из виду.

Поняв, что обманута снова, больше собой, чем им, она возненавидела мужа. Ее ненависть не трогала его: ему было все равно. Он держался рядом, потому что было удобно и привычно, потому что дочь, потому что нет работы, которую он потерял где-то между ее гастролями. Ее же собственная ненависть сжигала, топила, душила изнутри. Она хотела прогнать его, но образ его прошлого, любящего снова приходил и уговаривал потерпеть. И она снова ждала. Ненавидела его, себя и на самой кромке души теплила надежду, повторяя каждый день, что нельзя держаться за прошлое, и продолжая жить только в нем.

Она подходит к окну и смотрит на машины, проезжающие по проспекту. Вперед и назад. Бесконечный поток. Прохлада пластикового подоконника под руками. Выдох. На кухонных часах – 16:25. Пора собираться. Больше внутри, чем снаружи.

Легкий макияж, привычная репетиция нужного выражения лица у стенного зеркала. Идеальное платье цвета бордо. Никаких украшений, только помада в тон. Изящные замшевые туфли, в которых красиво изгибается тонкая нога. Она садится в машину и подъезжает к зданию старинного городского театра, мельком ловя свое имя на афише дня. «Театр – надо же, какое удачное совпадение», – с печальной иронией отмечает она, но тут же гонит все мысли из головы.

Перед выходом на сцену, как ребенок, осторожно выглядывает из-за тяжелой боковой кулисы. Полный зал. Разных женщин. Иногда ей хочется сесть в первый ряд, купить самый дорогой билет за неприличные деньги. И послушать, поверить, обменять входную бумагу на надежду. И выйти на улицу, как каждая из них – окрыленной, наполненной. Но ее место здесь. И когда все закончится, только одна она не будет торопиться домой.

– А чего ты все еще тут? – изумится ее концертный директор, обнаружив героиню на изящном высоком стуле у микрофона перед уже опустевшим залом. – Поехали праздновать? Полный аншлаг! Снова.

Тишина в ответ.

– Хотя нет. Давай посидим. Счастливая сцена. Здесь всегда все отлично проходит.

Директор затихает рядом.

А она молчит. Ей хочется еще немного побыть той самой. Великолепным психологом, лекарем душ, знающим секрет, как стать счастливой женщиной, женой и матерью. В теории самым популярным коучем в стране. На практике – самой несчастной женщиной среди всех купивших билет в этот зал.

Соседи

У деда с третьего этажа не самые лучшие недели. Стоит жара, от которой плавится все вокруг. Это треть беды. Пух тополиный полетел, накрылась рыбалка – отдушина одинокого пенсионера. Две трети. Ну и напоследок – бессонница. Виной всему машины под окном. Ночью нет-нет да завоет сигнализация. Спит дед хорошо, не жалуется, но вот этот звук будит что-то неясное, тревожное внутри. Он ведь сам всю жизнь за рулем. Сначала начальников больших возил, потом устроился в больницу. В пассажирах – врачи, руководство, а потом на машину реанимации направили. Михалыч просыпается в любом часу ночи и не может уснуть. Выходит покурить на балкон подряд по паре раз. Знакомый крепкий дым папирос не помогает. Так и бродит по дому до рассвета.

На третью ночь терпение закончилось. Дед поспал лишь пару часов, во сне уже почти подсек здоровенного леща, как снова под окном запело чье-то авто. К утру Михалыч твердо решил проблему искоренить.

– Ох уж эти соседи! – вздохнул он, натянул светлую футболку, взял с полки кепку с надписью USA, ключи и отправился на разведку. Во дворе двое знакомых что-то задумчиво разглядывали под капотом старой «Нивы».

– Привет, мужики!

– Здорово, Михалыч!

Стукнули ладони.

– Чего хмурый?

Закурив, тот поделился бессонными ночами, воем и началом своих поисков.

– Чья машина орала, не знаю, – отвечал один из соседей. – Но это точно из-за кошки. Черно-белая такая. Кто-то ночами выпускает ее погулять, а она бац-бац по машинам. Тупое животное, что с него взять. Найти бы ее и хозяйку и окна им заколотить.

Михалыч взгрустнул. Кого искать теперь – кошку, что ли? С ней разбираться? Или вместе по лещам тосковать? Он достал старомодную пачку в целлофане и снова прикурил.

– Мужчины! – от резкого голоса все трое повернулись. Перед ними стояла соседка со второго этажа, милая Леночка. Только именно сейчас она была немного взъерошенна и весьма сердита.

– Особенно вы, Петр Михалыч! Сил уже нет, спать мне не даете!

– Я? – искренне удивился сосед. – У меня и машины-то нет.

– Причем тут машина? – кипятилась Лена. В коляске заворочался маленький сын, и она перешла на гневный шепот, что выглядело немного комично. – Курите, как паровоз на балконе своем, я окно на ночь открыть не могу. А он у меня, между прочим, и так плохо спит, а в духоте еще сильнее плачет!

Комок в коляске зашелся по-настоящему отчаянным ревом, поддерживая мать. Та, не став слушать ответа, торопливо пошла к подъезду. Михалыч пожал плечами. Подумаешь, какие. Дым им мешает. В своей квартире имеет право!

Жара набирала обороты. К дому потянулись дневные обитатели – бабушки, школьники, молодые мамы. Панельные стены девятиэтажки едва ли спасали от духоты, но все же в них было куда лучше, чем под палящим солнцем.

Михалыч стоял на крыльце и ждал, сам не зная чего. Мимо проходила, ворча, радистка Галя. Прозвище старушка получила с легкой руки дворовых пацанов, смеющихся над ее манерой говорить по телефону.

– Так орет, будто собеседник в окопе сидит, – весело подметил один. – Радистка баба Галя!

– Галь! У тебя кошка есть? – тоскливо спросил он.

– Какая кошка! Самой жрать нечего. Вон Верка с первого двоих завела, живут же люди, скажи?

Михалыч оживился – баба Вера жила как раз под Леной на первом этаже. Он наспех попрощался с одной соседкой и отправился в гости к другой.

– Ой, Петя, и я совсем не сплю, милый! – наливая чай гостю, сетовала та. – Все соседи! Этот Ленин малыш так плачет всю ночь, аж заходится. Я вскакиваю сразу, дочку маленькую во сне вижу, будто к ней бегу. А эти – машет рукой на вальяжно развалившихся на полу котов – в ногах у меня спать привыкли, бездельники. Болят ведь суставы, а они так лечат, говорят. Ну, я встаю, и они следом. Открываю уж им балкон, раз проснулись, они на улицу – шмыг.

– Коты твои по машинам пляшут, сигнализация орет, и я не сплю! – рассердился Михалыч.

– А я что? – развела руками старушка. – К Лене сходи, пусть не будят меня ночами, и я спать буду, и коты. Там глядишь, и тебе спокойнее будет.

– Да видел я Лену, – проворчал сосед.

– И что ребенку спать мешает? – всплеснула руками соседка. – Наши всегда ночами спали, хоть шум, хоть гром, хоть в поле…

Сгущается вечер. Михалыч скрепя сердце прислушивается: не плачет ли снизу мальчик. Когда его сын был маленьким, жили они, шесть человек, в одной маленькой комнате в коммуналке. И никто не жаловался на плач, только жена вставала. Теперь вот он слушает чужого – тишина. По привычке достает сигареты, задумчиво вертит пачку в руках, смотрит на балкон. Идет на кухню к окну, открывает и закрывает снова. Сердито взмахивает рукой и выходит курить в подъезд.

Ночь приносит долгожданную прохладу. Спит рядом с матерью малыш, и она осторожно встает, открывая настежь окно, впуская воздух в дом. Свернувшись клубками, спят коты в ногах у бабы Веры. Под окном беззвучно мигают лампочки сигнализации на машинах. Задремал за рыболовной передачей дед. Он просыпается от резкого звука телевизора, хочет закурить, но надо идти в коридор, а это значит – одеваться, на что совершенно нет сил.

– Ох уж эти соседи, – привычно ворчит он, переворачивается на другой бок и крепко спит до утра.

Маленькая женщина

Если закрыть в одном пространстве двух людей, становится ясно, что между ними происходит. Невозможно держать на лице маску долго, отделившись от мишуры и декораций внешнего мира. Так часто бывает в кино: герои, которых развернула друг от друга случайность, заперты в комнате сговором или случаем. И вот сквозь горы обид проступает что-то настоящее. Мир восстановлен, чувства открыты.

Но двое мужчин в машине никогда не были друзьями. С ними все наоборот. Оба упрямы и своенравны. Да и разве могут прийти к согласию собственники от природы, которым приходится делить что-то между собой? Нет. Заточи их хоть на века в каменном замке на высокой горе.

Впереди сотни километров и почти семь часов в пути по прямой федеральной трассе. Вместе. Никого, кроме них и напряжения, повисшего в воздухе. Надо ехать, и ехать вдвоем, такой странный маршрут приготовил им вчерашний звонок.

Спустя час тишины их обгоняет фура, тяжело виляя на замерзшем асфальте в опасной близости от капота, и тут же сбавляет ход. Одна полоса на дороге сменяется двумя, обгон запрещен. Снова по капле теряется лишнее время. Водитель поводит головой. В его движениях чувствуется нервозность, и хоть лицо ничего не выражает, пассажир заводит разговор:

– Что ты дергаешься? Летит и летит. Мы успеем.

– Тебе легко говорить.

– А тебе что, трудно? Мешает что-то, застряло?

– Юморист, – бросает водитель и закуривает, открыв окно.

В салон врывается холодный ветер.

– Где она там вообще? Кто с ней? Чем занята? Совсем одна. Хочется скорее забрать ее.

– Что ты как наседка? – раздражается пассажир, но лишь потому, что ему самому тревожно. – Это же больница, а не тюрьма.

За окном пролетают полосы деревьев, равнины, холмы, реки, дорожные знаки. В кафе у дороги они быстро перекусывают и берут с собой в дорогу кофе в бумажных стаканах. Снова в дорогу.

– Давай сменю, – кивает на левую дверь пассажир.

– В прошлый раз ты не спрашивал.

– О, остроумный ты парень, – парирует второй.

Каждый садится на свое место. По радио тихо играют ретро. Каждый перебирает в памяти свои воспоминания. Пока водитель не спрашивает просто и прямо:

– Она вспоминает меня?

Очередная колкость задерживает на полпути у второго мужчины, когда он видит, с каким усилием задан вопрос. Ему не хочется бить там, где он и сам часто оказывается беззащитен. Не по-мужски.

– Не думаю, что она тебя забывала.

– Ни одна женщина так меня не заботила, – хмыкает он.

– Аналогично, – добавляет второй. Его взгляд цепляет детали, черты лица своего бывшего соперника, и отмечает, что тот уверен в себе, прямолинеен и совсем не умеет скрывать эмоций. Он другой. Какой-то странный сорт ревности покалывает внутри. И вдруг спрашивает:

– Ты ненавидишь меня?

– Ты живешь с ней в одном доме. Ешь с ней за одним столом. Каждый день видишь ее. Знаешь друзей. Тебе она расскажет о своих радостях и тревогах сначала, а лишь потом мне по телефону или в выходной. Я не ненавижу. Но и любовью это назвать не могу.

На секунду обоим становится неловко от того, как далеко заходит разговор. По радио транслируют хоккей, и, чтобы сбросить это странное чувство, оба псевдовнимательно слушают.

Скоро прибытие. Воздух разряжается. Они паркуют машину у белого здания городской больницы с тройной радостью – приезда, встречи и возможности избавиться друг от друга.

Вахтер отправляет их к заведующей.

– Где она? – спрашивают почти хором.

По коридору к ним бежит кудрявая черноволосая девочка. Она раскидывает руки и обнимает водителя, крича:

– Привет, папа-а-а-а!

Длинное крайнее «а» эхом летит по узкому коридору в бледно-зеленых стенах. Тут же, поворачиваясь ко второму мужчине, ребенок добавляет:

– И ты приехал, папа! – смеясь, обнимает и его.

Заведующая высоко поднимает брови и смотрит на невозмутимых мужчин.

– Нужно подписать бумаги, что девочку забирает…гм…отец.

– Да, отец я, – отвечает водитель.

– Юридически он, – уточняет спутник. Девочка у него на руках, рассказывает, что нарисовала всем из маминой палаты по цветку и нужно обязательно занести, потому что обещала.

– А в палату можно? – спрашивает пассажир.

– Чуть позже. Сейчас ваша жена отходит после наркоза, – в слове «ваша» звучит приличная доля сомнений. – Операция прошла успешно, но все равно нужно пробыть в стационаре недельку.

Водитель готовится забрать дочку домой, но сначала нужно заехать за вещами в санаторий: сюда девочка с мамой приехали на отдых две недели назад. Но вчера женщину с острой болью доставили в больницу и, подтвердив острое воспаление аппендицита, отправили на операционный стол. Позвонили мужу, чтобы он приехал за ребенком. Девушка из регистратуры не обратила внимания на разные фамилии, но уточнила, что забрать малышку может только кровный родственник. Ее озадаченному собеседнику пришлось делать то, что хотелось меньше всего – набирать номер первого мужа своей жены и просить поехать с ним.

Отодвинув все эмоции, отцы сели в одну машину. Тревога не покидала обоих. Девчонке четыре года – шутка ли, что делать ей одной с чужими людьми, в чужом городе?

А она была так рада видеть их обоих. Первый страх разлуки с мамой прошел – они уже увиделись, все в порядке. Она успела подружиться со всем персоналом, переночевала в комнате с дежурной и разрисовала карандашами десятки листов, вытащенных из принтерного лотка в кабинете заведующей.

А сейчас – счастлива. Крепко держит две мужские руки. Родная для одного, приемная для другого, дочка, связавшая их обоих. Маленькая женщина, которую оба ревнуют сильнее, чем всех своих больших.

Преступление

У дверей своего кабинета директор обнаружила ученика пятого класса Анвара Байматова. Сюда его привела повариха Люба. Она же, яростно жестикулируя, сообщила, что тот был пойман за руку на месте преступления. Детали не ясны, но тяжесть – налицо. Склонился прямо над столом с обедом, накрытым для их класса. Возможно, хотел своровать (может быть, суп?) или что-то подмешать (знаем такое, слышали). Разгневанной Любе очень хотелось отхлопать бандита полотенцем. Но с сожалением отставив самосуд, она потащила его к начальству. Точнее, шел мальчик сам. Ни отрицания, ни страха к своему возмущению в его лице женщина не обнаружила.

Директор Светлана Анатольевна Анвара хорошо знала. В одно время ему крепко доставалось от сорванца Володи Козлова. Оба не раз оказывались у нее на ковре. Началось с того, что одноклассник дразнил Анвара чуркой. Сначала он молча переживал и злился, хотел быть выше. Потом лез в драку. Затем хотел сбежать к дедушке в Андижан. Получив телефонный выговор от него же, снова отчаянно дрался с обидчиком и всей его свитой. Со временем конфликт утих. «Помирились», – решили все. Анвар вдруг стал стойко игнорировать Козлова, и тот спустя неделю потерял к нему всякий интерес. Но вот снова, картина маслом. У дверей Байматов. Прямой, как палка. И главное – один.

Выслушав сотрудницу, поняв и оценив упрямое молчание самого преступника, директор отправила его на урок, а повара – на рабочее место. Сама же поднялась к кабинетам старшего блока. Зашла в учительскую. Классный руководитель сообщила ей, что на днях Анвар отпросился выйти и надолго пропал, вернувшись лишь перед звонком. О странных выходах с урока ученика Байметова вспомнил и педагог по чтению. Рассказал, что в среду Анвар бегал якобы умыться, физкультурник. Все эти уроки были третьими, а значит – после них класс отправлялся в столовую обедать.

Директор терялась в догадках. У Анвара была хорошая семья. Его мама одна воспитывала троих детей, много работала, торгуя на рынке. По будням был дома за старшего, а по выходным помогал ей. Он был непростой и взрослый не по годам, этот парень. С трудом верилось, что он делал что-то плохое.

Два дня подряд, чувствуя себя довольно странно, директор пряталась за увешанной куртками сеткой раздевалок, ожидая ученика. Но он не появлялся. В пятницу она снова заняла пост, напомнив себе, что она взрослая женщина и что это в последний раз. И тут увидела Анвара. Он шел прямо к белым дверям школьной столовой. Светлана Анатольевна пошла следом и заглянула в стеклянный витраж.

Мальчик подошел к первому столу. Взяв ложку, что-то перемешал. Закончив, пошел к выходу. В дверях он столкнулся с директором. Это было гораздо хуже, чем быть пойманным поварихой. Ученик был крайне смущен, и даже сквозь смуглую кожу было видно, как заалели его щеки.

– Анвар, что происходит? – строго спросила женщина, и от спокойного тона ее голоса ему стало совсем не по себе. – Тебя продолжают обижать?

– Меня никто не трогает.

– Ты что-то положил Володе в тарелку?

– Да, – просто ответил школьник, не опуская взгляд.

Сердце директора сжалось от плохого предчувствия. Пока она набирала воздуха в легкие, он продолжил.

– Картофельное пюре.

И продолжил, отвечая на немой вопрос несколько растерявшейся Светланы.

– Это долго объяснять… – он говорил неуверенно, но наткнувшись на непреклонный взгляд директора, начал сбивчивый рассказ. О том, как однажды в субботу, как всегда, помогал маме. Сложив стопкой картонные коробки, та попросила его вынести их на задний двор к мусорным бакам. Неподалеку всегда собирались выпивохи. Анвар их не боялся. Вот уж кому не было дела до цвета кожи, пола и возраста. Пьешь – с нами. Принес что – вот это человек.

В тот день здесь было шумно. Женщина, пьяная, грязная, кричала на мальчишку, который тянул ее за руку. Анвар разглядел в ребенке своего обидчика Козлова.

– Видел их? – спросила Анвара вышедшая следом мать. – Родители одноклассника твоего всегда тут. Где сын? Что с ним? Не надо знать им. Только выпить один интерес. Не по себе он злой – от голода и одиночества.

Вечером мальчик долго не мог уснуть. Ночью ему снился голодный Володя. А наутро он в первый раз решил ему помогать. Пробрался в столовую и перелил половину своей каши в тарелку одноклассника. А потом прилепил вторым слоем сыр на бутерброд. И ушел, никем не замеченный. Он ненавидел быть голодным. И не желал этого никому, даже врагу.

Две недели Анвар пробирался в столовую, чтобы увеличить порцию своего обидчика. Пока на пути гуманитарного обоза не встала тетя Люба.

Закончив говорить, Анвар добавил:

– Не рассказывайте ему, пожалуйста. Он помощь не примет. Тем более от меня.

– Раз не примет, тогда… продолжай. Но завтра – все. Мы с Любовью Петровной что-нибудь придумаем. Даешь слово?

Мальчик кивнул. Оставив его на месте, директор пошла к выходу. С другой стороны к ней уже бежала, запыхаясь, повар.

– Что ж это делается! Он опять? Светлана Анатольевна! Разве же это не преступление! Что же вы молчите?

– Преступление, –задумчиво кивнула директор.

– Что же вы стоите!

– Я, кажется, в сообщниках, Любовь Петровна, – взяла под руку опешившую женщину Светлана Анатольевна и повела к своему кабинету. Закончив, преступник Анвар Байметов вышел из столовой и, подпрыгивая, побежал на урок.

Новая любовь

Это новое чувство ошарашило. Так и замер с бокалом вина в руке. Трахею, по которой кислород равномерно бежал в легкие уже много лет, пережало. Сердце, размеренно бьющее набат, вдруг застучало пугливым тонким молотком. Женщина, улыбаясь, отвечала своему собеседнику. А он вдалеке, глуша в себе недоумение, продолжал смотреть на нее. Почувствовав на себе его взгляд, невесомый, но значимый, точно красная точка прицела, она повернулась. В ответ на немой вопрос ее тонкого лица, он повел плечами и ртом – нет, что ты, продолжай.

Это было необъяснимо. Большую половину жизни он женат. Да, многое было. Любой путь соткан из соблазнов. Пока у человека будет выбор, он будет пытаться выбирать. Даже в браке, самой крепкой из всех условностей. Иногда ему казалось, что семейность искусственно ввели в моду, чтобы ограничить широту мысли и привязать людей. Сиди ровно, вот тебе пульт, забудь о мечтах, забудь о проблемах, щелк-щелк.

Он любил жену, уважал ее, он к ней привык. И не только к ней – ко всему укладу собственной жизни в целом. Это новое чувство сегодня парализовало его. Будто на рисунок благородной блеклой пастели брызнули нагло-алой гуашью.

В какой-то момент ты понимаешь, что жизнь не может больше тебя потрясти. Все становится, если не привычным, то знакомым: потери, радости, чувства. Ты воспринимаешь их как должное, как неизбежность, и оттого кажется, что тебя больше нечем поразить. И тут это странное чувство – смесь открытия и ревности.

Какие у нее тонкие плечи, какие изящные жесты рук! Собранные волосы открывают шею. Она всегда такая – серьезная с виду. Он вдруг посмотрел на эту женщину глазами ее собеседника. Глазами мужчин, оглядывающихся вслед. Она редко выходит в свет, но держится великолепно, так, будто шелковые платья и туфли на тонком каблуке – ее привычные наряды.

Она шла прямо к нему сквозь толпу людей. Это магическое платье, совсем не короткое, так струилось по телу, что он продолжал бы смотреть на нее, иди она к нему среди тысячи обнаженных тел.

– Мое вино? – указала женщина на бокал.

Он только кивнул.

– Все в порядке?

– Давай уедем? – просто ответил он.

Она удивленно подняла брови.

– Сейчас?

Он вспомнил взгляд ее собеседника, полный интереса и чего-то еще, о чем думать было небезопасно. И кивнул.

– Да.

Они сели в такси, озадаченная женщина и серьезный мужчина. Он взял ее за руку. Начал целовать в лифте. Она смутилась. Вошли в квартиру, словно воры, не включая свет. Прокрались в спальню. Спустя время, когда она вернулась из душа, он спросил:

– Выйдешь за меня?

– Это должно быть смешно?

Он почти серьезно помотал головой.

– Мне кажется, ты женат.

– Я разведусь.

– Все вы так говорите, – она кинула в него диванной подушкой и случайно сбила фотографию с комода. Та с грохотом упала на пол.

Женщина взяла снимок в руки и задумчиво посмотрела на него. Двое светловолосых мальчишек, неотличимые друг от друга.

– Все-таки очень на тебя похожи, да?

– Открою тебе секрет, – сделал большие глаза мужчина. – Мы тройняшки.

Она засмеялась. Ему было легко и счастливо.

Он вышел на балкон, закурил. Вдохнул холодный ночной воздух. И подумал, что жизнь, пожалуй, еще на что-то способна и годна. Может выкинуть внезапность старушка. Хотя бы вот это новое чувство.

Сквозь стекло он видел жену, откидывающую покрывало с постели. Представил, как спят, раскинувшись на кроватях, сыновья через стену. В юности он был уверен, что никогда не сможет быть с одной женщиной. Ему хотелось добиваться, побеждать, но не стоять на месте. Тогда он не знал, что жить вместе – тоже плыть по волнам. Чувствовать и остывать, раздражаться и восхищаться. Терять связь и находить ее снова. Переставать любить и снова влюбляться. И если ты дашь ей шанс, это будет всегда новая, другая любовь.

К одному человеку.

Лучше бы я была

Настя спускается в метро и щелкает кнопкой на тонком проводе наушников. Каждая песня раздражает, не успев начаться. Музыку прерывают тысячи разных звуков, голосов, электронных сигналов, отдаленный шум вагонов. Ей хочется остаться одной, не замечать толпы вокруг, но та бесстыдно лезет в голову, будто там раздают бесплатные проездные. Девушка хмурится и прячет руки в карманы. Книга, с которой она привыкла коротать время в метро, оставлена дома – на полке в прихожей. Настроение забыто тоже где-то там, в промежутке между собственной комнатной и входной дверью.

Все начиналось хорошо. Утро. Понедельник. Она любила свою учебу на социологии, любила все новое – сегодня начиналась ее первая в жизни учебная практика. Ее распределили в центр комплексного обслуживания. Приют для одиноких стариков. Ничего особенного, но все же новый маршрут по утрам. Новый опыт. Новые люди. Говорят, если ты хочешь что-то найти, ходи разными путями. Настя всегда искала. Как иначе, когда тебе семнадцать?

Настрой пошатнулся после разговора с мамой за завтраком. Слово за слово, и вспоминать не хочется. Чай остался недопитым. Настя схватила рюкзак, шарф, сапоги. На пороге высказалась обидно, хлестко, как умеют только близкие люди. Крикнула:

– Лучше бы меня не было, никаких проблем!

Хлопнула дверью и убежала.

За размышлениями дошла до места. Будто из советского прошлого, перед глазами вырос двухэтажный забытый временем экспонат. Здание в минувшее время было красивым, а сейчас выглядело декорацией со съемок кинофильма. Бледно-розовое с белой лепниной. Возможно, даже милое, но, как ковер на стене в квартире, неловкий гость из другой эпохи. Девушка беспрепятственно зашла внутрь, поднялась по лестнице и попала прямо в просторный холл.

Первое, что бросилось в глаза, – старый коричневый палас на полу, а на нем десятки пар ног – все как одна в теплых носках разных цветов и тапочках. Девушка растерянно глянула на свои пальцы под тонкими колготками. Не холодно же еще… В креслах и на диванах устроились разного возраста и вида пожилые люди. На гостью они не обращали внимания – в центре комнаты с книгой в руках сидела женщина лет сорока. То и дело поправляя очки, она читала вслух.

Кто-то дремал, кто-то внимательно слушал. Одна из бабушек, совсем седая, в опрятном фланелевом халате, украдкой смахивала слезы. Закончив главу, женщина сказала:

– А теперь, ребята, пора на обед. Встретимся завтра в тот же час.

Так и сказала – ребята. Настя ухмыльнулась, но отметила, что чем-то детское обращение подходит обитателям приюта. Было в них что-то беспомощное, младенческое. На нее смотрели с интересом и с какой-то доброй жадностью, рассматривая и радуясь как свежему ветру. К ней обратилась одна из старушек, хотя назвать ее таковой было трудно. Прямая осанка струной, строгая прическа, тяжелое темно-лиловое платье, тонкий браслет на запястье.

– Мне неловко просить вас, милая, но не заглянете ли на пару минут в мою комнату?

Она несколько смущенно повела рукой в конец коридора. Практикантка с готовностью кивнула, и женщина, тяжело ступая, повела ее за собой. Они вошли. На большом белом подоконнике теснились книги. В простой стеклянной банке рядом стоял подсохший букет белых кустовых хризантем. На шкафу в самом углу тоже теснились советские многотомники. Лариса Геннадьевна – так представилась женщина, перевела взгляд с них на свою гостью.

– Милая, мне очень неловко, но не могли бы вы достать мне вот эту стопку сверху? Нужно всего лишь встать на стул. Вам – пустяк, а мне, должна признаться, это упражнение совсем не по силам. Хочу отнести в нашу библиотеку, передать в дар.

Лариса Геннадьевна робко улыбнулась, а Настя с готовностью полезла за книгами, передавая их новой знакомой. Ее взгляд задержался на фотографии в простой рамке у кровати. Молодая женщина и мальчик, крепко держащий ее за руку. Увидев ее взгляд, хозяйка комнаты ответила на вопрос, повисший в воздухе.

– Это мой сын. Военный он. Служит… в закрытом военном городке. Тут, неподалеку.

Настя не знала, что рядом с ними есть такой. Она дослушала рассказ про сына, кивнула и попрощалась с новой знакомой, пообещав еще заглянуть в гости.

После обеда практикантке поручили заняться электронным архивом. Перед ней оказалась папка с личными делами. Она методично вбивала в графы даты рождения, номера пенсионных удостоверений, данные о родственниках. В бесконечной круговерти букв и цифр глаза выхватили знакомое – Лариса Геннадьевна Баркова. Девушка открыла дело и непонимающе глядела в синий прочерк в графе «Родные».

– Уже закончила? – удивленно взглянула директор на студентку, вошедшую к ней.

– Нет, я спросить хотела… Вот тут ошибка. Я утром разговаривала с Барковой, у нее сын есть, военный.

Директор сняла очки, взглянула на Настю и просто сказала.

– У Барковой никого нет.

– Как никого?

– Те, у кого есть семья, обычно тут не живут, – резонно отметила директор.

– Но она рассказывала мне про сына… – продолжала настаивать Настя.

– Воображаемых детей в документы не впишешь, – отчеканила директор. Но, увидев искреннюю растерянность у девушки на лице, смягчилась.

– Лариса Геннадьевна наша, она ведь учитель. Да и не так себе, по диплому. По жизни. Сын ее, Андрей, погиб в восемь лет, в реке утонул, говорят. У нее муж военный был, очень любили друг друга, но детей им больше бог не дал. Муж умер, еще не старик был, квартира за гарнизоном была закреплена, попросили из нее. Пока работала, платила за съемное. А потом у нас оказалась. Так и живет теперь. Так что сына нет. Лучше бы он, конечно, был…

Потрясенная девушка вспомнила по-девичьи тонкие запястья Ларисы Геннадьевны, ее добрые глаза и повадки аристократки, и жалость затопила все внутри.

– Про сына все знают и все молчат. Она ведь так навралась всем, что сама поверила… Даже на медосмотре про него твердит. А это, между прочим, можно трактовать как синдром Альцгеймера или того хуже, расстройство психики. Но вы же говорили с ней? Где она и где слабоумие. Так что все глаза закрывают. Не от чего ее лечить. От душевных ран таблеток не придумали.

****

– Мам, ты дома?

Она на кухне. Режет салат, стуча ножом по деревянной доске. Делает вид, что не слышит. Молчит. Настя подходит и неловко обнимает ее за плечи.

– Обиделась? Мам! Я не права, наговорила всего.

– Чего всего?

– Что лучше бы меня не было… Все-таки, знаешь, лучше бы я была.

Настя не видит лица мамы, но чувствует, что та улыбается.

Этажи

С наступлением осени вдруг накатила тоска. Беспросветное, унылое время года. Лариса считала себя мудрой и в обычные дни не позволяла себе много думать. Да и брак, длившийся уже семь лет, в целом определяла как счастливый. Она давно не работала, потеряв этот навык еще в первом декрете. Чувствовала себя в своей роли неплохо. Но не сейчас.

Все дело было в муже. Придраться было особо не к чему, и в этом таилась беда. Он был слишком прост, весь на ладони, лишенный уловок и недомолвок. Прямой и ясный. Много зарабатывал, но и много работал. Мало говорил. Всегда был сдержан. Ужасно надоел.

Спускаясь в лифте с 24го этажа их новой, кирпичной высотки, она думала: наверное, просто чувства ушли. Может, нужно было выбирать внимательнее? Ведь иногда так хочется уйти. В 35 многие только начинают жизнь сначала. Представишь, что эта тоска навсегда, до старости, и становится жутко. Будто умираешь в быту, а ведь жива, еще жива!

Под прозрачной пластиковой панелью мигают цифры этажей. 22. Сказала об этом маме, она в ответ: «Ты много ему грубишь, найдет другую». 18. Кому он нужен, мама? 15. Опять ждать в машине, пока решит рабочие дела, звонок на пороге, как всегда. Даже это не новость. 10. Вышла вовремя на воздух, чтобы не начать ссору. 5. Но дверью хлопнула. И сказала, что он надоел. Это было вслух? Сама не поняла. Какая разница? 1. Приехали.

Когда шла между почтовыми ящиками и комнатой охраны, в руках закричала сигнализация. Резко распахнула подъездную дверь. На паркинге по благородному черному капоту их новой машины била кулаками женщина. Стучала наотмашь, как по лицу, то одной, то другой рукой. Тонкий силуэт в узком пальто выглядел драматично. «Как в кино», – отстраненно подумалось Ларисе. Она подошла к машине, и неизвестная особа подняла на нее голову. Бледное, замазанное тушью и слезами, отчаянное, брошенное лицо. Такое ни с чем не перепутать.

– Игорь, – сквозь сжатые губы неизвестно как выдохнула она. Так их младшая дочь выдыхала «папа» и бежала к нему искать утешения от любой беды.

– Мой муж, – автоматически сказала в ответ.

Женщина повела себя еще более странно. Она оглянулась по сторонам, будто в поиске тех, кто может объяснить ей, что происходит, потом зажала руками рот.

– Муж. Конечно, – и, осев на землю, прямо к огромному грязному колесу внедорожника, захохотала. А потом, без перехода, заплакала.

К ним со всех ног бежал охранник: «Лариса Геннадьевна, помочь?» Та только властно махнула рукой – уходи. Внешне она не выражала ничего, а внутри что-то сжалось так, будто сейчас разорвется. Жизнь наскучила ей, но разве таких перемен она ждала?

Незнакомка у колеса встала. Провела рукой в кожаной перчатке по одежде, пытаясь отряхнуться, и размазала грязь еще больше. Подняла опухшие веки.

– Простите. Я не знала, что у него есть жена. Я бы никогда… – голос сорвался.

У Ларисы было так много вопросов внутри, что столпившись у горла, они не могли вырваться наружу, мешали ей дышать. Она молчала.

– Мне стыдно за это. За себя. Уже три недели не отвечает на мои звонки. Я знаю только номер машины, на которой он меня… встречал. Этой машины.

Встречал. Что тут непонятного? Лариса вдруг вспомнила, как прежде Игорь встречал ее после университета и ждал терпеливо, пока из аудитории вырвется на свободу шумная толпа. Он уже работал тогда, а она была еще студенткой. И вся группа глазела, как он стоит, облокотившись об угол стены, и среди шумной толпы ищет ее глазами. Взрослый, уверенный в себе мужчина.

Незнакомка спросила тихо:

– А дети у вас есть?

Она снова кивнула. Две дочки. Он сначала так хотел сына, а потом, когда она забеременела второй раз, смеялся и говорил: «Нет уж, мне еще девчонку, пожалуйста».

Да что же это такое! Тонкая фигурка под пальто вся сгорбилась, и даже злости на нее не было, только жалость. Пристально глядя в ее лицо, Лариса вдруг поняла, что она очень молода, от силы лет 25. Проведя рукой по лицу, девушка повернулась, собираясь уйти.

– Стойте, – вдруг сказала Лариса, глухо, как со сна. – Подождите. Вы искали Игоря. Он сейчас будет.

Они молча стояли, не произнося ни слова. Лариса мысленно садилась в лифт и поднималась обратно. 4. Сама виновата. Как далеко они были друг от друга в последние дни, месяцы, весь минувший год? 11. А он, что же он? Нашел какую-то девчонку… 17. Конечно, купилась на него: богатый, нестарый еще, собой хорош, мужественности не отнять… 24. Как страшно, что с нами всеми будет?

Жаль, что нет волшебного лифта, который мог бы поднять ее назад в их просторную квартиру, из которой она бы не выбегала, не торопилась, не спешила сюда. Пусть тысячу раз одно и то же, пусть снова звонки по работе 24/7, переговоры без конца, пусть, как есть. Только не это все.

От подъезда к ним шел Игорь. Своей обычной стремительной походкой с прямой, как палка, спиной. Две женщины, словно безмолвные часовые застыли у машины.

– Добрый день, – немного недоуменно кивнул девушке. – Мы едем? – обратился к жене. Незнакомка перевела взгляд с мужчины на женщину и спросила у них обоих:

– А Игорь где?

В груди Ларисы вдруг что-то раскололось, и она смогла вдохнуть в полную силу, так что закружилась голова. А до этого – боялась, что со вздохом закричит, заплачет, что-нибудь еще выкинет, выкрикнет ее непослушное горло. В теле вдруг стало легко, она посмотрела на озадаченного мужа и девушку в грязном пальто. Они не играли. Они видели друг друга впервые.

А потом все вместе пытались оттереть от серого пальто грязные пятна, Лариса вытирала девушкино лицо и перчатки. Усаживали ее в такси и зачем-то давали свой номер. Та больше не плакала, вдруг допустив новую надежду: раз так, может, и нет жены, может, и детей нет, и не врал, и позвонит еще?

Игорь, сев за руль машины, купленной неделю назад вместе с номерами, кивал головой – ну и тезка, ну и натворил дел. Лариса незаметно поглядывала на мужа и немного улыбалась – а ведь хорош же все-таки, ну? А после смотрела в окно и вдыхала сырой воздух из тонкой полоски окна. Какая славная в этом году осень. Теплая, сухая. Так и хочется жить.

Варежки

Она едет в душном междугороднем автобусе, плотно зажатая между круглым бедром соседки слева и огромной холщовой сумкой пассажирки у окна. Из-за безразмерного баула выглядывают фрукты, и тихий звук гремящего внутри стекла рассказывает, что у кого-то будет праздник. У самой Алины вещей почти нет, только рюкзак на коленях. А в нем: смена белья, зубная щетка, зарядка для телефона и новые варежки. Темно-синего цвета, плотной вязки, с белым цветком по краю. Должны подойти.

На пригородной трассе маленький желтый автобус штормит, мотая из стороны в сторону. Громко играет радио. За окном заряжает дождь, и его запах немного перебивает бензиновый. На остановках входят и выходят люди, по большей части рабочие, что возвращаются домой из окрестных хозяйств и с фабрик.

Все это ново. Обычно в деревню Алина приезжала летом. Любила бывать на выходных осенью, как сейчас, но всегда добиралась с родителями на машине. В холод на автобусе не ездила никогда – почти сто километров от города, одна пересадка, плюс от остановки до бабушкиного дома пешком минут тридцать. И сейчас мать сказала: «Не приезжай, ничего не случилось еще». Договорила, собрала вещи и умчалась стрелой.

Вот и Алина едет. Сессия закрыта, а радости нет. В наушниках музыка еле слышна, в голове – ни единой мысли. Хотя одна все же есть – возьмет подарок или нет?

Когда бабушка родилась, точно никто не знал. В их деревне вместе со старенькой церковью сгорел архив. Даты восстанавливали со слов старожилов, но, конечно, те не могли все помнить и знать. Во временной бумажке написали наугад, что родилась 1 января 1932го. Но старшая бабушкина сестра, пока была жива, качала головой – лето было, сенокос…

Бабушка не возражала поздравлениям в любую дату: пусть и родилась в другое время, но зиму она особо любила. Вспоминала, как снег ложился так, что не было видно заборов. Как местные не могли выйти из дома в метель. Это был праздник. Все вместе, дома, играй – не хочу.

И вот в преддверии же зимы, в ноябре, с ней случилась беда. Снова подскочило давление. На этот раз выше обычного. В центральной районной больнице сказали – инсульт. Восстановится или нет, никому не известно. Да, возможность не отрицаем, но нужны не только занятия, но и желание и силы. А пока – лежите в постели и ищите их в себе.

Бабушка пришла в сознание, но собой не стала. Молчала, смотрела в окно. Аню – свою дочь – слышала, но не слушала. Через пять дней вернулись домой. Родные стены, которые должны помогать, дело только усугубили. Как это лежать? Ни по хозяйству, ни прибрать, ни блинов гостям напечь. Это жизнь?

Алина знала, что если ее бабуля решит встать, то встанет. Про ее характер знали все. Папа любил вспоминать, как теща, которую привезли погостить на пару недель в город, через три дня совершила побег. Пришли домой с учебы и работы, а ее нет. Села в автобус и уехала домой. В ее-то годы! Не выдержала бетонных стен. А на столе записку оставила: «Лучше вы к нам». Ох и ругалась тогда мама и хохотал он сам.

Хотя то – дорога домой, а это – болезнь…

За размышлениями добралась до места. Она не должна сомневаться, пусть сомневаются все. Бабушка всегда в нее верила: в школе, когда Алина решила выиграть лыжную гонку, потому что всегда приходила последней и над ней смеялись. После, когда собралась поступать на эконом, а потом: передумала за месяц до вступительных и подала документы на географический. И она будет верить, ведь не зря же у нее в рюкзаке эти варежки.

В родном с детства доме тепло. На плите кипит обычный жестяной чайник, ее ждут. Глаза бабушки выдают – сдала. Мама и вовсе отводит взгляд. Алина от этого настроя, наоборот, только увереннее. Снимает обувь, натягивает местные тапочки с кожаной подошвой, болтает много про учебу, экзамены, потом останавливается и протягивает свой подарок.

Бабушка смотрит молча – куда мне? Я и сесть сама не могу.

– Не пригодятся твои варежки, дочка…

– Ты мне что подарила на конец третьего класса? – строго спрашивает Алина.

– Что? – отвечает та.

– Купальник. Раздельный. Фиолетовый такой с шортами, помнишь?

Кивает.

– Красивый очень. Самый модный. Только вот я плавать не умела. Воды боялась, даже ноги мочить за руку заходила только. А к августу поплыла. Так что не смотри на меня. К первому снегу встать надо. Что я зря первую стипендию потратила?

Боясь расплакаться, она сделала строгое лицо и вышла из комнаты, чтобы срочно поставить только что вскипевший чайник. Зажигая спички, моргала часто-часто. Ей было не по себе от всего: от расправленной в разгар дня постели, запаха лекарств, беспомощности лиц двух женщин, которые всю жизнь были для нее опорой. Было неловко от своего порыва, но нутром она чувствовала, что поступила верно.

– Разбушевалась. Надо же. Атаманша, – проговорила бабушка и посмотрела на Анну.

– А что ты хочешь? – возмутилась та. – Твоя школа.

Переглянувшись, они неожиданно рассмеялись. Старая женщина на постели взяла варежки в руки и провела по белой розе сухими пальцами. Ее дочь подняла глаза – кажется, еще повоюем.

Простое и сложное

И тут на город обрушился ливень. Щедрый по-летнему, но ледяной дождь. Юбка мгновенно прилипла к ногам, а пиджак неприятной тяжестью мокрой ткани обнял плечи. Она стояла прямо на проезжей части. В кармане надрывно звонил телефон.

Бывший муж. Даже звучит обреченно. Наверное, хочет обсудить выходные. Вспомнилось, как он привез довольных ребят неделю назад с прогулки. Посмотрел на ее вежливое, но каменное лицо. Стоя на пороге их когда-то общей квартиры, миролюбиво и с долей вальяжности спросил:

– Может, чаю нальешь?

Тишина. Злится.

– Юля, хватит все усложнять. Всякое бывает. Сошлись, развелись. Это жизнь. Может, проехали?

Так просто. Выкинули и едем дальше. Он налегке с новой любовью на переднем пассажирском, она с двумя детьми и багажником вопросов, обид и комплексов. Едем, не догнать.

Первый постразводный роман случился внезапно спустя два года после ухода мужа. Поехали с коллегами на природу, и она вывихнула ногу, оступившись на прибрежном камне. Руководитель смежного отдела оказался в числе редких в тот день мужчин, способных сесть за руль, и с готовностью отвез ее в травмпункт. Перелома в ноге, к счастью, не оказалось, зато в их отношениях он стал очевидным. Стремительный роман закончился довольно быстро и не слишком красиво: оказалось, что у коллеги есть обручальное кольцо, надежно спрятанное во внутреннем кармане пиджака, а также двое славных детей, как в том фильме – мальчик и мальчик. Впрочем, этот факт его особо не смущал, и он невозмутимо заявил:

– Мы же взрослые люди. Зачем все усложнять? У тебя свои дети, у меня – свои. Надо просто зонировать – где семья, а где мы с тобой.

Это был уже второй мужчина, обвиняющий ее в усложнении, и от этой почти стабильности ее начало даже немного мутить. Она не хотела делить жизнь надвое. Не хотела разделять мужчину и дочь с сыном. Она хотела оставаться цельной, а ее все время пытались распилить.

Сегодня Юлия уже опаздывала на работу, когда на светофоре машина внезапно заглохла. Встала, и все тут. В механизмах она особо не разбиралась, но в надежде справиться самостоятельно открыла капот. Вот тут-то и хлынул дождь. Она не знала, плакать или смеяться. Машины сигналили и проносились мимо, когда от автомойки прямо напротив нее отъехал грузовой автомобиль и, мигая аварийными сигналами, остановился неподалеку. С водительского места выпрыгнул мужчина.

– Что случилось?

Он сходу начал выводить ее из скудных остатков душевного равновесия. Своим очевидно хорошим настроением. Веселыми глазами, которые так странно выделялись на серьезном лице. И вместо того чтобы ответить и попросить помочь, она только пожала плечами. Получилось как-то даже высокомерно. Он заглянул под капот и пошел к своей машине. Вернулся с тросом.

– В машину садись, оттащу к обочине.

– Я очень спешу! – возмутилась она.

Мужчина удивленно посмотрел на нее, а после по сторонам, будто пытаясь увидеть, на чем она планирует добраться туда, куда спешит. Машину откатили. И он предложил отвезти ее до места.

Юлия кое-как забралась на высокое пассажирское сиденье и угрюмо уставилась в окно, стараясь не смотреть в зеркало.

Водитель молчал, только включил печку и закрыл окно. В салоне пахло автомобилем и немного сигаретами. Она решила, что надо попросить доехать до дома. Все равно уже опоздала, так хоть переоденется. Но почему-то молчала.

– Куда ехать-то, хоть подскажи? – глядя то в зеркало, то на ее коленки, спросил новый знакомый.

– Домой, – буркнула она.

– Твоего адреса я не знаю. Ко мне поедешь? – улыбнулся он.

И от этого по спине почему-то пробежала толпа мурашек. Она разозлилась еще больше. На себя, а не на него.

– Это смешно? – развела руками и чуть повысила голос, выходя из себя. – У меня двое детей, двое! Третий класс и детский сад. Мужа нет. И с работы меня могут уволить, а вы смеетесь.

Он пожал плечами и неопределенно качнул головой.

– Да ладно тебе, я пошутил. Люди шутят, такое бывает.

Доехали быстро. Она почти успокоенная, хотела уже извиниться, но он заговорил.

– Может, номер оставишь? Раз у тебя мужа нет? – улыбнулся опять.

Она отчего-то разозлилась снова. И выбежала из машины, хлопнув дверью.

Уже поздно вечером, когда наконец-то закончился этот долгий день, а дети уснули в своих постелях, она встала под горячий душ, вспомнила своего спасителя и почему-то расплакалась.

А утром посмотрела на себя в зеркало и вдруг решилась. Приехала к месту вчерашней поломки. Взглянула на вход в автомойку и еще раз на себя в отражении телефонного экрана. Выдохнула и зашла. Несколько мужчин в форме посмотрели на нее с интересом. Она вдруг поняла, что не знает даже имени. Не знает, что спросить. Вдруг со странной смесью облегчения и паники разглядела знакомое лицо. Он тоже ее увидел и выглядел удивленным, идя навстречу.

– Привет, – он поднял вверх ладони, будто сдаваясь. – Ты ко мне?

Она сжалась, но выговорила, будто выдохнула:

– Я приехала дать вам свой номер телефона. Вы же просили.

И потом зачем-то добавила:

– Я не умею жить просто, у меня всегда все сложно выходит.

Он посмотрел внимательно, молча достал свой телефон, вбил цифры. После чего, совершенно сложная Юлия, красная, натянутая как струна, вылетела из здания, проклиная свою неуместную решимость.

А вечером зазвонил телефон, и голос на том конце провода спросил:

– Подумал на досуге. Я вроде не против сложностей. Увидимся?

Она набрала полные легкие воздуха и на выдохе просто произнесла:

– Приезжай.

И по-детски улыбнулась самой себе. Потому что вдруг стало так легко внутри. Как никогда.

Своим чередом

Саша заталкивает в лифт тяжелую коричневую коляску, которую только что на руках подняла по лестнице в подъезд. Вес сына, его одежды, двух пакетов с продуктами внизу. На улице морозит. По спине течет вода. Снаружи жарко, а внутри холодно. Странное чувство.

После прогулки всегда особенно хочется спать. Так, что закрываешь глаза, когда моргаешь, и реальность тут же теряется. В младших классах она любила уроки на лыжах, только ради этого – вернуться домой. Ради горячего душа, сухой домашней одежды, ароматного чая с лимоном и маминой губадии.

А сейчас ничего этого нет. Только сын, 3 месяца. А больше ничего. Мамы нет. Отца ребенка нет, растаявшая, призрачная единица. Взамен – тоска и постоянное, животное желание есть. Горячее, пышное, сдобное, все. Каменная, болезненная усталость. Потребность во сне. И крики днем и ночью. Плач, звучащий, как колокольный бой, тревожащий, не дающий покоя. Не хочет отрываться от нее сын – ни приготовить, ни в душ, ни отдохнуть. Говорят, что это проходит. Но это потом, после, а как жить прямо сейчас?

Еще эта соседка, злая Вера. Она каждый день добавляет свою щепотку яда в ее тянущиеся одинаковые будни. Ее вклад – это слова. «Не гуляла бы в такой мороз…», «А что он у тебя так плачет ночами, болеет что ли?», « Ты бы ему укропа сварила, для живота очень хорошо!». «Александра, опять не пройти в коридоре, все коляска занимает».

Сначала оправдывалась как-то автоматически, от чего себя еще жальче становилось. Потом пыталась не встретить – но та будто специально, услышав поворот ключа, выходила в коридор. Одинокая, что с нее взять. Давно за пятьдесят. Невысокая, полная сверх меры. Силы еще есть, а направить некуда. Вот и воспитывает всех кругом. Соседи ее так называют – злая Вера. Потому что лает на каждого точно пес. Так и говорят:

– Где трубу прорвало, говорите?

– На восьмом, где злая Вера, за лифтом.

Вспомнишь. Стоит у дверей. Тут как тут.

– Ой плачет твой малой, ой плачет, аж сама ночами встаю. Не подходишь к нему, что ли?

И Саша в ответ, сжимая ручку коляски, заплакала. Сломило. Горько, надрывно, со всхлипами. Не ревела, когда поняла, что одной сына воспитывать, когда рожала раньше срока, когда тяжело было – ни слезы. Ночами не спала, но не плакала. Не ела горячего днями, сына качала часами, держалась. А тут, пожалуйста.

Злая Вера руками всплеснула. Возмутилась еще больше:

– Ты что, разбудишь маленького! С ума сошла, Сашка, чего ревешь?

Все рассказала: про то, что на окна смотреть иногда страшно даже, как бы не шагнуть. Про сына, что не спит круглые сутки. Про то, что устала, и конца и края нет. И шов болит. И спать хочется. И есть. И пандуса нет. И сил тоже нет.

Злая Вера выслушала до конца, деловито поправила домашнее платье.

– Горе ты! Что, раньше сказать не могла?

Выхватила ключи из рук, хабалка, открыла замок, затолкала внутрь икающую мать. Оставила дверь нараспашку – пусть поспит еще ребятенок твой, услышим. Куртку стянула, и повела… спать.

Нельзя было так. Но сопротивляться у Саши не нашлось сил. От самого слова «спать» тело стало ватным и чугунным. Подумала: полежу немного, совсем чуть-чуть, полчаса лишь. Спустя время очнулась, встревоженно вскочила, услышав плач. Слышит на кухне голос. Поет. Господи, поет! Тихонько так. И чудо – затихает рев. Упала на подушку снова.

Проснулась от того, что будят. Тихо так, осторожно.

– Покорми сына и опять ложись.

Неудобно-то как. Берет на руки малыша и чувствует запах еды с кухни. Сглатывает тяжело.

– Приготовила немного, а то смотрю – в холодильнике пусто… Что нашла.

Ком в горле встает опять. Другого сорта.

Спустя время кушает, двумя руками. Даже непривычно. Дымящийся суп с лапшой и мясом. Как вкусно-то! В окно солнце слепит, прорываясь сквозь морозные узоры на стекле. Прямо на столе, на одеяле лежит сынок, рассматривает разноцветные шары на люстре. Соседка вынимает пустую тарелку из-под руки и моет. Все это странный сон.

– Ну, мне пора. Но завтра еще приду. Сама не попросишь, знаю. И нечего тут нюни разводить.

Уходит, закрывает дверь. Саша берет на руки сына и вытирает слезы. Но это не тот утренний отчаянный плач. Ей просто становится легче. От еды, сна и надежды появляются силы. Малыш к вечеру становится все тревожнее и точно будет снова кричать и не спать. Но завтра придет злая Вера. А потом, быть может, сестра приедет из соседнего городка погостить, обещала… А там придет весна.

Тяжелую коляску сменит легкая. Начнет лучше спать и научится улыбаться сынок. Они с Сашей будут долго гулять, греясь на солнце. Она испечет мамин любимый пирог с рисом, курагой и изюмом и постучится в соседскую дверь. Злая Вера расскажет много о себе: о детстве и о муже, и об одиночестве тоже.

И может, когда-нибудь наступит счастье. Но не целое, не сразу. Сначала – надежда на него. Все друг за другом. Своим чередом.

Спасибо тем, кто принял участие в создании книги.

Корректор: Нина Балобанова

Литературный редактор: Анастасия Андреева

Дизайн: Екатерина Зайцева

Фото обложки: Дим Тулунгужин