# Трезубец

Анастасия Муравьева

Похождения краснодарского альфонса в Питере закончились печально – он получил в наследство "нехорошую квартиру"…

У одного мужчины умерла немолодая жена, оставив ему большую квартиру в центре Петербурга.

Этот мужчина был совсем не похож на чахоточного жителя Северной столицы, а, напротив, невысок ростом, сухощав и загорел, и мягкое гортанное «гэ» выдавало в нем уроженца Краснодара. Он приехал сюда на заработки, оставив в родном городе жену с дочкой, и, конечно, совершенно не рассчитывал, что с ходу заделается альфонсом.

Но так вышло, что еще в аэропорту его заприметила и подошла, вихляя на каблуках, пожилая дама, будущая жена, которая оказалась на двадцать лет его старше. Она сразу взяла нашего краснодарца в оборот, устроила работать к себе на фирму, занимавшуюся продажей лодок и яхт, где он, не имея никаких особых навыков, бегал по поручениям, делал мелкий ремонт, а то и просто сидел сиднем, слоняясь по огромной квартире, и озирался настороженно, похожий на уличного поджарого кота.

Сытая жизнь не заставила его растолстеть или обрюзгнуть, он очень заботился о своем здоровье, следил за фигурой и, косясь на сдававшую с каждым годом жену, надеялся вскоре зажить настоящей, счастливой жизнью. Он рассчитывал, освободившись, выписать из Краснодара первую жену с дочкой, а то и жениться в третий раз, на какой-нибудь юной красавице, благо квартира в центре и наследство позволили бы ему сделать это.

Краснодарская жена, кстати, узнав о его корыстном браке, раз и навсегда оборвала с ним связь, резко перестав общаться и запретив дочери, так что раздумывая о воссоединении с семьей, он понимал, что это лишь мечты, дань иногда просыпавшемуся голосу совести.

Пожилая жена раздражала его во всем, даже в мелочах, вызывая вспышки ярости, которые он душил немотой, боясь обнаружить свою ненависть. С годами злоба притупилась, как и все сильные чувства, оставив после себя лишь оцепенение и заторможенность.

Жена списывала это на мужской климакс и авитаминоз и судорожно пыталась расшевелить молодого мужа, иногда доходя в этом до совершенно безумных попыток. Иначе чем объяснить, что в тот теплый июльский вечер, когда они поздно возвращались из гостей домой, бредя чинно по парку, она вдруг выдернула свою руку из его ладони и задорно рассмеялась.

– А слабо искупаться, а? – заливисто хохоча, крикнула она, на ходу сбрасывая босоножки с золочеными ремешками. Поджимая ноги и взвизгивая, жена устремилась вниз по склону к мутным водам безымянной речонки, которая текла через парк, служа пристанищем уткам.

Напрасно он старался отговорить ее, убеждая, что купаться здесь опасно и неизвестно какое дно, не говоря уже о том, что в речке плещутся бездомные собаки, – жена ничего не хотела слушать.

Ее смех еще звенел в тиши парка, когда она начала заходить в воду, и он смотрел, как исчезают в воде ее бедра и толстые плечи, видна осталась лишь голова с короткой мальчишеской стрижкой, несуразно венчающей громоздкое тело. Он всерьез беспокоился, что она может ногой напороться на бутылочный осколок, которыми наверняка просто устлано дно этой грязной реки.

И вдруг жена оступилась, неуклюже взмахнула рукой и как-то плавно, заваливаясь и кренясь вбок, как большой корабль, пошла ко дну. Сначала он решил, что жена дурачится и подошел ближе, чтобы уговорить ее вернуться на берег, но потом сообразил, что она тонет. Жена не захлебывалась, не молотила руками по воде, а просто уходила под воду, как в замедленной съемке отчаливает пароход, раскрыв в молчаливом крике рот.

Если бы он бросился к ней, то, конечно, успел бы вытащить ее на берег и спасти, но он стоял неподвижно у береговой кромки, и терпеливо наблюдал, как все удачно складывается: ее босые следы идут до самой воды, а отпечатки его ботинок – вот где заканчиваются, всем ясно, что он дальше не спускался.

Он еще немного постоял, дождавшись, пока ее стриженая голова перестанет появляться над водой, и громко позвал на помощь. Его голос, тонкий и пронзительный, эхом разнесся по пустынному парку, и на зов прибежала пьяная компания, засидевшаяся за шашлыками. Он, подпрыгивая от нетерпения, умолял спасти жену, подвыпившие мужики полезли в воду, рискуя утонуть сами, и пошатываясь, довольно быстро вытащили на берег тело.

«Не очень-то она молоденькая у тебя», – удивленно сказал один из них, очевидно, надеявшийся спасти не то русалку, не то морскую диву, когда вытащил толстую тетку с вывалившимся изо рта распухшим языком. Они положили жену на живот, из нее потоком хлынула мутная речная вода, потом перевернули на спину и несколько раз вяло развели ее руки в стороны. Это, конечно, не помогло, жена не начала дышать, вперив остекленевшие глаза теперь уже в небо, наконец-то отведя мертвый взгляд от лица мужа.

Стоя за гробом, он удивился, насколько одинокой была его жена, решившая ночью искупаться в речке, потому что на похороны пришли одни сослуживцы. Рыдала под разноцветными зонтами бухгалтерия, стояли коренастые мужики в куртках, видимо, водители из хозотдела, которые привезли венок, вот и все.

А ему, как он и предполагал, досталась огромная квартира, других наследников у жены не оказалось. Он немедленно перетаскал всю мебель в одну большую комнату, в три окна, и уже приготовился зажить счастливо, но в первую же ночь после похорон, лежа на брачной постели, неожиданно взглянул в огромные окна и обомлел, увидев на противоположной стене тень гигантского трезубца. Тень медленно ползла, увеличиваясь в размерах, отбрасывая рогатые отсветы на потолок, вот уже и люстра в его комнате утонула во тьме. Трезубец вырос перед ним, колеблясь, словно в свете свечи. У него похолодело и обмерло сердце, он вскочил с постели и бросился на кухню, судорожно принявшись сгребать лекарства в шкафчике, непослушной рукой накапал корвалол и выпил его залпом, как водку.

Когда, опасливо оглядываясь, он вернулся в комнату, трезубца уже не было. Он лег, дрожа, обратно в постель, но сон не шел, и он ворочался до утра. Днем его мутило, раскалывалась голова, он заранее принял снотворное и лег в постель засветло, с ужасом ожидая появление трезубца, и он возник, еще больше вчерашнего, заполонив комнату и погрузив ее во тьму так, что погасли, мигнув, лампочки в люстре.

Так продолжалось каждую ночь, и наш вдовец, потеряв сон и покой, мучаясь от остановок сердца, даже сходил в церковь и попросил батюшку освятить квартиру.

Священник, одышливый, равнодушный старик, пришел, заглянул во все углы, словно собирался эту квартиру купить, поджав губы, махнул кадилом, брызги разлетелись, попав даже в самого вдовца, но это не помогло, трезубец продолжал надвигаться каждую ночь, окутывая квартиру тьмой.

Он появлялся исподволь, согнувшись устало, будто брел издалека, но по мере приближения к его окнам, распрямлялся и наливался силой, три его рога росли и упирались в потолок, изгибаясь, когда он заполнял собой все пространство, наклоняясь над дрожащим вдовцом, как духовник у постели умирающего. Куда бы он ни бежал, ни прятался по комнатам, забаррикадировавшись мебелью, трезубец настигал его везде, проникая даже сквозь крошечное слуховое окошко ванной.

Год спустя его дочь от первого брака – щуплая блондинка с клеенчатой сумкой через плечо вместе с участковым открывали тяжелую дверь квартиры. Там было пусто, по полу носились клочья пыли. Ее отец умер в психиатрической лечебнице, проще говоря, в сумасшедшем доме, и был похоронен на больничном кладбище.

Дочка, напившись чаю и спокойно переночевав в квартире, наутро поехала искать его могилу, хоть ее мать и возражала, не простив блудного корыстного мужа. В архиве больницы ей выдали карточку со свидетельством, столь древним и грозящим рассыпаться в прах, словно он умер сто лет назад.

Санитарка, ворча, водила ее по тропкам больничного кладбища, цифры на обороте свидетельства расплылись, и они так и не нашли его могилу.

Санитарка развела руками: «Может, здесь. А может, и нет. А может, вон там, два шага шагнуть». Дочь послушно сделала два шага, стоя по колено в крапиве, скользя взглядом по нищенским надгробиям одиноких сумасшедших, чья жизнь закончилась в этих стенах.

– Трезубова Анна Ивановна, – машинально прочитала она на одном из них.

– Похоже, оно. Точно, ваше, – сказала санитарка, озадаченно наморщив лоб. – Только имя почему-то женское. Должно, ошиблись. Кто ж будет следить и заниматься, сами посудите.

Дочка покивала. Конечно, кто будет.