# Охота на мудрецов

Дэлия Мор

Казалось бы, что может связывать генерала и девушку с психическими отклонениями? Он один из двенадцати правителей планеты. Она большую часть жизни провела за стенами закрытой лечебницы. Только вот ее дар мудреца помогает видеть эмоциональные привязки, что может помочь выявить предателя. И с момента встречи закручивается история отношений, изменяющая судьбы целого мира. Любовь и предательство, доверие и подозрение, свобода и эмоциональный плен сплетаются в причудливый клубок, распутать который под силу лишь двоим.Обложка создана Ольгой Волковой aka Перекресточек с использованием изображений с сайта shutterstock.

## Глава 1. Ночь после бала


Поцелуй генерала терпкий на вкус, с легкой ноткой Шуи на кончике языка. Наилий пьян. Не до беспамятства, а так, чуть-чуть. Ягода Шуи очень токсична, и скоро у меня начнет кружиться голова именно от неё, а не от страсти. По-настоящему пьянящий поцелуй. Генерал заводится, обнимая и прижимая крепче. Я чувствую жар даже через его парадную форму и ткань моего платья. Забываю о прохладном ночном воздухе, ледяных каменных перилах и колких взглядах других парочек на балконе. Мне не нужен наркотик, чтобы потерять рассудок. Я уже не понимаю, что делаю, порывисто обнимая Наилия за шею, вздрагивая в его руках. Уплываю в ночное небо, не ощущая опоры под ногами.

– Беда, – шепчет генерал, оторвавшись от меня, – китель короткий, ничего не прикрывает.

Я тяжело вздыхаю, пытаясь вернуться в реальность.

– Что делать?

– Обратно в бальный зал мне в таком состоянии нельзя, – тихо смеется Наилий, – надо успокоиться. Отвлеки чем-нибудь. Давай поговорим о работе.

Меньше всего мне хочется сейчас вспоминать бесконечную вереницу лиц, голосов, протянутых рук и натянутых улыбок. Анализировать, что значат считанные эмоции, и распутывать противоречивые клубки цветных ниток привязок. Не хочу. Но генерал дышит спокойно и ровно, отпустив меня и шагнув в сторону.

– Обо всех рассказывать? – спрашиваю я, стараясь чтобы в голосе не было недовольства, но пережитое только что вносит свои краски. С придыханием говорю, как по уши влюбленная дурочка. Хотя так и есть на самом деле.

– Нет, – качает головой полководец, – только самое яркое, что заметила. Что показалось необычным.

Тихий, собранный и сосредоточенный. Что я успела себе нафантазировать? Что красивое платье и прическа сделают меня привлекательней, чем была? Сделают достойной его? Это просто Шуи. Один поцелуй и только лишь.

Проклятая наркотическая ягода Шуи, содержащая единственное вещество на планете, способное опьянить цзы’дарийцев. И вальс, и яркие огни бальной залы. Блеск верхушки командования пятой армии. Все полковники, майоры и капитаны со своими спутницами. Прекрасными, утонченными, элегантными. И я, которая еще неделю назад путалась, с какой ноги делать шаг вальса. Под руку с Его Превосходством Наилием Орхитусом Ларом. Дикость? Нет. Заранее спланированная операция.

– Есть выбросы эмоций, не подтвержденные внешними признаками, – я стараюсь говорить спокойно и по-деловому, но получается плохо, голос вибрирует, – подавленное раздражение, агрессия.

– У кого? – спрашивает Наилий, отвернувшись от меня и рассматривая майора с дамой в красном платье, которая о чем-то рассказывает и смеется на весь балкон.

– Клавдий Тит, Гней Ром, – начинаю перечислять имена. Генерал хмурится и кивает на каждое.

– Есть у них причины раздражаться. Дальше.

– А есть яркие внешние признаки, не подтвержденные эмоциями, – говорю, переждав очередной взрыв смеха от спутницы майора. Наилий морщится и разворачивается ко мне. Подходит вплотную, положив руки на перила ограждения. Я снова в объятиях. Почти.

– Это как? – тихо спрашивает полководец, склонившись ко мне так близко, что я ощущаю его дыхание на щеке.

– Это когда внутри холоден и спокоен…

О, как я сейчас мечтаю об этом. От генерала исходит божественный аромат свежести с тонкой ноткой эдельвейса.

– …а вслух громко возмущаешься, оживленно жестикулируешь.

Наилий обнимает меня, скользя ладонями по спине, касается губами шеи. Мысли путаются, рассыпаются, и я не могу закончить фразу.

– Мамер угробил десантный катер, – шепчет генерал, – знает, что виноват, и не стыдно. Но дергается на каждое замечание по этому поводу.

Я болезненно вдыхаю холодный ночной воздух и предпринимаю последнюю, отчаянную попытку отстраниться. Хочу оттолкнуть Наилия, но вместо этого кладу руки на плечи, на генеральские погоны и замираю.

– Дэлия, – выдыхает моё имя полководец, – я что сказал тебе делать?

– Отвлекать, – беззаботно улыбаюсь я.

– Плохо отвлекаешь. Не помогает.

И снова вкус Шуи. Поцелуй настойчивый, требовательный. До головокружения, до слабости. Наилий, забывшись, обнимает за бедра и тут же отпускает.

– Давай сбежим, – хрипло выговаривает генерал.

Я согласно киваю, стараясь не смотреть по сторонам. Взгляды тянутся к нам липкими нитями паутины. Чужое любопытство наощупь бывает крайне неприятным. Но сейчас у меня нет сил закрываться. Я думаю только о том, как пойду через весь бальный зал с пылающим лицом, не в силах поднять глаза. Незамеченными не уйдем. Обязательно кто-нибудь остановит с очередным разговором ни о чем. И все будут понимающе улыбаться. А я сгорю со стыда. Статус любовницы генерала, как клеймо «одноразовая».

– Может быть, позже? – осторожно спрашиваю я. – Когда закончится бал.

– Нет, – твердо говорит Наилий, – без меня на балу станет только свободнее и веселее. Уйдем незаметно.

– Как? – удивленно спрашиваю я, почти уверенная, что вопрос глупый. – Весь транспорт внизу, а с балкона на выход только через бальный зал.

– У меня в запасе всегда есть обходной маневр, – улыбается генерал, а в голубых глазах поблескивает озорство. Сейчас он чем-то напоминает мне мальчишку. Вечно юный, застывший в своем семнадцатом цикле, обманчиво хрупкий. Но я знаю, каким умным и опасным противником может быть мальчишка, проживший шестьдесят циклов.

Наилий достает из кармана форменных брюк брелок и нажимает на кнопку. В темноте парковки внизу загораются габариты. Я успеваю улыбнуться и подумать о том, что, спрыгнув с такой высоты, переломаю ноги, как фары вдруг взлетают вверх. Плавно так взлетают, под вздохи восхищенных зрителей. То, что я приняла за автомобиль, оказалось воздушным катером. Никогда не видела ничего подобного. Привыкла, что все транспортные катера размером с дом и существуют только в небе и на космодроме. Поверить невозможно, что передовую, секретную и сложнейшую технологию поместили в столь маленький корпус. Повинуясь щелчкам кнопок на брелоке, чудо инженерной мысли подлетает к перилам балкона. С автомобилем катер роднят только круговые окна и плавные очертания корпуса. Серебристого, с темно-синими декоративными вставками. И ни колес, ни крыльев, ни реактивных двигателей на корме. Только ровное голубое свечение под днищем.

– Он одноместный, но нам с тобой тесно не будет, – говорит Наилий и легко перепрыгивает через перила на корпус катера. А я вспоминаю про свои бальные туфли на чрезвычайно высоком каблуке.

– Обувь хорошо бы снять, иначе поскользнёшься. А здесь высоко.

Предупреждению генерала лучше внять. Я быстро сбрасываю туфли, поднимаю их с пола и вижу протянутую Наилием руку. Хватаюсь за неё и совсем не грациозно перелезаю через перила балкона на корпус катера. Он плавно качается под моим весом, отчего охота запаниковать. Покатые бока, правда, скользкие, так опора под ногами еще и брыкается. Я делаю шаг, еще один и нахожу в себе силы поднять взгляд от корпуса.

Наверное, Шуи уже действует, потому что я замираю, любуясь генералом. Не по-военному длинная светлая челка аккуратно уложена, темные брови, как всегда, нахмурены, а россыпь веснушек добавляет озорства в строгий облик. Юное, гладкое лицо мальчишки с выразительными скулами и острым подбородком. Единственный тонкий шрам тянется под бровью. Цзы’дарийцы не стареют. Таким он будет даже через сто циклов. И ляжет на погребальный костер в своем белом парадном кителе.

Я смущаюсь собственных мыслей, опуская глаза. Наилий делает два шага до кабины и снова нажимает на брелок. Прозрачная крыша катера откидывается вверх. Внутри единственное кресло в обрамлении моргающих лампочек и цифровых табло. Места совсем мало, как мне кажется, но я молчу. Генерал устраивается в кресле и говорит:

– Ложись.

Вот, значит, как. Я чувствую, что краснею и внутренне сжимаюсь от желания сбежать. Спину пронзают взгляды зрителей с балкона, а ноги вот-вот предательски задрожат. Он смеется надо мной? Предлагает лечь на него на глазах у майоров, капитанов и полковников пятой армии?

– Дэлия, чем дольше ты стоишь на катере, тем больше внимания привлекаешь. Ложись.

В голосе уже властные нотки, а в нос ударяет фантомный запах апельсина. Но я и без него догадалась, что включилась харизма генерала. То самое, иррациональное и не поддающееся осмыслению качество всех правителей, которое заставляет смотреть на них с подобострастием. И выполнять любые прихоти и желания. Я не умею от него закрываться и ныряю с головой в терпкий запах цитруса.

Внутри кабины прохладно, работает климат-система. Мои голые руки и спина в глубоком вырезе платья немедленно отзываются дрожью. Я пытаюсь спрятать пылающее лицо на плече полководца.

– Вам не тяжело, Ваше Превосходство?

– Ты почти ничего не весишь, – отвечает Наилий, – а теперь ляг еще ниже, а то получишь крышкой люка по затылку.

Не знаю, как, но у меня получается. Хотя все время кажется, что я на что-нибудь нажму локтем или неосторожно задену бедром. Не представляю, как генерал будет управлять катером. Руля или штурвала нет, в ногах, наверное, педали, а под ладонями полководца две светящиеся синим полусферы. И запястья в крепких широких кольцах. Крыша опускается с тихим шипением, погружая нас во тьму. Я слышу, как внутри машины нарастает вибрация, а где-то над моей шеей ярко загорается дисплей.

– Мне, конечно, удобно и хорошо, – говорит генерал, – но если хочешь увидеть что-то кроме петлицы на кителе, то перевернись на спину.

– А что я могу увидеть?

И, куда он меня везет, так ведь и не сказал.

– Ночную Равэнну.

Пока я переворачиваюсь, вибрация рождает мерный гул. Наилий погружает пальцы в полусферы, и меня вжимает в него от резкого рывка катера вверх. Я успеваю заметить на дисплее пролетающие мимо кроны деревьев, исчезающие шпили здания генерального штаба, а потом все заполняет бескрайнее ночное небо. Где-то там, высоко, тысячи миров и десятки разумных рас. Настолько далеко сейчас, что перестают значить для меня хоть что-нибудь. Вселенная схлопывается до черного листа бумаги в брызгах белой краски. А я вдыхаю аромат эдельвейса и спиной чувствую тепло генерала.

Катер опускает нос вниз, и я вижу с немыслимой высоты прекрасный ночной город. Равэнна расчерчена паутиной дорог. По ним течет янтарный свет уличных фонарей. Стеклянные высотки светятся изнутри холодным белым, игривым зеленым и теплым золотым. Город как остров плывет в черном океане.

– Держись, – шепчет генерал, и мы падаем вертикально вниз. Я успеваю раскинуть руки, хватаясь за что придется, и воздух вышибает из легких. Ужас и восторг одновременно. Дома летят на нас, целясь острыми пиками шпилей в сердце. Фонари, окна, фары автомобилей ослепляют и кружатся перед глазами. Земля все ближе, и я не выдерживаю. Чтобы не завизжать, как девчонка, закрываю глаза. Разобьемся вдребезги. Управление откажет, я почти уверена, а в ушах спокойный голос:

– Смотри, смотри.

Я распахиваю глаза и ныряю между домов. Все-таки кричу, когда катер выходит из пике, едва не чиркнув днищем о крыши машин на дороге. Наилий нагло и безрассудно ложится в вираж. Кладет катер на бок и скользит вдоль зеркального фасада военного завода. Наше отражение вздрагивает и ломается, рассыпаясь на стыках и неровностях зеркал. Мне кажется, я вижу своё испуганное лицо. А генерал тихо смеется:

– Больше никаких трюков, не бойся.

Я с трудом верю, но он держит слово. Выравнивает машину и летит над дорогой. После дождя по мокрым улицам словно янтарь льется. Машины вязнут в нем, наматывают лужи на колеса, ворчат в пробках. А полководец, не замечая светофоров и наплевав на знаки, уносит нас из города. Все яркие краски Равэнны остаются за спиной. Вернее, за головой, так как я все еще лежу и дышу ровно, уговаривая сердце не трепыхаться. Через пять минут становится видна конечная цель путешествия. Генерал везет меня домой.

Сейчас расступятся черные деревья, и на пустыре зажжется сигнальными огнями забор центра. Пять серых трехэтажных корпусов за колючей проволокой. Над ухом у меня пищит зуммер вызова и ласковый женский голос сообщает:

– Вход в зону ограниченного доступа, назовите себя.

– Наилий Орхитус Лар, – четко и громко отвечает генерал.

– Добро пожаловать на объект ди два лямбда пять, Ваше Превосходство.

Я знаю, что это робот и речь синтезирована. Но мне все равно слышится в голосе нежность и захлестывает обида на несуществующую женщину. Неужели ревную? Сейчас генерал высадит меня из катера и улетит к себе в особняк. Прогулка окончена, мы на секретном военном объекте. Я тихо вздыхаю и прикусываю губу.

– Никогда не возвращалась домой через окно?

Дергаюсь от неожиданности и поворачиваю голову, рассматривая жесткую линию подбородка Наилия.

– Окно снаружи не открыть.

– Это ты так думаешь, – говорит генерал и останавливает катер. Мы висим на высоте третьего этажа напротив левого крыла больничного корпуса. Крыша поднимается, и я первой встаю из кресла. Забираю туфли и делаю три шага к окну. Обычное, пластиковое окно без сигнализации и средств защиты. Это радует, но как его отрыть, если ручка внутри?

Если не получится, то придется спуститься на землю. Возвращаться через пост охраны на входе и пост санитара на этаже. Объяснять, где была и что делала, почему нарушила режим. Вечером генерал фактически выкрал меня, и я не успела никого предупредить. Сутки взаперти мне обеспечены, а то и перевод на первый этаж к буйным и склонным к самоубийству. Я вздыхаю и прислоняюсь лбом к стеклу. Шагов генерала не слышно, только катер чуть качается.

– Разреши мне…

Я отхожу в сторону и в шоке смотрю на обыкновенную фомку в руках полководца. Он отстраняет пальцем черную резинку уплотнения от рамы, ставит туда металлический клюв и давит на рычаг. Створка с легким щелчком открывается.

– Всего-то надо отогнуть ответную планку, – хладнокровно заявляет Наилий. Будто каждый день взламывает окна.

Я стараюсь не открыть рот от удивления. В голубых глазах генерала задор, а на губах довольная улыбка. Мне бы промолчать, но его радость так заразительна.

– Ваших талантов не счесть, Ваше Превосходство.

– Чем только ни приходилось заниматься, – отвечает Наилий и становится серьезным. Он не выдает признаков волнения. Разве что напряжен более обычного. А я не знаю, куда себя деть. Окно открыто, и пора прощаться. Окончен бал, огни погасли. Сейчас я сниму бирюзовое бальное платье, надену больничную одежду и лягу вспоминать наш вальс, ночную Равэнну и поцелуй с ноткой Шуи на кончике языка.

Генерал молчит, пауза затягивается. Я успеваю подумать о том, что все правильно. Не нужна ему интрижка с такой, как я, а мне стоит забыть свою глупую влюбленность. Какая девочка не мечтает о генерале? Один из двенадцати лучших воинов на планете. Первый после всех несуществующих богов. Звездное небо бликами на золотых погонах, россыпь веснушек на щеках. Я беру его за руку и тяну за собой в окно. Нет смысла называться сумасшедшей, если не совершать безумных поступков.

Фомку Наилий бросает на кресло катера, перебирается вслед за мной в палату и щелкает брелоком, закрывая катер и паркуя его на земле. В палате темно и тихо, я увожу генерала от окна ближе к кровати. Уверенная и смелая. Решилась ведь. После ярких огней глаза никак не привыкнут к мраку, и я не вижу, а только чувствую, как Наилий гладит меня по плечам, спускается по голой спине в вырезе платья вниз. Я прижимаюсь к нему, обнимая за талию, и прячу лицо на плече. Металлические вставки погон чуть не царапают щеку. Уютное ощущение тепла и удовольствие от ласки вытесняются страхом. Чем настойчивее становится генерал, тем отчетливее я понимаю, что он сейчас меня разденет и будет трахать. Низ живота сводит спазмом. От него разливается горячая волна, а сердце заходится от ужаса.

Наилий выпускает меня из объятий и берет пальцами за подбородок. Касается поцелуем сначала легко и осторожно, а потом проникает языком, заставляя выгибаться к нему навстречу. Я порывисто обнимаю его за шею, встаю на носочки, чтобы дотянуться. Дрожь по телу, как мелкий озноб. Будоражит и щекочет нервы. Вдруг генерал берет мою руку и кладет себе на брюки. Я чувствую, что он горячий, твердый, и паника накрывает меня. Остатки самообладания летят в бездну. Я всхлипываю и выдергиваю ладонь из его пальцев. Он замирает. Я слышу только тяжелое дыхание. Своё, не его. Не могу успокоиться, стыд заливает алым щеки. Наилий снова берет меня за руку, и я опять её отдергиваю.

– Дэлия, – тихо говорит полководец, – я не мудрец, но твой страх вижу отчетливо. Скажи «нет», и я уйду.

Благородно, но мне этого не хочется. Я не смогла справиться с собой. Струсила. Он поймет, но не простит. И больше ничего не будет. А это пугало сильнее всего остального.

– Не уходи, пожалуйста, – прошу я и прислоняюсь лбом к его плечу. Наилий вздыхает и обнимает меня. Долго молчит, а потом спрашивает.

– Никогда не видела обнаженного мужчину?

Признание дается мне с трудом, но я отвечаю:

– Да.

Его голос звучит необычно. Будто внутри меня и очень мягко.

– Ты понимаешь, что между нами будет? Хочешь этого?

Я заглядываю в себя и читаю эмоции. Их много, они яркие. Неуверенность, страх и паника, как жгучие специи. Тяжело справиться, правда. Но я ищу среди них другое. То, что заставляет трепетать и вздрагивать под взглядом генерала, желать, чтобы держал в руках вечность. И целовал как сейчас. Страх уходит, а я привычно вдыхаю аромат эдельвейса. Поворачиваю голову и отвечаю.

– Да.

Наилий улыбается и гладит меня по спине. Запускает пальцы в мои завитые кудрями волосы и целует в висок.

– Тогда тебе нужна Шуи, поверь мне. Найдешь стакан горячей воды?

Я давлюсь смущенной улыбкой. Обещаю вернуться через минуту и иду в ванную, шаря рукой по стене в поисках выключателя. Горячая вода только здесь, и нужен стакан из шкафчика. Шуи заваривают кипятком, разбавляют сахаром и пьют по глотку. Я весь бал уклонялась от пьянящего напитка. Видимо, зря. Палату теперь освещает торшер, а генерал ждет меня, сидя в кресле у низкого столика напротив кровати. Белый китель он повесил на спинку кресла и расстегнул рубашку до пояса. Я ставлю стакан на стол и смотрю на то, как черная ягода падает в воду и распускается бордовым цветком. Наилий крутит стакан, перемешивая напиток, и протягивает мне.

– Один, не больше.

Мне и одного глотка слишком много. Тяжелая ночь, полная болезненных сновидений, обеспечена. Все мои демоны слетятся и будут терзать до утра. Расплата за удовольствие, какая бывает только у мудрецов. Но Наилий просил верить ему. Я решительно выдыхаю и делаю глоток.

Без сахара Шуи кислая до оскомины и сразу же, без предупреждения, меня накрывает первой волной эйфории. Жаркая, как пламя, она прокатывается по обоим кругам кровообращения и особенно сильно чувствуется на слизистых. От Шуи будет и вторая волна. Сильнее первой и на пятнадцать минут позже.

Я выпадаю из реальности на несколько секунд и возвращаюсь под треск расстегиваемой молнии на платье. Генерал вынимает меня из него, как из футляра. Бросает платье на кресло и следом свою рубашку.

Палата уже плывет перед глазами, а по полу стелется туман. Но прежде, чем Наилий выключает свет, я успеваю разглядеть на его груди белые полосы шрамов. Тонкие линии ножевых ранений, круглые кляксы огнестрельных, причудливые звездочки плазменных. Я вожу по ним пальцем, думая о том, сколько ему пришлось пережить боли. И удивляюсь, почему не сидит в штабе под охраной.

– Почему?

– Я солдат, Дэлия. Такой же, как каждый в моем легионе, – отвечает он и берет меня на руки, чтобы уложить на кровать. Я чувствую спиной холод простыней, закрываю глаза уже от стеснения, а не от ужаса, пока Наилий снимает с меня белье. В тишине только шорох ткани форменных брюк и мой болезненный выдох, когда генерал коленями разводит мои ноги и накрывает телом.

– Придет вторая волна, скажи мне «жарко», – шепчет он и целует в шею.

Надеюсь, что вспомню об этом. Это едва ли возможно. Наилий спускается с шеи на грудь, обхватывая губами сосок. Играет, дразнит языком. Я снова чувствую томление внизу живота. Сладкое, тяжелое. Оно усиливается, когда генерал ведет ладонью по бедру с внутренней стороны. Ласкает, пока я снова не вздрагиваю от озноба. Глажу его по спине, запуская руку в волосы, и бесцеремонно тяну вверх к себе. Чтобы впиться поцелуем. Жадным, бесстыдным. Наилий тихо стонет сквозь поцелуй и касается меня между ног. Пальцы скользят мягко, нежно, а я выгибаюсь дугой. Невероятное ощущение. Яркое, дарящее легкость во всем теле.

Мне не хватает воздуха, сдержать свои стоны невозможно. Генерал убирает руку и упирается в меня. Возбужденный, твердый как камень. Я не знаю, как смогу принять его в себя. Не успеваю подумать об этом. В животе рождается вторая волна. Течет жидким пламенем по венам. Я говорю со стоном «жарко» и чувствую толчок, а за ним резкую боль. Дергаюсь всем телом, закусываю губу, чтобы не заорать, а Наилий вжимает меня в кровать.

– Тише, тише, – слышу я.

Вторым толчком генерал входит на всю длину. Я вскрикиваю, сжимаясь пружинкой, и упираюсь руками в его живот, пытаясь оттолкнуть. Эйфория от Шуи накрывает с головой. Боль превращается в наслаждение. Наилий двигается сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, входя в ритм. Мои стоны становятся долгими, протяжными. Я вздрагиваю на каждый такт, отпускаю с сожалением и встречаю с восторгом. Сжимаю ногами его бока так сильно, как могу. Кровь стучит в висках, сознание соскальзывает во тьму. Я подаюсь вперед, насаживаясь на генерала сама. Внутри меня он становится еще тверже, или это я так сильно сжимаюсь? Снова больно, но по-другому. Тело просит разрядки и жаждет взрыва. Наилий вколачивается в меня, разгоряченный и безумный. Стонет так, что почти кричит. Я сминаю простынь в кулаках, и тело ломает судорога. Уши закладывает, сердце колотится, и немеют кончики пальцев. Генерала дергает едва ли слабее, он захлебывается криком и ложится на меня, пульсируя и отдавая семя.

Тяжесть его веса приятна, но дышать удается с трудом. Я вожу рукой по мокрой от пота спине, пропускаю сквозь пальцы пряди волос на макушке. Неуставная прическа у генерала, но даже в таких мелочах ему можно все. Он поднимается на локтях и легко целует мои приоткрытые губы.

– У тебя ведь есть душ в палате?

– Да, конечно, – улыбаюсь я, – мой карцер практически люкс.

– Тогда пойдем.

Мы встаем с кровати, и до ванной я иду, все еще чувствуя дрожь в ногах. Благодаря Шуи собственная нагота не беспокоит, но на генерала за спиной я предпочитаю не оборачиваться.

Душевая кабина полуавтоматическая, включает воду выбранной заранее температуры, как только я отодвигаю дверцу. Внутри вкусно пахнет яблочным мылом. Наилий забирается следом за мной и встает под струи воды.

Намыливание лишь чуть-чуть похоже на ласку, мы оба устали. Стенки кабины зеркальные, освещение в ванной яркое, и я все равно рассматриваю генерала с ног до головы, как бы не смущалась. Сильное, тренированное тело и шрамов так много, что они напоминают контурную карту материков и океанов на планете. Любопытство дергает меня за язык, а опьянение не дает сдержаться.

– Все солдаты выглядят как ты?

– Нет, – качает головой Наилий, – я за всю жизнь не свел ни одного шрама, поэтому такой разрисованный. Молодым нравится гладкая кожа, и одни идут под машинку, сводить все рубцы. Чтобы перед женщинами было не стыдно раздеваться.

У меня краснеют кончики ушей, а он вдруг меняет тему.

– Не волнуйся за сегодня, не забеременеешь. Я улетаю в командировку, поэтому уже под временной стерилизацией.

Я поджимаю губы и молчу. На этот раз получается. Наши генетики зорко следят за тем, чтобы от цзы’дарийцев женщины других рас не рожали детей. Всех, кто покидает планету, стерилизуют и снимают блокаду по возвращении.

– Но я не успела рассказать, что увидела.

– Успеешь, – отвечает генерал, гладя меня по мокрым волосам, – я вернусь через неделю. Ты рисуй пока свои схемы, черти привязки и не закрывай сегодня окно. Свободный час перед космодромом у меня будет. Увидимся.

Я прячу у него на груди счастливую улыбку. Почти смирилась с мыслью, что теперь мой удел – вечное ожидание. Когда прилетит, захочет ли видеть, найдет ли время? Я никогда не смогу назвать Наилия своим. Слишком плотная вокруг него толпа и слишком много рядом женщин. Впору загадывать, как быстро он меня забудет. Месяц? Два? Или быстрее?

– Мне пора, – осторожно начинает прощаться генерал, – надо закончить дела и собраться в дорогу.

– Да, конечно, – покладисто киваю и выключаю воду. Он целует меня и выходит из кабинки, а потом из ванной, на ходу снимая с вешалки полотенце.

Я даю ему время спокойно одеться. Вытираюсь тщательно, приглаживаю расческой волосы и собираю их в короткий хвост. Распустились под водой кудри, теперь я снова похожа на себя. Бледная вся до кончиков волос. Цзы’дарийцы светловолосые, но не все такие белые, как я. Здесь в центре меня называют Мотылек. А я иногда мысленно зову Молью. Метр сорок восемь роста, на пять сантиметров ниже генерала. Но для женщин нашей расы вполне стандартно. Мужчины выше, но ненамного.

Заворачиваюсь в полотенце и выхожу. Свет от торшера выхватывает из темноты фигуру генерала в парадной форме. Он поправляет ворот кителя и идет ко мне, чтобы обнять.

– Ложись спать, день был длинным.

Разворачивается, уходит и уже в окне говорит, что скоро вернется.

Я верю, смотрю вслед улетающим огням воздушного катера и тянусь за больничной сорочкой. Спать страсть как не хочется. Но позорное желание сбежать от сновидений я давно вырвала на корню. Ну, здравствуйте, дорогие демоны, призраки и ночные кошмары. Давно не виделись. Теперь у вас много новых поводов меня помучить.

## Глава 2. Я – мудрец


Дотерпеть до утра я не смогла. Дважды просыпалась с криками. В первый раз показалось, что на меня падает потолок, а во второй – я увидела на кровати огромного паука и решила его прогнать. Одеяло на полу, простынь комком в середине, а подушка где-то в ногах. Небо в окне темно-синее, предрассветное, весь день впереди, а я будто и не засыпала.

После Шуи хочется выпить море и съесть слона. Но придется терпеть до завтрака, которого за побег на бал меня, скорее всего, лишат. Встаю, чтобы пойти умыться, и замечаю на столике стакан с темно-красным напитком. В центре Шуи под строжайшим запретом. Считается, что мы и так буйные. Надо вылить, раз генерал забыл, пока санитары не увидели. Я беру стакан и понимаю, что не вылью. Целый стакан – это хорошая вечеринка на весь этаж. Наши не простят. Но куда его спрятать? Нарезаю круги по комнате и в итоге ставлю на пол за ножкой кресла.

Местный дрон-уборщик туповат, функции распознавания мусора не имеет. Скоро заявится, пробравшись через качающуюся створку в нижней части двери. Круглый, как таблетка, и настырный, как щенок. Будет шумно всасывать пыль и попискивать, натыкаясь на мои ноги. Я его один раз пнула, так он аварийное сообщение отправил о попытке взлома. Выслушивала потом лекцию от старшего санитара о недопустимости порчи имущества центра.

Умывшись и переодевшись в белую больничную рубашку и штаны на резинке, расправляю простынь на кровати. Проклятье! Была уверена, что рассказы о жутких кровавых пятнах после первого раза не более чем страшилка для девочек. Ошиблась. Простынь застирать надо. Не хочу, чтобы в прачечной пятно заметили даже случайно.

Странно, но за вчерашнее совсем не стыдно. Низ живота ноет от приятных воспоминаний, а губы растягиваются в улыбку.

«Жаркая была ночка», – раздается голос у меня в голове.

«И тебе доброго утра», – мысленно отвечаю я.

Своего эмоционального паразита я впервые услышала на шестнадцатом цикле, назвала Юрао и по глупости рассказала о нем матери. Родительница немедленно вызвала медиков и долго причитала, заламывая в отчаянье руки. Я тогда не понимала, что мне грозит, и с готовностью отвечала на вопросы. Да, я с ним общаюсь. Да, вижу. Нет, в комнате его нет, он здесь, в голове. Как выглядит? Как генерал вон на том плакате. В больницу на осмотр и анализы? Конечно, только сумку с собой возьму.

Благодаря Юрао в моей медицинской карте появился диагноз шизофрения. Я одна из первых обнаруженных мудрецов. Но тогда нас еще называли психами, держали на медикаментах и прикручивали ремнями к кроватям. А потом появился Создатель со своей теорией социогенеза, и горсткой сумасшедших всерьез заинтересовались военные во главе с генералом Наилием Орхитусом Ларом. На моем двадцатом цикле матушка получила известие о самоубийстве дочери и урну с прахом. А я вот уже десятый месяц являюсь военной тайной, живу в секретном центре, состою на пищевом довольствии, ношу больничную одежду, и за мной постоянно следят санитары в званиях не ниже лейтенанта. У меня нет имени, семьи и прошлого. Все, что осталось своего, – прозвище Мотылек и паразит Юрао.

Он питается моей энергией. Не всей подряд, а только бледно-зеленого цвета. Похоть, страсть, влечение к мужчине. Главное – не перепутать с любовью, она имеет розовый оттенок. Юрао ест меня и заряжается, как батарейка. Потом тратит энергию на общение и помогает работать. Когда разряжается до нуля, я перестаю его слышать. И процесс питания начинается сначала. В ход идет любая мысль на заданную тему, воспоминание, эмоции. Голодный паразит бывает весьма настойчив. Пока я не привыкла, случались конфузы. На приеме у врача вдруг представляла, как сажусь к нему на колени, расстегиваю рубашку, глажу мускулистую, волосатую грудь. Доктор задает вопрос, а я молчу. Он подходит, видит рассеянный взгляд, дебильную полуулыбку, щелкает пальцами у носа, я прихожу в себя и сбивчиво вру, пытаясь объяснить, что это было.

Паразит изобретателен, хитер и не упускает ни одного шанса поесть. Даже является в образе любимого мужчины. С пятнадцатого цикла это Наилий, и теперь, наверное, так будет всегда. Меня снова топит жаркой волной воспоминаний. Настоящий пир вчера был у паразита. На неделю вперед нажрался.

«Раз ты такой сытый и довольный, давай работать», – обращаюсь к Юрао и достаю с полки журнального столика листы бумаги и цветные ручки.

Я мудрец первого уровня. Единичка, как мы говорим. Умею и могу не много, но кое-что удается. Я чувствую привязки – тоненькие ниточки, протянутые от цзы’дарийца к цзы’дарийцу. Соломинки, через которые мы пьем друг друга, и по ним, как по проводам, течет энергия. Какие бы отношения ни завязались, всегда появляется привязка. Любовь, влечение, дружба, чувство долга, зависимость, ненависть, желание убить. Они очень разные, и их невероятно много. Чем крепче связь, тем толще привязка. Есть привязки-канаты, привязки-тросы. Я видела привязки как пуповины. Но большинство напоминают ниточки паутины. Каждый утыкан ими с ног до головы, как ёжик иголками. Они переплетаются, свиваются в косы и завязываются узлами иногда.

Обычно я чувствую все сразу как поток галлюцинаций. Открываюсь и ныряю в тактильные ощущения, запахи, иногда что-то слышу. Никогда ничего не вижу. Разбираться в этой каше мне помогает Юрао. Я прошу, а он показывает и саму привязку, и от кого к кому она тянется. И я начинаю рисовать. Пишу имена, черчу разноцветные линии, какая привязка, такой и цвет. Так получаются карты и схемы.

Самую первую схему я нарисовала четыре цикла назад на персонал больницы и показала лечащему врачу. Он сначала долго усмехался, задумчиво жевал губы, а потом попросил оставить ему листок. На следующий день меня вызвали к главврачу, и он ласково, как умеют только психиатры, стал расспрашивать, откуда я все знаю. Беда в том, что нарисованная мною реальная картина никогда не совпадает с нашими представлениями. Мы лжем, интригуем, замышляем, изворачиваемся. Друг может оказаться на самом деле врагом, мужчина нелюбимым, женщина неверной. Главврач сделал свои выводы и попросил меня впредь тренироваться на пациентах или не тренироваться вовсе. Потом, правда, ко мне по одному подходили санитары и просили посмотреть и рассказать. Мне не сложно, но иногда жалко расстраивать. Иллюзии хрупки и не всегда вредны.

Генерал пятой армии Наилий Орхитус Лар был уверен, что среди его офицеров есть предатель. Он пришел ко мне две недели назад и попросил узнать, кто именно. Я выкатила глаза и пролепетала, что не могу вот так, никого не видя. Я в центре, офицеры на службе, как? Тогда я и увидела впервые, как Его Превосходство думает. Незабываемое зрелище. Генерал откинулся на спинку кресла и замер. Мимика застыла, взгляд погас, даже сердце стало биться медленнее. Я удивилась и сдуру нырнула в него. Несуществующие боги! Светило, утонувшее в холодной воде океана. Под зеркальной гладью, вздрагивающей рябью от легкого ветерка, огромный огненный шар тяжело ворочался и вспыхивал протуберанцами. А снаружи казалось, что еле видимый свет как от свечи горел где-то в глубине.

Наилий сказал, что перенесет осенний бал на весну, и там я увижу все командование пятой армии в одном зале. Я лишилась дара речи. До сих пор не понимаю, как согласилась. Теперь бумаги не хватит всех нарисовать. А главное, я сама никак не могу понять, кто же предатель. Юрао выдыхается через час, а у меня голова болит, и в сон тянет. Три исписанных листа и куча висящих в воздухе связей. Что я буду рассказывать Его Превосходству?

– Дэлия.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь на звук голоса. Генерал в черном форменном комбинезоне сидит на подоконнике в открытом окне и улыбается. За его спиной светлеет горизонт, утро приходит в мою палату. Я встаю из кресла и расцветаю ответной улыбкой.

– Ваше Превосходство, – чуть наклоняю голову, произнося приветствие, и полководец становится серьезным.

– Куда делся Наилий?

Называть генерала по имени дозволено лишь ближнему кругу. Всех, кто в него входит, по пальцам можно пересчитать. Там нет ни одной женщины, конечно же. На официальных мероприятиях даже близкие зовут одного из двенадцати правителей планеты Ваше Превосходство. А сам генерал ко всем обращается как ему хочется. Я не знала таких нюансов, когда мы познакомились. Он меня называл Дэлия, я его – Наилий. Потом перед самым балом мне объяснили, что так нельзя.

– Это не очень удобно, – запинаясь, произношу я и опускаю глаза.

– Глупости, – полководец подходит и берет моё лицо в ладони. – Мне нравится слышать от тебя своё имя.

От генерала пахнет яблочным мылом из душевой, будто он никуда не улетал. Даже от мимолетного поцелуя становится жарко. Я злюсь на себя за то, что рядом с Наилием больше ни о чем и ни о ком, кроме него, думать не могу. А генерал может.

– Нарисовала что-нибудь?

– Да, – я освобождаюсь из объятий, беру со стола исписанные листы и отдаю их полководцу.

– Быстро.

– Здесь не все.

– У тебя неделя, я же говорил.

Наилий хмурится на цветные росчерки и каракули. Почти не глядя, опускается в кресло и вдумчиво изучает листы.

– Иди ко мне, садись, – полководец разводит руки в стороны и показывает мне глазами на колени, – без твоих пояснений никак.

Я замираю в нерешительности. Черный военный комбинезон цзы’дарийцев обшит карманами так, что свободна только спина. Не дотянуться до неё. А штанины брюк, перед и рукава покрыты карманами всевозможных форм и размеров.

Чего в них только нет. Бытовые мелочи, цифровые гаджеты, сухпаек, медикаменты, нож, тонкие метательные лезвия, крошечный бластер. Среди женщин ходят байки о самых неожиданных предметах, которые мужчина может достать из комбинезона. А ведь есть и потайные карманы, и секретные заначки. Страшно представить, сколько все это весит и удобно ли так ходить. Генерал явно упакован в дорогу, да еще и складной боевой посох прицеплен к белому ремню. Подозреваю, что сидеть буду как на крупном гравии и раздавлю что-нибудь ненароком.

Понимает моё замешательство Наилий верно. Снимет с пояса оружие и кладет на стол.

Рядом с посохом появляются два планшета и беспроводная гарнитура.

– Теперь жестко не будет, садись.

Я устраиваюсь у генерала на коленях и начинаю объяснять, водя пальцем по листочку. Про цвета и толщину привязок уже рассказывала, Наилий знает, а вот чтобы толковать схему и делать по ней выводы, нужен опыт. В целом обычные у офицеров отношения без перегибов и крайностей. Дружат, ненавидят как все. Смерти желают, не без этого, но черные привязки тонкие, не императивные. На уровне «да чтоб ты сдох!».

– Ты вопросы поставила, имен не помнишь?

– Да, – отвечаю и смущенно краснею, – так много…

– Один планшет я для тебя принес, – говорит Наилий и откладывает девайс в сторону. – Попросил медийщиков записать файлы с видеосъемкой бала. Надеюсь, это поможет.

– Конечно, – радостно улыбаюсь я, – спасибо!

– Не за что.

Генерал трет пальцем переносицу и задает главный вопрос:

– И кто же предатель?

Я боялась услышать это с тех пор, как взялась за работу. Нет у меня ответа. Слишком много «если» и «может быть» в выводах по схеме. Некоторые кажутся изрядно притянутыми за уши. А ведь речь идет о судьбе цзы’дарийца. Наказание за предательство – смертная казнь. Я не имею права на ошибку. Да, будет расследование, будет суд, невиновного не казнят, но все равно. Не в игрушки играю.

– Я понимаю, что ты не закончила, – помогает генерал, – но, может быть, сейчас уже что-то видно? Хотя бы на уровне подозрений. Кто?

– Я не знаю – вздыхаю и качаю головой.

Полководец поджимает губы. На лбу и переносице залегают глубокие морщины. Он долго молчит, а потом произносит:

– Вот и я не знаю. Кто предатель? Он один или их несколько? Есть ли они вообще? Ни мотивов, ни подозрений, ни зацепок. Только мерзкое такое ощущение с привкусом на нёбе, будто пакость вокруг меня затевается. Понимаешь?

– Да, – киваю я, – всплеск интуиции.

– Паранойя, – поправляет генерал, – а я не хочу ставить на уши службу безопасности приказом найти того, не знаю кого, который замышляет то, не знаю что.

– Я дорисую схему, – твердо говорю я, – тогда картина станет яснее.

Полководец кивает в ответ, и мы оба молчим. Я думаю, что он снова ушел в себя и сижу тихо, но Наилий вдруг обнимает за талию и прижимает крепче.

– Гней Ром ловеласом оказался, не знал, – усмехается генерал.

– Да, много на нем зеленых привязок, и почти все реализованные.

Наилий забирается мне под рубашку и кладет руку на грудь. Листы со схемой падают на пол и разлетаются по палате. А у меня опять путаются мысли.

– Как заумно ты называешь простые вещи, – тихо говорит генерал.

– Я мудрец и умею усложнять себе жизнь.

Разворачиваюсь к нему, закидывая ноги на подлокотник кресла, но даже поцеловать не успеваю. Противно пищит гарнитура на столе. Наилий шумно выдыхает, наклоняется через меня и цепляет гарнитуру пальцами. Вешает гибкую дужку на ухо, жмет на кнопку и говорит в микрофон.

– Слушаю. В дороге я. На космодроме доложишь. Все? Отбой.

Я почти радуюсь, что не успела. Начни мы раздеваться, и успокоиться потом было бы сложнее. Наилий нервно ерошит волосы и говорит:

– Не дадут. Замучают звонками. Слишком мало времени, извини.

– Да, конечно.

Стараюсь не вздыхать и не дуть обиженно губы. Встаю с его колен и собираю упавшие листы. Наилий тоже поднимается и цепляет боевой посох обратно на пояс. Я ненавижу прощания, в них всегда есть что-то неловкое. В том, как он обнимает, целует торопливо в висок и снова обещает вернуться через неделю. Я вдыхаю аромат эдельвейса и понимаю, что на этот раз не верю. Нет, профессиональное распознавание лжи тут ни при чем. Не дано мне. Паранойя генерала заразительна, и теперь мне тоже кажется, что ему угрожает опасность.

Парадокс. Наша планета – одна большая военная часть. Наши мужчины – профессиональные наемники и воюют почти на всех планетах исследованной галактики. Наилий улетает в командировку сражаться, а не поболтать на каком-нибудь Совете. Он постоянно в опасности, это часть его жизни. Умом понимаю, но не могу отпустить. Хочу вцепиться в плечи, затолкать в ванную, закрыть там и не выпускать, пока транспортник не стартует с космодрома без него. Глупо. Провожаю до окна, смотрю, как генерал садится в катер и серебристое чудо инженерной мысли, подмигнув мне фарами, резко взлетает вверх.

«Хороший мужчина. Вкусный», – встревает в мысли Юрао.

«Мы договорились, что ты будешь жрать только меня».

«Вы очень тесно переплетены. Извини, не умею отделять в морсе ягоды от воды».

«С чего вдруг?»

«С чего не умею?»

«Почему переплетены?»

Юрао молчит и вместо вербальной информации посылает зрительный образ. Наш с Наилием поцелуй у кровати. Но генерал не в парадке, а в комбинезоне. Я веду себя крайне бесстыдно. Снимаю белый ремень, расстегиваю молнию до конца. Запускаю руку под складки ткани и вынимаю генеральский…

«Все, хватит! Я поняла. Давай работать!».

Но вернуться к схеме не дает дрон-уборщик. Пластина в нижней части двери качается, и с раздражающим попискиванием в палату вкатывается дрон с контейнером на корпусе. Я привычно ловлю свой завтрак и ставлю на стол. В контейнере порция пшеничной каши, разогретая и упакованная в мисочку из фольги. Рядом с ней пакетик с сухим концентратом витаминов и минеральных веществ, щедро сдобренных сахаром и лимонной кислотой. Рацион питания у нас как у военных. А идея подавать завтрак на корпусе уборщика родилась в светлой голове старшего санитара. Почему меня не наказали за нарушение режима? Кухня еще не в курсе? Хотя не все ли мне равно. После Шуи аппетит зверский. Даже каша кажется изысканным деликатесом, а разведенный в стакане воды концентрат я выпиваю залпом.

Уборщик деловито ползет по полу, оставляя за собой влажный след. Смех разбирает, как подумаю, что дважды в день весь больничный блок вылизывают огромным языком десятки маленьких круглых дронов. И все, от пациентов до главного врача, сидят в креслах, поджав ноги, и нервно считают минуты до окончания уборки. Я успеваю позавтракать и вернуть пустой контейнер на корпус, когда, дважды моргнув лампочками на прощание, дрон укатывается.

Юрао напоминает о себе, и я беру планшет. Файлы видеозаписей бала выведены на главный виджет. Открываю их по очереди и просматриваю. Дрожь берет, когда вижу себя в красивом платье с прической и на каблуках. Скованная и потерянная, с вымученной улыбкой и пустым взглядом. Тяжело поддерживать светскую беседу и одновременно ковыряться в душах у собеседников. Меня сочли ненормальной, даже не зная, что так и есть на самом деле.

Кладу планшет на стол и нервно покусываю согнутый указательный палец. Боль и обида топят с головой. Всегда считала свою броню достаточно толстой, чтобы не обращать внимания на мнение окружающих, а теперь гадко от того, как сильно на них не похожа. На шестнадцатом цикле мой мир изменился, и никогда не станет прежним. Отныне и навсегда моё место взаперти в таких центрах и больницах.

Вздыхаю и обхватываю голову руками. Гоню депрессию, напевая под нос веселую детскую считалку. Так напеваю, что охота разрыдаться. Я не нужна, как цзы’дарийка, и бесполезна, как мудрец. Что я могла упустить и не увидеть? Все офицеры, начиная с капитанов, все связи, какие могут быть. Смотрела даже «сюзерен-вассал», хотя она по умолчанию должна замыкаться на Наилии. Его армия, его офицеры.

Настойчивый стук в дверь заставляет меня убрать руки от лица.

– Мотылек!

Децим. Старший санитар. Ох, сейчас упомянутый Мотылек так получит по усикам, что крылышек не останется.

– Ты одета?

– Да, лейтенант Вар, входите.

Старший санитар за дверью прикладывает палец к считывателю на электронном замке и переступает порог. Белый халат наспех накинут поверх военного комбинезона, волосы взъерошены, глаза горят. Я инстинктивно втягиваю голову в плечи и смотрю на него исподлобья.

– Ты почему не в общей комнате? – грозно спрашивает Децим. – По расписанию просмотр утренних новостей.

– Я же наказана…

– Кто тебе сказал?

Мой надзиратель поджимает губы и морщит нос. Явный признак плохо сдерживаемой ярости, но я по привычке ныряю посмотреть привязки. «Сюзерен-вассал» напитана больше обычного, а зеленая с его постоянной женщиной потускнела. Фигурально выражаясь, в последние несколько часов не Децим имел близость, а его имело начальство. Ох, пора бежать.

– Мотылек, не беси меня!

Я подскакиваю, роняя планшет с колен на пол. Лейтенант Вар видит запрещенный девайс и раздувает ноздри. Сейчас закипит. Когда я пытаюсь проскочить мимо него, хватает за руку и говорит, глядя в глаза:

– Не могла предупредить? Я вчера идиотом выглядел. Не нашел тебя в палате и объявил общую тревогу.

– Прошу меня простить, лейтенант Вар, – смиренно отвечаю я.

Он со свистом втягивает воздух сквозь сжатые зубы и отпускает меня.

– Иди в общую комнату. Живо!

Я наклоняю голову и ускользаю через открытую дверь.

## Глава 3. Узники закрытого военного центра


Планшет теперь придется везде таскать с собой и прятать чуть ли не в белье. В отличие от военного комбинезона на больничной униформе совсем нет карманов. Я иду по коридору до общей комнаты. Оттуда уже раздается громкий голос диктора новостей, рассказывающего об очередных совместных учениях. На этот раз третья цзы’дарийская армия оттачивает наступательное и оборонительное мастерство в гостях у четвертой армии. Планета условно поделена на двенадцать независимых секторов. Мы живем в пятом. Каждый сектор и каждая армия находятся под командованием генерала. Все вместе они образуют Совет, на котором и принимаются важнейшие решения. Чтобы стать генералом, нужно убить своего предшественника в поединке на боевых посохах. Дабы понять, насколько это непросто, достаточно сказать, что Наилий стал генералом на тридцать четвертом цикле и до сих пор не проиграл ни одного поединка. Лучший из лучших. Легенда.

– Да, учения, как же, – насмешливо произносит Конспиролог. Низкорослый даже по меркам цзы’дарийцев и увечный. Пытался застрелиться. Поставил дуло пистолета под подбородок и спустил курок. Снес выстрелом половину лица, но остался жив. Теперь живет в центре и занимается тем, что разоблачает глобальные заговоры генералов, просматривая новости. Безобидное в целом увлечение, если не знать о том, что Конспиролог мудрец. А потому все, абсолютно все, его прозрения, тонкие замечания и выявленные закономерности оказываются верны. Чуйка у него фантастическая на подлоги и обман. Замечает любой фото– и видеомонтаж, аргументированно доказывает и делает верные выводы. Мелковат, правда, улов. Обычно попадаются по глупости сами телевизионщики, которые, не успев отснять с натуры, берут старые записи и закрывают ими дыры, а то и вовсе впопыхах лепят фальшивку, надеясь, что всем всё равно. Но даже при мне Конспирологу дважды удалось вскрыть действительно важный и тщательно выстроенный обман.

– Чем бы ни тешились, лишь бы конец мира приближали, – со вздохом отвечает ему Создатель и коротко кивает, приветствуя меня. Я сажусь в одно из кресел и отворачиваюсь от телевизора. Сейчас опять начнется разговор на любимую тему. Что система, выстроенная на планете, в корне не верна, давно пошла вразнос и вот-вот рухнет. Тогда падет правление двенадцати генералов, умрет старый мир, и в момент апокалипсиса в точке бифуркации родится новый мир. Чистый и непорочный, освещенный ярким светом Новой Великой Идеи, и править им будут мудрецы. А конкретно Создатель.

Не в этом суть его теории социогенеза, но главный вывод и основная надежда. Благодаря теории мы из закрытых психиатрических клиник перекочевали в центр. Создатель поделил население планеты на четыре категории и назвал ремесленниками, звездами, правителями и мудрецами.

Чем старше и опытнее душа, чем больше смертей и новых рождений ей удалось пережить, тем дальше цзы’дариец на этой линейке. Ремесленники заняты физическим трудом, они прилежны и тупы, как вьючные животные, и столь же ограничены в амбициях. Звезды или торговцы пытаются выжать из жизни максимум, выразить себя наиболее оригинальным образом и отличаться от стада тупых и прилежных. Над теми и другими стоят правители. У нас это военные, вернее офицеры и, конечно же, генералы. Правители строят системы и эффективно ими управляют. Армия – система, центр – система, семья – система. И мудрецам нет в ней места. Пока над миром стоят правители, наш удел – койка в палате больницы для умалишенных.

Мы для правителей – ресурс. Странный, необычный, непредсказуемый, но ценный. Теория Создателя – военная тайна, существование нас тоже. Мы как лабораторные мыши круглые сутки под наблюдением. Все мысли и разговоры под запись, все наши выводы и открытия – в отчеты. На отчетах грифы «секретно» и «совершенно секретно». И никто никогда не даст нам вырваться на свободу. А даже если сбежим сами, то кто поверит шизофреникам, параноикам, маниакально-депрессивным личностям, склонным к суициду и одержимым манией величия? Ни один правитель никогда добровольно не отдаст свою власть. И мы это прекрасно знаем.

– Да не будет конца света в ближайшее время, – с кислой миной заявляет Конспиролог, – а если будет, то без Великой Идеи мир скатится в анархию, потеряет от шестидесяти до восьмидесяти процентов населения, а горстки выживших образуют множество мелких, не связанных между собой общин. И будут отчаянно мародерствовать.

– Либо же наша мировая казарма окончательно скатится в идиотизм и деспотизм, – подхватывает Создатель. – Что скажешь, Мотылек?

Приплели все-таки. Я оборачиваюсь на двух скучающих цзы’дарийцев и нехотя включаюсь. В сотый раз ведем один и тот же разговор, а результата нет. Переливание Шуи из одного пустого стакана в другой.

– Мне ближе казарма и деспотизм, – отвечаю я, – там хотя бы жертв меньше. Всего лишь сорок процентов населения.

– Уймитесь, циники и живодеры, – подает голос хмурый Маятник. – Анархия, деспотизм. Деспотизм, анархия. Устроили угадай-ку.

– Так ты просвети нас, как оно будет на самом деле, – с лукавой улыбкой говорит Создатель.

– Мне ваша мелкая возня не интересна, – поджимает тонкие губы Маятник и чешет кончиком пальца длинный острый нос, – одни марионетки не самого высокого уровня заменят других марионеток. Вселенная даже не заметит.

– А ты спроси, вдруг ей тоже интересно. Доставай свой маятник и покачай его немного.

– Катись в бездну, Создатель, – нервно дергается Маятник, – лень мне.

Уникальная личность. Работает с восковым маятником на тонком шнуре. Ставит руку на локоть над столом и задает вопросы, а ему отвечают. Маятник на пальце качается либо вертикально, что означает «да», либо горизонтально, что означает «нет». Если иметь столько свободного времени, сколько у нас есть в психиатрической клинике, и феноменальное терпение, то можно докопаться до устройства Вселенной.

В отличие от жадного и скрытного Создателя, который свою теорию социогенеза ужал до десяти листов тезисов, Маятник всю полученную информацию записывает охотно и подробно. В итоге многотомный труд, который прочитать можно, а осознать нельзя. То ли не доросли мы еще интеллектуально, то ли Маятник не способен внятно изложить свои мысли. Я, сколько раз ни начинала читать, бесполезно. Не заходит в сознание, хоть что делай. Один Создатель делает вид, что ему все понятно, а остальные так же честно, как я, в ужасе качают головами.

Под ленивую перебранку в общей комнате появляется Поэтесса. Тонкая и хрупкая, будто воздушная, с огромными глазами невероятного для цзы’дарийцев зеленого цвета и копной мелких тугих кудряшек. Грациозно приземляется в кресло рядом со мной и заговорщически шепчет, протягивая мне листок бумаги.

– Дорогая, кажется, это про тебя.

Если Маятник снимает информацию из сверхсознания вопросами, то Поэтессе она приходит сама и в стихах. События прошлого, настоящего и будущего ложатся в рифмованные строчки. Я пробегаю глазами первые из них:


Жарким телом ночь накроет,

Пьет дыханье, сердцем ноет.

Отдалась, утратив разум.

Подарила всё и сразу.


Переворачиваю на коленях листок и прикусываю согнутый указательный палец. Щеки пылают, уши горят. Поэтесса ласково гладит по плечу:

– Хорошо хоть было?

Киваю, не в силах поднять на неё глаза. Эти строчки, так же, как и все другие, лягут в пухлую папку под гриф «секретно». Военным плевать на художественную ценность стихов, они пытаются расшифровать послания. Слишком часто угадывает Поэтесса будущее. А на такие воспоминания о чужой жизни лейтенанты и капитаны просто не обращают внимание. Хотя, если поймут, с кем я была, могут заинтересоваться.

– Спасибо, что без имен, – говорю я.

– Там еще есть. Тоже про тебя, – говорит Поэтесса, показывая глазами на листок. Её улыбка меркнет, а мне становится зябко и неуютно. Ненавижу плохие предсказания:


Серебристой птицы танец оборвется на рассвете.

Шар пылающий настигнет и загубит жизнь в расцвете.

Поспеши, надежды мало. Все решает миг последний.

Кто рукою твердой правит, тот исчезнет вмиг бесследно.


– Когда написала? – холодея, спросила я.

– Часа четыре назад, а что?

– Проклятье…

Серебристая птица – воздушный катер, единственный в городе. Рассвело до того, как он улетел, но к таким мелочам можно не придираться. Я в панике вскакиваю на ноги, не зная, куда себя деть. Мужчины оборачиваются на нас, как по команде.

– Что случилось, Мотылек?

Слова застревают в горле, и тогда Поэтесса ровным спокойным голосом отвечает вместо меня:

– Катер генерала ракетой сбили.

Я жду тишины, сочувствия или хотя бы удивленного «не может быть», но слышу пустой и безразличный голос Маятника:

– Да, я видел. У меня окна на север выходят. Он стартовал резко и еще высоты не набрал, как с земли по нему из ПЗРК отработали. Переносной зенитный ракетный комплекс, если ты не в курсе.

Перевожу взгляд с одного мудреца на другого. Все бывшие военные, всё понимают и спокойные как после убойной дозы транквилизатора. Их фигуры расплываются перед глазами в мутные белесые пятна. Дрожь рождается где-то в животе и растекается по телу. Приступ уже в пути, пора встречать.

– Судя по траектории, катер упал за лесом на пустыре, – продолжает Маятник, добивая меня, – дым от обломков и сейчас видно.

Выдержка летит в бездну, я срываюсь и бегу в свою палату.

– Куда?

– Держи её!

Слова не успевают меня догнать, зато успевает Создатель. Хватает в охапку у самого карцера. Уже задыхаюсь, и зубы стучат.

– Мотылек, ты сдурела? – жаркий шепот в самое ухо. – Сколько я тебя просил не бегать под камерами? Сейчас здесь все санитары будут. Дверь открывай!

Прикладываю трясущуюся руку к пластине замка и слышу щелчок. Заходим в карцер вдвоем, и Создатель усаживает меня на кровать.

– Живой он, поверь мне, – говорит, глядя в глаза, и крепко держит за подбородок, – ты же смотрела новости, там о природе и погоде. Если бы умер генерал, вой бы уже стоял до небес. Без поединка, без приемника, да дележку власти уже бы сейчас начали.

Сознание бьется в истерике. Полыхает пламя, дымятся обломки, горло перехватывает едким запахом гари. А если еще не знают? А если дали приказ молчать?

– А если он все еще там?

– Нет, – спокойно и твердо говорит Создатель, – слишком ярко вспыхнул, весь центр видел. Давно уже нашли. Живого, повторяю тебе. А теперь дыши и считай.

Разжимаю кулаки и укладываю ладони на колени. Пятьдесят один. Диафрагма плавно перетекает вдохом вверх и выдохом вниз. Пятьдесят два. Пульс падает с высокого до нормального. Пятьдесят три.

Дверь распахивается, и в палату входит сначала Децим, а за ним мой лечащий врач Луций.

– Что случилось?

– Ничего, – спокойно улыбается Создатель, – просто разговариваем.

– Посторонний на выход. В общую комнату, – командует старший санитар.

Создатель уходит, не оглядываясь, а я дышу и считаю. Да, не такой я эмоциональный труп, как другие мудрецы на третьем этаже. Потому что единичка, а Создатель, Маятник, Конспиролог и Поэтесса – двойки. Зрелые, устоявшиеся, с крепким даром и четко определенными способностями. Холодные, рассудочные, выдержанные. Я тоже буду такой, когда вырасту. Слишком молода сейчас. Мудрецы складываются к сороковому циклу, а я отсчитываю свой двадцать второй. Мало знаю и еще меньше умею. Порхаю, как мотылек, от одной способности к другой, то эмоции считываю, то привязки разглядываю, то информацию текстом из сверхсознания пытаюсь добыть. Везде по верхам и по чуть-чуть. Легкая и непостоянная.

– Мотылек, давай транквилизатор поставим, – ласково говорит Луций, – отдохнешь, поспишь.

– Нет, – упрямо мотаю головой, – не нужно. Я держу себя.

Психиатр показывает Дециму глазами на дверь и садится рядом со мной на кровать.

– Мне нечем тебя успокоить, – говорит Луций, когда старший санитар исчезает из карцера, – я знаю не больше, чем Маятник. Ожидание новостей может затянуться. А это лишние волнения. Я не хочу сажать тебя на препараты и привязывать на ночь к кровати. Поэтому давай мы задушим приступ паники в зародыше.

– Уже задушила, – отвечаю тихо, – не надо транквилизатор. Я работать не смогу.

Луций внимательно на меня смотрит. Жалеет, наверное, что сам не мудрец и не видит, вру я или нет, действительно ли спокойна или ловко маскируюсь. Меня поселили на третий этаж к двойкам за хорошее поведение. Ни одного срыва за полцикла, я безмерно этим гордилась.

– Закрой глаза, – просит Луций.

Я послушно опускаю веки. Тремора нет, знаю.

– Вытяни вперед руки.

Выставляю руки перед собой и растопыриваю пальцы. Не дрожат, вижу.

– Хорошо, – кивает психиатр, – но если не сможешь заснуть, то приходи. Я дежурю сегодня.

– Спасибо, лейтенант Квинт.

Он снова кивает и уходит, а мне стыдно за то, что собираюсь сделать. В потайном кармане, пришитом к подолу бального платья, лежит тонкая пластиковая карта. Мастер-ключ, открывающий все двери служебных помещений центра. Наилий вручил за день до бала. Именно так я вчера к нему и сбежала. Ни один транквилизатор не успокоит меня. Я должна увидеть обломки катера. Идти придется, в чем есть, а потом долго отмывать больничные тапочки от уличной грязи. Вот так, забивая голову мелкими бытовыми проблемами, я с выражением ледяного спокойствия на лице выхожу в коридор.

– Далеко собралась?

Создатель стоит под дверью, опираясь плечом о стену и сложив руки на груди. В этом центре хоть что-нибудь можно сделать незаметно?

– К Луцию поговорить, – холодно отвечаю я.

Создатель приподнимает бровь и удовлетворенно кивает.

– Я с тобой. Нам по пути.

Нет, но спорить с Создателем можно часами, поэтому я безразлично пожимаю плечами и шагаю по коридору. По дороге придумаю, как избавиться от опеки. Главное – уйти из-под камер. Система видеонаблюдения центра охватывает почти все коридоры, кабинеты врачей, общие комнаты и палаты для буйных. В карцере у меня тоже висела камера, два дня назад сняли. Больше двадцати источников изображения, за которыми надо следить. А лейтенант в будке охраны всего один. И напрягать его просмотром еще и внутренних служебных помещений нет смысла.

– Создатель, я дальше сама – говорю, останавливаясь у двери, ведущей на лестницу для персонала, – не надо тебе в карцер из-за меня.

Здесь слепая зона, можно не чесать нос, прикрывая рот во время разговора, а микрофоны у соседних камер слабые.

– Почему? – удивляется Создатель. – Туалет, душ, рабочее место. Не сильно-то генерал скрывал симпатию к тебе. Пустой, как барабан, карцер в люкс превратили, бал с осени на весну перенесли, на свидание на катере через окно. Романтика. Будь я женщиной, тоже бы дал.

Я еще и не такое от него слышала, поэтому желания обидеться не возникает. Молчу, сжимаю в кулаке мастер-ключ и думаю над ответом.

– Мотылек, секс такой же инструмент контроля, как и остальные, – продолжает Создатель. – И правители используют его на полную мощность.

– Поговорить хочешь, – догадываюсь я, – тогда идем.

Прикладываю карточку к замку и открываю дверь, напоминая на всякий случай, что овощами под препаратами оба лежать будем. Слышу в ответ, что не в первый раз, и спускаюсь по лестнице.

Выныриваем мы наружу из-под полуприкрытых грузовых ворот. Камера здесь была, но уже неделю в ремонте. Струйка дыма из-за леса реальна, и от этого хочется бежать быстрее. Создатель, видя моё настроение, ускоряет шаг, но разговор продолжает с того же места.

– Я не против подарков и привилегий, это приятно и полезно. Но подумай, чем тебе придется за них расплачиваться.

Товарно-денежные отношения меня бесят больше всего.

– А если ничем? А если просто так? Иногда симпатия – всего лишь симпатия.

– Мотылек, извини меня, конечно, но ты не в его вкусе, – отвечает Создатель, размеренно вышагивая по стриженому газону. – Маленькая, невзрачная, с проблемами. Генералу нужно статус свой поддерживать. А для этого рядом должны быть только лучшие женщины. Признанные красавицы и умницы. Это не про тебя.

Конечно, я – моль. Прекрасно знаю об этом, и снова обижаться не на что. Хотя на этот раз оставаться равнодушной сложнее. Задевает, правда, что-то внутри. Больно. Создатель видит, как я складываю руки на груди, и дергает, расцепляя замок.

– Ты губу не дуй, ты подумай. Если генерал с тобой, то только потому, что считает ценной. Невероятно ценной.

А вот теперь смешно. Всерьез и по-настоящему.

– Бред, – заявляю уверенно, – в моей медкарте много диагнозов, но мании величия среди них нет. По сравнению с тобой и тем же Маятником я никто, пустое место. Глупая, молодая, бесполезная. Да еще и женщина. Не ты ли всегда говорил, что курица не птица, баба – не мудрец?

Создатель широко улыбается и обнимает меня за плечи.

– Мотылек, правителей всегда интересует конечный результат, но кроме него еще и потенциал, перспектива. Ты будущая двойка. Хорошая, крепкая двойка.

– Нет.

– Не перебивай, – хмурится Создатель, – объясню. Представь, что ты кузнец. Очень хороший кузнец, самый лучший, умелый, искусный. Кузнец-гений. Но ты об этом не знаешь. Никогда не заходила в кузницу, не видела наковальни, не держала в руках молот.

Неожиданная метафора, но понятная. Я обдумываю её некоторое время, пока мы заходим в лесок и продолжаем идти на запах гари. Если катер упал за забором центра, то посмотреть на него я смогу лишь издали.

– И какой прок с такого кузнеца? – спрашиваю я, продолжая разговор.

– А такой, что однажды ты пройдешь мимо кузницы и якобы случайно заглянешь внутрь. Генерал тоже не знает, что ты кузнец, но чувствует вот тут, – Создатель кладет ладонь себе на грудь, – потому что правитель. И то, что мудрец должен осмыслить, обдумать, проанализировать и доказать, он просто знает. Во всем, что касается чутья на полезных и уникальных подчиненных, правителям нет равных. Теперь понятно?

Допустим, через цикл или два откроются таланты, о которых я сейчас даже не подозреваю, и мне будет выставлен счет за полученные ранее авансы. Похоже на правду. Логично, разумно, цинично. Но все равно что-то в такой картине мира мне кажется глобально неправильным.

Мы умолкаем оба, потому что за расступившимися деревьями открывается пустырь и покореженный остов катера, а вокруг ни души.

– Нас здесь не обнаружат прибывшие на место крушения специалисты? – скороговоркой шепчу я.

– От взрыва не меньше двух часов прошло, уже все сфотографировали, заказали грузовик под обломки и разбежались. Праздных зевак среди военных нет. Пусто должно быть, но спешить надо.

– Значит, труп уже увезли?

– Если угловой шлифовальной машиной вырезали, то увезли, – Создатель отпускает мои плечи и ускоряет шаг. – Стой, сначала я.

Подчиняюсь с удовольствием, ноги подкашиваются. Почему я не затолкала Наилия в ванну? Почему не услышала взрыв и ничего не почувствовала? Да, я не предсказатель, но толстенная привязка обязана была дать отголосок.

– Катапультировался он, – радостно кричит Создатель, – иди сюда.

Со вздохом облегчения я срываюсь с места и в дыму чуть не налетаю на торчащий кусок обшивки.

– Кресла нет, видишь?

Создатель тыкает пальцем в какую-то кашу из металла и обгоревшей электроники. Я с трудом узнаю салон катера.

– Выгореть дотла обитый кожей ложемент не мог. Вырвать его отсюда тоже было сложно. Следов резки УШМ я не вижу. Мертвый он бы на кнопку не нажал. Тебе достаточно доказательств?

Я радостно киваю и бросаюсь к Создателю обниматься. Смачно целую куда-то в ухо и вдруг слышу деликатное покашливание за спиной. В неоднозначной позе нас застает высокий цзы’дариец в черном военном комбинезоне. Не видела его среди охраны центра.

– Дэлия, если я не ошибаюсь?

Создатель резко задвигает меня за спину и хмуро интересуется.

– А вы кто будете?

Незнакомец рассматривает нас с интересом. Конечно, два цзы’дарийца в белых больничных одеждах и комнатных тапочках посреди пустыря и обломков сбитого ракетой катера.

– Лейтенант Флавий Прим, либрарий Его Превосходства.

Знать бы еще, кто такой либрарий.

– Вы же должны сидеть в приемной у генерала, лейтенант Прим, а не по пустырям шляться, – недобро говорит Создатель.

– А вы должны быть в палате под присмотром медиков, – парирует Флавий и достает из кармана гарнитуру, – но мне не до вас. Приказ доставить на точку касается только дариссы Дэлии.

Либрарий вооружен бластером. Малошумное, эффективное оружие. Даже если мы сорвемся в бег, уложит выстрелом в спину.

– Объект Создатель у меня, координаты передам, – говорит Флавий в гарнитуру, – заберите его, я спешу. Хорошо. Отбой.

Я испуганно выглядываю из-за широкого мужского плеча и не могу понять, что происходит, когда со стороны центра раздается очередь выстрелов из огнестрельного оружия. Охрана.

– Спокойно, – либрарий снимает с пояса бластер и наставляет на нас, – все под контролем. Дарисса, идите ко мне.

Создатель делает два шага назад, оттесняя меня к обломкам. Я, кажется, улавливаю мысль, но не собираюсь бежать, оставляя его под выстрелами. Со стороны центра еще одна очередь.

– Времени нет, – с нажимом говорит Флавий, – дарисса, Его Превосходство просил передать, что мерзкое ощущение на нёбе оправдалось и пакость удалась.

– Пароль? – оборачивается ко мне Создатель.

– Почти, – киваю я, – знакомая фраза.

– Тогда иди.

– А ты?

– А я тоже читаю предсказания Поэтессы. Все правильно, Мотылек. Так и должно быть.

Не нравится мне его грустная улыбка, и выстрелы не нравятся, и Флавий тоже, но Создатель с силой толкает меня вперед, а либрарий хватает за руку и тянет к себе.

– Прошу меня простить, дарисса, не до нежностей. Мастер-ключ верните.

Подтверждает еще раз, что приказ забрать меня Наилий отдавал лично. Протягиваю мастер-ключ, Флавий ловко его выхватывает и тут же ломает в кулаке, выбрасывая две половинки в траву. Тянет за собой, не давая опомниться, бормочет про автомобиль в кустах, а я смотрю на Создателя. Во что я его втянула? Под какие неприятности подставила? Голова кругом, мысли вразлет, либрарий толкает в открытую дверь черного военного внедорожника и шипит в спину:

– На заднем сидении сумка с вещами, переоденьтесь. Я буду смотреть на дорогу, а не на вас. Учтите, через пять минут вы должны быть в гражданском, иначе мы не покинем территорию центра.

Последнее слово вспышкой прокатывается по сознанию, рождая вопрос.

– Лейтенант Прим, а как вы меня нашли? Я ведь должна была сидеть в карцере, почему вы пришли на пустырь?

Флавий забирается на водительское сидение рядом со мной, хлопает дверью и заводит двигатель.

– В мастер-ключе был радиомаяк, дарисса.

## Глава 4. Либрарий Его Превосходства


Флавий ведет машину молча, а отпущенные мне на переодевание минуты проходят. Я тянусь за сумкой и нахожу в ней темно-синее шерстяное платье длиной чуть ниже колен с рукавами в три четверти и воротником-стойкой. Карманы, хвала несуществующим богам, есть. Вытряхиваю под ноги туфли на плоской подошве, и чуть было не роняю туда же кружевное черное белье и заколку для волос.

Мучаюсь в догадках, кто собирал подарок. Генерала я за этим занятием не представляю, уж не сам ли Флавий? Интересные обязанности у либрария. Лейтенант смотрит на дорогу, как обещал, и торопит меня. Проявляю чудеса изобретательности, чувствую себя акробатом, но переодеваюсь так, чтобы как можно меньше обнажаться. Из кружевного гарнитура надеваю только верх, а низ аккуратно прячу в карман платья вместе с планшетом.

Успеваю до того, как Флавий подъезжает к воротам центра. Останавливается, достает из кармана две пластиковые карты и ждет. Шлагбаум опущен, и будка охранника пуста. Я решаюсь заговорить.

– Выстрелы…

– Все под контролем, дарисса, – обрывает Флавий и резко давит на газ. Машина срывается с места и сносит шлагбаум.

Я даже вскрикнуть не успеваю. Если охрана центра среди бела дня от кого-то ожесточенно отстреливается, то какой может быть контроль? Учений у нас отродясь не было. Стрелка на спидометре все сильнее отклоняется вправо. Двигатель ревет так, будто мы сейчас взлетим. Вспоминая о том, как пилотировал катер Наилий, я хватаю пряжку ремня безопасности и пристегиваюсь. На ровном полотне дороги почти не трясет, только мельтешащие в глазах деревья лесополосы дают понять, насколько быстро мы едем. Отвлекать на такой скорости Флавия расспросами не очень разумно, но я все же решаюсь.

– Лейтенант Прим, а как здоровье Его Превосходства?

– Его Превосходство в командировке, – сдержанно отвечает либрарий.

– А куда мы едем?

– На точку.

– Кто напал на центр?

Флавий бросает на меня быстрый взгляд и после паузы отвечает.

– Не знаю.

Немногословность лейтенанта и не должна удивлять, но ощущение, что меня держат в информационном голоде, не проходит. Беспокойство за Создателя и оставшихся в центре мудрецов противно крутит живот. Кому могла помешать горстка психов? Или, наоборот, понадобиться? Еще и радиомаяк в мастер-ключе не дает покоя. Меня пометили, как лабораторную морскую свинку. Дали возможность уйти в любой момент, но оставили на поводке. А я умудрилась сбежать в первый же день. Не очень важно, куда и зачем, главное, что сбежала и меня тут же поймали.

Я отворачиваюсь от либрария и прикрываю глаза, ныряя в него. Эмоции острые и яркие, они топят мне всю картину по привязкам, искажают и усложняют её. Нервничает лейтенант очень сильно, хотя внешне спокоен, как скала. Я выныриваю обратно в реальность, успевая заметить только то, что сюзеренов у Флавия двое. На одном конце ожидаемо Наилий, а вот второго я не знаю и среди офицеров на балу не помню. Привязка старая, почти потухшая, но была довольно толстой и крепкой.

Машина замедляет ход, потом мы сворачиваем с дороги в кусты и останавливаемся.

– Приехали, дарисса, дальше пешком.

Я вылезаю из машины, поправляю платье, забираю сумку с больничной одеждой и верчу головой. Мы в пригороде Равэнны, вдалеке маячит монументальное здание аэровокзала. Если нам туда, то идти довольно долго. Светило поднимается к зениту, воздух прогревается до летних температур, он прозрачен и легок. Под ногами не стерильный газон, а обычная лужайка. Далеко ей до высокотравья середины лета, а потому идти можно, не боясь споткнуться. И дышать луговой свежестью. Сколько циклов я не была на природе? Будто впервые вижу, и глаз не могу оторвать.

Флавий выходит из-за машины уже в гражданской одежде. Прямые серые брюки и простой черный свитер. Теперь мы с ним выглядим как пара на прогулке, а не как беглая шизофреничка с конвоиром. Лейтенант даже галантно подает руку, но я отказываюсь.

– Аэровокзал наша точка? – спрашиваю я.

– Нет, нам нужно на горный материк. Я могу назвать точные координаты, но сомневаюсь, что это удовлетворит ваше любопытство, дарисса. Наш рейс через час, поспешим.

Я едва успеваю за его быстрым шагом и по дороге вспоминаю, что горный материк между собой делят четыре армии – восьмая, девятая, десятая и одиннадцатая. Перемещений населения между секторами почти нет. Мы жестко закреплены там, где родились. Исключения делают только для военных. Особо ценных специалистов приказом переводят из одной армии в другую. Тот факт, что меня вывозят на другой материк, рождает еще один повод для паники. Наилий там не властен, кому он меня отдает?

Я цзы’дарийка и давно привыкла, что в своих правах почти предмет мебели. Представители нашей расы веками рождаются в условиях жесткой и вдумчивой генетической селекции. Ученые сосредоточены на мужчинах, выводя идеальных солдат, а женщинам перепадает отменное здоровье и вечная молодость в качестве побочного эффекта. На каждого младенца составляется генетическая карта – наше удостоверение личности. И, чем лучше показатели в карте, тем больше шансов у тебя хорошо устроиться в жизни.

Крепких и здоровых мальчиков на восьмом цикле изымают у матерей и отдают на обучение в военные Училища. На семнадцатом цикле снова отбирают лучших и переводят в Высшие Командные Училища, из которых выпускают лейтенантами. У цзы’дарийцев нет срока службы. Военная форма надевается на всю жизнь. Мальчиков, не пригодных для службы, так же отдают на обучение в Технические Училища и после выпуска отправляют на военные заводы работать. Живут они в бараках на территории заводов и своих родных и близких видят только в отпусках. Всего двадцать восемь дней в цикл.

Девочкам совсем не повезло. Мы всю жизнь закреплены за городом, в котором родились, работаем в сфере обслуживания и мужчин видим в их отпусках и увольнительных. Семьи как таковой нет. Бабушки, матери и дочери живут вместе, если позволяет жилплощадь. Зачать ребенка естественным путем при таком раздельном существовании не очень просто. У нас процветает искусственное оплодотворение. Из лучшего генетического материала создаются эмбрионы и подсаживаются матерям.

Но если есть лучшие, то, значит, находятся и худшие. Больные, слабые, имеющие вредные генетические мутации цзы’дарийцы не сбрасываются со скалы в океан на растерзание хищникам, а всего лишь стерилизуются. Все психические заболевания, передающиеся по наследству, – повод для стерилизации. Все мудрецы – психи, и мы все стерильны.

Я, правда, пока еще нет. От операции до вчерашнего дня меня защищала невинность. Но первый же осмотр – и я присоединюсь к неспособным оставить после себя потомство. Не знаю, как остальных мудрецов, а меня это расстраивает очень сильно.

Флавий идет как марширует – быстро, четко и не снижая темпа. Я не такая тренированная и выносливая, а потому перед самым аэровокзалом уже едва дышу. Даже позволяю взять себя под руку.

– Улыбайтесь, дарисса, – издевательски шепчет либрарий, – ваш измученный и перепуганный вид вызывает подозрения.

Хочу послать его в бездну, но воздуха не хватает. Улыбку на губы все же цепляю и радуюсь, что от быстрого шага на бледных щеках появляется румянец.

Аэровокзал напоминает потревоженный улей с дикими осами. Вокруг нас собирается рой, все злобно жужжат, спешно пролетают мимо и норовят сбить или ужалить. Я в толпе всегда теряюсь, стараюсь стать еще более незаметной и часто пытаюсь прилипнуть к стене и не отходить от неё. Но лейтенант Прим настойчиво тянет меня сначала к кассе за билетами на воздушный транспортник до границы сектора, а потом к стойке регистрации. Там мы застреваем в пробке из цзы’дарийцев, и я немного перевожу дух.

Царство стекла и бетона щедро заливает через окна дневное сияние светила. С высоты второго уровня я хорошо вижу толпу отъезжающих, провожающих и встречающих. Почти все женщины с хмурыми, напряженными лицами, в темной и неброской одежде, как у меня, и с тяжелыми сумками. Сейчас в секторе реформы, реорганизация и многих переводят на другое место работы.

Специалист на стойке регистрации устало улыбается Флавию, отдает ему посадочные талоны и возвращает наши документы. Те самые пластиковые карты, которые либрарий хотел показать охране на выезде из Центра. Фальшивые, разумеется, я вообще официально мертва. Интересно, заранее готовился этот побег или все происходит спонтанно? Судя по нервозности лейтенанта – второй вариант. Тогда остается только восхищаться безграничными возможностями военных.

Воздушный катер небольшой, на двадцать посадочных мест. Эргономичный ложемент принимает моё тело, и вежливая стюардесса сама застегивает ремень безопасности. Флавию она заглядывает прямо в серебристые глаза и улыбается так, что у меня просыпается Юрао.

«Давно мужчины не было, любому даст».

«Утихни, дай в иллюминатор спокойно посмотреть».

Но паразит не дает, начинает мучить непристойными картинками с участием либрария и стюардессы. Я изо всех сил думаю о другом и вдруг слышу тихий голос Флавия:

– Всех рассмотрели, дарисса?

Оборачиваюсь и с любопытством склоняю голову на бок. Лейтенант говорит, едва шевеля губами:

– Да, я знаю, кто вы и что умеете. И мне тоже любопытно. Предлагаю обмен. Вы рассказываете то, что интересно мне, а я отвечаю на один ваш вопрос. Развернуто, с пояснениями.

Занятно. Но почему бы и нет? Полет долгий, плата за работу кажется достойной, и я киваю, соглашаясь, но предупреждаю, что не всесильна. Тогда Флавий позволяет себе улыбнуться и отвечает, что не будет спрашивать, в чем смысл жизни и как зародилась Вселенная. Правильно, это не ко мне, а к Маятнику.

– Но прежде, чем я задам важный вопрос, позвольте задать контрольный, – так же тихо и не выдавая нас, говорит либрарий. – Просто еще раз убедиться, в том, что вы феноменально хороши и равных вам нет.

Я снова молча киваю и мысленно зову Юрао. После такого вступления ошибиться будет обидно.

– У меня есть три женщины, – не смущаясь, признается Флавий, – скажите мне, которой из них я действительно небезразличен.

Вопрос стандартный. Искренность отношений интересует многих. Вот только примет ли лейтенант правду или предпочтет не расставаться со своими иллюзиями? Я снова ныряю в него, замечая, что градус волнения стал только выше. С трудом пропускаю через себя всю паутину привязок и не нахожу ни одной зеленой. А вот это новость. Расстраиваюсь, ерзаю на месте и снова придирчиво всматриваюсь в либрария.

– Лейтенант Прим, отношениями вы связаны только с одной женщиной. Да, она искренне вас любит, но привязка не зеленая, а розовая с красными вкраплениями. Сестра?

Флавий цокает языком и удовлетворенно кивает.

– Браво, дарисса.

Потом надолго задумывается. Меня почти озноб берет от его волнения, если так дальше пойдет, попрошу стюардессу принести стакан воды. Жаль, Шуи так и осталась в карцере на полу за ножкой кресла.

– Я долго и преданно служу Его Превосходству, – Флавий начинает издалека, – но в последнее время он стал поручать работу, которая всегда была моей, другому лейтенанту. Обычно после этого следует перевод или понижение в должности. Вот и сейчас я должен быть совсем не здесь.

Теперь мне стала понятна причина нервозности. Важные дела проворачиваются где-то далеко, а либрарий занят любовницей генерала. Не очень почетно, согласна.

– Однако же, когда я узнал, что должен сопровождать вас, – Флавий делает акцент на последнем слове, заменив им сразу и шизофреничку, и мудреца, и любовницу, – то все мои догадки и логические построения рухнули. Скажите, дарисса, в чем смысл этого задания?

Я облизываю пересохшие губы и смотрю в иллюминатор. Под крылом воздушного катера проплывают цветные квадратики домов, ровные зеленые поля и строгие росчерки асфальтированных дорог. Либрарий молчит и ждет, а я разглядываю фиолетовую привязку «сюзерен-вассал», ту, которая замкнута на генерале пятой армии. Флавий не входит в ближний круг, он ценный исполнитель, но для Наилия остается в рамках деловых отношений. На первый взгляд, ничего необычного, за что можно зацепиться, я не вижу. Работать придется тоньше и глубже, а для этого нужна энергия, чтобы накормить паразита. Зеленая энергия похоти и вожделения. И мне не очень хочется брать её у Флавия, но придется.

– Лейтенант Прим, мне нужна ваша помощь, – обреченно произношу я, – заглядывать нужно глубже, а для этого необходим телесный контакт. Я должна настроиться на вас. Возьмите меня за руку, пожалуйста.

Последнее произношу почти неслышно и слежу за реакцией либрария. Он изгибает бровь и, не моргая, смотрит на меня. Жаль, не умею читать мысли, а эмоции Флавия вдруг подергиваются рябью, окончательно сбивая меня с толку. Холодный, внешне невозмутимый и сдержанный лейтенант аккуратно накрывает мою руку своей. И ничего. Нет, так мы паразита не накормим.

– По-другому, – с трудом выговариваю я и не верю, что произношу вслух следующую фразу, – нежно, как любовницу.

Проклятье, лишь бы он потом рапорт генералу не написал с отчетом о поездке. Еще, наверное, микрофон где-то в одежде спрятан. Долго потом буду объясняться с Его Превосходством, если он приревнует.

Флавий переворачивает мою руку ладонью вверх, водит кончиками пальцев по паутине из линий, а потом переплетает свои пальцы с моими в замок. И думать начинает в правильном направлении. Расслабляется, успокаивается, я слышу довольное урчание Юрао и продолжаю.

Теперь можно дернуть легонько за привязку и посмотреть, как отреагирует. Никак. Статична привязка. Не менял своего отношения Наилий, надумал Флавий отчуждение. Быстро пробегаюсь по соседним узлам, еще раз натыкаюсь на вторую привязку, и вот она как раз реагирует, становится сочнее. Планировал лейтенант пути отхода в случае опалы. А вот это уже интересно, особенно если принять в расчет последние события. Но все равно пусто. Нервяк, паранойя и тривиальные игры правителей.

– Это проверка, – выдаю ответ и забираю руку. – Его Превосходство видит вас в новом качестве на более высокой должности.

– Благодарю, дарисса, – сдержанно кивает либрарий и прячет улыбку. А я думаю над тем, сколько циклов прожил Флавий и как долго служит лейтенантом. Здоровых амбиций никто не лишен.

– Теперь ваш черед, но прошу, не продешевите, дарисса, – говорит лейтенант. – Большинство ответов на свои вопросы вы узнаете, когда прибудете на точку.

– Тогда позвольте и мне контрольный вопрос, – улыбаюсь я, а Флавий кивает, – платье на бал тоже вы для меня выбирали?

– Надеюсь, что угодил, – тепло улыбается в ответ либрарий, снова деликатно берет меня за руку и легко касается губами тыльной стороны ладони, – прятать столь прекрасную женщину в безликой больничной форме – преступление.

Знаменитая офицерская галантность и ничего больше. Ни грамма зеленой энергии.

– Кто ваш второй сюзерен, Флавий?

Лейтенант задумывается, но вопрос понимает правильно.

– Марк Сципион Мор, генерал девятой армии. Я служил у него раньше, потом перевелся на равнинный материк.

Кусочки мозаики из ответов и вопросов вздрагивают в сознании и поворачиваются другим боком. Теперь я готова поклясться, что наша точка находится на территории девятой армии. А еще вспоминается мой беспечный отказ от проверки всех связей сюзерен – вассал на балу. Сколько еще таких, как Флавий, сохранивших контакты с бывшим руководством? И проверить теперь каждого офицера заново я не имею возможности. Разве что до рези в глазах всматриваться в видеозапись и пытаться вспомнить, что я видела.

Остаток полета мы проводим в тишине.

На аэровокзале горного материка по прибытию более жесткая проверка. Наши пластиковые документы тщательно рассматривают, проверяют по базам и просят меня распустить волосы. Не похожа на свою фотографию. Либрарий держит себя так крепко и улыбается так вежливо и свободно, что я проникаюсь уважением и почти завидую. От аэровокзала до пресловутой точки добираемся на попутном транспорте, а потом снова долго идем пешком.

Величие обступающих со всех сторон гор вызывает трепет. Древние спящие гиганты, едва прикрытые белым покрывалом облаков, уходящие ледниками в самое небо. Здесь внизу в долине подножия гор скрыты лесами. На склонах ютятся маленькие городки и деревеньки. Добраться до каждого – целая история. Дороги вьются серпантином, проходят по краям пропастей и пронзают скалы тоннелями. А еще здесь очень холодно. Я зябко веду плечами, и второй раз отказываюсь от свитера Флавия. Он все чаще достает из кармана планшет и сверяется с координатами. Мне начинает казаться, что мы заблудились. На расстоянии видимости ни одного населенного пункта, мы буквально идем по каменистой тропинке вверх в горы, и вокруг ни души. Наконец либрарий останавливает и тяжко выдыхает:

– Мы на точке, дарисса.

Я, конечно, слышала о погрешности навигаторов, но впервые оказалась где-то совсем не там, где должна. Флавий долго крутит головой, а потом молча идет к ближайшему горному склону. Я стараюсь не отставать и тоже замечаю ровную металлическую дверь прямо в камне. На ней электронный замок старого образца без считывателя отпечатков пальцев. Лейтенант жмет на кнопку, и мы слышим приятный женский голос.

– Назовите себя.

– Флавий Прим.

– Голос распознан, в доступе отказано. До блокировки осталось две неверные попытки.

– Забавно, – хмыкает лейтенант, – что ж, дарисса, дальше мне нельзя. Приказ был доставить вас до этого места. Прошу.

Я подхожу ближе, и Флавий снова нажимает на кнопку.

– Назовите себя.

– Дэлия.

– Голос распознан, в доступе отказано. До блокировки осталась одна неверная попытка.

– Еще не лучше, – говорит Флавий и надолго умолкает. Плотину его ледяного спокойствия прорывает паника и раздражение. Он ходит вокруг меня, сжимает руки в кулаки и бормочет.

– Не может быть, координаты верны, погрешность минимальна.

– Лейтенант Прим, вы выполнили свой приказ, – спокойно говорю я, – нет смысла оставаться здесь. Кто бы за мной ни пришел сейчас или позже, я дождусь. У вас есть более важные дела.

Несуществующие боги, как же мне не хочется оставаться одной посреди гор у закрытой двери. Флавий явно только звено из цепочки, скорее всего, будет встречающий или очередной провожатый, но что-то не так.

– Нет, дарисса, – качает головой либрарий, – приказ приказом, а я не могу уйти. Возможно, есть другой вход, попробую его найти.

Пока Флавий бродит вокруг, изредка прикасаясь к камню, будто ища потайные кнопки, я думаю. Замок старый, на голосовом управлении, у меня был такой дома.

– Лейтенант Прим, – зову я, подходя к нему ближе, – скажите, системе распознавания нужен только образец голоса или еще и слова?

– Имя и голос, дарисса, как логин и пароль в системе.

Я широко улыбаюсь и возвращаюсь к двери.

– Назовите себя.

– Мотылек.

– Голос распознан, доступ разрешен.

Оборачиваюсь к Флавию и вижу непонимание в глазах.

– Меня зовут не Дэлия, – объясняю ему, – я мертва, сожжена и существую только в документах центра как Мотылек. Но на балу было бы странно представлять меня гостям, называя прозвище. Тогда Его Превосходство и придумал новое имя.

Либрарий приподнимает бровь, улыбается своим мыслям и шире открывает дверь.

– И все-таки я вас провожу, дарисса. Так спокойнее будет.

Ничего не имею против. Вхожу в узкий и темный коридор, выдолбленный прямо в скале. Над головой тусклые лампочки дежурного освещения, под ногами шуршат мелкие камешки, а впереди яркий свет в конце тоннеля, как в рассказах цзы’дарийцев, переживших клиническую смерть. Манит этот яркий свет, зовет за собой.

– А как вы вернетесь обратно, лейтенант Прим?

– С этой стороны обычная кнопка. Выпустит, не задавая вопросов.

Я киваю, делаю несколько шагов и чувствую, как Флавий деликатно поддерживает под локоть. Аккуратно высвобождаюсь и смело иду вперед. На выходе из тоннеля открывается такой вид, что захватывает дух. Два шага и глубочайшая пропасть, за спиной склон горы отвесно уходит вверх, а впереди к нему испуганно жмется, притаившись между скал, двухэтажный дом с широкой террасой под навесом. Деревянный, нарочито простой, но выглядит так, будто вчера построили. А вокруг, куда хватает взгляда, горы, утопающие в зелени.

– Красиво как, – выдыхаю я.

– И умно, – подхватывает Флавий, – это единственная дорога к дому. Сюда даже по воздуху не добраться, катер просто негде посадить.

– Чей это дом?

– Понятия не имею, дарисса, в первый раз вижу.

На входной двери такой же замок, и он открывается, услышав, что я Мотылек. В интерьере только камень, дерево и светлый текстиль. Комнаты просторные, потолки высокие, мебель добротная, но вся квадратная и угловатая. Мужчина живет в доме. За гостиной с камином и диванами кухня и пустой зал. Я брожу по дому, стараясь не кричать: «Ау, здесь есть кто-нибудь?». Глупо, да. И так понятно, что никого. Флавий поднимается по лестнице на второй этаж и спускается ни с чем. Гостей явно не ждут. Я открываю последнюю закрытую дверь и оказываюсь в библиотеке. От пола вверх к потолочным балкам уходят изящные шкафы, заставленные книгами. Я за всю жизнь столько не видела и не держала в руках. Сейчас всё электронное, настоящая бумажная книга – антиквариат. На свободной от шкафов стене, в коробе под стеклом на крючках лежит боевой цзы’дарийский посох.

– Теперь понятно, – улыбается Флавий, – это резиденция генерала.

А мне не понятно, и я спрашиваю, почему он сделал такой вывод.

– Посох генеральский, – объясняет лейтенант, – присмотритесь, дарисса. Он цельный, не складной и на пятнадцать сантиметров длиннее обычного боевого посоха. Никто, кроме Его Превосходства, не может прикасаться к такому оружию.

Потому что оно создано только для поединков. Смертельных поединков генерала и претендентов на его звание. У меня дома висел плакат с фотографией Наилия в белом парадном кителе и таким посохом в руках. Генерал на нем холодный и надменный. Я закрывала глаза и представляла, как он идет через толпу зрителей по ковровой дорожке и все замирают ему вслед. А он смотрит только вперед, в глаза противника, и часы отсчитывают секунды по его шагам.

– Претендент тоже с длинным посохом?

– Нет, с обычным, – отвечает Флавий.

– Но тогда поединок нечестный. Генерал достает ударом дальше. Это необоснованное преимущество.

– Скорее, маленькая генеральская хитрость, – пожимает плечами либрарий, – претендент должен доказать, что он лучше. Выиграть бой из заведомо худшего положения – хорошее доказательство.

– А еще гарантия долгой жизни нынешнего генерала?

– Не такая уж и гарантия, дарисса, – улыбается Флавий, – ни один генерал в нашей истории не умер от старости в своей постели.

Разговор прерывает тревожный писк гарнитуры. Либрарий вынимает её из кармана и вешает на ухо.

– Слушаю. Так точно, доставил. Еще нет, но сделаю, как вернусь в приемную. Есть.

Я отворачиваюсь от посоха к нему и вижу, как убирает гарнитуру в карман.

– Рад был нашей встрече, дарисса. Навеки ваш, – говорит Флавий и целует мне руку.

Я прощаюсь, и он уходит не оглядываясь.

## Глава 5. В горной резиденции


Резиденция генерала пустая и холодная без него. Выстуженная горными ветрами и почти стерильная. Безупречная в своей аккуратности. Витрина картинной галереи. Мне страшно тут даже просто ходить, не то что жить. А впереди еще целая неделя одиночества.

Поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Там спальня с гигантской кроватью под балдахином и треугольным окном во всю стену от пола до перекрещенных балок под крышей. Днем здесь царствует светило, прогревая комнату, а ночью можно увидеть все звезды на небе.

Рядом выложенная белым камнем ванная комната с махровыми полотенцами оттенка терракоты. Ванна как минимум на двоих и душевая кабина. Все немного устаревшее и без лишних технических изысков. У свободной стены зеркало во весь рост. Не люблю себя разглядывать, что я за двадцать циклов еще не видела? Фигуру свою тощую, плоскую, как у юного мальчика? Или бледные, безжизненные волосы, спускающиеся тонким хвостиком до середины лопаток?

Платье, надо отдать должное вкусу Флавия, сидит хорошо. Только ходить в нем не очень удобно. Вспоминаю, что привезла с собой больничную одежду, и решаю переодеться. Белые штаны и рубашка обнимают как родные, а подаренное платье я аккуратно складываю в сумку. Шорох мелких камней на дороге за окном заставляет вздрогнуть. Кто-то идет к дому и не думает скрываться. Лейтенант что-то забыл? А как он через дверь прошел? Бросаюсь к окну и замираю. Узнаю издали и не верю глазам. Чудо, как в сказке. В черном форменном комбинезоне, закинув вещмешок на плечо, легкой пружинистой походкой по тропинке к дому идет Наилий.

Я босиком лечу вниз по лестнице, мечтая упасть в объятия. Но в открывшуюся дверь сначала входит холод, а за ним тяжело стелется по полу приглушенный, напитанный злобой голос Его Превосходства.

– Сципион, четыре генерала из двенадцати воспитанники горных интернатов, это что-то да значит, – Наилий бросает вещевой мешок в угол прихожей и продолжает говорить в гарнитуру. – Удовлетворял я в рот Цезаря с его экономической целесообразностью, ни один интернат закрыть не дам.

Замечает растерянную меня и прикладывает палец к губам, требуя тишины. На лбу Наилия свежая гематома, глаз залит кровью, и под ним красуется синяк.

– На месте я. Не знаю кто, всю охрану в центре положили, Рэм записи с камер смотрит.

Голос клокочет ненавистью и расходится по дому раскатами грома.

– Насмерть, Сципион! У меня десять трупов! В моем секторе, в собственном медицинском центре!

Он проходит мимо, открывает дверь библиотеки и в ответ на мой порыв войти за ним отрицательно качает головой. Снова говорит в гарнитуру:

– Нет, пока. Нет, я тебе сказал. Все, отбой!

Генерал громко хлопает дверью, а я стою и перевариваю услышанное. Если охрана центра перебита, то что стало с мудрецами? Десять трупов. Есть ли среди них Создатель, Конспиролог, Поэтесса? Что с несчастными, не выходящими из переходного кризиса единичками, прикрученными к кроватям на первом этаже? Куда делся персонал? Децим, Луций, что с ними? В библиотеке шумно. Грохочет так, будто Наилий швыряет мебель.

Я вздрагиваю от ужаса и понимаю, что собираюсь зайти в клетку к разъяренному зверю. Расспросы подождут, сейчас нужно успокоить генерала, а я не могу даже настроиться на него. Без якоря не получается. Когда-то я привязала ощущения к фантомному запаху эдельвейса, и сейчас нужно его почувствовать.

Открываюсь, и меня цепляет шлейф ярости и боли, оставшихся в прихожей. Сердце колотится, голова плывет. Если такой шлейф, то что сейчас в библиотеке?

Я жду тишины и медленно поворачиваю ручку двери. Наилий сидит на полу, поджав под себя ноги, и трогает кончиками пальцев шишку на лбу. Вокруг разбросаны книги и валяются перевернутые стулья. Он поднимает на меня глаза и рычит:

– Дэлия, уйди!

Я не Дэлия, я – Мотылек. Легкая, бесстрашная и лечу прямо в открытое пламя. Игнорирую приказ и делаю шаг к нему, второй. Комната теряет краски. Становится серой и тусклой на фоне его горящих глаз. Холодный, голубой огонь. Нырять в него страшно – там тьма и ураган. Сметет пушинкой с ладони.

Я уже рядом, сажусь на пол перед ним. До сих пор молча, тихо и не чувствуя аромата горного цветка. В броне генерал, даже я не могу пробиться. Наилий берет за плечи и разворачивает к себе спиной. Обнимает за живот и тянет еще ближе. Я жду ласки, боюсь боли и пытаюсь пробиться через тишину.

– Наилий.

– Шшш, – останавливает генерал и достает что-то из кармана. Не знаю, что, только краем глаза замечаю движение согнутой в локте руки. Его Превосходство наматывает мой хвост на кулак, тянет за волосы вниз и медленно, чтобы я видела, подносит к горлу нож.

– Мой катер сбили, когда я улетал от тебя.

Лезвие холодное, но быстро нагревается на моей коже. Не дышу, не сглатываю и не успеваю удивиться, что мне спокойно. Это игра. Глупая шутка. Он понарошку, правда?

– Ты вывела Создателя из центра, – ровно и четко произносит генерал, как приговор зачитывает, – мимо усиленной охраны, всех камер и открыла двери мастер-ключом, который дал тебе я. Создатель исчез. Его выкрали прямо с пустыря у разбитого катера. Охрану центра положили и ушли ни с чем. А знаешь, почему? Отвлекали. Шли за Создателем.

Генерал поворачивает лезвие ребром и давит сильнее.

– Ты искала предателя и не нашла, потому что это ты, Мотылек.

Комната взрывается и гаснет. Я каменею в пустоте и перестаю чувствовать. Совсем. Вывод Наилия логичен, и его почти невозможно опровергнуть. Чей-то хитрый план или усмешка вселенной, подстроившей все случайности? Забываю про нож, про разгневанного генерала и думаю. Перебираю лица, события, слова, взгляды, как бусины на нитке. Одну за другой, не перемешивая и не меняя местами. Так, как они шли перед глазами. Все ровно, гладко, и лишь одна зазубрина царапает палец.

– Почему ты не боишься? – глухо спрашивает генерал.

– Потому что я не предатель.

Мой голос звучит сухо и безжизненно. Я – мудрец. Эмоциональный труп.

– Создатель сам пошел за мной на пустырь. Знал, что если попадется – то накажут. А прощаясь, сказал: «Я тоже читаю предсказания Поэтессы».

Белая пустота идет рябью. Я тяну воздух носом и узнаю эдельвейс. Чистый, тонкий, ускользающий. Генерал не убирает нож, но давит уже слабее.

– Поэтесса написала про нас с тобой и про катер, – продолжаю я войну фактов, – а днем раньше про дверь и мастер-ключ. Красивый вышел стих, я сама едва догадалась.

Я надеюсь, что выстроенная в сознании генерала картинка рушится. Снова рассыпается разрозненными фрагментами. Иначе конец. Ждет меня полет с перерезанным горлом от края каменистой тропинки в пропасть. Наилий еще чуть-чуть расслабляется, и запах эдельвейса становится резче.

– Предатель кто-то из ваших?

– Нет, – тихо выдыхаю я. – Никто из тех, с кем я говорила и кого видела за те дни.

Осторожно касаюсь пальцами запястья руки с ножом и пытаюсь отодвинуть от горла. Наилий не дает.

– Почему ты в больничной одежде? – цедит он сквозь зубы, – Флавий должен…

– Я была в платье, – быстро перебиваю, – лейтенант Прим все сделал, как ты приказал. Я сама переоделась только что.

– Почему?

– Мне так удобнее.

От генерала еще тянет злостью и болью, но ураган превращается в легкий сквозняк.

– Не хочу тебя больше видеть в больничном, – твердо говорит Наилий, отпускает мои волосы и оттягивает треугольный вырез рубашки, – никогда. Ты поняла меня?

Моё робкое «да» перекрывает треск разрезаемой ножом ткани. Я вздрагиваю, закрываю глаза и шарахаюсь от острого лезвия назад. Раскромсав рубашку на две половины, генерал прячет нож обратно в карман и сдергивает белую ткань с моих плеч.

Закрываюсь, обнимаю себя руками, пряча обнаженную грудь, а он не обращает внимания. Толкает в спину, пока не встаю на колени. Больничные штаны не режет, просто снимает вместе с бельем. Легкий ветерок из открытого окна пробегает по обнаженной коже, я сжимаюсь от холода и страха. Наилий обнимает сзади. По-прежнему одетый.

Напряжение нарастает, но теперь оно другое. Что со мной будет делать генерал, я чувствую спиной. Все еще прикрываю грудь и пытаюсь если не встать, то отползти. Тщетно.

– Не пущу, – упрямо говорит Наилий и держит за бедра. Гладит по животу и ведет руку вниз. Ласкает, пока не сдаюсь. Пью похоть, пропитываюсь ею, как дымом от пожара. Невозможное ощущение. Острое и яркое одновременно. Пальцы скользят и проникают в меня, не встречая сопротивления. Я прогибаюсь в спине, хочется стонать, но держусь. Гоню из головы все мысли, чувствую, как развязывается узел страха в животе. А потом слышу, как тихо расходится молния форменного комбинезона. Трещат застежки-липучки белой рубашки. Она летит в сторону. На пол к моим штанам.

Наилий без слов и прелюдии упирается в меня и входит одним толчком. Я встречаю его протяжным стоном. Наклоняюсь вперед низко, почти касаясь макушкой пола, держа себя на локтях. Еще удар. Резкий и почти злой. Так глубоко не было в первый раз. Только теперь я по-настоящему ощущаю, как его много. Сколько в нем силы и ярости. Это не боль внутри меня, а что-то другое – первобытное и незнакомое. Мои стоны, как музыка в едином ритме с его дыханием. Не выдерживаю и начинаю кричать. Рвусь от него, но генерал только прижимает к себе сильнее. Комната дрожит в глазах и вспыхивает алым, кусаю губы почти до крови. Разрядка мощная и безжалостная до темноты, до слабости и удушья. Сердце едва бьется. Наилий изливается в меня болезненными упругими толчками.

Хочу лечь на пол, но он не дает, поднимает и держит в объятиях, пока с хрипом втягиваю воздух. Генерал горячий и опустошенный, как я. А первая пришедшая ко мне мысль крутится вокруг истинной причины моего похищения из центра. Одинокий домик в горах без камер, санитаров и вездесущих мудрецов. Да мы чихнуть не могли, чтобы весь этаж по цепочке не увидел, не считал, не предсказал.

– Ужинать будешь? – спрашиваю я.

– А есть что?

– Сейчас посмотрю.

Поднимаюсь на ноги и беру больничную одежду, чтобы хотя бы прикрыться по дороге в ванную комнату за платьем.

– Возьми мой вещмешок в прихожей, – говорит в спину генерал, – там сухпаек.

На ходу хватаю мешок за лямку и заношу на кухню. Потом бегом по лестнице в ванну. Запираю дверь, сползаю по стенке на пол и обхватываю колени руками. Тело все еще ноет от жесткой ласки Его Превосходства, а я тру шею, проверяя, нет ли там крови.

«Где ты был, Юрао?! Почему бросил меня?»

Слез нет, хотя должны быть, наверное. Только спазм в груди.

«Рядом был. Держал тебя. Или думаешь, сама такая сильная и бесстрашная?»

Не верю я ему. Даже собственному паразиту не верю.

«А если бы убил? Он ведь мог».

Нет отклика от Юрао, а мне головой охота об стену биться. Знала ведь, с кем связалась. Почему теперь удивляюсь?

«Ну, не убил же».

Проклятая логика. Да, не убил. А если в следующий раз я не найду ответов и не смогу разубедить? Что тогда делать?

Открываю кран с холодной водой и долго умываюсь. Надеваю на себя все, что подарил Флавий, и даже прихватываю хвост красивой заколкой. Лепестки синей замши собраны в цветок и украшены прозрачными камнями. На моих белых волосах вполне неплохо.

Спускаюсь вниз и прислушиваюсь к закрытой двери в библиотеку. Тихо. И это замечательно.

Достаю на кухне из вещмешка еду, расфасованную по пакетикам, ванночкам из фольги и упакованную в простую коробку из картона. Действительно, сухпаек. Думала, что генералы едят что-то особенное, а здесь та же каша и порошок с витаминным напитком. Представляю, как положу на огромный, украшенный белой скатертью стол эти крошечные порции в пакетиках, и аппетит пропадает. Как говорила моя матушка: «Красивая посуда – половина вкуса блюда».

Через десять минут на кухню к сервированному столу приходит Его Превосходство в наглухо застегнутом комбинезоне и выкладывает на скатерть планшет и гарнитуру. Отодвигает стул, садится и молча ест, почти не глядя в тарелку. Тихий и задумчивый. А какой фингал под глазом – просто шедевр изобразительного искусства. Переливы красного и фиолетового цвета в желтом ореоле, плавно перетекающем в гематому на лбу таких же оттенков.

– Красивый, правда? – спрашивает генерал, замечая мой изучающий взгляд. – Нравлюсь тебе таким?

Нет, но я молчу и стыжусь своих мыслей. Что бы ни случилось в библиотеке, я рада, что Наилий остался жив. И в этом ощущении ничего не изменилось.

– Боишься теперь меня? – продолжает он задавать вопросы.

То ли Юрао действительно научился гасить мой страх, то ли я устала под вечер, но копаться сейчас не хотелось ни в себе, ни в нем.

– А вы не боитесь, Ваше Превосходство? – осторожно спрашиваю я, двигая ложкой еду в тарелке. – В одном доме с шизофреничкой где-то далеко в горах. Кто знает, какие у меня внутренние монстры. Вдруг они жаждут крови и мечтают жрать плоть цзы’дарийских генералов?

Наилий сдержанно улыбается и делает глоток витаминного напитка из фужера на длинной ножке.

– Решила внутренними монстрами померяться, чьи страшнее? Что ж, с удовольствием посмотрю на твоих. Ночью. В постели.

После сегодняшней сцены в библиотеке мне кажется, что генеральские монстры куда страшнее безобидного по сути паразита Юрао. Но не только от этого я замираю и прячу ужас в глазах, склонившись к тарелке. Наилий своим замечанием попадает в цель. Нервный был день, и сейчас всерьез хочется сходить к Луцию и попросить транквилизатор. Потому что меня ждет еще одна ночь кошмаров. Ярких, болезненных, безумных. Буду кричать и метаться на кровати. Хорошо, если ничего не разобью. Его Превосходство – последний цзы’дариец, перед кем бы я хотела предстать в таком виде. Нельзя мне спать рядом с ним. Лучше вообще уйти из дома в тоннель у закрытой двери. Прав Создатель. Не нужна генералу любовница с проблемами, чтобы он ни говорил только что.

Гарнитура пищит, отвлекая Наилия от ужина.

– Слушаю. Флавий, ты меня видел. Какое может быть официальное опровержение с таким лицом? Да. Найдите что-нибудь.

Генерал снова трогает шишку пальцами и недовольно морщится. Заживет, и очень быстро. Благодаря генетикам раны у цзы’дарийцев заживают быстро, и синяки бледнеют за несколько дней. Ускоренная регенерация.

– Флавий, найди в архиве все записи со стихами мудреца Поэтессы за последний цикл. Да, и мне перешли. В любом формате. Завтра. Все, отбой.

Нож от горла убрал, но решил проверить мои слова о предсказаниях? Незаметно вздыхаю и решаюсь задать вопрос:

– Ваше Превосходство, а что стало с остальными мудрецами?

– Создатель похищен из центра. Девять охранников и один санитар убиты, – генерал щедро делится информацией. – Всех двоек разделили и спрятали по секретным местам. Так что это ты здесь прячешься, а я тебя охраняю. Официально я в командировке. Улетел на неделю, как и планировал.

Гарнитура снова пищит. Генерал подносит к ней палец и заканчивает фразу:

– Но работаю дистанционно, как видишь. Правда, в космическом режиме. Доступен не для всех. Слушаю. Нет, не выпил, забыл. С собой взять забыл, поищу здесь в аптечке, но вряд ли есть. Публий, я настолько тщательно соблюдаю постельный режим, что даже сейчас лежу в кровати.

Я прячу улыбку. Капитан Публий Назо – глава медицинской службы и лучший друг Его Превосходства. На балу я Публия не видела. Дежурил капитан в медицинском центре. Наилий слушает его и ехидно улыбается.

– Обязательно. Сам катись в бездну. Отбой.

Генерал устало снимает гарнитуру и смотрит на часы на планшете.

– Дэлия, я знаю, у тебя много вопросов. Но я сам до сих пор жду доклады. Пока я вроде как болтаюсь в космосе, они будут приходить с задержкой. Ложись спать. Утром я расскажу остальное, и вместе почитаем стихи.

Я роняю ложку и поднимаю на Его Превосходство удивленные глаза.

– Один я сочинения Поэтессы не осилю, – поясняет Наилий, наслаждаясь моим шоком, – возможно, Создатель действительно сбежал сам. Спасибо за ужин. Я с твоего позволения еще поработаю в библиотеке.

Он коротко кивает и, не дожидаясь моего ответа, уходит. Прибираю со стола и тихо на носочках, сняв туфли, иду в спальню. Беру с кровати покрывало, одну подушку из двух и спускаюсь по лестнице устраиваться на ночь в гостиной. Из-за закрытой двери библиотеки едва слышно, как генерал что-то говорит в гарнитуру. Заметит пропажу подушки. Надеюсь, что проигнорирует. Спать в платье нельзя, а надеть больше нечего. В итоге тушу свет, ныряю под покрывало на диван в одном кружевном белье и вспоминаю стихи Поэтессы. Те, что знаю наизусть. Стены в доме кажутся толстыми, но удержат ли они мои крики? Может быть, получится не спать вообще.

Успокаиваться, дышать и считать уже поздно. Ставить крепкую защиту от приходящих из-за барьера духов я так и не научилась, а слабый бастион выдержки и спокойствия рушится от глотка Шуи или сильных переживаний. Катер генерала, сбитый ракетой, нож у горла. Голодные духи уже со мной и, стоит уснуть, – вцепятся и начнут жрать.

В ночном небе сияет Арий, спутник нашей планеты. Бледный и щербатый от кратеров. Я прислушиваюсь к звукам в коридоре и жду, пока Наилий уйдет спать. Глаза закрываются, и приходит дрема. Легкая, поверхностная, чуткая.

– Дэлия, ты почему здесь?

Вздрагиваю и открываю глаза. Генерал стоит возле дивана в пятне теплого света от зажженного торшера. В одних черных брюках. Легких хлопковых, без карманов. Я кутаюсь в одеяло под шею и молчу.

– Спальня наверху, – ровным голосом напоминает полководец.

Сейчас он решит, что я капризничаю. Проучить собираюсь за сцену с ножом. Но лучше пусть сочтет глупой бабой, играющей в свои игры, чем узнает правду. Услышит и увидит мудреца, терзаемого ночными кошмарами. Это проклятье есть только у меня. Остальные свободны от столь пристального внимания сущностей из мира за барьером.

– Сегодня я буду спать здесь, Ваше Превосходство, – говорю твердо и борюсь с желанием накрыться покрывалом с головой.

Наилий не сводит с меня изучающего взгляда. Время тянется бесконечно медленно, пока он молчит. Еще три удара сердца, и я не выдержу. Признаюсь, что, пока жила на этаже с мудрецами-единичками, они по ночам выставляли меня за дверь. Орала в голос, мешала спать. Луцию приходилось отправлять меня в карцер по липовому отчету о срыве, чтобы хоть там могла выспаться.

– Близости не будет, если ты не захочешь, – говорит генерал и протягивает руку, – пойдем.

Мне становится совсем стыдно, но отступать и сдаваться нельзя. Отрицательно качаю головой и подтягиваю колени к подбородку под покрывалом, свиваясь в клубок.

Наилий опускает руку, цедит сквозь зубы: «Ладно», разворачивается и уходит.

Впору бежать из дома или забиться в угол. Что я творю? Зачем? Что он сейчас обо мне подумает? Как буду завтра утром в глаза ему смотреть? Паника отзывается дрожью, но я только крепче обхватываю колени.

Проходит всего пара минут, и генерал возвращается. Не глядя на меня, стелет на пол жесткий коврик для тренировок и ложится на спину. Вытягивает руки вдоль тела и закрывает глаза.

Я готова в ужасе метаться по дивану. Выпрыгнуть в окно, но в гостиной оно глухое, без створок.

– Нет, Ваше Превосходство, – срывающимся голосом прошу я, – оставьте меня одну, пожалуйста.

– Это мой дом, – холодно отвечает Наилий, не открывая глаз, – и я буду спать там, где захочу.

Возразить нечего. Выгнать я его не могу, сбежать тоже, генерал предусмотрительно запер дверь, когда заходил. Догадка приходит неожиданно. Неужели читал историю болезни и знает? Не может быть. Он бы близко тогда не подошел ко мне. Психованная истеричка как прокаженная. Неадекватна и опасна для себя и окружающих. Сон проходит бесследно. Я сажусь на диване и просто смотрю в окно на косые лучи света от Ария. Помогите мне, несуществующие боги, нельзя спать, нельзя. Час проходит, два, а потом наступает темнота.

## Глава 6. Ночные кошмары


Я его потеряла. Он ушел и вселился в кого-то другого. Голодный был и злой. Даже не попрощался. И теперь нужно искать, пока не натворил дел. Есть особый пароль на такие случаи. Я касаюсь рукой плеча и спрашиваю обернувшегося мужчину:

– Как мне называть тебя?

– Как вам будет угодно, дарисса.

Флавий вежливо улыбается и проходит мимо. Не он. А кто? Брожу в тумане и зову. Тяну гласные имени, вибрирую на согласной. Тишина. Кто-то дышит за спиной. Оборачиваюсь на звук и вижу Децима.

– Как мне называть тебя?

– Не беси меня, Мотылек!

Хорошо, не буду. Уходи, ты – не он. Ищу дальше. Знакомая походка, длинные пряди волос на макушке аккуратно уложены, белый китель и золотые погоны. Замираю и не верю. Холодный блеск голубых глаз.

– Как мне называть тебя?

– Юрао.

Хватаю за рукав и боюсь отпустить. Синяк под глазом стал ярче, а рот перепачкан кровью. Это ошибка! Кто угодно, только не он! Отпусти его, паразит! Есть вторая часть пароля.

– Тебе так понравилось это имя?

Сейчас он пошутит, ответит невпопад или разозлится на меня.

– Это имя понравилось тебе.

Нет! Кричу ему, а он наотмашь бьет по лицу. Достает из кармана нож и круто разворачивается на каблуках. Нет! Отпусти его! Нет!

Бегу за ним и не успеваю. Быстр и ловок. Лучший воин. Легенда. В его руках бьется несчастный мальчик. Кадет, едва окончивший училище. Из разрезанного горла толчками льется кровь, превращая белый китель в алый. Генерал держит крепко, я знаю, как умеет. Нож глубже в мясо до позвоночника. Коленом в спину и голову за волосы на себя. Я слышу хруст шейных позвонков и кричу.

Нет!

Голова падает на пол и катится ко мне. Я пытаюсь отползти назад, но не могу. Мертвые глаза смотрят с укоризной. Я убила! Не уследила за паразитом, и он вырвался на свободу. Я слышу, что Юрао ест. Вижу, как срезает ножом кусочки плоти и жует. Облизывает кровь с пальцев и довольно причмокивает губами генерала. Кривится его усмешкой и спрашивает его голосом.

– Нравлюсь тебе таким?

Нет!

Отпусти его, Юрао.


– Отпусти!

Вырываюсь изо всех сил и не могу вдохнуть. Я в тисках.

– Дэлия, проснись!

Страх выходит слезами. Чувствую щекой голую грудь генерала и замираю. Темно в гостиной, он лежит на полу, а я на нем. Гладит меня по волосам и шепчет:

– Тише, тише.

Ладонью вытираю слезы и обнимаю Наилия. Греюсь и чувствую, как выравнивается сердцебиение. Так тепло и хорошо, что язык не поворачивается назвать любимого мужчину Ваше Превосходство.

– Наилий, на диване спать удобнее.

– С него высоко падать, – отвечает генерал, и его грудь колышется от смеха.

– Сильно я буянила?

– Нет, – врет мне полководец.

– А во сне разговаривала?

Поднимаю голову и пытаюсь разглядеть его в темноте. Обманывать, глядя в глаза, гораздо тяжелее, и Наилий просто отмалчивается.

– И часто у тебя так? – спрашивает он.

Укладываюсь обратно и вожу кончиками пальцев по белесым росчеркам шрамов. Тяну время и собираюсь с мыслями. Не объяснить так, чтобы ничего не рассказывать. В последней отчаянной попытке сбежать от признаний тихо говорю:

– Ты же читал мою историю болезни. Сам знаешь.

Наилий тяжело вздыхает, отчего я поднимаюсь и опадаю вниз.

– Нет, не читал. Глава медицинской службы у меня капитан Публий Назо, а для него врачебная тайна не пустой звук.

Вот ведь. Нервно ерзаю и тяну с дивана покрывало, чтобы укрыть нас обоих.

– Откуда тогда узнал, что я могу видеть привязки?

– Конспиролог рассказал.

Правильно, по его мнению, тайн и секретов не должно существовать вовсе. Мысленно проклинаю болтливого мудреца и собираюсь с силами.

– Так сильно, как сегодня, не часто. Переволновалась и нацепляла духов через брешь в потенциальном барьере. Они, как мотыльки, летят на свет ярких выбросов эмоций. Негативные мощнее и вкуснее позитивных. Боль и страх – самое желанное лакомство. Пока я бодрствую, духи пьют меня молча и незаметно. Но стоит уснуть, и приходят кошмары.

– Разве это не забота психиатров, чтобы ты не мучилась кошмарами? – хмуро спрашивает Наилий. – Медики центра со своими обязанностями не справляются?

Типичный правитель. Мгновенные оргвыводы. Но ни в чем не повинного Луция надо защитить. Он сделал все, что мог. Несуществующие боги тому свидетели.

– Духам плевать, сколько таблеток я выпила. А под снотворным только хуже. Я не могу очнуться, и пытка становится бесконечной.

Генерал легко целует меня в макушку.

– Я покажу тебя Публию. Уверен, он что-нибудь придумает. А что такое потенциальный барьер и что за брешь?

Проклятье. А я так надеялась, что он пропустит незнакомые понятия мимо ушей. Создатель объяснил бы все просто и быстро, Маятник умно и красиво, а мне лишь бы самой не запутаться.

– Барьер защищает нас от сущностей из другого мира, как озоновый слой защищает планету от радиации. И в нем точно так же есть дыры. Он общий для всех и свой собственный для каждого. Большинство цзы’дарийцев его не замечает. А мудрецы чувствуют вот тут, – я кладу руку на затылок, – и слышат тихий, неясный шепот с той стороны. Мы можем подглядывать через дыры, что происходит там, наверху, а потом рассказывать.

Я умолкаю и смотрю на генерала. Со стороны рассказ звучит как бред шизофреника, и сейчас он обязан отмахнуться от меня и спокойно уйти спать наверх. Но полководец только кивает и говорит:

– Поэтесса пишет стихи, Маятник изучает устройство вселенной, а ты видишь привязки. Остальных тоже мучают кошмары?

Я прячу счастливую улыбку. С трудом удерживаюсь, чтобы не погладить его ласково. Неуместно сейчас.

– Нет, только меня, не знаю почему. Создатель говорит, что я восприимчива, а духам полезен отклик. Можно больше выкачать. Но это только предположение. Мы хоть и видим, а мало что понимаем. Создатель строит свою теорию и двигается снизу вверх. Маятник начал с зарождения вселенной и пробирается сверху вниз. Надеюсь, они встретятся на потенциальном барьере и всё потом объяснят.

– Я читал труды Маятника и ничего не понял, – признается Наилий.

– Я тоже, – смотрю на него и улыбаюсь.

Он тянет меня выше и целует в висок.

– Как же тебе отдохнуть? Завтра так же будет?

– Нет. За один нервный и тревожный день я плачу одной ночью кошмаров. Завтра буду спать спокойно. Если, конечно, ничего нового не случится.

– Будем надеяться, – отвечает генерал и укутывает меня покрывалом, – постарайся уснуть. Не бойся. Я рядом и держу тебя.

Соглашаюсь и покорно закрываю глаза. Духи пируют до самого утра, доставая из меня все страхи. Падала с моста в реку, пережила ползающих по телу жуков и гусениц и проснулась, едва не утонув в болоте.

Мягкие рассветные лучи светила забираются в гостиную через окно, рассеивая тени и распугивая мрак по углам. Наилий тихо спит подо мной, а я боюсь лишний раз пошевелиться. Смотрю на тонкий шрам под бровью, россыпь веснушек и светлую щетину, пробивающуюся на подбородке. Вечный мальчишка. Ни густой бороды, ни усов, только жидкая поросль, которую нужно постоянно сбривать. Но даже сонный генерал не выглядит спокойным и умиротворенным. Он бледный, а на переносице морщины. Сильно вчера ударился головой. Отек на лбу спал, а синяк никуда не делся. Просыпаясь, он не поднимает головы, только ворочается с боку на бок.

Военные вообще и генералы в частности помешены на умении молча переносить боль. Любые ранения должны выносить без жалоб, со стиснутыми зубами и чтоб ни один мускул на лице не дрогнул. Никогда не понимала, зачем это нужно. Спрашивала у наших, они плечами пожимали. Особый шик. Глупость это, а не шик.

Взгляд у Наилия мутный, а поднимается он на ноги явно с большим трудом. Я встаю следом, и он качается вперед, хватаясь за меня.

– Сядь на диван, пожалуйста, – испуганно прошу я.

– Нет, мне нужно в спальню, – слабым голосом отвечает полководец.

– Зачем?

– Там таблетки в комбинезоне.

– Я принесу, садись.

Он упрямо стоит и не двигается. Цедит сквозь зубы, что сам. Я боюсь его толкать на диван и боюсь отпустить. Слабый и весь какой-то ватный. Уговариваю со второй попытки. Опускается на диван и запрокидывает голову на спинку. Как он вообще вчера ходил ровно и что-то делал?

Натягиваю на себя платье, выхожу из гостиной и в спину слышу:

– Дэлия, и планшет с гарнитурой тоже принеси, пожалуйста.

Кто бы сомневался, что работать будет даже полумертвый. Генералы не болеют, не имеют права на слабость, неуверенность и страх. Они как знамя всегда должны быть на высоте. А чего это стоит, никого не волнует. Никогда сама ничего не найду в карманах военного комбинезона, поэтому приношу его, стакан воды с кухни и кладу рядом с Наилием на диван планшет с гарнитурой. Он медленно и долго ищет нужный карман. Достает прозрачный пластиковый контейнер с россыпью разноцветных капсул и таблеток, почти не глядя цепляет пальцами два зеленых кругляшка и отправляет в рот. Запивает водой и минуту сидит с закрытыми глазами.

– Я встану, Дэлия, не сиди возле меня, – безжизненно говорит он.

Понимаю, что хочет остаться один, что больной сам себе противен, но не могу уйти.

– Как тебя угораздило?

Генерал кисло улыбается, кладет на колени планшет и рассказывает:

– Сам дурак. Катапультировался, главное, нормально, а вот приземлился неудачно. Парашютом за деревья зацепился. Думал, невысоко. Крепление расстегнул и свалился.

Верится с трудом, но я киваю.

– Тебе действительно нужно лежать.

Генерал молчит в ответ и включает планшет. Водит пальцами по экрану, открывает сообщения, я чувствую себя так, будто подглядываю за ним, и отворачиваюсь.

Саму после ночи подташнивает и кажется, будто не спала вовсе. Плотный и вкусный завтрак был бы кстати. Стягиваю волосы в хвост и спрашиваю:

– Что тебе приготовить?

– Что хочешь, – пожимает плечами Наилий, – выбор не велик. Здесь только консервы и сухие продукты. Давно не жил, все скоропортящееся убрал, а завезти не успели.

– Хорошо, что-нибудь соображу, – целую его в щеку и ухожу умываться. Забавно, но только сейчас понимаю, что встречаю первое нормальное утро за шесть с лишним циклов. Где нет режима, санитаров, утреннего обхода врачей, писка дронов-уборщиков и разговоров о конце света.

Я сама могу выбрать, что мне есть, приготовить это и положить в красивую тарелку. Заполнить кухню ароматом жареного мяса, сварить ягодный морс, а не развести витаминный порошок, и долго складывать веером текстильные салфетки. Почти медитация при правильном отношении к процессу. На запах в кухню приходит Наилий. Гладко выбритый, в расстегнутой на груди белой рубашке и тех же простых черных штанах. Но все еще бледный и отстраненный.

– Маятник не добрался до точки, – сухо говорит он и садится за стол, – сегодня утром нашли труп сопровождавшего лейтенанта. Мудрец исчез.

Аппетит резко пропадает. Хмуро смотрю в тарелку и понимаю, что не смогу проглотить ни кусочка. Все наши держатся друг за друга, и даже мысль, что кто-то мертв, больно бьет. Не хочу в это верить. Вожу пальцем по краю стеклянного бокала и тихо говорю:

– Он жив.

Наилий выглядит расстроенным, но уже не таким злым. Сегодня от него не тянет тьмой.

– Я тоже так думаю, – спокойно отвечает генерал, – потому что мертвый Маятник не такой интересный и совершенно бесполезный. Так же, как и Создатель.

Вздрагиваю на имени второго мудреца.

– А про него ничего нового не известно?

– Рэм узнал одного из нападавших, встречались на совместных учениях, – рассказывает генерал, выполняя данное вчера обещание. – В масках все были, форма без знаков различия, а у знакомца Рэма двух пальцев на руке не хватает. Соседи, четвертая армия. Думаю, что объявится скоро Создатель. Всплывет, как подлодка на перископную глубину. Крупный игрок, долго прятать не будут.

Наилий сидит с прямой спиной и ест, как на светском приеме, чинно и аккуратно накалывая вилкой ломтики жареного мяса. А я думаю не об играх правителей и даже не о судьбе Создателя, который так мечтал реализоваться при жизни вне стен психбольницы. Сознание раскалывается на части от дикой мысли, что охрану центра убили солдаты четвертой армии. Соседи. Цзы’дарийцы убили своих. Это совершенно невозможно. Наши солдаты – наемники. Профессиональные и очень дорогие наемники, воюющие почти на всех планетах известной части галактики. Но никогда у себя дома. Здесь цзы’дарийская кровь пролилась впервые.

– Тебя тоже кто-то из четвертой армии убить хотел? – спрашиваю Наилия и ощущаю, как возвращается паника и страх за его жизнь. Мой дом больше не моя крепость.

– Возможно, – холодно отвечает полководец и внимательно смотрит на меня, – но без доказательств я претензию Агриппе высказать не могу.

Друз Агриппа Гор – генерал четвертой армии. Сомневаюсь я, что ответные шаги Наилия уложатся в дипломатичную формулировку: «высказать претензию». И от этого становится совсем жутко.

– Нужно найти предателя среди своих, – продолжает говорить генерал. – Кто-то знал до минуты все мои перемещения. И про свидания наши в центре тоже.

Я готова головой об стол биться. Не знаю я. Чисты все офицеры вместе и каждый по отдельности. Разве что предателя среди них действительно не было.

– Сколько офицеров не пришли на бал?

– Около десяти, – отвечает Его Превосходство. – У всех алиби, Рэм проверял.

Догадка поражает ударом молнии. Проклятье. Настолько очевидно, что почти смешно.

– А если это кто-то из лейтенантов?

Номинально лейтенанты тоже офицеры, но это звание получает любой выпускник высшего военного училища. Низший командный состав. Молодые и перспективные, обделенные властью и допусками к секретам. Желторотые птенцы, молокососы. Их никто не воспринимает всерьез. Наилий задумчиво трет пальцем переносицу и говорит:

– Тогда найти будет сложно. Их слишком много, и я даже не знаю, за что цепляться. Кого подозревать? Рэм молчит, ты молчишь.

Проглатываю упрек и запиваю ягодным морсом. Не могу сказать, что сделала все. Не смотрела связи сюзерен – вассал. Догадка про Флавия и девятую армию до сих пор жгла и зудела недосказанностью.

– У тебя с собой планшет? – спрашивает генерал.

– Да, я забрала его из палаты.

Потерять такой подарок – нет уж. Все планшеты именные и есть только у офицеров. Сомневаюсь, что мой девайс Наилий у кого-то отобрал, скорее, выдал новый.

– Флавий прислал архив со стихами, я скопирую тебе. Поможешь найти предсказания для Создателя?

Полководец тяжело поднимается из-за стола. Стоит на ногах крепко, но я вижу, как его слегка клонит вперед. Знаменитая генеральская осанка уже не такая прямая, как боевой посох.

– Да, конечно, – я тоже поднимаюсь из-за стола и с тоской смотрю на так и не тронутый завтрак, – только приберусь здесь.

– Оставь, – недовольно морщится Его Превосходство. – Идем.

Он снова протягивает мне руку, а я стою на месте. Боли после сотрясения сильные даже под таблетками. Отягощенные невеселыми думами, они еще мучительнее. Кому нужно его геройство? Кто видит, кроме меня?

– Наилий, – осторожно начинаю я, – может быть, ляжешь в постель?

– Только вместе с тобой, – полководец вымучивает улыбку и вдруг зло поджимает губы. – Или ты сбежала от меня не только из-за ночных кошмаров?

Паранойя – это надолго. Перестал считать предателем, зато решил, что избегаю близости с ним. Смотрю на протянутую руку и держу обеспокоенное выражение на лице изо всех сил. Одно неверное слово – и новый раунд допроса обеспечен. А еще он может просто развернуться и уйти. И я стану любовницей, которая посмела отвергнуть генерала. Не прощу себе никогда. Но язык не поворачивается сказать вслух, как мне с ним хорошо.

«Ты знаешь, как ему доказать».

«Юрао, он болен».

«И вчера тоже был. Мужчинам больная голова не мешает. Главное, чтоб другая была здоровая».

Паразит. Жаль не могу ничем стукнуть, зато обещаю мысленно, что обижусь и буду игнорировать. В ответ вижу генерала с усмешкой на тонких губах. Закрываю глаза, прогоняя видение, и кладу ладонь в протянутую руку. Подхожу вплотную.

– Только кошмары и всего на одну ночь.

Целую, нежно касаясь губами, и жду, когда ответит. Он обнимает, и поцелуй становится глубже, пахнет ягодным морсом и выбивает опору из-под ног. Обвиваю руками шею, стараясь не задеть голову, почти таю от ласки, а Наилий останавливается. Отпускает из объятий и говорит:

– Прости, я был груб и невнимателен вчера. Больше такого не повторится, обещаю.

Груб – это он про нож, а невнимателен про то, что было после? Не ждала извинений, давно простила и теперь не знаю, как реагировать. На моё счастье этого и не требуется. Его Превосходство гладит меня по щеке и ведет за руку по лестнице в спальню. По пути спрашивает, где мой планшет. Забираю девайс из сумки в ванной и захожу в комнату под крышей, с окном от пола до потолка и кроватью под балдахином. Генерал успел вернуть покрывало на место и теперь ложится поверх него, не раздеваясь. Чувствую себя обманутой. Стараюсь не дуть губы и ложусь рядом. Работать, так работать.

За цикл Поэтесса успела написать много стихов. Некоторые в четыре строчки, как предсказание сбитого ракетой катера, а другие длинные и заковыристые. Наилий читает от вчерашнего дня назад, а я от событий прошлого цикла вперед.

Время течет все медленнее и почти останавливается. Я заслушиваюсь музыкой слов, перекатываю на языке мягкое послевкусие и сохраняю отдельно некоторые шедевры.

– Она когда-нибудь издавалась или начала писать, уже будучи мудрецом?

Вопрос Наилия застает врасплох. Думаю, считаю, вспоминаю.

– Нет, записи изымают санитары и подшивают к своим отчетам.

– Они секретны, знаю, – вздыхает генерал, – но с того, что уже сбылось и не имеет стратегического значения, гриф можно снять. Надо собрать комиссию и дать им задание.

Зарываюсь лицом в его плечо и тихо урчу от удовольствия.

– Спасибо. Поэтесса будет счастлива.

Наилий пожимает плечами, будто он тут не при чем, а я не могу удержаться от вопроса:

– Скажи, где она сейчас?

– У Публия, пироги ему печет, – расцветает улыбкой полководец. – Он меня сегодня спрашивал, нельзя ли брать работу на дом.

– Конспиролог тоже у кого-то дома?

– Нет, он на военной базе, – откровенничает генерал. – Снова в форме и в погонах. Женщин мы не могли так спрятать. Нельзя вам в армию. Но мы с Публием ничего не имеем против.

Если дело дошло до пирогов, то и Поэтесса явно не против. Просматриваю стихи, и вся наша жизнь в центре проносится перед глазами. Поэтесса пишет только о том, что касается её хотя бы косвенно.

Мудрецов очень мало, и любой такой же несчастный, кем бы ни был и каких проблем ни притащил бы с собой, сразу становится нашим. Встречается, выслушивается, успокаивается и навсегда занимает место в общей комнате. Связи нарабатываются феноменально быстро. Через неделю или две мы уже заканчиваем за него фразы и знаем, о чем будет спорить.

Потенциальный барьер для нас общий, только бреши в разных местах. Мы будто слепцы в темной комнате трогаем слона, пытаясь объяснить, как он выглядит. Одни ловят хобот и рассказывают, что слон тонкий и длинный, как змея, другие таскают животное за уши и сравнивают с птицей, а кто-то гладит по бескрайним бокам и рассуждает о плотности и шершавости кожи. Но это один и тот же слон.

– Нашел. Действительно, про мастер-ключ, – говорит Наилий и показывает предсказание на экране планшета:


В скорлупе прозрачной белой прозябаешь ты в неволе

Но не хочешь покориться злой проклятой этой доле

Мотылька весенним утром ты лови рукой скорее

Подарил ей ключ от двери тот, кто в сотню раз щедрее


Согласна, редкий случай, когда все так однозначно. Но это сейчас, а тогда Создателю нужно было пристально за мной следить, что он и делал.

– Выходит, действительно сам ушел, – задумчиво говорит генерал, – но зачем? Ты мудрец, объясни мне.

О, если бы я могла знать все, что творится в голове у Создателя.

– Его тяготила жизнь в центре. Нет, в бытовом смысле мы ни в чем не нуждались. Одеты, обуты, накормлены, но это не совсем жизнь. Создатель верит, что мы созданы для чего-то большего. Есть легенда о тройке. Наш персональный миф. Его нет в тезисах, и под запись он не озвучен. Сказка и почти шутка. Высочайшая концентрация мании величия Создателя.

Наилий откладывает планшет в сторону и не сводит с меня глаз. Ободренная его вниманием я продолжаю:

– Мудрецов единичек очень мало. Со всей Равэнны нас наберется всего сотня. Двоек из них будет около десяти. А тройка на всю планету одна. Мессия. Светоч Новой Великой Идеи. Будущий правитель мира, который соберет все знания воедино и откроет истину.

Генерал не удерживается от саркастической ухмылки. Я его понимаю. Редкостный бред.

– Разумеется, Создатель уверен, что тройка – это он.

– Еще бы, – кивает полководец, – а на самом деле?

– Мы не то чтобы сильно верим, но если тройка появится, то теоретически им может стать любой из нас.

– Вот это ближе к истине, – соглашается Наилий, – по крайней мере, теперь понятен интерес ко всем вам. Предсказание – это неплохо, но Создатель шел на пустырь целенаправленно, и забрали его именно оттуда. Значит, кто-то успел предложить ему лучшие условия. Кто? Секретный военный центр. Тьер.

Пропускаю ругательство мимо ушей. Генерал снова раздражается и впадает в задумчивость. Я тихо лежу у него на плече и чувствую, как закрываются глаза. Тяжелая ночь не прошла бесследно.

– Мне надо погулять и подумать, – говорит Наилий и аккуратно перекладывает мою голову на подушку, – спи, Дэлия, я скоро вернусь.

– Хорошо, – бормочу сонно и отключаюсь.

## Глава 7. Марк Сципион Мор


Бывает так, что я совсем не вижу снов. Как сейчас. Открываю глаза и понимаю, что за окном начало темнеть. Генерал еще не вернулся или работает в библиотеке. Вспоминаю, что не убрала со стола после завтрака, и становится стыдно. Единственная женщина в доме, хозяйка. Дрон-уборщик – лучшая хозяйка, чем я. Спускаюсь с высокой кровати и бегу на кухню. Стол пуст, посуды нет, а на блюде в обрамлении бархатных зеленых листочков лежат эдельвейсы.

Белоснежные пушистые звездочки с желтыми сердцевинами. Стебли чуть длиннее моей ладони. Совсем маленькие, но такие красивые. Никогда не видела их вживую. Родилась и выросла на равнинном материке, а эдельвейсы растут высоко в горах. Почти у границы вечного снега, среди скал и осыпающихся от каждого шага камней. Наклоняюсь над ними и тяну носом воздух. Ничего. Дистиллированная вода пахнет сильнее. Что же за аромат я тогда чувствую рядом с Наилием? Вот сейчас.

– В горах тоже свои легенды, – тихо говорит он у меня за спиной, – про гордых красавиц, которые просят юношей принести им в доказательство своей любви эдельвейс. Не каждый может до него добраться, слишком высоко. Срываются в пропасть, разбиваются о скалы, и нет ни любви, ни счастья. Только одинокий белый цветок. Как парадный генеральский китель.

Оборачиваюсь и встречаю взгляд холодных голубых глаз. Наилий стоит, прислонившись плечом к дверному проему. Молния на военном комбинезоне застегнута под горло. На поясе бластер и боевой посох.

– Мне кажется, я всю жизнь карабкаюсь в гору, – продолжает он, – туда, к снеговой границе. И чем выше забираюсь, тем больше пустоты вокруг. Оглядываюсь назад и не вижу тех, кто был со мной у подножия. Смотрю вверх, а там только лед и вечный холод.

Зябко ежусь от его слов. Безысходностью от них веет и отчаяньем. Кладу на ладонь венчик эдельвейса и так же тихо отвечаю:

– Я тоже знаю легенды гор. Юноша нашел белый цветок. Вернулся и забрал сердце той, кому его подарил.

Наилий подходит ко мне, гладит по волосам и обнимает. А я понимаю, откуда взялся аромат эдельвейса. Так пахнет талая вода от нагретого на солнце снега. Запах-фантом, запах-ассоциация. Вечно юный мальчик, стоящий один на вершине горы в белом парадном кителе. Обнимаю его крепче и вздрагиваю. Комбинезон генерала холодный, как будто он только что вернулся с улицы. Мгновение застывает и рассыпается от шума из раковины. Будто огромная птица машет крыльями.

– Что это?

– Рыба, – улыбается Его Превосходство, – поймал, пока гулял. Хотел накормить тебя, но не успел приготовить. Звонками отвлекли.

Глупый вопрос, умеет ли он готовить, так и не слетает с кончика языка. Скоро перестану удивляться. Иду к раковине и разглядываю темные блестящие бока трех огромных рыбин. Они таращатся на меня круглыми, как бусины, глазами и в немом укоре хватают воздух зубастыми ртами. Хищники свежепойманные. Живые и очень активные. Две рыбы прямо при мне начинают трепыхаться, и я взвизгиваю, как девчонка. Наилий сдавленно смеется за спиной, а меня демон за язык дергает:

– Давай я сама приготовлю? – предлагаю, не подумав, что рыбу еще нужно выпотрошить и почистить, а я никогда раньше этого не делала. Крайне смутно представляю процесс и то в теории.

Генерал кивает, но с кухни не уходит, а отодвигает стул и занимает место в зрительном зале. Ладно, Ваше Превосходство, будет вам представление.

– Хороший большой нож в правом нижнем ящике, – подсказывает генерал.

Надеваю фартук, чтобы не испортить единственное платье, и достаю внушительного размера нож. Так, сначала рыбу нужно убить, безжалостно отрезав голову. А вот с этим у меня проблемы. Мысленно превращать живое существо в еду я так и не научилась. Недоступным осталось ощущение себя вершиной пищевой цепочки. Предпочитаю не думать, откуда берется мясо в моей тарелке. Ставлю лезвие на ребро чуть дальше жабр, закрываю глаза и режу. Рыба испускает последний вздох и замирает.

«Обагрила руки кровью невинной жертвы?»

«Уйди. Хотя нет, стой. Рассказывай, что дальше делать».

«И лишить генерала удовольствия?»

«Ты мой паразит или его?»

Должна же быть от духа практическая польза. Юрао упрямится для вида, а потом делится картинкой. Пять минут увлеченно орудую ножом, забывая про внимательного зрителя.

– Почему ты не задаешь вопросов?

– Пока получается. Кажется.

– Нет, – говорит генерал, – почему ты не спрашиваешь меня, как я живу, где бываю?

Нож выскальзывает из пальцев и падает на пол. Пока поднимаю, успеваю посмотреть на Наилия. Предельно серьезен и ждет ответа. А мне неловко от собственной невнимательности. Так люблю, что он мне не интересен?

– Твоя жизнь у всех на виду. Я много знаю из телевизионных передач, интервью, а спрашивать что-то личное, например, про родителей…

– У меня нет родителей, – отзывается Наилий, – я лабораторный мальчик. Генетический эксперимент. Из родильного зала сразу в горный интернат. Моя мать никогда не пыталась узнать обо мне, а отец – безликая смесь генов.

Снова застываю, не дочистив чешую. Слышала о таких экспериментах. Суррогатные матери на три года освобождались от работ и жили на улучшенном довольствии. В обмен на полную анонимность, разумеется. Наводил справки генерал, иначе не сказал бы сейчас, что мать не искала его. Хоть и говорил нарочито безразличным тоном, а помнил до сих пор. Даже спустя столько циклов. И я буду помнить. Как мать закрывала за мной дверь, отправляя в психиатрическую клинику.

– Не могу похвастаться лучшим детством, – с трудом подбираю слова, стараясь не скатиться в обиду, – отца я тоже никогда не видела. А мать…

Все-таки вздыхаю и отворачиваюсь, ведя ножом по тушке рыбы против роста чешуи. Прозрачные пластинки отлетают с громким треском и прилипают к ножу. Так противно, что хочется вытереть их о край фартука или смыть под струей воды.

– Надеюсь, теперь она чувствует себя свободной, и никто ей жизнь не портит.

– Мы всех мудрецов объявили мертвыми, Дэлия, – монотонно произносит полководец, – чтобы забрать истории болезни и создать для вас новые жизни.

– Сменив одну клетку на другую?

Понимаю, что разговор заходит слишком далеко, но не могу остановиться.

– Клетка никогда не была заперта, – сухо возражает Наилий. – Я отдал тебе мастер-ключ. Создатель ушел, когда захотел. Наша вина, что не нашли для вас место в мире раньше.

– Потому что его просто нет, – глухо отвечаю я и отрезаю второй рыбе голову.

– Твое место рядом со мной, – твердо говорит генерал, – и я все сделаю, чтобы за тобой больше не закрывались двери.

Аккуратно откладываю нож в сторону. Рыба так и лежит на доске наполовину выпотрошенная. Веду пальцем по разрезу на брюхе и спрашиваю:

– Кто я для тебя? Забавная диковинка? Проблема, которую нужно решить?

Пока говорю, он встает и подходит ко мне. Обнимает за плечи и говорит над ухом:

– Ты моя женщина. Я люблю тебя и хочу быть рядом.

Комната качается и скатывается во тьму. В животе что-то обрывается и летит вместе со мной в бездну. Где-то в глубине надсадно стучит и рвется из груди. Горячее, живое, беспокойное. И плевало оно на все доводы разума и логические построения.

– Я тоже тебя люблю, Наилий.

Выдыхаю и облизываю пересохшие губы.

– Прости, не могу обнять. Руки в рыбе.

Он тихо смеется и целует в макушку. Потом берет нож и, не отходя от меня, быстро чистит рыбу и нарезает на куски. Собирает их горкой и кладет в миску.

– Мой руки, я закончу. Разжег камин в гостиной. Запечем рыбу на углях, я даже фольгу нашел.

Замечаю, что все-таки испачкала рукава платья. И пропахла рыбным духом основательно. Приготовить лучше Наилия вряд ли смогу, поэтому с чистой совестью убегаю в ванну.

Включаю воду и долго взбиваю мыльную пену. Запах преследует и не дает сосредоточиться. Мысли рассыпаются, а с волнением справиться почти невозможно. Любая мечтает услышать такие слова. Неважно, мудрец с диагнозом шизофрения или первая красавица планеты. Голова кружится, как от Шуи, по венам течет жидкое пламя эйфории. Я тоже люблю и хочу быть рядом.

Платье испорчено, снимаю и быстро застирываю. Достаю из сумки белые больничные штаны и долго думаю, чем прикрыть грудь. Решаюсь на кражу из шкафа в спальне. Все рубашки белые, у военных других нет. Выбираю ту, что кажется проще, и надеваю, застегивая липучки.

Когда спускаюсь вниз, из гостиной вкусно пахнет едой. Наилий сидит в кресле перед камином и смотрит на алые от жара угли. Сбоку, там, где прохладнее, томится в фольге наш ужин.

– Последи за рыбой, пожалуйста, минут десять осталось до готовности, – просит генерал, – хочу освежиться, напрыгался по камням.

Проходя мимо, целует в щеку и отдает кочергу. Хорошо, с этим я справляюсь. Засекаю время на планшете и несу с кухни посуду, накрывая на стол. Цепляю кочергой кулек из фольги на тарелку и аккуратно открываю. Аромат такой, что можно слюной захлебнуться. Пряные специи и сушеные травы. Куда там консервам из сухпайка? Теперь я понимаю, почему Наилий при его статусе готовит сам.

Устраиваю красоту на низком столе. Сидеть рядом удобно только на полу, скрестив ноги. Генерал возвращается в домашних штанах и рубашке. Мокрые волосы зачесаны назад, а на губах играет улыбка.

– Давай одеждой поменяемся.

Недоуменно поднимаю на него глаза, а Наилий касается пальцами золотого канта на моем воротнике.

– Это вместо погон, – поясняет он, – генеральская рубашка. Придумали, чтобы я мог не носить знаков различия. Не становиться лакомой мишенью для снайперов в командировках на особо агрессивных планетах. А свои признавали во мне командира и не посылали в бездну по неосторожности.

Краснею и опускаю глаза. Торопливо расстегиваю липучки, сбрасываю ткань с плеч и встречаюсь с голодным взглядом генерала. Он забирает рубашку и откладывает её в сторону. Садится на пол как можно ближе ко мне, и я забываю про ужин. Ладони накрывают мою грудь, скользя по спине до застежки белья. Раздевает Наилий быстро и профессионально. Мгновение – и я вся перед ним. Все еще стесняюсь и обнимаю себя за плечи.

– Выключи свет, пожалуйста.

– Нет, – твердо говорит генерал, – я хочу тебя видеть. Иди ко мне.

Аккуратно берет за запястье и открывает замок из моих рук. Усаживает к себе на вытянутые ноги.

– Раздевай.

Его взгляд всегда, как холодный северный ветер, звенящий голубыми льдинками, сейчас теплеет. На губах играет беззаботная улыбка. Такая, что хочется её поцеловать. Я наклоняюсь и пью с губ пряные специи. Дергаю за ворот и освобождаю от рубашки изрезанные шрамами плечи. Мне не нужно их видеть, я чувствую подушечками пальцев. Солдат, как любой в легионе. И генерал. Только мой. Пьянею все сильнее, сама сжимаю ногами и чувствую тепло внизу живота. Хочу его и помню, как это было в первый раз. Сейчас не нужно Шуи. Я уже теряю голову. Неловко расстегиваю ремень и веду собачку застежки-молнии вниз. Замираю на мгновение и ныряю под черную ткань.

Наилий тянет воздух сквозь сжатые зубы. Кладет ладонь на мою руку и помогает ласкать себя. Я научусь, правда, очень скоро. Он заставляет сжимать так, что я боюсь сделать больно. Касается губами шеи и ведет по ней языком. Нежно и дразняще. До дрожи.

– Ложись, – тихо шепчет генерал, подхватывает меня на руки и несет к дивану. Обивка грубая, шершавая и такая холодная под спиной. Наилий снимает брюки и возвращается ко мне. Целует грудь, обводит языком сосок и спускается ниже. Я вздрагиваю и выгибаюсь. Еще ниже, мимо впадинки пупка. Останавливается на мгновение, гладит по бедрам и кладет мои ноги к себе плечи. Я сгораю от стыда и закрываю лицо руками, когда чувствую горячее и влажное прикосновение языка. Выгибаюсь дугой и рвусь вверх, прочь от него.

– Тише, не бойся, – говорит генерал и тянет обратно. Невозможно яркое ощущение. Сил сдерживать стоны не хватает. Бесстыдный поцелуй с языком, проникающим в меня. Откидываюсь на диванную подушку, и стон мой тянется высокой нотой. Каждое движение будоражит сильнее. Пока не достигла пика, пока еще могу остановиться, убираю ноги с плеч Наилия. Он поднимается и ложится на меня, накрывая телом.

– Понравилось?

– Да, да, – сбивчиво шепчу, и последнее «да» тонет в поцелуе. Генерал больше не осторожничает, вторгается в меня резко и очень глубоко. Обнимаю его за шею и чувствую, как ускоряется, входит в ритм. Выдыхает на каждый удар в мои открытые губы. Камин прогрел комнату так, что тяжело дышать. Жар проникает в меня, я вспыхиваю пламенем. Как же его много, и весь мой. Без остатка. Толчки становятся резче и грубее. Я почти проваливаюсь во тьму, когда взрываюсь. От судороги срываюсь на крик. Раздираю пальцами спину и слышу болезненный стон генерала. Его дергает, и он всем телом вжимает меня в диван. Семя изливается толчками во мне. Туман медленно отступает, возвращая в реальность. Где ярко пылают угли в камине, за окном наступает ночь, а я держу Наилия и не могу отпустить.

– Любимый.

Он поднимается на локтях и долго смотрит на меня. Его глаза лихорадочно блестят, а щеки алеют от румянца.

– Как же с тобой хорошо, – выдыхает он. Потом садится на диван и поднимает с пола брюки.

– Ужин, наверное, остыл, – грустно говорю я.

– Такая рыба и холодная съедобна. Главное – тебя накормить, мне не нравится, что ты ничего не ешь.

Сажусь рядом и притягиваю колени к подбородку. Не хочется сейчас объяснять, что мудрецы иначе ощущают голод. Мы действительно можем забыть поесть и не заметить этого. Не долго, конечно, всего на один день. Потом тело требует пищи, как у всех нормальных цзы’дарийцев. Разума в нас слишком много, иногда он заглушает инстинкты. В моем случае все, кроме одного. И теперь, видя, как в теплом свете ламп блестит влажная от пота кожа Наилия, любуясь его улыбкой, мне больше не хочется списывать это на проделки паразита. Да, я не очень правильный мудрец, и не переживаю по этому поводу.

– Так какую рубашку мне можно носить?

– Вот, возьми, – смеется Наилий и протягивает ту, что была на нем.

За ужином беззаботно болтаем вдвоем. Я рассказываю о центре, мы вспоминаем бал, и я опять пытаюсь угадать предателя. Тщетно. Сдавшись, уходим спать на второй этаж, а утром я просыпаюсь в кровати одна. Не успеваю удивиться и испугаться, как в спальню заходит Наилий в комбинезоне и при оружии. Синяк на лице уже не кажется страшным. Синева уходит, оборачиваясь багрянцем. Скоро пройдет. Полководец напряжен и глядит хмуро куда-то мимо меня.

– Дэлия, одевайся. К нам гости.

Потрясающая новость, просто великолепная. Хорошо, хоть предупредил. Выскальзываю из-под одеяла и бегу в ванную. Платье, туфли и вместо прически тугой хвост на затылке. Торопливо расчесываю спутанные пряди мелким гребнем и слышу, как генерал зовет с первого этажа.

Догадки в голове одна невероятнее другой. От возвращения Флавия до визита Совета генералов в полном составе. На третьей ступеньке сверху выравниваю дыхание, на шестой улыбаюсь, а к последней мне уже почти все равно.

В дверь стучат. Два длинных и три коротких. Наилий тянет дверную ручку на себя, и я вижу на пороге цзы’дарийца в военном комбинезоне. Он выше меня на полголовы, длинные пряди волос на макушке зачесаны назад, к подбородку спускаются аккуратные бакенбарды. Ровный прямой нос, большие глаза. А еще он чрезвычайно привлекателен.

– Тридцать восемь дивизий и один засадный полк! – говорит незнакомец певучим тенором, – Наилий, кто тебя так? Я хочу с ним познакомиться!

Улыбка делает гостя еще краше. Глаза искрятся весельем, жесты широкие, поза открытая. Полководец недовольно кривит губы и прикасается к шишке на лбу.

– Сам упал.

– Ну, мне-то не рассказывай, – смеется незнакомец и смело заходит внутрь, закрывая за собой дверь. – Ты последний раз сам падал циклов сорок назад и приземлился гораздо удачнее.

Договаривая фразу, гость изучает меня, не стесняясь оглядывать с ног до головы. Я сжимаю кулаки и борюсь с желанием обнять себя за плечи. Пронзительный взгляд. Чем дольше он смотрит, тем выше я задираю подбородок. Нырнуть в наглеца всегда успею, состоится взаимный обмен любопытством.

– Дэлия, знакомься, – сдержанно говорит Наилий, – Его Превосходство генерал девятой армии Марк Сципион Мор.

Мало мне было одного генерала, в присутствии которого я краснею и робею? Хозяин сектора собственной персоной. Я замираю, но продолжаю смотреть на него прямо.

– Зачем так официально? – Его Превосходство берет мою руку и касается губами тыльной стороны ладони. – Просто Марк, дарисса. Безумно рад встрече.

Улыбаюсь в ответ как можно приветливей и замечаю, что у Наилия на лице застывает мимика. Решаю для себя никогда не называть генерала девятой армии просто Марком.

– Ваше Превосходство, – горжусь тем, что голос не дрожит, и не спешу вынимать руку из ладони генерала.

Второй сюзерен Флавия на конце старой и бледной привязки. Загадка, не дающая покоя. Пользуюсь вниманием и открываюсь, пропуская через себя облако привязок Марка. Столько женщин, что по сравнению с ним Наилий – аскет, помешанный на воздержании. Подчиненных еще больше, и, даже если мы с Юрао будем сидеть рядом два дня, вряд ли найду среди них либрария. Всматриваюсь в красивое лицо в обрамлении золотистых волос, и меня дергает. Прошибает ознобом и крутит живот в тугой узел. Это не он. Совсем другого цзы’дарийца я видела связанным с Флавием.

– Дэлия? – голос Наилия доносится издалека. Я снова впала в оцепенение и не заметила. Часто моргаю и замечаю выражение крайней заинтересованности на лице Марка.

– Ваше Превосходство, позвольте задать вопрос?

Говорю и тут же испуганно умолкаю. Бесконечно глупый и бесполезный вопрос. Армия в сорок миллионов, откуда он может помнить одного лейтенанта?

– Она мудрец? – Марк оборачивается к Наилию, сверкая улыбкой и не скрывая восторга. В ответ второй генерал молча кивает. – Спрашивайте, дарисса, прошу вас.

– Вам знакомо имя Флавий Прим?

– Конечно. Лейтенант Прим – либрарий Наилия.

– Он служил раньше в девятой армии?

Марк хмурится и задумчиво облизывает губы.

– Да, – неуверенно отвечает он, – Флавий служил в звезде нашего общего знакомого, а потом перевелся на равнину и попросился к Наилию либрарием.

– И вы не были его командиром?

– Нет.

– Дэлия, что случилось? – строго спрашивает Наилий.

Меня тошнит от страха. Либрарий соврал. Казалось бы, что тут такого – перепутал имена? Можно отмахнуться, если бы мы не искали предателя среди лейтенантов Наилия. Но я тороплюсь, хватаясь за первую попавшуюся странность. Может быть, отвечая на вопрос, Флавий решил, что под сюзереном я подразумеваю только генералов и потому назвал Марка? Это объясняло ошибку, но не отменяло встречу с бывшим командиром перед нападением на закрытый центр. Хотя они могут быть не связаны вообще. Просто старый знакомый. Посидели, вспомнили, как служили вместе. Как теперь узнать – кто он? Образ, который показывает Юрао, – не фотография. Он размыт и расплывчат. Дотошно описать не смогу, но узнаю, если увижу. Отпускаю руку Марка и оборачиваю к Наилию.

– Тот общий знакомый. Мне очень нужна его фотография. Можешь поискать?

– Конечно, – хмуро кивает генерал и достает из кармана комбинезона планшет. Пока водит пальцами по экрану, разыскивая файл, с Марка слетает веселость. Хозяин девятого сектора так же, как я, тянет шею, заглядывая в планшет. Невероятно, но Наилий одну за другой проматывает фото двенадцати генералов и останавливается на четвертой.

– Вот он. Друз Агриппа Гор. Почти тридцать циклов назад был лейтенантом и командовал звездой, где служил Флавий.

А сейчас на плечах Друза генеральские погоны того самого сектора, чьи бойцы устроили стрельбу в центре. Забираю планшет и всматриваюсь в лицо полководца, сравнивая его с увиденным образом. Те же мягкие черты лица, чуть вздернутый нос и цепкий взгляд серых глаз. Будто сталь блестит на свежем срезе. Да, это он. Фиолетовая нить привязки «сюзерен – вассал» тянет меня к простому и чудовищному выводу. Задание Наилия выполнено, предатель нашелся.

Чувствую, как подкашиваются ноги. Этого не может быть. На кого угодно могла подумать, только не на Флавия. Он казался таким искренним и чистым, когда переживал, что Наилий охладел к нему. Предатель?

– Флавий привез меня сюда, – рассказываю, будто приговор суда зачитываю. Сухо, отстраненно и все еще не веря. – В дороге я разглядела у него в привязках второго сюзерена. Командира. Того, кому он когда-то был предан и подчинялся беспрекословно. Привязка старая, но среагировала на меня. Активной была совсем недавно. Встречались они лично. От телефонного разговора так бы не напиталась. Я спросила, как его зовут, и лейтенант Прим ответил: «Марк Сципион Мор». Хотя на самом деле привязан Друз Агриппа Гор. Четвертая армия.

Дальше объяснять не нужно, генералы делают выводы быстро и молча, вынося свой приговор. Стоять рядом с ними в тишине так же неуютно, как переходить стылую реку. Марк качает головой и выдыхает:

– Ох, Флавий. Что ж ты, лейтенант Прим.

А я представить не могу, как сейчас тяжело Наилию.

– Тьер, – морщится он и запускает руку в волосы, – я рассказал ему всё. Сам дал допуск к информации о мудрецах. Дэлия, я доверил ему тебя. Бездна! Хорошо хоть точку прибытия поставил не в доме, а у ворот. Значит, есть шанс, что не знает, где мы.

– Знает, – безжизненно произношу я, – дверь открылась с третьего раза. Лейтенант Прим решил проводить меня до дома. Был здесь и первым сказал, что это – резиденция генерала.

Наилий уходит в раздумья. Выпадает из реальности на несколько секунд. Марк трогает его за плечо, возвращая его обратно, и говорит:

– Мы спрятали твой дом основательно, сюда даже по воздуху непросто добраться.

Меня топит картинками из воспоминаний. Теперь они видятся в ином свете, и лезут на передний план детали, которые раньше казались незначительными.

– Катер негде посадить, – встреваю я, забывая на время о приличиях, – лейтенант Прим говорил точно так же.

– Зачем катер? – бормочет Наилий, – я бы ракетами достал. Поднял в воздух пару истребителей. Организовал прорыв противоракетной обороны. Из сектора четвертой армии два–три часа лету и пуск, не входя в зону действия твоих средств ПВО, Сципион. Три маневрирующие крылатые ракеты. Даже если одну собьют, вторая попадет в цель, и нас нет.

В шоке смотрю на генерала. Он спокоен, как на учениях, а меня озноб пробирает, и зубы вот-вот застучат.

– Ты параноик, Наилий, – так же выдержанно отвечает Марк. – Хотел бы Друз достать тебя ракетами – давно бы достал. Сколько ты здесь? Третий день?

– Зачем тратить ракеты на одного генерала, если можно убить сразу двоих?

Настает черед Марка бледнеть и превращаться в задумчивую статую.

– Допустим, мои мудрецы Друзу не интересны. Он знал, что атакой на центр заставит меня рассредоточить их по укромным местам. Но зачем убивать?

Я беспомощно перевожу взгляд с одного генерала на другого и напрасно жду приступ паники. Они так спокойно рассуждают о собственной смерти, что хочется вцепиться в обоих, встряхнуть и закричать в ухо: «Бежим! Почему мы до сих пор здесь?»

– Мертвые мы не вступим в поединок, и будут выборы в Совете, – ровным тоном поясняет Наилий, – тогда Агриппа посадит на наши места своих марионеток и заберет вообще всех мудрецов.

– Резонно, – поджимает губы Марк, – два–три часа лету, говоришь? Я собрался в дорогу спонтанно, никого заранее не предупреждал. Только тебе позвонил. Мы боялись твоих предателей, но оставили линию открытой для моих. В дороге я чуть больше двух часов. Если ракеты есть, то они уже в воздухе. Уходим.

Наилий хватает меня за талию и разворачивает в сторону кухни.

– Второй выход между шкафами ведет сразу в расщелину. Выберемся с обратной стороны горы. Не пойдем через дверь в тоннеле, снаружи могут ждать снайперы. Скорее, время уходит.

Беру себя в руки, молчу и делаю то, что он сказал. Распахиваю неприметную низкую дверь и ныряю в холодную каменную темноту. Дом прижимается к скале плотно, скрывая от глаз этот путь к отступлению. Тщательно выбирал Наилий место для строительства. Это даже не расщелина, а узкая пещера в толще горы. Пока глаза привыкают к темноте, я иду наощупь. Генерал шепчет, что он рядом, и командует изредка, чтобы уходила левее или правее. Через поворот появляется свет впереди, и продираться через каменный ход становится намного легче. Мы выходим на ровную зеленую лужайку на край такой же пропасти, что осталась за спиной, и раздается мощнейший взрыв. Горы содрогаются до основания, меня швыряет на землю, успеваю подумать про контузию, и сознание меркнет.

## Глава 8. Прогулка на мотоциклах


В темноте и спокойствии остаться не выходит. Прихожу в себя почти сразу. В голове звон, а в ушах плотные комки ваты. Вспоминаю, кто я, где и что случилось. Резко встать не получается, только поднять голову с травяного ковра и почувствовать руки на плечах. Наилий садится рядом и кладет мою голову к себе на колени. Лежу тихо и жду, пока в сознании прояснится и ко мне вернется слух. Генералы давно на ногах. Голос Марка я пока не узнаю, скорее, догадываюсь, что это он.

– Крылатая ракета. Боевая часть четыреста килограмм, не меньше. Нет больше дома.

Я видела когда-то в телевизионной передаче видеосъемку попадания ракеты в цель. Чудовищный взрыв, дождь из камней, земли и глубокая неровная воронка. Не окажись мы здесь под защитой горы, ничего бы от нас не осталось.

– Приезжай ко мне в горы, – говорит Наилий, явно передразнивая интонации Марка, – здесь пусто и безопасно. Зря что ли резиденцию строили. Параноик, да?

Поворачиваю голову и вижу генерала девятой армии, так же сидящего на траве, поджав ноги. Выглядят полководцы недовольными, но вполне целыми и здоровыми.

– Ну, хочешь, напиши мне еще одну эпитафию в отместку, – предлагает Марк.

– Я тебе каждый цикл её сочиняю, у меня уже все пафосные слова закончились. Скоро буду писать просто: «Наконец-то!»

Марк корчит гримасу, устало трет лоб и впадает в задумчивость. А я смотрю на далекие горные пики в сизой дымке и завидую полководцам. Чудом избежать смерти и вот так шутливо перепираться. На их фоне мне впадать в истерику просто нельзя. Сейчас нужно вспомнить, что я мудрец, и бренность бытия, как и мимолетность жизни, не должна удивлять. Все мы смертны, и когда-нибудь уйдем в бездну под треск поленьев погребального костра. Сейчас не получится, рано. Поэтому нужно вставать и идти дальше.

– Лучше стало? – спрашивает Наилий и помогает подняться.

Отвечаю утвердительным кивком и долго отряхиваю с шерстяного платья травинки и налипшую грязь, достаю сухие соломины из волос и слышу за спиной деликатное покашливание.

– Дарисса.

Оборачиваюсь на голос, а Марк снова берет мою руку, подносит к губам и целует.

– Вы спасли нам жизнь. Я ваш должник. Распоряжайтесь мною.

Вспыхиваю от смущения и прячу взгляд. Не могу, не имею права присвоить все заслуги себе.

– Нет, прошу вас, я ничего не сделала, Ваше Превосходство. О ракете догадался Его Превосходство Наилий.

– Он генерал, ему положено, – возражает Марк, – а если бы вы не вспомнили о Флавии, то в эту сторону мысль даже не пошла бы. Не нужно скромности, дарисса. И я в крайний раз прошу обходиться без превосходств.

Марк прав, имена сильно упрощают диалоги, но я замечаю недовольную складку у губ Наилия, его взгляд на мои руки в ладонях генерала девятой армии, и мне боязно.

– Как скажете, Марк.

Полководец расцветает в ответ на мою вымученную улыбку, отпускает и переключается на Наилия.

– Предлагаю не торчать тут мишенями и добраться до горного интерната.

– Других вариантов все равно нет, – качает головой генерал и следит взглядом за тем, как Марк вынимает из планшета чип связи, аккумулятор и выбрасывает их в пропасть. Разумное решение. Включенный в сеть девайс лучше любого шпиона выдаст, где нас можно найти. Потому что постоянно передает свои координаты. Если бойцы четвертой армии захотят нас добить, то достаточно будет найти в системе телефон генерала и пустить в новую точку еще одну ракету. Либо отправить по нашему следу группу зачистки. Я вспоминаю про забытый в спальне планшет и расстраиваюсь. Потеряла все-таки подарок.

– Наилий, тебе отдельное приглашение нужно? – интересуется Марк. – Так и будешь светить чипом?

– Я еще и Рэму звонить буду, – нагло отвечает полководец и широко улыбается.

Взгляд генерала девятой армии становится ледяным и колючим. Он медленно цедит сквозь зубы.

– Объясни.

– Связь здесь есть, – монотонно, как на лекции для нерадивых кадетов, начинает Наилий, – значит, горные хребты утыканы базовыми станциями, как ежики иголками. Строили их тридцать циклов назад под старые стандарты связи. Оборудование все еще на месте, и оно включено. Пока монтировали и отлаживали новое, пользовались обоими стандартами, а после списали все на бумаге, а по факту никто на вышки демонтировать его не полез.

– Бюрократы. Стилет им в печень и гранату в…, – возмущенно фыркает Марк, потом смотрит на меня и мысль не заканчивает. Наилий усмехается и продолжает:

– После первого покушения я поймал за шиворот своего связиста, он выдал мне чип и планшет, работающие только на тех старых частотах, не используемых уже циклов пятнадцать. Плюс пустил сигнал от планшета через дублирующие ретрансляторы на двух материках.

– Откуда связист частоты знал? – настороженно интересуется Марк.

– Связист тоже старый. С девятой армии. Служили вместе, пока я здесь капитаном был.

– Наилий, прекращай таскать у меня специалистов, а то… – строго говорит Марк и снова прикусывает язык, – хорошо, дальше что?

– А то, что никто даже не подумает искать меня на старых частотах, – отвечает Наилий. – А все современные планшеты их поддерживают. Так и тянется хвостом с модернизации. Могу звонить, кому захочу и когда захочу. Старое оборудование для определения координат списали и утилизировали. Точности нужной оно не давало. Зато меня теперь как будто нет. Голос из пустоты.

– Лихо, – кивает Марк, – дашь позвонить?

– Обязательно, только распоряжусь насчет Флавия.

Смотрю на генерала пятой армии в немом шоке восторга и думаю о том, что Создатель, рассказывая о правителях, еще и преуменьшал их способности. Наилий действительно управлял своей системой. Знал её досконально и мог в любой момент потянуть за конкретный узел и получить нужный результат. Но при этом в отличие от холодных и циничных мудрецов видел за узлами и связями живых цзы’дарийцев. На них держалась его система. И никаких поисков смысла жизни и объяснения законов Вселенной. Нутром чуял, что нужно делать, и все функционировало.

Суть теории Создателя и главная беда нашего мира заключались в том, что при всей своей гибкости и интуитивности система исчерпала резервы саморегулирования и давно пошла вразнос. Шаталась и трещала по швам. Я согласна, что очень многое у нас делалось неправильно, но пока не представляла, как сделать лучше. Возможно, это будет знать тройка, когда появится, а пока стоит ли раскачивать лодку?

– Рэм, – говорит Наилий в гарнитуру, – второе покушение состоялось. Жив, как слышишь. Ракетой дом в щепки. В горах я со Сципионом. Не могу пока сказать. Флавия в браслеты и в клетку. Под подозрением он. Допрашивать о его связях с четвертой армией нежно, ласково и деликатно. Лично за него отвечаешь. Вернусь, увижу хоть один синяк – буду зол. Отчетливо? Хорошо. Отбой.

Замолкает, снимает гарнитуру и отдает Марку. А мне не по себе. Указала все-таки на предателя, а если это не Флавий? Бывают же нелепые стечения обстоятельств. Я тоже сидела с ножом у горла и не знала, что сказать в свое оправдание. Речь Марка в гарнитуру звучит еще короче. Говорит, что жив, приказывает всячески отрицать свою смерть и предупреждает о следующем сеансе связи через восемь часов.

– Ты на мотоцикле? – спрашивает его Наилий, пряча в карман гаджеты.

– Да, припарковал рядом с твоим. Идем.

Наилий уверенно тянет меня за руку по каменной тропинке посреди травяного ковра под огромный валун. Он почти перекрывает проход над пропастью, оставляя выступ шириной в два шага. Я медленно обхожу камень и думаю, что когда-нибудь склон горы осыплется, и эта дорога перестанет существовать. Не вечны даже горы. Они стареют, устают и гнут спины, становясь ниже. Мы лишены возраста, и о том, сколько циклов прожили, можно лишь догадываться. У военных по званию, у гражданских по детям и внукам, по именам, вышедшим из моды, привычкам и архаизмам в речи. Иногда словно ребус разгадываешь. Марк мог быть как моложе Наилия, так и старше раза в два, но держался свободно и шутил, как со старым другом.

За валуном в небольшой пещере укрыты два мотоцикла. Странные до жути. Заднее колесо меньше переднего, и на нем протектор толще и агрессивнее. Руль шире, чем обычно, а сидение узкое и выглядит неудобным.

– Наилий хорошо водит все, что летает, – говорит Марк, выкатывая мотоцикл, – но в горах на колесах передвигается чуть ли не наощупь. Поэтому, дарисса, прошу ко мне пассажиром.

Испуганно оборачиваюсь на генерала пятой армии и даже не вижу, а чувствую поднимающуюся волну гнева. Полководец сжимает кулаки и чуть наклоняет голову вперед. Мгновение – и вязкое темное марево вокруг него рассеивается. Наилий берет со второго мотоцикла шлем и протягивает мне.

– Нет-нет, – машет руками Марк, – я твою ушибленную голову без защиты не оставлю. Дэлия, надевайте мой шлем.

– Иди, – кивает Наилий, – со Сципионом тебе действительно безопаснее. И шлем надень.

Ощущаю себя предателем, неверной женщиной и легкомысленной особой, но указания исполняю. Марк помогает застегнуть ремешок под подбородком, усаживается на мотоцикл и глазами показывает на место у себя за спиной. И тут я вспоминаю про узкую юбку шерстяного платья. Чтобы оседлать железного коня её придется задрать чуть ли не до пояса. Марк нетерпеливо ерзает на сидении, смотрит на подол платья и расплывается демонически лукавой улыбкой. Я сейчас не выдержу, плюну на безопасность и пойду к Наилию.

– Дарисса, неужели я так страшен? – картинно округляет глаза генерал девятой армии. – Клянусь, ни разу никого не укусил.

Пристыженно опускаю взгляд, подворачиваю подол и шустро усаживаюсь.

– А теперь туфельки на подножку и не убирать с неё, что бы ни случилось, – инструктирует Марк, – держаться только за меня, причем руками и ногами. Особенно на поворотах. На дорогу смотреть нужно, на кочках привставать можно, если не хотите синяков. Не робейте, дарисса, домчимся целыми и невредимыми.

– Только не спеши, Сципион, – недовольно говорит Наилий, – до интерната засветло не доберемся. Ночевать все равно придется у Аттии.

– Я к ней и собрался, – отвечает полководец, заводит мотоцикл и трогается с места. Успеваю обнять его за талию и тут же подскакиваю на первой кочке. Дорога будет не из легких. А стоит вспомнить полет над ночной Равэнной, так страх заставляет сжимать бока Марка сильнее. В катере защищал корпус, а с мотоцикла любое падение чревато травмами. Первые десять минут смотрю только на затылок генерала, а потом все же осмеливаюсь покрутить головой. Мы спускаемся вниз, петляя по серпантину. Полководец ведет мотоцикл по одному ему видимой тропинке. Она стелется между скал, вьется по дну ущелья и меняет цвет от песочного до почти красного. Склоны утопают в зелени. Деревья растут на отвесных скалах, держась корнями за камни. Витые и неказистые, но крепкие и упрямые. Дует ветер, льет дождь, случаются землетрясения и сходы лавин, а деревья растут и тянутся ветками к лучам светила. Терпеливо, спокойно и без жалостливого трепета листвы. Тропинка снова жмется к краю обрыва, и там, внизу, я замечаю деревню. Аккуратные выбеленные домики, ровные квадраты полей и виноградников. Видят ли жители два мотоцикла? Есть ли им до нас дело?

Марк молчит всю дорогу, а я не решаюсь отвлекать пустыми разговорами. И так навязалась на шею двум генералам, да еще и в столь неподходящий момент.

Спустившись в долину, мы долго едем через лес и останавливаемся у каменистого берега маленького ручья. Через него перекинут горбатый мостик, а тропинка упирается в крыльцо одноэтажного бревенчатого дома. Окна плотно зашторены, но из трубы слабо тянется дымок.

– Прибыли, дарисса, – говорит Марк.

Спускаюсь и пытаюсь незаметно потянуться и размять затекшее тело. Генералы паркуют мотоциклы и вешают на них шлемы. Я слушаю журчание горного ручья и любуюсь прозрачной водой, омывающей цветные камешки. Светило золотит гребни крошечных волн, отчего дно ручья кажется усыпанным драгоценностями. На пороге дома появляется женщина. Аттия, как назвал её Наилий. И не спеша идет к нам. Старомодное платье до пят из серого домотканого полотна, волосы убраны вышитым платком, а на груди массивное золотое украшение. Мы идем к ней навстречу, Марк держит меня под руку, и на этот раз Наилий никак на это не реагирует. А меня не покидает ощущение таинства или ритуала. По тому, как собраны и молчаливы генералы, как высоко держит голову женщина и степенно ступает по камням. Вот сейчас польется, откуда ни возьмись, музыка звенящей и чистой мелодией, а хор детей прославит несуществующих богов.

– Мальчики мои, – улыбается женщина, и её высокий голос эхо уносит вместе с водой ручья, – как же я соскучилась.

Она подходит к Марку, тянет руки, и генерал склоняет к ней голову. Аттия целует его в лоб и нежно гладит по щеке. Потом обнимает Наилия и с тревогой касается кончиками пальцев синяка под глазом.

– Вы опять подрались?

– Пальцем его не трогал, – восклицает Марк, – слово офицера!

Она долго смотрит на него, а потом кивает и делает шаг ко мне.

– Красивая какая и яркая, – бормочет Аттия, и взгляд серых глаз становится пустым, – звезда во лбу.

Слишком часто видела подобное, сама такая. Мудрец передо мной.

– Твоя, Наилий, – оборачивается Аттия к генералу пятой армии, – та самая.

Полководец выдыхает и, как мне кажется, расслабляется, и опускает плечи. Ничего не понимаю.

«Что тут понимать? Просканировали тебя нагло, а ты и бровью не повела».

– Невоспитанный он у тебя, – ворчит Аттия, берет меня за руку и тянет в дом, – пойдем, отдохнешь с дороги и на кухне мне поможешь. У мужчин свои разговоры, а у нас свой будет. Тебя зовут как?

– Дэлия.

– Неправду говоришь. Не откликается в тебе ничего на это имя. Чужое оно.

Стискиваю зубы и послушно иду за ней через горбатый мост. Мое прежнее имя забыто и уничтожено, и поднимать его из бездны не очень-то хочется. Осталось еще одно.

– Мотылек.

Аттия улыбается кончиками тонких губ, вздергивает курносый нос и шепотом отвечает:

– А меня зови матушкой.

«Матушка? Нашла дочку, старая коряга».

Аттия заводит в прохладу прихожей и тянет за собой на кухню. Шкафы и шкафчики в строгом порядке хранят за стеклянными дверями пузырьки и склянки, колбы и реторты, пузатые бутылки и глиняные сосуды с пробками. Я думала, у Наилия в резиденции старина и антиквариат – я ошибалась. В музеях нет такого, словно в прошлом оказалась.

«Сумасшедшая врачевательница. Ничего не бери у неё из рук. Еще отравит».

– Как ты его терпишь? – спрашивает Аттия, вставая на носочки и цепляя пальцами черный пузырек с верхней полки.

– А вы его слышите?

– Нет, конечно, девочка моя, – качает она головой и ставит пузырек на стол, – паразит общается только с хозяином. Вижу я его. Зеленый и колючий, как репей. Присосался к тебе и силу тянет. Не нравлюсь я ему, вот и шипит. Гадостей сейчас расскажет и гнать начнет тебя отсюда.

Юрао молчит, а мне хочется его защитить. Он один был рядом, когда все отвернулись. Утешал и развлекал разговорами, пока меня, привязанную к кровати, корчило от таблеток. Если у нас с генералом не сложится роман, я ему наскучу и вернусь в какую-нибудь другую клинику, то рядом останется только паразит. Верный и преданный, что бы ни произошло. Каких бы страшных ошибок я ни совершила. Без обид и упреков, без воспитаний менторским тоном и рассказов, кому и что я должна. Да, он не может существовать в нашем мире без меня, но и мне без него станет совсем плохо.

– Пусть тянет, – отвечаю и тщательно убираю из своего тона раздражение, – я не против.

Аттия замирает над крошечными весами, успев насыпать на одну чашку порошок из пузырька. Неодобрительно косится куда-то мне за спину, а потом со вздохом говорит:

– Он растет и крепнет. Скоро будет пить не только зелень страсти, но и черноту гнева и серость страха. Еще не дергал тебя за руки, как куклу на ниточках? Откормишь – начнет.

«Кого ты слушаешь? Она ничего про нас не знает! Разве я не забочусь о тебе? Не возвращаю все, что взял?»

Ужасом сковывает, как холодом. Смотрю на длинные пальцы Аттии, паучьими лапками перебирающие склянки на полке. Она выуживает из глубины колбу с красными гранулами и возвращается к столу.

– Есть теперь у тебя другой защитник. Его и слушай.

Тру пальцами глаза и тяжело вздыхаю.

– Кого мне слушать, матушка? Какая еще звезда во лбу? Что значит «та самая»?

Аттия выдвигает из-под стола табурет и показывает на него рукой. Достает себе второй и садится, отставив колбу в сторону.

– Наилий приносил тебе эдельвейсы? Рассказывал легенду?

Киваю и сажусь за стол, нервно сцепляю пальцы в замок и не свожу взгляда с лишенного возраста лица сидящей передо мной женщины.

– Я тоже расскажу, но другую. Про яйцо, упавшее с небес на землю и расколовшееся на две половинки. Одна осталась на склоне горы, а вторая упала в океан. Ищут теперь друг друга и никак не могу найти. Мои мальчики тоже искали, но по-разному. Наилий больше думал и присматривался, долго ходил кругами. Двадцать циклов ждал, отзовется ли сердце, но оно молчало. А Марк смолоду и по горячности выбирал телом, чуть дров не наломал, но нашел свою единственную. Ох, и не просто это. Врут и сердце, и тело одинаково. Я же вижу, как нитку на запястье, что тянется от Наилия к тебе. Особенная она. Не порвать, не перерубить. Куда там паутинкам, что ты перебираешь. Дунь – они разлетятся пухом от одуванчика. Здесь другое. Наилий тоже нашел свою половину. Ту самую. Да ты ведь заглядывала в него, знаешь. Не зря во лбу звезда сияет.

Заглядывала и понять не могла. То гнев его терзал ураганом, то океан топил в холодных водах светило. От других к нему – да. От него к другим – да. Между нами – нет. Любовь и страсть как две нитки в челноках. Сплетаются в узор, а где какая, уже и не разобрать. Его? Моя?

– Ничего не знаю, – устало отвечаю я.

Аттия снова улыбается и гладит меня по руке.

– Потому что в него смотришь и себя видишь. А ты себе верь. Достаточно этого. А про него я расскажу.

Матушка задевает на весах чашку с черным порошком, и она качается.

– Каким светлым бывает, ты сама видела. Сердце радуется и в груди замирает. Но есть в нем тьма, и она тянет вниз, – Аттия кладет палец на чашку и давит. – Пугал тебя, знаю. Бежать от него хотелось без оглядки, да ты осталась.

Дрожью отзываются воспоминания о лезвии ножа на коже. Верила, что ничего плохого не сделает. Так ли оно будет в следующий раз?

– Осталась, матушка, – обреченно говорю я.

Аттия кивает и откупоривает колбу с красными гранулами. Наклоняет горлышко ко второй чаше весов и стряхивает гранулы по одной.

– Уравновешиваешь ты его тьму своим огнем. Не хмурь брови, в тебе света тоже мало, – говорит матушка и широко улыбается, – не свет ему нужен, а разум твой.

Красные гранулы насыпаются горкой, чашки вздрагивают и выравниваются.

– Держи его крепко и не отпускай. Сильная, сможешь. А он все остальное сделает.

Смотрю на чаши весов и просто верю. Без осознания и выводов. Не как мудрец, а как женщина. Иногда жизнь стоит сделать проще.

Аттия встает, открывает деревянную дверцу шкафа и достает из обыкновенного холодильника бутылку молока. Наливает чуть больше половины стакана, высыпает порошки из обеих чаш весов и долго размешивает ложкой. Музейно-историческое наваждение рассыпается, и мне становится весело.

– Не тяжело одной в такой глуши, матушка?

– Да разве ж я одна? У меня вон коза есть. Кормилица. Чего на огороде не растет, мальчики мои передают. То бойцов отправят, то сами навестят, а я и рада, – отвечает Аттия. От теплоты в ее голосе мне становится уютно. – Тихо здесь, спокойно. Сюда ехала, видела, какая красота вокруг? Вот и я смотрю. Думала, уже все глаза проглядела, а нет. Завораживает, как в молодости. Ты не сиди. Возьми стакан и отнеси Наилию, пусть выпьет. Голова у него пройдет, добрее станет.

Аккуратно, чтобы не расплескать, несу молоко во двор. Генералы стоят на горбатом мостике и вполголоса о чем-то спорят. Увидев меня, умолкают и ждут.

Держу мимику нейтральной и протягиваю Наилию стакан. Марк усмехается и так и застывает, не успев ничего сказать, потому что Наилий делает глоток и меняется в лице. Багровеет, сипло кашляет в кулак и сгибается пополам. Отравила все-таки? Я издаю болезненный стон, а Марк хохочет.

– Отвык уже от народной медицины? Да, Твое Превосходство, это не безвкусные капсулы и сладкие пилюли. Лечение должно быть таким, чтобы больше не хотелось болеть.

Наилий зло на него смотрит и снова кашляет. Потом шумно втягивает носом воздух и делает второй глоток. Морщится до неузнаваемости, но терпит стоически.

– Давай до дна, – подбадривает Марк, – все-таки не Шуи глотаешь, нужно.

Генерал залпом допивает лекарство и отдает мне пустой стакан.

– Кстати, о Шуи, – веселье генерала девятой армии разом пропадает, – надо бы снять стресс. Раз уж ночь мы все равно здесь.

– Надо, – соглашается Наилий, – только без злоупотреблений. И Дэлию не спаивай.

– Мне бы совсем не пить, – робко подаю голос. Голодных до страха духов нахватала не столько из-за взрыва, сколько от переживаний до него.

– Сегодня можно, дарисса, – серьезно говорит Марк.

Хочу возразить, уже слова подбираю, но Наилий обнимает за талию и шепчет на ухо, что вдруг минус на минус даст плюс и мне, наоборот, станет легче. А если нет, то спрятаться мы всегда на ночь успеем. Сомнительно. Очень и очень сомнительно, но я решаю рискнуть.

– Хорошо.

– Тогда я за ужином, – радуется Марк, – а с тебя, Наилий, как обычно, кипяток и сушеная ягода.

Генерал девятой армии идет в сторону дома, а я долго смотрю ему вслед.

– Дэлия, – трогает меня за плечо полководец, – я и до слов Аттии знал, что ты та самая…

– Но решил убедиться?

– Нет, – Наилий разворачивает меня лицом к себе и, прежде чем поцеловать, добавляет: – так просто совпало.

Теперь это уже не имеет значения. Обнимаю его за шею и тяну ближе.

## Глава 9. Матушка


Снимать стресс устраиваемся под открытым небом на расстеленном покрывале. Примятая трава шуршит от каждого движения, поэтому стараюсь не ерзать. Так тихо вокруг, что каждый лишний звук раздражает. Даже разведенный Марком костер едва слышно трещит поленьями, но щедро отправляет в темно-синее ночное небо огненные искры. Их танец прекрасен, но слишком недолговечен на фоне холодной вечности звезд, мерцающих в вышине. Запрокидываю голову назад и кладу затылок на плечо Наилия. Пытаюсь считать звезды и сбиваюсь на третьем десятке.

– Не замерзла? – спрашивает генерал и плотнее запахивает наше одеяло. Аттия сначала не пускала меня из дома и все фыркала на легкое платье. Не для холодных ночей в горах. Потом выдала пушистый шерстяной свитер и все одеяла, которые были в доме.

– Тепло, – отвечаю сонным голосом и замечаю, как от дома на лужайку идет Марк.

– Вся служба безопасности на ушах, спать сегодня не лягут, – ворчит генерал девятой армии, – неуловимые какие-то предатели. У тебя как?

Наилий распахивает одеяло и забирает у Марка планшет с гарнитурой, а я прислушиваюсь.

– Предатель не Флавий, уже точно. Рэм гонял его вопросами, пока не устал. Потом Конспиролога вызвали, он подтвердил. Не врет, чист как авиационный спирт.

Счастливо выдыхаю. Чудесная новость.

– Разговаривал с ним Агриппа лично, – продолжает генерал. – Представляешь, как почетно? Перевод предлагал к себе. Капитана обещал, но мой либрарий отказался. Зато жучок у него в планшете обнаружили. Теперь ищут, кто еще, кроме него, прикасался к девайсу.

– А где теперь Флавий? – робко спрашиваю я.

– В клетке пока, – холодно отвечает Наилий, – объяснительную с клавиатуры бьет, почему не доложил о попытке вербовки.

– Дожили, – недовольно говорит Марк, – соседняя армия – не условный, а реальный противник. Враги, шпионаж, вербовка.

Полководцы молчат. Сидят хмурые и смотрят в огонь. Я зябко веду плечами и морщусь от неприятных мыслей. Подставила я либрария. Пообещала новое качество в отношениях с генералом и повышение, а в итоге браслеты и клетка. Так жестоко в прогнозах я еще никогда не ошибалась.

– Одолжи своего Конспиролога, – просит Марк, – пусть моих тоже посмотрит.

– Лично не повезу, – качает головой Наилий, – Маятника уже не довез. Давай на видеозаписях попробуем? Допрашивай, как обычно, и Рэму пересылай.

– Добро, распоряжусь. Ты наливать будешь? А то скоро совсем остынет.

– Мерные емкости давай.

Генерал девятой армии привстает, чтобы засунуть руку в карман, и выуживает кожаный чехол. Высыпает из него маленькие сложенные друг в друга стаканчики ровно на один глоток. Наилий разливает по ним теплый напиток из Шуи и говорит с улыбкой:

– Командуй, хозяин сектора.

Взгляд Марка теплеет. Передо мной снова жизнерадостный и обворожительный мужчина. Он церемонно поднимает стаканчик и пафосно изрекает:

– Понеслась.

Глоток мы делаем одновременно. Теплая Шуи гораздо мягче и первой волной дух не вышибает. Жар разливается по животу, прокатывается по венам и вспыхивает финальным аккордом на языке.

– Наилий, опять сахар пожалел, – морщится Марк. – Любишь ты кислятину.

– В твоем возрасте уже нужно меньше сахара есть.

На замечание генерал девятой армии взвивается.

– В каком возрасте? Я родился на три часа позже тебя. По интернату без штанов вместе бегали.

От эйфории я расплываюсь блаженной улыбкой и слышу тихий смех Наилия.

– Детьми бегали, – назидательным тоном возражает генерал. – Уточняй, Сципион, а то Дэлия решит, что это было на прошлой неделе.

Давлюсь смехом и смотрю, как Марк вытягивает и без того прямую спину, гордо вскидывая подбородок.

– А вдруг подумает? Дарисса, скажите, молодо я выгляжу?

Проглатываю хохот и борюсь с желанием накрыться одеялом с головой. Пора уже привыкать к обществу Их Превосходств.

– Как выпускник училища и не циклом больше.

Марк выпячивает грудь и поправляет пальцами прическу.

– О, нахватался с других планет ужимок со старением, – смеется Наилий.

– Да неудобно же. Раньше хоть по шрамам считали, кто старше, кто младше, а теперь все сводить бросились. Больше шрамы мужчин не украшают. Наилий, ты один, как динозавр, остался с шершавой кожей.

Смех полководцев стихает. Генерал пятой армии подпирает голову кулаком и крепче прижимает меня. От крыльца дома к нам идет Аттия, скользя в темноте едва различимым силуэтом. Я чувствую глухое раздражение Юрао, но паразит молчит. Он с тех обвинений еще ни слова мне не сказал. Не знала, что дух такой своенравный. Характер показывает.

Наилий вдруг прищуривается и продолжает начатый разговор.

– Сципион, сам ведь как контурная карта.

– Мне каждый шрам дорог как память, – серьезно отвечает Марк.

– И мне дорог.

– Ну, хватит врать, – ворчит генерал девятой армии и тут же лукаво улыбается. – Дэлия, не слушайте, он просто машинку боится. Кто-то зубы лечит только под общим наркозом, а кто-то шрамы не хочет сводить. Звук его раздражает, представляете?

– Честно говоря, с трудом, – со смехом отвечаю я и чувствую, как язык медленно, но верно начинает заплетаться и приходит вторая волна. Яркая, сладкая, горячее углей в костре. Тру пальцами глаза и прихожу в себя.

Аттия подходит и садится рядом со мной на покрывало. Наилий разжимает объятия и переворачивает одеяло так, что его половина ложится на плечи матушки. Она благодарно улыбается. Генерал склоняет голову и отворачивается, обращаясь к Марку:

– На лице же свожу.

– А под бровью не трогаешь, – парирует полководец.

– Тот шрам действительно памятный, – звучит высокий голос Аттии, – Мотылек, я расскажу тебе эту историю, и пусть они на меня не обижаются. Тринадцатый цикл обоим шел. Я в деревне жила у интерната, одежду воспитанникам шила. В один вечер вышла козу подоить, смотрю, а они плетутся мимо ограды. Рубашки разодраны, на штанах грязь, у Наилия половина лица кровью залита. Тащит Марка на плече, а у того голова болтается.

Матушка вздыхает тяжко, переживая воспоминания.

– Беда, думала, в пропасть скатились. В дом завела, раны промыла.

– Ну, уж прям раны, – тихо возражает Марк, – пара царапин.

– А никто, оказывается, никуда не падал, – матушка строго смотрит на генерала, – подрались они так. Наилий сбежал, а Марк за ним, чтобы вернуть. Только он в себя пришел, как они опять поругались и бросились друг на друга. Насилу разняла, да по углам разогнала. Решила, что родные друг другу, и застыдила их. Любовь братьев, сказала им, крепче скалы – кулаками не разбить. Неужто глупые такие, что зря ими машут? Коли вместе, то любые тяготы на двоих делить можно.

Генералы молчат и не поднимают на Аттию глаз. Велика мудрость женщины, и зорко её сердце. Не угадала с родством, но была так близка.

– Помирились они тогда, матушка? – спрашиваю я.

– Они всегда мирятся, – улыбается Аттия и убирает с моего плеча одни ей видимые соринки, – пиявок сколько на тебе. Злющие какие и присосались крепко. Отцепила, а то как с ними спать? Мученье одно.

Меня клонит в сон, а лицо матушки расплывается белым пятном с золотой искрой медальона на груди. Мне кажется, что сейчас он сияет особенно ярко.

– Я не вижу их, и убрать сама не могу, – слова против воли срываются с языка.

– То не моего ума, девочка, – смущенно опускает взгляд Аттия, – не увидишь. Запечатана ты.

– Вы о чем? – хмурится Наилий.

– Спать пора, – улыбается матушка, – постелила я вам в доме, позвать пришла.

Печать. Запечатана. Мысль вспыхивает в сознании и гаснет. Подумаю об этом завтра. Обязательно. Генерал встает и помогает мне подняться на ноги. Как же я бесстыдно захмелела. Шатаюсь и утыкаюсь носом в плечо генерала. Вроде бы всего один глоток, почему так? Полководец подхватывает на руки, будто я перышко.

– Пусти, – шепотом прошу я, – не надо на глазах у всех…

Наилий упрямо и молча идет до крыльца и только там ставит меня на землю. Видит он в темноте, что ли? Я бы уже десять раз споткнулась. Натоплено в доме жарко и пахнет луговыми травами. Старомодные часы на стене отбивают ритм тихим чак-чак. Во мраке тусклый свет единственного светильника, но генерал знает, куда идти. В комнате на тумбе горит лампа. Кутает теплым светом узкую кровать с белоснежной простыней. Наилий подводит меня к ней и снимает свитер. Ласкает, скользя ладонями по груди и спине, тянет вверх ткань платья.

– Матушка зайдет или Марк, – шепчу я, – увидят.

– Нет. Взрослые все, понимают.

Комната плывет и качается на волнах. Тону в поцелуе с кислинкой дурманящей ягоды. Без платья становится холодно, но ненадолго. Наилий так ловко и быстро выбирается из комбинезона, что я завидую. И обнимает, согревая. Целую шрамы на его груди, вожу по ним языком. Сладкий и весь мой. В теле приятная слабость, больше от страсти, чем от Шуи. Наша ночь, а я – легкокрылый и бесстрашный мотылек. Пропускаю сквозь пальцы пряди его волос, тяну ближе и прижимаюсь животом. Хочу чувствовать, какой твердый. Знать, что хочет меня.

– Как же ты мне нравишься такая, – тихо говорит Наилий.

– Пьяная?

– Смелая.

Генерал улыбается и гладит меня по бедрам, подхватывает так, чтобы обняла ногами. Сжимаю коленями до стона и легко касаюсь поцелуем. Дразню больше. Играю и прикусываю за губу. Один его глубокий вздох, второй.

– Не вытерплю, Дэлия, – шепчет сквозь поцелуй и садится вместе со мной на кровать. Подушку себе под спину, а меня чуть выше. Ласкает кончиками пальцев, скользит и проникает глубже. И я не вытерплю, когда вот так нежно, до сладкой боли. Со стоном сажусь на него. Медленно оседаю вниз, раскрываясь навстречу. Слушаю, как выдыхает. Задерживает в воздухе и опускает сам, крепко держа за бедра.

Впервые смотрю на генерала сверху вниз, впервые сама двигаюсь. Раскачиваюсь и ищу тот самый ритм. Чувствую, как Наилий твердеет во мне еще сильнее, почти превращаясь в камень. Жар распускается бесконечно ярким огненным цветком. Хлипкая кровать ходит под нами ходуном, угрожая развалиться на части. Я выбиваюсь из сил, но не могу остановиться. Стоны все длиннее и протяжнее. Его или мои – не важно, дыхание одно на двоих. Наилий чувствует, что слабею, обнимает за талию и перехватывает инициативу. Почти рычит, вколачиваясь в меня. Каждый толчок сильнее предыдущего. Растворяюсь в ощущениях. Последний удар – и генерала дергает судорогой, эхом отзываясь во мне. Яркая вспышка, как волна от Шуи, течет пламенем по телу и лишает остатков сил. В изнеможении падаю к нему на плечо и чувствую затихающую пульсацию.

Влага испаряется с разгоряченного тела, унося тепло. Пусть, слишком жарко. Держу Наилия в себе до последнего и отпускаю с сожалением.

– Устала?

– Да.

– Ложись, я покараулю твой сон.

Генерал опрокидывает меня аккуратно на кровать и укладывается рядом.

– Спи, не будет кошмаров, – бормочу я, едва ворочая языком. Кажется, он отвечает, но я не слышу. Во сне угрюмый паразит угрюмо сидит один на самом угрюмом утесе горного материка. Внизу ревут и злятся ледяные волны, а небо давит черной тяжестью. Я вспоминаю, при чем тут потенциальный барьер и откуда у меня пиявки на руках. Черные, скользкие, надувающиеся пузырями от выпитой крови. Тяну за хвосты и никак не могу оторвать. Больно. На грудь будто камень положили. Нужно проснуться. Нужно.

Резко открываю глаза и вижу комнату в рассветных сумерках. Я на боку, прижата к стенке на узкой кровати, а генерал лежит на спине. Дивная способность правителей занимать все доступное пространство в действии. Прислушиваюсь к его размеренному дыханию и осторожно встаю, чтобы не разбудить. Не тут-то было. Наилий рывком садится на кровати, хватая меня за плечи.

– Дэлия.

– Утро уже, – ласково отвечаю, гладя по волосам. Разум возвращается в его взгляд. Вскочил раньше, чем проснулся.

– Задремал, – говорит генерал и зевает, прикрывая рот ладонью, – так твоих метаний и не дождался. Неужели получилось? Это от Шуи?

Представляю, как он напрасно сидел надо мной, и становится неловко за свою спокойную и безмятежную ночь. Лучше бы демоны терзали. Опускаю взгляд и тихо бормочу:

– Нет, Аттия постаралась.

– Эксперимент провален, – хмурится Наилий, обнимает и целует в лоб, – но это неплохо. Жаль только, нельзя взять умения Аттии с собой, как лекарство.

Мне тоже жаль, что сама не могу и научусь вряд ли. Далеко мне до матушки. Высвобождаюсь из объятий, надеваю платье и свитер, который пришелся кстати. Утро холодное. Пока светило обойдет горы, чтобы заглянуть сюда, пока напитает землю светом и согреет теплом. Генерал сидит в задумчивости, но держит голову высоко, и тут меня пронзает догадка.

– Твоя голова. Не болит больше?

– Нет. Зря что ли вчера горечью давился? – усмехается полководец.

Подействовало снадобье из двух таинственных порошков. Вот кто подлинное сокровище, надежно укрытое от посторонних глаз, а вовсе не мы со своими странными теориями и способностями. Ухожу на кухню, чтобы не мешать Наилию одеваться. Дом маленький, не заблужусь, хоть и не помню, как шла сюда вчера. Налево поворачивала или направо? Аромат выпечки слева, значит туда.

– Мотылек проснулся, – расцветает улыбкой Аттия и продолжает увлеченно месить тесто. Рукава закатаны до локтей. Ладони и запястья припорошены мукой.

– Матушка…

– Не стой, тащи пирог из духовки, боюсь, подгорит.

Снимаю с крючка полотенце и достаю на плиту противень с золотистым пирогом.

– А с чем он?

– С мясом, конечно, – хмыкает Аттия, – двое мужчин в доме. Их травой и ягодой не прокормишь.

А я кормлю всех подряд. Паразита, духов-пиявок и всё собой. Вчера Юрао опять пировал, а теперь и носа не кажет из своей пустоты.

– Паразита тоже можно отцепить? – задаю вопрос, не заботясь о том, насколько он неожиданный.

– Твоего нельзя, – спокойно отвечает Аттия, – сросся с тобой намертво.

– Значит, жили они долго и счастливо, пока смерть не разлучила их?

– Он давно мертв и шанса на новую жизнь лишен. Оттого и холит тебя, лелеет и помогает, как может.

Болезненно морщусь и отворачиваюсь к баночкам в шкафу под стеклом. Пересчитываю их, чтобы успокоиться. Пять черных и восемь разноцветных.

– За что же его так жестоко? – спрашиваю, затаив дыхание, – я думала, что право на перерождение – единственное, чего нельзя лишить.

– А ты у него спроси, – Аттия берет нож и нарезает тесто на кусочки, – но рассказать могут не дозволить.

– Кто?

Матушка вздыхает и долго крутит в ладонях тесто, превращая в шарики.

– Те, кто посылает к тебе духов, прячутся над завесой и заставляют меня молчать. Хозяева печати могущественны, девочка. Мы для них – пыль.

Становится обидно. Знает и молчит. Дозволяют или нет, а это нечестно. Кто-то играет со мной в темную, а я даже узнать о нем не могу. Может быть, именно из-за печати я никак не стану двойкой. Хотя давно пора, как говорил Создатель.

– Оставайся у меня, если хочешь, – говорит Аттия, – всего не скажу, а то, что можно будет, покажу.

– Спасибо, матушка, – чуть не подпрыгиваю от радости, но она останавливает:

– Не спеши благодарить.

На последнем слове открывается дверь, впуская на кухню Наилия. Свеж, гладко выбрит и доволен. Даже комбинезон сидит на нем как-то особенно хорошо.

– Матушка.

– Наилий, ты вовремя, садись, – Аттия раскатывает комочки теста в лепешки и глазами показывает мне на остывающий пирог. Да, все верно, сначала нужно накормить. Добрее будет. Генерал без планшета и гарнитуры, а потому завтракаем мы под рассказ матушки о ручье, который в эту весну чуть было не вышел из берегов. Полководец спрашивает, как её коза, прожив столько циклов, еще умудряется давать молоко, и к концу ответа Аттии я решаюсь задать свой вопрос.

– Наилий, а можно мне остаться здесь?

Генерал доедает пирог, касается губ салфеткой и откидывается на спинку стула.

– Зачем?

Его веселое настроение исчезает, как утренний туман под лучами светила. Я болезненно сглатываю и решаюсь:

– Чтобы учиться. Потенциально я двойка, но много циклов не расту выше…

– Это подождет, – обрывает Наилий, – ситуация неподходящая.

Прекрасно понимаю, что, пока генералы ищут предателей в своих армиях, ситуация действительно сложная, но подозреваю, что своим присутствием проще её не делаю. Вожу пальцами по краю скатерти, пытаясь успокоиться. Сейчас нельзя замыкаться в себе, молчать или искать поддержки у Аттии. Сама должна справиться.

– Вы с Марком собираетесь в горный интернат. Он закрыт для женщин, меня туда не пустят.

– Кадетом на обучение нет, а в качестве гостьи Сципиона да, – возражает генерал. Еще не злится, но уже нервничает. Смотрит на меня из-под бровей, а на переносице появляется глубокая складка. Хорошо, вторая попытка уговорить.

– Дом разрушен, – говорю, изо всех сил стараясь не опускать взгляд, – все равно меня нужно где-то прятать, почему не здесь?

Аттия укладывает раскатанные лепешки на противень, накрывает их полотенцем и тихо выходит из кухни. Я, конечно, не ждала помощи, но хотя бы в молчаливой поддержке нуждалась очень сильно. А сейчас разговор все больше становится похожим на ссору. Генерал провожает матушку недовольным взглядом и оборачивается ко мне.

– Во-первых, тот дом не единственный. У меня есть особняк и две резиденции на равнине. Во-вторых, здесь нет охраны и её негде ставить. Даже одна звезда дозорных – это лейтенант и четыре бойца. Вместе с вами семеро. Кухня, две комнаты и чердак. Как вы жить будете? Если дозорные встанут лагерем на лужайке, то их засекут на снимках со спутника. И у четвертой армии появится повод проверить, что тут такое интересное охраняют? Нет, Дэлия, ты уходишь вместе со мной.

Снова чувствую себя вещью, которую переносят с места на место. За полдня у матушки я узнала о духах и своем паразите больше, чем за шесть циклов в психбольницах, и эта дверь для меня закрывается. Сминаю край скатерти в кулаке и на выдохе медленно говорю:

– Не нужно охраны, оставь меня здесь одну, пожалуйста. Обещаю, я не выйду из дома. Никто не знает про Аттию и про меня не узнают. Мы все равно не сможем с тобой быть вместе постоянно. Закончится неделя фиктивной командировки, отыщется предатель, решится проблема с мудрецами, и ты вернешься к нормальной жизни. Будешь летать по планетам, а я ждать тебя. Днями, неделями, месяцами. Так какая разница где?

Моя боль отражается в Наилии, как в зеркале. Он знает, что я права, а потому молчит, прикрыв глаза. Даже у запертой в медицинском центре шизофренички больше свободы, чем у генерала. Он закован в обязательства, как в цепи. Скорее мир рухнет, чем Его Превосходство отменит все командировки ради того, чтобы жить со мной тихой семейной жизнью. Готовить рыбу на углях и сидеть на покрывале под звездным небом.

Не знаю, что хуже – осознавать это сейчас или жить в иллюзиях до того, как Наилий поцелует в лоб на прощание и в очередной раз пообещает вернуться через неделю.

Но если мне хочется плакать, то генерал реагирует вспышкой гнева. Тьма поднимается за его спиной и течет по полу, задевая сквозняком мои голые лодыжки. В нос ударяет аромат апельсина. Харизма Наилия становится агрессивной. Его энергетика разворачивается и топит. Пронизывает насквозь, лишая способности сопротивляться. Больше нет меня и никого вокруг. Только его сила и его воля. Голос звучит, как на мостике космического корабля, воодушевляя солдат на битву. Когорты и легионы замирают, внимая полководцу. А здесь, на кухне, вздрагиваю от страха одна маленькая я.

– Я сказал нет, Дэлия, – голос Наилия гудит яростью, – мы идем в горный интернат. У тебя пятнадцать минут, чтобы собраться и попрощаться с Аттией. Вперед. Время пошло.

Возразить нечем, аргументы исчерпаны, в просьбе отказано. Упираться дальше глупо и очень опасно. Едва ли генерал сейчас контролирует себя. Резко встаю, роняя стул, и разворачиваюсь к двери. Надеюсь, матушка не ушла слишком далеко, и я успею её найти.

Осознаю, что случилось, только на улице. Мне снова отказали в праве самой распоряжаться жизнью. Положили, словно игрушку в карман форменного комбинезона, и забрали с собой. Несуществующие боги, как же мерзко от этого. Замечаю Аттию на горбатом мостике через ручей и бреду к ней.

– Не расстраивайся, Мотылек, я всегда тебе рада и жду в гости, – грустно улыбается она. Не знаю, как догадалась. Наверное, по кислому выражению моего лица.

– Вот, возьми, – матушка кладет в мою ладонь обрывок бумаги и зажимает кулак.

– Что это?

– Координаты дома. Столько цифр я никогда не запомню, поэтому записываю. Только тихо, это большой секрет.

Раненым зверем хочется выть от бесконечных секретов. Послать в бездну всю безопасность и, наплевав на пустоту вместо документов, просто сбежать пешком через горы. Обнимаю матушку и тяжело вздыхаю у неё на плече.

– Не печалься, девочка, – успокаивающе гладит она по спине, – жизнь длинная. Еще пересекутся наши дороги, вот увидишь. Береги себя и передавай привет паразиту.

Аттия целует меня в лоб и делает шаг назад. От крыльца дома по-военному четко и быстро идут два генерала. Марк выглядит если не заспанным, то недавно проснувшимся.

– Ты завтракал? – цепляет его за рукав Аттия.

– Нет.

– Подождите, я пирог заверну. Наилий, куда ты летишь?

Матушка, подобрав длинный подол платья, спешит к дому.

– Оса его в зад ужалила, вот и летит, – ворчит Марк, выкатывая из-под навеса оба мотоцикла, – в такую рань…

– Тебе даже без пассажира ехать почти весь день, – огрызается генерал пятой армии, – хочешь ночью в темноте в пропасть улететь?

Раздраженно отворачиваюсь от полководца, проглатывая колкость про пассажира, которого могло и не быть. Раз уж со мной так неудобно, то мог бы и здесь оставить. Ничего бы за пару дней не случилось. Но разговор окончен, а после драки кулаками не машут. Решительно иду к Марку.

– Наилий, есть потрясающее изобретение под названием фары, – все еще ворчит генерал. – Они светят ночью на дорогу как раз для того, чтобы никуда не врезаться и не улететь.

Марк заводит мотоцикл, а я сажусь к нему за спину и демонстративно крепко обнимаю за талию.

– Дэлия! – зовет Наилий.

Прикусываю губу и упрямо смотрю на покосившееся дерево возле навеса. Не собираюсь больше вступать в перепалку. Он все сказал, а я услышала и сделала, как хочет. Что еще от меня нужно?

– Поговорите с ним, дарисса, – тихо просит Марк, – не нужно в таком настроении ехать. Добра не будет.

Марк спускается с сидения и отходит в сторону. Раздражение щекочет нервы черным перцем. Или чихну или взорвусь. Наилий не трогает меня, просто стоит рядом.

– Агриппа слушал разговоры Флавия. Все, какие были за последние дни, – голос все еще вибрирует от злости, но харизмой на меня полководец больше не давит, – и знает, что ты тоже была в резиденции. Генерал четвертой армии не дурак и никогда им не был. Должен догадаться, что абы кого я в собственном доме прятать не стану.

Несуществующие боги, как же почетно! Я – не абы кто. Но права голоса как не имела, так и не получила.

– Рано или поздно он поймет, что нашел уязвимое место, – продолжает Наилий, – и захочет выкрасть тебя, чтобы использовать как приманку. А потом начнется шантаж и игра во взвешивание. Стоит ли твоя жизнь моей?

Не стоит, я знаю, но вслух не говорю. Глупая и бесполезная маленькая девочка с никому не нужной способностью видеть привязки, и целый генерал. Правители умеют определять ценность – это одно из главных качеств, замеченных у них Создателем. Если позволить мне умереть будет выгоднее, чем спасать, то Наилий сделает этот выбор. Должен. На кону всегда гораздо больше, чем жизнь.

– Чтобы такого не случилось, мудрые правители избегают привязанностей, – сухо отвечаю я.

– Мудрые – да, – соглашается Наилий, – но я влюбленный дурак.

Вздрагиваю больше от слов, чем от его прикосновения. Генерал осторожно проводит пальцами по щеке и виновато говорит:

– Я же с ума сойду, если не буду знать, где ты и что с тобой. Изведу дозорных докладами. Сам в итоге приеду. Зачем?

Мурашки по коже. Все раздражение куда-то пропадает. Полководец обнимает за плечи и целует в макушку. От мостика к нам спешит Аттия со свертком в руках.

– Еле успела. Пирог.

– Спасибо, матушка, – Марк прячет сверток в багажнике мотоцикла и обнимает Аттию.

– Мальчики мои, – шепчет она, – да хранит вас вселенная.

Прощаемся, рассаживаемся по мотоциклам, надеваем шлемы и отправляемся в путь.

## Глава 10. Начальник горного интерната


Из долины поднимаемся к вершине горы. Иногда заезжая на такие крутые склоны, что я цепляюсь за Марка, боясь скатиться с мотоцикла. Потом спускаемся в другую долину и падаем по дороге вниз, а я почти лежу на спине генерала. Его Превосходство, когда не мотает нас по серпантину и не преодолевает спуски и подъемы, рассказывает о горном интернате и об их общем с Наилием детстве. Мальчишки одинаковы на всех материках и на любой планете. Чем им больше запрещают, тем хитрее и изобретательнее они становятся. Иногда кажется, что идея притащить меня в закрытое учебное заведение только для мальчиков – всего лишь вызов бывшим наставникам. Догадка подтверждается, когда мы останавливаемся у подвесного моста через пропасть.

– Наилий, ты уверен, что нам стоит идти туда втроем? – оборачивается к нему Марк, – мастер будет в ярости, увидев женщину.

Генерал пятой армии прячет мотоцикл в кустах, возвращается на тропинку и складывает руки за спиной. Спина натянута, взгляд полководца перед боем.

– И что он скажет? Я генерал, ты генерал, а он всего лишь начальник интерната.

– Вот, – назидательно качает пальцем Марк, – запомни эти слова, зафиксируй дерзкое выражение на лице. Когда предстанем пред грозные очи, именно так и заговоришь.

Не по себе становится от их диалога. Появляется ощущение, что пугал Марк не зря. Не видать мне теплого приема. Хорошо, если спать буду под крышей и не на голых камнях.

– Не слушай его, Дэлия, краски сгущает, – тихо говорит Наилий, помогая спуститься с мотоцикла. Полдня без остановок от последнего привала. Тело ноет и жалуется, а ноги едва волочатся по каменистой тропинке. Взглянув на мост, понимаю, почему дальше только пешком. От скалы до скалы над ущельем натянуты металлические тросы. Полотно выстелено блоками решеток шириной в один шаг. На мотоцикле по нему – ни за что и никогда. Приближаюсь к первой решетке, смотрю вниз на дно ущелья и теряю от страха сердце где-то в пятках. Не интересно, сколько здесь метров и как долго будет длиться падение. Разобьюсь вдребезги об острые камни, и ветер унесет мой предсмертный крик. С опаской кладу руку на трос ограждения и оборачиваюсь к генералам.

– А другой дороги нет?

– Есть, но нужно идти в обход и там главные ворота, – поясняет Марк, – а наша цель – пробраться в интернат незамеченными. Мы почти на месте, дарисса. За мостом лестница. Отсюда не видно, но она упирается в северную стену комплекса. Это путь отступления, в повседневных заботах им не пользуются.

Лестницу не видно, потому что тропинка уходит за край горы. А до неё мост над глубокой пропастью. Еще раз заглядываю в бездну, и голова кружится. Генералы молчат, не торопят, но оба стоят рядом. Делаю два шага вперед, оставляя их за спиной. Время переходить мост, как время принимать решение. Я не меньше Создателя хотела сбежать из центра, не загнивать всю жизнь в праздности и разговорах обо всем и ни о чем среди белых стен и санитаров в больничной форме. Вселенной было угодно поставить меня на другой путь. Провести через горы и вписать в затейливую вязь игры правителей. Кого сейчас видят генералы перед собой? Испуганную душевнобольную девочку, лишь по нелепой случайности ставшую мудрецом так рано.

Да, мне далеко до знаний Создателя, уравновешенности Маятника, смелости Конспиролога и свободы Поэтессы. Но неужели все было зря? Переходный кризис, чуть не толкнувший на самоубийство. Черта, после которой не стало меня, а появился мудрец Мотылек. Я мучилась три цикла – дольше, чем кто-либо. Моя жизнь трещала по швам и разрывалась на части. Все, во что верила, оказалось ложью, все мечты обернулись прахом. Семья, любовь, будущее исчезли. А что осталось? Смерть с открытыми глазами в психбольнице? Разум отдельно от тела, и оба в клетке. Стены, закрывшие меня от остального мира, о которые я каждый день разбивала голову? Утешали только слова Создателя о том, что чем тяжелее ломать потенциальный барьер, тем шире потом брешь и больше силы. И где она?

Расправляю плечи и высоко поднимаю подбородок. Всего лишь мост, и его нужно перейти. Потом будет второй, третий, десятый, но сейчас, сию секунду, именно этот. Не хочу настраиваться, уговаривать себя и собираться с духом. Есть вещи, которые нужно просто сделать. Глубокий вдох и первый шаг. Ритм сердца чуть выше, в ногах дрожь, и главное – не смотреть вниз. Только вперед на каменистую тропинку за пределами моста. Туда я иду. Десятый шаг. Не так уж сильно шатается мост, и держаться за тросы не обязательно. Тридцатый шаг. Генералы идут за мной и молчат. Держу себя ровно и тянусь всем телом к заветной тропинке. Пятидесятый шаг. Острые камни на дне пропасти остаются позади. Последний шаг на ту сторону. Снова твердая почва и чувство победы вместе с глотком стылого горного воздуха. Долетел Мотылек.

– Мастер интерната любит испытания воли, – слышу негромкий голос Наилия за спиной, – даже больше, чем испытания тела. Гора обмотана нитями каменных лестниц. Ступени вырубались прямо в скалах. Перил нет, страховки нет. Тебе не нужно геройствовать, держись за меня.

Оборачиваюсь и смотрю на него в упор. Глаза Наилия блестят, а улыбку он едва сдерживает. Мне бы послушаться, принять помощь, но крылья уже не сложить обратно, и я отвечаю:

– Спасибо, дойду сама.

Теперь улыбается даже Марк.

– Тогда прямо и направо, дарисса, ровно одна тысяча сто шестьдесят три ступени. Ваша смелость похвальна, но разумна ли?

Не уверена и боюсь пожалеть о своем решении. Обхожу скалу и вижу воистину изощренное испытание тела и духа. Каменная лестница уходит в небо. Ветер метет пыль с изъеденных временем ступеней. Никто не пытался сделать их ровными, не следил за углом подъема и плевал на удобство и безопасность. Ветер подгоняет в спину и забирается под шерстяной свитер, рождая озноб. От холода, клянусь, а вовсе не от страха. На этот раз считать бессмысленно. Поднимаюсь и вспоминаю веселую детскую песенку:

«От улыбки треснула губа».

Паразит коверкает первую же строчку. Смеюсь и сама себе кажусь еще безумнее, чем есть. Хорошо, что генералы позади и не видят меня.

«Прошла обида?»

«Нет, но кто-то же должен следить за тобой».

«Ты правда можешь управлять мои телом?»

«Ни разу не пробовал, но поэкспериментирую, если хочешь».

Останавливаюсь на узкой площадке и перевожу дух. Генералы забыли обо мне и тихо обсуждают допросы и предателей. Кажется, я заражаюсь паранойей от Наилия и теперь подбираю слова для мысленного разговора с Юрао.

«Я не разрешаю контролировать себя».

«Без спроса и не собирался. И не жди пока многого. Хорошо, если пальцем твоим пошевелить сумею».

«И как это будет? Твой мысленный приказ мне? Я ведь сама буду руками махать, а ты только объяснять, куда и зачем?»

«Умная девочка. Я бесплотен. Тело твое и останется твоим навсегда».

Иду дальше, ощущая, как затекают ноги. Держусь за каменную стену, уже не заботясь о том, насколько сильной выгляжу со стороны. Вспоминается недавний кошмар с Наилием и отрезанной головой кадета.

«А другими управлять можешь?»

Паразит затихает и не откликается некоторое время. Тоже слова подбирает?

«Пока только мечтаю управлять генералом».

Холодею от ужаса. Кошмар в памяти все ярче, кровь из разрезанного горла медным привкусом на языке. Застывший укор в мертвых глазах.

«Нет, я не маньяк. Резать и убивать не по моей части».

«Зачем тогда?»

«Хочу быть с тобой. Как мужчина».

Спотыкаюсь и лечу на ступени, выставив руки. Приземляюсь на запястья и больно бью голени.

– Все. Стоп, – твердо говорит Наилий, помогая подняться. – Дальше без меня ни шагу.

Не возражаю и не сопротивляюсь. Утыкаюсь носом в плечо генерала и молчу. Не думала, что услышу такое от собственного паразита. Несуществующие боги, какой же бред! Или уловка? Очередная хитрость, чтобы получать больше пищи? Как я теперь буду с Наилием? Бояться каждый раз и всматриваться: он или Юрао? И как я их различать буду? «Залезешь к нам третьим на кровать, и я…»

А что я? Выкину Юрао из головы? Перестану слушать и обращать внимание? Без него я в облаке привязок никогда не разберусь. Потеряю ту малость, что умела, и стану окончательно бесполезной. Что делать?

– Дэлия, ты меня слышишь? – с тревогой спрашивает Наилий. Только сейчас осознаю, что стою прижатая спиной к склону горы, а на меня смотрят оба генерала.

– Да, идем дальше, – с трудом выговариваю я.

Наилий выдыхает и оборачивается к Марку.

– Я предупреждал, что путешествие не для женских ног, – ворчит генерал девятой армии.

– Значит никакой маскировки. Вызывай катер, Сципион, летим к тебе в штаб.

Из-за меня? Не дошла-то всего несколько сотен ступенек, зачем катер? И почему сейчас? Не хочу, чтобы ломались планы, и жизням генералов что-нибудь угрожало.

– Не надо катер, – резче, чем нужно, отвечаю я, – дойду, немного осталось.

– Дарисса, – вмешивается Марк, не давая Наилию сказать, – нет позора в том, чтобы признаться в усталости. Пройдены всего двести ступеней, дальше будет только хуже.

– Знаю, и все равно. Идем.

Давить, как Наилий, я не умею, да и нечем. Харизма есть только у мудрецов-двоек, и она принципиально иная, чем у правителей. Не крушит все вокруг и не подчиняет, скорее, вынуждает прислушиваться и помогает верить.

Генералы синхронно качают головой. Наилий берет за руку и поднимается по ступеням первым. Сосредотачиваюсь на дороге, и на ближайший час жизнь умещается в ритм вдохов и выдохов. Каменная лестница не дает скучать, огибая все естественные выступы и повторяя рельеф склонов. Почти у самой вершины, игнорируя протесты, Наилий бесцеремонно перекидывает меня через плечо. Узкая лестница, возьми он на руки как обычно, и я задевала бы головой или ногами каменную стену.

Ворота появляются без предупреждения. Я вижу их последней уже после того, как снова опускаюсь на твердую поверхность. Марк дергает за металлическое кольцо, и тяжелая створка поддается.

– Не заперто? – удивляюсь я.

– Разумеется, – кивает Марк. – Кому нужен путь отступления, запертый на замок?

– И с ключом у дежурного, выдаваемом под роспись в журнале, – ехидно добавляет Наилий, и мы заходим во внутренний двор.

Все строения не выше одного этажа, сложенные из розового камня и увенчанные четырехскатными крышами. Единственный современный материал – гибкая черепица, остальное только камень и дерево. Дома квадратные, без следов времени и архитектурной моды. Скорее, знаю, чем вижу, что интернат очень старый, но содержится в образцовом порядке. Дорожки выметены, трава подстрижена. Ни пылинки, ни соринки. Теперь я понимаю, откуда у Наилия страсть к чистоте и порядку. Генералы ведут ко второму по счету корпусу и поднимаются на крыльцо.

– Время смирения, дарисса, – вполголоса рассказывает Марк, – все кадеты в тренировочных залах сидят на попе, разыскивая внутренний покой. Встретить можно только дежурных, поэтому поспешим переодеться и слиться с толпой.

Последнее для меня маловероятно. Разве что обрезать волосы и перебинтовать грудь. Внутри пахнет домашним мылом, стоят лавки, и на тумбах разложены стопки белой одежды. Наилий бесцеремонно разворачивает несколько, набирает стопку и несет мне.

– Это на выпускника, тебе должно подойти. Одевайся.

Принимаю одежду из его рук и кошусь на Марка. Генерал девятой армии, хитро улыбнувшись, шумно расстегивает молнию форменного комбинезона. Отворачиваюсь и сбивчиво бормочу:

– Может быть, есть ширма или отдельное помещение?

– Да, конечно, – отвечает Наилий, – на выход, Сципион.

– Ты мне предлагаешь в прачечной переодеваться? – хмурит брови Марк, но уходит вместе с Наилием через боковую дверь. Проклятье, зачем вдвоем? А кто мне поможет? Откуда я знаю, как надевать прямоугольный отрез материи? Со штанами все понятно, гетрами тоже. А где рубашка?

Ткань наощупь как хлопок, но эластичный, с добавлением синтетических нитей. Штаны – точная копия больничных, взорвавшихся вместе с сумкой и резиденцией генерала. В поясе гораздо шире, чем моя тонкая талия, поэтому заматываю их черной лентой, чтобы не упали. Отправляюсь искать рубашку и слышу деликатный стук в дверь.

– Можно?

– Нет.

После заминки из-за двери появляется Наилий. Вместо рубашки на нем тот самый отрез ткани, перекинутый через плечо, а штанины заправлены в гетры и крест-накрест перетянуты черными лентами. Никогда не видела ничего подобного. Кадеты в училищах на равнине одеты совсем иначе. Пока я прикрываю грудь руками, генерал оглядывает с ног до головы. Поджимает губы и произносит всего одно слово:

– Помогу.

Подходит ко мне и развязывает черный пояс. Штаны немедленно падают и чудом задерживаются на бедрах. Его Превосходство деловито щелкает застежкой белья и оголяет мою грудь.

– Лямку на открытом плече будет видно, – словно извиняется он и набрасывает белую материю, ловко прихватывая импровизированную рубашку поясом вместе со штанами. Чувствую себя куклой, но ничего не могу сделать. Сама я так ловко ленты на гетрах не перевяжу.

Закончив, генерал отступает назад и придирчиво окидывает взглядом свою женщину в форме выпускника горного интерната. Не знаю, насколько я похожа на мужчину или не похожа на себя, но взгляд Наилия теплеет. Он улыбается и замирает от восхищения. Никогда так на меня не смотрел, даже в бальном платье с красивой прической.

– Странное чувство, – наконец, говорит он, – ты безумно хороша в белом.

Шагает ко мне и долго не решается обнять, касается кончиками пальцев щеки и продолжает:

– Но я не могу избавиться от мысли, что одета как мужчина.

– Тебя это смущает?

– Скорее, заводит, – отвечает Наилий и целует. Долго, жадно, заставляя забыть, где мы. Забирается под перекинутую через плечо ткань и ласкает, сжимает ладонью грудь.

– Пять фугасов на дорогу под колонну, – раздается голос Марка, – чрезвычайно двусмысленное зрелище.

Заливаюсь румянцем. Странно, на балконе во время бала от поцелуев генерала не краснела, а сейчас перед Марком стыдно.

– Давай, пошути про мужеложцев, – с угрозой в голосе говорит Наилий.

Генерал девятой армии дарит нам самую ослепительную из своих улыбок.

– Обязательно, но потом. Без нежных ушек дариссы. Я шапку принес, чтобы длинные волосы спрятать. И узнал, что мастер у себя. Избегался весь, пока ты тут…

– Шапку давай, – обрывает Наилий, протягивая руку.

Спешно натягиваю головной убор на скрученный в шишку хвост и прикрываю красные кончики ушей. Стараюсь не отставать от мужчин, пока они идут быстрым шагом через двор до другого здания. Невольно смотрю на покрытые шрамами руки Марка. Рубцов даже больше, чем у Наилия. Неужели правда, отличительная черта всех старых воинов? Тогда если генералы хотели остаться неузнанными, то, может быть, не стоило снимать комбинезоны?

– Да, мастер на месте, – говорит Наилий и морщится, – жжет сандаловые палочки.

Тяну носом воздух и с трудом улавливаю запах дыма. А генерал узнал. При других обстоятельствах заподозрила бы в нем мудреца, но память играет с нами в свои игры. Должно быть, не один цикл начальник интерната вдыхает дым сандалового дерева. Прочно ассоциируется с ним этот аромат.

– Я первый, – шепчет Марк, смотрит на меня и прикладывает палец к губам, требуя тишины.

Да что же там за мастер, которого боятся два генерала? Марк произносит длинное и витиеватое приветствие, желая наставнику долгих лет и процветания интернату. Ответа я не слышу, только вижу, как меняется выражение лица полководца с доброжелательного на хмурое. Гостям не рады? Генерал жестом подзывает нас и кивает внутрь комнаты. Наилий берет меня за руку и ведет за собой.

С порога аромат сандала ощущается резче. Комната огромна, пуста и темна. На окнах плотные рулонные шторы, каменный пол выскоблен до блеска и кое-где прикрыт плетеными из соломы ковриками. В глубине на возвышении сидит, поджав под себя ноги, щуплый цзы’дариец. Голова гладко выбрита и только оставшийся на макушке хохолок заплетен в косу. Штаны так же, как у нас, заправлены в гетры и перевязаны ленточками, но зато на нем просторная красная рубашка с длинными рукавами. Глаза закрыты, на лице покой и умиротворение.

– Мастер, со мной Наилий, – тихо говорит Марк.

Начальник просыпается, окидывает нас взглядом из-под бровей и встает.

– Вижу. Равнинный беглец вспомнил дорогу в горы?

Голос сухой и ровный. Ни одной интонации, будто специально.

– Никогда не забывал, мастер, – начинает Наилий с почтением в голосе, но хозяин интерната жестом его останавливает:

– Рядом с тобой. Кто?

Съеживаюсь под внимательным взглядом. Пронзает насквозь. Угадывает ли грудь под белой материей? Видят несуществующие боги – она невелика, и впервые я искренне этому рада.

– Наш спутник, – отвечает Наилий, – мы пришли просить крова и пищи…

– Это женщина, – рычит мастер, преображаясь за мгновение. Расслабленная поза перетекает в боевую стойку. Генералы реагируют по-разному. Марк выходит вперед и тоже встает в стойку, поднимая руки, а Наилий пятится назад, пряча меня за спиной.

Сейчас будет бой? Серьезно? Сколь угодно холодного приема ждала, но драка – это слишком.

Мастер срывается с места и перепрыгивает через голову, описывая телом круг. Набрасывается на Марка с градом мелких и быстрых ударов. Генерал защищается, наклоняясь и уворачиваясь так ловко, что я открываю рот от удивления. Кулак мастера не достигает цели, раз за разом скользя мимо или попадая в пустоту. Почему Марк не бьет в ответ? Ничего не разобрать в хаосе стремительных движений. Они напоминают то тигров, готовых растерзать друг друга, то кобр, стелющихся по земле, чтобы снова подняться и угрожающе зашипеть. Ни одного слова, только резкие выдохи и шорох подошв тапочек по камню.

Я выглядываю из-за плеча Наилия и переживаю, что Марк вот-вот устанет и пропустит удар. Почему-то уверена, что боль будет невыносимой. Воины кружат по залу, и я понимаю, чего добивается Марк. Оттеснить мастера от нас ближе к стене, где стоят посохи. Деревянные, выстроенные в ряд от короткого к самому длинному.

Наилий заводит руки назад, чтобы я не убежала из-за его спины. Разворачивается каждый раз так, чтобы стоять между мной и дерущимися. Они одновременно добираются до посохов, и зал наполняется шумом яростных ударов.

– Останови это, – испуганно шепчу я.

– Ни разу не видела поединок? – улыбается Наилий, обернувшись ко мне. – Не переживай. Калечить друг друга не будут.

Утешил. Так успокоил, что теперь я забываю дышать, смотря на то, как свиваются в узоры деревянные посохи. Описывают дуги и с громким треском приземляются на каменный пол. Хорошо хоть не на голову или спину Марка. Мастера я как-то сразу перестаю любить и записываю во враги. Невозможно так долго держать высокий темп. Когда-нибудь это прекратится?

Приемы становятся все более изощрёнными. Теперь Марк отталкивается посохом от пола, подгибая ноги и зависая в воздухе, чтобы рухнуть на противника. Пропускает два удара и оказывается прижатым к полу. Вывернут в захвате так, что мне от страха слышится треск костей.

– Он проиграл? – спрашиваю Наилия.

– Мастера невозможно одолеть, – кивает генерал и делает несколько шагов вперед.

– Достаточно, – неожиданно спокойно объявляет начальник интерната и отпускает Марка. – Неплохо для выпускника. А что за стиль ты практиковал тремя последними ударами?

– Генеральский, – отвечает Марк, усаживаясь на пол и разминая шею, – имени Его Превосходства Наилия Орхитуса Лара.

Мастер обжигает генерала пятой армии ледяным взглядом и цедит сквозь стиснутые зубы:

– Настоящий воин скромен в словах и поступках.

– Умерен в пище и равнодушен к зову плоти, – продолжает Наилий, – только величием духа постигает он свою силу.

– А ты привел женщину в интернат, – заканчивает мастер.

Наверное, мне должно быть стыдно, но вместо этого вскипаю злостью. Какой ужасный проступок. Нет ему прощения, и достоин Наилий самой суровой кары. Оскверняю своим присутствием обитель силы и храм настоящих воинов, да? Чудесно. Лучше спать на камнях под открытым небом, чем выслушивать нечто подобное! Собираюсь развернуться и уйти, но генерал не дает. Берет за руку и спрашивает мастера:

– Достойно ли воина отказать в убежище и защите женщине?

Начальник интерната морщит длинный крючковатый нос и еще раз оглядывает непрошеную гостью с ног до головы.

– Ваша жизнь в опасности?

Проглатываю десяток ядовитых слов и отвечаю:

– Не более чем жизни Их Превосходств.

Мастер резко оборачивается к Наилию, а потом переводит взгляд на Марка.

– Вы можете остаться. Все вместе. Я хочу знать, что происходит. Женщина пусть ждет здесь.

Почему нельзя начать общение с вопросов? Зачем махать посохом? Не дано мне постичь мужскую логику. Наилий ободряюще кивает, отпускает мою руку и уходит вслед за мастером и Марком.

Не знаю, как долго придется ждать. Стульев здесь нет, только возвышение, на котором сидел мастер и вдыхал дым от горящих палочек из сандалового дерева. Догадываюсь, что если сяду туда – то целой и невредимой из интерната не уйду. Придется стоять и от скуки пересчитывать посохи у стены. Интересно, они подбираются по росту или по возрасту? А может быть, по заслугам? Кто сильнее – у того посох самый длинный?

Надо будет расспросить Наилия, когда вернется.

## Глава 11. Интервью Создателя


От скуки меряю шагами зал для тренировок. Вечерние лучи светила гаснут, и молчаливый мальчик включает освещение. Он же чуть позже приносит мне подушку и отдает с поклоном. Дежурный? Совсем юный и худой. Такого обнять и приласкать, а не гонять с посохом. Только я устраиваюсь сидя и складываю под себя ноги, как боковая дверь распахивается, выпуская Наилия.

– Создателя по телевизору показывают, – без предисловий заявляет генерал. Вскакиваю с подушки и бегу к нему в открытую дверь. Внутри крошечная комната так же без мебели, на полу сидят мастер и Марк, а с телевизионной панели на стене смотрит Создатель. Живой, здоровый и очень серьезный. Я переживала, где он. Сам сбежал или похитили его? Думала, что он в браслетах и в клетке или в комнате с мягкими стенами. Но даже представить не могла, что услышу его голос так скоро.

– Реальные, видимые нами факты говорят о том, что наше общество состоит из четырех слоев. Ремесленников, звезд, правителей и мудрецов.

Значит, я пропустила только вступление про генетически приобретенный опыт и перерождение души. Тезисы своей теории излагает мудрец со всех экранов на трех материках. Раскрывает военную тайну. Оба генерала злы и молчаливы, а мастер не отрывается от телевизионной панели. Ноги не держат меня, ощущение надвигающейся беды противно крутит живот. Опускаюсь на пол и скукоживаюсь под синим взглядом Создателя. Сколько раз я слушала его теорию? На стуле в общей комнате центра, через перегородку в боксе для буйных, ночью в карцере по рации. Знаю наизусть и могу повторить по словам, развернуть любую мысль и свернуть до короткого тезиса. Теория рождалась и формулировалась при мне. Я часть её, и она навсегда часть меня.

– Ремесленники работают с природой, своими руками делают продукты прямого потребления, услуги, – ровно и четко говорит Создатель, делая паузы для зрителей на осмысление услышанного. – Звезды создают дискурс, что в общем смысле можно назвать процессом общения. Продуктом правителей является власть. Они структурируют все нижележащие слои, создают правила и законы. Мудрецы – четвертый слой, который пока, к сожалению, не сформирован.

– Всех сдаст, – качает головой Марк, а Наилий согласно кивает. Не могу решить для себя, рада или нет такой известности. Правители по своей природе консерваторы, приверженцы систем и адепты порядка. Любые кардинальные изменения выводят их из себя. С генералов станется объявить нас опасными и уничтожить так, что никто об этом не узнает. Убили уже один раз на бумаге.

– У каждого слоя есть системные требования, – продолжает Создатель. – То, что цзы’дарийцы хотят. То, что им помогает реализоваться. У мудрецов они простые – думать. У правителей задача – научиться управлять, строить системы, у звезд интересы заключаются в возможности общаться, в свободе. Ремесленнику важно работать. Но законы общества пишут правители, подстраивая под свои нужды. Невозможно достойно жить, просто делая свою работу, у нас не существует свободы и равенства, а тех, кто думает иначе, объявляют сумасшедшими.

Почти слышу, как взрываются маленькие бомбы, сотрясая глобальную систему. Отклика пока нет, ропот слишком тих, но Создатель только начал. Теперь он рассказывает о психбольницах, карцере и психотропных препаратах. О фиктивной смерти десятков мудрецов и двух центрах на территориях пятой и девятой армий. Камера берет общий план, и я вижу в кресле рядом с Создателем второго пропавшего мудреца – Маятника. Он отстраненно смотрит в пустоту и абсолютно равнодушен к происходящему. Зато ведущий выпуска новостей каждое слово чутко ловит и отыгрывает мимикой жалости и сочувствия. Задает вопросы, старательно изображая, как он раздавлен ужасной истиной.

– И кто же отдавал приказы? Кто лишил вас работы и семьи, а потом и жизни?

– Генералы Наилий Орхитус Лар и Марк Сципион Мор, – отвечает Создатель.

Оба синхронно кивают и молчат. Марк беззвучно шевелит губами, произнося ругательства, а Наилий погружен в раздумья. Мастер хмыкает, слушая, как ведущий произносит длинную обличительную речь, рассуждая о недопустимости подобного обращения с цзы’дарийцами, не имеющими психических заболеваний и виновными только в том, что не такие, как все. Сообщает, что из-за ограниченности эфирного времени не может показать запись всего разговора с мудрецами. Прощается с Создателем и Маятником, с аудиторией в зале, телезрителями, и на экране вспыхивает заставка.

Мастер выключает телевизионную панель с пульта и в абсолютной, почти звенящей тишине громко хлопает в ладоши. Я подбираюсь, ожидая реакции на теорию, на Создателя, но в комнате всего лишь появляется дежурный.

– Ужин на четверых. Сюда, – коротко распоряжается мастер. Мальчишка кланяется и убегает, закрыв за собой дверь.

– Свободная пресса, значит, – хмыкает Наилий, – тяжело быть беспристрастными, если передающий центр на территории четвертой армии, а половина сотрудников – рядовые и лейтенанты.

– У Агриппы все-таки оба мудреца, – произносит Марк, смотря в пустоту, – обошлось без сюрпризов.

Теперь у меня в голове взрывается маленькая бомба. Миф о независимости прессы самый любимый у нас. Конспиролог верил, что среди лжи официальной позиции только с экрана телевизионной панели можно уловить крупицы правды. Но оказалось, что это всего лишь еще один инструмент в руках правителей.

– И что теперь будет с мудрецами? – хмуро спрашиваю я. За генералов можно не беспокоиться. Они аккуратно прикрыты нашими историями болезней, медицинскими статусами центров и показаниями персонала о том, что ничего противозаконного с нами не делали. А что до этической составляющей – так общественное порицание по голове не бьет.

– Не знаю пока, – отвечает Наилий, – соберут Совет из двенадцати генералов и обсудят. День или два на планирование ответных действий у нас есть.

Генерал сильно переживает. Я вижу это по опущенным плечам и глубокой морщине на переносице. Но сама ничего не чувствую. Столько раз думала, как будет, если про нас все узнают? Колебалась в предсказаниях от настороженности до откровенной ненависти. Единственное, чего не хотелось, – жалости. А именно так всех нас выставил Создатель – жалкими, обиженными психами.

– Это игра, – первой нарушаю молчание, – сделка, обмен. Создатель сказал, что мудрецы хотят думать и этого достаточно для реализации. Единицам и двойкам да, но не тройке. Мало родить новую Великую Идею, её надо распространить. А для этого нужен свой правитель. Карманный, ручной, исполняющий все указания. Но он не будет трудиться за спасибо. Обязательно потребует поставить его во главе новой системы. Сделать императором. Помазать на царство.

– Диктатура – ваша Великая Идея? – спрашивает Наилий.

Вздрагиваю и пытаюсь поймать его взгляд. Понять, что чувствует. Закрыт наглухо.

– Звучит отвратительно, знаю, – отвечаю как можно осторожнее. – Но если старый мир рухнет, а новая Идея не появится, то либо диктатура, либо анархия. Третьего варианта просто не будет.

– Я ничего не понимаю, но вы продолжайте, – говорит мастер и расправляет длинные полы рубашки на коленях. Бесшумно отворяется дверь, и дежурный по очереди заносит низкие столики с едой и ставит перед нами на пол. В тарелке пшено и отварные овощи с мясом. Вместо напитка стакан воды. Несмотря на то, что за весь день я проглотила только кусочек пирога с мясом у матушки, даже притронуться к еде не могу.

– Я не помню таких выводов в тезисах теории Создателя, – включается в разговор Марк.

– Потому что их там нет, – отвечаю я. – Он всерьез опасался, что если изложит все под запись, то живой будет просто не нужен.

– Еще один параноик, – усмехается генерал девятой армии и берет со столика ложку.

– Чем его мог купить Агриппа? – спрашивает Наилий. Ужин так же игнорирует.

Не спешу с ответом. Размышляю, на что могла согласиться я, окажись на месте Создателя. За статус будущего императора правитель может пообещать все что угодно и даже выдать авансом. Жилье, штат личных слуг, неограниченные материальные блага? Не наш уровень потребностей. Что тогда?

– Должность главного над всеми мудрецами, – предполагаю я, – это соответствует статусу тройки.

– Мудрецы рассеяны по двум материкам, – говорит мастер. Замечаю, как презрение в его взгляде сменяется любопытством. Много успели рассказать генералы. В подробностях вряд ли, но в общих чертах посвятили. И про меня в том числе.

– Значит, Друз Агриппа Гор знает способ, как собрать нас всех вместе.

Оборачиваюсь к генералам. Мотивы и уловки правителей по их части.

– Через Совет будет действовать, – задумчиво говорит Наилий.

– И покушений на нас больше не будет, – добавляет Марк.

Первая хорошая новость за несколько дней. Едва в разговоре появляется определенность, генералы расслабляются и вспоминают про ужин. Меня же потряхивает от нервного напряжения, и голова плывет.  Давно не думала так быстро и настолько интенсивно.

– Дэлия, ешь, пожалуйста, – тихо говорит Наилий, – тебя скоро ветром будет качать.

– Если еда не кажется вкусной, то есть сладости. Ты любишь конфеты? – спрашивает мастер, а я теряю дар речи. Вспоминаю холодный и агрессивный прием, презрение, почти ненависть и теперь не знаю, как реагировать.

Начальник интерната молча встает и уходит к ширме у дальней стены. Минуту чем-то шуршит, а я недоуменно смотрю, как улыбаются оба генерала. Возвращается мастер с бумажным пакетом и кладет его ко мне на колени.

– Ка-ра-мель, – произносит он по слогам, – может быть, высохла немного, кусай осторожно.

Открываю пакет и вижу ровные бруски мягкого золотистого оттенка. Не фабричное изделие. Явно варили и резали в интернате или где-то поблизости.

– Спасибо, – замолкаю, пытаясь сообразить, как обратиться. Звания не знаю, имени тоже, потом решаюсь и выдыхаю, – мастер.

– Ешь, – сухо отвечает он.

Конфеты действительно вкусные, хотя другими они просто не бывают. На сладкое аппетит у меня есть всегда, и настроение поднимается. Столики убирает все тот же мальчик-дежурный, желает мастеру вещих сновидений и уходит.

– Женщина, ты спишь здесь, – громко заявляет начальник интерната.

Марк прячет смешок в кулаке, а я давлюсь карамелью и задаю два глупых вопроса:

– Почему? А где здесь?

– Потому. За ширмой.

Генерал девятой армии хохочет в голос, а Наилий мрачно интересуется:

– А где же будете спать вы, мастер?

– Тоже здесь.

Лицо Наилия вытягивается, а глаза становятся круглыми. Марк давится смехом, но умолкает, стоит только мастеру строго на него посмотреть. Превосходно. Моим мнением, как обычно, забыли поинтересоваться.

– Не хочу беспокоить вас своим присутствием, – начинаю сочинять отговорку.

– А я не хочу блуда и разврата в интернате.

Буднично и спокойно, не обращая внимания на фыркнувшего Наилия. Бывшего наставника двух генералов сложно вывести из равновесия, я это уже поняла. Но теперь каждый желающий будет решать, куда мне идти и что делать? Я уважаю чужие правила и порядки, но всему есть предел.

– С меня достаточно статуса любовницы генерала, – тихо отвечаю, убрав мешок с карамелью в сторону, – не желаю слухов о том, что провела ночь с начальником интерната.

– Раньше надо было думать о репутации.

– Репутация Дэлии вне подозрений, – жестко обрывает Наилий.

Наставник являет миру слабое подобие улыбки. Уголки губ чуть вздрагивают и тут же возвращаются в прежнее положение.

– О, если её чистота кристальна, то к ней, как к снегу на вершине горы, не пристает грязь. Не желает делить комнату с одним мужчиной, будет спать в общей с выпускниками.

Оборачивается ко мне и добавляет, склонив голову на бок:

– Не зря же надела форму.

Резко поднимаюсь на ноги и отвечаю чуть дрогнувшим голосом:

– Благодарю за кров и пищу, мастер, но…

– Мы идем в общую комнату все вместе, – вмешивается Наилий, не дав мне попрощаться. Он тоже встает и подходит вплотную, наклоняется ко мне, вздрагивающей от негодования, и шепчет:

– Во всем нужно искать плюсы. И сдавать бесперспективные позиции в обмен на тактическое преимущество. Наставник упрям, но на подлость не способен. Идем.

Маневр непонятен, но оба генерала спокойны. Марк на ногах и желает мастеру вещих снов. Беру себя в руки и подчиняюсь обстоятельствам. Ночью я по лестнице обратно не спущусь, да и глупая в целом выходка с побегом. Наилий кладет руку на мою талию и чуть подталкивает к двери.

Пустой и темный тренировочный зал встречает ароматом сандала.

– Разврата он не хочет, – ворчит Марк себе под нос, – а мы спать должны, как патроны в обойме.

Совесть колет больно. Из-за меня генералы терпят неудобства. Подстраиваюсь под размашистые мужские шаги, обреченно опустив голову.

– Не поверю, что кадеты в деревню не бегают и никого оттуда не приводят, – усмехается Наилий. – До сих пор, наверное, дырка по стене кочует. Разберут по камням, найдет наставник, по клеткам всех рассадит, прикажет заложить, а её снова разбирают уже в другом месте.

– А как же, – смеется Марк, – думаешь, новое поколение дурнее нас?

Генералы улыбаются и переглядываются, уверенно направляясь к двухэтажному бараку. Во дворе интерната холодно, и мои голые руки мгновенно покрываются гусиной кожей. Пару раз стучу зубами и с завистью смотрю на невозмутимых полководцев. В темноте не спотыкаются, не мерзнут, все неприятности встречают усмешкой. Из железа их делают, что ли? Охраны нигде нет, нам всего один раз попадается на пути дежурный, и тот, видя белую форму, тут же теряет интерес. Ни камер видеонаблюдения, ни электронных замков со сканерами отпечатков пальцев. Удачно, конечно. Будь здесь обычная система безопасности, и трюк с переодеванием лишился бы смысла. Дверь в барак деревянная, замок врезан музейный под ключ нелепой формы с зазубринами. Открыта дверь. Невероятно. Военное учебное заведение и такая беспечность. Хотя, быть может, я не права, и внешний периметр защищен, как секретная база.

– К выпускникам пойдем? – спрашивает Наилий, толкая дверь.

– Нет, давай ко второй ступени, – отвечает Марк. Они спят крепче.

– Почему? – срывается с моих губ.

Генерал девятой армии пропускает меня вперед и говорит в спину:

– У них только начались боевые тренировки. Устают так, что не могут есть. Выстрелом над ухом не разбудишь.

Много слышала о жестоких методах обучения в училищах и горных интернатах. Всегда казалось, что рассказчики зря нагнетают. Мальчики должны расти сильными и выносливыми. То, что я сегодня видела в исполнении Марка, от рождения не дается. Жесткий режим и строгий наставник не самое страшное, что может случиться. Но мнение меняется, как только я вижу комнату второй ступени.

На всю длину от стены до окна два яруса деревянных настилов. По-настоящему гигантская двухэтажная кровать на тридцать цзы’дарийцев. Мальчишки спят и сопят, а кто-то один даже присвистывает. Полуголые, едва прикрытые каждый своим одеялом, худые настолько, что выпирают кости. Голые пятки торчат и свешиваются с края настила. Подушки где угодно, но только не под бритыми налысо головами. Обнимают их кадеты, как мягкие игрушки. Изможденные все и замученные. В синяках и свежих ссадинах. Комната крошечная, забита до отказа, и воздух тяжелый от дыхания. Странно, но я не чувствую запаха пота, хотя от разгоряченных тренировками тел разве что пар не идет.

– Узнаю завтра, что с питанием в интернате, – шепчет Марк, снимая с плеча белую накидку и расшнуровывая гетры, – это не кадеты, а скелеты.

– Нормальные они, – возражает Наилий, так же раздеваясь до белых штанов, – ты сам такой же был. Это сейчас отъелся на генеральском пайке.

Стою в нерешительности и глазами ищу свободное место в сонном царстве. В углу есть у самой двери, и втроем поместимся только боком. Не будь я женщиной, ничего не имела бы против, но я даже шапку с длинных волос снять не могу, не то что накидку с обнаженной груди.

Генералов ситуация не смущает совсем. Марк вытаскивает из-под настила подушки с одеялами и устраивается у стены.

– Наилий, захрапишь – пинка получишь.

Вижу в лучах света от окна, как полководец хмурится и оборачивается ко мне:

– Я храплю?

Решаю пошутить и шепчу стандартный ответ:

– Никак нет, Ваше Превосходство.

Марк реагирует мгновенно, резко садится на кровати и приглушенно выдает:

– О, а ты в постели тоже Ваше Превосходство?

– Я самое превосходное Превосходство из всех Превосходств, – цедит сквозь зубы Наилий и запускает в генерала девятой армии подушкой. – Катись в бездну, Сципион.

От стыда хочется провалиться сквозь землю. Никакой жалости к моей скромности. От шума кадеты ворочаются во сне, но глаз никто не открывает. Благословен их крепкий сон. Марк смеется в подушку и отворачивается к стене. Наилий укладывается рядом, спиной к нему. А я стою, как статуя несуществующей богини, и боюсь разоблачиться. Понимаю, что, пока буду ворочаться во сне, легкая повязка обязательно сползет с плеча, и утреннее удивление тридцати кадетов станет местной легендой. Вытягиваю ткань из-под пояса и заматываю грудь, как полотенцем, подтыкая край, чтобы не раскрутилась. Гетры и черные ленточки кладу на тапочки и задвигаю под настил. Хватит тянуть время, пора ложиться.

Ныряю под одеяло рядом с Наилием. Дышу, успокаивая сердцебиение. С Его Превосходством день идет за месяц. Чем бы ни кончилось наше путешествие и в какой центр бы меня потом ни упрятали – будет что вспомнить.

Сон не идет. Лежу с закрытыми глазами и без толку. Наилий тоже не спит, но молчит. Есть генералу, о чем подумать, хорошо его понимаю. Два покушения заставляют прятаться на чужом материке, таскать за собой шизофреничку, друг и соратник которой подкинул проблем своим выступлением на телевидении. Зная журналистов, я готова поклясться, что завтрашний выпуск будет не менее содержательным и неожиданным. Как много информации Создатель готов выпустить в мир? Станет ли закапываться в одни нам ведомые дали? Рассказывать, что кроме четырех слоев есть еще три уровня в каждом, и они отличаются друг от друга? Единички, двойки и тройки существуют и у ремесленников, и у звезд с правителями. Чистые, истинные, цельные и сформировавшиеся только двойки. Единички и тройки – переходные от слоя к слою. Как он сможет все это объяснить простым и доступным языком? Нужно ли это объяснять?

Открываю глаза, устав притворяться спящей. Кадеты мирно сопят. Спутник планеты катится по небу и заглядывает в окно. Лучи серебристого света заливают комнату, делая мир холодным и чистым, как сонные мальчишки. Не верю, что мастер не может за ними уследить, наговаривают генералы. Невинные, наверное, все без исключения.

Тянусь к ним, пропуская через себя облако привязок. Одинокие мальчики. На каждом нитей так мало, что мне становится жутко. Неужели правда, что вся их жизнь – сплошные тренировки и больше ничего? Да как же так?

Дружат хорошо, привязаны крепко. Вся комната переплетена ковром. Одна группа, с детства вместе, как два генерала. Враждуют и дерутся, но привязок на смерть нет совсем. Сюзерен один, но, чтобы посмотреть кто, надо звать Юрао, а я до сих пор не могу переварить прошлые откровения паразита. Догадка подтверждается, невинны мальчики. Ни одной реализованной зеленой нити, только бледные розовые привязанности. Первые нежные влюбленности на грани поклонения идеалу. Почти растворяюсь в них и пропускаю момент, когда генерал ложится ко мне ближе, обнимая со спины.

– Не спится? – шепчет он в ухо. – Работаешь?

– Да, а как ты догадался?

От удивления чуть было не спрашиваю в полный голос. Наилий прижимает к себе и тихо отвечает:

– Я еще на балу увидел, как ты выпадаешь из реальности. Только что была со мной и улыбалась, а тут щелк. Нет. Пропадаешь куда-то. Не знаю, как объяснить.

Я потрясена, что обратил внимание на такую мелочь. Всегда казалось, что мысли генерала заняты куда более важными вещами, чем я. Наилий ведь поддерживал разговоры и отвечал на вопросы, пока я сканировала офицеров. Десятой части не помню из того, что обсуждалось. Улыбаюсь и глажу его по руке, обняла бы и зацеловала, не будь вокруг нас столько цзы’дарийцев.

– Иногда ты говоришь как мудрец, – шепчу я.

– Да, я тоже псих, если ты не заметила, – смеется генерал, и от жаркого дыхания на шее я выгибаюсь, прислоняясь к нему бедрами. Ткань штанов настолько тонкая, будто её совсем нет. Когда Наилий успел завестись? Оглядываю сонных кадетов. Спят и ничего не видят. Безумие. Бесстыдство. Натягиваю под горло одеяло и чувствую, как под ним генерал гладит меня по животу. Все настойчивее и настойчивее, а потом оттягивает слабую резинку штанов и ведет ладонью ниже. Дергаюсь, всхлипываю и слышу:

– Шшш. Лежи.

Закрываю глаза и прикусываю край одеяла, чтоб не стонать. Черное кружевное белье просвечивало через белую ткань, и его пришлось снять еще в прачечной. Не станет же Наилий здесь… Нет!

Сжимаюсь пружиной и начинаю паниковать. Кажется, что сейчас все проснутся. Что уже никто не спит. Генерал ждет, пока расслаблюсь, и прикасается ко мне пальцами. Ласкает между ног, добиваясь, чтобы выступила прозрачная влага. И ведь получается. Жарко под одеялом, он почти раздет, а на мне столько лишнего. Удержать дыхание не получается. Пусть думают, что мне снится страшный сон или, наоборот, очень приятный. Лишь бы никто не спросил: «Что мы здесь делаем?»

Наилий наглеет и запускает в меня палец. Серебристый свет от спутника меркнет, погружая во тьму. На мгновение все исчезает. Остаемся только мы. Сумасшедший. Даже больше, чем я. Стараюсь не двигаться, но это невозможно. Крепкий под нами настил, не скрипит. Замечательно. Сдерживаю рвущийся стон и прижимаюсь к генералу сильнее. Чувствую, как напряжен, и решаю, что не должна одна сгорать от стыда. Так нечестно. Завожу руку за спину и добираюсь до пояса штанов Наилия. Он вздрагивает и молчит. Втискиваю ладонь между нами, запускаю под ткань белья и накрываю пальцами каменное возбуждение генерала.

Собственные ощущения становятся ярче. Сливаемся в один ритм, и порочное удовольствие выключает рассудок. Наилий не выдерживает и почти стонет, а за его спиной ворочается Марк.

Холодею от ужаса. Отдергиваю руку и перестаю дышать. Тихо. Ни звука со стороны Марка. Спит?

– Идем, – шепчет Наилий и сползает с настила.

Не успокоимся теперь, и не стоит надеяться на крепкий сон. Это как с Шуи. Мир может рухнуть, а после первой волны эйфории всегда будет вторая. Надеваю тапочки и послушно выхожу за генералом в коридор. Он крутит головой и прикладывает палец к губам, требуя тишины. Дежурный где-то близко? Отдыхать уже должен, как все нормальные дежурные. Можно прямо на посту.

Генерал кивает головой направо и тянет за руку мимо длинного ряда дверей. Останавливается в середине и вынимает из-за пояса штанов тонкую отмычку.

– Чем только не приходилось в жизни заниматься? – тихо спрашиваю я, и Наилий улыбается в ответ. Минуту скрежещет в замке до щелчка, а потом открывает дверь.

Подсобка без окон. На полу большие тюки, и тонко пахнет мылом.

– Здесь хранится чистое постельное, – поясняет генерал и закрывает дверь, отрезая нас от дежурного освещения в коридоре, – в порядке есть смысл, когда он постоянен.

Обрываю фразу поцелуем. В полной темноте наощупь стаскиваю с его бедер штаны. Срываю с себя белую ткань. Не вижу и не запоминаю, что и куда летит. Не важно. Чувствую, как генерал подхватывает под бедра и усаживает на тюк, вставая между моих ног. Разогреты оба, и он не медлит больше. Заполняет собой одним толчком. Задыхаюсь от восторга, но стонать по-прежнему нельзя. Наилий замирает, пока я обхватываю его ногами. Подаюсь навстречу и двигаю бедрами. Темнота скрывает нас, гася даже звуки. Мелодию дыхания, четких, ритмичных движений. Тело ноет и плавится от жара. Он один, и я знаю, что лучше мне ни с кем не будет. Все отдам и даже больше.

«Любимый», – беззвучно шепчут губы и открываются для поцелуя. Наилий обрывает мой вдох, и это почти больно. Когда вот так неистово и жадно, с каждым толчком все больше. Его ярость и мощь превращаются в пожар. А мне мало. Я мысленно умоляю, чтобы сильнее. Еще. Движения становятся грубыми, отрывистыми. Судорога генерала дергает первым, а потом вспышкой накрывает меня. В висках стучит, и каждый вдох как подвиг. Не отпускаю Наилия, пока не затихнет пульсация. Мой до последней капли. Он обнимает и целует в шею. Слабый и горячий, как в лихорадке. Отстраняется с сожалением и долго собирает одежду, приоткрыв дверь, чтобы стало хоть немного светлее.

– Надо проснуться до команды подъем, – тихо говорит Наилий, – кадеты, конечно, не ждут в гости ни прекрасную женщину, ни двух генералов, но узнать могут.

– И куда мы пойдем?

– К мастеру, – отвечает генерал, – там же и позавтракаем.

Главное не смотреть в глаза начальнику интерната. Догадается ведь по одному моему смущенному виду. Еще и бегать заставит или упражнения делать, раз уж я в форме кадета. Но это будет завтра. Одеваемся и возвращаемся в спальню. До рассвета еще есть время отдохнуть и выспаться.

## Глава 12. «Я не потерплю разврата в интернате»


Генералы нервничают и делят планшет с гарнитурой. Еще не ругаются, но смотрят друг на друга косо. Вместо завтрака в комнате мастера я перевариваю обрывки разговоров и ежусь от сухого и колючего тона. Марк и Наилий с телефоном, начальник интерната на пробежке с кадетами, а я сижу на полу и пытаюсь размять пальцами больные после вчерашнего подъема по лестнице мышцы. Утром еле встала, чтобы успеть сбежать из спальни до восхода светила. Стоически терпела боль и жжение, пока не споткнулась во дворе. Наилию даже объяснять ничего не пришлось, понял с одного взгляда. Покачал головой и сказал, что легче станет только после массажа и термы. В ответ на мой удивленный взгляд обещал показать ту самую терму вечером, когда она станет свободной.

– Рэм, мне плевать, скольких надо допросить, – раздраженно выговаривает Наилий в гарнитуру, – через два дня заканчивается командировка, и я возвращаюсь в особняк. Успей найти предателя к этому сроку. Хорошо. Флавий что? Пусть приступает к работе. А я считаю, что это безопасно. Все. Отбой.

Генерал снимает с уха гарнитуру и передает Марку. Разговоры о поиске предателя начинаются сначала. Вздыхаю, чувствуя себя лишней. Не помочь, не поговорить. Полчаса назад затаив дыхание слушала разговоры о предстоящем совете генералов, но узнала только то, что назначили его на послезавтра. У одного из полководцев нашлась уважительная причина не выходить в ближайшее время на связь. Как я поняла, генералы физически вместе не собираются, не сидят за длинным столом и не ведут бумажный протокол. Совет проходит по видеоконференции, и неважно, где в этот момент находится каждое конкретное Его Превосходство.

– Что? – поднимается на ноги генерал девятой армии и нервно ходит из угла в угол. – Так, хорошо. И? Говори. Понял. Да, делай, что нужно. Отбой.

Возвращает девайсы Наилию и рассказывает взахлеб:

– Нашли. Поют птички под запись. Двое их было. Лейтенант-разведчик и связист. Ничего руками не делали, тихо сидели, только информацию слили. Потому и пробили мою противоракетную оборону так быстро и малыми силами. Самолет, две ракеты и координаты резиденции. Точку связист снял еще, когда я в прошлый раз у тебя в доме был. Заучил наизусть и в нужный момент отзвонился летчику Агриппы.

– Я в прошлый раз в резиденцию приезжал четыре месяца назад, – вспоминает Наилий, – значит, покушение готовили еще раньше. Теперь сходится картинка. А я все думал, какой дурак решил меня в катере сбить. Автоматика катапультировала, едва радар засек выпущенную ракету. Без шансов на успех. Не убить хотели, а отвлечь от командировки и заставить спрятаться у тебя в горах. Кто-то был уверен, что я поступлю именно так.

Наилий уходит в раздумья, мрачнея на глазах. На фоне радостного Марка он выглядит совсем потерянным. Неприятно чувствовать себя пешкой в чужой игре, не правда ли, Ваше Превосходство? Мудрецы не просто ценный ресурс, а еще и новые фигуры на доске. И до сих пор непонятно, по каким правилам мы играем. Предсказание Поэтессы появилось уже после того, как Создатель решил сбежать? Или он задумался о побеге, прочитав стихи? Как поступил бы Наилий, знай он о покушении заранее? Забавно, но с появлением мудрецов мир изменился не только для нас.

– Марк, у вас есть пророки или телепаты среди мудрецов? – спрашиваю я, и оба генерала одновременно оборачиваются.

– Да, – кивает Марк, – так и зовем Телепатом. Только он в коме уже полгода. Неудачная попытка суицида. Из окна выбросился. Череп по кусочкам собирали.

– У меня нет медицинского образования, – осторожно подбираю слова, – но я предполагаю, что мозг Телепата жив, иначе его признали бы мертвым. Фактически он крепко спит. А сон для мудреца не просто возможность отдохнуть и посмотреть красивые картинки. Есть те, кто в этот момент работает.

Я имею в виду, что Телепат может даже из комы улавливать и транслировать мысли тех, кто находится рядом с ним, но генерал девятой армии в своих догадках шагает еще дальше.

– Сновидец, – медленно произносит Марк. – Он кладет руку спящему на лоб и рассказывает, все, что видит. Разумеется, они с Телепатом были в одном медицинском центре. Наилий, гарнитуру дай. Подозреваю, что Сновидец имел доступ к медкапсуле с нашим коматозником.

– Слишком сложно, – возражает Наилий, но девайсы нехотя отдает, – я видел Телепата всего один раз. Даже если он успел считать про резиденцию, то как сложилась его связь с Агриппой и при чем здесь Сновидец?

– С мудрецами всегда сложно, – отвечает Марк и подмигивает мне, – Телепат мог считать с моей головы, которая мелькала возле него чаще, чем один раз.

Пока генералы разговаривают, в комнату возвращается мастер. Следом за ним заходит мальчишка-дежурный и заносит завтрак. На моем столике вместо пшена и овощей румяные булочки, щедро посыпанные сахаром. Дивный аромат ванили и корицы заполняет помещение и заставляет захлебываться слюной. Девять месяцев не ела ничего подобного. Не баловал пищеблок центра свежей выпечкой. Благоговейно беру золотистое чудо и разламываю пополам. Внутри яблочное повидло. Сегодня праздник? Ловлю взгляд начальника интерната и благодарю.

– Ешь, – безразлично отвечает он, – тебе полезно сладкое. Не бойся, не растолстеешь.

Увлеченно жую, а мастер недовольно смотрит на стоящего у стены Марка. Дожидается конца телефонного разговора и резким окриком усаживает всех завтракать. Несколько минут проходят в тишине, и я почти расслабляюсь, как слышу:

– Всё рассмотрела?

Замираю с булочкой в руке и боюсь поднять глаза на мастера. В памяти проносится вчерашняя ночь. Спящие кадеты, подсобка, тюки с постельным бельем. Что из этого я должна была рассмотреть? Как он вообще догадался? Доложил кто-то из кадетов? Несуществующие боги, какой кошмар!

– Во мне всё рассмотрела? – настойчиво повторяет мастер, и я выдыхаю с облегчением.

– Нет, я стараюсь не пользоваться способностями без надобности.

– Жалко?

– Устаю. Это как бежать вверх по лестнице. Можно тысячу ступеней в день преодолевать, но сил тогда надолго не хватит. И когда нужно будет – шагу не ступишь.

Пытаюсь объяснить, избегая упоминаний о голодном паразите с очень специфическим аппетитом. Мастер безразлично кивает и кладет ложку рядом с пустой тарелкой. Гарнитура противно пищит, сообщая о входящем вызове. Под строгим взглядом наставника Наилий поспешно её отключает и прячет в карман.

– Сколько дней вы тут будете сидеть? – недовольно спрашивает начальник интерната у генералов.

– Завтра утром катер заберет нас всех, – отвечает Марк. – По крайней мере, у меня теперь безопасно.

Наилий молча проглатывает упрек в адрес его службы безопасности. А я представляю головную боль Рэма и сочувствую капитану. Опросить и проверить всех лейтенантов – масштабный труд. Не знаю, как безопасник справится за тот срок, что поставил генерал.

– И вы думаете, что будете торчать здесь оба без дела? – мастер тяжело роняет слова, переводя взгляд с одного генерала на другого. – Да еще и жужжать у меня над ухом о предателях и мудрецах? Нет.

Генералы вытягивают спины и складывают руки на коленях. Рефлекторный жест. Думаю, что защитный, но ошибаюсь. Приходит фантомный запах горящей сандаловой палочки – мой новый якорь на мастера, а следом за ним уже знакомый до дрожи аромат апельсина. Харизмы правителей. Включились одновременно. Пока только две, но я тяну носом воздух. Интересно, чем пахнет харизма Марка?

– Наилий, посох бери и во двор, – приказывает мастер, и сандал становится агрессивнее. – Хочу посмотреть, на что способны сбежавшие на равнину кадеты.

Апельсин заполняет комнату, смешивается с сандалом и становится трудно дышать.

– Во дворе общая тренировка. Если меня узнают…

– Мне плевать, что будет, – перебивает мастер. – У хорошего полководца предателей в строю нет. Посох взял и на выход.

Говорят оба тихо и спокойно, смотрят друг другу в глаза и не двигаются. А меня гнет к полу от чужой энергетики. Она почти осязаема, темна и холодом забирается под одежду. Ладно, Наилий, но от мастера я такой мощи не ожидала. Так ведь и раздавить можно. Затравленно оглядываюсь на Марка, ища помощи, вдруг он сможет погасить противостояние? От него слабо пахнет корицей и больше ничем. Не может быть. Даже если Марк молчит, он обязан среагировать. Нельзя сидеть между молотом и наковальней, не чувствуя ударов. Или я чего-то не вижу? Проклятье. Марк не ел булочек, а корицей пахнет. Вот и фантом на харизму.

– Как скажете, мастер, – отвечает Наилий и встает. Удушливое цитрусовое облако рассеивается и пропадает бесследно. Невероятно! Начальник интерната поднимается следом и распахивает дверь, выпуская из комнаты бывшего воспитанника.

– Марк, – испуганно шепчу я.

– Нам тоже стоит пойти, дарисса, – улыбается генерал, – у вас на глазах Наилию проигрывать не захочется.

Что же это будет, если вчера мастер остался непобежденным? Морщась от боли в ногах и опираясь на руку Марка, ковыляю через тренировочный зал во двор. Наилий идет впереди с деревянным посохом в руках. Ныряет под арку и останавливается. Спешу за ним так быстро, как могу, шаркая тапочками по каменным плитам и жмурясь от ярких дневных лучей светила.

– Кадеты, – громкий голос мастера заставляет вздрогнуть, – покажем гостю с равнины всю мощь горного интерната?

Марк выводит меня за спину наставника на верхнюю ступеньку длинной лестницы. У подножия огромная площадка, утоптанная тысячами ног, и несколько десятков цзы’дарийцев в белых, серых и голубых одеждах. Вокруг стерильная чистота и порядок. Трава на боковых лужайках подстрижена, под раскидистыми деревьями ни одного жухлого листочка, а вдали, куда хватает взгляда, ни забора, ни ограды, только зеленое море леса и синие пирамиды гор.

Кадеты расступаются к краям площадки, выстраиваясь в две шеренги. Ставят посохи концом на землю и начинают стучать в нарастающем темпе. Шум ударов разносится по двору интерната и отзывается тревогой у меня в животе.

– Что происходит? – шепотом спрашиваю Марка.

– Приветствие. Узнали генерала.

Под ритмичный грохот Наилий спускается по лестнице, а мастер выкрикивает имена. Один за другим кадеты выходят из строя. Пять, семь, десять.

– Он со всеми будет сражаться?

– Обязательно, – кивает Марк, – нападать будут одновременно, а там кто дотянется первым.

Знаю, что не должна волноваться, но ничего с собой не могу сделать. Тяжело стоять ровно и смотреть, как избивают любимого мужчину. Просто так, забавы ради. Не работает ни одно оправдание: что воин, генерал, всего лишь тренировка. Синяк под глазом так и не прошел, а сколько новых сейчас появится? Сердце стучит, в животе противно квакает от страха. Не могу смотреть! Хоть меня палками бейте!

Мастер ловит за руку и вытаскивает из-за своей спины. Крепко держит за локоть и не отпускает. Стою между ним и генералом девятой армии, а вокруг Наилия замыкается кольцо из кадетов.

– Мастер, скажите, чтобы по голове не били, – просит Марк. – Сотрясение у него недавно…

– Пусть не подставляет тогда.

Бесцветный и безразличный мастер начинает раздражать. Нарушаю данное себе обещание не смотреть всех подряд и ныряю в него. Волнение рябью на глади прозрачного горного озера. Так крепко себя держит или действительно плевать? Привязки не успеваю разглядеть, потому что удары посохов прекращаются. В гнетущей тишине невозмутимый генерал развязывает черную ленточку на левой ноге и наматывает её на посох чуть выше середины. Кадеты ждут, обходя Наилия по кругу.

– Что он делает? – шепотом спрашиваю у Марка.

– Посох деревянный, отполированный. Ленту мотает, чтобы тапочек не скользил, когда стоять на нем будет.

С трудом представляю, как можно стоять на посохе. Это же не стул и не тумба. Если положить его на землю, то зачем лента?

– Да время он тянет, – говорит мастер. – Соперников изучает.

Наилий делает узел, вращает посох одной рукой и заводит его за спину. Кадеты переглядываются. Против генерала только выпускники в белых одеждах. Сильные, крепкие. Трое выше Наилия. От волнения мне становится дурно. Я выхватываю локоть из пальцев начальника интерната и сама беру его за руку.

– Угомонись, женщина, – шипит он, но терпит моё прикосновение, – не смертельный поединок.

Команды нет. Двое кадетов просто срываются с места, и первые удары генерал отбивает играючи. Тут же со спины нападают еще двое, заставляя Наилия уворачиваться, наклоняясь спиной вниз так далеко, что непонятно, как он на ногах держится. Теперь удары сыплются со всех сторон, но, как я могу видеть, больше шести одновременно не бьют. Просто подойти не могут. Не успеваю обрадоваться, как замечаю, что они меняются. Те, кто нападал, делают три шага назад и пропускают других. Разве это честно? Оборачиваюсь на мастера и замечаю улыбку.

– Настоящих зверей против него поставили, мастер, – ворчит Марк.

– Генерал заслуживает достойных противников.

Вцепляюсь ногтями ему в ладонь, но зловредный цзы’дариец не обращает на меня внимания. Поглощен поединком. Кольцо вокруг генерала медленно сжимается. Он разгоняет особо ретивых вращая посохом. Вдруг кадеты резко выдыхают «Ха!» и бросаются одновременно. Я дергаюсь, зажимая рот рукой, но свалки из тел не случается. Наилий выпрыгивает из кучи, действительно встав на посох. Марк хмыкает, а улыбка наставника становится шире.

– Не забыл старые трюки.

– И придумал новые, – добавляет Марк.

Кадеты восстанавливают кольцо вокруг генерала, и атака начинается сначала. Замечаю, что ритм ударов ускоряется. Разозлились противники. Первый удар проходит по бедру, заставляя Наилия отступать. Второй – в корпус, и я закрываю глаза, втягивая голову в плечи.

– Близко подпускает. Плохо, – тихо говорит мастер и дергает меня за руку, привлекая внимание. – Была вчера с ним? Я запретил, а вы все равно?

Ушам не верю. Не оборачиваюсь к наставнику интерната вовсе не от стыда. Оторваться не могу от поединка. Наилий снова перелетает через атакующих и отбивает удар над головой.

– Отвечай, – теряет терпение мастер.

– При чем здесь это? – взвиваюсь я.

– После близости гормональный фон меняется, и скорость реакции падает, – монотонно бубнит мастер.

Поворачиваюсь к нему в изумлении. Замечаю цепкий взгляд и слышу продолжение лекции:

– Должно пройти шесть часов, не меньше. А лучше восемь, и тогда гормоны восстановятся. Помни об этом и не ходи к Наилию в спальню перед поединком за звание генерала.

Чувствую, как холодеют руки. Никогда бы не подумала, что из-за близости могут быть проблемы. Восемь часов. Я теперь постоянно буду об этом помнить. Как его провожать в командировку? Можно нам или нельзя? Явно вчера в спальне кадетов Наилий не знал про поединок утром. А как я могла догадаться без дара предвидения?

Мастер снова шевелит рукой и глазами показывает на площадку. Кадеты выбиваются из сил, и двое уже стоят в стороне, не вмешиваясь. Наилий не выглядит уставшим, вращая посохом с немыслимой скоростью, и теперь уже он наступает, а цзы’дарийцы в белых одеждах отбиваются от ударов. Спросить, когда это закончится, я не успеваю, мастер кричит, что достаточно.

Грохот посохов о площадку возобновляется. Нетрудно догадаться, что это выражение восторга и одобрения. Кадеты могли счесть поединок красивым, хотя я едва дотерпела до конца. Все участники быстро поправляют сбившиеся накидки через плечо, выпускники возвращаются в строй, а Наилий поднимается по лестнице к нам.

Начальник интерната молча кивает и делает шаг в сторону, пропуская генерала под каменную арку. На щеках полководца алеет румянец, голубые глаза блестят, и он явно доволен. Не подходит ко мне близко и не прикасается. Сейчас я мужчина в форме выпускника интерната, а не перепуганная влюбленная.

– Дай хоть я тебя похвалю, раз все молчат. Отличный бой! – расцветает Марк и хлопает Наилия по плечу. Замечаю, как он морщится и тянет плечо вниз.

Мастер приказывает кадетам возвращаться к занятиям, и во дворе интерната опять становится тихо, чтобы через несколько минут глухие удары деревянными посохами возобновились.

– Переволновалась? – шепчет Наилий, подходя ко мне так близко, что почти касается бедром.

– Немного.

– Ты бледная, – хмурится он, – ноги болят?

Уходим из-под арки вслед за начальником интерната и генералом девятой армии. Я хромаю, а потому солгать не получается. Болят ноги, но это мелочи.

– Как ты себя чувствуешь?

– Вечером в терму оба пойдем, – отвечает Наилий.

Почти весь день до вечера я одиноко сижу в комнате мастера. Маскарад генералов раскрыт, и они пропадают на тренировках кадетов. Высокие гости делятся опытом, а я жую карамель и пытаюсь достучаться до Юрао. Сытый ведь после вчерашнего, почему молчит?

«Жду, когда захочешь общаться».

Еще мне обид от собственного паразита не хватало за недостаток внимания. Не работаю почти, постоянно на глазах у кого-нибудь, не могу застывать надолго и не реагировать на происходящее вокруг. Изо всех сил стараюсь выглядеть нормальной.

«Ты никогда не будешь нормальной».

«Спасибо, утешил. Из-за тебя в том числе. Почему ты о себе ничего не рассказывал?».

«Ты не спрашивала».

Еще один. Да, я не любопытна, когда речь идет о чужой личной жизни. Не привыкла выведывать подробности. Не знала, что это может обидеть. Эгоисткой выгляжу, но теперь еще больше стесняюсь спрашивать. А вдруг стану наглой и бестактной?

«Откуда ты? Где родился и вырос?»

«Я не помню».

Аттия сказала, что он мертв и неведомые хозяева печати могут не позволить откровенничать со мной. Я столько циклов живу с ним в одном теле и ничего о нем не знаю. Если начнет рассказывать, не сойду ли я с ума во второй раз?

«Юрао, что ты помнишь последнее перед смертью?»

Паразит отвечает чередой картинок. Я вижу толпу и бредущего сквозь неё цзы’дарийца. Он выглядит странно. Макушка побрита на лысо, а затылок едва прикрыт жидкими белыми волосами. Он сутулится, натягивая на спине ткань длинного пиджака цвета терракоты. Из-под рукавов выглядывают кружевные манжеты, а короткие обтягивающие штанины едва достают до колен. Ниже белые гетры и черные туфли со смешными квадратными носами. Толпа выглядит еще необычнее. Все женщины в головных уборах и платьях, настолько длинных, что подол подметает вымощенный камнем тротуар. Сколько же циклов назад это было? Двести? Триста?

Юрао нездоровится. Он шатается и постоянно натыкается на прохожих. Идет все медленнее и на последнем шаге проваливается в темноту.

Я вижу яркий белый свет. Длинный узкий стол и лежащее на нем обнаженное тело. Разрезанное от подбородка до паха и кое-как зашитое через край. Пустой взгляд широко распахнутых глаз и открытый в немом крике рот. Я только вижу и ничего больше не чувствую, но знаю, что там тихо и очень холодно.

Тру пальцами глаза, прогоняя видения. Тяжело.

«А что будет с тобой, когда я умру?»

«Исчезну. Живи, пожалуйста».

До боли сжимаю руки в кулаки. Слышу, как скрипят зубы, и надеюсь, что никто не зайдет сейчас в комнату. Не хочу знать, как выгляжу со стороны. Все равно. До смерти вместе. И это не легенда, а моя реальность.

«Юрао, попробуй поуправлять мною. Вдруг получится».

«Ты позволишь?»

Надеюсь, не пожалею об этом. Страшно стать живой марионеткой, но я давно свободной себя не чувствую. Хуже не будет.

«Да. Из этого может выйти толк».

Юрао оживляется. Теперь я чувствую его эмоции отдаленным эхом. Аттия права, день ото дня паразит становится сильнее.

«Я не буду навязчивым, не бойся. Ты всегда можешь прогнать, и я замолчу, отпущу и не стану беспокоить».

Хочу верить и мысленно соглашаюсь. Расслабляюсь и настраиваюсь на него. Вспоминаю идущим сквозь толпу, но он сопротивляется. Картинка тает, и вместо неё появляется образ генерала. Хорошо, пусть. Если так привычнее.

Дышу глубоко и жду, что заставит пошевелить правой рукой. Пусть хоть палец дернется. Долго жду, игнорируя импульсы собственного сознания. Так хочу, чтобы получилось, но нет. На мгновение появляется жжение в указательном пальце, и всё.

«Не могу».

Расстроен. Я тоже не ждала блестящих результатов с первого раза.

«Печать мешает».

Вздрагиваю и смотрю в пустоту. Комната расплывается перед глазами. Мысли закручиваются вихрем, но я достаю нужную.

«Расскажи про печать, пожалуйста. Её можно снять?».

«Сейчас нет, и мне не говорят, когда будет можно. Плотно тебя прикрыли».

«Зачем?».

«Защита от таких, как я».

Может быть, зря закрыли. Других способностей нет, и своего потолка в рассматривании привязок я достигла. А без развития двойкой мне никогда не стать.

«И что теперь? Не будет управления, подселения…»

«Не будет, если мы ничего не придумаем».

Взвешиваю решение еще раз. Одно дело просто позволить управлять собой и ждать, что будет, и совсем другое – прилагать усилия, искать обходные пути и обманывать неизвестных хозяев печати. Поход по лезвию ножа с завязанными глазами.

«Юрао, что даст управление?»

«Я смогу лучше защищать тебя. Оттолкну от края пропасти. Помогу увернуться, если на тебя нападут. Заставлю взять куртку, когда на улице холодно, а тебе вздумается выскочить в одном легком платье».

Продлить мою жизнь как можно дольше. Живи, пожалуйста. Стараюсь.

«Хорошо, тогда нам нужен мудрец, понимающий, что делать с печатью». Надеюсь, он отыщется.

## Глава 13. Терма


До термы иду в сумерках чуть позади Наилия и сильно хромаю. Генерал тихо ворчит, что глаза повсюду и нельзя взять меня на руки. Мы по-прежнему в белых одеждах выпускников и на фоне темных стен корпусов интерната смотримся как ледники на вершинах гор. Дорога кажется бесконечной. Каждый шаг причиняет боль. Никогда больше не буду подниматься по каменным лестницам из тысячи ступеней!

Здание термы неожиданно огромное. Массивная крыша опирается на ряд колонн, украшенных затейливой резьбой. Ступени входа длинные и широкие, а от квадратно-стерильной архитектуры остальных построек интерната не осталось и следа. Ни одного угла. Здание плавно изгибается, обнимая скалу.

– Интернат построили вокруг этой термы, – говорит Наилий, открывая входную дверь, – а терму вокруг горячего источника.

Захожу внутрь и замираю. В каменной чаше бассейна почти от стены до стены плещется вода дивного голубого оттенка. Низкий свод потолка как кружевом украшен бликами. Вдоль стен галереи с колоннами из белого мрамора. В нишах журчат фонтаны и распускаются цветы на стеблях вьющихся растений. Тишина и прохлада.

– Пойдем, – зовет Наилий, – здесь не согреешься.

Послушно ныряю вслед за ним в одну из галерей и даже сквозь подошву тапочек ощущаю, как с каждым шагом пол становится горячее. Наилий замирает у неприметной двери и достает из-за пояса штанов отмычку. Улыбаюсь и прошу:

– Покажи.

Генерал кладет на мою ладонь тонкую стальную планку с агрессивными зубцами на одном конце и с крючком на другом. Середина для удобства обмотана узкой полоской кожи, а зубцы выпилены с математической точностью.

– Искусная работа, – шепчу я.

– Это отмычка Марка, – улыбается Наилий, – я так и не научился их делать.

– Генералы-взломщики, – смеюсь в ответ я.

– Мы ведь не всегда были генералами. Несколько циклов после интерната служили вместе в звезде экипажа десантного катера. Я сидел за штурвалом, а Марк на месте стрелка.

Умение Наилия пилотировать все, что летает, я уже успела оценить в ночном небе Равэнны. Вот так же уверенно и ловко он вращал полусферы пульта управления, как сейчас поворачивал отмычку в замке. Но что-то не получалось. Щелкало, скрипело, скрежетало, а замок не открывался.

– Взломаю, потерпи, – вздыхает генерал, – нужно чуть больше времени.

Смотрю на его руки, длинные тонкие пальцы, как у музыканта. Шрамы от ожогов и порезов. Не верится, что на ладонях жесткие мозоли от вечных тренировок с оружием. Я чувствую их каждый раз, когда он гладит меня по обнаженной спине.

– Наилий, а как ты оказался на равнине в пятой армии? – задаю вопрос и надеюсь, что не слишком мешаю. – Переводы ведь так редки.

Генерал хмыкает, но отвечает, не прекращая взламывать замок.

– Тоже заразилась противостоянием гор и равнин? Раньше ты говорила просто «пятая армия». Да, переводятся не часто. Все наши инструкции и правила написаны с учетом местных особенностей, и легче сделать карьеру там, где родился. Мы с Марком как-то уж очень быстро стали майорами, и появилась проблема. Вызов генералу может бросить только майор или полковник. Нас двое, а генеральское звание одно. Что делать?

Щелчки не становятся интенсивнее. Наилий раз за разом повторяет одни и те же действия. Ровно, методично и очень спокойно. Я бы давно распсиховалась и все бросила.

– Договориться, – предполагаю я, – чтобы кто-то один уступил.

– Кто? – изгибает бровь генерал. – Жребий бросать? Поединок устроить? Мы были равны по силе и одинаково тщеславны. И понимали, что если один станет генералом, то второй рано или поздно бросит ему вызов. А драться насмерть не хотелось категорически.

Раздается особенно громкий щелчок. Наилий вынимает отмычку и переворачивает другим концом.

– Мы бы обязательно разругались, но Сципион чуть не погиб в одной из командировок. Три дня лежал в медотсеке без сознания. Не было еще тогда медкапсул. И я понял, что не стану спорить с ним за звание генерала. Не хочу смотреть на его погребальный костер. Позвонил на равнину знакомому полковнику, собрал вещмешок и улетел. Встретили меня…

Генерал потянул отмычку вверх и надавил на дверь плечом. Раздался еще один щелчок, и дверь открылась.

– Плохо встретили, – заканчивает рассказ Наилий, – генерал Луций Клавдиан Тит в открытую называл горным мальчиком, а свои из девятой армии – предателем, сбежавшим на равнину. Я бы так и остался майором, если бы не поссорился с Луцием. Да так, что или он, или я. Дальше ты знаешь. Самый молодой в истории генерал. Тридцать три цикла. Сопляк.

Подозреваю, что вся соль истории в причине ссоры, но не успеваю спросить. Наилий заводит внутрь, и я во второй раз теряю дар речи.

Комната гораздо меньше. Отделана изысканным голубым мрамором, а лепнина на колоннах украшена позолотой. На краю круглого бассейна сидит белоснежная скульптура прекрасной девушки и льет воду из кувшина. Нагое тело стыдливо прикрыто тончайшей вуалью.

– На тебя похожа, – замечает Наилий, а я краснею от смущения. Пол под ногами почти обжигает, и здесь наконец-то тепло.

– Вот почему мастер к тебе неровно дышит. Кстати, это его купальня, – смеется генерал и тянет меня к двери в глубине комнаты.

– Стой, – сопротивляюсь и вздрагиваю от испуга, – не надо. Узнает мастер, и завтра еще какое-нибудь наказание придумает. Пойдем лучше обратно.

Наилий подходит ближе, снимает шапочку с моей головы и распускает волосы по плечам.

– Тебе нужно прогреть мышцы, иначе боль будет долго мучить.

Сдергивает накидку с плеча и тянет за концы черного пояса.

– Нет смысла делать это в одежде.

Пояс перестает удерживать штаны, и они соскальзывают по ногам на пол.

– Пожалей кадетов. Зайдет кто-нибудь случайно в общую комнату, увидит тебя, изведется потом от фантазий.

А я никак не могу привыкнуть к собственной наготе. Смущаюсь и закрываюсь руками. Особенно тяжело под ярким светом, когда знаю, что видны все изъяны и несовершенства. Худые, костлявые плечи, выпирающие ребра и маленький животик. Бледная, никчемная моль. Кто я рядом с генералом? Не выдерживаю и отворачиваюсь. Обойдусь, перетерплю боль в мышцах и так.

– Не надо, – прошу я и прикрываюсь поднятой с пола накидкой, – кадетов и правда жалко, пусть лучше смотрят на статую.

Голос срывается на последнем слове. Почему отрез ткани такой маленький? Никак не закутаюсь. Наилий поднимает за подбородок и заставляет смотреть ему в глаза, но говорит мягко:

– Дэлия, внутри прекрасных мраморных статуй только холодный камень. Они любуются собой и не видят ничего дальше отражения в зеркале. А ты живая и настоящая. Я столько циклов вмерзал в лед, пока не увидел маленькое чудо в больничной форме. Ты как пламя среди вечных снегов. Рядом с тобой хочется жить.

Тону в нем и боюсь дышать. Моё чудо усыпано веснушками и тонко пахнет эдельвейсами. Кладу голову ему на плечо и крепко обнимаю.

– Ты – вся моя жизнь. Я люблю тебя, Наилий.

Он целует в щеку, потом в макушку, а я прячу счастливую улыбку в складках его белой накидки. Нахожу узел на поясе и развязываю.

– Раздевайся, – шепчу ему, – твой поединок не легче моих ступеней.

Генерал не спорит. Сбрасывает одежду и подхватывает меня на руки. Так легко, будто я совсем ничего не вешу. Болтаю в воздухе ногами и смеюсь, пока он осторожно идет по мраморным плитам к дальней двери. Мне бы вертеть головой от любопытства и рассматривать искусную резьбу, великолепные фрески на стенах, но я увлечена другим шедевром. Памятник надо поставить тому, кто додумался называть генералов Ваше Превосходство. Наилию, как никому другому, идет это обращение.

Третья комната самая жаркая и самая маленькая. Воздух как в пустыне. Мне кажется, что сейчас он задрожит, рождая мираж. Подует ветер, и песок заскрипит на зубах. В центре возвышение в форме шестиугольника с мозаикой в красных тонах.

– Как будто угли горят, – восхищенно выдыхаю, когда генерал ставит на пол.

– Почти горят, – улыбается Наилий и стелет на возвышение два белых полотенца, – ложись и старайся не прикасаться голым телом к плиткам. Обожжешься.

Укладываемся рядом, и я еще какое-то время думаю о сковородке, обжаренной с двух сторон рыбе, хихикаю про себя, а потом мир перестает существовать. Я таю, как кубик льда, и растекаюсь на полотенце. Наступает моё лето. Светило висит в зените и щедро дарит тепло. Ни забот, ни проблем, я свободна и счастлива. Прошу мгновение остановиться. Вбираю его в себя каждой частичкой тела, чтобы запомнить навсегда. Даже если я потеряю всё, у меня будет Наилий, лежащий в терме на полотенце, блестящий от мелких капель влаги и с закрытыми от неги глазами.

Черчу кончиками пальцев дорожку по изрезанной шрамами груди. Сажусь на его ноги и касаюсь губ поцелуем. Генерал отвечает, но сонно и почти лениво, а во мне просыпается озорство. Решаю его подразнить. Надо же расшевелить Его Превосходство, а то вздремнуть ему вздумалось. Целую в шею и спускаюсь ниже, скользя по влажной коже. Наилий молчит и никак не реагирует. Еще ниже, покрывая поцелуями живот и обводя языком впадину пупка. Генерал только притворяется безразличным. Давно возбужден. Любопытство побеждает мой страх. Знаю, что Наилий не смотрит на меня, а потому сама разглядываю, не стесняясь. На самом кончике блестит прозрачная капля. Наверное, я слишком разомлела от жара, но мне интересно, какая она на вкус.

Генерал вздрагивает, когда я выпиваю его влагу. Обвожу языком гладкую, нежную плоть. На вкус он сладкий, с легкой горчинкой. Заглатываю так глубоко, как могу, и слышу протяжный стон Наилия. Помогаю себе рукой и завожусь от ощущений. Отпускаю на мгновение, чтобы пройтись языком сверху вниз и снова ловлю губами. Хочется быстрее и глубже. Слушаю стоны генерала и не замечаю, как дергается и подскакивает.

– Дэлия, нет.

Рот заполняется влагой, и горький вкус становится острее. Наилий тяжело дышит и тянет меня вверх, укладывая к себе на грудь. Скользит ладонями по спине. Я захлебываюсь его жаром и плавлюсь от ласк.

– Прости, не сдержался. Как мальчишка…

Не даю договорить, впиваясь поцелуем. Не надо извиняться.

– Согрелся?

– Да, – говорит Наилий и снова целует ненасытно и жадно, – жаль, здесь нельзя долго. У тебя голова может закружиться с непривычки. Пойдем в бассейн поплаваем?

– Я не умею плавать, – смущенно признаюсь в ответ.

Наилий долго на меня смотрит. Сначала хмурится с недоверием, а потом округляет от удивления глаза.

– Ты родилась на равнине на берегу полноводного Тарса и не умеешь плавать?

Отрицательно мотаю головой.

– Некогда было. Все детство мама таскала с собой на работу, вечером домой и сразу спать. Каждый день. А потом я в больницу попала…

– Кошмар, – вздыхает генерал и спускается вместе со мной с возвышения, – всегда завидовал равнинным. В горную реку зайти невозможно, не то что искупаться.

После раскаленной комнаты прохлада от бассейна особенно приятна. Иду к нему и успеваю заметить, что ногам стало значительно легче. Помогает терма, жаль, что сюда нельзя вернуться завтра, после того, как я спущусь по тысяче ступенек вниз к мосту. Наилий садится на борт бассейна и ныряет в прозрачную воду. Не показывается из неё так долго, что я пугаюсь. Но потом все-таки выныривает и опирается на борт, роняя голову на сложенные руки.

– Разогрелся и расслабился, – устало говорит генерал, – ушла сила. Не выйдет поплавать. Иди ко мне. Не бойся, я стою на дне.

А глаза блестят по-прежнему, и улыбается он довольно. На контрасте вода кажется прохладной, но быстро теплеет, даря облегчение. Встаю на дно, а Наилий обнимает и притягивает к себе. Вода качает на волнах и тихо плещется. Кружевной узор из бликов на потолке завораживает, а близость тела генерала снова кружит голову.

– Ты же не думаешь, что я оставлю тебя неудовлетворенной? – спрашивает он.

Слышала когда-то, что мужчинам тяжело во второй раз подряд. Время нужно, чтобы отдохнуть и восстановиться. А еще рассказ мастера про гормоны не давал покоя. Не хочу, чтобы моя страсть причиняла вред.

– Разве ты не устал?

Наилий смеется и обнимает крепче. В воде все чувствуется иначе. Любая ласка, как через плотную одежду. И в бассейне я еще легче. Почти уплываю, когда Наилий подхватывает под бедра и просит обнять его ногами.

– В вечной молодости не так много плюсов, – говорит он, убирая мои мокрые волосы с плеч. – И один из самых приятных – неутомимость.

Не чувствую пока, но догадываюсь, что генерал снова заводится. По тому, какими долгими и тягучими становятся поцелуи. Он наматывает мои волосы на кулак и выжимает воду каплями на спину. Прохладная влага течет между лопаток, рождая легкую дрожь. Наилий тянет волосы вниз, заставляя запрокинуть голову, и слегка покусывает шею. Держусь за него из всех сил, сдавливаю ногами так, чтобы трудно стало дышать. Низ живота сводит от предвкушения. Закрываю глаза и выгибаюсь навстречу. Позволяю делать с собой все, что захочет. Грудь саднит от поцелуев-укусов. Наилий рисует пальцами узоры на моих бедрах. Дышит все чаще и не выдерживает первым.

Просовывает руку между нами, и я встречаю его стоном. Вода гасит движения. Так близко, а нужно еще ближе. Чтобы принять до конца. Мне мало сегодня. Сжимаюсь пружиной и двигаюсь сама, покачиваясь на его руках. Мы устраиваем в бассейне маленькую бурю, создаем прибой. Я хватаю открытым ртом воздух и не могу остановиться. В голове туман, а напряжение растет. Мучает и требует разрядки. Генерал стонет, срываясь на хрипы. И приходит долгожданный взрыв, унося сознание в темноту, заставляя сердце биться на износ, и замирает в едва ощутимых толчках во мне. Наилий качается, делает шаг назад и опирается спиной о борт бассейна. От висков вниз мокрые дорожки. Капли дрожат на длинных ресницах. Генерал слабо улыбается.

– Теперь бы еще выбраться из бассейна. Едва ли я подниму свой вес на руках.

Хочу пошутить, что враги теперь могут брать его голыми руками, но прикусываю язык. Скверная шутка. Она никогда не должна стать правдой. Реальность напоминает о себе противным холодком вдоль позвоночника. Мотаю головой, отгоняя неприятные мысли. Сегодня только терма и Наилий. Он помогает мне забраться на борт и со второй попытки садится рядом. Обессиленный и опустошенный, но спину, как всегда, держит прямо. Кладу голову ему на колени и прикрываю глаза. Генерал гладит меня по волосам.

– Мне не нравится, что тебя называют Мотыльком.

Хмурюсь и бормочу, что всех мудрецов как-то называют, ко мне такое прозвище прилипло.

– Знаю, – говорит он, – но все равно. Мотыльков манит яркий свет, вот и я боюсь, что ты улетишь от меня.

Веду ладонью по его ноге и ловлю взгляд голубых глаз.

– Никуда я от тебя не денусь.

А Наилий молчит в ответ.

## Глава 14. Воздушный бой


Улетать генералы решают на рассвете, поэтому я затемно поднимаюсь с настила в спальне выпускников. Тайком пробираюсь в прачечную и надеваю все то же синее платье и свитер. Ежусь от холода, пряча нос в вязаный ворот, и жду во дворе у здания термы, пока мастер дает своим бывшим выпускникам последние напутствия. Тяжелым получается разговор, вижу по хмурым лицам вернувшихся генералов. Они подходят ко мне, вполголоса обсуждая завтрашний Совет. Оба в военных комбинезонах и при оружии.

– Не будет у нас большинства, – холодно говорит Наилий, – даже если я сегодня уговорю Цезаря с Нероном поддержать идею закрытых медицинских центров. Создатель со своим обращением к народу лишил нас инициативы. В противовес контролю медиков Агриппа будет предлагать свободу. На своих условиях, разумеется.

О, эта вожделенная свобода. Великая ложь нашего мира. Мы все как мухи в паутине из привязок. Долг, честь, любовь, дружба, страх, ненависть, тщеславие, зависть – я могу перечислять бесконечно. Не стены и замки держат нас на одном месте. Если правители взялись за мудрецов, то уже не отпустят. Поменяются только термины и определения. Но клетки бывают разными. В центре нам не мешали делать то, что мы хотим. Все работали по мере возможности. Нам ведь не нужны станки и оборудование. Наш инструмент – разум. И что на самом деле уникального мог предложить Друз Агриппа Гор, я с выступления Создателя теряюсь в догадках.

– И вы отдадите нас? – спрашиваю обоих генералов. Марк молчит, а Наилий отвечает, тщательно подбирая слова.

– Если Совет решит перевести всех мудрецов в сектор четвертой армии, то мы будем обязаны подчиниться.

Это как переставить книгу с одной полки на другую или переложить игрушку из кармана в карман.

– А у мудрецов кто-нибудь спросит, чего мы хотим? – говорю и слышу, как вибрирует голос. Плохо. Еще ничего не случилось, а я уже раздражена.

– От вашего имени будет выступать Создатель, – сообщает Наилий, – он заявлен как приглашенный эксперт.

Надо же. Вчерашний псих теперь эксперт. Велико желание Друза стать единоличным владельцем мудрецов. Ладно, двойки. Сложившиеся, стабильные, без видимых отклонений в психике, за исключением некоторых нюансов вроде моего паразита. Но зачем генералу четвертой армии единички? Кроме резкого неприятия мира и желания умереть они ничего не смогут предложить в обмен на свободу. Пока решаю, спрашивать об этом или нет, со стороны Туманных Пиков появляется темная точка. За нами летит патрульный катер, чтобы доставить в особняк Марка.

– Идем. Пока до площадки доберемся, он уже сядет, – Марк кивает куда-то за терму. Хорошо, что спускаться по лестнице не придется. Но кто знает, не появится ли за скалой другая? Через два поворота мне хочется стонать. Она. Каменная лестница без перил, серпантином петляющая к вершине. Жестокая пытка начинается сначала, но длится недолго. Успеваю сосчитать всего сто двадцать четыре ступени, как мы поднимаемся на ровное плато. По периметру горят сигнальные огни, а в центре огромный глиф официального названия интерната. Сложный и ветвистый, как любой именной глиф.

Генералы фоном бормочут о раскладах сил на Совете, а я завороженно слежу за катером. На коротких крыльях разворачивается и застилает светило патрульный катер. Треугольный как прищепка и черный как ночь. Корпус обтекаемый и монолитный. Ни одной надписи на бортах, только всполохи габаритных огней и узкая полоса остекления в кабине. Нарастающий гул двигателей заставляет полководцев замолчать. Посадка длится минуты, и вот уже из открывшейся двери появляется цзы’дариец в военном комбинезоне и вытягивается струной. Я вижу, как его взгляд останавливается на мне, но рядовой молчит. Лишь коротко приветствует вежливым «дарисса», когда я первой поднимаюсь по ступеням откидного трапа. Зато «Ваше Превосходство» он произносит дважды, встречая обоих генералов. Внутри климатическая система нагнетает холод. Теряюсь в полумраке незнакомой обстановки и чувствую, как Наилий аккуратно берет за локоть. Вместо рядов мягких кресел, как в гражданском транспортнике, здесь только жесткие сидения по краям отсека. Настолько маленькие, что я едва помещаюсь сидя и прижимаюсь спиной к ледяному металлу. Катер – кошмар клаустрофоба. Закрыт наглухо. Ни одного окна, только ребра жесткости корпуса и всевозможные рычаги, петли, панели и кнопки.

– Трясти не должно, но на всякий случай держись за ручки, – говорит Наилий, застегивая на мне ремни безопасности. Сам садится рядом и вытягивает ноги. Марк негромко переговаривается с рядовым. По фразам я понимаю, что это пилот и генерал девятой армии просит его лететь на минимальной высоте. Рядовой напряженно кивает и уходит в кабину.

Прячу ладони в рукава свитера. Пальцы дрожат. Девять месяцев каждый день слушала мудрецов в центре, а бывшие военные любили повспоминать и поспорить о технике. Многое узнала. Например, что чем ниже и медленнее летит цель, тем сложнее радару её обнаружить. Оглядываюсь на Наилия и сквозь его обычное спокойствие ничего не могу уловить. Придется спрашивать.

– Ты снова ждешь ракетный удар?

Генерал морщит лоб, разглядывая меня так, как когда-то в резиденции с ножом у моего горла.

– Как ты это поняла? Как мудрец?

– Нет, услышала про минимальную высоту. От радаров прячемся?

Наилий расслабляется и трет указательным пальцем переносицу.

– Перестраховаться решили. Никаких конкретных подозрений. Я не стал тебе говорить, чтобы не волновать зря.

Марк садится напротив и тоже вытягивает ноги.

– Наилий, открой иллюминаторы и отстегни уже Дэлию. Пусть хоть горы посмотрит. Пилот опытный, крепко штурвал держит. Не упадет твоё сокровище.

Умоляюще смотрю на генерала пятой армии, и он нехотя кивает. Снова щелкает застежками ремней, а потом жмет на кнопку у меня над головой. С тихим шипением панель сдвигается вверх, открывая круглый иллюминатор. Любопытство жжет, а вывернутая шея затекает через несколько секунд. Наплевав на то, каким ребенком выгляжу, встаю коленями на сидение и прилипаю носом к стеклу.

Издалека горный интернат выглядит сиротой, прижавшейся к широкому боку горы. Когда мы успели взлететь? Длинная тень от катера скользит по долине, облизывает темным языком верхушки деревьев и перескакивает через бурлящие ручьи. Спускаемся еще ниже, и я замечаю мозаику из крыш домов в деревне, бурые наплывы недавно сошедшей сели и пересохшее русло реки.

– Мы называем эту реку Яя. Бабушка. После землетрясения камни запечатали русло, и она свернула со своего пути.

Наилий стоит за мной и придерживает за талию.

– А сейчас полетим мимо близнецов. Две скалы похожи настолько, что ставят ученых в тупик. Не бывает так. Природа разнообразна и неповторима. А ты найди между ними хотя бы десять различий.

Почти прижимаюсь щекой к стеклу, чтобы рассмотреть две одинаковые скалы, похожие то ли на клыки, то ли на рога. У одной с правого бока изъян, будто надкусил кто-то и сбежал. Считаю отличия и слышу голос пилота из динамика:

– Ваше Превосходство, за нами хвост.

Оба генерала реагируют мгновенно. Марк срывается в кабину, а Наилий к другому иллюминатору. Я кручу головой и замечаю, как вдалеке за нашей тенью по высохшему руслу реки крадется другая.

– Пристегнись, – командует Наилий и уходит вслед за Марком.

Нервно провожаю его взглядом и замираю, так и не взявшись за ремень безопасности. Списывать на паранойю мысли об очередном покушении можно было до первой ракетной атаки, в крайнем случае после неё. Но не после второй. Терпения хватает на несколько секунд. Потом я встаю и тоже иду в кабину. Ну, не могу я сидеть и спокойно ждать, взорвется катер или нет.

– Дэлия, я тебе что сказал сделать?

Наилий встречает злым окриком. Сам стоит за креслом пилота, а в соседнем сидит Марк.

От страха трясет, и собственные эмоции забивают все остальное. Ничего не чувствую, перестаю на время быть мудрецом и превращаюсь в обычную женщину. Глупую и нелогичную. Мне до боли в стиснутых зубах нужно видеть Наилия. И стараться не думать, что каждая секунда может стать последней.

– Катер летит за нами, значит, ракета попадет в хвост, – зубы стучат, и я едва сама понимаю, что говорю. – В кабине безопаснее.

Бред, но генералам некогда уговаривать строптивую бабу. Наилий берет за локоть и тянет к себе.

– Здесь встань тогда.

Медленно вдыхаю и считаю про себя, чтобы успокоиться. Тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять. На приборах цифры и значки, а на панели изображения с камер заднего вида. Такой же патрульный катер. Летит четко за нами, повторяя все маневры.

– Борт 9-0-38, Ваше Превосходство, – докладывает пилот. – Южная патрульная группа.

– Что им от нас нужно? – недовольно спрашивает Марк.

Пилот зажимает кнопку на штурвале и говорит в микрофон массивной гарнитуры с наушниками:

– Борт 9-0-38, это 9-1-26, с какой целью сопровождаете?

Ответ раздается по громкой связи. Голос хриплый и раздраженный:

– Борт 9-1-26, это 9-0-38, у нас авария, есть раненый. До базы не дотянем. Ситуация два-три, требую посадки.

Понимаю только то, что нас просят сесть. Генералы переглядываются, и Марк нетерпеливо выговаривает:

– Какой еще раненый? Какая два-три? Пусть напильником мне нервы не обрабатывает. Садится в ближайшем населенном пункте и дальше сам!

Пилот снова зажимает кнопку и передает:

– Борт 9-0-38, продолжаю полет. Прямо по курсу Нарт. Отбой.

Из динамика хриплый голос повышает тон:

– Борт 9-1-26, ты оглох? Инструкцию забыл? Ситуация два-три, немедленно заходи на посадку! Если мой сержант не доживет до медотсека, я тебе посох в задницу засуну!

Нервничаю и не могу понять упрямство Марка. А если там на самом деле раненый и ему нужна помощь?

– Голос странно звучит, – замечает Наилий.

– Еще бы, – взвивается Марк, – ерунду говорит. Ладно, раненый. Сам по глупости в расщелину свалился, с кем не бывает. Но какая может быть задача высочайшего приоритета? Мы не на учениях…

– Продолжай полет и шли его в бездну, – говорит Наилий пилоту.

Рядовой скрипит зубами и тянется к кнопке. Каждое слово проговаривает медленно и четко. Не ругается, должно быть, только потому, что я за спиной стою.

– Борт 9-0-38, достань гранаты из ушей. Я. Продолжаю. Движение. Садись в Нарте. Отбой.

Собеседник отвечает мгновенно и кричит в микрофон. Хрипы и посторонние шумы усиливаются.

– Борт 9-1-26, ты откуда такой дерзкий и тупой взялся? Ты у меня сейчас сядешь и будешь докладывать по всей форме! Имя. Звание. Номер звезды!

– Нет, ну это уже ни в один ангар не засунуть! – срывается Марк. Жмет на кнопку громкой связи и зло выговаривает: – Себя назови, умник!

Наилий резко отдергивает руку Марка с кнопки.

– Я понял, откуда хрипы. Защита исходящего сигнала речевого анализатора. Чтобы мы не опознали говорящего. Зато он теперь услышал и опознал тебя.

Мы с пилотом дергаемся одновременно, во все глаза глядя на генерала пятой армии. Наилий трогает рядового за плечо и командует:

– Полный вперед. Уходим.

– Есть, Ваше Превосходство.

Пилот тянет штурвал на себя, катер задирает нос, и горизонт резко проваливается вниз. Мы уходим в небо, чтобы на высоте оторваться от преследователя. Но даже моих знаний хватает, чтобы понять – катера одного класса с одинаковой максимальной скоростью. Не убежать и не догнать. Фигурка преследователя на экране радара не становится дальше. Марк начинает что-то говорить, и слова исчезают в грохоте выстрелов. Наилий хватает меня за шею и резко давит на пол. Послушно падаю, представляя, как десятки пуль прошивают обшивку на корме катера. Сколько из них попали в кресло, на котором я недавно сидела? Пилот уходит с линии огня в вираж, а Марк кричит по громкой связи:

– Борт 9-0-38, прекратить огонь! Говорит генерал Марк Сципион Мор, прекратить огонь!

А в ответ тишина в эфире.

– Тьер! – ругается генерал девятой армии. – Все-таки за нами. С третьим покушением тебя, Наилий!

– Что с вооружением? – неожиданно спокойно спрашивает он.

– Турели и пара ракет. Зачем мне дома больше?

– Нам хватит, – отвечает генерал, – Сальвий, уходи курсом на западный кряж. Долина тысячи ветров.

– Ваше Превосходство, там невозможно пилотировать на максимальной скорости.

Генерал пятой армии встает и щелкает по двум кнопкам на приборной панели, а потом холодно приказывает:

– Штурвал мне.

Пилот встает, не выпуская штурвал из рук, и Наилий ныряет на его место, принимая управление. Доли секунды – и мы падаем вниз. Завидую генералам. Они в креслах пристегнуты, а мы с пилотом катимся им под ноги. Рядовой ловит меня за мгновение до того, как я встречаюсь головой с металлической опорой сидения. Наилий выравнивает катер, и я поднимаюсь.

Голова кружится, а от страха хочется плакать. Держусь за высокую спинку кресла и смотрю то на стремительно приближающийся горный хребет, то на изображение с камеры заднего вида. Катер-преследователь снова заходит нам в хвост. Воображение рисует поворачивающиеся турели, берущие на прицел отчаянно маневрирующую цель. Я почти вижу палец стрелка над красной кнопкой.

– Марк, отстреливайся, – зло шипит Наилий.

– Кормовые с пустыми магазинами.

– Бардак у тебя в летном парке.

– Так точно, Твоё Превосходство!

Марк зол и сосредоточен. Тихо ругаясь, выводит на лобовое стекло сетку прицела орудий. Сквозь вспыхнувшие лазурью квадраты, линии и треугольники на нас несутся серые скалы. Издалека кажется, что впереди сплошная стена, и мы вот-вот в неё врежемся, но ближе я замечаю в каменном лесу отдельные деревья. Долина тысячи ветров прорезает западный кряж насквозь и утыкана скалами, как ежик иголками. Некоторые стоят так близко, что я не представляю, как мы через неё пролетим.

– Наилий, давай без твоих выкрутасов, – ворчит Марк, – просто стряхни их с хвоста.

– А ты попроси оставить нас в покое. Что им предложили за наши жизни? Пообещай больше.

Генералы не хотят сражаться. Марк до последнего не будет стрелять в своих. Даже выпущенная по нам очередь из турелей не слишком весомый аргумент. Генерал пытается связаться с преследователями, но они не отвечают.

– Дэлия, Сальвий, держитесь крепче, – предупреждает Наилий, и мы влетаем в долину. Камень укутывает серым покровом, несется смазанными тенями мимо. Катер без жалости опрокидывается то на один бок, то на другой, грозясь перевернуться вверх дном. Пилот держится за кресло сам и ловит меня. Залпы турелей выбивают из скал брызги. По лобовому стеклу будто дождь с градом. Мимо проносятся стаи огненных всполохов, жалящих, как укусы насекомых. И среди хаоса тревожно загорается красным предупреждение о ракетной атаке. Не вижу ракету, не слышу и не чувствую, но жду каждую секунду взрыв.

– Провалились переговоры, – говорит Наилий и резко разворачивает катер. Удары сердца замедляются, мы врезаемся в отвесную скалу через два, один…

Катер наполняется грохотом и меня бросает на стену. Жива. Дышу. На короткий миг закладывает уши, а потом я вижу голубое небо во все лобовое стекло и скачущие по нему маркеры захвата цели. Недолго. Генерал снова делает петлю и снижается. Сквозь облако серого дыма от взорвавшейся ракеты из каменных тисков долины катер выныривает к нам навстречу.

– Марк, давай, – тихо шепчет Наилий, и это слышат все.

С шипением и треском от днища нашего катера отделяется ракета и уходит туда, где моргает зеленым маркер. Вижу, как разлетается на осколки нос катера, как изломанная черная птица тяжело падает вниз. Запах гари забивается в ноздри и пробирается в самую глотку. Прилипает, мешая вдохнуть. Сколько их было в катере? Чьи жизни мы обменяли на свои? Закрываю воспаленные глаза, смотрю на яркие круги, оставшиеся после вспышки взрыва. А что осталось от мальчишек из экипажа катера?

– Борт 9-1-26 вызывает вышку, – устало произносит Марк.

– Борт 9-1-26, это вышка Юг-4, – раздается по громкой связи.

– Вышка Юг-4, говорит генерал Марк Сципион Мор. Эвакуатор и медицинский катер в долину сотни ветров. Передаю координаты точки.

– Вас понял, борт 9-1-26.

Громкая связь отключается, а Наилий уступает место пилоту. Поднимает меня с пола и крепко обнимает. Сил сдерживаться больше нет. Знаю, что прошли минуты, а кажется – вечность. Слишком много, слишком страшно. Чувствую, как слезы катятся по щекам и впитываются в черный форменный комбинезон.

– Тише, – успокаивает генерал, – все закончилось. Катер сейчас сядет, и мы с Марком пойдем к обломкам, а ты останешься в отсеке.

– Они ведь могли выжить? – стираю слезы рукой и заглядываю в глаза Наилия.

– Все может быть, – едва слышно отвечает он. – Пойдем в грузовой отсек.

Запах гари не отпускает. Знаю, что фантом, и бесполезно отгонять его руками или задерживать дыхание. Ноги будто не мои, а полумрак отсека давит хуже кошмарных воспоминаний. Опускаюсь на сидение и позволяю пристегнуть себя. Генерал ведет ладонями по плечам и рукам, находит свежую ссадину на коленке и качает головой.

– В особняке у Марка есть медик, он обработает, и давай Луция вызову?

Не сразу понимаю, о ком идет речь. Перебираю в памяти всех Луциев. Да, мой лечащий врач. Психиатр из центра.

– Не надо, пожалуйста, – болезненно морщусь в ответ, – мне хватит успокоительного.

Наилий долго смотрит на меня, а потом кивает. Касается губами лба и оборачивается к вышедшему из кабины Марку. Момент посадки я тоже пропустила. Пилот открывает массивную дверь и, забыв про трап, вслед за генералами выпрыгивает из катера.

Теперь минуты тянутся в тишине и томительном ожидании. Смотрю на дрожащие пальцы и мысленно считаю. Странно, но сейчас старый трюк не успокаивает. Когда-то его придумал Создатель. Заявил, что у меня технический склад ума и к числам я должна испытывать особые чувства. Ритмичный счет действительно творил чудеса. Я словно в транс погружалась, каждый раз выбирая новую точку отсчета. Забивала голову и не думала о проблемах. Мой личный побег, мой иллюзорный мир. Теперь оглядываясь, я понимаю, как ничтожны те проблемы, и становится смешно. Каково Марку и Наилию вот так если не каждый день, то часто? Говорят, ко всему можно привыкнуть, очерстветь, перестать реагировать, но я не верю. Молодая еще.

Решительно отстегиваю ремень и встаю с сидения. Хватит себя жалеть. Может быть, и я там на что-нибудь сгожусь. Заношу ногу над овальным порогом открытой двери и слышу:

«Дэлия, останься. Не надо тебе на это смотреть».

«Я уже видела обломки другого катера на пустыре».

«Но не видела тел. Искореженных, обожженных. Не ходи».

Раздражать начинает, что меня все опекают. Не стеклянная – не разобьюсь.

«Кошмаров пожестче захотелось?»

Замираю на пороге. Смотрю, как вдалеке поднимаются струйки черного дыма, как бродят среди камней три темные фигуры. Разбросало обломки.

«Не выжил ведь никто?»

«Да».

Всхлипываю и кусаю губы, чтоб не разрыдаться.

«Вместо них хочешь там лежать? То-то же. Не реви».

Не хочу. И Наилия там видеть не хочу, и Марка, и рядового Сальвия. Неправильно все. Плохой из меня выйдет мудрец. До сих пор каждая смерть – трагедия, а не статистика. Шестьдесят процентов населения должны погибнуть для установления деспотии на планете и восемьдесят для анархии. Сколько таких черных струек дыма поднимется в небо ради того, чтобы горстка психов-мудрецов нашла свое место в мире? Да заприте меня до конца жизни, и пусть все останется как есть!

«Не останется. Уже нет. И ты это знаешь».

Создатель в руках генерала четвертой армии. Мощный, опасный и непредсказуемый инструмент. Не удержит его Друз, не перехитрит, не обыграет. Завтра на Совете генералов начнется новый раунд Игры. Убрать две крупные фигуры с доски одним выстрелом не получилось. Расклад сил остался прежним. А я опять жду и мечусь от одного предположения к другому. Вот от чего действительно можно сойти с ума.

Наилий возвращается к катеру вместе с пилотом. Я отступаю назад, пропуская их внутрь.

– Дэлия, мы здесь надолго, – говорит генерал. – Сальвий доставит тебя в особняк Марка. Клавдий уже ждет. Покажет тебе владения, отведет к врачу. Он старший нилот Сципиона. Разгильдяй еще тот, но характер легкий. Не волнуйся, мы прилетим позже.

– Хорошо, – покладисто соглашаюсь я. Наилий косится на рядового, ловит мою руку и целует. Потом разворачивается и уходит.

– Пристегнитесь, дарисса, – вежливо говорит пилот, – через две минуты взлетаем.

В третий раз устраиваюсь на откидном сидении и тяну пряжку ремня. Скверно начался день. Словами не передать, насколько плохо.

## Глава 15. Особняк хозяина девятого сектора


Особняк генерала – не тот дом, где можно посадить патрульный катер прямо у крыльца. Несколько гектаров огороженной земли с комплексом построек, садами, парками и собственным транспортом, чтобы передвигаться по территории. Крошечная двухместная машина, напоминающая стеклянный пузырь в корыте на колесах, ждет нас на ближайшем к особняку военном аэродроме. С водительского сидения выпрыгивает цзы’дариец в форменном комбинезоне и, затолкав руки в карманы, вальяжно приближается к катеру. То, что я приняла за шапку на голове, оказывается копной туго закрученных кудрей. Золотые пружинки спускаются до плеч, едва не касаясь лейтенантских погон. Сопровождающий меня пилот вытягивается струной и произносит:

– Лейтенант Мор.

– Сальвий, – приветствует в ответ кудрявый и подходит ко мне, – а вы, дарисса Дэлия, верно?

Смело подаю руку для поцелуя и, почувствовав прикосновения пальцев лейтенанта, ныряю в облако привязок. Мощный канат красного оттенка уходит от него к Марку. Действительно близкий родственник, все нормально. Еще немного пообщаюсь с генералами, и сама стану параноиком.

– Лейтенант Мор, – приветствую в ответ и вымучиваю улыбку.

– О, зовите меня Клавдий, – расцветает сын Марка, – и лучше сразу на ты. Не люблю церемонии. Ты не против?

Глаза у Клавдия синие, как у отца. Нос прямой, и губы пухлые, красиво очерченные. Наилий сказал, что у старшего нилота легкий характер. Взвешивать я пока не научилась, но агрессии или раздражения от него не чувствую.

– Конечно, – растягиваю губы в улыбку.

– Тогда поехали, – Клавдий широким жестом приглашает в машину и кивает пилоту. – Сальвий, свободен.

Рядовой прощается и забирается в катер, а я устраиваюсь на пассажирском сидении машины и пристегиваюсь.

– Зря, – качает головой Клавдий, и золотые кудри смешно подпрыгивают.

– Почему? – спрашиваю, пока он хлопает дверцей и заводит двигатель. – Так безопаснее.

– Чушь. Безопасность, удобство, разумность – ширма, прикрывающая желание научить подчиняться правилам, не думая. Мы поедем по дорожкам парка внутри высокого забора и хорошо, если встретим еще одну машину или пешехода. Вероятность аварии, в которой ремень должен защитить от вылета через лобовое стекло, со свистом стремится к нулю. Пристегиваться в такой ситуации – все равно, что каждое утро, выходя из дома, ставить укол с противоядием от укуса ядовитой змеи. А вдруг? Смешно ведь.

– Если ремни предусмотрены, значит аварии случались… – начинаю возражать, но Клавдий перебивает:

– Ремни установили, потому что в Инструкции так написано. Все транспортные средства должны быть оборудованы ремнями безопасности. А зачем они конкретно здесь, мне так никто и не объяснил.

Не спорю и снимаю с плеча ремень. Клавдий удовлетворенно кивает и уезжает с аэродрома. Игнорируя дорогу, едет прямо по газону к забору особняка.

– Не видел у тебя сумки. Где твои вещи? Позже привезут?

– У меня нет вещей.

Клавдий хмурит лоб и смотрит на меня с укоризной и жалостью.

– То есть вот этот свитер и выглядывающее из-под него что-то – вся твоя одежда?

Были еще штаны от больничной формы, но они взорвались вместе с резиденцией Наилия.

– Да, так и есть.

– Кошмар! – восклицает Клавдий. – Ужас! Дядя Наилий разучился ухаживать за женщинами?

Отмечаю про себя домашнее обращение «дядя» и не знаю, что отвечать на вопрос. Как обычно Наилий ухаживает за женщинами, я не знала никогда. А рассказывать про центр и психбольницы, где весь гардероб я носила на себе, не очень хочется. Мне на самом деле не важно, как и во что я одета. Сын Марка вешает гарнитуру на ухо и радостно щебечет:

– Эппий, а кого я сейчас к тебе привезу. Умница, красавица, и тебе есть где развернуться. Да ладно, совет завтра, и генералы пока заняты. Отлично, жди нас.

Подозреваю худшее, но на всякий случай уточняю:

– А Эппий…

– Он разведчик, – Клавдий наслаждается некоторое время моим шоком и только потом поясняет: – Редкой специальности. Название длинное и ни о чем тебе не скажет. Мы зовем его гримером. Любого цзы’дарийца превратит в кого угодно. Внедренцам без него никак. Нарядит и накрасит так, что свои не узнают, а чужие примут как родного.

– И куда будут внедрять меня?

Еще не грублю, но цежу слова сквозь зубы раздраженно. Опасения подтверждаются. Старший нилот Марка из лучших побуждений решил превратить бледную моль в роскошную женщину. Мое мнение, как обычно, проигнорировали. Благодарю покорно, но нет. Раскрашенной куклой на потеху толпе в особняке я быть не собираюсь. Клавдий в ответ широко улыбается.

– Дядя сказал, что ты тоже будешь на Совете. А там определенная форма одежды. Генералам повезло: надели парадный китель – и красивые, а с женщинами сложнее.

Невероятно. Почему я узнаю это не от Наилия? Какой-то бред. Злая шутка.

– Никто не пустит женщину на Совет генералов, – говорю строго. – Я видела записи в телевизионной панели. Ни одной женщины. Никогда.

Клавдий усмехается. Отвлекается на то, чтобы остановиться возле ворот, тянется через открытое окно и прикладывает ладонь к считывателю на замке. Зеленая лампочка подтверждает доступ, и массивная решетка сдвигается в сторону, пропуская нас внутрь.

– Ты видела только то, что попадает в объектив видеокамеры, – заговорщически шепчет Клавдий. – А мир, он, знаешь, несколько больше.

Нилот генерала девятой армии весело подмигивает мне и въезжает на территорию. Светило греет сегодня по-летнему жарко, заставляя снять шерстяной свитер. Или, может быть, дело в том, что особняк Марка стоит на побережье, в пригороде столицы сектора девятой армии. И здесь просто теплее, чем в высокогорье. В парке растут южные деревья – золотой орех, церцис и каштан. Воздух наполнен ароматом цветения. Какое же блаженство ощущать настоящие, а не фантомные запахи. Любоваться на усыпанные фиолетовыми цветами ветки церциса. Смотреть, как ветер срывает лепестки и дождем несет на дорогу. Драгоценные аметисты на зелени травы. Колеса машины шуршат по мелкой гальке. Клавдий надевает темные очки и откидывается на спинку кресла. Рулем правит спокойно и даже лениво, явно наслаждаясь прогулкой.

Мы проезжаем рощу каштанов и останавливаемся у крыльца особняка. Издалека он больше напоминает театр. Монументальный, белокаменный, в ритме колонн и застывшей красоты скульптур. Настолько высокий, что три этажа как пять.

– Умеют жить генералы, не правда ли? – серьезным тоном спрашивает Клавдий. За чернотой очков я не вижу выражения глаз. Не понимаю, что он, привыкший к подобной роскоши с пеленок, хочет услышать от меня? Особняк не выглядит вульгарным или кричащим, но все равно его слишком много. Разрушенная горная резиденция Наилия мне гораздо ближе.

– Положение обязывает, – осторожно отвечаю я.

– Верно, – улыбается нилот, – а еще вседозволенность и наглость сильнейших.

Потом наклоняется ко мне и шепчет:

– У кого яйца крепче, у того и дом больше.

Ставит очки на лоб и выходит из машины. Небрежно кидает ключи подбежавшему цзы’дарийцу в рабочем комбинезоне, а потом вальяжно подает мне руку, помогая спуститься. Держит, пока поднимаемся по широким мраморным ступеням, но у двери я руку у него забираю. Особняк внутри еще роскошнее, чем снаружи. Квадратно-угловатый лаконичный стиль, чья простота компенсируется ценностью материалов. Изысканный камень, красное дерево, горный хрусталь. В коридорах и залах можно заблудиться. Навстречу попадаются только мужчины в военной или рабочей форме. Иногда они приветствуют Клавдия, но чаще молча пробегают мимо.

Голова кружится, запомнить все повороты и лестницы невозможно, теряю терпение и с каждым шагом чувствую себя все неуютнее. Куда я попала? Что я здесь делаю? Маленький, испуганный Мотылек.

– Эппий, встречай – радостно говорит нилот, распахивая двухстворчатую дверь. В глубине комнаты из кресла поднимается тощий и хрупкий цзы’дариец. Вместо военного комбинезона брючный костюм, накрахмаленный воротник белой рубашки, два массивных круглых перстня на правой руке. Один в форме цветка, а на втором настолько сложный и тонкий орнамент, что он сливается у меня в глазах. Я бы приняла Эппия за подростка, но взгляд, которым он буквально ощупывает меня, совершенно мужской. Теряюсь и замираю, раздумывая над тем, нет ли на подоле платья нечаянно поставленных пятен, не прилипла ли где сухая травинка? Тонкая шерсть не приспособлена для круглосуточной носки. И если белье я еще как-то умудрялась незаметно стирать и сушить, то вместо платья надеть было нечего.

– Развернуться есть где, ты прав, – задумчиво говорит Эппий. Голос у него тонкий и звонкий, как у кадета. Смущаюсь еще сильнее и бормочу под нос:

– Настолько все плохо?

– Наоборот, – качает головой гример, – необычно и для меня интересно.

– Что именно?

– Лицо, – отвечает Эппий и рисует пальцем в воздухе круг.

Хмурюсь и провожаю взглядом Клавдия. Кудрявый нилот подходит к столику у зеркала и достает из ящика термос. Откуда-то из кармана на рукаве выуживает мерные емкости. Шуи?

– Эппий, ты будешь?

– Нет. Мне еще с твоим отцом общаться.

– Ой, ладно, – морщится Клавдий, – а ты выпьешь со мной, Дэлия?

– Нельзя мне, – быстро отвечаю и вижу, как у нилота округляются глаза. Он звонко цокает языком и выдает:

– Беременная?

Все еще стою на пороге и не решаюсь войти. С каждой новой репликой желание сбежать становится сильнее. Делаю глубокий вдох. Клавдий не намного старше меня. Нет в нем злобы и желания уязвить. Не чувствую. Тогда почему реагирую так остро? Обычный, логичный вопрос.

– Нет.

– Жаль, – еще раз цокает языком сын Марка, – а я уже собрался ждать, когда дядю можно будет поздравить с двадцатым нилотом. Не везет Наилию в последнее время. Три девочки подряд. А ведь он обещал остановиться на двадцатом сыне. И тогда уже считать свой долг перед генофондом планеты выполненным.

Выпадаю из реальности. Эппий, устав ждать, усаживает меня в кресло. В трансе смотрю на отражение в зеркале, где за моей спиной Клавдий делает глоток Шуи и блаженно прикрывает глаза. Я тоже опускаю веки. Девятнадцать нилотов, и это только сыновья, а есть еще и дочери. Видела у Наилия тончайшие красные привязки. Истолковала неверно. Такие бледные и слабые только у дальних родственников. Троюродные кузены, с которыми виделся раз в жизни, а может, замечал лишь на фото из семейного альбома. Родные дети, плоть от плоти, и так он от них далек. Отец? Нет. Долг перед генофондом. Обязанность генерала оставить свой уникальный набор генов будущим поколениям. А я, дура, мечтала о простом и тихом счастье. Поверила в иллюзию. Слишком заботливым и внимательным был Наилий, и я забыла, кто он на самом деле. Трижды дура.

– Черное, – голос Эппия доносится издалека.

– Красное, – упрямо заявляет Клавдий.

– Красное завтра, а сегодня черное. Достань, пожалуйста, его из шкафа в углу. На вешалке третье слева.

С трудом понимаю, что речь о платье. Нилот вынимает из шкафа водопад черного шифона. Лиф расшит серебряной нитью, юбка длиной до пола, а мне уже все равно. Пусть делают со мной что хотят. Хоть пугалом на ферму ставят. Лишь бы попасть на Совет генералов. Рядом, за кадром, из другой комнаты, но я должна слышать, как вершат судьбы мудрецов. Это сейчас важно, а не мои глупые женские мечты.

– Она не будет в нем слишком худой? – скептически косится на платье Клавдий.

– Нет, складки пышные в нужных местах, а лиф я еще подкорректирую корсетом.

Эппий деликатно перебирает пряди моих волос. Хвала несуществующим богам, я мыла утром голову.

– Вы не против, дарисса, если я исправлю прическу? Вы, случайно, не сами волосы обрезали?

– Нет. Поэтессу попросила, – признаюсь я.

– Напрасно, – усмехается гример, – поэты хороши, когда слагают стихи, а не с ножницами в руках.

Эппий не отходит от меня два часа. Стрижет, причесывает и рисует тонкие стрелки на глазах черным карандашом. Трогает перламутром губы и вытягивает тушью ресницы. Платье мне разрешают надеть самой. Здесь же, за ширмой. Долго верчу в руках корсет и понимаю, что не зашнурую его на спине самостоятельно. В итоге выхожу к Эппию, путаясь в длинной юбке и придерживая корсет и лиф платья руками. Гример быстро и уверенно затягивает шнуровку и спрашивает, могу ли я свободно дышать. Могу. Слышу в ответ запрет бегать по лестницам и предупреждение, что тогда от нехватки воздуха упаду в обморок. Дивная перспектива. Никогда не понимала подобных жертв ради красоты. Но мнение меняется, стоит заметить в зеркале, какой большой теперь кажется моя крошечная грудь. Завитые локоны уложены в сложную прическу, а в вырез платья спускается кулон с одним крупным прозрачным камнем.

Мужчины отходят назад, встают у двери и смотрят на меня как художники на шедевр в галерее искусств. Придирчиво, оценивающе.

– Эппий, ты гений, – выдыхает Клавдий. – Фе-е-рич-но!

– Женскую красоту сложно спрятать, – улыбается гример, – но некоторые несознательные дариссы стараются изо всех сил. А я что? Я просто показываю, как есть на самом деле.

Теперь и я слабо улыбаюсь. Робко благодарю Эппия и начинаю прощаться, но он останавливает.

– Завтра еще увидимся, дарисса, а теперь вас пора внедрять в общество двух генералов, сестер Клавдия, капитанов, майоров и других обитателей особняка.

– Птенцов гнезда тщеславия и порока, – пафосно изрекает нилот, подавая мне руку.

Ужасный день. Катастрофически и непоправимо кошмарный день.

Пышная юбка скрывает туфли на высоком каблуке и маскирует неумение в них ходить. Спешу вслед за Клавдием по коридорам и думаю только о том, чтобы не споткнуться. Когда поднимаю глаза от пола – замечаю, что мужчины оборачиваются вслед. Сама недоуменно кручу головой и натыкаюсь на лукавый взгляд нилота. Доволен своей шалостью? До сих пор не понимаю, зачем ему спектакль с переодеванием? Не все ли равно, как выглядит чужая женщина? Плохая идея работать на бегу, но я все же пробую в него нырнуть. От Клавдия тонко тянет похотью. Слишком слабо, чтобы он ко мне привязался, но все равно становится неуютно. Научиться бы стряхивать ненужные привязки, а не только видеть их.

Голос Наилия слышу издалека. Говорит генерал пятой армии громко и раздраженно. Судя по паузам – в гарнитуру. Замедляю шаг и пытаюсь унять внезапно заколотившееся сердце. Трогаю пальцами пряди волос и вздрагиваю от шепота нилота.

– Все идеально. Вперед.

Наилий в пиджаке цвета горького шоколада и светлых брюках стоит у витражного окна спиной ко мне.

– Рэм, я хочу знать, как мои лейтенанты оказались в катере девятой армии. Да, уже опознали. Зачем тебе вскрытие? С Публием поговори, быстрее будет.

Ловлю каждое слово и даже жалею, что генерал замолкает. Забываю, что стою перед ним в пышном бальном платье под ярким светом люстры в роскошном интерьере особняка. А Наилий разворачивается и замирает. Хмурая складка на переносице генерала разглаживается. Он даже не думает стесняться и рассматривает меня от блестящего камня в кулоне над вырезом корсета, до россыпи драгоценностей в прическе, а потом вниз к острым носам туфлей. Улыбается и быстро прячет гарнитуру в карман брюк.

– Где все слова, когда они так нужны? Ты прекрасна, Дэлия.

Смущенно улыбаюсь в ответ, а он подходит близко и аккуратно берет пальцами за подбородок.

– Жаль, не могу поцеловать так, как хочу. Пусть перламутр на твоих губах доживет хотя бы до приветствий.

Тихий голос генерала дурманит. Чувствую, как вздрагивают пальцы в ладони Его Превосходства, когда он на глазах у Клавдия и случайно пробегающих мимо зрителей входит вместе со мной в гостиную. Философия геометричности здесь доведена до Абсолюта. Прямые углы и строгие линии. Из оттенков только дерево, металл и светлый беж. В центре на белом диване три женщины в бальных платьях. Их красота совершенна, строга и холодна. Во взглядах, обращенных на меня, только недоумение с привкусом презрения. Они остаются сидеть, когда мужчины встают и приветствуют Наилия, по очереди признавая его превосходство. Из пятерых я знаю только Марка. Все в гражданском, но я по вытянутым спинам и особым, жестким взглядам безошибочно узнаю офицеров. Исчезаю во взрыве чужого внимания и с дрожью вспоминаю бал. Справилась тогда, выдержу и сейчас.

Наилий называет их по именам и званиям, кивая в ответ каждому. Два майора и два капитана. А потом очередь доходит до меня.

– Дарисса Дэлия, – произносит генерал и отпускает мою руку, чтобы в следующую секунду я увидела, как к ней вежливо склоняется и целует майор Дэцим Бар. Худой даже для цзы’дарийца, белый, как я, и с десятками черных привязок на смерть. Кем нужно быть, чтобы тебя так ненавидели? Майор Гней Нур в элегантном сером костюме в тонкую полоску, глазами редкого зеленого оттенка и двумя крепкими розовыми привязками. Любит обеих женщин и никак не может определиться. Капитан Мамер Тул с шлейфом сюзеренов, среди которых нить к Марку самая мощная. Стриженный под кадета и единственный в домашнем вязаном свитере, а не в пиджаке. Капитан Гериус Конт – самый близкий к генералу девятой армии. Желтая привязка дружбы едва ли не прочнее, чем с Наилием. Забираю у него руку и ежусь от неприятного открытия. Гериус жаждет смерти моего генерала. Старая, но прочная нитка. Снова жалею, что не умею их уничтожать. Но вмешиваться в свои дела столь бесцеремонно Вселенная мне не позволит. Значит, есть веская причина. И она не актуальна на сегодня, иначе капитана Конта здесь бы не было.

Чувствую себя опустошенной, понимаю, что побледнела и выгляжу больной. Странно, почему? Юрао не делится запасами энергии или эти четверо настолько сильны, что я неосторожно трачу на них больше, чем необходимо?

Усаживаемся на диван напротив трех молчаливых женщин, и мужчины заводят разговоры о новом вооружении и политической обстановке. Стараюсь держать спину прямо, складываю руки на коленях и мысленно подгоняю светило, чтобы быстрее плыло по небосводу. Разойдемся ли до темноты? Как скоро я начну зевать и проклинать тугой корсет?

Марк щелкает пультом, и динамики разносят по комнате нежный голос дудка с мягким перестуком барабанов. Мелодия струится горным ручьем, монотонная и расслабляющая. Тихо заходит Клавдий вместе с еще одним цзы’дарийцем и ставят на стол бокалы с рубиновым глотком Шуи на дне. Игнорирую напиток. Мне еще за воздушный бой расплачиваться. Вижу понимающие улыбки на лицах мужчин и ярость у одной из женщин. Она выглядит старше остальных, наверное, из-за собранных в тугой валик на затылке волос и яркой косметики. Зеленые и золотые волны на скулах и вокруг глаз. Хвала несуществующим богам, Эппий не настолько следовал моде, когда гримировал меня. Красавица выпивает Шуи, ставит бокал на низкий столик и меня цепляет шлейфом ненависти. Однако. Мы незнакомы. Чем я ей успела навредить?

«Поработаем, Юрао?»

«Я уж думал, ты не попросишь».

Складываю ногу на ногу, завершая закрытую позу. Откидываюсь на спинку дивана и медленно вдыхаю, ныряя в жгучий коктейль женских эмоций. Привязки смазаны, дает о себе знать нервное напряжение. Но столько зеленых я у женщин давно не видела. Никто не осуждает, когда мы, подобно мужчинам, ищем свою пару, меняя претендентов. Хотя бы здесь равноправие. Но в некоторых семьях девочек по-прежнему воспитывают в строгости и считают, что любовь должна быть одна на всю жизнь. Любви у этой красавицы, кстати, нет совсем. Ни одной даже полупрозрачной нитки. Копаться в её жизни не очень хочется, потому как обычно ищу только странности и смотрю, не связаны ли мы. Планета маленькая, могли когда-нибудь видеться.

Одна из зеленых привязок тянется ко мне. Моргаю от неожиданности и теряю картинку. Безумие. Голова, должно быть, закружилась от нехватки воздуха. Я на грани обморока и вижу настоящие галлюцинации. Такие, после которых только в карцер под присмотр ласковых санитаров.

Даю себе еще один шанс. Игнорирую пристальный взгляд раскрашенной женщины и снова ныряю. Быстро нахожу ту самую нитку и аккуратно за неё тяну. Нет, не моя. Поворачиваю голову, забыв, что нельзя этого делать. Опасно мудрецам демонстрировать, как мы работаем. За психов примут всерьез. Перебираю нить, тяну сильнее и замечаю, что она упирается в грудь Наилия.

«Да-да, у них было и не один раз».

Знаю, сколько женщин было у генерала, но ревновать это не мешает. Понимаю, что и я не последняя. Не обязан хранить верность. Чем скорее привыкну, тем легче потом будет. Наступит день, когда он вернется, и я найду новую привязку. Реализованную. А потом еще одну и еще. Мои способности – моё наказание. Что бы ни говорил Конспиролог, а некоторые тайны только во благо. Не нужна истина. Мы рады жить иллюзиями.

«Это еще не все. Смотри других».

Активен паразит не в меру. Щедро тратит накопленное за столько дней. Почему? Что пытается мне показать?

Возвращаюсь к привязкам, а разговор уходит на отвлеченные темы. Женщины включаются, сверкая улыбками и блистая остроумием. Свободно чувствуют себя среди офицеров. Конечно, родные дочери Марка. Все три. Кто старше, а кто младше, не могу определить. Вижу только, что красавица справа от любовницы Наилия сильнее связана с Клавдием, чем другие сестры. Близнецы? Снова натыкаюсь на зеленую привязку. На этот раз оба конца нахожу мгновенно. Брат с сестрой сидят рядом и греют в ладонях бокалы. Инцест.

Закрываю глаза и тру пальцами лоб. У дочерей Марка нет сюзеренов, значит, они нигде не работают. Живут в доме отца и пьют Шуи, сидя в красивых платьях на дорогих диванах. А ночью одна идет в объятья брата. А другая – в объятья своей же сестры. Милая, семейная идиллия.

«Это ты хотел мне показать? Какими бывают избалованные дети?»

«Нет. С кем ты будешь жить в особняке у Наилия. Цзы’дарийцы другие, но суть та же».

И не поспоришь.

## Глава 16. Новые подозрения


В разговорах гостей генерала девятой армии Марка Сципиона Мора мне все же приходится участвовать. Наилий втягивает, не дает отмолчаться. Трижды взвешиваю каждое слово прежде, чем произнести. Выматывает сильнее разглядывания привязок. Офицеры верны себе. От музыки и искусства любыми путями сворачивают на темы о политике и войне. Я будто снова в общей комнате центра и слушаю Конспиролога с Создателем под монотонный голос диктора из телевизионной панели.

После второго глотка Шуи неспешная беседа рассыпается на отдельные диалоги. Замечаю, как заплетающиеся языки искажают окончания слов, а взгляды мужчин и женщин подергиваются дымкой. Зеленые привязки наполняются энергией, рождая у хозяев фривольные мысли. Скоро похоть станет ощутимой и без способностей мудреца. Два глотка – уже много. Хмелеет даже Наилий. Обнимает меня и тянет к себе ближе. Старшая дочь Марка Юлия сверлит нас взглядом, пока я уворачиваюсь от поцелуя. Спасает громкий писк планшета.

– Извини, это важно, – говорит Наилий, вешая на ухо гарнитуру. – Слушаю. Дальше.

Отодвигается от меня, но руку оставляет на талии. Смотрю мимо его плеча на гостей. Никто не обращает внимания, но все равно кажется, что я как минимум раздета догола. Юлия скоро дырку во мне прожжет. Еще чуть-чуть, и зацепит черной привязкой. Будет желать смерти, и фантазировать, как подложит в постель змею или добавит яда в напиток.

Наилий выпрямляет спину, ладонью накрывает гарнитуру, чтобы даже случайно ни одного слово собеседника никто не услышал.

– Рэм, перезвоню, – глухо говорит генерал и встает с дивана. – Пойдем, Дэлия.

На прощание от офицеров только короткие кивки. Мягкие звуки дудука смолкают за закрытой дверью. Наилий опирается плечом о стену и закрывает глаза.

– Подожди… рано вышел.

На щеках генерала загорается румянец, а дыхание становится хриплым. Испуганно бросаюсь к нему, переживаю, что плохо стало, но это всего лишь вторая волна от Шуи. Жарко Его Превосходству.

– Наилий?

– Посиделки эти у Марка… как трясина, – генерал говорит с трудом, воздуха не хватает. – Я не хотел, чтобы ты видела. Как мудрец. Нас всех насквозь. Юлию, Клавдия с Ливией.

Камера в коридоре висит под потолком. Надеюсь, звук не пишет, просто наблюдает. Расстегиваю пиджак Наилия, а потом рубашку. Он останавливает на третьей пуговице.

– Марк настоял. Ближний круг проверить.

– А если бы я не стала работать? – говорю и понимаю, что резко. Слишком раздраженно, – предупреждай заранее в следующий раз, пожалуйста.

Наилий подносит мою руку к губам. Улыбается и целует открытую ладонь.

– Но ведь рассмотрела всех? – видит мой кивок и добавляет: – Потому и не стал напоминать.

– Нет у них связей с Друзом Агриппой Гором, – рассказываю, а Наилий кладет мои руки себе на плечи. Касается губами шеи. Дразнит, проклятый. Не пишется, значит, звук. Охрана видит только генерала с его любовницей, занятых тем, чем обычно после Шуи.

– Из всех черных привязок гнева и ненависти только одна серьезная. Гериус Конт хочет тебя убить.

– Все еще хочет? – смеется полководец. – Уже и повод сгорел на погребальном костре, а он забыть не может. Чисто значит все? Я так и думал.

– Наилий, – зову, пытаясь отвлечь от поцелуев. Пьяный, расслабленный, за наглость не сочтет, – а ты мне расскажешь про лейтенантов из катера девятой армии?

– Расскажу, когда до комнаты дойдем. Камеры во всех коридорах висят, не работает только эта. Специально выключают. Не нужно охране видеть, кто с кем и в каком состоянии из этого зала под утро уходит.

Мне бы тоже не видеть, и я рада, что мы сбежали. Приподнимаю юбку, чтобы не наступить на подол, и морщусь от слишком громкого стука каблуков по паркету. Наилий уверенно петляет по коридорам и останавливается у двери на третьем этаже почти под самой крышей. Прикладывает ладонь к замку.

– Это комната для гостей? – осторожно спрашиваю.

– Это моя комната, – отвечает генерал и распахивает дверь. – А у Марка есть его комната в моем особняке. Часто бываем друг у друга в гостях. Так удобнее.

Обстановка внутри, впрочем, такая же, как в остальном особняке. Лучи светила через высокое окно золотят темный паркет. Мерцают бликами на хромированных вставках мебели из красного дерева. Скользят по шерстяному покрывалу на кровати и путаются в складках балдахина. Наилий разувается, по-хозяйски бросает пиджак на спинку кресла и забирается с ногами на кровать.

– Не крути головой, нет здесь камер, – устало говорит он, – и звукоизоляция такая, что можешь спокойно смотреть кошмары. Никто не услышит.

– Так часто кричали женщины, что понадобилась звукоизоляция? – спрашиваю и прикусываю язык. Неуместна ревность. Кто бы ни кричал – не моё это дело.

– Здесь только я громко разговариваю, когда работаю, – хмурится генерал. – И бойцам Марка нельзя быть в курсе моих проблем.

Стыд заливает алым щеки. Ну, зачем я его провоцирую?

– Извини, – тихо прошу, – не знаю, что на меня находит.

Наилий молчит, а я вспотевшими ладонями нервно разглаживаю складки на платье. Глаз не поднимаю и жду.

– Не извиняйся, – наконец говорит генерал, – тебе пришлось тяжелее всего. Это я должен просить прощения. Защищать тебя – моя обязанность. А я не справляюсь с нею совсем. Не стой там, пожалуйста. Иди ко мне.

Краснею окончательно. Наилия трижды чуть не убили, а я дую губы на бывших женщин. Какой же ерундой иногда занята голова. Если бы несколько часов назад ракета сбила наш катер, имели бы значение платья, любовницы, косые взгляды, ядовитые речи?

Подбираю слои ткани и укладываюсь на кровать. Генерал кладет мне подушку под спину, а я укрываю его подолом платья, как одеялом.

– Может быть, зря ты отказалась от Луция? – осторожно спрашивает Наилий. – Не верю, что он ничего не придумал, пока наблюдал тебя.

Отрицательно качаю головой. Таблетки не помогали. Даже успокоительное я принимала, чтобы психиатр сам не нервничал каждую мою бессонную ночь.

– Не надо. Не отвлекай Луция. Я ведь не единственная пациентка.

Наилий явно проглатывает какое-то замечание, но расспросы продолжает:

– Клавдий сводил тебя к врачу?

Нилота Марка, конечно, жалко подставлять, но врать Наилию – не очень хорошая идея. Тем более когда вранье так легко проверить.

– Нет.

– Клавдий – разгильдяй! Ты ходишь в красивом платье, но с необработанной ссадиной? – недобро щурится генерал.

Сгибаю ноги в коленях, задираю подол до груди и жестом ребенка показываю на ссадину:

– Эппий обработал, всё в порядке.

Наслаждаюсь тем, как меняется выражение лица Наилия. Специально поднимаю голые ноги выше и кручу ими в воздухе.

– Дэлия, – хрипло говорит полководец, – я ведь не просто так тебя разговорами отвлекаю.

Почти расстраиваюсь и недоуменно смотрю на него. Генерал лежит на подушке, закинув руку за голову. Перебирает пальцами пряди волос на затылке и напряженно о чем-то думает. Натягиваю платье до лодыжек и шепчу:

– Ты устал, я понимаю.

– Нет, – вздыхает Наилий, – я до сих пор на адреналине, да еще и под Шуи. Боюсь, что не смогу сдерживаться и буду груб с тобой.

Мне кажется, он зря переживает. В тот раз, когда резал ножом на мне больничную рубашку, ничего страшного не произошло. Жестко было, да, но и только. Стыдно признаваться самой себе, но мне понравилось. Если бы не испуг…

– И насколько бываешь груб?

Наилий морщится, прикусывает нижнюю губу и медленно отвечает:

– Не хочу так с тобой.

Все еще не понимаю, о чем он. Почему не может сказать? Я лежала в психбольнице и видела достаточно тех, кому нужна кровь и смерть, чтобы получать удовольствие от близости. Говорят, если есть потребность, то по-другому уже никак. Это не про Наилия. Я знаю.

Под тихий шелест шифона усаживаюсь на него верхом. Тяну полы рубашки из брюк и расстегиваю пуговицы. Генерал садится на кровати и сам снимает рубашку. Не даю сказать, даже вздохнуть. Целую жадно, путаюсь пальцами в его волосах. Отпускаю с сожалением и говорю:

– Ты мне нужен любым. Знаю, что не причинишь вреда. Отпусти себя.

Наилий обводит пальцем мои губы, легко касается кончика носа и гладит по щеке.

– Ты не понимаешь, о чем просишь. Есть демоны, которых нужно держать на привязи. Их ты не увидишь никогда. Но у других сейчас поводок не настолько жесткий. Скажи, если сделаю больно. Остановлюсь.

Генерал кладет руку мне на шею и тянется вверх. Бережно целует приоткрытые губы. Вдыхаю аромат Шуи. Сдавливаю его бока коленями и жалею, что между нами столько одежды. Чувствую, как Наилий развязывает шнуровку корсета. Медленно, но уверенно ослабляя каждую петлю. Поцелуй становится долгим, тягучим. Отрываюсь от него и тону в облаке фантомного запаха апельсина. Харизма распускается хищным цветком, будоражит и горячит кровь. К ней примешивается тонкий аромат эдельвейса. Генерал отключает блоки так профессионально, что я опять подозреваю в нем мудреца.

– Ложись на живот, – шепчет Наилий.

Сам переворачивает меня и снимает платье, шифоновым водопадом опадающее на пол. Не оглядываюсь, только слышу, как бряцает пряжка ремня, шуршит ткань брюк. Чувствую ладонь на обнаженной спине. Ласкает генерал, гладит нежно. Не понимаю, почему пугал. Сворачивает подушку валиком и кладет мне под живот. Ведет рукой по прогибу спины выше на ягодицы. Играет, не давая видеть себя и слышать. Только легкие прикосновения, но такие чувствительные. Завожусь, истекаю влагой. Сминаю в кулаках простынь и прикусываю ткань. Не помогает, стоны не сдержать. Жду, но всё равно вздрагиваю, когда Наилий проникает пальцами в меня. Выгибаюсь, сама двигаюсь навстречу и почти вхожу в ритм.

Кровать крепкая, не скрипит. В тишине комнаты только его тяжелое дыхание и мои стоны. Дрожь волнами прокатывается по телу, а он убирает руку. Еще не стих последний мой протяжный выдох, как генерал вдруг резко берет за локти и заводит руки за спину в замок. Перекрещивает и крепко держит запястья. Не могу пошевелиться, чувствую, как садится на ноги. И сразу входит грубо и болезненно. Вскрикиваю и дергаюсь, повисая на вывернутых руках. Пламя разливается по телу. Злое и обжигающее. Каждый новый удар сильнее. Каждое его падение впечатывает меня в кровать. Этой яростью можно задохнуться. Сжимаюсь и ощущаю острее. Неистовый, ненасытный. Его так много, что меня почти нет. Падаю в бездну, стиснув зубы, выгибаясь судорогой. Крик на одной высокой ноте. Вспыхиваю огнем и оседаю пеплом.

Наилий разжимает хватку, и я тут же прячу руки под голову. Он ложится сверху. Горячий и мокрый насквозь. А в моей темноте снова появляется комната, ускользающий аромат апельсина и тающий на языке привкус Шуи.

Влага испаряется с наших тел и уносит тепло. Генерал нежно целует в плечо и зовет по имени. Приподнимается на локтях, а я под ним поворачиваюсь на спину.

– Как ты? – спрашивает Наилий. Все еще тяжело дышит, а на веснушчатых щеках влажно блестят капельки пота.

– Хорошо, – улыбаюсь в ответ. Тянусь с поцелуем, но тут в дверь коротко стучат. Наилий подрывается вверх, и мы слышим мягкий писк электронного замка. Лампочка загорается зеленым. Доступ разрешен.

Генерал спрыгивает с кровати, на бегу хватает с пола брюки и впечатывается плечом в чуть было не открывшуюся дверь.

– Наилий, это я, – говорит Марк из-за двери.

– Знаю, что ты, – зло рычит в ответ генерал, надевая брюки. – Жди.

Я испуганно хватаюсь за черный шифон и понимаю, что быстро платье обратно не надену и уж тем более не зашнурую. А без лямок лиф на груди не удержится. Приходится одалживать у Наилия рубашку, а ноги прикрывать одеялом.

– Застеснялся что ли? – генерал девятой армии все-таки заходит в комнату, – я ж тебя без штанов видел, еще когда смотреть было не на что.

Наилий отвечает угрюмым взглядом и садится в одно из двух кресел в углу комнаты. Надевает пиджак на голое тело и засучивает рукава до локтей.

– Дарисса, – кивает мне Марк, а глазах все еще танцуют хмельные огоньки, – расскажите мне про ближний круг, пожалуйста.

Смотрю на хозяина дома и держу мимику изо всех сил. Не сиделось ему в зале с офицерами и дочерями, к нам пришел. Хорошо, что не на десять минут раньше. Не знаю, как пережила бы такое вторжение.

– Предателя среди них нет, – отвечаю сдержанно.

Марк в раздумьях кивает. Садится во второе кресло через стол от Наилия и складывает ногу на ногу. Гражданская одежда ему идет больше военной формы. В синем пиджаке и серых брюках он строже и внушительнее. Почти Император на троне.

– Наилий, пока мы четвертого покушения не дождались, делись, что тебе рассказал Рэм.

Поджимаю ноги под одеялом и готовлюсь слушать. Покоя не дает загадка, смертью грозит каждый день, задевает профессиональную гордость мудреца. Кого я только ни смотрела, в какие глубины ни закапывалась, а предателя не увидела. Наилий и Марк не прожили отшельниками в уединении и святости. Смерти им желали часто и с большим жаром. Но убить даже в приступе гнева совсем непросто. Какой бы мощной ни была привязка, она может никогда не реализоваться. Я все это время вглядывалась в Наилия, искала даже не сами черные нити, а их реакцию. Верила, что, когда цзы’дариец примет решение убить, я увижу всполох энергии реализованной привязки. Не увидела. Перебирала их, как рукодельница пряжу, и не заметила ни разу. Это выводило из себя.

– Два лейтенанта из разных подразделений пятой армии, – начинает рассказывать Наилий, – одновременно оформили отгулы и прибыли на горный материк. Встретились в деревне, дождались, пока там сядет твой катер. Кстати, интересно у тебя патрульные территорию облетают. К родственникам на обед заглядывают.

– Выдал уже взыскания и велел провести работу среди личного состава, – вздыхает Марк. – Дальше.

– Забрались в кабину. Пилот даже дверь не закрыл, представляешь?

Генерал девятой армии мрачно кивает и поджимает губы.

– А потом уж я не знаю, бластером угрожали или нож к горлу приставили, но заставили пилота поднять катер в воздух. И прибыли, что самое интересное, к горному интернату именно в тот момент, когда мы оттуда улетали. А теперь скажи мне, пожалуйста, насколько бредово это звучит?

– Дико это звучит, – отвечает Марк. – Такие осведомленность и точность из воздуха не берутся. Хвосты за ними должны были тянуться, как трал по минному полю.

– Нет хвостов, Сципион, все чисто. Допрашивали раньше этих лейтенантов. Никаких связей с четвертой армией, даже случайных и ничего не значащих. Всё, что у меня сейчас есть на Агриппу, – узнанный Рэмом боец без пальцев на руке. За охрану центра я с него спрошу, но к покушениям на нас никак не могу привязать. У тебя что с теми двумя, слившими координаты резиденции?

Марк трет большим пальцем бакенбарды. Смотрит на меня рассеянно, но говорит четко и быстро.

– Тоже мало. Допрашивают их каждый день. Уже до спецсредств дошли. А все одно талдычат: нет заказчика, сами решили генералов убить. Ради того, чтобы жить на планете стало легче. Такое ощущение, что мозги им промыли.

– А про пилота самолета что говорят?

– Друг, – усмехается Марк, – тех же взглядов и убеждений.

– Как познакомились?

– Он сам позвонил. Сначала одному, потом другому.

– И снова ни с кем о своих убеждениях не общались, – ехидно спрашивает Наилий, – в барах по пьяни не рассказывали и даже тайных записей о захвате мира не вели?

– Именно так, – соглашается Марк.

Генералы мрачнеют и замолкают. А у меня голова пухнет. Думала, хоть что-то станет понятнее, но нет. В сознание навязчиво стучится одна-единственная мысль. Настолько нахально, что я подозреваю Юрао.

– А если Друз Агриппа Гор действительно не причастен к покушениям? – робко спрашиваю и вижу, как оба генерала резко оборачиваются.

– Возможно, – Наилий кривит губы и пожимает плечами, – личная неприязнь у меня с ним давно в прошлом. Все забыли и даже успешно соседствовали до событий в центре. Хотя о чем я говорю? Друз ничего не забывает. Тем более теперь, когда на горизонте маячит такая лакомая добыча.

– Мудрецы? – задумчиво спрашивает Марк. – Друз ведь может и через решение Совета прибрать их к рукам, зачем убивать? Эта маниакальная настойчивость ненормальна. Достойна фанатика, а не генерала.

Я не знакома с генералом четвертой армии и не могу строить предположений. Даже привязок его на расстоянии не увижу. А просить о личной встрече глупо. Я ему как мудрец не интересна, а как любовница генерала сгожусь только в роли приманки для Наилия. Если вообще сгожусь. Два покушения я пережила вместе с генералами. Наивно полагать, что моя жизнь кому-то мешает. Скорее уж, я травинка, прилипшая к форменным брюкам. Случайная жертва.

– Бред, какой-то бред, – говорит Марк и закрывает лицо руками.

– Мистика, – вздыхает Наилий. – Сказал бы я так цикл назад, когда еще не знал о мудрецах. Сципион, посмотри на Дэлию. Разве её способности укладываются в привычные схемы? Ей даже допрашивать никого не нужно. Подала руку для поцелуя и уже знает кто, когда и с кем.

Но толку от этого мало. Опускаю глаза и чувствую, как жар приливает к щекам.

– Ты думаешь, что здесь замешаны мудрецы? – спрашивает Марк.

– Дэлия говорит, что мои чисты. Создатель ушел к Агриппе, но ведь он и не желал нашей с тобой смерти. Свои проблемы решал. У твоих как настроение? Никто сбегать не собирается?

Марк закидывает руки за спинку кресла и вытягивает спину.

– Даже если и думают сбегать, таких ценных, как Создатель и Маятник, у меня нет. Двоек вообще трое и один в коме. Их допрашивали сразу после стрельбы в твоем центре. Говорят, что не в курсе и ни при чем. Конспиролог записи смотрел и подтвердил – не врут.

– И все-таки, – не унимается Наилий, – я бы допросил еще раз твоих. Сновидец и …?

– Эмпат.

– А еще Дэлии бы показал обоих.

– Можно и показать, – оживляется генерал девятой армии, – прикажу, и хоть сейчас сюда привезут обоих.

Наилий смотрит на часы на планшете, а потом в окно.

– Не ленись, – строго говорит Марк, – светило еще не ушло за горизонт. Успеете и поработать, и приласкать друг друга. Вся ночь впереди.

Густо краснею и борюсь с желанием накрыться одеялом с головой. Неужели, правда, похожа со стороны на женщину, которая думает только о близости? Несуществующие боги. Теперь надо помнить не только о поединках Наилия, перед которыми нельзя, но и о собственном моральном облике. Я должна была смутиться, когда Марк зашел в комнату и увидел нас раздетыми и взмокшими. И что? Увлеклась разгадыванием тайн и даже бровью не повела. И я еще фыркаю на разврат в особняке генерала?

«Что ты знаешь о разврате, девочка?»

«Тихо! Не до тебя сейчас!»

– Дело не в лени, – кривится Наилий, – капсулу с Телепатом ты ведь сюда не привезешь? А я бы его тоже показал Дэлии.

– Я понимаю, что с пустым магазином и орехи патроны, но какой толк от коматозника?

– Он жив, – вмешиваюсь в разговор, – значит, привязки на нем есть.

Марк поднимает руки и сдается.

– Делайте, что хотите. Сейчас поедем или завтра после Совета?

Вспоминаю, что оставила синее платье в комнате гримера. Думаю, что зашнуровывать корсет все же придется. По коридору я в рубашке Наилия не пойду. Туфли на плоской подошве тоже там. А еще нужно поправить растрепавшуюся прическу и что-то сделать с макияжем. Красота – это долго и тяжело. Быть бледной молью гораздо практичнее.

– Завтра, – уверенно заявляет Наилий. – Это запасной вариант. Не вижу причин для спешки. Да и выпили мы уже.

– Я бы за ужином еще добавил, – ворчит Марк и встает из кресла, – после ваших разговоров весь терапевтический эффект улетучился, стресс вернулся. Спускайтесь минут через сорок.

– Хорошо, – кивает на прощание Наилий.

– Дарисса, – улыбается Марк от двери, – в черном вы гораздо краше, чем в синем или в белом. Завидую Наилию, но не претендую. Жду к ужину.

Слегка наклоняет голову и уходит.

– Надо будет ликвидировать его доступ в мою комнату, – тихо говорит Наилий, – чтоб входил только со стуком и по приглашению.

– Логично, что для хозяина особняка нет закрытых дверей, – осторожно замечаю я, – но сюрпризов больше не хочется.

Генерал улыбается и подходит ко мне. Гладит по щеке и касается губ поцелуем.

– В душ и наряжаться обратно. Доберемся домой, я организую тебе гардероб. Платья у Эппия красивые, но у тебя должны быть свои собственные.

Разворачивается и уходит в боковую дверь. Через минуту оттуда раздается звук льющейся воды, а я сижу на кровати и думаю, что генерал только что назвал моим домом свой особняк. Настолько естественно и просто, будто так было всегда. А я только сейчас начала по-настоящему понимать, что означала сказанная им когда-то фраза: «Ты моя женщина».

## Глава 17. Званый ужин


Ужинаем за длинным столом. Медленно, церемонно, с текстильными салфетками на коленях, прижатыми к бокам локтями, тремя вилками слева от блюда и двумя ножами с ложкой справа. Вся посуда металлическая, начищенная до блеска. Я не разбираюсь: сталь, хром или серебро? Выглядит красиво, и есть из неё страшно. Холодный суп-пюре из дыни или тыквы посыпан черной и красной стружкой. Сладкий, как десерт, но подан с креветками. После него что-то мясное тонкими ломтиками со взбитым ягодным кремом и сыром, завернутым в листья. Чувствую себя дикаркой, впервые выбравшейся из леса к цивилизации. Стреляю глазами от одного гостя к другому и копирую их действия. Когда можно начинать есть, каким прибором пользоваться?

Слева и справа от меня дочери Марка – Юлия и Ливия. Все женщины сидят отдельно по левую руку от хозяина сектора. По правую от него Наилий и майоры, потом капитаны, лейтенанты. Все в гражданском, но спины держат так, будто только что вместо ломтика нектарина проглотили боевой посох. Неуютно мне совсем. Наилий так далеко и снова занят разговорами о политике. Безупречный в своем шоколадном пиджаке и старомодной рубашке на пуговицах. Вспоминаю, как он с таким же холодным достоинством ел наш первый совместный ужин из сухпайка. Сейчас хочется мысленно заключить его в рамку и повесить на стену в музее. Испугалась бы, не зная, насколько на самом деле генерал пятой армии неприхотлив в жизни.

Встречаю третью смену блюд и усмехаюсь над намерением Марка и к мудрецам съездить, и на ужин успеть. Затянется мероприятие до середины ночи. Музыканты уже по второму кругу пошли, терзая струны инструментов на записи. Я слышу арфу, виолончель, несколько скрипок, трубы и литавры. Еще чуть-чуть – и полный симфонический оркестр.

Все хорошо, но организм, измученный количеством съеденного и выпитого, требует немедленного уединения в дамской комнате. И до конца вечера я не дотерплю. Срочно надо выйти. Складываю руки на коленях и стараюсь лишний раз не шевелиться. Не хочу вставать на глазах у всех, а потом тыкаться в коридорах во все двери подряд. Глупо, по-детски, но я просто не знаю, что делать?

– Не мучайся, пойдем уже вместе, я тоже не дотерплю, – тихо говорит Юлия.

Оборачиваюсь к ней слишком резко и поспешно. Глаза от удивления, наверное, круглые-круглые, потому что блистательная старшая дочь генерала едко усмехается и говорит еще тише.

– Или хочешь Наилия попросить проводить тебя?

– Нет, пойдем, – выдавливаю из себя, сглатываю и добавляю: – Спасибо.

– Не за что, – вздыхает Юлия и встает, отодвигая стул.

Нас действительно провожают взглядами, но в компании я чувствую себя увереннее.

– У тебя глаза такие большие от природы или болеешь чем-то? – спрашивает Юлия, степенно шествуя по лабиринту коридоров.

– От удивления, – холодно отвечаю я.

Юлия хмыкает и касается пальцем замка.

– Ужин в честь Совета генералов. Традиция. Совет внеочередной, поэтому все так спонтанно и немного сумбурно.

Страшно представить, как выглядит ужин, когда к нему готовятся заблаговременно. Вхожу вслед за Юлией в уборную и скрываюсь в кабинке. Долго-долго шуршу шифоном и выхожу обратно. Старшая дочь Марка поправляет макияж перед зеркалом во весь рост. Обновляет перламутр на губах и крутится, расправляя складки изумрудного платья. Её волосам медового оттенка и чуть зеленоватым глазам очень идет. Она замечает мой взгляд и медленно произносит.

– Странно, что у тебя синяков нет. На шее, плечах, руках.

Неожиданное замечание. Рассматриваю свою фигуру в зеркале и не понимаю.

– А почему они должны быть?

Юлия рисует кисточкой контур губ и отвечает:

– Наилий очень сильный и, когда под Шуи, плохо себя контролирует. Утром просыпаешься вся в синяках.

Не часто я общаюсь с женщинами, не понимаю тонких игр, закулисных интриг и манипуляций. Зачем сейчас Юлия рассказывает это мне? Напугать? Наилий тоже пугал, но ни одного синяка на моей коже так и не появилось.

– Как видишь, нет ничего.

– Вот я и говорю, странно. Спишь с садистом, а синяков нет.

Давлюсь и кашляю, прикрывая рот рукой. Играю, чтобы взять паузу на обдумывание. Еще вчера рассмеялась бы ей в лицо и послала в бездну. Но не после сегодняшнего разговора с генералом. Тревога разливается тяжестью в животе. Сердце дважды надсадно бьет, с трудом проталкивая кровь, а потом возвращается к нормальному ритму. Не может быть. Наилий – не садист! Знаю, болтают всякое о генералах. Будто все как на подбор извращенцы. Каких только гадостей не сочиняют. И кровь девственниц пьют, и сердца поверженных врагов поедают. В ритуалах участвуют мерзких, чтобы защититься от смерти, и посохи генеральские им колдуны с других планет заговаривают. Сказки для впечатлительных особ. Но все-таки уточняю:

– И что же он как садист делает с женщинами? Бьет или ножом режет?

Юлия достает из миниатюрной косметички тушь и не спеша отвинчивает колпачок с кисточкой. Задумчиво вертит её в руках, кусая губу.

– Душит. Белым ремнем от комбинезона, – голос старшей дочери Марка звучит глухо и безжизненно. – Если ремня нет, то просто руками. Ощущения у женщины от близости тогда ярче. И он, конечно, больше удовольствия получает. Нравится, когда на грани. Убить ведь может. Чуть передержит, и ты задохнешься.

На последней фразе она оборачивается и подходит ко мне, заглядывая в глаза.

– Извини, я думаю, ты должна знать, раз уж встречаешься с ним.

Вздрагиваю, как от удара. «Есть демоны, которых нужно держать на привязи». Это они? Неосознанно касаюсь пальцами шеи, будто на ней уже затягивается петля из белого ремня. Лицо Юлии становится светлым пятном с кляксой перламутра и овалами нарисованных стрелок. Делаю шаг в сторону и тяну за ручку двери.

– Спасибо, учту.

Нервно тыкаю пальцем в кнопку замка, чтобы выпустил. Попадаю со второго раза.

«Беги».

Поднимаю юбку выше и стучу каблуками по паркету. Куда? Не важно. Прямо.

«Беги от него».

В коридорах ярко горит свет. Ради камер, которые смотрят на меня десятком внимательных глаз и записывают каждый шаг. Не упасть, не разрыдаться.

«Беги, садист нам совсем не нужен. Обойдемся. Другого найдем. Лучше».

Отмахиваюсь от паразита, да так, что по-настоящему. Будто комары вокруг летают и жалят больно. Но нет. Тихо, пусто. Холодная, стерильная роскошь чужого дома. Вычурные статуэтки прекрасных женщин на подставках. По ним струится каменный шелк и опадает к кокетливо оголенным ногам. Три танцовщицы. Три сестры. Зло толкаю одну фигурку. Она падает с подставки, но остается целой. Не разбилась. И я выдержу.

«Нет! Удушение смертельно опасно! Я против!»

«А почему? – вкладываю в мысленную речь столько воображаемого ехидства, что самой становится противно. – Ты же всегда его защищал».

«Заиграется и убьет. На адреналине будет или пьяный. Не уследит».

Сажусь на подставку как на стул. Роняю голову на ладони. Это ложь. Злая шутка ревнивой женщины. Никогда Наилий не причинял мне вреда.

«Два покушения на твою жизнь, конечно же, не в счет?»

«Ты тоже не смог защитить».

«Я бесплотный. А с мясом и костями любой дурак смог бы».

«Как?»

«Оставить тебя в центре. Не таскать за собой повсюду».

Хочется тереть пальцами глаза, но нельзя. Макияж. Кра-со-та. Не могу верить, не хочу никого слушать. Я люблю его. Юрао вклинивается, забивает сознание потоком просьб и увещеваний, а я снова и снова мысленно повторяю «Люблю. Люблю».

– Дэлия? Ты почему здесь? – раздается над ухом звонкий голос. Поднимаю голову и вижу кудрявого Клавдия. Лучезарного, как утреннее светило. Пьяного и веселого.

– Голова закружилась.

– Давай корсет ослаблю, – заботливо предлагает нилот Марка.

– Не надо. Скоро пройдет.

Лейтенант Мор хмыкает, убирает с другой подставки статую и садится рядом.

– Надеюсь, сестры меня за это не покарают.

Вглядываюсь в мраморное лицо статуи у моих ног и узнаю старшую дочь Марка. Забавно. Увековечена в камне при жизни. Теперь еще сильнее захотелось разбить вдребезги и раскидать осколки по коридору.

– Почему ты сбросила Юлию на пол? Она обидела тебя? – спрашивает Клавдий, толкая локтем в бок.

Молчу, подбирая слово. Обида сюда явно не подходит.

– Забудь, – беспечно машет рукой кудрявый нилот, – Юлия не злая. Просто влюбилась в дядю, как дура.

– Она его не любит! – раздраженно выкрикиваю и пугаюсь собственного голоса. Сжимаю в кулаки дрожащие пальцы. Срываюсь. Совсем плохо с нервами стало. Клавдий тяжело вздыхает.

– Любит, не любит. Я думаю, мы зря зациклились на этом слове. Ведь что есть любовь? Игра до первых проявлений скуки, основанная на половом влечении и направленная на получение удовольствия.

Нилот явно цитирует чью-то мысль из книги. Поддерживаю его другой цитатой:

– А еще любовь – смесь гормонов: дофамина, адреналина и серотонина.

– Умные женщины – зло. С вами скучно.

Разглаживаю ладонями складки платья и молчу. Плевать, насколько со мной скучно или весело. Я подавляю в себе эмоции и включаю разум. Наилий меня не избивал, не предложил ни разу разнообразить наши ночи при помощи белого ремня на шее. Значит, выхода у меня ровно два: не поверить или не обращать внимания. А вот между ними выбирать уже гораздо легче.

– Пойдем обратно, – вздыхает Клавдий, – в нашем серпентарии нельзя опускать голову. Растопчут. Представь, что ты в скафандре для выхода в открытый космос. И всякая гадость, пакость и незримые лучи зла не смогут тебя достать.

Ловлю взгляд нилота, и на один короткий миг он кажется мне максимально серьезным. А потом морок рассеивается. Клавдий вскакивает с подставки, картинно кланяется и подает руку.

– Дарисса?

– Лейтенант Мор.

Вернуться в обеденный зал не успеваем, Наилий перехватывает по дороге. Не спрашивает ничего, только смотрит с тревогой. Вымученно улыбаюсь и качаю головой. Все в порядке. Он, кажется, верит. Ведет в комнату и помогает снять платье. От усталости я падаю на подушку, забыв смыть косметику. Засыпаю смело. Что я еще могу увидеть сегодня? Чего испугаться? Ошибаюсь, как всегда.


В болоте по щиколотку на самой кромке разлитого до горизонта неподвижного зеленого полотна. Вода пропитывает больничные штаны, темным пятном поднимаясь до колен.

«Беги от него!»

Не могу пошевелиться. Увязла. Черные деревья уходят голыми ветками в низкий свод грозовых туч. А вместо дождя на болото сыпется черный пепел. Налипает на ветки, плачет сосульками и болтается длинными космами. Падает на лицо, путается в волосах, перекрашивает меня в черный.

«В нашем серпентарии нельзя опускать голову».

Не отражаюсь в воде, теряюсь на фоне деревьев. Сама скоро превращусь в безжизненную корягу. Ногтями сдираю пепел с кожи – бесполезно.

«Мотылек?»

Оборачиваюсь на голос и вижу Аттию. Она там, на берегу, в полотняном платье. Зовет меня, раскинув руки. Иду, матушка. Дергаюсь и падаю, на локтях выползая из трясины. Болото тянет изо всех сил, еще чуть-чуть. Липкий след за мной, как за улиткой. Бесконечно медленно и тяжело.

«Запечатана ты, девочка».

Злюсь и дергаюсь. Срываюсь с паутины и шагаю. Десять. Двадцать. Аттия все ближе. Улыбается, зовет. Падаю в объятия и всхлипываю на плече. Она гладит по волосам, заглядывает в глаза. Берет за горло и целует.

Во рту плотный комок слизи. Не вдохнуть. Толкаю её в грудь, бьюсь в цепких руках. А пальцы Аттии растут и удлиняются. Обвивают меня крепче. Лицо матушки оплывает воском, зияет черный провал рта и оттуда выползает склизкая многоножка. Длинная, как язык.

«Утром проснешься вся в синяках».

Сгибаюсь в приступе рвоты, пытаясь пальцами выгрести изо рта слизь. Вязкую, тягучую. Дыши.


– Дыши, Дэлия!

Судороги бьют. Во рту что-то мешает. Дергаюсь всем телом и слышу надсадный хрип. Свой собственный. Легкие как в огне. Вдыхаю еще раз уже полной грудью и открываю глаза. Наилий отпускает мой язык. Нависает надо мной, закрывая макушкой лампочку в люстре, но я все равно хлопаю ресницами и жмурюсь до боли.

Генерал молчит. Отпускает меня и отсаживается в сторону. Кончики моих пальцев синие. Сколько я не дышала? Какой живой и реальный кошмар! Трогаю шею, ищу глазами зеркало у стены во весь рост. Не вижу отсюда, есть ли синяки? Наилий с резким выдохом трет ладонями лицо и достает из кармана брюк планшет и гарнитуру.

– Публий? Как дежурство? Случилось. Нет, не со мной. Долго рассказывать, я сам ничего не понимаю. Мы завтра к тебе приедем, можно? Терпит день, не срывайся с места. Правда, терпит, потом объясню. Хорошо. Отбой.

Сажусь и подтягиваю колени к груди.

– Наилий?

– Что тебе снилось? – тихо спрашивает генерал.

– Болото.

– А если приснится жерло вулкана? – зло цедит он сквозь зубы. – Дэлия, это уже выходит за рамки обычных кошмаров.

– Я понимаю.

На самом деле нет. Паразит молчит, да и что он скажет? Духи приходят из-за потенциального барьера, а Юрао здесь, со мной. Видит и слышит то же, что и я, но не может заглянуть в мои сны. Сложную загадку завтра генерал расскажет капитану Публию Назо. Мне искренне жаль главу медицинской службы. Тут поможет только другой мудрец. Если поможет.

– Наилий, давай спать. У тебя Совет через несколько часов.

– В бездну Совет, – шепчет генерал. Впервые вижу его сутулым и таким уставшим. Сидит, закрыв лицо руками. Осторожно касаюсь плеча. Зову по имени и обнимаю со спины.

– Один и тот же сон дважды не снится. Я больше не буду задыхаться, обещаю.

Наилий гладит меня по рукам, оборачивается и касается губ поцелуем. Тяну его к себе, чтобы лег рядом, и укрываю одеялом.

Духи милостивы и терзают только чуть-чуть. Всего лишь убегаю от роя злых ос и стаи бешеных собак. Под утро удается час поспать, но потом раздражающе звенит гарнитура. Слышу сквозь сон, как генерал шепотом отвечает:

– Наилий. Проснулся. Сципион, ты внезапнее неразорвавшегося снаряда. Иду. Куда? А не сдохнешь на большом круге? Хорошо. Отбой.

– Уходишь? – спросонок выходит не очень разборчиво, но он понимает.

– Да. Его Превосходство генерал девятой армии пожелал устроить совместную тренировку. Отдыхай, у тебя еще есть время. Разбужу позже, – шепчет Наилий, целует в висок и поправляет на мне одеяло. Проваливаюсь обратно в темноту почти мгновенно. Понимаю, что утро будет злым. И весь день. Как бы не клевать носом на Совете генералов. Снова трель гарнитуры. Жду, пока генерал ответит. Время идет, звук не смолкает. Шарю рукой по подушке – пусто. Сердце панически сжимается. Сажусь на кровати рывком. Звенит девайс, а хозяина нет. Беру наушник с гибкой дужкой двумя пальцами осторожно, как ядовитую змею. Помню, что нужно повесить на ухо и нажать на кнопку.

– Дэлия? – с трудом узнаю голос генерала, динамик искажает. – Просыпайся, светило над горизонтом. Жаль, не могу обнять.

Счастливо и блаженно улыбаюсь. Слушаю его сбивчивое дыхание. Бегал, наверное, или с посохом тренировался.

– Мне тоже жаль. Я привыкла просыпаться на твоем плече.

Наилий тихо смеется, а потом говорит:

– Тебя Эппий ждет. Забот у него сегодня много, поспеши.

– Бегу уже.

Генерал прощается, и связь прерывается короткими гудками. У меня голова кружится. Хочу думать, что от недосыпа, а не от волнения. Влюбленные от сумасшедших отличаются только отсутствием диагноза в медицинской карте, а симптомы похожи.

Смотрю на черный шифон и начинаю тихо его ненавидеть. Зачем шить платье, которое нельзя надеть самостоятельно? Воистину женское увлечение красотой так и останется недоступным моему пониманию. И одежду у Наилия не одолжить. К гримеру идти через весь особняк под объективами видеокамер и невидимые усмешки охраны. С сожалением отворачиваюсь от шкафа и замечаю пакет на полу у двери. А из него темно-синий уголок ткани. Неужели? Да, моё платье. Спасибо тому, кто принес! В бездну роскошь и помпезность, верните мне больничную форму!

В коридорах, как в муравейнике. Тихо, но туда-сюда снуют черные солдаты. Уступаю дорогу военным, хожу кругами и только спустя пять минут понимаю, где я и куда идти. Поравнявшись с очередным лейтенантом, делаю шаг в сторону.

– Дарисса Дэлия?

Замираю и смотрю на Флавия.

– Лейтенант Прим?

Либрарий целует мою руку и широко улыбается.

– Рад видеть вас в добром здравии.

– Я тоже рада видеть вас, – чуть было не говорю «на свободе», но вовремя прикусываю язык. Стыдно смотреть на Флавия. Нафантазировала и оговорила, да еще и наобещала повышение. Не удерживаюсь и ныряю, разглядывая привязку к Наилию. Однако. Связь действительно стала ярче. Может быть, не так уж я и ошиблась. Лейтенант Прим прощается и убегает по своим делам, а я нахожу комнату Эппия. Гример тоже в военном комбинезоне, да еще и подстрижен по Инструкици.

– Дарисса, прошу.

Вздыхаю, предвкушая очередную пытку, и с обреченностью идущего на казнь сажусь в кресло. Эппий замечает моё горе и вдруг разворачивает спиной к зеркалу.

– Так у нас дело не пойдет, – говорит и заглядывает в глаза, присев рядом на корточки, – случилось что-то серьезное?

– Нет, – качаю головой, – просто не выспалась.

– Тогда я буду вас будить веселыми песнями. А голос у меня противный, и в ноты я не попадаю. Пожалейте уши, дарисса, улыбнитесь сразу.

Делаю что он просит. Обратно, правда, не разворачивает, так и сижу спиной к зеркалу. Колдует на этот раз быстро. Верю, что сильно занят. На голове сооружает высокую прическу. Аккуратную, ни один волосок не выбивается. Вижу красную помаду в руках, но не возражаю. Настолько привыкла быть куклой, что даже платье на себя позволяю надеть молча. Красная ткань не блестит, а только слабо мерцает. Льется сквозь пальцы и завораживает. Кажется, это органза. А лиф атласный, с глубоким вырезом. Эппий удовлетворенно кивает и разрешает обернуться к зеркалу.

Это не я! Чужая женщина в чужом платье с чужими мыслями о том, что это красиво. Трогаю осторожно кончиками пальцев лицо, а хочется ущипнуть за мочку уха. Я снова сплю?

– Ваше Превосходство! – гример делает шаг в сторону от меня и вытягивается струной.

– Эппий, – кивает Наилий.

Теперь мой черед замирать в восхищении. На генерале парадная форма. Безупречный белый китель с золотыми погонами. Иного на Совете я не ждала, но оторвать взгляд все равно не могу. Потолочные светильники плывут и качаются, дышу через раз. Наилий подходит и, как на балу, церемонно дарит поцелуй вежливости.

– Дарисса Дэлия.

Вынимает из-за спины бархатную коробку. Открывает и достает ожерелье с крупными красными камнями.

– Наряд почти идеален, – говорит генерал, – не хватает одной детали.

Встает у меня за спиной, касается шеи холодным металлом, застегивает и отпускает. Светило играет на гранях камней, будто внутри переливается жидкое пламя. Невозможно яркое и опасное. Кажется, оно отражается у меня в глазах, потому что Наилий говорит:

– Я всегда видел пламя в тебе. Его не спрятать под оболочкой. Больничная форма, белые одежды выпускника интерната, платья всех цветов. Ше-лу-ха. Стоит подойти ближе, и она осыплется. У иных не останется ничего, а в тебе останется огонь.

Смотрю на генерала через зеркало. В нем тоже отражаются алые искры. Исчезает на миг маска холодной сдержанности, и утонувшее светило поднимается из темных вод океана. Нет места мне рядом с ним на вершине, но я могу стоять на ступеньку ниже. Как мудрец. Не нужны революция и кровопролитие, не хочу бороться с правителями. Всегда есть другой выход.

– Пойдем, – говорит Наилий, – покажу, как на самом деле выглядит Совет генералов.

Прощаемся с Эппием и выходим из комнаты. Обратная дорога с генералом совсем не такая, как без него. Останавливаются и приветствуют все. Наилий многих знает по именам, не торопится и не раздражается. В итоге к дверям зала, откуда будет идти трансляция, у меня скулы сводит от бесконечной улыбки. В голове мешанина из имен и званий, а от неудобного платья хочется взвыть. Даже не собираюсь показывать своих страданий. Рядом с генералом не имею права. Из-за двустворчатых дверей раздается чей-то визгливый и неприятный голос:

– У меня сегодня будет вменяемая картинка или надо орать? Что? Плевок в душу это, а не сигнал! Где свет?

Наилий хмурится и толкает дверь рукой. Взбудораженные криками цзы’дарийцы не замечают даже генерала. Ощущение, что я попала обратно в общую палату психиатрической клиники, полное. Пустые или совершенно бездумные взгляды, суетливая деятельность либо же полная неподвижность. Километры проводов, настоящие рельсы, проложенные прямо на полу, выкрашенные в черный цвет стены и полоток, вещмешки под ногами и посреди этого тощая фигура нервного лейтенанта.

– Косус, тьер! Тридцать минут до эфира! Где текст подчитки?

Он оборачивается к нам, сверкая гневом, и меня от агрессии пробирает до дрожи. В воздухе остро пахнет полынью, а на зубах вязнет смола. Тоже харизма, но другая. Мне нужны секунды, чтобы узнать звезду-двойку. Он как ядовитый сорняк – трогать нежелательно.

– Нет, ну я не могу, – хнычет лейтенант. – Кто пустил постороннего в павильон? Здесь можно сегодня нормально работать или нет? Уведите немедленно!

Он меня имеет в виду? Да, смотрит в упор, игнорируя генерала, который стоит чуть позади и вполголоса разговаривает по гарнитуре. Приподнимаю подбородок выше и смело смотрю в глаза лейтенанту. Молчу, потому что на любое моё слово у звезды найдется десять укусов и два плевка желчью.

– Дарисса, – зло пыхтит он, – потрудитесь покинуть помещение. Ваше место за дверью!

– А твоё за режиссерским пультом, Гней, – обрывает лейтенанта Наилий. – Дарисса – мой консультант и будет присутствовать на Совете.

Генерал вкладывает в слова толику ярости, хотя голос звучит спокойно. В нос ударяет аромат апельсина. Но свернуть звезду с приступа праведного гнева не так просто.

– Ваше Превосходство, – Гней пытается говорить сдержанно, но хватает его ровно на два слова, потом раздражение нарастает снежным комом, – Совет генералов – закрытое мероприятие. И я сейчас не буду перечислять причины. Тьер! Секретные разработки, военные тайны! Я не позволю превращать Совет в фарс! Я взываю к вашему рассудку и офицерской чести! Женщина!

От промелькнувшего в голосе омерзения меня передергивает. Лейтенант входит в раж и не замечает, как недобро и опасно щурится генерал. Слишком дерзко говорит режиссер даже для звезды. Ничего не понимаю и заставляю себя нырнуть в облако привязок. Фиолетовой нити между Гнеем и Наилием нет. Допустим. Но и к Марку режиссер не привязан. А вот это почти невероятно. Генерал делает один шаг и становится чуть ли не вплотную к лейтенанту. От смеси полыни с апельсином меня тошнит до темноты в глазах.

– Эта женщина – сама военная тайна. С таким допуском, что тебе и не снилось. Поэтому я приказываю прекратить истерику и вернуться к работе.

Гней упирается и не сдается до последнего.

– Но, по моему мнению…

– Мне плевать на твоё мнение, – тихо говорит Наилий, – выполняй.

Защиту Гнея генерал не просто проламывает, а сметает, не замечая. На худом лице лейтенанта застывает выражение растерянности и удивления. Он шлепает губами, как рыба, выброшенная из реки на землю. Почти злорадствую и отмечаю, что теперь искать его сюзерена значительно легче. Друз Агриппа Гор. Вспоминаю слова генералов о местонахождении телевизионного центра. Действительно, глупо не взять под полный контроль то, что физически находится в секторе четвертой армии. Прогулкой по минному полю станет Совет генералов.

Наилий трогает меня за локоть и кивает в сторону освещенного прожекторами рабочего стола на фоне бледно-фиолетового полотна. Идет, переступая через рельсы и умудряясь не запинаться о провода. Я, кажется, длинным подолом платья собираю все за собой.

– Косус! – рычит за спиной Гней. – Я увижу сегодня подчитку? Бесполезный кусок дерьма в комбинезоне, шевелись!

Нельзя звездам руководить. Они хорошо разбираются во всем, где нужна творческая жилка, но, дорвавшись до власти, теряют ощущение меры. Все ради собственного тщеславия, и никакого уважения к окружающим. Но, стоит признать, что, не понимая, как надо, звезды бездумно копируют шаблоны поведения правителей. Отсюда громкие крики и показная строгость, не подкрепленные здравым смыслом. Оправдывать лейтенанта у меня нет желания. Осознание, почему он такой, не мешает раздражаться в ответ.

Наилий по дороге подхватывает стул и ставит напротив своего стола.

– Так ты не попадешь в объектив камеры, – поясняет генерал, – и я смогу видеть твою реакцию и читать по губам замечания.

Понимаю, что микрофон будет включен постоянно и надо стоически молчать. Даже если будут говорить что-то категорически неприятное. Например, зачитают всем мудрецам смертный приговор.

– А Создателя мы увидим?

– Да, если он будет отвечать на вопросы.

Сажусь, расправляя юбки, и снова слышу, как надрывается режиссер, гоняя техников и осветителей. Генерал уходит за стол, а из темноты справа от него мгновенно появляется Флавий с планшетом и распечатками.

– Ваше Превосходство, статистическая выборка и прогнозы от аналитиков.

– Успели? Хорошо. Что с бюджетом? Цифры будут?

– Так точно. С минуты на минуту придут на планшет.

Наилий качает головой и углубляется в чтение. Я сцепляю пальцы в замок на коленях. Ладони влажные от волнения. Надо отвлечься и успокоиться. В дверях павильона белым вихрем появляется Марк Сципион Мор.

– Ваше Превосходство, – стонет Гней, – ну ведь ждем же! Кадр не выстроен.

– Так выстраивай, – ворчит Марк, садясь за стол в трех метрах от Наилия. Фон за ним серого оттенка. На генералов наводят объективы телекамер и включают дополнительные прожекторы. На режиссерском пульте в отдельном помещении за глухой стеклянной стеной зажигаются дисплеи. Режиссер и большинство техников уходят туда. Оставшиеся в павильоне надевают наушники. Суета стихает, сердце отстукивает последние минуты.

– Центральная, мы готовы, – раздается из динамиков голос Гнея, – и три, два, один.

## Глава 18. Совет генералов


Из динамиков льется спокойная музыка. Будто невидимые пальцы перебирают струны арфы. Прожекторы прогревают воздух в павильоне, мешая дышать в тесном платье. Представляю, как тяжело генералам в парадной форме, застегнутой на все пуговицы под самое горло. Скоро здесь будет как в терме, если не включат климат-систему. Хотя мне кажется, жарко будет не только от прожекторов.

Наилия и Марка я вижу перед собой, а лица остальных генералов по очереди появляются на мониторах. Титров с именами нет. Трансляция закрытая, а в представлении друг другу Их Превосходства не нуждаются. Председательствует генерал первой армии Лурк Цезарь Фор. Настолько старый, что вошел в поговорку. Сколько же ему циклов на самом деле, если вокруг глаз сетка морщин, а светлые волосы стали седыми? Однако в поединке Лурка одолеть едва ли возможно и ум его по-прежнему крепок. Первый сектор занимает крошечную часть пустынного материка, но Цезарь командует единственной армией, не воюющей в космосе. Когда-то давно генерал Фор выкупил рудники ценных металлов на астероидах и наладил торговлю. Теперь выручка с лихвой перекрывает расходы на содержание тридцатимиллионной армии.

После длинного вступления, оглашения повестки дня, краткого обзора общей ситуации на планете Лурк Цезарь Фор обращается к генералам пятой и девятой армий.

– Наилий, Марк, на каком основании вы держали в психиатрических клиниках цзы’дарийцев, называющих себя мудрецами?

Я не могу работать по фотографии, видео, записи голоса, воспоминаниям. Привязки не зафиксировать на бумаге, магнитной пленке или другим способом. Я должна видеть цзы’дарийца перед собой, а еще неплохо держать за руку. Но привязка всегда обоюдна. И, чтобы почувствовать связь между Лурком и Наилием, мне достаточно видеть только одного из них. Острая неприязнь, переходящая в ненависть насыщенного черного оттенка. Не императивна. Давние соперники?

– Мудрецы находились в центрах по медицинским показаниям. У всех есть психические заболевания, и у большинства в острой стадии, – первым отвечает Наилий. Марк молчит, но я улавливаю смесь ароматов апельсина и корицы. Возможно, чтобы не перебивать и не повторяться, генералы заранее договорились. От очередного напоминания, что я сама псих, неприятно передергивает.

– Если у Совета будут сомнения в правдивости диагнозов, – продолжает Наилий, – можно назначить повторное освидетельствование. Среди мудрецов есть те, кто опасен и для себя, и для окружающих. Мы забрали их из гражданских медцентров и обеспечили большим комфортом и тщательным лечением.

Черная привязка от Лурка дергается и вспыхивает красным. Неприязнь коснулась чего-то личного. Ищу, не отозвались ли привязки родственников? Тщетно. Слишком много нитей и слишком мало времени. Собственная нервозность мешает работать как никогда. Генералы решают, что делать, в том числе со мной.

– Я думаю, предложением повторно поставить диагноз некоторым мудрецам стоит воспользоваться, – подает голос Друз Агриппа Гор. На мониторе он появляется в парадном кителе. Стриженый удивительно коротко для генерала. Выглядит еще моложе, чем Наилий. Возможно, виновата детская припухлость щек, полные губы и крупный нос. Черты лица Друза гладкие и плавные, но есть что-то хищное в чуть раскосом разрезе глаз и в том, как генерал облизывает губы. Он напоминает мне ловчую птицу, сидящую на ветке и терпеливо выслеживающую добычу. Степной ястреб, и голос у него соответствующий. Высокий и пробирающий до глубины.

– У меня есть свидетельства двух мудрецов Основателя и Маятника, – продолжает Друз, – что вместе с душевнобольными в центрах держали психически здоровых цзы’дарийцев. Только ради того, чтобы пользоваться их уникальным умом и способностями. Наилий присвоил себе теорию социогенеза, поставил гриф «совершенно секретно» и надолго лишил планету передовых разработок в социальной и политической сфере.

Наилий топит павильон гневом. Тьма клубится за спиной генерала пятой армии и стелется щупальцами дыма по полу. Бурлит, перекатываясь через провода, и затекает под ноги техников. Но запах апельсина становится слабее. Солгал Наилий, что забыл личную неприязнь к Агриппе. Ненавидит его сейчас, как обычный цзы’дариец, а не как генерал.

– Я давно хотел спросить, – хмурится с экрана монитора Лурк, – почему у мудрецов такие странные имена? Основатель, Маятник.

– Потому что у них нет имен, – холодно отвечает Друз, – только клички, как у животных. И по документам они мертвы. Должно быть, чтобы родственники не поднимали шум. Комфорт и лучшие условия? В самом деле?

Нашим родственникам мы не очень-то нужны, но я не имею права голоса и не могу рассказать, откуда на самом деле вытащил нас всех Наилий. Мудрецы – бывшие пациенты психиатрических клиник. Больные, сумасшедшие, шизики, повернутые. Стерильные и недостойные оставлять потомство. Генетический брак. Отходы. И относились к нам соответствующе. Поэтому, когда мы переехали в закрытый военный центр, он казался нам счастьем. Признали мертвыми на документах? Да плевать. В клинике мы и так не жили. А в центре нам давали возможность думать и говорить. Записывать свои мысли и наработки. Только там обрывки идей Создателя сложились в цельную теорию. Стихи Поэтессы называли прогнозами, а к моей способности видеть привязки отнеслись серьезно. Да, видеокамеры в коридорах и палатах, режим, санитары и карцер, но, чтобы жить полноценной жизнью среди нормальных цзы’дарийцев, желательно не быть мудрецом.

– Способности мудрецов накладывают определенные ограничения на уклад жизни, который принято считать нормальным, – вместо Наилия отвечает Марк. – Не каждый сможет ужиться с телепатом, цитирующим вслух мысли окружающих с собственными комментариями. Кроме того, Друз забывает о статистике суицидов среди мудрецов. Они прыгают из окон, вскрывают вены, стреляются, вешаются, тонут в ванных, потому что не видят смысла в своей жизни. Наше общество отвергает всех, кто выбивается из статистического большинства. Поэтому строгий контроль в отдельных случаях спасает мудрецам жизни.

Привязки Марка к Друзу потускнели, но когда-то были яркими, как у Наилия. Будто в прошлом тесно общались, а сейчас пересекались иногда на советах и совместных учениях. Но все мои наблюдения не больше, чем ремарки на полях. Я не вижу, за что можно ухватиться. Наилий внимательно смотрит на меня, а я в ответ качаю головой. Не знаю, что движет Друзом и до чего они договорились с Создателем. Придется, как всем, смиренно ждать, пока генерал четвертой армии сам выложит аргументы на стол.

– Про общество и место в нем для мудрецов лучше послушать Создателя, – с ухмылкой говорит Агриппа и подает знак кому-то за кадром, – Лурк, позволишь?

– Да, твой приглашенный эксперт. Мудрец Создатель. Давай послушаем.

Кадр в телевизионной панели меняется, и я снова вижу лицо Создателя. Проклинаю расстояние между нами и мечтаю нырнуть в него. Да так там покопаться, чтобы Юрао уснул от голода на два дня. Все потратить, что есть, своё вложить. Создатель ни с кем не посоветовался, никого не предупредил. Сам решил за нас.

– Общество в своем развитии всегда движется циклами, – не спеша начинает мудрец. – Диктатура – либерализм – диктатура – либерализм. Когда наши правители-диктаторы твёрдой рукой строят и равняют население, направляя энергию на достижение чего-то высшего, это нормально. Именно так покоряются новые высоты. Но постепенно Великая Идея превращается просто в идею.

Я слушаю вступление к легенде о тройке и внимательно смотрю на генералов. Наилий уже в курсе и никак не реагирует, а Марк хмур и задумчив сверх меры. Создатель верен себе и не выбирает слов.

– Все достижения мира уже служат не всеобщему благу, а только кучке правителей, – продолжает мудрец. – В конце концов, все скатывается до откровенного маразма, когда наши идеалы становятся поводом для злых шуток.

Наилий шумно выдыхает, но молчит. Едва заметно качает головой, и камера тут же реагирует укрупнением плана, смакует эмоции на лице всегда бесстрастного генерала.

– Бессмысленность происходящего становится очевидной для всех, – вещает Создатель, – но сделать ничего нельзя. Ведь убери фундамент, идею – и всё строение рухнет. Остается либо ждать неконтролируемое обрушение, либо пытаться осуществить демонтаж под собственным контролем, чтобы сохранить хотя бы жизнь, а при удаче и власть.

Теперь у режиссеров трансляции начинается паника. Портреты генералов мелькают пугающе быстро. Равнодушными остаются единицы, за кадром поднимается шум. А я представляю, сколько специалистов вот так, как я, сидят рядом и что-то шепчут правителям.

Создатель рассказывает о том, что не все готовы к такому сценарию и обязательно найдутся те, кто будет активно сопротивляться. Со всеми прелестями войн и погромов, реками слёз и крови. И, чтобы этого избежать и выскочить из текущего цикла, необходимо сформулировать новую Великую Идею. И сделать это должен один из мудрецов. Непризнанных и притесняемых. Тишина возвращается в совет генералов. Лурк Цезарь Фор задумчиво трет подбородок и спрашивает:

– И кто же этот мудрец? Ты, Создатель?

Я широко улыбаюсь. Ради кого, как не ради себя, Создатель формулировал теорию? Неужели, проделав такую работу, он сможет посадить на вершину кого-то другого? Сейчас автор теории гордо ткнет себя пальцем в грудь и наступит апофеоз. Но мудрец произносит то, что ввергает в шок.

– Нет, это не я. Её зовут Мотылек.

Гром тише бьет по ушам. Сижу оглушенная и почти слепая, сквозь пелену видя застывшее лицо Наилия. Он смотрит в упор и ждет.

– Нет, нет, – беззвучно шевелю губами и мотаю головой, – это не я!

Это не я! Куда мне, нереализованной единичке с робкой надеждой стать когда-нибудь двойкой? Ни умом, ни сообразительностью не вышла. Сформулировать Великую Идею? Не ко мне!

– Её зовут? – переспрашивает Лурк. – Это женщина?

Несуществующие боги, да! Женщина. Злюсь и представляю, как сейчас качается картина мироздания в головах двенадцати генералов. Создатель с экрана улыбается, он тоже видит недоумение, растерянность и гнев на лицах всесильных правителей. Доволен своей шуткой?

– Да, молодая женщина, – подтверждает мудрец, – отмерившая двадцать один цикл с рождения. Последний раз я её видел вместе с либрарием генерала пятой армии.

Монитор снова показывает Наилия. Молчаливого и сосредоточенного. А я вспоминаю его слова в горном интернате, что если Совет вынесет решение, то он будет вынужден отдать всех мудрецов. И меня в том числе.

– Я думаю, за её судьбу не стоит волноваться, – Агриппа снова берет слово, – где бы Мотылек ни находился сейчас, она всегда может переехать в новый научный центр. Здание только строят, к сожалению, я совсем недавно узнал о мудрецах.

– Научный центр? – уточняет Марк, – и в качестве кого там ждут мудрецов? Подопытных животных?

– Нет, этот этап для них уже пройден, – парирует генерал четвертой армии. – В качестве ученых. Как только мы уладим формальности с медицинским освидетельствованием и восстановим их в правах.

Мой судорожный вздох останавливает тугой лиф, в глазах на мгновение темнеет. Так мечтать я себе никогда не позволяла. Статус ученого – вершина гражданской карьеры. Предел стремлений любого, кто не носит погон. Собственное служебное жилье, более чем щедрое материальное довольствие, личный транспорт и определенный вес в обществе. Настолько яркий свет, маячивший в ночи, что удержаться и не полететь к нему невозможно. Но признают ли меня нормальной? С таким явным симптомом шизофрении, как воображаемый друг? Или Юрао тоже помилуют и переведут из опасных глюков в категорию рабочих инструментов?

«Да! Хочу быть кузнечным молотом в твоих руках. Мы ведь пойдем в кузницу?»

«Я еще не решила!»

«Что тут решать? Обратно в психушку захотела?»

«Наилий сказал, что мы будем жить в его особняке».

«Про особняк можно сказать то же самое».

– Марк, Наилий, надеюсь, вы не будете препятствовать желанию мудрецов уйти из-под вашей опеки? – Агриппа смотрит в камеру так, будто видит перед собой не черный круг объектива, а лица обоих генералов.

– Нет. Конечно, нет.

Синхронно отвечают они, но Наилий чуть позже. Игнорирую его взгляд. Делаю вид, что не замечаю. Тяжелый будет разговор после Совета. Я не верю, что генерал уступит и отдаст то, что считает своим. Речь не обо мне. Любовниц много, мудрецов очень мало. Конспиролог, Поэтесса, единички, которые еще могут вырасти в двоек. Никто не берется угадать, сколько нас будет в итоге и как изменится расклад сил. Маятника с его ответами на все вопросы смело можно причислять к стратегическому термоядерному вооружению.

– Хорошо, – говорит Лурк Цезарь Фор, – вопрос считаю закрытым. Вторым в повестке значится рассмотрение бюджета…

Вот и всё. Мы больше не психи, а ученые, но почему мне чудится подвох? Взгляд Наилия тускнеет, он, скучая, слушает про исполнение бюджета за половину цикла и трогает планшет, просматривая данные. Словесных перепалок нет. Полководцы строги и сдержанны. Не решаюсь уйти и сижу до финальных прощаний. Снова играет арфа за кадром, а в павильоне гаснут прожекторы. Техники вскакивают с мест, и суета идет по второму кругу. На нас больше никто не обращает внимания. Каждый спешит свернуть рабочее место и отправиться домой в четвертый сектор. Из стеклянной комнаты от режиссерского пульта выходит Гней, на ходу выкрикивая проклятия нерадивым рядовым, а меня ноги едва держат.

– Дэлия, идем, – жестко говорит генерал пятой армии, вставая со стула.

– Я должен быть в курсе, – вклинивается Сципион.

– Нет, – обрывает Наилий, но потом смягчает тон, – не сейчас.

Хозяин сектора поджимает губы и молчит. Расстегивает верхние пуговицы парадного кителя и тыльной стороной ладони вытирает пот со лба. Потом улыбается мне широко и весело подмигивает, но почему-то становится жутко. Наилий берет за руку и молча ведет до своей комнаты. Хлопает дверью и усаживает меня в кресло с высокой спинкой. Мягкое, обитое бархатом, но чувствую я себя так, будто на сидение насыпали битого стекла. Генерал опускается в кресло напротив и молча смотрит в окно на поднимающееся в зенит светило. Косые лучи яркого света рассыпаются бликами на узорчатом покрывале. Приятно пахнет мылом и парфюмом из открытой двери в ванную. Я незаметно сбрасываю туфли и ставлю измученные ноги на пушистый половик. Шерстяной, с длинным ворсом. В комнате должно быть тепло и уютно, но меня бросает в дрожь от холода.

– Наилий, я не тройка.

– Знаю, – сухо и безжизненно отвечает генерал, – может быть, станешь когда-нибудь, но не завтра.

Втягиваю голову в плечи. Колье с красными камнями вдруг становится невыносимо тяжелым и мешает дышать.

– В каких ты отношениях с Создателем? – тихо спрашивает Наилий.

Не хочу отвечать на вопрос. Не смогу объяснить в двух словах. Создатель лежал в той же психиатрической клинике, куда меня привезли из дома. Испуганную, не понимающую, что происходит, девочку. И сразу же началась терапия с препаратами, ночные кошмары, новые препараты, карцер с ремнями на запястьях и лодыжках. Я плакала над своей загубленной жизнью, не различая времени суток. Через несколько месяцев, когда я научилась игнорировать голос Юрао в голове, мне разрешили выйти в общую комнату. Помню, как бесцельно сидела в углу, а потом снова начала плакать. Зло вытирала слезы и затравленно смотрела на видеокамеру. Ждала, что придет санитар и опять потащит на укол. Но ко мне подошел лысый мужчина в больничной форме. Спрашивал, кто я и что случилось? Я устала отвечать на вопросы. Молчала и смотрела мимо, тогда рассказывать начал он. Про мудрецов и потенциальный барьер, про слона, которого мы все трогаем, но не можем найти слов, чтобы объяснить, как он выглядит. Про рождение, смерть и новую жизнь, генетический опыт и взросление духа. И я плакала уже на его плече, стонала, как мне плохо, а он гладил по волосам и повторял, что все нормально и это пройдет.

С того дня мы словно приклеились друг к другу. Он старался быть рядом постоянно, перестукивался со мной через стену карцера, тайком приносил лепешки, когда меня лишали пищи за попытки побега. И рассказывал, рассказывал, рассказывал. В итоге дошло до подозрений в педофилии. Психиатры решили, что вся его забота – похоть извращенца. Помню, как возмущался и бесновался Создатель. Получил трое суток карцера, и мы стали вести себя скромнее.

– В дружеских, – твердо отвечаю я, глядя в глаза Наилия.

Тяну носом воздух и жду аромат апельсина. Генерал должен включить харизму и надавить на меня, но он продолжает спрашивать.

– А если Создатель соскучился и решил вот так встретиться?

– Возможно. Я единичка и совершенно не интересна Друзу в практическом плане. Но потенциально любой из нас тройка, Создатель мог назвать кого угодно. Великая Идея не появится завтра, ты правильно сказал. Могут пройти десятки циклов.

– Умрет Создатель, Конспиролог, Маятник, – медленно говорит Наилий, – а ты останешься жить. На сколько циклов ты моложе их всех?

Никогда не думала о легенде в таком ключе. Да, действительно я значительно моложе всех мудрецов. Создатель радовался и говорил, что, прожив дольше, я смогу уйти в развитии дальше. Неужели?

– Минимум на двадцать пять, – отвечаю после подсчетов в уме, – но это не так уж и много.

– В определенных обстоятельствах достаточно.

Генерал замолкает и откидывается головой на спинку кресла. Думает несколько минут, которые для меня тянутся месяцами.

– Затея со статусом ученых – фарс. Приманка, – устало говорит Наилий. – Даже если вас признают вменяемыми, придется подтверждать или получать с нуля высшее образование. А потом доказывать, что ваши теории научны. Строго говоря, теории есть только у Создателя и Маятника, остальные живут способностями. Я знаю гражданских ученых, протолкнуть что-то новое мимо очереди на звания из учеников и протеже почти невозможно. Зубами приходится вырывать каждого самородка и призывать в армию рядовым, но ты женщина.

– Знаю, – раздраженно отвечаю я.

Путь в науку для нас тоже закрыт. Да и как я буду рассказывать о привязках? Уважаемые коллеги, вы их не видите, но они есть. Красные, желтые, зеленые. Бред. Стук в дверь отрывает от тяжелых мыслей. Наилий хмурится и ждет, но лампочка на замке зеленым не загорается. Посторонний?

– Кто? – громко спрашивает генерал.

– Ваше Превосходство, это Флавий. Входящий звонок.

Наилий задумчиво склоняет голову на бок, но потом идет открывать дверь. Смущенный либрарий стоит на пороге и не смотрит вглубь комнаты на кровать. Да одеты мы, не стоит краснеть.

– Звонит мудрец Создатель и просит к телефону дариссу Дэлию.

Поднимаю глаза и встречаю напряженный взгляд генерала. Он сдвигает брови до глубокой складки на переносице и забирает из пальцев Флавия гарнитуру. Нет, с Создателем, как с Аттией, он мне общаться не запретит. Решительно подхожу к нему и протягиваю ладонь, чтобы отдал переговорное устройство.

– Я отвечу.

Генерал демонстративно вешает гарнитуру на ухо и говорит:

– Наилий Орхитус Лар, слушаю. Нет, это исключено. Ты достаточно говорил сегодня. Да, я буду решать за вас обоих. Все? Отбой.

Трогает пальцем кнопку и возвращает гарнитуру Флавию с коротким «свободен». Либрарий молча уходит, и генерал закрывает дверь.

«Он обещал в резиденции с эдельвейсами, что за тобой больше никогда не закроются двери». Юрао подбрасывает дров в костер. Чувствую, как возвращается давно забытый нервный озноб. Обнимаю себя руками и спрашиваю, как мне кажется, спокойно:

– Зачем?

– Чтобы ты приняла решение сама, а не поддалась уговорам, – холодно отвечает Наилий.

– И ты отпустишь, если я решу уйти? К Создателю в четвертый сектор?

– К Агриппе, – поправляет генерал.

– Нет! – теряю ощущение контроля и слышу себя будто издалека. – Мне плевать на ваши игры! Я хочу сама распоряжаться своей жизнью! Я не твоя собственность, Наилий!

Делаю шаг к нему и заглядываю в глаза. Чувствую, как обдает жаром, дрожь превращается в судороги, а в животе скручивается тугой узел. Теперь я отравлена гневом и падаю в черную пустоту.

– Конечно, нет, – спокойно говорит генерал, – ты Мотылек и летишь туда, где пламя ярче.

За мгновение любимое лицо становится ненавистным. Рука взлетает для удара, но я сжимаю её в кулак и прячу за спину. Плохо, нельзя так. Я – мудрец. Эмоциональный труп. Закусываю дрожащие губы и отворачиваюсь. Делаю шаг и чувствую, как Наилий хватает за талию и тянет к себе. Властно, грубо. Пытаюсь вырваться, но тщетно. Повисаю у него на руках тряпичной куклой. Не увидит моих слёз. Никогда.

– Отпусти.

– Нельзя принимать решение на эмоциях.

– Хорошо, не буду. Отпусти.

– Дэлия… пожалуйста, – прижимает крепче и шепчет над ухом. Мягко и почти ласково. – Я отпущу. Тише… родная.

Его хватка слабеет, а я закрываю глаза. Гнев волнами прокатывается по телу, упрямство не дает сдаться, но я дышу глубоко и успокаиваюсь. Жар остывает, превращаясь в тепло. Наилий гладит меня по рукам, легко касаясь пальцами.

– Я боюсь тебя потерять. Прости.

Сколько я буду искать своё место в жизни? Метаться и не знать, что делать? С чем буду готова расстаться? Столько циклов жертвовать было нечем.

– Я люблю тебя, Наилий, и всегда буду рядом.

Он целует в шею и, кажется, улыбается. Я чувствую тонкий аромат свежести. Талой воды горных ледников. Слышу перезвон льдинок. Мелодию, звучащую только для меня. Возможно, если бы мы родились не на этой планете, в ином времени и под другими звездами, то все бы было проще. А пока есть мудрецы, правители, легенды, идеи, цели и жестокие игры, я буду лететь на его свет с закрытыми глазами. Иначе на самом деле сойду с ума.

## Глава 19. Полукоматозная пара


Мы снова летим в горы девятого сектора. Генералы вполголоса обсуждают прошедший совет, а я цепляюсь за узкое сидение, чтобы не упасть. Ремни держат крепко, но с недавних пор летать стало неуютно. Зябко даже в свитере Аттии. Натягиваю на колени порядком замученное синее платье и кошусь на полководцев. Вот у кого нет проблем, что надеть. Ровно два варианта: черное повседневное и белое парадное. Гарнитура Марка пищит пронзительно, отвлекая от спора, уйдут все мудрецы сразу или подождут немного?

– Слушаю. Как пропал? Что значит, не можете найти? Октавий, не дергай чеку из гранаты, у тебя полчаса. Жду с докладом. Отбой.

– Кто сбежал? – уныло спрашивает Наилий.

– Сновидец.

– А я уж думал Телепат. Вместе с медкапсулой.

Сципион бросает в генерала пятой армии злой взгляд, но молчит.

– Закрытый охраняемый центр, а мудрецы уходят, когда им вздумается, – говорит Наилий. – Бардак.

Марк дергается и смотрит на него с яростью. Вдыхаю корицу, настраиваюсь на еще один молчаливый и не менее занимательный поединок, но зря. Генерал девятой армии опускает плечи. Кажется усталым и постаревшим. Я слишком хорошо знаю бессилие, когда ситуация утекает водой сквозь пальцы и ничего нельзя сделать. Хотя не стоит сравнивать мудреца с правителями. Генералы потому и носят погоны, что могут найти выход всегда. Марк касается планшета, а потом говорит в гарнитуру:

– Октавий, тепловизорами с улицы здание просмотрите. Не мог он уйти. В центре до сих пор. Жду. Отбой.

– Откуда такая уверенность? – хмурится Наилий.

– После атаки на твой центр я усилился, как мог. Все существующие меры безопасности применил. Форт, крепость и неприступный замок вместо медицинского центра. Сновидец мудрец, а не диверсант, его даже обычный электронный замок в тупик поставит. Не мог он сам уйти.

– А если вывели, как Создателя?

– Исключено, – качает головой Марк, – я оставил минимум персонала и только тех, в ком уверен.

– А зачем ему сбегать? – спрашиваю я.

Генералы оборачиваются одновременно, Марк открывает рот, чтобы ответить, и тут же замолкает. Усмехается и щелкает несколько раз пальцами.

– Уровни доступа к информации, чтоб их на гусеницы намотало. Дарисса, это мы с вами только что с Совета, а Сновидец не мог узнать о приглашении Агриппы так быстро.

– Только если не знал заранее, – говорю и чувствую неправильность происходящего шершавостью на языке. Тонкое ощущение ускользающей догадки. Будто кто-то шепнул и убежал, а ветер унес слова. – Марк, а какой радиус действия у вашего Телепата?

– Мы не замеряли, но когда был в сознании, – генерал интонацией выделяет последние слова, – то весь центр слышал.

Мало, конечно. От особняка Марка до центра мы уже час летим. Но кто знает, о чем рассказывал Телепат, а о чем нет? Иногда мы скрываем способности. Не из корысти и желания обмануть, нет. Когда работаешь на пределе и лезешь туда, где раньше не был, нет уверенности, что все видишь и понимаешь правильно. Ошибаться мы не любим. Бьет по гордости.

– Возможно, и сейчас слышит, – осторожно говорю я. – Только рассказать не может.

Предположение из разряда сказок, но все мудрецы сами как персонажи легенд. У генералов от недоумения вытягиваются лица. Жалею, что нечем сфотографировать. Редкое зрелище. Наилий приходит в себя первым и шепчет:

– Зачем ему говорить, если можно мысленно передать то, что нужно?

– Он в коме, – почти стонет Марк, – овощи думают интенсивнее. Энцефалограмма практически нулевая.

Разговор прекращается, и оставшееся время до посадки летим в тишине. Катер патрульный, маленький, и аэродром ему не нужен. Выпускает опоры прямо на территории центра. Пилот заглушает маршевые двигатели и открывает нам двери. Пока идем до главного входа, Марк отвечает на звонок:

– Слушаю. Прекрасно, там его и держите. Ранен кто-нибудь? Хорошо. Отбой.

Генерал девятой армии убирает гарнитуру в карман и ругается. Долго, смачно, витиевато, поминая все рода войск и виды вооружений.

– Тьер, Наилий, тщедушный Сновидец раскидал охранников и забаррикадировался в помещении с медкапсулой. Кхантор бэй, зачем? Легче торпеду в задницу засунуть, чем понять мудрецов. Прошу меня простить, дарисса.

Про сложности понимания полководец выразился удивительно метко. Я тоже не знаю, зачем Сновидец метался по медцентру.

– Может, не брать тогда Дэлию с собой? – спрашивает Наилий.

– Да безоружный он, – отмахивается Марк, – разве что заговорит до полусмерти, но это мы и сами умеем.

У дверей встречает санитар, приветствует генералов и сопровождает по коридорам до лифта. По дороге коротко докладывает, что обнаружили Сновидца тепловизором глубоко в подвале у закрытой двери хозблока. Мудрец сидел там и чего-то ждал. Когда появились охранники с санитарами, обычно тихий и спокойный Сновидец вдруг бросился на прорыв. Приказ не убивать и не калечить военные выполнили четко, а мудрец продемонстрировал невиданную прыть. Закрылся в комнате с коматозником и не отвечал на вопросы. Охранники уже собирались дверь выбивать, но Марк их остановил.

– Сам откроет.

Коридор узкий, цзы’дарийцы в военных комбинезонах видят нас издали и растягиваются цепью вдоль стены. Генерал девятой армии подходит к двери и громко стучит:

– Сновидец! Ну, хватит. Я же сейчас не буду баррикады ломать, а дам команду вырубить электричество. Без питания на одних аккумуляторах медкапсула продержится не больше часа. И наш с тобой общий друг станет мертвым окончательно. Ты этого хочешь?

За дверью тихо. Охранники замирают с оружием в руках. Наилий держит меня прижатой к стене и закрывает своим телом. Боится выстрелов через дверь? Минуты тянутся, ничего не происходит. От напряжения и неудобной позы сводит ноги. Ерзаю и шепотом прошу Наилия отпустить. Он делает шаг назад, а потом вынимает из кармана планшет, набирает текст и разворачивает экраном к Марку. Успеваю прочесть написанное: «Зачем соврал про час работы? Минимум сутки».

Марк быстро набирает ответ и тоже показывает на экране планшета. «Знаю. Думаю об этом. Если Телепат в сознании, то Сновидец не откроет».

Улыбаюсь широко. Привык Марк работать с мудрецами, хоть и жалуется, что не понимает.

– Сновидец, – протяжно зовет Сципион, – свет вырубят через три, две, одну…

– Нет! – слышится крик из-за двери.

– Чудес не бывает, спящие не говорят, – шепчет Марк и подмигивает мне.

Проглатываю шпильку и пожимаю плечами. На то и предположения, чтобы оправдываться или опровергаться.

– Отрывай, Сновидец! – требует генерал девятой армии.

Мудрец медлит, раздумывает. Уже всем в коридоре понятно, что не на пустом месте возникла его странная истерика. Охранники прижимают пистолеты к груди и не сводят взгляда с двери. Восемь стволов, включая бластеры на поясах генералов. Любой резкий шаг со стороны мудреца – и его превратят в обугленный кусок мяса.

– Ваше Превосходство, – наконец подает голос мудрец, – среди вас есть женщина?

Обращение ко мне по половому признаку начинает раздражать. Отвечаю прежде, чем Марк реагирует.

– Да, есть.

Наилий оборачивается и осуждающе качает головой, а мне хочется стонать от нереальности происходящего. Теперь я должна бояться другого мудреца? Просто потому что он вдруг решил сбежать? В комнате что-то тяжелое двигают по полу. Натужно, рывками. Генералы оттесняют меня все дальше, и приходится выглядывать из-за спин и широких плеч. В открытой двери появляется низкорослый и очень худой цзы’дариец в больничной форме.

– Где женщина? Я буду говорить только с ней!

– Как бы не так, – недовольно отвечает Наилий и снимает с пояса бластер.

Молчу и не высовываюсь. Не хочу дергаться, злить генерала и провоцировать военных. Если всех охватил острый приступ паранойи, то лучше дождаться ремиссии.

– Ваше Превосходство, – мудрец высоко поднимает тонкие, как соломинки, руки, – я безоружен и безвреден. Дайте хоть взглянуть, вдруг не она.

Марк едва заметно кивает охранникам, и к мудрецу бросаются сразу двое, заламывая руки за спину. Сновидец и не думает сопротивляться.

– Тихо, тихо! Успеете накачать меня снотворным и привязать к кровати. Неужели не интересно, почему сбегал и не сбежал?

– Зачем тебе дарисса? – зло спрашивает генерал девятой армии.

– Поболтать хочу, – с вызовом отвечает мудрец, – как один псих с другим психом. Не прячься, Мотылек.

– Откуда ты меня знаешь? – спрашиваю из-за плеча Наилия. Мудрец с заломленными руками прогибается в спине, чтобы посмотреть мне в глаза. Улыбается широко и открыто.

– Видел в чужих снах.

Бритый наголо, как большинство пациентов психиатрических клиник. В центрах мужчин не заставляли, многие сами брались за бритву. Привыкли. Сновидец худ и бледен, будто неделю сидел в карцере. Под глазами темные круги, а сухие и растрескавшиеся губы он постоянно облизывает.

– Наилий, Марк, пожалуйста, – прошу генералов, – ну что он мне сделает?

Генералы молчат и переглядываются, а мудрец говорит жалобно:

– Каюсь, виноват, готов искупить подробным рассказом.

Марк нехотя кивает, и охранники отпускают мудреца. Делаю шаг в сторону из-за спины Наилия. Сновидец разминает плечи и оглядывает меня с ног до головы.

– Белая, мелкая, плоская, как доска. Дунуть – улетишь. Действительно Мотылек. Пойдем, познакомлю с Телепатом.

Не обижаюсь на характеристику, думаю, даже не о том, в чьем сне мог увидеть, а как узнал, что я буду здесь? Такая конкретика настолько редко снится, что кажется невероятной. Захожу в комнату, с порога морщась от резкого запаха медикаментов, а за мной оба генерала и двое военных. Не обращая на них внимания, Сновидец подходит к стеклянному саркофагу медицинской капсулы. У нас в центре тоже есть такая. Уникальное изобретение, пожалуй, лучшее, что смогла создать наша наука. Изначально её создавали как устройство, ускоряющее процесс реабилитации. Постоянная температура и режим влажности, возможность делать манипуляции, не тревожа пациента. Уже позже в капсулу встроили средства диагностики и функцию погружать в медикаментозный сон. Сейчас вся мощь и совершенство гениального устройства поддерживают жизнь Телепата.

Сновидец сдвигает прозрачную крышку и с огромной нежностью кладет руку на лоб спящего. Поглаживает по голове в белой шапочке. Ласково, будто ребенка.

– Подойди ближе, – говорит он, – не бойся, не разбудишь.

На обитом кожей ложементе под простыней угадываются очертания тела. Голая грудь и лежащие поверх ткани худые руки со всех сторон облеплены датчиками, увиты проводами и прозрачными трубками капельниц. Уныло и однообразно мигают цветные индикаторы под мерное гудение вентиляторов климат-системы.

– Из окна выбросился, – рассказывает Сновидец, – с третьего этажа. Говорил ему, дураку, что недостаточно высоко, а он: «Нормально, я головой вниз полечу».

Даже не спрашиваю, почему не стал отговаривать.

– А ты сам вены резал или в ванной топился?

– Горсть свежей Шуи сожрал, – вздыхает Сновидец, – гарантированно смертельная доза. Откачали, как видишь. Ты?

– А я чистая, – кручу в воздухе руками.

– Ни разу? Держал кто?

– Создатель.

Мудрец кивает и снова гладит Телепата по голове. Боюсь оборачиваться, чтобы не увидеть реакцию Наилия на разговор. И не знаю, как буду объяснять, если спросит. Больное, патологическое нежелание жить развивается в нас вместе с переходным кризисом. Чтобы заново родиться мудрецом, сначала нужно умереть. Я прошла через боль, не пытаясь сделать это буквально. Наверное, зря. Возможно, только так и можно снять печать. И нет здесь никаких секретов.

«Прекрати! Немедленно прекрати! – беснуется Юрао. Проклятье, мысли ни от кого нельзя спрятать! – Даже не пытайся! Мы найдем другой способ!»

– Ты хотел что-то рассказать, – напоминаю Сновидцу.

– А сама не видишь? – щурится он. – Не будешь работать?

– Ни одна привязка не объяснит мне, зачем ты прятался в подвале, а потом прибежал сюда.

Устала я после Совета. Два генерала забирают больше сил, чем весь персонал медцентра. Не смогу сейчас ничего увидеть, но Сновидцу об этом знать не обязательно. Раз Телепат спит и не общается, то можно блефовать. Мудрец смотрит на мою искусственную улыбку и качает головой.

– Обидно, что мы не всесильны, правда? – ждет мой утвердительный кивок и продолжает: – Проклятый потенциальный барьер не только защищает, но и сдерживает. Я часто фантазировал, что бы сделал, если бы мог пролезть через брешь целиком на ту сторону, а не подглядывать робко в дырочку.

– Все мы фантазировали. Как минимум разглядели бы новую Великую Идею вместе с подсказкой, что с ней делать.

– Вы с Создателем одержимы одним и тем же, как мы с Телепатом, – усмехается Сновидец.

– Были одержимы, пока Телепат не впал в кому, – поправляю я.

В ответ мудрец отрицательно качает головой и расплывается широчайшей и абсолютно счастливой улыбкой. Я недоуменно хлопаю ресницами и внимательно смотрю на спящего цзы’дарийца в паутине проводов.

– Он жив и видит сны, – шепотом говорит Сновидец, – он весь там за потенциальным барьером. Улетел бы давно, но привязан слабой ниточкой к телу и ко мне. Вдвоем мы можем прочитать мысли любого цзы’дарийца на планете, но только когда жертва спит.

Хватаюсь за борт капсулы, чтобы не упасть. Давно привыкла к чудесам, но такие способности выходят за рамки возможного. Голова идет кругом, мысли рассыпаются, а потом вспышкой приходит догадка.

– Прочитать и внушить?

– Именно, – удовлетворенно кивает Сновидец, – заметь, мягко и аккуратно. Во сне в понятных образах и так естественно, что не возникает подозрений.

Смотрю на него как на воплощение одного из несуществующих богов. С благоговейным трепетом и ужасом. Единая ментальная сеть на всю планету без каких-либо технических средств. И вся мощь фактически в руках одного Сновидца. Готова поклясться, что Марк и психиатры его центра ничего не знали. Мудрец просто сидел в комнате, гладил по голове спящего друга и мог забраться в сознание любого цзы’дарийца, даже генерала.

Еще одна догадка раскаленной иглой боли впивается в затылок. Массовое помешательство лейтенантов, твердящих одно и то же. Сами. Ни с кем не общались. Ради лучшей жизни на планете.

– Вы с Телпатом организовали все покушения, – шепчу, не в силах поверить, – ракета в резиденцию, погоня на катере. Но зачем? Неужели смерть двух генералов что-то кардинально изменила бы? И если вы настолько сильны, то почему не внушили генералам нужные мысли? Или на крайний случай не заставили их совершить самоубийство?

Сновидец смотрит мне за спину. Слышу тихий стук шагов. Охранники подходят ближе. Оборачиваюсь и вижу, как Марк и Наилий держат Сновидца на прицеле бластеров. Мудрец наигранно весело улыбается генералам и как ни в чем не бывало продолжает разговор.

– Пытались, но ничего не вышло. Крепкая у правителей психика. Внушениям не поддаются. А вот разглядели мы в их снах и мыслях много интересного. В том числе про тебя. Гордись, из-за твоих способностей пришлось ломать некоторые планы. Выбирать тех, кто никак не связан с генералами, чтобы ты не увидела сформировавшееся желание убить. Вернее, не успела заметить. Удобно очень, что на правителях так много привязок и столько цзы’дарийцев желают им смерти. А ты слаба и быстро устаешь, чтобы сканировать их постоянно.

Хватаюсь за голову и запускаю пальцы в волосы. Сжимаю до боли, чтобы привести себя в чувство. Нервная дрожь волнами расходится по телу. Еще немного – и зубы застучат. Немыслимо. Какие угодно догадки строила, вплоть до самых невероятных, но никогда бы не подумала на мудрецов, да еще и со способностями планетарного масштаба. Сколько раз мы выскакивали из цепких лап бездны за мгновение до смерти? После такого везения и таких совпадений я начинаю верить в Волю Вселенной.

– Зато психика у тебя устойчивая, – продолжает Сновидец, – я башкой об стену бился от бессилия. Одна из наших, других пальцем ткни – в петлю лезут, а ты, наверное, даже не думала о суициде?

Так вот зачем он заговорил о самоубийстве. Интересно было проверить, сработало ли внушение. А я гордо запястьями без шрамов вертела.

– Нет, не думала.

– Хорошо Создатель мозги промыл, завидую, – улыбается мудрец. – Но одну лазейку мы нашли.

Теперь догадки идут легче и быстрее. Я просто увязываю все события с парой мудрецов.

– Мой кошмар про болото прошлой ночью?

– Может быть, и болото, – неопределенно ведет рукой в воздухе Сновидец, – не знаю, что духи из глубин подсознания вытащили. Мы там уже не присутствовали. Телепат просто заметил, как они к тебе лезут, ну и подтолкнул еще десяток для верности. Жаль, что не сработало.

На самом деле почти получилось. Если бы Наилия не было рядом. Холодок по спине пробегает. Это даже хуже, чем ждать ракетного удара в катере, улетая от погони. Уснуть ночью и не проснуться, потому что кому-то помешала.

– Так боялись, что я увижу привязки?

– На самом деле да, – отвечает Сновидец, – тебя проще было убить, чем оторвать от генерала и отвести от центра. А я после каждой неудачной попытки все больше и больше давал эмоций, а стало быть, привязка крепла и росла. Сейчас уже должна быть очевидной. Странно, что не замечаешь. Думал, с порога начнешь кричать «убийца» и тыкать в меня пальцем.

Нервно смеюсь, закрывая рот рукой. Уже не удивляюсь, откуда так много знает о привязках. Раньше часто работала во сне, перебирала нити и выискивала закономерности. Мозг никак не мог отдохнуть и съехать с привычных рельс. Надо же, как обернулось.

– Ты поэтому пытался сбежать?

– Да, утром стало очевидно, что ты выжила и приедешь. Я долго не мог решиться оставить здесь Телепата одного. С капсулой его не забрать, да и куда бы мы пошли? Друзу Агриппе Гору коматозник не интересен, да и любому другому генералу тоже, а открывать свои способности не хотелось. Вот и дернулся в отчаянной попытке.

– Почему сейчас все рассказываешь?

Мудрец склоняет голову на бок и поглядывает на застывших генералов, не сказавших за время беседы ни одного слова. Выдержке Наилия и Марка можно позавидовать, охранники без приказа ничего не сделают. А меня до сих пор мелко трясет от беседы с собственным несостоявшимся убийцей.

– Я думал, ты сначала спросишь, зачем нам жизни генералов, но ответ один и тот же. Мы ведь с Телепатом не только разум, но и тело, за которым нужен уход. Да и просто жить хочется нормально, а не в психиатрической клинике. Ты знакома с теорией Создателя и знаешь, какой единственный выход он нашел – обрушить систему и никак не меньше. Только он наивно верит, что правители все сделают бескровно, мы же не питаем иллюзий. Как только мир погрузится в хаос, генерал четвертой армии объявит себя Императором, прирежет Создателя, объявив Вселенским Злом, и доблестно спасет нас всех от неминуемой гибели.

Согласно киваю, вполне в духе правителя, одержимого властью.

– И вы решили погрузить мир в хаос собственноручно? Без посредников?

– Именно, – расцветает улыбкой Сновидец, – мудро управлять маленькой общиной при анархии гораздо легче, чем замахиваться на всю планету.

Про жертвы среди населения мудрецы забывают с уже привычным цинизмом.

– А начать решили со своих обидчиков?

– С единственных правителей, которые в тот момент знали о нашем существовании, – поправляет Сновидец, – никакой личной неприязни. Только трезвый и холодный расчет.

– А персонал центра вы тоже собирались уничтожить?

– Если бы понадобилось. Но змею гораздо эффективнее убивать, отрубив голову, а не отщипывая от хвоста по кусочку.

Несуществующие боги, как же логично. Пока в верхах творился бы хаос с выборами новых генералов, про мудрецов никто бы не вспомнил. Центры могли закрыть, а психов распределить обратно по клиникам, из которых уйти намного проще, чем из-под контроля военных. Не сомневаюсь, что план был сложным и многоступенчатым, а времени его продумывать более чем достаточно.

– И все же, – хмурюсь и подхожу ближе, – почему сейчас? Почему мне?

Сновидец устало вздыхает и опускает плечи. Тяжело выдавать сразу столько информации, согласна. Мы болтливы, в меру тщеславны и внимание любим. Похвастаться своими способностями приятно, получить минуту славы тоже. Но удовольствие, скорее, для звезд. Восторг серийного убийцы, рассказывающего на камеру, сколько жертв у него было и как он убивал. Мудрецы тоже психи, но мотивы иные.

– Ты единственный мудрец, который в курсе ситуации, и в отличие от генералов сполна можешь оценить всю глубину наших с Телепатом совместных усилий.

– Предлагаешь восхититься тем, как изобретательно вы нас убивали? – перебиваю, впервые за разговор испытывая злость, а не удивление.

– Предлагаю обернуться и послушать тишину, – щурится Сновидец. – Ни одного выстрела, ни одного приказа или команды. И ты знаешь почему. Генералы не трепетные девицы, и явлением несостоявшихся убийц их не уронить в обморок и не заставить мстить, не раздумывая.

Марк хмыкает, но продолжает держать мудреца в прицеле бластера, Наилий молчит и ждет. Благодарная публика. Надолго ли? Все, что они хотели, – уже услышали. У мудреца несколько фраз, чтобы удовлетворить их любопытство, а потом на его запястьях все равно защелкнутся браслеты.

– Ты же ведь знаешь легенду о тройке? – спрашивает Сновидец.

Совет был утром, все его участники еще бодрствуют, значит, тандем мудрецов не знает, кого Создатель объявил тройкой. Киваю в знак согласия и слушаю дальше.

– Телепат находится там, за потенциальным барьером. Теоретически он может разыскать нужные знания и вложить их в нужную голову. Мы готовы сделать тройкой любого мудреца. Например, тебя. Помочь сформулировать Великую Идею, организовать падение режима, усмирить недовольных, помешав поднять мятеж. В итоге устроить ту форму власти, которая понравится обоим генералам.

Сновидец больше не смотрит на меня. Остаток мысли он излагает Марку и Наилию.

– Империя? Демократия? Диктатура? Не важно. Мы предлагаем в обмен на наши жизни власть на планете. И это не бред сумасшедших, не фантазии воспаленного сознания. Теперь вы знаете, на что мы способны.

Лихо. И по-своему умно. Не знаю, как Создатель доказывал Агриппе, что он действительно может сделать то, о чем говорит, но Телепат со Сновидцем уже умудрились продемонстрировать двум генералом свои способности во всей красе. Показать товар лицом и, как бы цинично ни звучало, в лучшем свете. Знают. Могут. Делают. Осталось только принять условия сделки и закрыть глаза на три неудавшихся покушения. Генералы переглядываются. Марк вопросительно вскидывает подбородок, а Наилий в ответ пожимает плечами. Раздумья длятся недолго. Генерал девятой армии разворачивается к охранникам и командует:

– Браслеты.

На лице Сновидца отражается сначала страх, а потом невыносимая мука. Он кладет ладонь на лоб Телепата и беззвучно шевелит губами. Прощается? В следующее мгновение военные опять заламывают руки мудреца, и раздается характерный стук электромагнитных замков браслетов.

– В карцер пока и ждите дальнейших распоряжений, – приказывает Марк.

Сновидец рвется ко мне и шепчет:

– Я сниму печать, и кошмаров больше не будет. Подумай!

Провожаю его взглядом и обнимаю себя за плечи. Тяжелое ощущение тревоги не отпускает. Я высушена и выстужена настолько, что ничего не чувствую. Только думаю и анализирую. Слишком заманчиво и ярко. Не дожидаться, пока кто-нибудь из мудрецов вырастет до тройки самостоятельно, а вмешаться в процесс и значительно его ускорить. Наилий говорил, каким преимуществом может быть молодость, но не сказал о своих шестидесяти циклах. Марку столько же. Если один из них решится на сделку, то переворот и смена власти случатся сейчас, при их жизни, а не когда-нибудь потом. А это стоит больше, чем возможность отомстить бывшим убийцам. Что же выберут генералы? Чувствую прикосновение к плечу. Вздрагиваю и выхожу из оцепенения.

– Наилий? Что вы решили?

– Пока ничего. Пусть посидит в карцере в браслетах, а мы с Марком подумаем. Пойдем в катер. Нам с тобой еще нужно успеть к Публию сегодня.

## Глава 20. Публий Назо


Прощаемся с Марком на крыльце закрытого центра. Генерал девятой армии коротко кивает Наилию, а меня просит не забывать старого вояку и навещать иногда в столице сектора. Обещаю с улыбкой и ловлю косой взгляд Наилия.

Через океан с материка на материк летим уже на транспорте пятой армии. Внутри все патрульные катера, как братья-близнецы. Один проект, сборка, детали обшивки и приборы. Не знаю, как военные различают их между собой. Возможно, по позывным или по особому наклону крыльев. За штурвалом лейтенант, а в кабине нас встречает рядовой. Докладывает, что на равнинный материк доберемся к вечеру по времени Равэнны и посадка на площадку главного медицинского центра согласована. Наилий благодарит, уводит меня вглубь катера и уже привычно пристегивает ремнями к откидному сидению. С тоской вспоминаю пешие прогулки по территории центра. Тоже что ли начать тренироваться? Совсем перестала двигаться. Генерал садится рядом и молчит, а я не решаюсь донимать вопросами о судьбе Сновидца и Телепата. Не время пока, да и рядовой все время где-то поблизости. Закрываю глаза и стараюсь расслабиться, но в голове бесконечно прокручивается рассказ мудреца.

«Он наш с тобой единственный шанс», – заговорщически шепчет паразит.

«На что? Ты всерьез веришь, что Телепат снимет печать и от кошмаров избавит? Да он чуть не задушил меня!»

«Не он, а голодные духи. Как наслал, так и прогнать сможет».

«Аттия тоже может, но она не желает никому смерти».

«С каких пор ты такая щепетильная?»

«С тех самых, как в медицинском центре погибли десять цзы’дарийцев, отбиваясь от атаки бойцов четвертой армии. Их убили, чтобы Создатель смог уйти к Друзу. Еще два лейтенанта и один пилот катера погибли, чтобы Сновидец и Телепат могли сбежать из-под опеки военных и начать игру с куда большими жертвами. С тех пор, как мудрецы ради своих интересов перестали считать убийства недопустимыми».

«Ты ведь тоже мудрец».

Хочу возразить, что пока единичка, но обрываю себя. Глупо стремиться стать двойкой и надеяться, что буду чем-то принципиально отличаться от других. Проснусь однажды такой же циничной и равнодушной ко всем. Не пройдет ли любовь к Наилию за тяжкими думами о Великой Идее и более справедливом устройстве общества?

Мысли рассыпаются, и я не могу сформулировать ответ. Смотрю в пустоту кабины перед собой и бесцельно пересчитываю ребра жесткости корпуса катера. Сначала слева направо, а потом справа налево. Поэтому вздрагиваю, когда Наилий берет за руку. Испуганно кошусь на рядового, но цзы’дариец демонстративно уходит в кабину к пилоту.

– Устала? – спрашивает генерал. Я отрицательно мотаю головой, а он хмурится, – Знаю, что устала. Скоро будем дома. До утра, кроме Публия, больше никаких планов. И завтра у меня законный отгул, как после настоящей космической командировки. Чем хочешь заняться?

Улыбаюсь, поймав первую пришедшую мысль. Она согрета жаром камина, укутана серебристым светом Ария и пахнет благовониями из термы. Наилий угадывает моё настроение и улыбается в ответ:

– Кроме этого.

Любуюсь лукавыми искорками в его глазах, касаюсь пальцами щеки. Ничего интересного не приходит на ум. Остаться дома и почитать книгу? Приготовить вместе что-нибудь вкусное?

– Не знаю, – смущенно пожимаю плечами, – давай просто погуляем в парке.

Наилий вздыхает, ловит мою руку и целует в ладонь.

– Совсем просто не получится, в городском парке меня узнают. Но можем погулять на территории особняка. Там тоже красиво, тихо и спокойно. Скоро расцветет горький апельсин.

Давлю смех до легкого выдоха и расцветаю в улыбке. Совпадений не бывает. Никогда. Так вот откуда в харизме генерала мне чудится аромат апельсина. Надо же.

– Роща небольшая, конечно, – говорит Наилий и касается поцелуем запястья. Сдвигая рукав свитера, целует выше, – но далеко от всех камер.

И можно почувствовать себя обычными, нормальными цзы’дарийцами. Не произношу мысль вслух, только тянусь к нему, насколько позволяют ремни, и обнимаю за шею. Мгновения, пока никто не видит и не слышит. Украдкой и втихаря, будто сбежавшего преступника, а не могущественного генерала. Жестоки твои игры, Вселенная!

Наконец катер садится на площадку перед главным военным медицинским центром. Здание задевает крышей облака, не успеваю сосчитать этажи. Серебристо-белая стрела с тонкими прожилками шахт лифтов, совершенная в своей лаконичности. Стоит представить, что всем командует один единственный капитан Публий Назо, и остро ощущается слабость в коленках. Хотя поздно переживать, входя в здание вслед за генералом.

Холл в два этажа залит золотым светом, струящимся через стеклянный фасад. Здесь не так много посетителей и персонала, как мне казалось. Черная военная форма чередуется с белой больничной, как камни на доске для игры в Шу-Арлит. Оттенки в интерьере только холодные: платина, беленый дуб, благородный палисандр и яркими штрихами темно-синие вставки. Вспоминаю название цвета – кобальт. Наилий идет к лифту, не останавливаясь у стойки регистратора, и мы спускаемся на этаж вниз. Прежде чем открываются двери, генерал касается ладонью считывателя на панели с кнопками. Доступ разрешен.

Странно, но я совершенно не чувствую запаха медикаментов. Привычного и въевшегося под кожу не только врачам, но и таким постоянным пациентам, как я. Воспоминания о психиатрической клинике давят, заставляя опустить плечи. Замедляю шаг и через полкоридора замечаю, как открывается одна из дверей, выпуская необычно высокого цзы’дарийца. Военный комбинезон вместо униформы медика, аккуратные волны светлых волос и въедливый взгляд дымчато-серых глаз.

– Публий, – приветствует его генерал.

– Ваше Превосходство, – кивает военврач и жестом предлагает войти в комнату. Не дохожу трех шагов до двери и чувствую удар, как разряд тока. До дрожи в пальцах и нехватки воздуха. Нет! Не надо, прошу. Даже нырять в капитана не нужно, я чувствую её и так. Зеленая привязка похоти, еще слабая, как паутинка, но уже льнет ко мне чумазым блохастым котенком. Нельзя прикасаться к капитану! Тогда, быть может, привязка не закрепится, а потом истает сама собой.

– Публий, это Дэлия, – представляет меня Наилий. Порываюсь спрятать руку за спину, но медик и не думает о поцелуе вежливости. Только холодно кивает:

– Дарисса.

Несуществующие боги, прошу, пусть он не сочтет привлекательной, и не будет накачивать привязку. Я же страшная, маленькая, плоскогрудая. Испытайте ко мне отвращение, капитан, пожалуйста! Вы не в курсе, а я знаю, что связь всегда обоюдна. Нельзя мне испытывать к вам влечение, как к мужчине! У меня Наилий есть!

– Капитан Назо, – приветствую и слышу, как дрожит голос. Немедленно опускаю глаза и вхожу в кабинет. Тут же вздрагиваю, видя кушетку, стеклянный шкаф с медикаментами, раковину с вечным диспенсером антисептического мыла над ней и кресло-трансформер. Хоть зубы лечи, хоть гинекологу сокровенное показывай.

– Наилий, сначала с тобой, садись на стул, закатывай рукав, – приказывает военврач и берет с подноса на столе инъекционный пистолет.

Генерал подчиняется, расстегивая молнию на рукаве комбинезона и манжет рубашки. Медик делает укол и говорит:

– Ты больше не стерилен, учти это.

– А сразу нельзя было снять, когда командировка отменилась? – мрачно спрашивает генерал.

– Наилий, временная стерилизация – не рубашка. Надел, снял. Ставил на семь дней, через семь дней и снимаю. Подожди, еще не всё.

– Что это? – шипит генерал, с подозрением косясь на вторую ампулу в пистолете.

– С каких пор тебе любопытно? Поддерживающий комплекс.

– Рано еще.

– Тебе в самый раз. На износ живешь. Перепираться дальше будем или я закончу?

Наилий смотрит на него через прищур, но кивает и позволяет сделать второй укол. Я уже понимаю, что подобный тон в разговоре с собой генерал позволяет только ближнему кругу. На кого он не смотрит свысока и чьим мнением дорожит. Тем более мне не нужна привязка к капитану. Публий оборачивается и говорит:

– Садитесь на кушетку, дарисса, и рассказывайте. Я правильно понял, что из-за вас Наилий не спал прошлой ночью?

Звучит как обвинение, и хмурая складка у бровей капитана соответствующая. Выполняю указание, усаживаясь на дальний от медика край кушетки. Так будет надежнее, и раздражение Публия нам с ним в помощь. Врач, пациентка и не больше.

– Мне приснился кошмарный сон. Его Превосходство разбудил и сказал, что я задыхалась.

Короткий рассказ, под конец которого я краснею. Кого еще мог разбудить ночью генерал? Только любовницу. Призналась в двух словах, хотя, думаю, капитан догадался намного раньше.

– Раньше с вами такое бывало?

Показательный вопрос. По нему легко можно сделать вывод, что мою историю болезни Публий не читал. Либо читал, но теперь собирает полный анамнез с самого начала. Проклятье, не хочу я рассказывать обо всем в присутствии Наилия. Придется дозировать информацию.

– Да, только не задыхалась.

Капитан кивает и достает из ящика стола фонендоскоп. Архаичный инструмент медиков, позволяющий выслушивать хрипы в легких. В современном и напичканном техникой кабинете он выглядит странно. Но еще удивительнее фонендоскоп смотрится поверх военного комбинезона. Врач вешает его на шею и подходит к кушетке.

– Раздевайтесь до пояса, дарисса.

Скоро начну ругаться, как Марк. Дивизиями, гранатами и торпедами. Раздеваться в мои планы не входило никак. Комкаю в руках край свитера и отрицательно качаю головой.

– Нет.

Жду, что Публий рассердится, но он выдерживает паузу и спокойно отвечает:

– Я врач, меня не надо стесняться.

Привязку не надо провоцировать. Готова поклясться, что на осмотр к капитану приходили великолепные, умопомрачительные красавицы и мне его нечем удивить, но сейчас особый случай. Смотрю на сжатые кулаки, качая головой. Военврач медленно выдыхает сквозь зубы и резко разворачивается к генералу.

– Наилий, выйди!

Генерал даже не думает вставать со стула, и тогда медик бесцеремонно берет его за локоть и тянет вверх.

– Оставь меня наедине с пациенткой. Захочет, чтобы ты узнал диагноз и назначенное лечение, сама расскажет. Выйди.

Провожаю Наилия испуганным взглядом, вкладывая в него мольбу не оставлять меня одну. Тянусь вслед, но театральные жесты остаются без внимания. Публий закрывает за ним дверь и повторяет требование:

– Раздевайтесь. Мне нужно прослушать легкие. Возможно, у асфиксии есть объективная причина. Через ткань одежды я ничего не пойму.

Довод звучит веско. Тон голоса у медика ровный, деловой. Помоги мне, Вселенная. Подчиняюсь, не выпуская из вида тонкую зеленую привязку. Бледную, едва ощутимую. Надеюсь, что такие сильные личности, как Публий Назо, живут разумом, а не эмоциями. И похоть не будет руководством к действию. Даже жгучее вожделение императивной привязки не должно толкнуть капитана на флирт. Поворачиваюсь к нему голой спиной, комкая платье в руках. Жалею, что не в больничной форме, уже в сотый раз. Осталась бы в штанах. А сейчас из одежды только тонкое кружевное белье. Чувствую ледяное прикосновение кружка фонендоскопа. Рефлекторно дергаюсь и отклоняюсь вперед. Зря. Военврач берет за плечо, возвращая обратно. Руку не убирает. Зеленая энергия ощущается жаром. Он проникает внутрь и лишает рассудка, будит инстинкты, растекаясь по телу сладостным томлением. Роняю комок одежды на пол и в панике прикрываю грудь.

– Руки по швам, – холодно и тихо говорит Публий.

– Не трогайте меня, пожалуйста, – всхлипываю я.

Капитан замирает, но пальцы с плеча убирает. Спиной чувствую его взгляд и с болью разглядываю успевшую растолстеть привязку. Беда.

– Дарисса, я сомневаюсь, что вы на осмотре в первый раз. Откуда такая острая реакция?

Нужно срочно придумать причину. Что-нибудь логичное и весомое. Не говорить же правду. Он сам даже не понимает, что сейчас происходит. Если почувствует, то много позже и очень смутно. Сочиняю на ходу, понимая, какой это бред:

– Я – мудрец. Физическим контактом вы провоцируете мои способности. А они отбирают силы, которых и так почти нет.

Запинаюсь и молчу. Все, тупик, не знаю, что врать дальше. Военврач переступает с ноги на ногу и выдыхает мне в спину:

– Мотылек?

Ненужная известность начинает пугать. Такое ощущение, что о моей шизофрении знают точно или хотя бы наслышаны все, с кем я встречалась за последнюю неделю.

– Верно. Поэтесса про меня рассказывала?

– В том числе, – отвечает медик, – но я не помню, чтобы к вам запрещали прикасаться. Кажется, физический контакт усиливает видения, но ненамного. Что-то изменилось?

На то он и глава медицинской службы, чтобы знать всё. Тогда почему не узнал меня с порога?

– Нет, – вздыхаю я.

– Тогда не заговаривайте мне зубы, дарисса, – раздраженно говорит Публий, – от фонендоскопа еще никто не умирал.

Минуту молча слушает, а мне стыдно. Так глупо проколоться. О чем он сейчас думает? Наверное, жалеет Наилия, что у него такая ущербная любовница.

– Чисто в легких, можете одеваться, – говорит Публий и уходит за стол. – Поскольку мудрец, то данные обследования невролога и психиатра самые свежие. Не буду мучить вопросами. Но если вы желаете что-нибудь рассказать, то я слушаю.

Не могу признаться, что два мудреца, один из которых в коме, наслали на меня духов, чтобы задушить в постели. После такого обязательно вернусь обратно в карцер, и даже генералу вытащить меня оттуда будет непросто.

– Нет, капитан Назо, обычные ночные кошмары и только.

– Слово «обычный» мудрецам не подходит, – ворчит медик, не сводя с меня пристального взгляда. Холодного, колючего, неуютного. Сразу забываю про привязку. Глупость. Зазнайство наивной девчонки, считающей себя раскрасавицей. Стыдно так, что хочется сквозь этажи провалиться. Не дождавшись больше ни слова, Публий вешает на ухо гарнитуру и жмет на кнопку вызова на планшете.

– Капитан Дар? Публий Назо. Перешли мне, пожалуйста, историю болезни мудреца Мотылька. Генерал в курсе, да. Тоже теперь моя, верно. Благодарю. Отбой.

Кутаюсь в свитер и жду, пока военврач прочтет с экрана планшета про все мои срывы и разговоры с Луцием о паразите. Вспоминаю, на какие темы мы иногда беседовали и как глубоко копал психиатр. Это даже хуже, чем раздеться.

– Жаль, что нет специалиста по мудрецам, – тихо говорит медик, отодвигая планшет в сторону. Осанка офицерская, прямая и несгибаемая, а в глазах на миг проскальзывает растерянность. Слова будто идут фоном, а мысли текут параллельно.

– По всем признакам обычная паническая атака. И лечение длительное, но стандартное. Покой, отдых, расслабляющий массаж, бассейн. Ограничение умственных и физических нагрузок, успокоительное и снотворное. Зря вы не принимаете положенных при вашем диагнозе препаратов. Возможно, стало бы легче.

– Они мешают работать, – сухо отвечаю я, вспоминая, как мы с Поэтессой выворачивались наизнанку, имитируя угасание способностей после таблеток. Надеюсь, она не разболтала наши хитрости капитану. – И как долго лечиться?

– Цикл, не меньше, – жестко говорит Публий, – а с вашими осложнениями два или даже три.

Достаточно, чтобы способности Сновидца или что-нибудь другое доконало меня. Жизнь рядом с генералом какая угодно, но только не спокойная. Наилий так надеялся на помощь, а вместо неё я услышала то, что давно знала. Встаю с кушетки и сдержанно благодарю:

– Спасибо, постараюсь выполнять ваши рекомендации, капитан Назо.

Киваю на прощание, разворачиваюсь к двери, но военврач останавливает:

– В медицинской карте нет записи о постоянной стерилизации. Почему?

Страх морозным сквозняком тянет по спине. Отчаянно не хотела думать об этом всю неделю. Задвигала проблему в самый дальний угол сознания. Стою спиной к Публию и не могу пошевелиться.

– Вы до сих пор невинны? – капитан спрашивает деловым тоном, но я слышу отголоски сильного удивления. Невероятное предположение, да, согласна. Врать бессмысленно. Девственницей любовница генерала остаться не могла. Снова чувствую себя голой перед Публием. Стальной взгляд обжигает холодом. Еще немного – и начну цепляться к капитану черной привязкой гнева и ненависти. Она куда логичнее, безопаснее и приятнее сейчас, чем зеленая. Закрываю глаза и дышу ровно. Надеюсь, все вопросы действительно необходимы и Публий не мстит за сцену с фонендоскопом.

– Нет.

– Как давно?

– Семь дней.

– Другие партнеры, кроме Наилия, были?

Почти пощечина. Знаменитая медицинская бесцеремонность, так похожая на циничность мудрецов. Не успеваю мысленно закрыться, и боль бьет в живот, разливаясь противной тяжестью. Надо успокоиться. Черная привязка к нему тоже не нужна. Пусть. В конце концов, я – пациент на приеме у врача.

– Нет, не было.

– Вы уверены? – не унимается капитан. – Тест на беременность ничего не покажет, но можно сдать кровь на гормон плаценты.

– Не нужно, – спокойно отвечаю я. – Его Превосходство был стерилен.

– Хорошо, – кивает военврач, – тогда я выписываю направление на госпитализацию. Не спеша сдадите анализы, и дня через два я вас прооперирую.

Поставит зажимы или полностью иссечет маточные трубы, после чего я не смогу зачать ребенка и навсегда перестану быть женщиной. Меня пугает даже не насилие над моей природой, а грядущее беспросветное одиночество. У Наилия девятнадцать сыновей, и другая женщина, не я, подарит ему двадцатого, двадцать первого, двадцать второго. А кем буду я возле него? Любовницей? Пустышкой.

– Нет, я не согласна.

Публий морщится, будто ест горький лимон.

– Ваше согласие не имеет значения. Есть инструкция с четким требованием стерилизовать пациентов с диагнозом «шизофрения».

– В бездну инструкцию! – кричу я, сжимая кулаки. – Я не согласна!

Врач вздрагивает от крика и трет пальцем висок. Жмурится, как от яркого света, и недовольно выговаривает мне:

– Дарисса, ваша истерика бессмысленна. Даже если я вдруг пойду на должностное преступление и оставлю вас фертильной, то родившийся ребенок совершенно точно унаследует психиатрическое заболевания матери. Его признают генетически негодным, так же, как и вас, и поместят в клинику на принудительное лечение. Этого вы хотите? Или будете аборты делать один за другим? Зачем издеваться над собой и производить на свет ущербного ребенка?

Мне хочется ударить его или задушить. Погасить ненавистное пламя в глазах. Бить так долго, чтобы с костяшек на кулаках капала кровь. Как в стенку карцера. Снова и снова. Но я не могу. Бессилие уничтожает, отчаяние рвет на части. Я не хочу остаться одна. У меня никого не будет, кроме ребенка. Мужчины приходят и уходят, любовь тускнеет, счастье рассыпается прахом. Мой сын или дочь – единственное родное существо. И военврач собрался убить их не рожденными. Падаю на колени и складываю руки на груди.

– Пожалуйста, капитан Назо, заклинаю всеми несуществующими богами! Не убивайте во мне женщину!

Медик резко встает со стула и в два шага оказывается возле меня. Хватает за плечи и рывком тянет вверх.

– Дэлия! Немедленно прекрати!

Сердце тяжело стучит, а слезы прорываются – не сдержать. Горячие, соленые, долгожданные.

– Дэлия! Никогда и ни перед кем не вставай на колени! Ты слышишь? – капитан яростно встряхивает меня и кричит: – Никогда!

Не чувствую опоры, сползаю вниз, складываясь, как деревянная марионетка, у которой отрезали ниточки. Завод кончился, шестеренки остановились, музыка больше не играет. Сквозь темноту, как сквозь плотную ткань, едва слышу голос врача, но не понимаю слов. В нос ударяет тошнотворный запах аммиака, и слезы текут сильнее. Открываю глаза и пытаюсь отбиться от сильных мужских рук, растирающих ватным тампоном мне виски.

– Ты в сознании, Мотылек? – военврач больше не церемонится со мной. Куда делась вся вежливость, пусть даже сквозь зубы? Понимаю, что лежу на кушетке, а капитан черной скалой возвышается надо мной.

– Нет, – упрямо твержу, – никакой операции. Нет.

Публий рычит зверем. Низко, угрожающе. Запускает руку в соломенные кудри и садится рядом на кушетку. Молчит, пока я вытираю слезы пальцами. Будет силой тащить в стационар – буду драться и звать на помощь. Кто-то должен услышать.

– Я пожалею об этом, – ворчит Публий. – Мотылек, с этого дня ты наблюдаешься только у меня. Любой чих или прыщик на заднице – звонишь мне. Договорились?

Киваю, не понимая, к чему он клонит? От медика пышет жаром. Настоящий взрыв эмоций против моей слабости и опустошенности.

– Операции не будет. Тихо, помолчи! Я поставлю барьер. Он защитит от беременности, и через пять циклов его можно удалить без последствий. Забеременеешь и родишь, если захочешь. Не знаю, зачем я это делаю. Тяну время. На преступление иду. Подлог. Сочинять вескую причину буду для установки барьера. Подделывать анализы. Тихо, я сказал. От тебя требуется только одно – молчать. И никаких осмотров у других врачей.

Улыбаюсь и киваю на каждое слово. Кусаю губы, чтобы не рассмеяться нервно. Теперь снова хочется броситься ему на шею, но уже с поцелуями. Пять циклов – это много. Случиться может что угодно. Например, с меня снимут диагноз. Глупая надежда, конечно, но вдруг? Главное, что ничего непоправимого не произошло.

– Какой день отсчитала с начала периода? – спрашивает Публий, постепенно остывая.

Хмурюсь, с трудом вспоминая:

– Пятнадцатый.

– Даже не надеялся, что попаду в интервал, – усмехается военврач, – придешь ко мне между четвертым и восьмым, а пока молча отдашь Наилию вот это.

Капитан достает из кармана квадратную упаковку, похожую на витаминный напиток из сухпайка, и кладет в мою ладонь. Внутри прощупывается мягкое кольцо.

– Он мальчик взрослый, всё поймет. А это мой номер телефона на карточке. Звони, хорошо?

Киваю еще раз и улыбаюсь.

– Спасибо, капитан Назо!

Публий вздыхает совсем тяжко и подает руку, помогая встать с кушетки.

– Иди, генерал уже заждался.

Киваю на прощание и убегаю совершенно счастливая.

## Глава 21. Дом, милый дом


Нахожу Наилия на кушетке возле лифта с гарнитурой и за неспешным разговором. Увидев меня, генерал прощается с собеседником и поднимается на ноги. Вспоминаю про высохшие слезы на глазах. Воды нет, а краснота осталась. Пытаюсь замаскироваться широкой и беззаботной улыбкой, но Наилий берет за руку и тянет к лифту со словами:

– Не здесь, давай дойдем до машины.

Еще одно чудо инженерной мысли я узнаю даже через стеклянный фасад медцентра. Других машин такого класса на парковке просто нет. Черный монстр с агрессивным дизайном и панорамным остеклением. С чересчур длинным и раскосым разрезом фар, напичканный электроникой настолько, что светится изнутри ярморочными огнями, едва Наилий заводит его с брелока. Двери плавно и бесшумно открываются вверх, как в катере.

– Пафосно, не правда ли? – с усмешкой спрашивает генерал. – Не поверишь, не моя. Рэм прислал вместе с водителем. В салоне всего два кресла, поэтому лейтенанта я отпустил. Садись.

Чувствую себя неуклюжей медведицей и вспоминаю красавиц с экрана телевизионной панели. Как закутанные в шелка дариссы грациозно опускаются на сидения подобных машин. Никогда не испытывала трепета перед роскошью. Кожаная обивка ледяная, а через полчаса езды, наоборот, разогреется, заставляя одежду липнуть к телу. Но что только не готовы вытерпеть женщины ради демонстрации своей успешности. Они как летящие к планете метеоры – горят ярко, но недолго.

– Дэлия, что сказал Публий? – хмуро спрашивает генерал, усаживаясь за руль и закрывая двери. Вздрагиваю, отвлекаясь от рассматривания табло с информацией о состоянии всех систем автомобиля.

– Паническая атака, ничего серьезного.

– У Публия серьезны только проникающие ранения в брюшную полость, – ворчит Наилий, – что делать с паникой?

– Терпеть, – вздыхаю я и пересказываю стандартные рекомендации, – поменьше нервничать, гулять на природе, вовремя ложиться спать, выпив перед этим снотворное и успокоительное. Через цикл или два пройдет.

Полководец кивает на каждое слово, и недовольство медленно превращается в гнев.

– Бред. Слишком просто. Задыхаться во сне от увиденных кошмаров даже мне не доводилось. А я генерал и в бездну заглядывал чаще тебя.

Молчу, не зная, что сказать. Слабая надежда не оправдалась. Жаль, что единственный мудрец, хорошо разбирающийся в сновидениях, сидит в карцере, обвиненный в покушении на жизни двух генералов. И, судя по сказанному второпях обещанию избавить от кошмаров, надеется на мою помощь. Утопающий хватается за соломинку. Но если Марк и Наилий не примут условия сделки, то от казни двух мудрецов ничего не спасет. Их жизни отнимут с такой же легкостью, как до этого пытались они.

– Значит, тебе нужно успокоиться и больше не волноваться, – резюмирует Наилий, – хорошо, я понял. Совместим традиционный подход со способностями мудрецов.

Оборачиваюсь к нему с распахнутыми от удивления глазами. Слова вопроса про Сновидца складываются в сознании, но я так и не успеваю его задать.

– Если станет совсем плохо, поедешь к Аттии, – заканчивает мысль генерал, – я оценил ту спокойную ночь. А сегодня ждать кошмаров? Может быть, мы зря не остались у Марка в секторе?

Опускаю глаза, увлеченно рассматривая сложенные на коленях руки. Вместо событий прошедшего дня вспоминается наш разговор в доме Аттии. Моя обида на генерала, за то, что не позволил остаться. Поэтесса когда-то сказала, что я не умею прощать. Нанизываю боль бусинками на нитку и везде ношу с собой. Не очень мудро и совсем не правильно. Давно нужно было выкинуть эти бусы. Именно они, а не Юрао, – мои духи-паразиты и пьют меня бесконечно.

– Таких кошмаров, как вчера, больше не будет, – тихо говорю я, – поедем домой.

Генерал смотрит внимательно и медлит. Он не отвечал, а я не спрашивала, что теперь могу считать своим домом: закрытый военный центр, из которого меня забрал Флавий, взорванную резиденцию в горах, дом матери, оставленный шесть циклов назад? Все мои вещи – синее платье и вязаный свитер. Вся моя жизнь – бесконечный побег.

– В особняк, – уточняю я, а Наилий едва заметно выдыхает и улыбается. Рад, конечно же. Генерал заводит машину и аккуратно выруливает с парковки. Стрела медицинского центра остается позади, а я рассматриваю Равэнну на исходе дня. Еще не все зажглись фонари и вывески баров. Еще нет праздной суеты яркой ночной жизни и можно спокойно наблюдать, как алый диск светила не спеша садится за горизонт. В машине тихо, слышно только шорох шин по асфальту и ворчание двигателя. Наилий выезжает в пригород, сворачивая с автострады на боковую дорогу. Дома становятся ниже, меньше и через несколько минут исчезают совсем. Две лесополосы слева и справа принимают дорогу в объятия, а генерал включает дальний свет. Считаю расстояние по флажкам-указателям. Далеко живет Его Превосходство от столицы.

К воротам на территорию особняка подъезжаем ночью. Наилий голосом подтверждает свой доступ, и его вежливо приветствуют дома. В свете фар только дорожка и ухоженные кусты, но за парком из темноты выплывает громада особняка. Во всех окнах горит свет, рисуя вместе с выступами, карнизами и балконами неповторимый геометрический узор. Простой, лаконичный и прямоугольный. Я вижу силуэты цзы’дарийцев у главного входа. Наверное, охрана выстраивается коридором. Генерал паркуется у ступеней и выходит первым, чтобы подать мне руку. Покидаю машину под пристальным взглядом майора. Его острый загнутый книзу нос похож на клюв хищной птицы. Впечатление усугубляют маленькие глаза и лысая голова. Стервятник.

– Ваше Превосходство.

– Рэм, сканер на въезде не сработал, – недовольно сообщает генерал.

– Я приказал отключить на время, – хрипло докладывает майор, – предполагал, что с вами будет посторонний. Не хотел беспокоить досмотром.

На меня не смотрит принципиально, будто я мебель или тщательно подстриженный куст. Расправляю плечи и поднимаю подбородок выше.

– Доступ дариссе Дэлии оформи во все помещения завтра к утру, – распоряжается Наилий.

В полумраке не различаю цвет глаз Рэма, зато хорошо угадываю презрение и злобу. Они ощущаются жгучими специями на языке. Готова поклясться, что сейчас майор мысленно называет меня чем-то хуже, чем просто любовница. Но на приказ генерала смиренно кивает.

– Будет сделано, Ваше Превосходство.

– Личные данные запроси с объекта ди два лямбда пять, – добавляет Наилий, – мудрец Мотылек.

Рэма будто током бьет. Он наклоняет голову, свирепо глядя на меня исподлобья. Лучше бы считал легкодоступной женщиной. Сейчас от его ненависти меня тошнит. Сил смотреть привязки по-прежнему нет, поэтому я всего лишь вытягиваю спину.

– У нас внеплановая проверка, Ваше Превосходство? – вкрадчиво спрашивает Рэм.

– Нет, но могу устроить, – раздраженно обещает генерал и берет меня под руку. Начальник службы безопасности бледнеет и поджимает губы в нитку. А я впервые ощущаю что-то, похожее на торжество. Охранники в живом коридоре пронзают изучающими взглядами не хуже сканера на досмотре в аэровокзале. Не хочу думать, знают ли они о мудрецах, не хочу гадать, сколько женщин Наилий привозил в свой особняк. Тот еще террариум, судя по прохладной встрече. Интересно, а дети генерала пятой армии тоже живут вместе с ним, как дети Марка? Подозреваю, что могу оказаться младше многих. И с трепетом жду ехидных усмешек и ядовитых «матушка» мне в спину.

Убранство комнат на первом этаже особняка я увидела еще с улицы. Панорамные окна без занавесок удивляют и смущают. Стоит кому-нибудь любопытному залечь с биноклем в кустах – и вся личная жизнь обитателей дома как на экране телевизионной панели. Доберусь до спальни и первое, что сделаю, – повешу покрывало вместо штор. Ощущение, что я вернулась в горную резиденцию, не покидает. Та же массивная квадратная мебель, непрактично обитая не кожей, а текстилем. Светильники причудливых форм, паркет из палисандра, любимое дизайнерами деление на зоны с помощью окраски стен в разные цвета. К третьей комнате уныние охватывает от безрадостной гаммы. Черно-белое царство лишь иногда разбавляется темно-синим или темно-зеленым. Радужных и веселых оттенков генерал не любит?

– Весь третий этаж мой, – рассказывает Наилий. – Замок установлен только на главном и запасном выходах. Внутри можно перемещаться свободно. Чувствуй себя хозяйкой.

Смущенно опускаю глаза и гадаю, сколько недель потребуется, чтобы хотя бы выучить расположение комнат.

– И помни, что для всех бытовых проблем есть виликусы. Рядовые, занятые уборкой, стиркой, приготовлением пищи, – генерал замедляет шаг и смотрит в глаза. – Я не запрещаю тебе бывать на кухне и в других хозяйственных помещениях, но не хочу, чтобы моя женщина тратила на это время.

– Чем же мне тогда заниматься?

Вопрос звучит сам собой, а Наилий в ответ лукаво улыбается. Намек понятен, но он продолжает:

– Ты мудрец. Работай, учись. Все, что понадобится, спрашивай у меня или Флавия. Либрарий живет здесь же на втором этаже, как Рэм и другие офицеры. Знаю, что у генералов так не принято, но три этажа для меня слишком много.

Наилий широким жестом обводит помещение. Огромное, заполненное светом и почти пустое. Мебели мало, я бы даже сказала, что её нет. Белые шкафы с глухими дверцами, напольные светильники и стол в центре в окружении десятка стульев с низкими спинками. Совещания здесь проводят?

– Хорошо, постараюсь не нарушать ритма жизни особняка, – тихо говорю в ответ, – не волнуйся за меня. Скучать не буду и путаться под ногами тоже.

Наилий хмурится, но молчит. Берет за руку и ведет дальше. Поднимаемся по широкой лестнице наверх. Ступени из темного стекла словно висят в воздухе. Не могут они удерживать наш вес, едва касаясь краями стен. Ступаю и боюсь упасть, цепляясь за локоть генерала. Наилий открывает замок двери третьего этажа, и у меня в груди ёкает. Мой дом. Повторяю, катая слово ягодой на языке, пробую на вкус и прислушиваюсь к ощущениям. Странно. Ничего. Все та же выстуженная чистота и стерильность интерьера с обложки журнала. Прихожая, где мы разуваемся, гостиная с камином и телевизионной панелью, спальня с кроватью, застеленной темно-синим покрывалом, – нарисованные в графическом редакторе модели, лишенные индивидуальности. Ищу глазами хоть что-нибудь, говорящее о том, что Наилий здесь живет. Забытую на спинке стула рубашку, вещмешок в углу, хотя бы планшет на тумбе, но нет. Чисто, прибрано, безлико. И ненавистное окно во всю стену фасада. На улице ночь, и даже силуэтов деревьев в парке не видно. Молча снимаю покрывало с кровати и решительно иду к окну.

– Что ты хочешь сделать? – удивленно спрашивает генерал.

– Спрятаться от посторонних глаз.

Прикусываю нижнюю губу и думаю, где достать гвозди с молотком и можно ли их вбить в стену.

– Покрывалом? – смеется Наилий. – Ты его на окно вешать собралась?

Решительно разворачиваюсь и морщу лоб.

– Да, а как иначе?

Генерал садится на кровать, достает из кармана планшет, водит пальцами по экрану, а стекло в окне темнеет до насыщенного синего оттенка, отражая моё удивленное лицо.

– Электрохромное стекло, – поясняет Наилий, – прозрачное, пока под напряжением, но, стоит выключить, становится матовым. Управляется с планшета, либо справа от тебя есть выключатель.

Должно быть, вид у меня глупый и растерянный, но генерал перестает улыбаться и зовет:

– Иди ко мне. Вместе с покрывалом.

Дую губы, но медленно приближаюсь к кровати. Генерал ждет, пока между нами останется один шаг, резко встает, хватает меня в охапку и роняет на кровать. Смеюсь от хулиганской выходки, но недолго. Мы наслаждаемся первым за день пьянящим поцелуем. Веду ладонями по плечам генерала, задевая нашивки на комбинезоне, обнимаю за шею, но он отстраняется.

– Окно – не самая большая проблема. В спальне две камеры, и обе включены. Посмотри под потолок. Видишь, подмигивают красными огоньками?

Действительно, камеры. Частично спрятаны за прямоугольную конструкцию на потолке, но бдят без устали. А где-то внизу в комнате охраны за нами следит Рэм или его подчиненные. Желание раздевать Наилия и даже просто спать здесь пропадает мгновенно. Дергаюсь, чтобы выбраться из-под тела генерала, но он прижимает крепче.

– Подожди, успокойся. Один звонок. Только уши закрой.

Подчиняюсь, прижимая ладони к голове, а генерал достает из кармана гарнитуру. Зло шипит в переговорное устройство, а до меня доносятся обрывки ругательств вместе с именем начальника службы безопасности. Через несколько мгновений красные лампочки гаснут. Наилий прячет гарнитуру и кивает, что можно слушать.

– Для кого-то паранойя – профессия, – виновато улыбается он.

Прогоняю образ лысого стервятника из головы, желая на прощание сдохнуть когда-нибудь от любопытства. Смотрю, как генерал кладет планшет на тумбочку, и во мне просыпается озорство. Чтобы обжить комнату, в ней нужно раскидать вещи. Желательно забросить что-нибудь на шкаф или повесить на люстру. Расстегиваю молнию военного комбинезона, вспоминаю, что в карманах могут быть другие гаджеты, и решаю пощадить. Медленно спускаю черную ткань с плеч, но Наилий нетерпеливо выбирается из формы сам. Быстро и легко. Дергает липучки рубашки, и я едва успеваю её отобрать и зашвырнуть всё-таки под потолок. Он вынимает меня из платья, и на покрывало падает карточка Публия вместе с квадратной упаковкой. Генерал смотрит на неё с недоумением.

– Капитан Назо сказал отдать тебе, – говорю и почему-то краснею. Понятия не имею, что там, но предчувствие странное. Наилий вздыхает, кивает и откладывает карточку с упаковкой в сторону.

– Надо, значит надо, – шепчет генерал. Чувствую вес его тела, прикосновения рук и поцелуи. Жадные, ненасытные, будто мы не виделись много циклов. Ночная прохлада уходит, на прощание скользнув дыханием ветра по обнаженному бедру. Наилий следом ведет рукой, ласкает и подхватывает под спину, чтобы раскрылась и обняла ногами. Распахиваю глаза под звук разрываемой упаковки. Не успеваю разглядеть, как генерал прячет это между нами. А потом я снова краснею и зажмуриваюсь. Хорошо, что не стала расспрашивать. Он упирается в меня, и я забываюсь. Выгибаюсь со стоном, прижимаясь крепче. Горячий, твердый и весь мой. Пью поцелуи, дышу с ним одним воздухом. До безумия, до пелены перед глазами. Хочу так, что готова кричать. Почти насаживаюсь на него сама, но Наилий опережает. Заполняет собой без остатка. Плавно и нежно. Раскачивается, входя в ритм. Стонет сам так тихо и возбуждающе. Мы падаем в эту бездну вдвоем. Всегда вверх. Не выходя из кольца рук, ощущая жар и сладкую боль. Томительную, невозможно прекрасную. Генерал целует в шею, шепчет, как сильно любит, гася свою ярость, не давая демонам вырваться наружу. Я слышу наш ритм выдохами на каждый его толчок. Все чаще и все глубже. Еще и еще. Пока тело не начинает молить о разрядке. Наилий вжимает в кровать и почти кричит. Судорога накрывает волной, лишая остатков сил, погружая во тьму. Туда, где нет никого, кроме нас, и только сердце отсчитывает удары. Генерал перекатывается на спину, укладывая меня на грудь. Осторожно убирает с моего лица пряди волос. Ловит губами кончики пальцев, когда пытаюсь погладить по щеке, и улыбается.

– Семь дней где угодно, но только не на кровати.

Смеюсь, вспоминая терму и подсобку, деревянный настил в комнате кадетов интерната, диван в резиденции.

– Ничего не имею против кровати, но без неё тоже неплохо.

Наилий прикрывает глаза, успокаивая дыхание. Нос в веснушках блестит от капелек пота, волосы в совершенном беспорядке, а я любуюсь Его уставшим, но довольным Превосходством. Только ощущение блаженства длится недолго. На лбу генерала собираются напряженные складки, и он спрашивает:

– Почему тебе нельзя зачать?

Спускаюсь с него на кровать и накрываюсь простынею, чтобы не замерзнуть под климат-системой. Не готова я сейчас к разговору. Не знаю, как признаться и не сдать при этом Публия Назо. Решаю начать издалека.

– Родимся ли мы мудрецами или правителями, зависит только от души, а она воплощается в любом теле, не глядя на родителей и генетику. У звезд может родиться мудрец, а у правителей ремесленник. Нашим детям по наследству передаются только наши болезни тела, но никак не интеллект или способности мудрецов.

Генерал садится на кровати и внимательно смотрит на меня. Знаю, что звучит как лекция, но иначе не объяснить.

– Мои дети тоже будут шизофрениками, как их мать. И если не родятся мудрецами, то не смогут принять болезнь и справиться с ней. Их навсегда закроют в психиатрических клиниках без шанса на нормальную жизнь. Риск слишком велик. Всех мудрецов стерилизуют не просто так. Чтобы мы не плодили ущербного потомства.

Говорю и боюсь разрыдаться. Собственные надежды тают быстрее снежинок на ладони. На что я надеялась, упрашивая Публия? Зачем оттянула неизбежное?

– Бред, – морщится Наилий, – ты нормальнее меня. Нет никакой шизофрении, и поэтому я против стерилизации.

Замираю, не договорив. Генерал не знает про паразита, с которым я общаюсь мысленно. Даже если захочет запретить, то слово Наилия будет против слова Публия, который в курсе существования голоса в моей голове. Я могу пройти повторное освидетельствование, только если буду врать, что никого не слышу. Самой себе врать прежде всего. Своими детьми рисковать. Но я не могу признаться. Не сейчас. Чем меньше цзы’дарийцев знают про Юрао, тем лучше. А еще я до дрожи боюсь увидеть в глазах генерала шок и презрение после моих откровений. «Нет, это не бред. В моей голове живет дух по имени Юрао, и он очень хочет в кого-нибудь вселиться, чтобы через чужое тело у нас с ним была близость».

– Сколько у тебя детей? – спрашиваю я Наилия.

– Тридцать четыре, – отвечает он, не раздумывая.

– Пятнадцать девочек и девятнадцать мальчиков? Первенец, наверное, старше меня.

– Нет, младше, – отвечает генерал и хмурится. Не ждал от меня такой осведомленности? – Ему еще три цикла до окончания училища. Зовут Дарион. Похож на меня как брат-близнец. Причуда наследственности.

Киваю и молчу, не в силах продолжать разговор. Чувствую, что забираюсь туда, куда не следует. Не мне думать о том, сколько у генерала должно быть детей. Как он их воспитывает, легко ли мальчикам в училище, дал ли возможность сыновьям выбрать иную судьбу? Самого Наилия, как я помнила, никто не спрашивал.

– Дэлия, я буду рад, если у нас с тобой появятся дети, – тихо говорит генерал, так и не дождавшись от меня ни слова. – Операции ведь еще не было?

Отрицательно качаю головой.

– Что вы решили с Публием? – продолжает спрашивать генерал. Клещами тянет из меня слова. – Дэлия, я знаю, что капитан Назо не очень аккуратно исполняет некоторые инструкции. Но боится Публий совсем не меня. У врачей в погонах, кроме военного трибунала, еще и медицинская коллегия. А там я не имею права голоса. Поэтому покрываю капитана точно так же, как многие его пациенты. Просто молчу.

Все равно чувствую себя предательницей. Бормочу про барьер на пять циклов и закрываю рот ладошкой. Наилий думает. Дважды порывается что-то сказать, а потом просто обнимает. Принял, согласился. Выдыхаю и мысленно благодарю всех несуществующих богов.

Глава 22. Приговор мудрецам


Утром нас никто не будит. Отгул у генерала. Даже кошмары не дергают меня и не заставляют кричать. Светило едва пробивается через затемненное стекло, и я бы вовсе не просыпалась, но Наилий целует в висок. Расчесывает пальцами пряди моих волос и тихо шепчет:

– Дэлия, мы завтрак проспим.

Морщу нос в наигранном недовольстве и ворчу, что еще немного, совсем чуть-чуть. Генерал целует в плечо, накрывает покрывалом и встает с кровати.

– Я на тренировку. Умывайся, одевайся. Два крайних левых шкафа – твои.

Говорит и идет к высоким белым стеллажам. Сдвигает дверь в сторону, а я недоуменно смотрю на одежду, висящую в ряд. Сколько здесь вешалок? Наилий удивлен не меньше меня.

– Я дал Флавию задание подобрать тебе несколько платьев. Вижу, либрарий увлекся.

Генерал достает из своего шкафа штаны для тренировок, одевается, кивает мне и уходит. А я смотрю на результат чрезмерного усердия лейтенанта Прима. Белое, бирюзовое, бордовое, терракотовое, бежевое, изумрудное, кобальтовое. И это только платья. Брюки, юбки, блузки. Да мне до конца жизни и половины не износить до дыр. Радует то, что вкус у Флавия отменный. Можно одеваться и не крутиться перед зеркалом, переживая, идет или нет. Идеально.

Завтракаю уже одетая для прогулки в бежевые брюки и белую блузку. Стол накрывали виликусы. Бесшумные и незаметные тени, скользящие по комнатам третьего этажа. Только писк дверного замка сообщает об их появлении. Генерал не замечает присутствия рядовых, будто это не живые цзы’дарийцы, а дроны-уборщики. И они проходят мимо, не поднимая глаз. Не приветствуют, не задают вопросов. Пока мы здесь, вообще стараются не показываться. Неуютно от их безмолвия. В санитарах психиатрических клиник больше жизни.

Наилий почти все время молчит. За завтраком вежливо хвалит мой наряд и рассказывает о погоде. Теплая. Безветренная. С трудом проглатываю остатки омлета и запиваю апельсиновым соком. Зря я надеялась, что легко привыкну к новому дому. Однако со своими правилами в чужие игры не полезу.

Пока спускаемся по лестнице, генерал церемонно держит под руку. Словно на бал ведет. У главного входа встречает вечно хмурый Рэм. Разговор про сканер у ворот отвлекает мужчин, и я, потакая любопытству, ныряю в облако привязок майора. Фиолетовая на сюзерена пульсирует. Служебное рвение у лысого стервятника искреннее. Пересчитываю зеленые нити и улыбаюсь. Мало. У выпускников училищ, зеленых кадетов, больше. Понятно теперь, откуда столько презрения ко мне. Не балуют женщины вниманием. Жаль. Значит, будем с майором точить друг об друга зубы, как когда-то со старшим санитаром. Дэцим оставил меня в покое не раньше, чем его самая крепкая зеленая привязка реализовалась.

Погода и правда чудесная. Наилий в темно-синем костюме одет слишком тепло. На равнине ранняя весна, как в горах лето. Воздух пропитан ароматом цветения, и трава уже должна доходить до пояса, но на территории особняка её безжалостно состригают до жесткого и колючего газона.

– Я возьму машину. Подождешь здесь? – спрашивает Наилий.

– Может лучше пешком?

– Нет, апельсиновая роща слишком далеко, – возражает генерал, – ты устанешь.

Подчиняюсь и в этот раз. Машина та же. Черный агрессивный монстр. Мысленно сравниваю с Рэмом и улыбаюсь. Наши вкусы и привычки иногда говорят больше, чем мы сами. По дороге опускаю стекло в двери машины и подставляю лицо теплому ветру. Светило мелькает золотыми зайчиками в густой листве деревьев. Птицы поют на разные голоса. Умиротворенно, спокойно. Наилий водит аккуратно и медленно, совсем не так, как летает. Не отрывает взгляд от дороги и держит руль крепче, чем нужно.

– В воздухе легче, правда? – поднимаю стекло и оборачиваюсь к генералу. – Нет дорожного полотна, обочин, перекрестков.

– Светофоров, пешеходов, – подхватывает он, – и пробок. Вообще нет границ. Даже тех, что здесь.

Наилий касается пальцем виска и продолжает:

– Столько свободы, сколько ты можешь осознать.

– Если свобода вообще существует, – вздыхаю я. – И мы не мухи в паутине. Кто сильнее, тот активнее дергается. И, кажется, будто еще немного – и вырвется. Но где-то далеко в листве прячется паук, которому наши барахтанья смешны. Сожрет всех. И зовут паука – время. Вот я и думаю иногда, а стоит ли дергаться? Или лучше смириться?

– Стоит, – серьезно отвечает генерал, – паутину можно порвать. Разрушить можно вообще все. Главное – ответить себе на вопрос: «Зачем?»

Вспоминаю, как на этот вопрос отвечали Сновидец с Телепатом, задумывая убийство двух генералов. Счастливой жизни хотели вне стен психушки. Так сильно хотели, что весь мир видели в огне.

Наилий паркуется перед апельсиновой рощей, огороженной плетеным забором. Выходит первым и подает мне руку. Траву здесь никто не косил. Она лежит мягким, пушистым ковром, по которому приятно ходить. Его Превосходство забирает из багажника два коврика для тренировок, свернутых в трубки, и вещмешок.

– Обед на свежем воздухе? – с улыбкой спрашиваю я.

– Почему нет?

Генерал вешает на плечо вещмешок и легко перепрыгивает через забор. Препятствие низкое, но я не рискую. Перешагиваю. Аромат цветов апельсиновых деревьев кружит голову. Пропитывает одежду и вымытые утром волосы. Вернусь в особняк и буду благоухать сильнее, чем от парфюма. Деревья раскидистые, с густой зеленой кроной. Мелкие цветы стыдливо прячутся за жесткими листьями. Скоро ветки отяжелеют от оранжевых плодов и будут устало ронять их в траву. И тогда запах станет еще ярче. Как от Наилия на пике его силы. Генерал срывает белый цветок и подходит ко мне.

– Когда я летел на равнину, чтобы стать майором пятой армии, у катера отказал двигатель. Пилот сотворил чудо и посадил машину. Прямо на апельсиновые деревья. Мы выбрались наружу, вызвали транспорт и сидели, ждали. И в какой-то момент я почувствовал этот запах. Первый чужой запах на равнинном материке. Крутил головой как дурак и не мог понять откуда. Неужели такой маленький цветок способен вытеснить все остальные запахи? Просочиться в каждую щель и прочно обосноваться, так что вытравить невозможно. Я мял его в руках и думал, что тоже смогу все. Стану здесь своим и буду держать сектор крепко. И получалось, пока не появились мудрецы.

К концу фразы на переносице генерала появляется глубокая морщина. Перемена настроения разительна. Он сам как жесткий лист. Заденешь неосторожно острый край – порежешься.

– Ты считаешь нас проклятием? – осторожно спрашиваю я.

– Я не знаю, что с вами делать.

Полководец роняет цветок в траву и молча стелет тренировочные коврики. Укладываюсь рядом с Наилием, положив голову ему на плечо.

– Где сейчас Сновидец с Телепатом?

– Коматозник в медкапсуле, – сухо отвечает генерал, – а Сновидец в карцере. Разделили мы их, чтобы больше не хозяйничали в чужих снах.

– И на сделку вы с Марком не согласились?

Наилий вздыхает и поджимает губы. Закидывает руки за голову и несколько мгновений лежит с закрытыми глазами. Думает. Значит, не принято еще решение.

– Возможность влиять на сознание напрямую – мощное оружие. Но где гарантия, что они снова не обернут его против нас? Как их контролировать? Ты сможешь?

Вот зачем он вывез меня за пределы особняка и завел этот разговор. Никаких отгулов и совместного любования природой. Генерал всегда остается генералом. Вздыхаю. Мне ли жаловаться?

– Смогу, наверное, – говорю и думаю одновременно, – если буду держать обоих за руки и постоянно перебирать привязки. Удачно, что у мудрецов их гораздо меньше, чем у генералов. Есть шанс, что не упущу момент, когда они снова решат кого-нибудь убить.

Остаток мысли вслух не произношу. Паразит будет трудиться на износ, а мне придется не вылезать из постели Его Превосходства или искать иной способ кормить Юрао. И это еще не все проблемы.

– Долго я не выдержу. От усталости перестану видеть и чувствовать привязки совсем. И тогда Сновидец и Телепат снова будут делать то, что хотят.

Хотя они и под моим неусыпным контролем будут свободны и ничем не ограничены. Я увижу только результат. Если увижу.

– А еще я должен буду оставить тебя в горах, – добавляет генерал, – потому что вам троим нужно прикасаться друг к другу. По планшету вы работать не можете.

Хочется развести руками, но, лежа на тренировочном коврике в объятиях Наилия, не до театральных жестов. Забавно, что, путешествуя по другим планетам и упиваясь высокими технологиями, цзы’дарийским мудрецам так необходим физический контакт. Интересно, если бы я могла видеть привязки по телефону, позвал бы меня Наилий на бал? Или жажда рационально использовать время и ресурсы перевесила бы легкое увлечение странной дариссой в больничной форме? Генерал снова думает, а я не мешаю. Рассматриваю пуговицы на его рубашке. Пересчитываю их от ворота до пояса брюк и любуюсь бликами от лучей светила.

– Тогда Телепата и Сновидца придется убить, – ровно и совершенно безразлично говорит Наилий.

Красота апельсиновой рощи после этих слов выглядит издевательством, а жизнерадостное щебетание птиц – насмешкой. Не думала, что смертные приговоры выносятся при свете дня в расслабленной позе с любимой женщиной под боком. Будто не приговор вовсе, а шутка.

– Казнить, ты хотел сказать? Да? После трибунала и обвинения в покушении?

– Нет, – хмурится Наилий, – трибунала не будет. У нас нет доказательств, кроме слов одного сумасшедшего, который утверждает, что всю операцию организовал во сне. Нас с Марком на смех поднимут. Именно убить. Телепата достать из капсулы, и он скончается сам, а Сновидцу сымитировать самоубийство. Свежую Шуи он уже ел горстями, пусть вены себе вскроет.

Приподнимаюсь на локте и заглядываю в чистые голубые глаза генерала. Не шутит. Предельно собран и серьезен. Вдыхаю аромат эдельвейса, цепляясь за якорь настройки, и падаю в облако привязок. Две черные пульсируют хищно. Напитаны так, что сомнений нет – будут реализованы. В животе тугой узел скручивается, тошнит от ужаса. Не верю.

«Ты живешь с убийцей, Мотылёк».

«Я живу с генералом! Война…»

«Какая? Освободительная? За правое дело? Здесь и сейчас? Он наемник и убивает за деньги тех, на кого покажет заказчик. Безжалостно и безразлично. Забудь про его шрамы! Каждый он заслужил не один раз! Нет доблести воина в убийстве двух больных цзы’дарийцев, один из которых в коме! Они могут защитить себя? Поднять против него оружие?»

«Они трижды пытались убить и его и меня. Слабые, беззащитные».

Понимаю, что Наилий прав. Возражаю Юрао, но не могу убедить себя. Сознание отчаянно сопротивляется. Не могу представить, как военные по приказу генералов придут в карцер, схватят ничего не понимающего Сновидца, свяжут и порежут ножом вены. А потом охранники будут ждать, пока мудрец уснет от потери крови. И обновлять порезы, чтобы они не затягивались. Может быть, даже отнесут в теплую ванну, чтобы процесс шел быстрее. Придут врачи, констатируют смерть и сожгут труп в крематории медицинского центра. Не будет почестей, речей, плача родственников. У мудрецов ничего нет. Стараниями все тех же генералов.

– И нет никакого шанса оставить их в живых? – спрашиваю Наилия. Попытка отчаянная и глупая. Вынося подобное решение, кто будет слушать собственную любовницу?

– Нет, – качает головой генерал, не думая ни мгновения, – они бесконтрольны. Риск слишком велик. Кто знает, как быстро мудрецы научатся общаться без физического контакта и им станет все равно, насколько они далеко друг от друга? Что тогда будет? Снова ракеты? Твоё удушье?

Наилий прав настолько, что у меня опускаются руки. Никто не станет носить на поясе бластер, зная, что он может в любой момент выстрелить в хозяина. Неуправляемое оружие признается опасным и подлежит немедленному уничтожению. Сажусь на ноги, отодвигаясь на коврике в сторону. Генерал тоже садится.

– Дэлия…

– Не надо.

Нет смысла вспоминать про обещание Сновидца помочь с кошмарами, снять печать и сделать тройкой. Ничего из этого не перевесит четвертого покушения. Мудрецы приговорены и доживают последние дни, а может быть, часы.

– Отвези меня, пожалуйста, обратно, – тихо прошу я.

Наилий выжидательно смотрит, но я молчу. Не спорю и не отговариваю. На совести мудрецов жизни двух лейтенантов пятой армии и пилота девятой, взорвавшихся в катере. А еще, быть может, связиста и разведчика, передавших информацию для ракетного удара по резиденции. Их ждет трибунал и казнь в наказание за предательство. Пятеро военных, виновных только в том, что поддались чужому внушению. Мудрецы ими пожертвовали, не сожалея.

Обратно едем молча, и я закрываю уши, чтобы не слышать пронзительного крика большой птицы, парящей высоко в небе. Трель звенит высокой нотой и заканчивается переливами. Раз за разом, будто зовет кого-то. Жалобно, со стоном. А я все думаю, насколько опасной сочтет меня Наилий, когда стану тройкой? Кому прикажет меня контролировать? Или сам запрет в спальне и не выпустит оттуда?

Весь день в особняке как во сне. Брожу по третьему этажу из комнаты в комнату. Нахожу библиотеку и остаюсь там надолго. Перебираю книги, поглаживая пальцами корешки. Старые, редкие. Страницы шелестят музыкой, и даже извечная пыль не раздражает. Смотрю на глифы, пытаюсь читать, а вижу только лицо Телепата в медицинской капсуле. Но и он подергивается дымкой, превращаясь то в Марка, то в Наилия. Бледных, неподвижных. Сколько раз чаша весов качалась от жизни к смерти? А сколько еще будет? Генерал находит меня в кресле с книгой в руках. Говорит, что уже поздно, и почти заставляет идти спать, уже полусонной рассказывая, как уйдет завтра рано и оставит одну до вечера. Это не пугает и не радует. Должна привыкнуть, что не всегда будет со мной. Хотя за семь дней почти в это поверила. Напрасно.

Утром постель успевает остыть. Но тонкий запах парфюма напоминает о том, что Наилий спал рядом. Подскакиваю, испугавшись, что проспала и виликусы уже ушли. А они – первое звено в придуманном вчера плане. Наспех одеваюсь, мечусь по комнатам и нахожу черную тень на стремянке в столовой. Рядовой протирает пыль на шкафу. Имени не знаю, как вежливо обратиться – тоже.

– Простите, можно задать вопрос?

Виликус не реагирует. Не слышит? Подхожу ближе и замечаю странные черные ботинки. У Наилия совсем другие, да и у остальных офицеров тоже. Обувь словно сделана из металла. Блестит. Рядовой тянется выше, и штанина задирается. Несуществующие боги, шарниры! Это не ботинки, а нижняя часть протезов.

– Извините, – подхожу ближе и случайно запинаюсь об лестницу. Пока мысленно ругаю свою неуклюжесть, виликус ныряет взглядом под локоть.

– Дарисса? Что-то случилось?

Голос низкий и хриплый, а речь кажется синтезированной. Будто дрон со мной говорит, а не живой цзы’дариец. Но двигается проворно. По крайней мере, с лестницы спускается куда быстрее, чем умею я. Издалека и не скажешь, что на протезах. Проклятье, нужно перестать на них смотреть!

– Я ищу лейтенанта Прима, – смущенно говорю виликусу. – Либрария Его Превосходства. Вы не видели его?

Рядовой расцветает теплой и очень приветливой улыбкой. А голос по-прежнему звучит искусственно.

– Лейтенант Прим в это время обычно в штабе, но сегодня задержался. Пойдемте, дарисса, успеем застать в дверях.

Виликус достает из кармана пластиковый пакет, кладет в него влажную тряпку и прячет обратно. Пока идем на второй этаж, раз пять себя одергиваю, чтобы не следить за ним. Давно не маленькая девочка, впервые увидевшая покалеченного бойца. Не задумывалась раньше, где они служат. Почему в особняке генерала? Другие виликусы выглядят здоровыми. Только этот на протезах.

– Сюда, дарисса, – кивает он на дверь в крыло, где живут офицеры. Допуска у меня нет, электронные замки открывает виликус. Уверена, он один из немногих, для кого в особняке не существует запретных мест. Мыть пол и протирать пыль нужно даже в комнате строгого майора Рэма.

За дверью пустой коридор с длинными рядами дверей. От ближайшей до следующей – два шага. Маленькие комнаты. Не больше наших палат в закрытом военном центре. Офицеров пятой армии генерал тоже не балует комфортом.

– Лейтенант Прим! – зовет рядовой и громко стучит в дверь. Она открывается через минуту, выпуская в коридор взъерошенного Флавия.

– Трур? Дарисса Дэлия?

Лейтенант одергивает форменный комбинезон и вежливо целует мне руку, а я прикусываю язык, чтобы не выпалить просьбу прямо на пороге. Жду, пока заинтригованный визитом либрарий пригласит к себе. С размером комнаты я не ошиблась. Помещаются только окно с рулонными шторами, тумба и узкая кровать. На покрывале лежит рубашка, а рядом нитки с иглой и две пуговицы. От вторжения так неловко, будто я застала лейтенанта в одном исподнем.

– У вас глаза горят ярче Сириуса и Аркутра, – шепотом говорит Флавий, и я решаюсь:

– Помните, после Совета вы приходили в комнату Его Превосходства с гарнитурой? Звонил мудрец Создатель. Мне очень нужно ему перезвонить.

Флавий прищуривается и склоняет голову на бок. Если сейчас ударится в расспросы, то я пропала. Помощи не дождусь, а потом лейтенант еще и доложит о нашем разговоре Наилию. Тогда генерал решит, что я хочу сбежать, и точно запрет меня в спальне.

Нужно сыграть наивность, но я не умею. Все, что могу, – сделать круглые глаза и выдавить умоляющую улыбку:

– Лейтенант Прим, это всего лишь звонок старому другу. Неужели мне отказано даже в такой мелочи?

– Нет. Конечно, нет, – отвечает Флавий, но крайне неуверенно. Пока думает, расстегивает липучку на кармане форменного комбинезона и достает планшет с гарнитурой.

– Номер сохранился, я перешлю на ваш девайс.

Смотрю в пол и мну в руках оборку на блузе. Нет у меня планшета. Взорвался подарок Наилия, а просить второй я не решилась.

– Ох, даже так? – вздыхает лейтенант. – Я подумаю, что можно сделать. Поговорю с Его Превосходством…

– Не надо!

Слишком громко и поспешно. Кусаю губы и прячу глаза. Никудышная из меня актриса. А еще мудрец! Как об устройстве Вселенной рассуждать, так умная. А обычные женские уловки не даются совершенно.

– Тогда можно позвонить с моего девайса, – улыбается либрарий.

– Спасибо, лейтенант Прим!

Я благодарно киваю и вешаю на ухо гарнитуру. Номер Флавий набирает сам, а я нетерпеливо считаю гудки в линии. Три. Четыре.

– Слушаю. Создатель.

В груди разливается тепло. Мягкое, спокойное. Как же я соскучилась по его голосу!

– Это Мотылёк.

– Свет мой, – выдыхает мудрец, – рад слышать безумно!

А уж я как рада. Будто не было семи дней разлуки. Сейчас он спросит: «Как поживает Юрао?». Я отвечу, что хорошо, а потом мы будем сидеть на кровати в карцере и говорить об устройстве Вселенной. Но нет. Я стою в комнате либрария на втором этаже особняка, а Создатель живет в секторе врага Наилия.

– Как ты? Где ты? – всхлипываю в трубку. – Что делаешь? Расскажи.

Забиваю отчаяние короткими вопросами. Подождет то важное и неотложное. Пусть просто говорит.

– А что у тебя с голосом, Мотылек?

Создатель мрачнеет. Проклятье, нужно следить за собой тщательнее. Теперь и Флавий смотрит с тревогой.

– Хорошо всё, правда.

Мудрец молчит. Радостнее у меня не получится, увы. Но и объяснить в двух словах, что случилось, не могу. А выгонять либрария из его же жилья бестактно. Пока он слушает – только намеки и недомолвки.

– Сомневаюсь, – отвечает Создатель, – я приеду, и мы поговорим. Ты же в столице? Давай посидим где-нибудь в баре. Хотя ты не знаешь ни одного бара. В парке. Идёт? Центральный завтра к полудню. Что скажешь?

Оборачиваюсь к лейтенанту и гадаю, пишутся ли разговоры на его планшете или нет? За попавшим под подозрение либрарием, наверное, до сих пор следят. С точки зрения параноика тот, кто дал повод усомниться в своей верности, может оступиться еще раз.

– Да, хорошо, я буду там. До встречи.

Коротко отвечаю и нажимаю пальцем на кнопку гарнитуры. Разговор окончен.

– Спасибо вам еще раз!

– О, совершенно не за что, дарисса, – улыбается Флавий. Снова дарит поцелуй вежливости и провожает до выхода с этажа. Галантность тут ни при чем. Сюда мне доступ майор-стервятник так и не оформил. А ведь придется идти к Рэму и просить транспорт до города. Наилий меня к Создателю не повезет. Я еще не забыла, как запретил с ним разговаривать. Дышу глубоко и считаю точечные светильники на потолке. Сначала по часовой стрелке, а потом против. Нужно идти и лучше заранее. Стучусь в помещение охраны. Дверь открывает Сам. Лично. Глаза будто коркой льда покрыты, и голос до того мерзкий, что я вздрагиваю.

– Сюда вам доступ закрыт, дарисса. Удовлетворяйте своё женское любопытство на третьем этаже.

– Спальню я уже изучила, благодарю. Мы можем поговорить?

Встречаюсь без страха с взглядом, которым во мне высверливают дыру. Почти вызов, да, но я честно стараюсь говорить спокойно. За спиной майора рядовые и лейтенанты тянут шеи и навостряют уши. Во всю стену горят мониторы, показывая коридоры и комнаты особняка. Стоит даже режиссерский пульт. Значит, где-то камеры пишут звук. Рэм зло смотрит на своих подчиненных. Военные тут же отворачиваются, а майор выходит и хлопает дверью.

– Слушаю.

– У меня закончились таблетки, – кристальная ложь, придуманная только что. – Те самые, которые иногда принимают мудрецы. Мне нужно в город, а Его Превосходство в штабе и не может меня отвести.

– У меня полная аптечка медикаментов, – рычит Рэм, – выбирайте, какие больше нравятся. Розовые или зеленые? Может быть, голубые? Под цвет глаз. Фиолетовых только нет, но я могу послать рядового, и он принесет. Зачем вам в город на самом деле, дарисса?

Знала, что будет не просто, но такой напор обескураживает. Приподнимаю подбородок и настаиваю на прежней версии ровным, спокойным голосом.

– Лон-дра-нат белого цвета. Его отпускают по рецепту через сканер отпечатков пальцев. Боюсь, что не смогу отрезать руку и вручить рядовому. Придется ехать самой.

Вижу, как от напряжения на лбу и висках майора вздуваются вены. Слышу скрежет зубов, а мысленно умоляю, чтобы сдался. Иначе придется рассказывать про покупку женских средств гигиены, которые мне, в самом деле, скоро понадобятся. Но таблетки надежнее.

– У меня нет свободных машин и водителей. Возить женщин по аптекам не входит в обязанности службы безопасности. Поэтому, дарисса, вам придется обойтись без таблеток. Надеюсь, до возвращения Его Превосходства вы не озвереете и не покусаете виликусов. Или мне попросить их покинуть третий этаж?

Последние слова майор сцеживает как яд – медленно. Делает шаг ко мне и заглядывает в глаза. Понимаю, что стоит заикнуться о женских проблемах, как услышу в ответ что-то еще более колкое и неприятное.

– Не стоит. Клыки у меня по молодости не выросли. Разве что буду грустно выть на спутник планеты и вилять пушистым хвостом.

Киваю на прощание, круто разворачиваюсь на каблуках и ухожу. Столько свободы, сколько можно осознать? Правда? Сомневаюсь, что дело только в дурном характере начальника службы безопасности. Либо Наилий приказал никуда меня не отпускать, либо разговоры либрария действительно слушают постоянно. Есть только один способ проверить – дождаться возвращения генерала из штаба.

## Глава 23. «Прости меня, Наилий»


Кроме библиотеки вторым моим любимым местом становится гостиная. Камин электрический, но языки пламени выглядят естественно, и даже чудится треск дров. Немного тепла в насквозь промороженном особняке. Устраиваюсь на диване с книгой «Стратегия и тактика ближнего боя». Предисловие кажется сочным и вполне философским. Не мудрец, конечно, писал книгу, но почитать приятно. Если бы не мешало нервное напряжение. Строчки не ложатся в память, а паника не дает спокойно сидеть на месте. Завтра может быть слишком поздно. Ничто не мешает генералам осуществить казнь сегодня или даже вчера. Вдруг моя затея напрасна и мудрецы уже мертвы? А я даже из особняка не могу выбраться, чтобы поговорить с Создателем. Приедет он завтра в парк, будет ждать, надеяться, переживать, а я не приду. Как курсистка капризная, решившая проучить назойливого поклонника. Создатель упрям, может и четыре, и пять часов сидеть на лавочке или бродить по парку в надежде разглядеть тощую фигуру Мотылька в толпе. Стыдно-то как. Меня из дома не отпустили!

– Дарисса.

Голос либрария звучит настолько неожиданно, что я вздрагиваю и громко захлопываю книгу.

– Лейтенант Прим.

– Вас к телефону. Это Создатель.

Либрарий склоняется надо мной и протягивает гарнитуру. Не спрашиваю, как попал на третий этаж и узнал, в какой я комнате. Камеры висят везде, а двери здесь заперты, похоже, только для меня. Вешаю на ухо переговорное устройство.

– Слушаю. Мотылек.

– Свет мой, я приехал. Жду тебя в центральной алее парка на третьей скамейке от ворот.

Мудрец весел и счастлив как никогда, а у меня виски давит и дыхание перехватывает. Несуществующие боги, придется говорить правду.

– Я не могу приехать, прости. Машину с водителем не дают, общественного транспорта здесь нет, а пешком я даже за полдня не дойду.

Проклятье, хуже не придумаешь. Позвонила, он сорвался, ехал несколько часов из сектора в сектор, а я отказываюсь от встречи. Взбалмошная, безответственная звезда, а не мудрец!

– Мотылек, ты где? Я на машине, давай прямо туда приеду, раз иначе нельзя. Координаты сможешь отправить?

Создатель настроен меня увидеть, и раньше даже ремни, карцер и санитары не были помехой. Но сейчас иной случай. Сомневаюсь, что мне позволено даже просто передать координаты. Не говоря уже о том, чтобы пригласить постороннего в особняк генерала.

– Не могу, нельзя, – произношу дрожащим голосом и прикусываю губу, – прости, пожалуйста.

Снимаю гарнитуру, не в силах слушать голос мудреца. Он громко зовет по имени, но на расстоянии крик из динамика превращается в неясный шепот. Мотылёк. Мотылёк. Рядом молча стоит Флавий. Перед ним тоже стыдно. Дважды отвлекла от дел и всё зря. Но главное, даже не попыталась спасти Сновидца с Телепатом. Не думала, что настолько боюсь Наилия. Либрарий забирает гарнитуру и вешает на ухо.

– Создатель, выезжайте. Я передам координаты. Отбой.

Флавий говорит тихо, быстро, повернувшись затылком к камере, и тут же прячет переговорное устройство в карман. Я дергаюсь встать, но сама себя осаживаю. Спокойствие и безразличие, будто ничего не происходит.

– Лейтенант Прим…

Либрарий жестом обрывает и говорит, по-прежнему едва шевеля губами.

– Я передам координаты заброшенной фермы за территорией особняка. Они не секретные. От главного входа третья аллея направо до забора. Запасной выход. Дверь на замке, но с территории можно выйти через кнопку, а обратно я вас встречу у главного. Скорее, времени до вечера не так много.

Поднимаюсь с дивана, Флавий кивком показывает на дверь, но я замираю. Один раз подвела его под браслеты и допрос от Рэма с пристрастием. Больше не хочу.

– Я безумно благодарна, но мне горько, что вы подставляете себя. Почему, Флавий?

Либрарий не спешит с ответом. Находит слова и произносит их медленно, тяжело.

– У меня есть сестра, как вы знаете. Ей не повезло с возлюбленным. Запер в доме, запрещает звонить мне, ограничивает во всем. Насилие бывает не только физическим, дарисса. Я не могу смотреть на эту боль. Когда вот так ничего нельзя, и мне не помочь, не пожалеть. Никому не дозволено обижать женщин. Даже генералам.

От слов Флавия что-то больно сжимается в груди. Он стоит передо мной с прямой спиной. Гладко выбрит и безупречно галантен. Когда я в детстве представляла себе офицеров, то видела их именно такими. И сейчас этот образ растаял, оставив живого цзы’дарийца в погонах лейтенанта, который снова пострадает из-за меня.

– Наилий обязательно узнает и будет зол, – обреченно говорю я.

– Его Превосходство так часто выписывал мне взыскания, что уже устал, исчерпал фантазию и теперь ему лень, – лучезарно улыбается Флавий, – не беспокойтесь, дарисса.

Не верю в его веселость, но улыбаюсь, когда на прощание целует руку. Выйти из особняка проще, чем войти. Доступ на главный вход у меня есть, а мимо комнаты охраны я прохожу не останавливаясь. Все равно отследят весь маршрут. Надеюсь, на ферме камер нет, хотя проверить не мешало бы.

Светило клонится к закату, но воздух все так же не по-весеннему сильно прогрет. У бордюров отсыпанных щебнем дорожек растут цветы, огненными всполохами вычерчивая мой путь. Взлетно-посадочная полоса. Лети, Мотылек. Когда на горизонте появляется забор, я уже бегу. Паук-время выходит на охоту, дергая за серебристые нити. Создатель может попасть в пробку, или Наилий раньше закончит дела. Вероятности сплетаются, рождая тот самый единственный вариант реализации. Бью кулаком по широкой кнопке на замке, и лампочка загорается зеленым. Спасибо, лейтенант Прим! Ферма на вершине холма в конце извилистой тропинки. А у крыльца припаркован синий автомобиль. Бегу, сбивая дыхание. Создатель выходит навстречу. Впервые вижу его не в белой больничной форме, а в обычной одежде. Ему идет зеленая рубашка и светлые брюки. Короткий ежик волос венчает лысую обычно голову. Больше не пациент психбольницы, может себе позволить.

– Мотылек, – мудрец раскрывает объятия, и я висну у него на шее, – ты стала еще легче, чем была. Вот так когда-нибудь не поймаю и улетишь.

Шутит. Настроение прекрасное, а на лице такая редкая для него улыбка. Ставит меня на землю и тянет в сторону фермы.

– Пойдем. Я полюбил в последнее время прогулки на природе.

– Чем дальше от ушастых и глазастых стен, тем лучше, – согласно киваю я.

– Расскажешь, что случилось?

Грунтовая тропинка уходит вдаль к границе леса. Создатель подстраивает под меня шаг и внимательно слушает историю Телепата и Сновидца. От самого начала до приговора, заканчивая моими догадками и наблюдениями.

– Лихо, но вполне логично для правителя, – реагирует он на решение генерала, – когда между собой спорят риск и полезность, то на первое место выходит вопрос контроля. Если невозможно управлять опасным инструментом, то его уничтожают. Без вариантов.

Холодно, логично, разумно. В этом мудрецы похожи на правителей. У меня еще в апельсиновой роще не было достойных возражений, не появились и теперь. Только один небольшой вопрос.

– Создатель, а если я стану тройкой, то буду еще опаснее Сновидца с Телепатом. Наилий и меня решит убрать?

– Хороший вопрос, – кивает мудрец, – но ты его сейчас перефразируешь. Дело в том, что ты уже тройка.

Сбиваюсь с шага и цепляюсь за руку Создателя, чтобы не упасть.

– Не делай на меня круглые глаза, Мотылек, – смеется он. – Стал бы я врать генералам на Совете? Да, это действительно ты.

– Нет, это не я! – кричу на всю ферму, и эхо разносит мой голос по округе.

Как такое возможно? Нереализованная единичка, которой до двойки как до соседнего материка пешком.

– Виноват, неправильно разглядел твою точку роста, – говорит Создатель, – думал, выше двойки не прыгнешь, а ты этот этап проскочила и не заметила. Неудобно, конечно, что единички и тройки так похожи. Первые еще не умеют, а вторым уже не интересно.

Слушаю и не верю. Целая легенда, такая база под неё подведена. И что?

– И как теперь? – спрашиваю, не заботясь, что невпопад. – Где Великая Идея? Где Конец Мира? Где все это?

– Теперь ты тройка. Что-нибудь чувствуешь? – хитро улыбается Создатель.

Чувствую себя дурой, но прилежно закрываю глаза и прислушиваюсь к ощущениям. Мир не изменился. Звуки реального мира вместе с иллюзорными привязками и фантомными запахами харизмы. Мудрецы тоже фонят, но не так сильно, как правители. Скорее, вкрадчиво на мягких лапах пробираются в сознание и устраиваются там надолго. Создатель пахнет дымом. Пульсирует его желтая привязка дружбы ко мне. Шумит лес вдалеке, мелкие камешки впиваются в подошву туфель, а жара спадает к вечеру.

– Нет.

– Обидно, правда? – вздыхает мудрец. – Я много чего ждал, но вот ты стоишь передо мной, ресницами длинными хлопаешь, и всё. Чудес не бывает. Мало вырасти до тройки, нужно реализоваться, а с этим серьезные проблемы. Потенциальный барьер по-прежнему непроницаем. Наши замочные скважины для подглядываний не в счет.

Расстроен, но не сильно. Продолжает улыбаться и тянет меня дальше по тропинке, замедляя шаг до прогулочного.

– Ты хотела знать, сочтет ли тебя опасной Наилий? Уже считает. Правители одержимы контролем, но к тебе у него еще и личный интерес. Да, времени прошло мало, но я уже понял, что просто так он тебя не отпустит. Будет привязывать к себе всем, чем может. Это ведь его особняк там вдалеке за забором, верно? Запер? Водить машину ты не умеешь, сама не сбежишь, да и куда? Семьи нет, друзей нет, никто не ждет. Выследят, вернут. Будешь сидеть у него под боком, детей нарожаешь. Лучший способ сделать женщину крайне зависимой.

Снова сбиваюсь с шага и хватаюсь за голову. Забыла за семь дней, как Создатель бьет в десятку пуля в пулю. Не церемонясь и не считаясь с чувствами собеседника. Будто приговор на суде зачитывает.

– Ты не сможешь с ним жить, Мотылек, – добивает мудрец, – генерал правитель и всегда будет чувствовать в тебе высшее существо, а видеть – слабую женщину. От такого чудовищного диссонанса для него одно спасение – контроль. И чем сильнее ты будешь дергаться, тем больше увязнешь. Управлять и манипулировать генералы умеют как никто. Ты не победишь его в этой войне.

– Почему я обязана с ним воевать? – не успеваю возмутиться, как Создатель отвечает:

– Ты уже это делаешь. Звонишь мне в тайне от него, пешком выходишь из особняка через дырку в заборе, разбалтываешь тайну про Сновидца и Телепата. Ты ведь хочешь их спасти, несмотря на то, что генерал решил тихо убить? Я понимаю. Любую проблему можно решить так, как нужно. И если не нравится способ правителей, то есть способ мудрецов. Так ведь? Говори, что придумала.

Давно перестала удивляться, слушая его. И сейчас убираю эмоции до более подходящего случая. Сначала то, ради чего Создатель ехал ко мне через весь сектор.

– Наилий говорил, что если Совет решит забрать мудрецов, то они с Марком будут обязаны подчиниться. Друз Агриппа Гор уже поднимал тему мудрецов, и было внеплановое заседание Совета. Может быть, он заинтересуется нашей парой?

Теперь останавливается Создатель и смотрит на меня с восторгом в глазах. Не знаю, как толковать такую реакцию, мудрец тут же становится серьезным.

– Если рассказать Друзу, что они могут, – заинтересуется обязательно. И лучше говорить тебе, как несостоявшейся жертве.

Скептически морщусь.

– Станет ли генерал слушать женщину?

– Тройку станет.

Больше всего боялась, что Создатель предложит самой рассказывать, убеждать, участвовать. Но понимала, что иного выхода нет. Нельзя таскать угли из костра чужими руками. Если Сновидец с Телепатом нужны мне, значит уговаривать Агриппу придется лично. Мне не выскочить за потенциальный барьер самой, не достать оттуда столь необходимых знаний, пока так умеют только два психа, один из которых в коме. Но это уже не побег на встречу со старым другом, это открытое противостояние. После которого двери особняка Наилия закроются для меня навсегда. Ни в одном кошмаре не увидеть тот ужас, что я сейчас чувствовала. Выбирать нужно между любовью и своим будущим. Двадцатым нилотом для генерала пятой армии и Великой Идеей.

– Я догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь, – осторожно начинает Создатель. – Решать тебе, но любовниц у генерала будет еще очень много, а тройка на планете одна. Если ты не реализуешься в этой жизни, то родишься заново. И опять будет кризис, еще длиннее, чем тот. И будут генералы с их играми и страхом перед мудрецами. Десятки наших умрут, так и не исполнив своего предназначения. И родятся заново, и снова не будут видеть смысла в жизни, вешаясь, падая из окон, вскрывая вены.

– Звони Друзу, – чужим голосом говорю я и чувствую, как умирает внутри то последнее, что еще оставалось. Я – мудрец. Эмоциональный труп. Ни любви, ни счастья. Моя вершина покрыта вечным льдом. Там только ветер и сияние звезд в черной бездне космоса.

– Друз? Создатель. В девятой армии двух мудрецов к смерти приговорили, как бы их вытащить? Телепат и Сновидец. Да, Телепат в коме. О, это интересная история, но пусть лучше Мотылек расскажет. Согласилась. Сегодня привезу. Благодарю.

– Если они оба еще живы, – мрачно говорю я.

– Должны, – отвечает мудрец, и я слышу в его голосе сомнение, – куда генералам торопиться? Но и медлить слишком долго тоже не станут. Друз сказал, что оформит запрос через Совет. Есть процедуры на экстренный случай. Но он хочет знать подробности. Ты готова? Едем.

Он берет за руку и тянет обратно к машине, но я остаюсь на месте.

– Подожди, мне нужно попрощаться с генералом. Некрасиво вот так молча сбегать.

– Лучше позвони. Иначе и тебя придется по запросу доставать, – Создатель не отпускает. Его страх понятен, я сама до конца не уверена, что все пройдет тихо и гладко. Помню, какой Наилий в гневе.

– Я скоро вернусь, подожди меня в машине, пожалуйста, – твердо говорю я и забираю руку.

Мудрец недоволен, но молчит. Я должна увидеть любимого мужчину в последний раз, даже если потом буду вспоминать это с содроганием. Успокаивает только то, что до сих пор Наилий не причинял мне вреда. Обратно возвращаюсь бегом, выбиваясь из сил на середине дороги. Приходится обходить забор, Флавий обещал ждать у главного входа, но вместо одного либрария там толпа цзы’дарийцев в черных форменных комбинезонах. Мне страшно так, что я готова повернуть обратно. Глупо. Решение принято. Узнаю Наилия со спины, вижу, как оборачивается и идет ко мне, жестом останавливая дернувшуюся за ним охрану. Уже знает. Сжимаюсь пружиной, не давая панике разрастаться. Фантомный аромат апельсина ощущаю за десяток шагов до него. Будет давить.

– Где ты была? – хмуро спрашивает генерал.

Вопроса будто не слышу, любуюсь веснушками, угрюмой складкой между бровей. Вбираю в себя этот миг без остатка. Мгновение, пока еще принадлежу ему. Я бы промолчала, обняла, поцеловала и ушла, но не получится.

– Наилий, прости меня, если сможешь.

Генерал шагает ко мне и берет за плечи. Взгляд как ожог, но я смотрю в глаза.

– Я уезжаю с Создателем в сектор четвертой армии.

Хватка становится железной. До синяков на моей бледной коже.

– Мне никогда не стать тройкой, сидя взаперти в особняке.

– Я не запирал тебя! Не отдавал такого приказа!

Харизма бьет разрядами тока, но мне почти все равно. Знаю, что за спиной Наилия гнев собирается непроницаемым облаком тьмы. Пьет его и мои силы. Но я больше ничего не чувствую, кроме боли.

– Отпусти. Прошу тебя.

Генерал скрипит зубами, закрывает глаза и качается ко мне. Замирает, так и не прикоснувшись губами.

– Зачем в ночь? – с трудом выговаривает Наилий. – Останься до утра. Я сам отвезу.

Понимаю, что утром никуда не уйду из его постели. Слишком сильно люблю. Он знает. И просит. Когда в последний раз просил? Будь ты проклята, Вселенная, со всеми мудрецами и правителями! Твоими жестокими играми и тайнами! Знаниями, которых все так жаждут. Надеюсь, они того стоят.

– Нет, я должна уехать сейчас.

Генерал отпускает. Чуть-чуть. Уже не так крепко держит за плечи.

– Ты твердо решила? Потому что, если сомневаешься…

– Решила.

Длинные тени убегают из-под ног, а мне кажется, это я лечу на землю. И ничто не замедлит падения. Сама. Вот так. Теперь уже точно всё. Сознание гаснет, а тело рвется к нему. Пью поцелуем с губ так и не сказанные слова. А генерал замерзает. Убирает мои руки с шеи и делает шаг назад.

– Решила, – повторяет безжизненным эхом. – Значит, прощай.

Холодный огонь в голубых глазах гаснет. Лицо застывает маской. Его Превосходство складывает руки за спиной и коротко кивает. Хмурый, сосредоточенный, чужой.

Не помню, как шла обратно. Дважды запиналась, хватаясь за жесткие ветки кустарника. По щекам дорожки. Горячие, солёные. Стираю их перед самой машиной. Дергаю за ручку и падаю на сидение. Создатель заводит мотор, слушает, как двигатель наматывает обороты.

– Поспи, Мотылёк. Дорога дальняя.

– Попробую.

Выбираемся с грунтовки на шоссе уже затемно. Колоннада фонарей заливает янтарем тусклое полотно дороги. Едем по коридору света строго вперед, а мир за пределами словно исчезает. Мудрец включает тихую музыку. Скрипки спорят с флейтами, кто кого перестрадает. Ножом по моим натянутым нервам.

– Выключи, – прошу я.

Создатель вздрагивает и торопливо жмет на кнопки, возвращая в салон тишину. Отодвигаюсь от пятна света в тень и пытаюсь уложить голову на перекинутый через грудь ремень безопасности. Там, где лямка выходит из держателя. Не усну. Пальцы дрожат, и хочется по-детски шмыгнуть носом.

– Где ты пряталась все это время? – Создатель пытается отвлечь разговором. – Я слышал, в нашем центре остались только единички.

– Да.

Не могу говорить. Я всё еще там, на лужайке перед главными воротами. Смотрю на безразличного Наилия и слышу его «прощай». Рикошетом в голове. Снова и снова. Прощай, прощай, прощай.

– За нами хвост, – говорит Создатель.

Тяну шею, разглядывая в зеркале заднего вида темный силуэт. Военный внедорожник. Едет, не таясь, позволяя себя заметить. Спазмом перехватывает дыхание. Наилий. Но нет, не может быть.

– Не приближаются, не сигналят, но и не отпускают далеко, – рассуждает вслух мудрец. – Твой почетный эскорт, Мотылёк. Провожают до границы сектора.

Откидываюсь на спинку кресла обратно и тру пальцами глаза, доставая несуществующую соринку. Проклятье, не получается. Слезы катятся – не удержать. Просто так не отпустит? Отпустил. Попрощался. Боль давит тисками, вжимает в сидение. Мечусь раненой птицей. Мотыльком со сломанными крыльями. Создатель бьет по тормозам, и меня бросает вперед. Чувствую, как обнимает и гладит по голове.

– Тише, свет мой. Это пройдет. Потерпи.

Перебирает пряди волос, гладит по плечам, а я пропитываю слезами его рубашку.

– Тяжело, я знаю, но это пройдет, – повторяет мудрец. – Терпи.

## Глава 24. Четвертый сектор


Светило заливает теплом круглое, как блюдце, плато в горах. Высокая трава тычется колосками в ладонь. Ветер приносит счастливый детский смех и строгий мужской голос.

– Марк, не бегай! Я кому сказал?

Мальчишки в белых штанах. Босоногие и шумные. Все, как один, бритые налысо. Большие глаза, распахнутые в небо. Раскинутые в стороны руки, чтобы обнять облако. Они прыгают к нему, кто выше.

– Наилий, стой! Упадешь!

Вершина горы теряется в черном облаке. Звериный рык грома долбит по ушам. Будет гроза. Ливень исхлещет голые мальчишечьи спины и забрызгает грязью босые ноги. Мокрая трава заплетет и утащит.

– Друз, иди сюда! Там обрыв!

Земля дрожит и рвется прочь из-под ног. В облаке хищно вспыхивают языки пламени. Вулкан просыпается от спячки. Древний и злой. Жестокий, как все несуществующие боги. Бездна прячется в его кратере.

– Трур, положи камень! Не бросай!

Обрыв так близко. Невидимой чертой маячит за высокой травой с тугими колосьями. Мальчишки увлечены игрой – не видят. Кричат и слов воспитателя не слышат. Гора разламывается на части, истекая лавой. Поднимается визг, и голые пятки сверкают. Да куда же вы? Исчезли все. Улетели с обрыва. Рука соскользнула с плеча, а в ней остался белый лоскут ткани. Не поймала. Не сберегла. Отпустила.


– Мотылек!

Сажусь в кровати, комкая в руках одеяло. Зло и очень нервно. Создатель смотрит с испугом и рукой показывает: «тише, тише». Комната бывшего жилого корпуса для офицеров. Мудрецы живут здесь, пока строится научный центр. Все этажи в нашем распоряжении. Обжили только одно крыло третьего. Я здесь третий обитатель после Создателя и Маятника. Нереализованная тройка. Да, мудрецы любят это число. Приехали с Создателем под утро, вымотанные дорогой и досмотром на границе сектора. Документов у меня по-прежнему нет. Нас пропустили только после звонка генералу Гору. Я пришла сюда и упала на кровать, не раздеваясь.

– Так и не решила ничего с кошмарами? – хмуро спрашивает мудрец.

– Нет, Сновидец обещал помочь.

Частица «но» повисает в воздухе. Жив ли еще? Не пытается ли уйти сам? Как он там без Телепата?

– Надеюсь, что поможет, – вздыхает Создатель и встает с кровати. Неловкий оступившись, мудрец запинается о тумбочку. Жду, что будет ругаться, и слышу привычную трель коротких слов гнева и обиды. Вот теперь я дома.

– Середина дня, наверное, ты спал, так же как я? Не звонил больше, не узнавал про запрос через Совет?

– Звонил. Друз сказал, что приедет к нам и все расскажет. И тебя выслушает, разумеется. Поэтому поднимайся, умывайся, я жду тебя на кухне.

Создатель уходит, а я откидываюсь на спину, натягивая одеяло до подбородка. Месяц назад видела генералов только в телевизионной панели. Скажи мне кто-нибудь, что буду лично знакомиться с третьим, – рассмеялась бы в лицо. Третий. Проклятье.

Обстановка в комнате скромная и ненавязчивая. Видно, что мебель старая и здесь изначально был только необходимый минимум. Тумбочка пустая, пыльная, окно грязное, а по углам развешена паутина. После стерильной чистоты медицинского центра и особняка Наилия на грязь я реагирую плохо. Надо будет прибраться. Тупая, монотонная работа хорошо отвлекает и приводит в порядок мысли. Открываю кран в душевой, уже зная, что увижу ржавую воду и услышу характерное шипение воздуха в системе. Кран плюется брызгами в лицо. Отступаю на шаг и врезаюсь спиной в шкафчик. Не развернуться, да. Неустроенный быт во всей красе. Ни виликусов, ни дронов-уборщиков. Хотела, чтобы все сама? Получила.

«Улыбнись».

«Не хочу».

Паразит тих и скромен. Бережет силы, понимая, что остался без ежедневного питания. Не знаю, хватит ли моих воспоминаний, чтобы заряжать его и работать.

«Наладится всё. Ты только не плачь больше».

«Буду плакать».

Сжимаю в кулаки дрожащие руки. Удушье снова подступает к горлу, и глаза щиплет. Дышу ровно и глубоко.

«Вот вы, женщины, нелогичные существа. Сама же бросила Наилия и теперь переживаешь».

Убила бы или стукнула чем-нибудь тяжелым. Но Юрао и так мертв и бесстыдно бестелесен. Чем ему навредить? Умываюсь, поправляю пальцами прическу, заново заматывая волосы в хвост на затылке. Бледная, страшная, зато тройка. Надеюсь, Его Превосходство не испугается, увидев меня.

Кухню нахожу по запаху свежесваренного кофе. Стол на десяток цзы’дарийцев и целых три плиты. Шумно здесь было раньше по утрам, когда лейтенанты собирались на завтрак. А теперь один Создатель разогревает масло в сковороде.

– Никогда не мог ровно и красиво разбить яйцо, – жалуется он мне, – всегда или желток растекался, или скорлупа падала. Вот и сейчас. Тьер.

Подхожу ближе и заглядываю через плечо. Строг к себе мудрец. Приличная яичница.

– Как тебе наша берлога? Не испугалась?

– Прибраться бы, а в остальном нормально.

– Это временно, – вздыхает Создатель, наблюдая, как яйцо из прозрачного становится белым, – научный центр проектируется, площадку уже выбрали. Но, сама понимаешь, быстро строительство не ведется. Нужно набраться терпения.

– Меня не напрягает быт, – пожимаю плечами, – лишь бы работать дали спокойно.

– С этим проблем не будет, – широко улыбается мудрец. – Друз лоялен и всегда идет навстречу.

Держу пока при себе прошлые выводы и догадки о генерале четвертой армии.

– Как ты с ним сошелся? Да еще и так близко. Не слышала, чтобы говорил «Ваше Превосходство».

– Расскажу. Садись.

Мудрец несет сковороду к столу и ставит на металлическую подставку. Выдает мне кружку с горячим травяным отваром, а на закуску корзинку с лепешками.

– Ешь. Вчера с Маятником нашли муку и напекли лепешек. Знаю, ты любишь макать кусочки в желток.

Люблю, но в центре не готовили яичницу. Я так делала в детстве и рассказывала Создателю. Помнит. Пододвигаю к себе тарелку, а мудрец садится напротив и рассказывает:

– За три месяца до побега Поэтесса написала странное предсказание: «В скорлупе прозрачной белой прозябаешь ты в неволе, но не хочешь покориться злой проклятой этой доле».

– Мотылька весенним утром ты лови рукой скорее, – подхватываю и тоже цитирую наизусть. – Подарил ей ключ от двери тот, кто в сотню раз щедрее.

– Именно, – кивает Создатель и глотает из кружки обжигающий отвар, – когда предсказание сбывается, то стих кажется простым и очевидным, но в тот момент я ничего не понял. Загадка, ребус, шарада. Ты никуда сбегать не собиралась, и на горизонте не маячило ни одного щедрого цзы’дарийца. Про генерала мы только слышали мельком, никто не предполагал, что он будет приходить лично. Пустота, в общем. Ноль. Головой хотелось о стену биться.

Аппетита у меня нет, но ем, чтобы не расстраивать Создателя. Мудрец погружается в невеселые воспоминания, барабаня пальцами по столу. Дождь за окном повторяет за ним, стуча каплями в стекло.

– Тогда я подумал, что раз взаперти тело, то почему вместе с ним должна сидеть в безвестности теория? Не справедливо. Но как её выпустить из стен секретного центра? Просить кого-то из санитаров помочь? Их проверяли по десять раз: верны, строги, преданы. Понимают, что любой слив секретной информации через военную сеть связи – предательство.

Гром гремит за стенами жилого корпуса. Ливень рисует полосы на стекле. Хмуро и темно снаружи.

– Но ведь лейтенанты. Мальчишки, – со вздохом продолжает Создатель. – Среди которых достаточно звезд. А у них семьи, друзья, возлюбленные. И для звезды потребность в общении выше инструкций.

– Записки на волю? – спрашиваю, глядя в тарелку с остатками яичницы. Отвар остывает нетронутым.

– С тобой не интересно, Мотылёк, – усмехается мудрец. – Мало того, что быстро соображаешь, так еще и за меня фразы заканчиваешь. Да, записки. Целые письма и фотографии через гражданскую сеть. Такие планшеты под запретом, но одного-двух девайсов на центр достаточно. Передавали друг другу по большому секрету и за мелкие услуги. Я разослал тезисы на открытую почту для обращений граждан всем двенадцати генералам.

– А там сидят либрарии как фильтры, – слабо улыбаюсь, – прочли, решили, что бред сумасшедшего, и удалили.

– Скорее всего, так и было, – кивает Создатель, – но через несколько дней на созданный мною электронный адрес пришло письмо от молоденькой дариссы. Она писала, что случайно увидела, прочла, ей понравилось, но есть вопросы.

– Надо же, – хмыкаю я, откидываясь на спинку стула, – молоденькая, симпатичная – и вдруг про мудрецов интересно.

– Я тоже удивился, но потом вспомнил тебя.

Создатель закидывает в рот остатки моей яичницы и уносит тарелку в раковину. К шуму дождя примешивается звук льющейся воды и звон посуды. Из коридора тяжелым шагом появляется Маятник. В больничной одежде, с бритой головой и кислым выражением на лице.

– А я думаю, кто мне спать не даёт? Мотылёк. Прилетела наконец-то.

Бросаюсь ему навстречу и висну на шее. Колючий, злой, недовольный. Как же я соскучилась.

– Ну-ну, тихо, – бурчит он, – задушишь. Отвар еще остался или выпила весь?

– Остыл только.

– Все у тебя не как у нормальных мудрецов, – выговаривает Маятник и садится на стул. – Продолжайте. Чего притихли, будто я помешал?

– Есть захочешь, сам себе приготовишь, – бросает через плечо Создатель и вытирает полотенцем руки. – Так вот. На вопросы я ответил, поблагодарил санитара за планшет, а на следующий день дарисса прислала еще одно письмо. Читаю, и меня сомнения берут. На фото красавица вроде тебя, Мотылёк, а мысли как у сложившегося правителя. И в конце письма улыбки с поцелуями.

– Ловелас эпистолярный, – ворчит Маятник.

– Вот санитар так и подумал, – грозит пальцем Создатель, – а дальше его, как любую звезду, интерес взял спортивный. Сложится у меня с ней или нет? Каждую ночь ко мне бегал. Я всю теорию в письмах развернул и пояснил не один раз. На примерах, метафорах и аналогиях, естественно. Даже экспертиза не поймет – сливал я военную тайну или нет. А потом дарисса предложила встретиться.

Звучит как обыкновенная история любви, но, зная рассказчика, я жду подвох.

– И ты вспомнил про предсказание?

– Да. Пообещал, что скоро увидимся, и стал ждать щедрого цзы’дарийца. Дождался. Глаз с тебя не спускал, пока ты с генералом общалась. Следил день и ночь, но ты упорхнула из центра на бал прямо у меня из-под носа. Я бесился едва ли слабее старшего санитара. Думал, что проморгал свой единственный шанс. С горя в ту ночь написал дариссе: «Все пропало!». И она ответила: «Тогда сама тебя заберу. Жди завтра».

– А на следующий день ракета сбила катер Наилия, и я вывела тебя из центра, во второй раз открыв дверь мастер-ключом.

Создатель кивает и улыбается, как сытый кот. Фрагменты мозаики складываются в одну картинку, оставляя только незначительные пробелы.

– А Маятник? – спрашиваю я.

– Если Создатель бежит из центра, то зачем мне оставаться? – холодно спрашивает мудрец. – Я бы тоже ушел тихо, но генерал-параноик решил перевезти меня в другое место. Не вовремя случилось то покушение. Всех двоек разделили и спрятали по одному. По дороге пришлось убить сопровождавшего меня лейтенанта. Потом я добрался до ближайшего населенного пункта и из кафе с общественного терминала послал письмо с просьбой забрать меня. На адрес Создателя отправил. Тот самый, с которого он переписывался. Через несколько часов прибыли военные из четвертой армии и показали мне распечатку. И вот мы здесь.

Смотрю на Маятника как на чудовище из бездны. И он вот так просто и цинично забрал чужую жизнь ради собственной свободы? Как пылинку с рукава смахнул. Мы рассуждаем, насколько ценны для правителей в качестве инструментов или опасного оружия, но при этом ставим свои жизни выше других. Не могу этого принять. Вспоминаю про десять трупов в центре и не задаю вопросов Создателю. Не его руками убивали. Пять жертв ради свободы Телепата со Сновидцем и одиннадцать ради Создателя с Маятником.

– Кем в итоге оказалась дарисса? – тихо спрашиваю мудрецов.

– Друзом Агриппой Гором, – отвечает Создатель, а я не удивляюсь. Логично, хоть и нестандартно.

– Поэтому вы на «ты»?

– Знала бы, как они называли друг друга в переписке, не спрашивала бы, – начинает говорить Маятник, чуть отклоняясь в сторону. Брошенная в него Создателем прихватка пролетает мимо.

– Молчи!

– Ладно, успокойся, герой-любовник! Не буду бросать тень на вашу крепкую мужскую дружбу.

Пока длится перепалка, за окном среди грома и шума дождя появляется шелест автомобильных покрышек. Выглядываю на улицу и замечаю черный военный внедорожник. Генерал приехал? Из машины прямо под ливень выходит цзы’дариец, и я не успеваю сосчитать полосы у него на погонах. Мудрецы проворно убирают со стола и отходят к стене, чтобы непроизвольно вытянуться в струнку, когда в дверях кухни появляется Друз Агриппа Гор. Хозяин четвертого сектора. Степной ястреб. Его форменный комбинезон успел вымокнуть, а с волос капает вода. Вживую черты лица еще мягче и нежнее, но все портит взгляд хищника. Генерал стряхивает с макушки дождевую воду и рассматривает нас исподлобья.

– Ваше Превосходство, – произносим втроем почти синхронно.

– Создатель, Маятник, – кивает Друз мужчинам и делает два шага ко мне. Движения пластичные, как у танцора, походка легкая, свободная, но я знаю, что стоит кому-нибудь дернуться, и от расслабленности генерала не останется и следа. Его Превосходство рассматривает меня, как скульптуру в музее. Чертит взглядом линию от груди к глазам и вниз до туфель.

– Не думал, что высшее существо окажется таким хрупким и миниатюрным. Действительно Мотылёк.

Слушаю его звенящий голос и вздрагиваю, когда касается моей руки холодными пальцами.

– Еще прекраснее, чем со слов тех, кто видел лично, – генерал приветствует меня поцелуем вежливости и вдруг крепко берет за подбородок. – Знаешь, Создатель, ты прав. Её лицо в качестве будущего символа смотрится гораздо лучше твоего.

Чувствую себя вещью, которую купили в магазине и теперь примеряют: «подходит или нет?» Подношу руку, чтобы освободиться из хватки, но генерал отпускает сам.

– Издевательская, конечно, усмешка Вселенной, – говорит Создатель. – Такой разум поместить в женское тело.

– Я привык не жаловаться на Волю Вселенной, – отвечает Друз, продолжая разглядывать меня, – а работать с тем, что есть. Итак. Запрос на срочное и принудительное освидетельствование Сновидца я давно отправил и теперь хочу знать, что в нем такого особенного.

Договаривает фразу и жестом приглашает всех сесть у стола. Пока двигаются стулья, я собираюсь с мыслями. Решаю, что можно рассказывать, а что нет. Ощущение, что совершаю предательство, не покидает. Так и есть на самом деле. Только что морщила нос на цинизм мудрецов и сама сдаю любимого мужчину со всей изнанкой.

– Мудрецы работают в паре. Телепат практически мертв. Его дух целиком находится за потенциальным барьером и связан с телом тонкой нитью. Сновидец читает его сны, положив руку на лоб. Возможно, помогает и направляет, я не расспрашивала настолько глубоко. Вместе они внедряются в чужие сны и внушают цзы’дарийцам полезные мудрецам мысли…

Друз слушает не перебивая. Не реагирует на наши термины, видимо, понимая, что такое потенциальный барьер, брешь и необходимая для работы энергия. Кивает, когда рассказываю почему Сновидец испугался моих способностей и задумчиво трет подбородок, узнав, что генералы приговорили мудрецов к смерти.

– Сказать честно, на месте Наилия и Марка я бы поступил точно так же, – хмурится Друз, – но раз уж эти мудрецы так нужны будущей тройке, то можно попробовать. Собрать медицинскую коллегию и опровергнуть психиатрический диагноз Сновидца. Признать вменяемым, дееспособным и настойчиво пригласить к нам. С Телепатом сложнее. Его фактически нет. Не представляю пока причин и мотивов перевозить его с материка на материк. Жалко, что они полезны только в паре.

С тревогой и болью смотрю на генерала. Не то, чтобы я ожидала мгновенных результатов, но он даже обещаний не дает. Честен и дальновиден. Я выложила все доводы и аргументы, а услышала только осторожное: «Может быть».

– Не отчаивайтесь, дарисса, – говорит Друз и встает со стула, следом по негласному обычаю поднимаемся и мы, – я рад, что вы с нами. Устраивайтесь, обживайтесь. Извините за столь неподходящие для высшего существа условия. Я уговаривал этих двоих переехать в пустующую резиденцию, но они отказались наотрез. Возможно, вам удастся их разубедить. Надеюсь, в следующий раз приду с хорошими новостями. Работайте, мудрецы. Создатель, на два слова.

Генерал кивает на прощание и уходит вместе с Создателем. Маятник провожает их безразличным взглядом и наливает себе вторую кружку остывшего отвара.

– Опять по ночам работаешь? – спрашиваю я, возвращаясь за стол.

– Ну что сделаешь, если у меня режим такой?

Тишина нужна мудрецу. Так он лучше слышит ответы от духов, вглядываясь в мерно качающийся маятник над листом бумаги. Долгие часы день за днем, цикл за циклом. Только тишина и полет маятника. Тик-так, тик-так.

– А поработай сейчас, пожалуйста, – прошу его.

– Что ты хочешь от меня узнать? – недовольно ворчит мудрец. – У тебя свой дух. Низкоуровневый, конечно. Так, сторожевая псина. Полаять на обидчика, облизать хозяйку.

Пропускаю мимо ушей подколку в адрес Юрао. Паразит молчит, но я чувствую его обиду.

– Мне как раз с высшими и нужно пообщаться, а это твой профиль.

Маятник ставит кружку на стол и цокает языком.

– Чтобы ты ни спросила – нет. Мелкие проблемы мелких цзы’дарийцев высшим духам не интересны. А мы с тобой в их понимании ничтожны.

Стандартный для него отказ, но сегодня я не намерена отступать.

– Настолько, что они навесили на меня печать? Зачем?

Во взгляде серых глаз появляется заинтересованность, но тут же гаснет. Быстро думает мудрец, уже что-то решил.

– Знать не знаю, про какую печать речь. Вот что, Мотылек. Помнишь легенду о рыбаке?

Дай голодному рыбу, и ты накормишь его на один день. Дай ему удочку – и спасешь жизнь. Твоя удочка.

Маятник оттягивает ворот рубашки и снимает с шеи мешочек. Распускает завязки и вытряхивает на стол плоскую каплю воска на нитке длиной в ладонь. А за ней сложенный вчетверо лист бумаги. Я знаю, что там нарисован круг и основные глифы вместе с придуманными Маятником символами. Его доска для сеанса общения с духами. Мудрец разворачивает бумагу, наматывает на указательный палец конец нити и качает маятником у меня перед носом.

– Ответы на все вопросы. Легко и просто. Главное, что нужно знать, – ты имеешь право на истинные знания, как и любая другая сущность. И не важно, кто на какой иерархической ступени во Вселенной находится. Тебе не от кого ждать разрешения. Ты же не спрашиваешь позволения дышать? И посредники вроде меня не нужны.

Киваю, чувствуя, как глаза увеличиваются от удивления. Тянусь к восковой капле, но Маятник резко отдергивает руку.

– Не трогай чужой инструмент! У тебя свой есть. Вот здесь, – мудрец щелкает меня по лбу. – Доска, глифы, маятник – тебе ничего не нужно. Ты слышишь духов просто так. Целыми фразами.

– Одного духа. Паразита, – поправляю я.

– Это тебе так кажется, – качает головой мудрец, – скоро ты сама позовешь их, и они придут. Думаешь, почему пугают по ночам? Внимания хотят. Научись слышать всех, а не только единственного, к которому привыкла.

Откидываюсь на спинку стула и тру пальцами лоб. Нервно. До красноты. Замкнулся круг. Чтобы выскочить за потенциальный барьер, нужно снять печать, а необходимые для этого знания как раз за барьером и находятся. Проклятье.

– Почему ты не говорил мне раньше? – хочу спросить спокойно, но выходит зло.

– Ты искренне считала себя психически больной, пыталась игнорировать голоса, звучащие в голове, и не задавала мне вопросов, – пожимает плечами мудрец.

Всему своё время, да. Именно это так любит повторять Поэтесса, а я часто забываю, сколько в её словах мудрости. Смотрю, как Маятник прячет свой инструмент обратно в мешочек, и хочется выть от отчаянья. Лучше бы Наилий тогда не будил меня, и я задохнулась в болоте. Несуществующие боги, я не знаю, как стать тройкой! Я ничего не знаю!

Создатель возвращается на кухню задумчивый и растерянный. Набирает в стакан воду из-под крана и жадно пьет.

– Ну что, тройка? Поняла уже, что нужно делать?

– Нет, – честно отвечаю, глядя на его коротко стриженный затылок.

– Так объясни ей, Создатель, – скучным голосом просит Маятник и встает, – а я пойду к себе. Сильно громко тут не орите, договорились?

Мудрецы обмениваются колючими взглядами, и мы на кухне с Создателем остаемся вдвоем.

– Жаль, у меня нет способностей, – вздыхает мудрец, – тоже ведь усмешка Вселенной. Всех вас разыскал, а сам только языком болтать умею.

– Тебе и этого достаточно, – ободряюще улыбаюсь я.

– Увы, свет мой. Если здесь, на планете, я уже понял, что смог, то там, за потенциальным барьером, тебе придется одной. Разве что вместе с нашей полукоматозной парой. Извини, помочь не смогу. Знаний нет, одни смутные догадки и подозрения.

Складываю руки на груди и готовлюсь слушать. Мозг напичкан информацией, и скоро она начнет переливаться через край сознания не задерживаясь, как вода через переполненную емкость. Но надо терпеть и слушать. Иначе побег из особняка генерала теряет смысл.

– Образно говоря, известный нам с тобой мир – маленькая комната в многоквартирном доме, – начинает рассказ мудрец. – С наглухо закрытыми дверями и окнами. И, чтобы стать хозяевами в собственной комнате, нужно найти того, кто включает, выключает свет, и бесцеремонно его выгнать. Он, конечно, не прост, упрям и вполне может нажаловаться старшему по дому, и тогда нас деликатно выселят. Поэтому, чтобы не остаться на улице, нужно доказать старшему, что мы сами справимся.

Примерно так раньше и сочинялись легенды в попытке объяснить невероятно сложные вещи на понятных образах. Слушаю и киваю. Аналогия ясна, метафора расшифрована. Генералы включают, выключают свет, перекрывают воду, воздух и могут щелчком пальцев уничтожить всех мудрецов. Но их двенадцать, а на вершине всегда кто-то один. И мы не знаем кто.

– А для этого нужны инструменты, понимание наших целей, четкий план комнаты и молчаливое согласие старшего по дому на маленькую революцию.

Мудрец заканчивает фразу, но садиться ко мне не спешит. Думает, слова подбирает. Редко вижу его в таком состоянии, и становится неуютно. Если Создатель чего-то боится и сомневается, то куда лезу я?

– Начинать придется с малого, – вздыхает мудрец, – со Сновидца и Телепата. Уговори Друза помочь.

– Я рассказала все, что знала…

– Уговори, – перебивает Создатель. – Друз ждет этого. Он живет в мире, где все продается и покупается, и за свою помощь хочет оплату. Я долго мучился, не понимая, почему тройкой стала молодая девушка? Но теперь вижу в этом знак.

Мне настолько не нравится намек, что я задыхаюсь от возмущения. Рывком встаю с места, но Создатель заступает мне выход с кухни.

– Погоди с выводами, Мотылёк, дай мысль закончить, – тихо, но очень твердо говорит мудрец. – Друз Агриппа Гор – правитель. Он не терпит любого давления на себя и пресекает манипуляции. Поверь, я пытался неоднократно. Если с помощью разума, логики и соображений рациональности генералом управлять невозможно, то давай попробуем зайти с другой стороны. Включи женщину. Улыбнись, похлопай ресницами, не шарахайся, когда целует тебе руку. Я не прошу большего. Обычные уловки молодой и симпатичной дариссы.

Он виновато смотрит, а во мне гнев клокочет. Статус любовницы генерала действительно как клеймо – теперь не отмыться. Но я люблю Наилия и не чувствую себя виноватой за то, что не собираюсь больше никому улыбаться. Всегда есть несколько способов решить проблему. Этот мне не нравится категорически.

– Пропусти, – зло цежу сквозь зубы.

Создатель мрачнеет, но руку с дверного косяка убирает. Выхожу с кухни, не оглядываясь.

## Глава 25. Соколиная охота


С утра затеваю генеральную уборку. Вытираю пыль, наматываю на швабру раскидистую паутину и собираю грязь по углам. Достается даже окну. Хорошо, погода теплая, и дождя нет. Через чистое стекло смотреть на улицу гораздо приятнее. Комната крошечная, и, пока убираюсь, не все думы успеваю передумать. Меняю воду в ведре и выхожу с ним в коридор. Пол здесь дощатый, от старости половицы разыгрались и кое-где вспучились. Щели стали напоминать горные ущелья, а бывшие сучки – кратеры на спутнике. Мыть такое – одно мучение. Елозить шваброй нужно по каждой доске отдельно. Устаю быстро. Расстегиваю блузку почти до пупка, задираю узкую юбку выше и опускаюсь на колени. Камер нет, мудрецы спят, кто меня увидит?

За работой просчитываю в уме варианты спасения Сновидца с Телепатом. Похищений и жертв больше не хочется. Марк ждет нападения давно, укрепил свой закрытый центр как мог. Силовой операцией Сновидца из девятого сектора не вырвать. Запросам из Совета доверия мало. Всегда можно отписаться, отговориться, найти брешь в законе или пробел в Инструкции. Генералы, конечно, не в первый раз выясняют отношения подобным образом, и все ходы просчитаны наперед, но сидеть и смиренно ждать результата мне не хочется. Возможно, Друз специально затягивает процесс или не дает ему ход, ожидая от меня активных действий. Все мудрецы доказали свою полезность, кроме меня. А что я могу? Рассказать Друзу про его привязки? Без меня прекрасно все знает. Один раз его просканирую и весь запас энергии Юрао потрачу, а восполнять негде. Ниточки событий, случайностей и чужих поступков завязались прочным узлом. Не развязать, не разрубить. Пора начинать молиться несуществующим богам, чтобы наслали стихийные бедствия, объявили конец мира или придумали беду, перед которой все распри и споры утихнут, а вся планета в едином порыве… Дурочка я, которая верит в сказки.

– Дарисса?

Замираю с тряпкой в позе циркуля. Голос звучит со спины. Представляю, какой там открывается вид на мой тощий зад, и краснею. Оборачиваться стыдно, но перед тем, как сбежать, решаю узнать, кто это. Открываюсь, чтобы поймать облако привязок. Запах черного перца щекочет ноздри. Фантомный, но такой сильный, что я чихаю. Облако сплошное и очень плотное.

– Ваше Превосходство?

– Что вы делаете?

Распрямляюсь, одергивая юбку обратно до колен. Как могла не узнать по голосу? Только у Друза он такой высокий и раздражающе звонкий. Утираю пот со лба и откидываю выбившиеся пряди волос назад.

– Ищу баланс между жаждой деятельности и внутренней потребностью в порядке.

Генерал закатывает глаза к потемневшему от пыли потолку.

– Неслыханно. Тройка с тряпкой в руках. Высшее существо тратит время и силы на уборку. Дарисса, вы позорите меня на весь сектор!

На шум от гневной отповеди из комнаты выходит Создатель. Переводит взгляд с генерала на тряпку в моих руках и возмущенно пыхтит. С таким видом, будто не знал, чем я занимаюсь все утро.

– Камер нет, запись не ведется, а мы с Создателем никому не расскажем. Все хорошо, Ваше Превосходство.

Удивительно, как бодро и радостно звучит мой голос. Я даже готова улыбаться, но Друз иронию не ценит.

– Вы немедленно переезжаете во вторую резиденцию.

Запах черного перца становится резче, а на мои плечи будто медведь кладет тяжелые лапы. Давит вниз, царапая когтями. Чувствую, что это еще не вся мощь Друза Агриппы Гора, но мне и этого хватает до слабости в коленях.

– Нет, – отвечаю твердо и вскидываю подбородок, – я останусь здесь.

Поздно горевать о репутации, но лучше не давать повод генералу проверять её на прочность. Жить в его доме, пусть даже без него самого, я не собираюсь. Создатель нервно дергается, но молчит. А Его Превосходство наклоняет голову, отчего взгляд прозрачных серых глаз становится свирепым.

– Я надеюсь, это не банальный каприз, и вы озвучите вескую причину для отказа.

Меня, как куклу, перевозят с места на место, и я просто устала. Сомневаюсь, что такое объяснение устроит генерала. Пока я думаю, Создатель дергает за рукав.

– Мотылёк, на два слова.

Теперь к урагану агрессивной харизмы правителя примешивается легкий сквозняк харизмы мудреца. Не хочу устраивать сцен, но и говорить с Создателем нам сейчас не о чем. Забираю руку и упрямо качаю головой.

– Нет.

Мудрец отступает, а от генерала я жду извержения вулкана, снежной лавины, волны цунами. Такое напряжение должно разрешиться стихийным бедствием, но давление слабеет. Запах черного перца тает.

– Оставим пока этот вопрос, – расслабленно говорит Друз. – Я не поэтому приехал. Погода прекрасная, не отправиться ли нам на охоту?

Беззвучно открываю рот и тут же закрываю. В терминах ближнего боя – это ловкая подсечка с последующим укладыванием противника на лопатки. Я просто не знаю, что отвечать.

– Конечно, – вмешивается Создатель, – с большим удовольствием. Маятник спит после трудовой ночи, а мы с Мотыльком обязательно поедем.

Мудрец берет за руку и больно сдавливает запястье. Молчать я не собираюсь, но генерал опережает.

– Прекрасно. Собирайтесь, жду вас внизу.

Сверлю взглядом спину, затянутую черной тканью военного комбинезона. Едва генерал уходит с этажа, как Создатель разворачивает меня к себе лицом.

– Это что сейчас было? Какого лысого гнароша, Мотылек? Почему ведешь себя как звезда? Что за тон, какие еще капризы? Ты забыла, кто ты?

От злости круглые глаза Создателя становятся еще больше. Он нависает надо мной черной тучей, но я пустая и безразличная ко всему. Кажется, только сейчас научилась отключаться от эмоций. Тихо и ровно спрашиваю в ответ:

– Кто я? Глупая баба. Ни ума, ни харизмы, ни посоха между ног. Все, что могу, – улыбаться и хлопать ресницами.

Мудрец смотрит на меня и, кажется, готов ударить.

– Я не говорил такого.

Склоняю голову на бок и облизываю пересохшие губы.

– Этого разговора тоже не было. Хочешь, чтобы я вела себя как мудрец? Хорошо, я решу свои проблемы сама. Как тройка. Ты идешь на охоту? Тогда вперед.

Вырываю руку из его хватки и отворачиваюсь. Создатель зациклен на своей теории. Если присвоил кому-то уровень, то не разрешает спускаться ниже. Мудрецу недостойно испытывать эмоции звезд. Злость, обиду, гнев, любовь, страсть. Это низко. Как у животных. Только думы о высоком и судьбах цзы’дарицев. Все остальное отсекается и втаптывается в грязь. Удаляется, как ненужная функция у робота. Вспоминается с презрением и сожалением, как о детских глупостях, которые проходят с возрастом и появлением мудрости. Что ж. В таком случае я – неправильный мудрец.

Поправляю одежду и прическу, надеваю туфли и спускаюсь по лестнице. Лифты в аварийном состоянии. Отключили. Создатель встречает у военного внедорожника и открывает передо мной дверь. Молча сажусь. В салоне водитель-лейтенант и Его Превосходство рядом на пассажирском. Кортеж из трех автомобилей по невидимой команде трогается с места. Мужчины рассуждают о политике, а я могу выдохнуть и собраться с мыслями. Долго решать какую-то задачу неприятно, а если от неё зависят чьи-то жизни, то еще и страшно. Иногда мне кажется, что, не найдя выход, своим бездействием я убью Сновидца с Телепатом. И мой личный счет жизней во имя свободы и торжества Великой Идеи откроется с цифры два.

По дороге к нам присоединяются другие автомобили, кортеж удлиняется, растягивается, траса волшебным образом расчищается. До охотничьих владений генерала четвертой армии едем, пока светило поднимается к зениту. Близко, насколько я понимаю. Машины останавливаются посреди степи. Замолкают моторы, но тишина тут же заполняется птичьими криками. Высокими и звонкими, отрывистыми и переливчатыми. Выхожу из машины и кручу головой. Небо чистое, даже облаков нет. Где же они?

Открываются двери черных внедорожников, выпуская цзы’дарийцев с ловчими птицами на перчатках. Пернатые хищники в шапочках-клобучках сидят смирно, лишь изредка подавая голос.

– Моя стая, – с гордостью говорит Друз, – пестрый красавец – ястреб. Алатай. Рядом с ним белый кречет. Дуко. Знаете, за что ценят кречетов, дарисса? За умение мгновенно взлетать и настигать добычу, камнем падая вниз. Дуко хватает дичь лапами и ломает шею, прокусывая затылок.

Глаза генерала лихорадочно блестят. Скоро в них появится азарт, едва с ловчих птиц снимут клобучки и отпустят в небо. Хищники рванутся ввысь, чтобы там начать свой танец смерти. И мужчины будут замирать с биноклями, жадно вглядываясь в кровавую бойню. Находя в ней удовольствие.

– Ваше Превосходство, – обращается к Друзу лейтенант с гарнитурой на ухе, – разведка доложила, что видели двух косуль и оленя.

– Значит, зверя тоже возьмем, – удовлетворенно кивает генерал. – Где беркутчи?

Друз с прищуром осматривает толпу у внедорожников.

– Кто такой беркутчи? – тихо спрашиваю Создателя.

– Охотник. Ловит беркутов из дикой природы, когда они начинают летать, – отвечает мудрец, – и занимается их выучкой.

Киваю и тоже с интересом смотрю по сторонам.

– Здесь, Ваше Превосходство.

Мы оборачиваемся на густой мужской голос. Миниатюрный цзы’дариец держит на руке огромного орла. Хищник отрывисто кричит, вертя головой по сторонам. Клобучка нет, и птица замирает, уставившись в небо.

– Кого заметил? – с интересом спрашивает Друз. Ему тут же подают бинокль.

– Не знаю, – пожимает плечами беркутчи, даже не пытаясь смотреть в ту сторону, – я так далеко не вижу.

Жду, что беркут сорвется с перчатки. С тревогой смотрю на тонкие веревки на лапах. Разве удержат? Когти ужасающе длинные и мощные. Страшно представить, как впивается ими в хребет косули, рвет шкуру.

– Налетал Сорго на лисицу? – спрашивает генерал.

– Только к ней и приучал.

– Посмотрим, – облизывает губы Агриппа, – а то в прошлый раз мазнет по зверю и сидит на ветке, а зверь уходит.

– Виноват, Ваше Превосходство, – склоняет голову беркутчи, – теперь мазанет и на новый круг заходит. Снова атакует. Появилась вязкость.

Генерал кивает, и неспешный разговор продолжается, а я делаю шаг назад от беркута. Он расправляет крылья, почти накрывая охотника с головой. Беркутчи смотрит на птицу с большой любовью, улыбается, как самому дорогому существу на планете. Так и есть, я думаю. Красивый хищник. Гордый, статный. Даже привязанный, с кольцом и двумя бубенцами на лапах взирает на нас с истинным превосходством. Плевал он на звания и погоны.

– Охота – тоже иллюзия, – тихо говорит Создатель, – верные псы несут добычу хозяину, а беркуты, соколы, ястребы убивают, чтобы питаться. Только для себя. Хозяин все делает для пернатого. Пытается заслужить его дружбу и уважение изо всех сил.

– А ты? – спрашиваю мудреца. – Пёс или сокол?

Создатель морщится от неприятного вопроса и молчит, а я то же самое спрашиваю у себя. И не нахожу ответа. Сорго снова замирает, но теперь смотрит перед собой. Беркутчи подносит бинокль к глазам и сияет улыбкой.

– Заяц.

Проворно снимает петли с лап и поднимает руку в перчатке выше. Хищник срывается в полет. Бубенцы захлебываются звоном. Тень трепещет над травяным морем, скользит по зеленым волнам. Сорго уходит в точку над горизонтом, делает круг, возвращается и вдруг резко валится вниз.

– Собак держите! – командует Друз. – Потреплет ведь.

Генерал машет рукой и ныряет в травяное море. Мы с Создателем, рядовые из охраны – все устремляются за беркутчи. Даже не идем, а очень быстро бежим, взбираясь на холм и с высоты замечая темное пятно. Сорго крепко держит когтями поверженного зайца и с остервенением рвет клювом шкуру. Пучки шерсти летят во все стороны, клюв хищника алый от крови, а я почти задыхаюсь от запаха сырого мяса.

– Сорго! – зовет беркутчи. Бубенцы снова вздрагивают, орел расправляет в воздухе крылья и плавно опускается на перчатку. Охотник со счастливой улыбкой шепчет что-то ласковое и скармливает птице кусочки мяса из сумки на поясе. Рядовой поднимает с земли зайца за то, что осталось от ушей, и показывает генералу.

– Хорош, – удовлетворенно кивает Друз.

Я смотрю на истерзанную тушку, и меня мутит. То, что когда-то было серой шубкой, изодрано в клочья и сочится кровью. Обманули хищника, забрали добычу, отвлекая мясом из рук хозяина.

– Первая добыча, – генерал подходит ко мне, облизывая губы.

Рефлекторный жест, но сейчас он вызывает у меня странные ассоциации. Кажется, что не клюв Сорго, а рот Агриппы перепачкан кровью. И хищный блеск в глазах, и азарт. Руку генерал держит на боевом посохе. Друз расслабленный и благостный. Решаюсь.

– Поздравляю, Ваше Превосходство. Славная охота.

– Вам понравилось? – с недоверием прищуривается Агриппа.

– Мне нравится степь, чистое небо, первозданная красота ловчих птиц.

– Но не нравятся убийства?

Замираю, съеживаясь под взглядом генерала. Сейчас ему даже харизма не нужна. Он в своей стихии. Царь, бог и господин.

– Нет, – честно признаюсь я.

– Я знаю, – усмехается Друз, – формально вы здесь только ради спасения мудрецов. А ситуация со вчерашнего дня не изменилась. Отойдем?

Иду вслед за генералом обратно на холм. Оборачиваюсь через плечо, замечая напряженную позу Создателя. Рядовые деловито свежуют зайца. Аккуратно и быстро, умудряясь не испачкаться.

– Марк Сципион Мор посадил Сновидца в карантин, – негромко начинает рассказывать Друз, – медики нашли заразную болезнь и закрыли мудреца в боксе.

Вздыхаю и стараюсь делать это не слишком явно. Знала, что Марк будет ожесточенно сопротивляться. Удивлена, что не убил сразу. Возможно, генералы менее кровожадны, чем я представляла.

– Карантин минимум на две недели, – добавляю от себя, – потом его можно продлевать, пока не закончатся все нормы медицинского приличия. А после сменить диагноз и начать сначала.

– Чувствую опытного пациента, – Друз сдержанно смеется. – Совершенно верно, дарисса. Похитить мудрецов так, как Создателя, уже не выйдет. Марк ждет нападение, жертв будет гораздо больше. К тому же у меня с Наилием общая граница на материке. Пока я буду воевать в девятом секторе, его мобильные соединения придут ко мне в гости. Я, нужно заметить, с волнением жду Орхитуса с самого звонка Создателя. Как только он объявил, что везет сюда вас.

Генерал внимательно смотрит на меня, считывая реакцию. Опускаю глаза, чувствуя, как стыд заливает алым щеки. Приятно надеяться, что Наилий не забыл обо мне.

– Но вы не хотите развязывать открытое противостояние.

– Опять верно, – отвечает Друз и останавливается. Издалека доносится клекот беркута. Светило достигает наивысшей точки, укорачивая тени. Ветер приносит запах примятой травы и сырого мяса. Харизма генерала распускается облаком черного перца. Сейчас он скажет, что сделал все возможное, и мне придется смириться. Марк не тронет мудрецов. Подождет, пока страсти улягутся. Спешить ему некуда. Сновидец и Телепат полностью в его власти.

– Вы разочарованы, дарисса? – неожиданно спрашивает Друз.

Провокационный вопрос, и мне стоит труда не ляпнуть первое, что приходит в голову. На тройку возложено слишком много надежд, и я не могу расписаться в собственной беспомощности.

– Возможно, разочарованы вы, – осторожно говорю я, – тройка должна решать проблемы, а не придумывать новые. Создатель так много рассказывал, высшим существом называл, а перед вами юная дарисса. Сама не понимает, о чем просит…

– Разочарован? – переспрашивает генерал и пожимает плечами. – Скорее, удивлен. Пока переписывался с мудрецом, был уверен, что про себя говорит. На Совете его заявление стало сюрпризом, в том числе и для меня.

Откровенен Друз. Открыт, насколько это вообще возможно. Понимаю теперь, чем он взял Создателя. Небожитель спустился к нам, психам, и вникает в наши трудности. Есть от чего потерять голову и по-своему влюбиться.

– Нестандартная ситуация, – тянет слова генерал, – впрочем, как всё у мудрецов.

Он говорит, а меня догадка током дергает. Конечно! Основной смысл тройки в том, чтобы делать то, чего до неё никто не делал. Только так можно выскочить за границы привычного мира. Решение созревает спелым яблоком и срывается с ветки, как слова с губ.

– Ваше Превосходство, а можно мне позвонить Марку Сципиону Мору?

Друз закусывает губу и цокает языком. Знаю, нагло. А еще понимаю, что, звони я сама по общему телефону, попаду на либрария, не смогу доказать, что обязана поговорить с генералом лично, и услышу предложение изложить мысль в письме и отправить на почту. Между собой генералы общаются по прямым номерам. Легко, быстро и на защищенном канале связи. Агриппа отдает мне гарнитуру, набирает на планшете номер и жмет на кнопку вызова. Вслушиваюсь в длинные гудки, пока не раздается голос Марка:

– Слушаю.

– Ваше Превосходство, это Дэлия.

Слова проваливаются в тишину, как в бездну. Звоню с номера генерала четвертой армии. Уже одно это – признание в предательстве. Жду, чувствуя, как капля пота катится под блузкой по позвоночнику. Молю несуществующих богов, чтобы не прерывался вызов. Пусть хотя бы любопытство генерала позволит мне сказать несколько слов.

– Слушаю, – глухо повторяет Марк.

– Если проблему с Телепатом и Сновидцем нельзя решить сейчас, то её можно законсервировать, – быстро говорю, стараясь уместить мысль в одну фразу. – Положите Сновидца в анабиоз. Пусть спит так же крепко, как Телепат. Пройдет время, и кто-нибудь из мудрецов придумает способ контролировать эту пару…

– Я понял, – холодно говорит Марк. – Дарисса, что у вас случилось с Наилием?

Сердце болезненно сжимается, а страх выворачивает внутренности. На эмоциях генерал, забывает о деле. Плохо. Проклятье, как же это плохо.

– Хорошо, можете не отвечать, – поспешно отрезает Марк, – я надеялся понять почему. Не вмешиваюсь больше. Считайте, что Сновидец уже в анабиозе. Это все?

Складываю в замок дрожащие пальцы. Отворачиваюсь от любопытного взгляда Друза. Если разговоры пишутся, то все равно узнает. Язык заплетается, а мысли теряются окончательно.

– Да, всё. Спасибо вам огромное, Марк.

– Не за что. Отбой.

Возвращаю Друзу переговорное устройство, не поднимая глаз. Облегчение от согласия Марка никак не приходит. На взводе генерал девятой армии, а меня тревога гложет. Третьи сутки пошли, как уехала из особняка Наилия. Мыслями все еще там. Гадаю, где он, что делает? Все ли у него хорошо? Может быть, прямо сейчас развлекается с новой любовницей, чтобы забыть странную шизофреничку. Или Юлия Мор приехала с горного материка врачевать душевные раны.

– Хорошее решение, – говорит Друз, и я не сразу понимаю, о чем он, – вы довольны?

– Да, – поспешно киваю, рассматривая травинки, веером лежащие под ногами, – я хотела сохранить жизни мудрецам.

– И только?

Дергаю плечом и поднимаю взгляд. Агриппа изучает меня, как экспонат музея или питомца зоопарка. С интересом и долей иронии.

– На большее сейчас рассчитывать не приходится, – туманно отвечаю я.

– Согласен, но на будущее? Чем вы намерены заниматься? Сейчас, когда главная причина приезда ко мне неактуальна?

Его опасения понятны. Правители не любят перебежчиков. Они адепты порядка и ценят всё постоянное. В первую очередь верность своих приближенных. Если я предала Наилия, то что мешает мне предать Друза? Стараюсь не отводить взгляд, хотя очень хочется сбежать.

– Работать дальше, Ваше Превосходство. На явлении тройки теория Создателя кончается и начинается практика. А у нас ни инструментов, ни методов, ни программы действий. Хотя первоначальный план у меня есть. Желаете обсудить?

Серые глаза генерала мерцают в опасной близости от меня. Стоит так близко, что вместе с запахом черного перца чувствую аромат его парфюма. Ветер приносит раздраженные голоса охотников и лай собак. В трех шагах переминается с ноги на ногу лейтенант, явно ожидая завершения нашей беседы.

– Не сейчас, – выдыхает Друз. – Позже. Я позвоню.

Позволяю себе улыбку. Хочется вывернуть пустые карманы. Не просто так я просила у генерала гарнитуру. Военный планшет мне не полагается, а на гражданский нет средств. Документов нет, и счета в банке тоже. Агриппа догадывается и без намека. Вешает гарнитуру на ухо, ждет несколько мгновений и говорит:

– Вэл, пустой планшет мне. Быстро.

И все равно чувствую себя если не вымогателем, то просителем милостыни. Проклятье. Представить не могла, что самостоятельность станет чуть ли не главной проблемой в жизни. Лейтенант уже изнывает, и Друз кивает, разрешая подойти.

– Первая добыча, Ваше Превосходство, – склоняет голову военный и протягивает генералу металлическую миску с тонко нарезанными ломтями сырого мяса, пересыпанными специями. Кусочки утопают в крови, как в соусе.

– Дарисса, на охоте много традиций, – говорит Друз, принимая миску, – первая в жизни добыча украшает охотника, оставляя след не только в воспоминаниях, но и в рисунке на лице.

Генерал обмакивает пальцы в кровь убитого беркутом зайца и подносит к моему лбу. В ужасе отшатываюсь назад, но Агриппа улыбается и снова шагает ко мне.

– Я могу поуговаривать, если хотите. Но лучше расскажу о традиции подробнее. Кусочек первой добычи обязательно нужно съесть. Сырым, как вы понимаете. В специях, политый маслом, – изысканный деликатес, поверьте мне. Так что выбираете? Рисунок или трапезу?

Прикусываю губу, чтобы не застонать. Есть зайца, который еще бегал несколько мгновений назад, чьё мясо, наверное, остыть не успело, а клюв беркута до сих пор перепачкан его кровью – выше моих сил. В специях, под маслом или соусом – не важно. Даже на язык не смогу положить – не то что проглотить. Исключено.

– Рисунок, – обреченно выдыхаю я.

Генерал чертит алые полосы, деликатно касаясь кончиками пальцев. Представляю, как быстро высохнет кровь, и жалею, что не взяла с собой салфетки. Ходить буду со следами первой добычи до конца охоты. Друза увлекает процесс. Он отклоняется назад, рассматривая меня как художник шедевр, и даже берет пальцами за подбородок, чтобы повернуть голову из стороны в сторону.

– Прекрасно, – говорит генерал. А потом достает из миски тонкий ломтик сырого мяса и кладет в рот. Жует с удовольствием, облизывая с пальцев кровь. А я понимаю, что из всей охоты запомню именно это. Единственный хищник, для которого охотится вся его стая. И с крыльями, и без.

Прибегает рядовой с гражданским планшетом в руках.

– Военных не было? – недовольно спрашивает Друз.

– Никак нет, Ваше Превосходство, – вытягивается в струнку военный, – завтра доставят с настроенным доступом, а пока гражданский.

– Отдай дариссе, – кивает на меня генерал.

Принимаю подарок с благодарность, а спрятать некуда. Нет карманов ни на блузке, ни на юбке. Так и ношу с собой. Ловчие птицы летают до сумерек. Не всегда быстро и успешно. Каждая убитая утка, заяц, лисица встречаются с восторгом. Устаю бегать от добычи к добыче так, что почти не чувствую ног. Поэтому, когда Друз рассказывает о традиции устраивать пир после охоты в резиденции, соглашаюсь не думая. Лишь бы сесть, а лучше лечь и смыть, наконец, с себя кровь.

По дороге в резиденцию Создатель отдает мне чистый платок, и я долго стираю художества генерала под его неодобрительные взгляды через зеркало заднего вида. Украшение, согласна, но не носить же его вечно? Почти засыпаю, когда внедорожник проезжает через ворота. Мудрец будит меня тычком в бок. Пока рядовые суетятся на кухне, разделывая, ощипывая и приготавливая добычу, Друз показывает нам с Создателем резиденцию. Дом небольшой, но к нему пристроен птичник, куда охотники устраивают на ночь пернатых хищников. У каждого отдельный просторный вольер. Я с тоской вспоминаю, что наши комнаты в психиатрических клиниках были меньше.

Взять бы их всех да отпустить, но Друз ожидаемо усмехается на предложение.

– На воле хищников и так хватает. Не хочу пугать вас, но поостерегитесь заходить далеко в лес без сопровождения.

Вспоминаю разодранную в лоскуты добычу и гадаю, сколько шрамов у беркутчи от когтей Сорго? Таких, что только зашивать, переживая, не умрет ли пациент от потери крови. Орлов можно обучить, но нельзя приручить. Они как пульт управления оружия с неподписанными кнопками. Жмешь наугад и надеешься, что не выстрелит в тебя. Но, глядя на охотников, которые крутятся возле вольеров и никак не хотят уходить, мне кажется, что риск остаться без глаза или без пальцев только добавляет азарта.

Традиционный ужин накрывают на длинном столе в огромной гостиной. На стенах охотничьи трофеи и чучела животных. Мужчины громко делятся впечатлениями, а меня предательски тянет в сон. На середине застолья не выдерживаю и встаю.

– Пойдем, я провожу, – шепчет Создатель и берет под локоть. Ведет по темным коридорам куда-то в северное крыло. Падаю на кровать, не раздеваясь. Мудрец желает спокойной ночи и уходит. Время застывает или бежит в два раза быстрее, не понимаю. Выныриваю из дремы, чтобы, шатаясь по коридору, найти ванную комнату и умыться. Переодеться на ночь не во что. Костюм в пыли, а прическа в беспорядке от сильного ветра, гуляющего по степи. Понимаю, что сидела в таком виде за столом, и становится стыдно. Возвращаюсь в ту же комнату и забираюсь под одеяло в одном нижнем белье. В темноте горит красная лампочка включенной видеокамеры. Плевать. Рассматривайте во всех позах и записывайте видео, а я – спать.

## Глава 26. Друз Агриппа Гор


Ветер сдувает белую пыль с апельсиновых деревьев. Лепестки тонут в цветочном аромате и медленно падают снегом в зеленую траву. Коврик под спиной такой жесткий, но генерал не позволит мне сегодня быть сверху.

Веду ладонью по паутине шрамов на спине, кончиками пальцев вспоминая каждый. Читаю, как слепой, эту книгу боли и страданий. Росчерки ножевых, звездочки пулевых. Знаю, что на сердце новый рубец. От меня. А губы горят от поцелуев. Жадных, как укусы. Жарко до головокружения. Наилий держит меня крепко и не отпускает. Цепляюсь за него ногами, выгибаюсь навстречу. Ближе. Еще. Всю себя отдам, только прости. Низ живота ноет сладко. Чувствую как никогда сильно. Мгновение до взрыва.


– Наилий!

Дергаюсь всем телом и понимаю, что привязана. Запястья прикручены к изголовью кровати широкими ремнями. Сквозь муть в глазах проступает пятно света и силуэт.

– Наилий. Я так и думал, – высокий голос Друза звучит насмешливо. – Нужно было поспорить с Гнеем. Жаль.

Рвусь из пут снова и понимаю, что тщетно. Привязал профессионально. Генерал четвертой армии сидит на кровати у меня в ногах. Узнаю домашние черные брюки и удивляюсь на обнаженную грудь. Мокрые после душа волосы небрежно зачесаны назад.

– Дверь вы закрыли, дарисса, – усмехается Друз, – вот только в моем доме для меня не существует замков.

Знала, что пожалею о визите в резиденцию. Не думала, что так быстро. В серых глазах генерала лихорадочным блеском отражается свет лампы. Агриппа смотрит на меня и привычно облизывает губы. У меня вмиг пересыхает горло и кружится голова. Сердце отстукивает мгновения до приступа паники. Все быстрее и быстрее. Стараюсь дышать медленно и неглубоко. Забываю всё, чему научилась, справляясь с истериками. Выдержка летит в бездну. Отчаянно дергаюсь, слушая металлический лязг креплений петель.

– Можете закричать, если хочется, – разрешает Друз, – никто не придет. Привыкли, знаете ли. У меня часто кричат женщины.

Если вдруг придут, то войти не смогут. Почему-то кажется, что даже Создатель не бросится спасать, как бы сильно ни звала на помощь. Западня, как она есть. Простая, безыскусная ловушка, и я сама в неё залезла. Дура. Несуществующие боги, какая же я дура!

– Зачем, Ваше Превосходство?

Генерал смеется и кладет ладонь на мою щиколотку. Пальцы ледяные, и мне неприятно до тошноты. Одеяла нет, лежу перед ним в одном белье. Друз ведет рукой вверх, а я сдерживаюсь от очередной бесполезной попытки вырваться. Знаю, что этим только дразню и провоцирую.

– Мне нужны гарантии, что вы не сбежите завтра обратно в пятую армию, – говорит Друз, – или в девятую. Женщины так ветрены и непостоянны. Как кошки. Кто их погладит – к тому и льнут.

Закрываю глаза и пытаюсь сглотнуть комок боли. Некуда мне бежать. Наилий не ждет обратно, и Марк не примет, а другим генералам мудрецы неинтересны. Даже если убегу, найдут и вернут Агриппе обратно. Молчу, уставившись в серый потолок, а Друз продолжает:

– Когда Гней вернулся с горного материка после трансляции Совета и брызгал слюной, рассказывая, как Наилий публично унизил его ради девицы в красном платье, я задумался. Слова «военная тайна» и агрессия Орхитуса наводили на мысли. Тройку он бы не защищал. Предоставил возможность самой выйти из положения. Так бросаются отбивать только любовницу. Из тех, что далеко не на одну ночь.

Друз ведет ладонью по ноге выше и гладит внутреннюю сторону бедра. Ложится, раздвигая мои колени. Вжимаюсь в подушку, чтобы быть от него как можно дальше, но через мгновение уже ощущаю дыхание на шее. От генерала пахнет мятой. Он проводит языком по моей коже от подбородка до впадины на шее. Омерзительно мокро и липко. Поднимается на вытянутых руках и зависает надо мной.

– Потом звонок Марку и ваши стоны в ночи. Скучаете? Снится Наилий?

С ненавистью смотрю на холеное лицо полководца. Кожа чистая, без единого шрама. Не знаю, сколько ему циклов, не производит впечатление мальчишки, склонного к выходкам. Тогда зачем? Не понимаю. Отомстить?

– Жаль, что успел испортить, – вздыхает Друз. – У вас интересное лицо, хрупкая фигура, как я люблю. Могло что-то получиться. А теперь нет. Я принципиально иду на близость только с невинными дариссами. Юными и чистыми, к которым до меня не прикасался ни один мужчина.

Друз пропускает сквозь пальцы пряди моих волос.

– А от вас разит чужой похотью. Не выношу бывших в употреблении женщин.

Прикосновение болотной жижи приятнее. Меня трясет от злости и обиды. Унизить пришел. Сломать, растоптать. Уже не выйдет. Собираюсь с силами, чтобы дождаться, пока встанет и уйдет, но Друз снова облизывается. Долго водит кончиком языка по нижней губе и прикусывает её.

– Молчите? Хорошо, я буду говорить. Видите камеру под потолком? Близости не будет, но спектакль состоится. Можете дергаться или лежать спокойно – не важно. Я немного поактерствую, а потом отправлю видео на личную почту Орхитуса. Он не станет докапываться, было насилие или нет, поверит. Ревнивый параноик как-никак. А когда поверит – близко не подпустит вас к границам пятого сектора. И девятого тоже. После меня вы ему станете омерзительны. Мысленно превратитесь в отходы чужой жизнедеятельности. Грубо, зато правдиво.

Задыхаюсь истерическим смехом. Друз Агриппа Гор умеет удивлять. Да так, что хочется рыдать и биться в ремнях, пока силы не иссякнут. Но тоже ведь спектакль. Прав Друз, что бы ни осталось на пленке, Наилий вычеркнет меня даже из воспоминаний. Будто не было никогда тех семи дней. Нашего полета по ночному городу, ужина в резиденции у камина, признаний, поездки в горы, термы, поцелуя в коридорах особняка Марка, апельсиновой рощи. Ничего. Никогда.

Теперь я понимаю, каково это – умереть по-настоящему. Когда в живых одна телесная оболочка, а внутри холодная пустота. Гордилась, что не резала вены? В самом деле? Шанс еще будет. Осталось только вытерпеть эту пародию. Не смотреть, как генерал снимает штаны. Отвернуться от его слишком явного возбуждения. Лгал, что невыносимо. Закрыть глаза и чувствовать, как снимает с меня белье, оставляя грудь прикрытой. Ощущать вес тела Друза и запах мяты. А потом прохладный и очень настойчивый поцелуй, от которого невозможно увернуться. Достоверный спектакль. Слишком реалистичный.

Боль вскипает черной смолой. Поднимается из глубины и течет по венам, заполняя меня без остатка. Такой нестерпимо грязной я не чувствовала себя никогда. Звенят крепления ремней, петли трут запястья до крови. Все же брыкаюсь, пока Друз не хватает за ноги, раздирая пальцами кожу на бедрах. Зло. С ненавистью. Трется об меня, не проникая внутрь. Ритмично, со стонами и резкими выдохами. Зубами рвет мои губы, пока на язык не падает первая капля крови. А во мне будто бездна раскрывается, и с каждым мгновением она все больше. Еще немного – и не станет Мотылька. Сгорит в открытом пламени. Долеталась, дурочка. Все, как хотела. Свобода, Великая Идея и одиночество. Нравится? За свои ошибки нужно платить. А цену Вселенная всегда назначает чрезмерную. До конца дней не рассчитаться.

Смех хрипами в горле, последние силы на рывок, а Друз замирает. Отрывается от меня и садится. Взгляд пустой и безразличный. Куда-то мимо. Кровь на подбородке, а губы вздрагивают. Ни слова. Жутко.

– Друз?

Тишина. Такая неестественная, будто у меня галлюцинация. Сон. Старый кошмар про паразита, который вырывается из-под контроля и вселяется в цзы’дарийцев.

– Юрао?

Снова тишина, и я вспоминаю старую шутку. Пароль на самый крайний случай. Апофеоз бреда девочки, больной шизофренией.

– Как мне называть тебя?

Генерал опускает взгляд, заваливаясь вперед. Голос звучит будто через синтезатор речи. Язык едва шевелится.

– Ю…ра…о

Безумие. Чистый бред и конец моему миру. Последней надежде на собственную нормальность. Я вижу это своими глазами! И слышу. Но есть вторая часть пароля. Её никто не знает. Я молчала шесть циклов. Наверное, чтобы произнести вслух сейчас.

– Тебе так понравилось это имя?

– Это… имя..пон..ра..ви..лось…тебе

Дух-паразит, питающийся похотью. Мой воображаемый друг. Не понимаю, как у него получилось, и сейчас не смогу осознать.

– Руки развяжи мне!

Бежать нужно. Как можно быстрее и дальше. Пока Друз не очнулся и не понял, что я с ним сделала. Сновидца сочли опасным? Меня после такого убьют на месте, не раздумывая. Подселять духов в живых цзы’дарийцев? Немыслимо!

Генерал дергается, как марионетка, тянется пальцами к пряжке ремня. Я благодарю Вселенную, что застежка не сложная. Вялой моторики сопротивляющегося тела должно хватить. Пальцы Друза соскальзывают снова и снова, пока я не слышу щелчок. Вырываю запястье из петли, и вторую руку отстегиваю сама.

– Ухо…ди… не …удержу…дол..го

Выбираюсь из-под тяжелого тела мужчины, хватаю с тумбочки ворох одежды вместе с планшетом и как есть выскакиваю в открытое окно. Босые ноги замерзают на сырой, напитанной дождем земле. Бегу, не обращая внимания на холод, по темному двору резиденции, пока за спиной не слышно лая собак. Друз спустит всю свору, а они найдут меня по запаху, куда бы ни спряталась. Трава хлещет по ногам мокрой тряпкой, ворует остатки тепла. Надо остановиться и одеться, но как же страшно. Дыхание сбивается, устаю слишком быстро до тяжести в ногах. В темноте не вижу и не могу вспомнить, насколько забор высокий. Проклятье. Поймают, как зайца. Почти врезаюсь в металлическую ограду и замираю перед препятствием. Застывшими, негнущимися пальцами натягиваю юбку и блузку. Кручу головой и нервно проталкиваю пуговицы в петли. Нет калитки.

Планшет в руках мешает и злит, но бросать нельзя. Надо бы вытащить аккумулятор, чтобы устройство не отправляло мои координаты в сеть, но сейчас собаки важнее. Какое счастье, что ястребы и соколы не охотятся ночью! У фасада резиденции зажигаются прожекторы, шаря тугими лучами света по двору. Уже?

«Лезь через забор! Чего ждешь?»

Радостно смеюсь и тут же зажимаю рот. Вернулся.

«Пусто было без тебя».

«Лезь!»

Беру планшет в зубы и хватаюсь за прутья на верхней кромке забора. Не сложнее, чем в детстве. Тем более сейчас я выше и сильнее. Прыгаю на землю с обратной стороны. Впереди темнота. Плотная, как чернила. Яркий свет остается за сплошным забором, но ждать, когда глаза привыкнут, нельзя. Бежать. Пока ноги снова не начнут молить о пощаде, пока боль в боку не станет нестерпимой, пока горло не высохнет от судорожных глотков воздуха. Куда? Не важно. Как можно дальше от хищника-генерала с ледяными пальцами и запахом мяты. Передергивает, едва вспомню. От холодного ветра слезятся глаза. Беда случилась в комнате под камерой. От нее как ни сбегай – останешься на месте. Наилий, наверное, уже смотрит на два обнаженных тела в пятне света от лампы. И взгляд становится мертвым. Как тогда у ворот особняка.

Рвусь вперед, не жалея ноги. Плотный полог туч рассеивается, пропуская свет от спутника. Серебро вычерчивает силуэты деревьев впереди. Плохо. В лесу не побегать. Собаки там, как у себя в будке, а я запнусь о первый же узловатый корень. И Друз предупреждал про хищников. Звери или ловчие птицы? Не важно. Сдаюсь у кромки леса. Дышу, чувствуя, как от нехватки кислорода плывет сознание. Сползаю по стволу дерева вниз, падая в промокшую от дождя траву. Больше не могу.

«Вставай».

«Зачем? Кому я теперь нужна?»

«Мне. Такой, как прежде, а не сломанной игрушкой генералов. Вставай!»

Жарко от бега. Блузка пропитывается потом. Пересохший язык прилипает к небу. Воды. Её столько вокруг, а я погибаю от жажды.

«Поднимайся. Слышишь? Тихо. Нет погони. Уйдем».

Зло стираю слезы с уголков глаз. Все-таки вынимаю аккумулятор из планшета и прячу девайс под грудью в кружевах белья. Там же, как в кармане, до сих пор ношу клочок бумаги с координатами дома Аттии и карточку Публия Назо. Девятый и пятый сектор, куда мне нельзя. Со стоном распрямляю горящие огнем ноги. Перешагиваю через корни и ухожу в лес.

Деревья как толпа цзы’дарийцев, застывших в молчаливом осуждении. Каждое норовит ткнуть в меня веткой. Листва шелестит: «Изменница, предательница». Оставьте, сама себе противна! Под ногами все время что-то хрустит. В воздухе настороженное уханье ночной птицы. Теперь знаю, что летает бесшумно. И нападает со спины, впиваясь острыми, как ножи, когтями. Затылок взрывается болью, ткань блузки трещит. Кричу на одной высокой ноте. Крылья хлопают по моей голове. Вцепился хищник – не отодрать.

«Бей его, бей!»

Наклоняюсь, сбрасывая с себя, чувствуя, как летят в лицо брызги крови, как теплая струйка течет за шиворот. Не улетает. Нападает снова, раздирая мои руки, доставая когтями до лица. Филин с горящими глазами. Что я ему сделала? Добычу есть помешала? К гнезду с кладкой слишком близко подошла? Хрустят мелкие ветки под ногами. Неужели, правда, гнездо?

Падаю на землю и отползаю, не видя ничего. Рваные раны пульсируют болью. В голове одна мысль – бежать. И я встаю. Считаю стволы деревьев, которых касаюсь окровавленными ладонями. Пять, шесть, семь. Лай собак вдалеке. Наконец-то.

«Только не сдавайся! Слышишь? Я не смогу без тебя! Я все-все сделаю!».

Стыдно становится. Невозможное совершил паразит ради меня. Влез в чужое тело, ремни руками генерала отстегнул, а я встать не могу. До хруста в зубах тяну себя вверх. Вырастаю из земли, роняя капли крови. След тянется за мной и манит ищеек. Ароматный, с медным привкусом. Догонят и будут метаться вокруг с лаем. Обученные собаки. Вот только на что? Ждать приказа или сразу рвать на куски? От меня еще что-то осталось после когтей филина? Сколько в теле крови? Когда вся выльется?

Лес кончается без предупреждения. Под ногами обрыв в мой рост и медлительный равнинный ручей. Серебро течет струйками по гребешкам волн, а у меня блузка пропитывается насквозь. Саднит и пульсирует всё. Через боль поворачиваю голову и вижу низкий домик с причалом, а возле него привязаны три лодки.

«Возьмешь одну – никто не заметит».

«Хозяева знают. Доложат охранникам, когда они спросят».

«Если спросят. Иди. От собак только по воде. В зарослях лодку спрячем».

Высокая трава чернеет вдоль берега ручья. Иду по кромке обрыва туда, где земля поплыла вниз. Не ступеньки, но спуститься можно. Лай приближается. Не могу понять, сколько собак? Много. А с ними военные. Даже если Друз не думал меня убивать, уже поздно. Сама уйду от потери крови. Тихо и беззвучно, как хотела когда-то, но Создатель остановил. Теперь вместо горячей ванны – холодная лодка, укрытая брезентом. Пачкаю канат, отвязывая от стойки причала. Забираюсь внутрь, из последних сил толкаясь. Течение подхватывает. Сворачиваюсь калачиком под брезентом, думая о том, что здесь меня будут искать в первую очередь. Плевать. Больше никуда не убегу.

Ветер налетает из ниоткуда. Лодку раскачивает и несет все быстрее. Помню, что рядом поворот, скрытый высокой травой. Унесет ручей за заросли, и собаки не учуют, а цзы’дарийцы не увидят. Ночь, помоги. Закрываю глаза и чувствую, как остывает тело после бега, оставляя только боль. Глубокие росчерки на руках. Сама бы так никогда не сделала. Страшно резать себя. Теперь не надо. Только ждать.

Лай собак давит на уши. Низкие голоса – крупные псы. Представляю, как носятся вдоль обрыва и рвутся к лодкам. Охранники освещают путь фонарями, видят дорожку из капель крови. Считают, сколько потеряла? Думают, что нежилец? Пусть, пожалуйста. Должны сначала дом проверить, наверное. И послать кого-нибудь вниз по течению за мной. Слабость накатывает. Скоро бездна обнимет крепко и больше не отпустит. Скорей бы. Паразит причитает бессвязно, но я не слушаю. Прости, Юрао, но за барьер мы уйдем вместе. Исчезают звуки, мысли и даже боль. Кажется, всё.


***


«Проснись».

Шепот из пустоты без голоса и тела.

«Живи, пожалуйста».

Все настойчивее и больней.

«Делия, прошу тебя. Живи».

Голос в голове всегда мой. Других не знаю. Повторяю за ним, едва шевеля языком. Каждое слово заново. Проснись. Живи. Пожалуйста.

Глаза открываю и вижу узкую полоску света под брезентом. Тело онемело, и потому боль не такая жестокая. Но стоит пошевелиться, как все возвращается.

«Ушли!».

«Как ушли?»

«Не знаю. Развернулись и ушли».

Улыбка, растягивая трещины на губах после укусов Агриппы. Фантазия включается. Хочется думать, что солдаты пожалели. Оставили. Доложили, что потеряли след и ушли искать совсем в другую сторону. Безумие? Да. Но я все еще в лодке под брезентом.

«Куда мы плывем?» – спрашиваю паразита.

«Четвертый сектор выше пятого. Реки бегут вниз. К твоему Наилию».

«Он больше не мой».

«Бред. Позвони ему, расскажи, что случилось. Простит».

Смеяться хочется над наивностью паразита.

«Я номера не знаю, и он меня не простит. Такое – никогда. Иначе не стал бы генералом».

Молчит Юрао. Думает, наверное. Забавно, но чем дальше, тем более живым он мне кажется. Жаль, что так поздно. Мало дружили. Я его то паразитом, то галлюцинацией, то бредом обзывала.

«Прости меня», – прошу духа.

«За что?»

«Я столько гадостей тебе наговорила. Выгоняла, игнорировала, спорила, не слушала».

«Не нужно прощаться».

Снова замолкает, и боли во мне становится больше. Не знаю, чем его утешить. Тяжело, наверное, умирать вот так вместе с кем-то.

«Тебе нужен врач».

Говорит со всей твердостью и очень настойчиво.

«Публий Назо. Позвони ему. Помнишь, как говорил звонить, что бы ни случилось? У тебя случилось. Раны от когтей филина слишком глубокие. Нужно шить. Звони».

Глупо. От меня до медицинского центра несколько часов езды на автомобиле. Разве что Публий морально поможет. Да и что я ему расскажу? Как подселила Юрао в Друза, сбежала, наткнулась на гнездо филина, еле спаслась от его когтей и теперь болтаюсь в лодке неизвестно где? Военные Агриппы найдут меня быстрее, но Юрао жалко.

Достаю из-за шиворота планшет, карточку, аккумулятор. Долго-долго вожусь в темноте, вставляя его обратно. Экран вспыхивает, и я кладу девайс на грудь. Устала. Паразит подбадривает и уговаривает. Бубнит что-то ласковое. Поднимаю планшет снова и набираю номер с карточки. Прикладываю к уху. Гудки режут слух немилосердно. Жду и считаю. Три, четыре, убираю от уха, чтобы сбросить вызов, но вдруг раздается голос.

– Слушаю.

– Капи…

Кашляю, прочищая горло от хрипов.

– Капитан Назо, это Дэлия.

Он молчит, как вчера молчал Марк. Долго и очень напряженно. Потом на выдохе спрашивает:

– Я тебе нужен как врач?

Решил, что звоню просить наладить отношения с генералом. Будь во мне больше крови – покраснела бы. Но сейчас все равно.

– Да.

– Что-то серьезное? Травма? Ранение?

– Когти филина. Он решил, что я хочу гнездо разорить. Наверное. Защищал. В затылок вцепился, спину подрал и предплечья.

– Понял, – отрезает капитан, – ходить сама не можешь. Где ты? Я приеду.

– Не знаю, где я.

Публий вздыхает тяжело и начинает объяснять, как отправить координаты с планшета. Слышит, что планшет гражданский, объясняет по-другому. Потом говорит, что выезжает, и связь прерывается.

Вожу пальцами по экрану, оставляя полосы грязи и следы крови. Сбрасываю координаты и снова вынимаю аккумулятор. Экран гаснет, оставляя меня в темноте. Военврач просил не спать и выбраться из лодки на берег. Не смогу, да и незачем. Лодка давно не двигается. Наверное, застряла в зарослях. Тем лучше. Не уйдет с точки. Честно борюсь со сном и проигрываю.

## Глава 27. Два генерала


Просыпаюсь от шороха брезента над головой. По глазам бьет яркий дневной свет, вычерчивая силуэт склонившегося надо мной цзы’дарийца. Моргаю часто, жду, когда глаза привыкнут, и понимаю, что вижу галлюцинацию. Очень реальную и красочную. Мужчина с длинной челкой, россыпью веснушек, одетый в темно-красную рубашку. Даже шрам под левой бровью есть. Щетина небритая, правда, совсем не по Инструкции, а так очень похож на Наилия. Настолько, что я прикрываю ладонью рот, боясь закричать. Слишком много крови потеряла, наверное, устала от бега и заболела холодной ночью в лодке. Чудится. Прощальный подарок от сознания – лицо любимого мужчины.

Галлюцинация хмурит брови до глубокой складки на переносице, а потом тянется ко мне.

– Публий, она здесь!

И голос похож. Пожалуйста, Вселенная, я не хочу возвращаться в реальность! Пусть он побудет со мной. Еще чуть-чуть.

– Вижу, – отвечает второй цзы’дариец и присаживается рядом на корточки, – Наилий, не бледней. Рваных ран никогда не видел?

Публий. Капитан Назо. Уже привычно резкий и совершенно реальный в своем форменном комбинезоне. Значит, второй действительно Наилий. Уставший, будто больной, с темными кругами под глазами. Почему в гражданском?

– Брезент на землю стели, – командует военврач, – одеяла и большой кейс из багажника возьми. Быстрее, Ваше Превосходство!

Генерал молчит, только поджимает губы и подчиняется. Снова раздается шорох брезента, а Публий аккуратно поворачивает мои руки, рассматривая успевшие подсохнуть раны.

– Крупный филин, – бормочет капитан, – когти как ножи. Где ты его гнездо нашла? В лесу? Яма должна быть или толстые корни деревьев.

– Не помню, – слова даются с трудом, а от слабости тело будто завернуто в вату, – темно было, что-то захрустело под ногами.

Публий цедит сквозь зубы длинное, витиеватое ругательство. Потом проталкивает руки под мою спину и тянет на себя, чтобы достать из лодки. Утихшая было боль снова вспыхивает пламенем. Кричать сил нет, но стоны сдержать не могу. Слышу, как планшет падает со стуком на дно лодки. Военврач не обращает внимания, несет меня через заросли высокой травы на расстеленные одеяла. Держать голову очень трудно, в глазах темнеет, уши закладывает до глухоты, и жажда мучает.

– Пить…

– Нельзя, – обрывает Публий, потом смягчается и поясняет, – не сейчас.

Вижу, как закатывает испачканные моей кровью рукава до локтей, отвинчивает пробку от канистры. Вода? Антисептик? Наилий здесь же. Приносит пузатый медицинский кейс и ставит рядом.

– Шить нужно?

– Разумеется, – кивает военврач, – через край, как я люблю. Руки мой, ассистировать будешь.

Вздрагиваю от холода на одеялах. Ветер заглушает тихие шорохи приготовлений. Мужчины делают все слаженно и быстро. Кручу головой, наплевав на боль от раны на затылке. Жадно ловлю каждое движение Наилия. Ни фантомных запахов, ни тонких ощущений – все перекрыто сильнейшей физической болью. А по мимике и жестам ничего не могу угадать. Генерал. Холоден, статичен, хмур. Всегда. Светило, утонувшее в океане.

– Наилий, – зову того чужака, что когда-то был ближе и роднее целого мира. Преданного мною. Брошенного у ворот особняка ради чужих интересов. Ни любви, ни дома, ни друзей, ни покровителей я больше не заслуживаю. Но упрямая надежда, что простит когда-нибудь, теплится робким огоньком в ладошке. Отражается в глазах склонившегося надо мной генерала. Спросить нужно много, а сказать еще больше. Но слова не идут на ум. Разве мог забыть, что ушла? Нет.

– Почему ты… приехал?

Генерал опускает взгляд. Представляю, что он увидел, когда нашел меня. Блузка разорвана, пропитана кровью почти наполовину, волосы комком прилипли к затылку. Босые ноги в грязи по колено. Подумал, что разжалобить пытаюсь? Ему побоялась звонить, через Публия решила в сектор приехать?

Истерика рождается мелкой дрожью, глаза горят от невыплаканных слез. Почти кричу на него.

– Почему?

Военврач берет за руку, касаясь сгиба локтя салфеткой с антисептиком.

– Потому что захотел, – нервно отвечает Публий вместо генерала, – сел ко мне в машину и поехал. Потом поговорите. Дэлия, я рад, что ты в сознании, но шить лучше под наркозом. Считай.

Укол почти не ощутим. Лекарство растекается по венам до тумана в разуме.

– Один, два…

Наилий так ничего и не говорит.

– Три, четыре…

Лицо генерала расплывается белесым пятном, а потом сознание гаснет.


***


Темнота отпускает медленно, с большим сожалением, простреливая напоследок затылок. Вздрагиваю, и пелена падает, открывая салон автомобиля и голоса двух мужчин.

– Быстрее надо, Публий. Давай я за руль сяду.

– У тебя медотвод от вождения, Наилий. Столько Шуи выпить за три дня.

– Так поставь мне еще раз сыворотку. Протрезвею окончательно.

– Нет! Галлюцинаций захотел?

– Нашел, чем пугать.

Голоса раздраженные и злые. Военврач за рулем, машина подскакивает на кочках и ухабах, двигатель ревет, а в окнах спокойно проплывают пушистые облака. Я укутана одеялом до подбородка, и поверх грубой материи меня обнимает Наилий. Убегаем из сектора уже втроем. Вчетвером, если не забывать про Юрао.

– Проснулась? – тихо спрашивает генерал, наклонившись ко мне. Касается подбородком, и я непроизвольно морщусь от колючей щетины. Наилий резко выдыхает, но не смеется, а только снова и снова проводит подбородком по моей щеке. Всегда боялась щекотки. Кручусь под одеялом, пытаясь увернуться. Тщетно. Генерал только обнимает крепче. Сильно, но осторожно. Мои порезы ноют, но уже не болят как прежде. Сдаюсь, подставляя лицо под генеральскую щетину, и тихо урчу от удовольствия.

– Через несколько дней отрастет сильнее и станет мягкой, – шепчет Наилий, – правда красивой бороды не выйдет. На щеках почти не растет, не повезло мне с этим.

Растворяюсь в ощущении радости. Не дышу, боясь спугнуть чувство покоя и умиротворения. В какой-то миг кажется, что ничего не случилось. Не было этих трех безумных дней. Сейчас красный медицинский автомобиль Публия завернет в ворота особняка, а на пороге дома среди охранников будет презрительно кривить губы Рэм. Флавий улыбнется, как всегда, вежливо, и ветер принесет аромат цветущей апельсиновой рощи.

Но военврач резко выворачивает с грунтовой дороги на шоссе. Мужчины нервно оглядываются по зеркалам заднего вида, и ко мне возвращается тревога.

– Сколько еще до границы сектора? – спрашивает у Публия генерал.

– Часа два. Много времени потеряли объезжая патруль. Рэм успеет?

– Давно доложил, что уже на месте и ждет.

Капитан выразительно кивает, не отвлекаясь от дороги. Широкая асфальтовая лента прорезает степь насквозь, упираясь прямо в горизонт. Мы словно плывем через травяное море. И седые нити ковыля колышутся пенными верхушками волн.

– Что у тебя случилось с Агриппой?

Вздрагиваю от вопроса генерала. Испуганно ныряю носом под одеяло. Сколько нужно времени, чтобы отправить запись на почту? Мгновение. Но почему Наилий приехал за мной, если все видел? Не понимаю.

– Почему с Агриипой? – бессвязно лепечу в ответ.

– Больше не с кем, – вздыхает Наилий, – слишком рьяно он взялся за мудрецов. Меры никогда не знал.

У Друза много неприятных черт характера кроме неумеренности. Прокручиваю в памяти сцену подселения Юрао к генералу. Если убрать всё, о чем я не хочу говорить, то рассказывать нечего.

– Не молчи, пожалуйста, – просит Наилий, – граница сектора на усиленном патрулировании. Тебя ищут. Что случилось?

Спиной чувствую, как напрягается генерал. Ждет чего-то ужасного, но даже представить не может, что сейчас услышит. А для меня признание как приговор. Едва обрела любимого мужчину и снова потеряю. И не стоит обвинять в чем-то Вселенную. Я сама во всем виновата.

– Я подселила в Агриппу духа, – рассказываю медленно, нанизывая фразы как бусины на нить. Одна необычнее другой, – он захватил контроль над телом генерала и заставил делать то, что мне нужно. А потом я сбежала.

Тишина в салоне автомобиля. Слышно, как урчит мотор и тяжело вздыхает капитан Назо. Да, шизофреничка рассказывает небылицы. Выдает зрительные галлюцинации за реальность. Немедленно уколоть успокоительным и отправить спать.

– Ты мне не веришь? – обреченно спрашиваю генерала.

Если он сейчас погладит меня по голове, предложит отдохнуть и позвать моего психиатра Луция, то все другие страхи потеряют смысл. Доверие бывает важнее любви. Он запер меня в особняке, чтобы не сбежала к Создателю, а я умолчала о Юрао, чтобы не счел сумасшедшей. И чем дольше молчит Наилий, тем холоднее мне становится.

– Это невероятно, – наконец, отвечает генерал. – Ты ведь раньше так не умела? Как получилось?

– Я пока не знаю, – пожимаю плечами и морщусь от резкой боли. Лишний раз лучше не двигаться, поняла. – На самом деле это не у меня получилось, а у Юрао. Он дух. Помнишь, я рассказывала тебе о потенциальном барьере и сущностях, которые приходят оттуда, чтобы мучать меня ночными кошмарами? Один из них живет здесь, со мной. Я слышу его голос с пятнадцатого цикла. Благодаря помощи Юрао я вижу лица цзы’дарийцев на концах привязок и расшифровываю схемы связей.

Замолкаю, прислушиваясь к тишине. Нервно комкаю край одеяла и жду, но Наилий молчит. А мне уже хочется разрыдаться. Я снова маленькая испуганная девочка, рассказывающая дяде доктору страшную тайну. Дядя кивает, соглашается, а на планшете появляются длинные заковыристые слова: «Органическое бредовое шизофреноподобное расстройство в связи с неуточненным заболеванием. Шизоидное расстройство личности…».

– Я – мудрец, – предпринимаю последнюю попытку оправдаться, – а теперь еще и тройка. Наши способности до сих пор не изучены…

– Знаю, – отвечает генерал, – но изучать ты их будешь сама. Проси какую угодно помощь. Любое оборудование и специалистов. Все, что может пригодиться. Получилось один раз – получится снова.

Не знаю, что может быть дороже этих слов. Светило оборачивает ход вспять. Время для меня летит назад. Услышь я это раньше, не ушла бы никуда. А оставшись, не увидела Юрао в теле цзы’дарийца. Нельзя получить, не потеряв, и у всего есть цена.

– Спасибо, – тихо шепчу в ответ.

– Жаль вас прерывать, – ворчит Публий, – но впереди патруль.

Генерал отклоняется в сторону, чтобы разглядеть из-за водительского кресла военный внедорожник, перегородивший дорогу. Военврач сбрасывает скорость, а потом останавливается. Теперь и я вижу, как у внедорожника открываются двери и на асфальт спрыгивают цзы’дарийцы в форменных комбинезонах. Друз действительно поднял сектор по тревоге? Из-за меня? Так сильно разозлился? Беда.

– Номера наши увидели, – хмурится генерал, – проклятье.

– Нормально пока всё, – бормочет Публий, доставая из бардачка документы и одноразовые маски. Такие носят, чтобы не подхватить инфекцию, передающуюся воздушно-капельным путем.

– Наилий, лицо прикрой, – военврач надевает маску, а вторую бросает на заднее сидение, – и диагноз из легенды повтори.

– Трансмиссивная спонгиоформная энцефалопатия, – без запинки выговаривает генерал, заправляя за уши резинки маски.

– Теперь верю, что трезвый, – улыбается Публий и выходит из машины.

– Прячься под одеяло и сиди тихо, – командует Его Превосходство. Голос из-под маски звучит приглушенно, а потом звуки и вовсе стихают, едва я накрываюсь с головой. Ноги подтягиваю к подбородку. Со стороны должно показаться, что на сидении лежит большой бесформенный тюк. Плохая маскировка для любопытного патрульного, но ничего лучше я придумать не успеваю. Нервно длится ожидание, бесконечно долго. Потом хлопает дверь, и раздается шум заведенного двигателя. Осторожно выбираюсь из-под одеяла.

– Не нравится мне это, – задумчиво говорит Наилий, – даже багажник не попросили открыть. В салон заглянули мельком, твои документы рассматривали?

– Нет, – отрицательно качает головой Публий, – думаешь, в засаду едем?

– Уверен, – кивает генерал, – но попробовать проскочить нужно. Объезд поищем?

– Дожди шли слишком долго. Съедем с трассы и сядем так, что не выберемся.

Наилий прячет маску в карман и замирает. Погружается в раздумья, отключаясь от реальности. Не моргает и не дышит. Никогда не привыкну к этому зрелищу. Он будто улетает из тела, оставив пустую оболочку, а потом возвращается обратно.

– Поехали вперед, – твердо говорит генерал, – там по ситуации.

Машина трогается с места, объезжает внедорожник патруля. Все дальше из четвертого сектора и ближе к пятому. А где-то на почте Наилия уже есть или скоро появится запись с камеры видеонаблюдения от Друза Агриппы Гора. На ней сплетаются в экстазе нагие тела, а момент с моим побегом совершенно точно вырезан. И эта картинка будет идти вразрез с моим ответом на вопрос: «Что случилось?». Промолчу сейчас – потом не оправдаюсь. Лучше пусть Наилий придушит меня от ревности прямо в машине, чем я снова увижу лёд в его глазах.

– Я не все рассказала про Друза, – начинаю громко, но к концу фразы решимость улетучивается.

Генерал снова вытягивается струной и замирает. Облизываю пересохшие губы. Нижняя опухла от укуса, и на бедрах должны быть синяки от пальцев Агриппы. Под одеялом на мне одни бинты. Раздели мужчины, пока спала под наркозом, а Наилий наблюдателен. Странно, что не спросил сам, откуда.

– После охоты мы остались в его резиденции. Ночью я проснулась привязанной к кровати.

Рассказывать ещё тяжелее, чем про Юрао. Каждое слово, будто шаг в бездну. И молчаливый Публий на водительском сидении. Слушает про спектакль Друза так же, как Наилий. Мои фразы падают в тишину, не вызывая реакции. Повторяю про подселение духа и заканчиваю тем, что выпрыгнула в окно.

– Кхантор бэй. Ин дэв ма тоссант.

Впервые слышу, как Его Превосходство ругается. Потом зло ерошит волосы и смотрит мимо меня. Молчит так долго, что я не выдерживаю:

– Наилий…

– Дома поговорим, – цедит сквозь зубы генерал.

Прикусываю опухшую губу и отворачиваюсь. Не ждала ничего другого. Наилий меня ко взглядам Марка ревновал, а после такого рассказа чудо, что в руках себя держит.

Погода портится. Мелкая морось ложится пунктиром на лобовое стекло. Публий включает дворники, и первый круг по сухому они совершают с противным скрипом. Не знаю, сколько времени проходит в молчании. Много. Мужчины коротко переговариваются, и Наилий успевает ответить на два телефонных звонка, когда из туманной дымки на горизонте выплывают темные силуэты машин. Теперь путь перекрыт основательно. Автомобили стоят на мосту дверь в дверь.

– Подготовились, – говорит военврач, останавливаясь.

– Четыре броневика, два катера на подлете, – монотонно перечисляет Наилий, – снайперы на смотровых вышках.

– Не вижу, – ворчит Публий, пригибаясь к рулю, чтобы крыша автомобиля не загораживала обзор.

– Там они, можешь мне поверить.

Вжимаюсь в сидение и чувствую, как колотит ознобом под теплым одеялом. Не для того ли мне позволили уплыть в лодке, чтобы сейчас вернуть обратно столь категоричным образом? Друз любит широкие театральные жесты.

– А вот и Его Превосходство, – комментирует военврач появление Агриппы на мосту. – Лично явился. Почётно.

– Более чем, – отвечает Наилий, вешает гарнитуру на ухо и говорит уже в неё, – Рэм, тебе сейчас Публий координаты пришлет. Снимайся с места и ко мне. Отбой.

Капитан кивает и достает планшет, а на мосту становится оживленнее. За спиной генерала вырастают молчаливыми статуями охранники. Позы расслабленные, руки за спиной, бластеры на поясе. Но я не сомневаюсь, что от команды до выстрела пройдет несколько мгновений. Катер бесшумно пролетает над нами. Турели в носовой, кормовой части и пара ракет, я помню. Как бы не относился Друз ко мне как к женщине, тройку он из сектора просто так не отпустит. Наилий отсаживает меня в сторону и открывает дверь.

– Ты куда? – испуганно хватаю его за рукав.

– Тянуть время, – улыбается генерал. Берет боевой посох и выходит из машины. Один против бластеров, ракет и турелей. Спокойнее глади океана в безветрие. Его Превосходство.

Дождь усиливается. Капли падают на красную ткань рубашки Наилия, окрашивая плечи в темное. Охранники делают шаг ближе к Агриппе, но он жестом их останавливает.

– Наилий, какая встреча! – ветер доносит обрывки слов. – Разве я приглашал тебя в свой сектор?

Друз омерзительно весел. Светится от счастья и предвкушения победы. Хотя, возможно, это тоже игра. Он не бросается в бой, не произносит длинных речей, только берет посох и нажимает на кнопку. Оружие бесшумно открывается в боевое положение.

– Я приехал забрать то, что принадлежит мне, – отвечает Наилий, и гром перекрывает последнее слово. Я снова игрушка, только теперь цена на ярлычке еще выше. Не хочу, чтобы из-за меня дрались, не вижу в этом ничего романтичного. И понимаю, что я, даже будучи тройкой, сейчас в длинном списке их взаимных претензий на самом последнем месте. Старая вражда, давнее соперничество, десять трупов в закрытом военном центре. Наилий открывает посох и заводит его за спину. На навершиях хищно поблескивают шипы. Не до показательных выступлений перед строем кадетов. Поединок двух генералов.

– Уже не принадлежит, – смеется Агриппа и смотрит на машину Публия. Кажется, будто прямо на меня. Пристально, изучающе. Не может видеть моего лица, но знает точно, что я внутри. Облизывается, нарочито медленно проводя языком по губам.

– Позёр, – зло шипит военврач и жмет на кнопку гарнитуры. – Майор Рэм? Ждем, но хотелось бы быстрее. Да. Понял, хорошо.

Капитан заводит двигатель и начинает сдавать назад. Я хватаюсь за подголовник его сидения.

– Куда? Зачем?

– Насчет тебя отдельный приказ, – холодно говорит Публий, – у меня не броневик, поэтому не вперед, а только назад. Один катер летит в тыл. Подцепит нас лебедкой и втянет в грузовой отсек. Пристегнись на всякий случай.

– Нет! – трясу капитана за плечо. – Мы не можем вот так сбежать!

Медик резко бьет по тормозам и оборачивается. Знаю, что выгляжу насмерть перепуганной дурой, прошу нарушить приказ и лезу не в своё дело, но не могу иначе.

– Пожалуйста, – тихо прошу я.

Металлический звон от ударов посохов слышно даже в машине. Генералы похожи на две воронки торнадо, танцующие под раскаты грома и вспышки молний. Завораживающее зрелище, приковавшее внимание всех без исключения солдат четвертой армии.

– Не переживай, Дэлия, – неожиданно мягко говорит военврач, – Наилий не вчера посох в руки взял.

Это меня и пугает больше всего. Посох – не бластер, не нож и не пистолет. Им можно наставить синяков и при должном усердии переломать ребра и конечности. Но только генералы в поединке убивают соперника.

Публий давит на газ, и машина катится назад. Удары становятся все тише, а я не могу отвести взгляд от двух фигур. Насколько хватит сил вот так на пределе? После Шуи и бессонной ночи в пути? Броневики на мосту зажигают фары, видя наше бегство, и не могут проехать через двух сражающихся цзы’дарийцев. Хороший план, но соперники достойны друг друга. Через поле на насыпь забирается еще один внедорожник, круто разворачивается и встает поперек дороги.

– Проклятье, – раздражается капитан, – не раньше, не позже!

Катер четвертой армии снова пролетает над мостом. Так низко, что я вижу синее свечение донных двигателей. Мы в тисках и теперь точно никуда не дернемся.

– Рэм, – говорит в гарнитуру Публий, – я не выйду на контрольную точку. Перекрыли. Да. Понял.

– Ждем? – спрашиваю я.

Медик кивает и нервно ведет рукой по гладкой поверхности руля. Под одеялом от жары уже невыносимо. Спускаю его до пояса, вынимая перебинтованные руки. Пока отвлекаюсь, звон металла о металл прекращается. Поднимаю голову и вижу только Наилия. Он держит спину прямо и смотрит себе под ноги. Неужели? Встаю, упираясь головой в крышу машины, жадно смотрю на мост через завесу дождя. Друз лежит на асфальте. Его посох укатился в сторону. Генерал четвертой армии мотает головой и пытается подняться. В этот момент со стороны границы сектора появляется тяжелый транспортный катер в сопровождении шести патрульных. Подмога совсем скоро будет здесь, но я не чувствую ликования. Друз упал на лопатки на глазах у своих бойцов. Снесет ли такое оскорбление, или будет стрельба?

Наилий шагает вперед, протягивая Агриппе посох. Друз хватается за навершие и встает. Ливень отчаянно барабанит по машине, я не слышу ни одного слова из разговора генералов. Тяжелый транспортник зависает над мостом. Внушительно, устрашающе. Патрульные катера суетятся рядом, отпугивая двух пилотов из четвертой армии короткими очередями из турелей. Демонстрация силы в нашу пользу. Наилий выразительно кивает и круто разворачивается, складывая посох. Идет к нам очень быстро, но не срываясь на бег.

– Почему не уехал, Публий? – спрашивает он, едва открыв дверь. Вода ручьями стекает по светлым волосам, глаза лихорадочно блестят. От него пахнет дождем и кровью, а еще тонко тянет ароматом апельсина.

– Виноват, Ваше Превосходство, – смиренно отвечает военврач.

– План тот же. Ждем лебедку – и в катер, – приказывает генерал.

– Ты ранен?

– Царапины, – фыркает Наилий, стягивая через голову мокрую рубашку. Кровь мешается с водой и течет по груди и животу. Порезов много, но все мелкие. Заживут – следа не останется. Публий передает чистые салфетки и лейкопластырь, а я вытираю генерала одеялом. Он вдруг убирает мои руки и крепко обнимает. Замерзший под дождем, пьяный от адреналина.

– Летим домой, – шепчет он и целует. Жадно, нежно, заставляя забыть обо всем. Голова кружится, слабость приходит сладким томлением. Обнимаю за шею и тяну к себе ближе. Больше не уйду. Никогда.

## Эпилог


Пробуждение в капсуле нельзя назвать приятным. Руки, ноги зафиксированы и даже грудь стянута крепкими ремнями. Чтобы я не дергалась и не мешала чуду инженерной мысли трудиться. Свет настолько яркий, что я долго не могу привыкнуть к нему, смаргивая слезы и щурясь. Полупрозрачные створки медицинского саркофага наглухо закрыты. Изнутри моя колыбель больше напоминает внутренности дрона или машинное отделение космического корабля. Не могу подобрать точного определения. Щупы, датчики, приборы, индикаторы, целые модули и отдельные элементы. Что-то двигается, щелкает, пищит, моргает и норовит меня ткнуть или потрогать. К венам на обеих руках через катетеры подключены прозрачные трубки с лекарством. Обнаженное тело прикрыто салфетками, обмотано бинтами и заклеено пластырями. Сколько я спала? Чувствую себя неплохо, но жить здесь не собираюсь.

– Эй! – громко кричу, не особо надеясь, что из медицинской капсулы меня услышат. – Кто-нибудь! Выпустите меня!

Просьбу приходится повторять еще трижды, прежде чем створки саркофага плавно разъезжаются в стороны.

– Выспалась? – с улыбкой спрашивает Публий Назо, облокотившись на капсулу. Белая больничная форма сидит на нем безупречно. На правом ухе висит гарнитура, а в руках извечный планшет. Он откладывает его в сторону и начинает щелкать замками на ремнях, освобождая меня. Думаю, капсула могла сделать это автоматически, просто капитану поговорить захотелось.

– Кошмары не снились?

– Нет, я вообще снов не видела, – отвечаю и успеваю порадоваться, пока не слышу объяснения этому странному факту.

– В анабиозе снов, как оказалось, не снится. Прежде чем вколоть нужную дозу Сновидцу, мы протестировали состав. Все добровольцы клялись, что забытье длилось мгновения, и они ничего не видели. Вот я и решил на тебе опробовать.

Все-таки есть лекарство от голодных до страхов духов, и нашел его военврач Его Превосходства. Легенды о всемогущем капитане Назо не врут.

– Спасибо, – счастливо смеюсь я, – подопытным животным давно себя не чувствовала.

Публий улыбается еще шире.

– То ли еще будет, когда способности свои начнешь исследовать. Кстати, как ты догадалась про анабиоз? Настолько устаревшая технология, что осталась только в художественной литературе и книгах по истории. Пришлось переворошить архив, чтобы найти описание технологии и состав препарата. Хорошо, что оказался простым и его удалось воссоздать.

– Не знаю, просто вспомнила, – хмурюсь в задумчивости, пока медик убирает капельницы и снимает катетеры. – Сновидец спит? С ним все хорошо?

– Да, – кивает Публий, – вторую капсулу поставили рядом с Телепатом. В отличие от твоего легкого и лечебного сна мудреца законсервировали основательно. Раньше, чем через три цикла, будить его не рекомендую.

Вздыхаю. Значит, у меня есть всего три цикла, чтобы решить проблему с безопасным выходом за потенциальный барьер. Не слишком много, учитывая глобальность задачи.

Сажусь на кожаном ложементе капсулы и забираю из рук Публия больничную одежду. Рубашка с длинными рукавами прячет бинты, а в штаны после многочисленных платьев я забираюсь с наслаждением. С тревогой ощупываю шапочку на голове. Почему-то переживаю только за прическу – не побрили ли наголо?

– На месте твои волосы, – мягко говорит капитан, – разве что выстригли немного, чтоб обработать царапину на затылке. Но опытный гример спрячет – не заметишь.

Пережидаю приступ дурноты и головокружения. Долго лежала, нужно привыкнуть к вертикальному положению.

– Что-то беспокоит? – тихо спрашивает Публий.

– Да. Сколько я спала?

– Пять дней.

Закрываю глаза и медленно выдыхаю. Что могло случиться за это время? А главное…

– Капитан Назо, вы знаете всё, скажите, пожалуйста, Его Превосходство получил запись с камеры из четвертого сектора?

Лицо Публия застывает маской, а черты лица становятся жесткими. Мне кажется, я слышу скрип зубов, а потом медик отвечает:

– Да, получил. Я не видел саму запись, в курсе только по твоему рассказу в машине, но это была она.

От страха противно крутит пустой живот. Пять дней жила на физрастворе и в неведении. Быть может, мне уже некуда возвращаться из медцентра. Друз – хороший актер. Убедительный. И даже Конспиролог подтвердит, что запись подлинная.

– Наилий говорил…

Замолкаю, так и не подобрав слова. Кем меня назвал генерал, увидев запись? Куда велел отправить, когда проснусь?

– Говорил, – напряженно отвечает военврач, – и приказывал выдать медицинское заключение. Дэлия, капсула с её возможностями в диагностике может определить, было ли насилие и свершился ли половой акт в течение восьми часов после события.

Ничего не было, но я жду, что скажет Публий.

– Я послал Его Превосходство в бездну, – нервно цедит капитан, – потому что медицинская капсула создана для реабилитации больных и раненых, а не для спокойствия ревнивых параноиков.

– Зачем? – взвиваюсь я, чуть ли не набрасываясь на медика с кулаками. – Как я теперь докажу, что ничего не было?

– Я и без капсулы уверен, что не было, – ровно и спокойно отвечает Публий. – Это вопрос доверия, а не медицинской диагностики.

Закрываю лицо руками. Я еще в машине сделала, что могла, и рассказала как есть. Понимаю, что смотреть запись было крайне неприятно, но руки опускаются в бессилии. Спасибо, что хотя бы из сектора не выгнал.

– Куда мне теперь? – поднимаю глаза на Публия

Военврач дважды нажимает на кнопку гарнитуры. Вшитый в память номер, доступный всегда.

– Наилий? Она проснулась, можешь забирать. Да не за что.

Окончательно перестаю понимать хоть что-нибудь. Смотрю в дымчатые глаза капитана с приоткрытым ртом и молчу.

– Ты позволишь совет, раз уж я в курсе ситуации? – осторожно спрашивает Публий. Киваю и жду. – Постарайся не обижаться и забыть. Доверие должно быть обоюдным. Не скажу, что Наилий внутренний подвиг совершил, но для него это много.

Капитан прав. Все, что сейчас нужно сделать, – забыть. Впереди еще целая жизнь, и там будут новые сложности. Не бывает дорог без камней на пути. Наш выбор – запнуться или переступить.

– Я могу подождать Его Превосходство в коридоре?

Публий подает мне руку, помогая спуститься из капсулы на пол. Надеваю больничные тапочки и нетвердой походкой только что проснувшегося цзы’дарийца иду на выход из комнаты. Военврач открывает передо мной дверь, прикладывая ладонь к считывателю. Тяжелая металлическая створка идет в сторону. После искусственного освещения вечерний свет выглядит золотом, льющимся из окон. В коридоре из мебели только низкие диваны. Светильники на длинных ножках дремлют под широкими абажурами. На стенах фотографии с равнинами пятого сектора. Замечаю вазу с цветами, которой раньше не было, и что один из диванов передвинут к противоположной стене. В моем сне прошли мгновения, а для всех остальных – пять дней.

– Спасибо, капитан Назо, – говорю, опускаясь на диван, – я побуду здесь. Не хочу вас задерживать.

– От штаба до медцентра можно пешком дойти, – сообщает Публий, – я уж дождусь Наилия и передам ему тебя с рук на руки.

Хочу пошутить про «пост сдал, пост принял», но не успеваю. Открывается дверь лифта и в коридоре появляется генерал пятой армии в форменном комбинезоне. Подтянутый, гладко выбритый и очень довольный. Он кивает Публию и обнимает меня.

– Ты спала, а я скучал, – шепчет на ухо и увлекает за собой к лифту. Стараюсь изо всех сил не отстать от его размашистых шагов, вдыхаю тонкий аромат эдельвейса, слушаю, как рассказывает про Сновидца в анабиозе, и жмурюсь от удовольствия. Рядом с Наилием теплее, чем под лучами светила. Заходим в лифт, и он берет за руку. Целует в раскрытую ладонь и ведет пальцем по пластырю.

– Не переживай за раны. Заживут до спокойных рубцов, и мы все сведем машинкой. Ни одного шрама не останется.

– Я знаю, – улыбаюсь в ответ, – кожа снова будет чистой, будто не случилось ничего.

На мгновение в глазах генерала мелькает удивление и любопытство, но молча ведет меня дальше через стеклянный холл на парковку. Ищу глазами черную машину Рэма и замираю перед серебристым воздушным катером с синими вставками на корпусе. Генерал достает брелок из кармана и нажимает на кнопку. Стеклянная крыша откидывается вверх, а внутри вспыхивают индикаторы и мониторы.

– Просил, чтобы сделали двухместным, но ради этого нужно серьезно менять конструкцию. Задание я дал, инженеры думают, а пока летать будешь ты.

Наилий кладет в мою ладонь брелок и зажимает пальцы.

– Я не хочу, чтобы ты выбирала между мной и свободой. Между мной и своим будущим. У этой задачи изначально неправильные условия. Выбор можно не делать совсем.

Держу в кулаке свою свободу. Воздушный катер, для которого не существует дорог, указателей, правил и ограничений. Он может доставить в любую точку планеты и вернуть обратно. Но теперь мне не хочется никуда бежать. Моё место рядом с Наилием. Мой дом там, где мы спим в одной кровати и едим за одним столом. Только теперь я могу уходить дальше, чем за ворота особняка.

– Помнишь, ты говорила, что мало сформулировать Великую Идею? – продолжает генерал. – Её предстоит распространить, а для этого нужен правитель. Карманный, ручной, исполняющий все указания. Я гожусь на эту роль?

Лукавые искорки вспыхивают в голубых глазах и тут же гаснут. Серьезен, хоть и повторяет мою фразу слово в слово вместе с заложенной в неё иронией. Легко строить теории, жонглировать чужими жизнями как цифрами в статистике, пока это не касается лично тебя. Пока каждый шаг можно делать, не зажмуриваясь от страха и не ожидая в ужасе последствия. Куда сложнее осознавать, что ты делаешь и зачем в каждое мгновение. Наверно, этим и отличается «жить» и «существовать». У нас будет ровно то, что мы сами создадим.

– Конечно, – киваю в ответ, – а у тебя будет своя собственная тройка.