Дхан Мукерджи
В Бенаресе

Когда солнце село и сгустилась вечерняя тишина, мы въехали в Бенарес, самый старый из городов Индии. Тысячи лет здесь люди клали камень на камень, чтобы уберечь высокие башни и темные купола от разрушительного течения Ганга. Священная река не перестает подтачивать город. Ночью слышно, как с ворчанием грызет вода каменную набережную. Все башни Бенареса наклонились в сторону реки: вода подточила их, как бобр подгрызает стволы деревьев. В Бенаресе чувствуешь, сколько долгих веков уже прожила Индия.

Мы проходили по улицам Бенареса узкой и длинной цепью. Верблюды шли впереди. Обезьянка спрыгнула с моего плеча и бежала рядом с караваном по крышам домов. Она то, тараторя, забегала вперед, то исчезала среди стен и крыш. Я опустил по бокам слона на длинных цепочках два бубенца, и чистый звон их влился в тишину прохладного вечера. По улице шел народ; дервиши в грязных лохмотьях стояли на перекрестках; красными пятнами горели мантии важных купцов. Голуби на крышах домов выгибали переливчатые радужные шейки. Англичанин в пробковом шлеме стоял на балконе и обмахивался веером. Кари вдруг вытянул хобот и выхватил у него веер из рук. Я похолодел от страха.

– Отдай веер! – закричал я. – Сейчас же отдай веер! – Кари понял, что я недоволен, и вернул англичанину веер.

– Белый сагиб – сердитый сагиб. Никогда не тронь белого сагиба, – объяснил я Кари, радуясь, что нам легко сошла с рук его проделка.

Не проехали мы и двух кварталов, как вдруг я услышал жалобный визг. Копи металась по крыше, а за нею бегал человек с тяжелой дубинкой в руках.

– Не тронь мою обезьяну! Что она сделала тебе, злой человек?

– Что она сделала! Будь она проклята, твоя обезьянка! – закричал он. – Она выщипала у моего попугая столько перьев, что он похож теперь на ободранную крысу!

Проводники верблюдов засмеялись. Пока человек стоял на крыше и бранился, Копи спрыгнула с крыши на дерево, а с дерева ко мне на плечо.

– Хорошо, я накажу обезьянку, – сказал я человеку. – А ты получше смотри за своим попугаем, если он тебе дорог.

Я толкнул ногой слона, и он двинулся вперед догонять верблюдов.

Этим кончились наши неприятности в этот день. Мы остановились вместе с караваном на открытом месте за городской стеной.

Наутро, задолго до рассвета, я проснулся от шарканья тысяч ног по пыльным мостовым Бенареса. Казалось, это спешит прочь тишина летней ночи. Я оставил Кари и Копи с погонщиком верблюдов и пошел посмотреть, откуда доносится гулкий топот толпы. Скоро я очутился у берега Ганга и увидел множество паломников, которые направлялись к священной реке, чтобы окунуться в ее воды и встретить зарю. Я выкупался вместе со всеми, и снова загудела толпа, поднимаясь по ступеням Гаута – лестницы, которая ведет к реке. Сразу начался день. По небу и по воде протянулись лучи рассвета; золотой отблеск лег на лица людей и на поднятые к небу ладони. Паломники торжественным пением встречали восход.

Но я не мог оставаться долго на ступенях Гаута: я знал, что Кари и Копи ждут меня, и поспешил назад.

Я пришел вовремя: караван отправлялся на рыночную площадь. В последний раз Кари поднял мешки с рисом на спину, и мы опять вереницей вошли в город. На площади было так много народа, что казалось, будто все, сколько есть в Индии людей, собрались в одно место. Мне было бы очень трудно отыскать в этом городе сына господина Махатмы, но погонщики каравана указали мне, где найти его лавку.

– Передашь отцу привет, – сказал молодой Махатма, когда мы с Кари выгрузили из хаудаха рис, – и вот тебе за труды монета.

Он дал мне целую рупию. Я завернул ее в бумагу и спрятал за пояс.

Потом мы вернулись на рынок. Я долго выбирал, что бы купить на заработанные деньги: сколько было кругом красивых вещей! Но все стоила очень дорого. Я купил только шахматную доску для отца и медную ступу с пестом для матери. Погонщики дали мне на прощанье сладких кардамоновых лепешек, и я повернул домой.

Мы тихо шли по городу, как вдруг из подворотни бросилась на нас стая собак. Кари был невозмутим, как скала. Он не подал виду, что замечает собак, и это обозлило их еще больше. Они не отставали, и я не знал, что мне с ними делать. У меня не было даже камня, чтобы бросить в них. Стая росла; псы запрудили всю улицу. Тогда Кари вдруг взмахнул хоботом и поднял одну из собак высоко в воздух. Я испугался, что слон разобьет ее о камни, и закричал:

– Кари, Кари, не убивай ее, опусти ее осторожно, она не укусит!

Кари послушался и медленно опустил собаку на землю, но она была уже мертва: он задушил ее хоботом.

Я был недоволен слоном, и он знал это. Он плелся, уныло опустив голову, пока я его не простил.

На опушке леса я нарезал ему ветвей, а на закуску дал несколько манговых плодов. Копи покачивалась на краю хаудаха, упрятав в манговый плод свою мордочку. Манго – лакомое кушанье для обезьян; мякоть этого плода имеет такой же вкус, как земляника со сметаной.

Вот как кончилось наше путешествие в город. Я был доволен поездкой, а Копи и Кари вряд ли. Зверю лучше жить в джунглях, чем в городе: джунгли ласковей и радушней, чем каменный город.