Остров для особенных

Начало

Каждую ночь мне снится, как моя мама целует меня в лоб, омывая моё испуганное лицо своими горячими солёными слезинками… Как с каждым разом её объятия становятся всё крепче и крепче, что начинало казаться – ещё чуть-чуть и переломается пара моих рёбер, что даже дышать становилось трудновыполнимой задачей. Как её слова переполняются безграничной нежностью, и в то же время нескрываемой болью, и они отдавались в ушах оглушающим эхом… Словно материнское шестое чувство подсказывало, что нам более не суждено будет увидеться. Как в последний раз… И всякий раз все заканчивается ее криком всепоглощающей мольбы, когда полностью скрытый темной одеждой худощавый мужчина с ростом два метра хватает и увозит меня на черной машине с затенёнными стёклами… Мама изо всех сил бежит вслед за отъезжающим автомобилем, но, поскользнувшись на мокрой после дождя кирпичной дорожке, падает навзничь. Бессильно бьет кулаками по луже, тем самым образовывая из неё фонтан. А вдобавок и так неуместные небесные капли смешиваются с бесконечным потоком её слез… Чем дальше, тем хуже становится видно материнское лицо, пока она не исчезает совсем из виду. Последнее – что я видел, так это скрюченное тело, лежащее в луже. А дальше усиливающий дождь и беспросветная темнота… О нет, шесть утра, и я снова не могу спать! Сон, мучивший меня уже не в первый раз, выводил меня из душевного равновесия. К чему это все и почему он меня преследует? И никто не может утишить моё возрастающее любопытство, даже я сам. Никакие сонники не проливали свет, только ещё больше вводили в путаницу. С досадой увидел себя взлохмаченного в небольшом зеркале, что висело на гвоздике напротив моей кровати. Большое «удовольствие» смотреть на своё лицо, на котором диким образом расположились близко посаженные глаза цвета, доставшего мне от отца, и далее по списку: тонкие губы и огромный нос «картошкой» сочетались со скошенным подбородком и низковатым лбом. Хоть уши не торчали, и то хорошо. Приподнял свою слишком отросшую чёлку, и удручённо осознал, что только пластический хирург мне в помощь, а не колдовство парикмахера над волосами грязно русого цвета. Если бы лицом бы все ограничилось, но и ниже шеи дела не обстояли лучше, ибо рост мой не блистал цифрами выше среднего, а мускулатурой там и не пахло. Мне было суждено родиться с диагнозом «детский церебральный паралич», но он не был единственной проблемой. Сколько себя помню, я всегда был болезненным мальчиком: постоянно простужался, травился, с прогулки приходил с вывихами и всякого рода травмами, а однажды мне «повезло» сломать левую руку, и она неправильно срослась и вечно ныла при переменах погоды. Дома я сидел чаще, чем ходил в школу, успеваемость вряд ли можно отнести к хорошей. В общем, я был потерян для социума. Зато проводил все своё свободное время за книгами, начиная с того дня, когда едва освоил навыки чтения, и такой предмет как «литература» был единственный, по которому я хватал самые лучшие оценки. Мне было все равно что читать, сказку или романы, детективы или научно-популярное; через мои руки прошла не только школьная, но также и вся наша домашняя библиотека, которая досталась мне от деда-плотника, погибшего до моего рождения. Он был малообразованным человеком и поэтому считал, что его дети должны всячески просвещаться, что означало обязательное самообразование, подкрепляемое классическим школьным и университетским. Библиотека – по сути символ того, как дед во имя своих идейных соображений всегда отказывал себе во многом и на последние деньги, оставшихся с вложений на образовательный счёт, покупались книги лучших авторов. На такие мелочи как коммунальные платежи, одежда, еда и прочие необходимые вещи зарабатывала исключительно бабушка. Все вплоть до родных удивлялись такому странному желанию. Надо признать, его жена с детьми не разделяли его энтузиазма, но последние будучи послушными детьми не смели ему перечить. Да и от бабушки не следовало возражений, а скорее потакала мужу, потому что видела в нем авторитета, что и внушала отпрыскам. Мама вспоминает, как она и её двое старших братьев мечтали о вкусной еде, теплом доме и одежде и игрушках, но приходилось экономить буквально на всем, настолько не хватало бабушкиных финансов. Медсёстрам ведь не так много платят, а делить приходилось на пятерых. Но больше всего моя мать не смогла простить своему отцу того, что он не дал ей быть с тем, кого она сильно любила, потому был он беден, как церковная мышь и глуп с руками крестьянина, зато красив словно голливудский актёр класса «А», чего было явно недостаточно. Свидания проходили втихаря, но однажды о них донесли, и дома произошёл громкий скандал. Мать боролась за право выбирать себе спутника жизни в одиночку, потому что её никто не поддержал, только кивали, когда глава семейства бил её ремнём, словно нашкодившую собаку. Все это происходило в выпускном классе, и в принципе, при желании можно было покинуть отчий дом и убежать жить своей жизнью, но воспитанные с пелёнок покорность и пассивность к переменам в жизни взяли над ней верх. А тот парень вскоре уехал куда-то за лучшей долей, у них не было возможности попрощаться. Под шумок нашёлся более «достойный» кандидат с лучшим образованием и местом в юридической конторе. Мать уже успела вступить в престижный университет, где ей предполагалось учиться на адвоката, и в коридорах учебного заведения произошла судьбоносная встреча с будущим мужем, где за ним числилась должность преподавателя, который приходил иногда читать лекции. Про таких, как он говорят «Красив как Ален Делон», и в этом не было ни грамма лукавства из-за заметного сходства с выдающимся французским актёром, хотя у отца волосы слегка светлее будут. Он был старше на десять лет, однако его можно было отнести к завидным женихам, а такой чести попасть в поле его внимания удостоилась простая студентка-первокурсница. Вначале новоявленный жених был галантным, чутким и обходительным, но после скорой женитьбы он стал проявлять отлично скрывавшееся все своё гнилое нутро. Поначалу обходился критикой всего, что касалось супруги, подчёркивая тем самым, что он – самое лучшее, что есть в мире. От психологического насилия до физического прошло полгода, и этому сильно способствовало его практически ежедневная привычка выпивать после работы, под предлогом, что работа сильно расшатывает его душевное состояние, тем самым деморализует. Вот и тот день не стал исключением: изрядно напившись, отец впервые распустил руки, от чего беременная мной мать едва не перенесла выкидыш, настолько не жалел сил, вкладывая их в удар в основном по лицу и ногам. Ему кто-то донёс, что до него были шашни с другим, а значит, из него сделали человека – заменителя. Беременность проходила довольно проблематично: матери пришлось два раза ложиться в больницу ввиду угрозы потери плода, и вкупе с напряжённой домашней обстановкой не было и речи о том, чтобы продолжать учиться дальше. Взятый академический отпуск на год затянулся уже навсегда. Деду как поведали о таком вынужденном шаге, не сумел сдержать своё недовольство, потому что не для ранней семьи он вкладывался в дочь, но выразил надежду, что это только временно. А на робкие жалобы об избиении дражайшим мужем всегда следовал шаблонный ответ: «Бьёт – значит любит». Ведь в остальном зять просто образец идеального супруга, и надо только горячо благодарить небеса за него, а не бегать и стонать по таким пустякам. Когда шел восьмой месяц того, как мама носила меня под сердцем, произошла трагедия: дом, где жили дед с бабушкой, а также дяди, вспыхнул среди ночи, и огонь унёс к утру четыре жизни. Следствие показало, что был поджог, но виновного так и не нашли. Единственное, что нам от них осталось, так это книги, которые дед перевёз к нам в квартиру ранее, как только до него дошла весть о будущем внуке: – Дети своё отчитали, теперь настала очередь внука знакомиться с шедеврами литературы, а то вырастет ещё болваном, вроде тех, кто гуляет на местном заводе. На почве сильных переживаний по поводу умерших близких, которых мать сильно любила при всех их недостатках, почувствовала преждевременные схватки, в результате чего мне пришлось появиться на свет раньше положенного времени. За мою жизнь врачам пришлось бороться не один день и даже не неделю… Не желая того, но своим существованием я прибавил ещё больше проблем девушке, которой едва исполнилось 18 лет. Ей бы гулять да жизни радоваться, но сложилось так, как сложилось. Отец по-прежнему не видел проблемы в том, что он избивает и уничтожает морально женщину, которую он сам же и добивался. Его сердце не растаяло при виде новорожденного сына, а только ещё больше подстегнула его к тому, чтобы покатиться вниз. От него помимо перегара несло ещё чужими женскими духами. Помимо этого подтверждением измен были и следы помады на рубашках, а также – звонки от неизвестных женщин в любое время дня и ночи, провоцирующие мои пробуждения с благим матом после долгих минут укачивания на материнских руках. Ни о каких нянях речь не шла, иначе, что это за мать такая? Не только матери доставалось по полной программе, но и мне, потому что из-за меня вечно болеющего мать вынуждена была бросить свою временную, как ей, казалось, работу продавца, где не приветствовали постоянные отлучки от рабочего места. А значит, отцу пришлось самому нас прокармливать, что явно его не радовало. «Больной выродок» с парой затрещин – были ещё мягкие проявления его чувств. Один раз не выдержав сцены очередного избиения, я набросился на отца, точнее на его ногу, и он с лёгкостью меня, пятилетнего слабого мальчика, отбросил в дальний угол. Я, наверное, неделю лежал в постели, так как сильно болело все тело. С тех пор мне доставалась роль бессильно наблюдающего и тихо плачущего из-за двери своей комнаты. Вот тебе и счастливые годы детства, которое бывает так скоротечно и единожды. Если у вас сложилось впечатление, что у отца не было светлой стороны, то спешу вас переубедить. Приступы агрессии у него бывали не так часто, в остальное время воздержания от алкоголя он был просто флегматично настроенным человеком. То есть, он не давал ложные надежды на то, что он станет проявлять нежность и любовь по отношению к нам. И поэтому было морально проще переносить его перепады настроения, принимая его таким, каким отец и являлся. Мои скромные успехи вроде тех, когда я с трудом, но сделал самостоятельные шаги, или нарисовал семейный портрет, его не вдохновляли. Мне не достались способности к спорту и привлекательная внешность, что делало меня сосудом, наполовину наполненным отцовского разочарования. – В кого ты такой пошёл, рохля кривомордая? – задавал он скорее самому себе уже риторический вопрос. То, что я – его родной сын, подтвердил анализ ДНК, который он сделал тогда, когда мне исполнилось около года от рождения. Для него была большая загадка: как у пары, которая могла бы посоревноваться по внешности с признанными красавцами из мира шоу-бизнеса, мог родиться откровенно некрасивый ребёнок с серьёзным физическим недостатком. И это временами выливалось в причину для ссор, где всегда крайней была моя мать. Братьев-сестер у меня не было, но это не удивительно при периодических сильных избиениях, в том числе в область живота, от чего случались последующие выкидыши. Чем не очередной повод изливать свою жёлчь вроде «Ты способна была выносить лишь урода». Как устроено мышление у человека, имеющего незаурядный ум, и неспособность связать причинно-следственную связь? Если ежедневно бить по разу дерево клинком топора, то разве оно будет жизнеспособным? Вот так, я и мама были одни в этом жестоком мире. Ни друзей ни родственников, ни просто сочувствующих. Лишь один гамадрил, отравляющий жизнь своим родным. Идти нам было некуда, чем он пользовался на всю катушку. И поэтому у неё не хватало духу обратиться в полицию, боясь усугубить и без того паршивое положение. А что могут стражи порядка? Выписать штраф? Отправить на принудительную работу? Мило побеседовать? Нет, полиция ничем не поможет. Когда мне исполнилось восемь лет, у отца появилась любовница вдвое младше него, которая вскоре после начала бурного романа забеременела, и ею был поставлен ультиматум: или он разводится, или она делает аборт. Горе-папаша, видимо, хотел идеального ребёнка, и поэтому предпочёл свалить к ней, оформив квартиру на нас, потому что, ему не хотелось возиться с судебными делами. Не знаю, как у них сложилось, но не поверите, я был признательным той даме, ведь благодаря ей закончились издевательства с пытками, коими лично я был сыт по горло. Да и мать не особо печалилась, потому что она его и не любила, и каждый день жалела, что позволила себя захомутать, а лучшие годы уже не вернёшь. За одной проблемой пришла другая: надо было на что-то жить. Меня планировалось отдать в интернат, где бы я проводил там пять дней в неделю. На помощь пришла старенькая соседка, которая давно жила в полном одиночестве, и общение с малоподвижным ребёнком был для неё хороший вариант, даже отказалась от денег, приговаривая, что ей только в радость помочь. Недолго музыка играла, и на горизонте появляется новый «папа». С отчимом мама познакомилась в очереди в магазине, куда она зашла после работы. Незнакомцем было отмечено, что негоже такой красивой женщине таскать тяжести. И слово за слово, это закончилось это все тем, что он подвёз её на своём автомобиле. Неудивительно, что он положил на неё глаз: обладательница 170 см роста, стройной фигуры с тонкой талией, длинными прямыми ногами, шелковистыми каштановыми локонами до лопаток, кошачьих зелёных глаз, прямого носа, пухлых губ. В общем всего, чего мне не досталось по наследству. Во время супружеской жизни с бывшим мужем её красота начало было угасать, ведь синяки не успевали сходить, а раны – заживать. Да и отощала сильно, от чего домашнему тирану было явно спокойно, и это одновременно при его изменах, о которых известно было даже фонарному столбу у нашего балкона. В общем, было завядший цветок снова распустил бутон. Спустя полгода они поженились, чему не помешали отсутствие общих интересов и взглядов; им было достаточно той бурной страсти. Что же до меня, то не сказать, что отчим мне сразу понравился. Но поскольку он проявлял ко мне что-то похожее на отеческую заботу, то постепенно я привык к его присутствию в нашем доме. И мне было отрадно смотреть на счастливую родительницу, чья красота ещё больше расцвела с появлением блеска в глазах и расслабленности в движениях. Я не настолько эгоист, чтобы не порадоваться за неё. Идиллия длилась, не больше и не меньше, два года. Её прервал один вечер, когда родители вернулись из гостей. Они очень сильно скандалили. Я же сидел у себя и не высовывался, поэтому сначала я слышал крики, а потом звук шлепка. После – сдавленно-удивленный мамин возглас, и слезы… Настолько неожиданной была та сцена, что мне не пришла идея выскочить и защитить слабую сторону, и закончилось это так же внезапно, как и началось. Отчим тут же бросился просить прощения, занимался самобичеванием, что это впервые, что это не в его принципах. Это было состояние аффекта, не более того. Стал наговаривать кучу нежностей о том, какой он сволочь против неё – идеальной, красивой, заботливой, неповторимой и т.д. Торжественно клялся, что такого больше не повторится. Мама ничего не отвечала, но постепенно её истерика прекращалась, пока совсем не стихла. Далее они ушли к себе. Стоит ли говорить, что данное отчимом обещание не было сдержано? Второй раз был через полгода, только уже прямо на моих глазах. Причина для этого была пустяковая (даже при веских причинах, конечно, никого не стоит бить): он приревновал её к бизнес-партнеру, с которым она переписывалась по рабочим делам. Коллега был видный молодой человек, достигший отличных карьерных высот в своём бизнесе, и по поручению сейчас мать с ним сотрудничала. Ей было предложено сходить на ужин, чтобы обсудить последние формальности перед составлением договора. Дома пребывал в ревностном духе отчим, залитый к тому времени целой бутылкой коньяка, не единожды обрывавший телефон звонками с менторским тоном, из-за чего батарея села полностью. Швырнув трубку об стену, и превратив её в кусок бесполезной кучи стекла и железа, он не мог успокоиться. Градус выпитого только усиливал его гнев. Возвращение матери не принесло ничего кроме, новой порций ударов и самых изощрённых проклятий. Попытка заступиться за неё обернулась для меня выбитыми передними верхними зубами в количестве двух штук. И так не был красавцем, то теперь уже всё, меня превратили в Квазимодо. Терпеть его приходилось до моего пятнадцатилетия. Меня донимал вопрос: а почему собственно за такого урода надо держаться? На что следовал ответ: сердцу не прикажешь. Любить своего палача… Отца она ненавидела, а этого превозносила. Нет, такое превыше моего понимания. Исчез отчим довольно неожиданным, хоть долгожданным с моей стороны, образом. Телефон был вне зоны связи, на работе не появлялся, знакомые разводили руками. Никто и нигде его не видел. Как сквозь землю провалился. Мама погоревала два месяца, а затем успокоилась, решив, что её снова бросили. Однажды спустя полгода я узнал от местных жителей, что отчима зарезали в баре на окраине города, куда он пошёл опрокинуть рюмочку по случаю моего дня рождения, Он там повздорил с одним постоянным посетителем, уже напившимся в полный хлам, слово за слово, и они доболтались до драки с поножовщиной. Первый удар тут же стал роковым – в область сердца, смерть наступила мгновенно. Того драчуна приговорили к нескольким годам заключения и посадили в тюрьму, где он и отбывает свой срок. И тут я понял, что мать скрывала от меня тот чудовищный случай, полагая, что моя психика слишком слаба для такого. Пара лживых слов для меня, который нисколько не заботился о судьбе домашнего деспота с железными кулаками. Испытывал ли я какие-то эмоции вроде печали или радости? Отнюдь, абсолютно никаких. Для меня отчим умер ещё тогда, когда он впервые поднял руку на мою мать. Физическая смерть была просто последней формальностью или гвоздём в его гроб, не более того. Слишком большая честь даже думать о нем, человеке, который никого не любил, даже самого себя. Я только спросил, знает ли об этом моя мать, на что получил утвердительный ответ. Вот и подтверждение моим догадкам. Я понимаю её поступок и нисколько не сужу. Вспоминаю тот вечер, когда она пришла домой после работы с подарком для меня. Её лицо было несколько тронуто печалью, но она прилагала усилия не подавать виду, наоборот поздравляла как можно более беззаботно и непринуждённо, как будто ничего не произошло. Правда, все же сказала, что сегодня мы будем исключительно вдвоём. Я ещё тогда будучи наивным малым решил, что этот тиран сделал мне типа подарок в виде своего отсутствия. А на следующий день после праздника о нем никто и не вспоминал. Что ж, собаке – собачья смерть. Так мы снова стали жить вдвоём. В доме воцарился покой и тишина, на этот раз окончательно.

Неожиданный гость

Прохладным туманным утром меня из сладких грёз (редких в последнее время) поднял на ноги настойчивый звонок в дверь. Вот прямо эта трель, как заевшая виниловая пластинка, не думала униматься. Пока я тёр левой рукой заспанные глаза, правой же нашарил на тумбочке любимые часы в виде супермена, на которых время было без четверти восемь. Это свидетельствовало о том, что мать, как всегда, на работе, а я – один дома, так что кроме меня некому открывать дверь. Крикнув как можно более громко «сейчас открою», я стал быстренько накидывать на себя любимые застиранные до потери яркости цвета футболку со штанами, которые когда-то были красные и синие соответственно. Кому это так не терпится к нам завалиться? Родственникам? Из каких-то инстанций? Соседям? Тёмно-серый дорогой костюм, начищенные лакированные чёрные туфли, аккуратно отрезанные и чистые ногти, зализанные назад тёмные волосы, ненавязчивый шлейф дорогого парфюма, гладко выбритое лицо без возрастных морщинок, и завершающий образ папка подмышкой левой руки. И все это на фоне обшарпанных стен со соседскими дверями. Личность этого стильного мужчины мне ни о чем не говорила, что породило стойкое сомнение стоит ли его впускать. Заметив моё замешательство, он улыбнулся, обнажив ряд белоснежных зубов, явно не родных, а глубокий гортанный голос вполне соответствовал его виду. – Доброе утро! Видимо, я вас разбудил? Тогда прошу прощения. Я … Меня к вам направили из одной благотворительной организации по защите прав инвалидов. Могу я войти? Мне, честно говоря, хотелось закрыть перед его носом дверь, но моё воспитание взяло верх, и я был вынужден его впустить. Он быстренько оценил бедную обстановку: дешёвые обои, затасканный с времён царя Гороха узкий ковёр, лампа производства Китая за три червонца, облупившиеся двери в комнаты и кухню. На его лице вновь появилась улыбка с одновременным кивком лощёной головы. Так и хотелось спросить «Не боитесь здесь находиться, дабы не растерять свой метросексуальный шарм из-за дырки в двери, пробитую когда-то моим отцом?». Но вместо этого пришлось строить из себя любезного хозяина: – Заходите в гостиную. Чай хотите, или кофе? – О нет, я ненадолго, так как без участия вашей матери мне долго не придётся излагать курс дела. То, что я услышал от него, ввело меня в смятение. По его словам, нам предлагают путёвку в курортно-санаторную зону на одном острове, на целый год, и это нам ничего не будет стоить. Заметив тень сомнения на моем лице, он стал горячо уверять, что мы как семья, перенёсшая домашнее насилие, попадаем под помощь некого фонда, цель которого помочь женщинам и их детям пройти, прежде всего, психологическую реабилитацию. Чем больше он рассказывал, тем больше рос мой скептицизм. Я ведь не настолько дурак, чтобы забыть, как он упоминал другую организацию. Ничего не отвечая, я продолжил роль любопытного хозяина. – Последнее слово не за вами, так что ждите моего визита ещё раз. «Угу» – я не удостоил его любезностью. Скользкий тип, который решил, что меня можно одурачить. Проводив его, я сел обдумывать его предложение. Я, хоть и зелёный юнец, но понимаю, что ничего так просто не даётся, но с другой стороны… О, черт! Я позволил ему меня почти убедить. Приняв для себя более мудрое решение, что для начала надо принять душ и поесть, а там тщательно взвешу все доводы за и против. Но душ принять не получилось, так как снова не было горячей воды, пришлось кое-как умыться при помощи нагретой в чайнике воды, что явно не могло не сказаться на моем настроении. Повеселел я, когда от души умял единственное, что было пределом моих кулинарных талантов – омлет с тостами, щедро намазанных сливочным маслом. Убийственная пища для организма, но моему желудку было все равно. Едва дождался вечера, когда домой пришла мать. Помимо разговора её ждал хоть и скромно, но все же накрытый ужин из бутербродов, замазанные уже паштетом и горячий кофе. – Это так не похоже на тебя, с чего бы ты стал готовить? – Скажешь такое – «готовить». Надо подкрепиться, потому что нас ожидает серьёзный разговор, и поэтому мною было принято решение сэкономить, а то и прибавить тебе сил. И да, впредь постараюсь снимать с тебя обязанность заниматься готовкой. – Похоже, мой мальчик начинает взрослеть, – со слезами радости она кинулась меня обнимать. – хотя на подобном питании быстро заработаешь проблемы с желудком, так что, не могу позволять тебе часто заменять меня на кухонном поприще. За столом я ей изложил суть дела. Сказать, что она была удивлена – значит сказать ничего. – Нет, как-то все это слишком невероятно. Хоть я и стараюсь верить в добро, но нам лучше отказаться, бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Пожав плечами, я не стал ей перечить. Но в глубине души мне очень хотелось согласиться на предложенную авантюру, так как сидя взаперти практически всю свою жизнь, захотелось вырваться из столь унылой рутины. Да и чем мы рискуем? Чтобы не подавать расстроенного вида, я отвернулся к умывальнику, притворяясь, что поглощён мытьём посуды. Ей и в голову не приходило, что это могло меня основательно заинтересовать. Мама находилась дома, когда появился этот представитель чего-то там. Я не присутствовал при беседе в гостиной, предпочитая чтение очередного бестселлера. Мной было осилено всего 54 страницы, когда мама постучалась ко мне. – Он ушёл, – пока мать выдержала театральную паузу, я отложил в сторону книгу, не испытывая никакого сожаления, – и в общем, почему бы нам действительно не воспользоваться таким роскошным предложением, школа потерпит год, куда спешить, а от работы… Давно думала с неё уходить. Нам действительно не помешает развеяться, уж после жизненных перипетий мы точно заслужили. У меня пропал дар речи: да неужели?! И на радостях из моей головы вылетело содержание прочитанного только что. И не отказал себе в удовольствии броситься к ней с объятиями. Спустя две недели срочного оформления нужных документов вроде заграничных паспортов, визы и подписания целой кипы договоров с фондом, которые никто толком не читал, мы наконец-то могли хоть сейчас рвануть куда подальше из этого унылого города. И как же запрыгало в моей тощей груди сердце, когда в мох руках оказались наши два билета на самолёт. Это скорее не страх полёта, а то волнительное предвкушение. Мне казалось, что нам уготована дорога в рай. Этого нам никто не обещал, но мне было достаточно слова «курорт». От него веяло запахом моря, белого песка, битыми кокосами… То, о чем я читал в маминых журналах – стало моим наваждением. Да и не стоит обвинять меня в излишней сентиментальности и фантазии. А ты видишь, что билеты в первый класс, рейс в страну, о которой лишь понаслышке знаком, с местом у окна. Как тут не начать впадать в эйфорию прежде времени? Мне хотелось кричать от радости, до чего близкой стала мечта! Представлял, как прилечу обратно и стану хвастаться в школе и т.д. Правда, было одно небольшое «но»: нам надо было ехать в другой город, чтобы сесть на самолёт. У нас своего аэропорта-то нет! Хотя это такая мелочь! Рейс ожидал нас через три дня, а значит, сборы стоит начинать именно сегодня, чтобы ничего не забыть. Придя домой, я стал размышлять у шкафа над тем, что брать. Закинул часть вещей в чемодан, а за ними приятную сердцу дребедень, решил, что мне этого будет достаточно, да и не охота таскать с собой непосильную ношу. Да и нас предупредили, что нужное мы можем купить на месте.

В дорогу

Как вы помните, для вылета нам пришлось ехать в соседний более крупный город, так как в нашем из-за мизерного количества населения аэропорт отсутствовал. Выехав ранним утром, мы проторчали в поезде по пяти вечера. Но я не придавал этому какого-то сильного значения. К тому же я не покидал пределы своего города лет примерно 8, и мне это путешествие было только в радость. Через окно моему взору представились впечатляющие пейзажи, там козлы щиплют травку, тут огромное поле вспахано, а иногда и станции попадались, и самое интересное было высматривать кусочек городских видов за обычными вокзалами. И вот наконец мы выходим из поезда, в спешке выбегаем на вокзальную площадь, чтобы поймать такси до аэропорта. Прибавляем к нашему времени, проведённому в дороге ещё час, именно столько автомобиль нас мотал в пункт назначения. Я умудрился проспать всю поездку, так что город посмотреть хотя бы из окна, мне не удалось. – Макс, просыпайся! – трясла меня мама, – нам на самолёт пора! Я что-то промычал, как-то собрался и вошёл вместе с ней в аэропорт, где нам пришлось бежать на посадку, но к нашему счастью, успели вскочить на трап. Но я переживал, что работники могут придраться, о чем был наслышан от знакомых и средств массовой информации, но нас благополучно пропустили на самолёт. Раньше мне не доводилось видеть вблизи настоящий авиатранспорт, от чего у меня захватило дух от его размера и величия, присущие исключительно самолётам. Я глазел на наш самолёт, и меня переполняли безграничное восхищение. Ещё зацепившись об свою ногу, едва не упал у входа. Внутри снова было чему меня удивить, потому что салон казался таким же гигантским. Мы с мамой, никогда не летавшие до этого, не сразу сориентировались где наши места, даже пришлось обратиться к другим пассажирам, на что они любезно нам объяснили, что к чему. Вау, неужели я сидел в салоне самолёта! Меня переполняли слишком много эмоций, но больше всего это были знакомое предвкушение и проснувшийся в кои веки страх полёта. Я специально не спал до посадки около полтора дня, так как во сне уже не страшно летать. Однако, как вы помните, я успел передремать по пути в аэропорт, черт его побрал! Нам достались места у окна, и мама великодушно уступила мне место у иллюминатора под предлогом, что ей и так страшно, а тут ещё воочию наблюдать, как мы витаем в облаках, тем самым усиливая чувство беспомощности и потери контроля над ситуацией. Усевшись, она включила в плейере музыку, которая должна была настраивать ее на расслабляющий лад, далее следовало надевание маски для сна, и после этого следовала просьба её не беспокоить без надобности. Однако бортпроводница подошла к нашим местам и попросила перед взлётом отложить столь важные дела и послушать речь персонала. Мама нервно улыбнулась и сказала, что летит первые и не знает, как вести себя на борту. Девушка понимающе кивнула и отошла на своё место. Мне были понятны действия матери. Пока мы не взлетели, я напредставлял себе кучу кадров с мест крушения авиатранспорта, что видел по телевизору, и от того едва не впадал в обморочное состояние, но всячески одёргивался тем, что согласно статистике, авиакатастрофы случаются редко. Главное, вытерпеть взлёт и посадку, а там можно и поспать, если получится, потому как в этом не был уверен, сна не наблюдалось ни в одном глазу. Не будучи набожным человеком, я стал думать о том, помню ли я какие-то молитвы. И вот, мы взлетаем в состоянии максимального внимания и сосредоточенности! Во время взлёта я зажмурился со всей мощью, и в голове стали мелькать мысли, что моя жизнь, в принципе, была нормальной и… Все. Даже вспомнить нечего, вот тебе и вся жизнь перед глазами. От осознания сего факта я даже я немного расстроился и открыл глаза. Ничего не имело значения, ничего меня уже не пугало. Пошарив в рюкзаке, я вытащил книгу в мягкой обложке, которую я читал на протяжении нескольких месяцев, и не потому что она была скучная, просто такова моя природа – читать десять книга одновременно. И поэтому нередко сюжеты одних книг переплетались с сюжетами других. Дурная привычка – я согласен, но иначе не могу. В аэропорту уже другой страны нас встретила милая девушка, которую можно было бы принять за Клавдию Шиффер, до чего же поразительное сходство. Спросив наши имена, она одарила нас своей белозубой улыбкой, нисколько не уступающей улыбке той, на кого была похожа. От неё мы услышали, что нам надо сделать пересадку на частном самолёте. Она же должна нас проводить на него. «Ничего себе!» – мелькнуло у меня в голове. – Но вы пока можете отдохнуть в номере, который снят специально для вас. Вас ожидают ужин, горячая ванна и мягкая постель. А ещё окно с видом на море. На самолёт садимся поздним вечером. А сейчас пошли к выходу, где нас ожидает машина. И поплелись мы за ней. Площадь и интерьер аэропорта поражал наше воображение. Такой минималистский, что даже футуристический, а размер! Пока мы не вышли на парковку, я едва не сломал шею, настолько был ошеломлён увиденным. Такое мне доводилось видеть лишь на кадрах иностранных фильмов. Стоит ли добавлять, что наш выглядит захудалым сараем, по недоразумению названный аэропортом? У машины стоял человек в форме водителя, ну знаете, такие ещё шляпы носят, и аккуратные костюмы. При виде нашей бравой троицы он распахнул заднюю дверь. Первой села мама, а потом и я. Наши вещи были любезно спрятаны водителем в багажник. Наша, скажем так, путеводительница села на переднее место. Когда нас катали в гостиницу, по пути я не отлипал от окна, в котором проносились виды приморского города. Настолько он отличался от моей вымирающей «деревни», где дома в основном разрушались, как и дороги. Здесь же через одного небоскрёбы, ухоженные улицы, ровные дороги, улыбчивые люди. Всюду играла музыка. Это город словно создан для праздника. Как бы мне хотелось жить здесь. Интересно, а там, куда нас доставят, тоже такие же виды? Или-или? Нет, если нам обещали райское место, значит так и должно быть. Но в моей понимании рай именно так. Стоит ли говорить, что в фойе отеля я тоже таращился на все с большим восторгом? Богатство интерьера поражало мой неизбалованный ум: всюду кричало о богатстве. В общем, из-за блеска я совершенно перестал задумываться над тем, что не слишком ли какой-то там фонд разбрасывается деньгами ради нас двоих? С швейцаром мы добрались на зеркальном лифте до нашего номера на пятом этаже. За нами числился двухместный номер, в котором большую часть площадь занимала светлая просторная гостиная по роскоши не уступавшая всеобщему гостиничному дизайну. Посередине красовался угловой диван, оббитый глянцевой кожей цвета молочного шоколада, над ним же висела пошлая люстра с множеством висюлек. Со стен красовалась лишь единственная картина на тему марины. Помимо дивана стояли ещё два кресла из того же набора, журнальный столик с любезно принесённые заранее экзотические яства вроде устриц и неведомых фруктов, чьи названия не застревали в моем сознании, а завершал картину огромный ковёр на полу с причудливыми узорами, и моей смелости ступать не хватало, пока этого не сделал работник гостиницы. С его помощью наш багаж отучился на креслах, и заметив нашу нерешительность, улыбнувшись, предложить нам присесть на диван и перекусить, с дороги ведь наверное, проголодались. Когда мы последовали его указанию, он спросил, надо ли нам что-нибудь, на что мать отрицательно покачала головой, и понял, что в его услугах уже нет нужды, тут же покинул номер. Поев с дороги, мама выразила желание немного вздремнуть в спальне. – Конечно, иди, а я тут пока дочитаю книгу, в самолёте как-то не получилось. – И в моих руках оказалась та самая книга, словно в знак подтверждения того, что мне будет не скучно. Странно, что телевизора здесь не наблюдается… Оказывается, его поставили в спальне, что, на мой взгляд, ещё более непонятное решение, чем его теоретическое отсутствие. Книга не сказать, что оправдала мои ожидания от концовки, скорее напротив, разочаровала, и поэтому я решил пойти и выбросить её в мусорное ведро, что находилось в санузле, где моим глазам представился вроде как джакузи. Это настолько поразило такую деревню как меня, что совершенно забыл, зачем шёл сюда. – Что ты стал как истукан? – хоть голос и был заспанный, но все же стал той неожиданностью, что меня со слабыми нервишками, сумел спугнуть. Книга вылетела из рук. – Да что ты так реагируешь, нельзя же так, – успокаивающе пробормотала мать. Вспомнил с какой целью я здесь стою, нагнулся и бросил книгу в мусорную корзину, на что получил в свой адрес удивленный взгляд. – Да это так, плохой роман, туда ему и дорога. – Заверил я и бегом выскочил обратно в гостиную. Судя по времени, проведённому в санузле, мать пошла туда по гигиеническим делам. Когда она вышла, то мои догадки подтвердились, так как от неё несло мылом и запахом зубной пасты. Присев в кресле, стала набирать номер, и по громкой связи донёсся голос девушки-администратора: – Да? – Можно ли получить доставку чая в номер 213? – Да, ожидайте. Пока нам несли чай, в спальне матерью были проведены манипуляции с переодеванием: из обычных тёмно-синих узких джинсов и чёрной футболки в цветастый сарафан, удостаивавший чести надеваться довольно редко. Волосы, уложенные в слегка свободный низкий хвост, завершали скромный, и в то же время, элегантный образ. Прежде чем мы едва выпили по чашке ароматного чёрного чая с хрустящими круассанами с малиновой начинкой, в дверь снова постучались. Это была та самая милая провожатая. Она не переступала порог в гостиную, предпочитая подождать нас у дверей. – Да вы, может быть, присоединитесь к нам? – решил я не подавлять в себе хозяина, но в ответ от неё следовало краткое и уверенное «Нет». Мне хотелось налить себе ещё одну чашку, но понимая, что надо уже собираться, и ограничился лишь тем, что взял эту вкуснейшую выпечку с собой. Взяв свои пожитки, мы поторопились к выходу. Нас вновь ждал все тот же автомобиль, правда уже с более молодым шофером. Тез нас не в ту сторону, откуда мы приехали. Но девушка объяснила это тем, что для частных самолётов есть свой аэропорт. Другой так другой, пожал я плечами. Через час мы наконец-то были уже там. Стоит отметить, что этот аэропорт значительно отличался от предыдущего. Был он раз в пять меньше, и людей здесь было тоже негусто, да проще смотрелся, в общем, чуть лучше нашего, но менее помпезный, чем крупный собрат, скажем так. В самолёте, кроме нас, было несколько человек, а именно: два моих ровесника в сопровождении дам примерного того же возраста, что и моя мама. Один из парней сидел в инвалидной коляске. А другой, как я позже узнал, был полностью слепой. Представившись, мы поняли, что летим в одно место почти по той же программе. Правда, у них это было «отдых для подростков с ограниченными возможностями». Мама удивилась, почему это программа другая, если у меня ДЦП? Спустя пары часов полёта мы наконец-то приземлились. Мы с мамой вышли первыми. Было уже довольно поздно, на часах время обновилось на местное и показывало 23:09. То, что я увидел – не имеет чести быть описанным. Но все же: мы высадились в прибрежной зоне, аэропорт или что-то подобное здесь отсутствовал, вместо него была небольшая будка. Зону освещали фонари, и все, что можно было увидеть, так это отражения света в воде. Из будки вышел человек, и вблизи стало заметно, что это полный мужчина лет 50-ти, в форме из голубой рубашки с короткими рукавами и тёмными брюками, а в руках у него был планшет. В нем же он и отметил здесь при нас,, кто высадился. – Прошу вас следовать за мной, – прозвучало из-под его щетинистых усов не только в наш адрес. Выйдя за пределы взлётной зоны, мы увидели комфортабельный небольшой автобус. Рассевшись по местам, мы стали ждать. Тот же мужчина в форме зашёл в транспорт, и, убедившись, вновь отметил в своём планшете. – Итак, сейчас вас развезут по вашим НОВЫМ жилищам, так что к вам большая просьба не спать в пути, дорога займёт немного времени. Значит, у вас три дома, а значит, остановок будет три, и на каждой выходят по паре. Чтобы не было споров, объявляю вашу очередь: первыми выходят колясочники, вторыми вы (обращается к нам), а третьи – понятно кто. Вопросы есть? Мы покачали головой. Все, что нас сейчас интересовало – когда мы попадём к себе домой и уляжемся спать. Несмотря на то, что мы с мамой предусмотрительно вздремнули в автомобиле и шикарном гостиничном номере, все также испытывали потребность в отдыхе, полёты на самолётах для нас не назовёшь привычным делом, и поэтому мы основательно утомились в таком долгом пути. Заурчал мотор, когда служащий покинул автобус. Человек в форме действительно не обманул. Придерживая порядка очереди, мы вскоре стояли с ключом у НАШЕГО дома. Слабый свет фонарей неохотно демонстрировал нам улицу, но кое-что можно было осмотреть. Дома вокруг нас не могли похвастаться разнообразием. Все, как и наш, были одноэтажными, со сдержанным архитектурным стилем, с газоном вокруг. Открыв дверь, мы нащупали выключатель у дверь. Нашим глазам представился просторный холл с входом в гостиную и кухню. Судя по всему, ремонт здесь делался недавно, так как создавалось впечатление, что здесь не жили до нас. Ни соринки, ни царапины, все сверкало чистотой. Я взял наши с мамой чемоданы и пошёл по дому, а она семенила за мной. После кухни нашим глазам предстал узкий коридор и в каждой стене, параллельно друг другу, была дверь. Открыв каждую, мы убедились, что это были две просторные спальни. Не сговорившись, мы вошли по одному в эти комнаты. Моя спальня по метражу превышала ту, что дома. Окно выходило на чей-то такой же тёмный дом, но глупо ожидать здесь вроде морского пейзажа. Цветовая гамма интерьера радовала глаз приятным преимущественно синим цветом, а кровать! Я плюхнулся на неё, и надо мной возвысился белый потолок с причудливыми светящимися лампочками. Меня помимо мягкой постели ожидал отличный бонус в виде ванной комнаты. Теперь можно лежать в ванне сколько вздумается, не причиняя тем самым неудобства другим членам семьи. Осмотревшись вдоволь, моя радость сменилась какой-то безумной усталостью, и едва дошёл обратно до кровати, так и рухнул прямо в одежде. Последней моей мыслью была «Отругают же меня за это…». Проснувшись от солнечного света, бившего сквозь мои веки, я почувствовал, что спал слишком много, так как ощущение тяжести охватывало каждую клеточку моего тела. А над моей головой возвышался незнакомый доселе потолок вместо того, привычного домашнего. Дотянувшись до часов на близстоящей тумбочке, я с ужасом увидел на циферблате «13:02». Ничего себе, я продрых практически половину суток! После дежурных гигиенических процедур с переодеванием, я направился на кухню. На столе лежала записка от мамы: «Завтрак в холодильнике, разогрей в микроволновке. Я пошла знакомиться к соседям по приглашению. Скоро буду. Целую». Какая шустрая! Поев, я стал пристально изучать обстановку в доме. Не будучи экспертом, я все же осмелюсь предположить, что помимо свежего ремонта, вещи тоже не были в эксплуатации. От всего исходил недолговечный флер новизны. Интерьер не был напичкан излишеством, которое неизбежно появляется при постоянном проживании. Но при этом все сверкало нововведённой чистотой. Изучив в доме каждый уголок, я испытал острую потребность выйти на улицу, тем более светило солнце, в котором моя потребность ещё яснее ощущалась нежели в моем вечно дождливом городе. Неподалёку от нашего дома стоял какой-то рослый парень с рыжими кудрями. Его напряжённая фигура, слегка мускулистая, выражала полную поглощенность своим велосипедом. Рядом с ним лежали несколько инструментов в открытом ящичке, и судя по всему, он явно чинил свой транспорт. Понаблюдав за ним несколько минут издали, чего он собственно не замечал, я подошёл к нему. Затем увидел, что у него левая рука…отсутствовала по локоть. Из-под короткого рукава пёстрой рубашки выглядывала культя. Парень, заметив моё замешательство, вцепился своими зелёными глазами в меня и недобро усмехнулся: – Что, испугался? – и он выставил передо мной остаток своей руки, отвлёкшись наконец от увлекательного ремонта двухколесного коня. – Нет, – поспешил я заверить его в обратном, испытывая горечь стыда, – я и сам не совсем … – не осмелился добавить «здоров», вдруг его это заденет. – Тебе что-то нужно? – в его голосе начала проскальзывать нотка раздражения, – а то я сильно занят, велосипед опять «отвалился». Четвёртый раз за месяц! Да сколько ж можно-то! – ругнулся, едва не пиная заднее колесо своего велосипеда. – Могу я тебе чем-то помочь? Тот вновь взглянул на меня с оценивающим взором, словно думая, посылать ли меня к черту или как. Без понятия, что он себе там надумал, но в его голосе теперь было куда меньше недовольства. – Ладно, придержи вот здесь, – и я со всей готовностью выполнил его просьбу. Пара нехитрых манипуляций, и он с довольным видом взглянул на результат своей упорной работы. – Спасибо, ты весьма меня выручил. Мучился я, наверное, битых два часа, это ведро прямо просится на мусор, но уж больно к нему прикипел. Меня зовут Данила, прости за мою грубость, не люблю когда меня жалеют, тем самым унижают. – Ничего, мне знакомо то, что ты чувствуешь. Так что, я нисколько не обиделся. Да и всегда рад помочь. Данила? Откуда ты? – Понимаешь? – в усмешке выражалось недоверие, на что я поспешил заверить его, назвав свой диагноз. Он бросил свой взгляд вниз на мои ноги. – А, без обид, но это чепуха! Вот не было бы ноги или руки, как у меня, тогда точно был бы повод печалиться. Но я этим не грешу, ну родился таким, чем тут поможешь, если рыдать и стенать. И да, я из городка под Сибирью. – Ого! А я из Урала. А протеза разве нет? – Почему нет? Есть. Но я рассудил, если так было уготовано свыше, то нет в нем надобности. Лежит где-то в чемодане, зря что ли приноравливался все делать одной рукой. Вон даже велосипед вожу, и ничего. Нас, сибирских парней, так легко не возьмёшь! – Такая позиция не может не восхищать! – тут я слукавил, потому что такое мышление совершенно не движет прогрессом и не способствует улучшению качества жизни. Так бы и остались в пещере сидеть, а что, тоже можно жить. Но спорить мне совершенно не хотелось, и кто я такой, чтобы первого встречного учить, как ему жить. – Так ты новенький в городе? Не видел тебя прежде – зажмурившись от яркого солнца, он с любопытством глядел на меня. – Да, вчера въехали вон в тот дом. – И я рукой показал ему на наш, не побоюсь этого слова, особняк. – Вот решил первым делом осмотреться, что да как, так что ты единственный, с кем я вообще заговорил за сегодня. – Понятно, мне приятна такая честь. Что же, добро пожаловать. Помимо меня здесь полно парней, со своими особенностями, но атмосфера довольно приятная. Вот девушек нам бы… – задумчивый вздох Данилы свидетельствовал о том, насколько эта тема для него животрепещущая. – Ладно, поехал я в торговый центр по продукты, и так задержался! До встречи! Новоявленный приятель Данила так лихо управлял велосипедом, что в течение нескольких секунд его силуэт уменьшался, пока совсем не исчез. И это при хрупком транспорте и одной руки. Затем я стал прохаживаться по улице. Пройдя несколько кварталов прямо улице, я отметил, что легко теряюсь. Дома, газоны, деревья – все как по шаблону. Никаких машин и заборов. Ни собак, ни кошек. От былого райского уюта не осталось и следа. Да и никого из людей я не видел; слышал только голоса На следующий день Данила представил меня троим парням нашего возраста. Первого, самого мускулистого, звали Андрей, его пребывание здесь исчисляется вот уже девятым месяцем, что делает его одним из старожилов. Остальные двое – Лёша и Никита живут здесь на три месяца меньше. И они с виду тоже такие крепкие, о чем я с завистью в душе поинтересовался: – Вы такие накачанные, боюсь, вы меня сложите пополам безо всяких усилий. – О, не знаем, – сказал Никита, явно не понявший мою шутку, – но такими мы стали здесь. Каждому предписано заниматься спортом и выпивать смеси для массы. – Что за смеси такие? – Скоро сам все узнаешь. – И трое одновременно загадочно подмигнули друг другу, что посеяло в моей душе неутолимый интерес. Конечно, с каждым днём, как я смел брел дальше по городу, обрастал новыми знакомствами. Не только моя улица отличалась однообразием; таким был весь город. Он располагался не на всем острове: с одной стороны стоял густой лес, куда никто не рвался. И представляете мои эмоции при виде отличающихся зданий, как торговый центр, клиника, спортивный зал. Они располагались в самой крайней прибрежной зоне. Пляж был только один, но огромный, чтобы уместить на себе всех временных жителей острова. Нас было почти 2 тысячи. Ну, это если верить моим примерным расчётам: если кварталов было около 90, а квартал вмещал в себе 20 домов. Городской план был расположен так, чтобы все находилось в максимально удобных рамках. Чтобы подтвердить свою догадку, я купил местную карту, где чётко и ясно красовались 30+30+30 кварталов, Остров представлял собой вытянутую сушу, на одной половине которого стоял лес, а на другой – сам город. И жилую часть построили так, чтобы её длина пролегали по оставшейся длине острова. Если план застройки меня не смущал, то наличие леса как раз волновало. Зачем он здесь? Не логичнее ли было вырубить деревья на прибрежной части, а в середине оставить? И никакого тебе телевидения, радио, интернета. Всюду только инвалиды, мои сверстники, и их родители. И с кем бы я не заговорил, каждый владел русским языком. Но я старался отмахиваться от всяческих подозрений и тревожных мыслей. Людям было хорошо, а значит нет причин излишне беспокоиться. Наверное…издалека. Но я решил, что на сегодня достаточно, а то ещё заблужусь в однотипных постройках.

Новая жизнь

Покончив с размышлениями на тему странности этого острова, я старался наслаждаться представившимся возможностями. Погода пока стояла прекрасная: солнце постоянно светило с утра и до вечера, и лишь была пара дней, когда его изредка скрывали облака. Хотя в любом случае, я даром времени не терял и загорал на заднем дворе, превращаясь из бледного упыря в загорелого юношу, и что бы там не говорили о вреде солнечных ванн, но именно благодаря им мне стало куда приятнее смотреть на себя в зеркале, в котором рассматривая свои грубые черты лица, стал находить их не столь такими, что значительно поднимало мою самооценку. Всюду пахло благоухающим ароматом невиданных доселе цветов, которых у нас было в избытке у каждого дома. Никаких бензиновых и фабричных газообразных отходов. Зато постоянно кто-то пек пироги, дразня соседей по дому. А свежесть, доносящая из моря? Наш дом располагался в трёх кварталов от него, и мне начинало казаться, что на 90% состою из соли. Однако было и кое-что, чему я радовался больше всего: здесь у меня появились друзья со своими особенностями, но мы их не замечали, так как наше социальное рвение было наконец-то удовлетворено, а то, что кто-то хромой или низкорослый не имело совершенно никакого значения, чего нельзя было сказать о среде обитания, откуда мы прилетели. Почти каждую неделю у кого-то был день рождения, и я осознал насколько это отличается от моих прошлых празднований, которые я отмечал исключительно в компании родных со всеми скучными деталями. Здесь же мы старались отрываться как можем, и это при отсутствии горячительных и запрещённых веществ, которых здесь было не достать. Но я не особо огорчался, так как даже запах алкоголя мне был неприятен из-за частых возлияний отца и отчима, и быть похожим на них было бы сущим недоразумением и предательством своих же идеалов. Наши мамы всегда старались нам поспособствовать и дать по максимуму. Здесь же впервые я был искренне счастлив, глядя на свою мать, которая ещё больше похорошела, выпрямилась и начала улыбаться, чего я не помнил с недавних пор. А больше нам ничего не надо было. Нам даже учиться не надо было под предлогом, что здесь нам стоит провести год исключительно отдыхая, а нагрузка мозга умственной деятельностью нивелирует это понятие. Так что я помогал в саду и с работой по дому, а в свободное время гулял по городку с друзьями. Хотя было скучновато без средств массовой информации и интернета. Нам разрешались только гаджеты, на которые нам закидывали в торговом центре запрашиваемые нами музыку и фильмы, правда не все почему-то. Но нам было настолько не до того, чтобы задумываться обо всех этих странностях, ведь мы действительно почувствовали вкус жизни со всеми её прелестями, не чувствуя при этом себя ущемлёнными. Однажды к нам пришли две женщин одного возраста с моей матерью. Они представились инспекторами, после чего с удовлетворением отметили мой физический прогресс. Мое самочувствие действительно улучшилось, и я начинал ощущать себя здоровым парнем, а не вечно жующим сопли мальчиком. От них получив ключ, я пошёл в подвал, куда раньше не ступала моя нога, и открыв дверь, с радостным криком ворвался туда. Это была просторная комната, где стояли тренажёры на любой вкус; начиная от беговой дорожки и заканчивая штангой. Вошедшие вслед за мной дамы предложили мне привести тренера, который помог бы мне с физическими занятиями. И мне не хватило духу отвергнуть их предложение, так как я совершенно не имел понятия, с чего начать. Мне очень не хотелось выделяться на фоне новых друзей своей хилостью. На следующий день тренер пришел после завтрака. На вид ему было около 30, с ростом выше меня на полторы головы, с синими глазами и выгоревшими от солнца коротко стриженными волосами. Но больше в нем восхищала физическая форма вкупе с пластичностью. Он с лёгкостью продемонстрировал как работает с каждым из тренажёров, особенно впечатляло, как ему удавались тяги со штангой. Меня даже переполняла лёгкая зависть. Для начала мне было предложено начать с бега, на что я не мог ответить радостью, так как это казалось мне очень скучным занятием, а ещё от бега постоянно болит правый бок, а позже и ноги, вследствие чего я с трудом хожу следующие три дня. Но слово тренера – закон, и я стал выполнить его команды. После пробежки я, запыхавшись, уже ничего не хотел, но тренер стал настаивать на небольшой силовой тренировке. После неё я был готов отдать свою душу богу без остатка, настолько она меня вымотала до последней капли крови. Определённо мой путь будет долгим и тяжёлым. Следующий его визит был через два дня, кода я мучился от крепатуры, бегал уже не так энергично, как в первый раз, но тренер не давал мне поблажки. Под конец я стал его слегка ненавидеть. Спустя месяц я заметил, как моё хилое тело становится чуточку крепче, а упражнения, что в начале казались трудными, уже давались все легче, бегать мог уже без неприятных ощущений, а во внешнем плане стали чётче прорисовываться рельефы мышц. На что тренер удовлетворенно отметил, что сделает из меня качка в рекордные сроки, что только сильнее вдохновляло продолжать занятия спортом. Хотя по мнению матери у меня наконец-то стал проявляться переходной период в виде мужественности. Не передать того чувства, как я обрадовался таким переменам, ведь раньше меня достаточно было тронуть пальцем, дабы повергнуть. Но теперь меня переполняла начинающая уверенность в том, что если что, я всегда смогу защитить как себя, так и более слабых во имя справедливости. И мне не приходило в голову отлынивать от рутинных дел, наоборот, моей целеустремлённости не было предела. И вот тогда в один прекрасный день во время утренней пробежки перед моими глазами предстало нечто прекрасное, и имя ей было Анна. Длинные шелковистые волосы до пояса цвета пшеницы слегка развевались от ветерка, из-за солнцезащитных очков выглядывали искрящиеся зелёные глаза, тонкие черты лица, а её стать производила столь естественную хрупкость благодаря худобе… Вся эта красота была хороша в своей естественности, так как было очевидно, что на ней нет ни грамма косметики. Ведь обычно мало кто может радовать глаз без приукрашивания. Её терпеливое ожидание у крыльца закончилось тем, что к ней подошла женщина средних лет и что-то показала ей руками, на что та понимающе кивнула и вошла в дом. Завороженность её первозданной красотой приковала меня к просиживанию штанов на бордюре, где я ждал её появления. И это того стоило, чтобы понять в чем недостаток такой прелестной девчушки. Вышла она спустя полчаса, и бегом пошла в сторону, где располагалась прибрежная зона с торговым центром. Мой крик ей вдогонку прошёл мимо её маленьких ушей, и мне пришлось вставать, чтобы догнать. Когда я сравнялся с ней, она увидела меня и перепугано отвернулась, ускоряя свой и без того быстрые шаги. Опять пришлось последовать её темпу, чтобы сказать ей что-нибудь, дабы завязать знакомство: – Девушка, куда dы так спешите? Давайте познакомимся, я – Макс… Наконец-то неуловимая остановилась, и глядя на мои губы, что-то замахала в ответ, указывая на свои уши и скрещивая свои кисти, тем самым показывая крест. Вон оно что: прекрасная незнакомка – глухонемая. Это настолько меня ошарашило, что я растерялся. На моем лице возникла глупая улыбка, а взгляд блуждал, чтобы не глядеть на незнакомку. Вдруг она так же, как и Данила, полна желания съязвить? Моё всепоглощающее разочарование оказалось не менее сильным, чем вспыхнувшая ранее симпатия. Расстраивал не сам факт её глухоты, уж не мне огорчаться, а то, что не знал как с ней общаться. А ведь так сильно хотелось, и незнание языка жеста сильно осложняло мои намерения. Воспользовавшись моим шоковым состоянием, девушка быстро ускользнула в нужном ей направлении. Оставшись наедине со своим ступором, меня стали донимать мысли, а почему все мы здесь исключительно с какими-то особенностями? Неужели здесь не ступала нога здорового подростка? В общем, мои мысли опять стала все больше занимать странность этого места. Официальная версия, что мы здесь в курортно-санаторной зоне меня больше не устраивала. Потому что мы помимо ежемесячной проверки с врачами, больше не пересекаемся с ними, только в крайних случаях вроде внезапного ухудшения самочувствия. Никаких тебе процедур, просто гуляй себе, делай что хочешь и все. С чего бы так с нами так нянчились, ведь ничьи родители не вносили ни копейки за проживание с питанием и абсолютно любые капризы. Что за благотворительность такая? А почему нет, например, детей дошкольного возраста? А сорокалетних инвалидов? Боже, о чем я только думаю! В общем, я был полон решимости и желания вновь увидеть инспекторов, чтобы задать интересующие меня вопросы. А пока я с тоской смотрел на безликий дом с новыми жителями, который находился рядом с нашим. Желания стоять в ожидании появления девушки не было, да и так довольно на сегодня с неё, которую видимо сильно напугал мой пыл, проявленный по отношению к ней. Хотя если взглянуть на моё лицо… Тоска смертная. Она для меня слишком хороша, даже при всей своей глухоте. Утром следующего дня мне пришла в голову такая банальная в своей простоте идея: напишу-ка я соседке письмо, уж читать и писать она должна уметь! Отыскав в своём письменном столе завалявшуюся тетрадь, я вырвал из неё пару листов. Как только ручка оказалась в моей руке, голова тут же опустела: не знал с чего начать, привет или доброе утро, красивая незнакомка или просто незнакомка, меня зовут Макс или желаю с вами познакомиться? Глаза боятся, а руки делают, и в итоге получилась такой себе опус на несколько страниц: «Привет, незнакомка! Я тот парень, который вчера с тобой пытался заговорить! Я так понял, ты лишена возможности слышать и говорить, и поэтому тебя пугает такое настойчивое внимание вроде моего. Но тем не менее, твоя глухота не должна становиться преградой на пути возникновения нашей дружбы! И поэтому я решил прибегнуть к такому способу, как переписка, надеюсь, ты не сочтёшь меня старомодным, ведь сейчас практически никто не проводит ручкой по листу бумаги? Ладно, довольно прелюдий! Для начала, позволь представиться: мои имя – Макс, мне недавно исполнилось 15 лет, что я представляю собой внешне – ты уже увидела. У меня ДЦП, что всегда мешало мне получать от жизни удовольствие, но здесь меня словно подменили! Этого диагноза не замечаю так как раньше. Здесь вообще замечательная атмосфера взаимоуважения и понимания, потом до тебя это дойдёт. Моя страсть – это музыка, в основном прошлых десятилетий, неважно какого жанра, лишь бы затрагивала струны души; литература, которой я «заболел» благодаря дедушкиному наследию, мне от него досталась самые лучшие книги, проверенные временем, так что это письмо написано заядлым книгоманом. А ты любишь читать, если да, то какие твои самые любимые произведения?; а также недавно к моим двум страстям прибавилось вырезание небольших деревянных штучек с помощью лобзика. Ещё немного балуюсь просмотром кино, но всегда по настроению, так что, нельзя сказать, что фильмы трогают меня так же сильно, как вышеупомянутые виды досуга. Что касается школы, то там я числюсь больше в списке «троечников», с редким сдвигом в сторону «хорошистов», но по литературе и языку я крепкий отличник. Ты ведь тоже на год освобождена от учёбы, как и все мы здесь? Здесь отличные ребята, правда все – парни, но думаю, тебе не стоит бояться и избегать нас. Этим письмом я приношу клятву, что ты можешь рассчитывать на меня. И поэтому выражаю огромную надежду на то, что ты прочитаешь мои буквенные сочетания, и не станешь отвечать молчанием. С уважением, твой сосед из дома напротив. p. S. Кстати, забыл сказать, что у меня есть желание обучиться тому языку, на котором ты разговариваешь. Жду ответа.» Такого привычного предмета, как почтовый ящик, ни у кого не было, так что, мне пришлось постучаться в дверь, чтобы передать письмо. Ноги словно прилипли к асфальту, отказываясь мне служить, а сердце бешено колотилось, отдавая гулким ритмом в самые виски. Судорожно сглотнув, я все же пересилил свой страх, и мой кулак робко отбил стук. В тот самый момент меня осенило, что и та женщина может не слышать, но её звонкий крик: «Иду!» развенчал мои догадки. Видимо, мой визит нельзя назвать своевременным, ибо перед моими глазами предстала запотевшая и растрёпанная женщина, которую видел вчера. – Вы что-то хотели, молодой человек? – спросила она, подняв левую бровь. Она была настолько тонкой, будто её нарисовали единственной линий из-под карандаша. – Да, не могли бы вы передать это письмо девушке, которая здесь живёт… – Анне, что ли? – Ладно, давайте сюда, на этом все? – женщина суетливо стала поторапливать меня с ответом, когда на моем лице появилось выражение неуверенности. – Да… – и дверь тут же захлопнулась. Хорошее воспитание, ничего не скажешь. Ответа не пришлось ждать долго. Спустя несколько часов меня с руками полными продуктов по пути домой встретила эта прелестная соседка, что, видимо, хотела мне вручить конверт и какую-то книгу. Когда она увидела, что мои руки заняты, быстро положила своё на верхнюю ступеньку крыльца моего дома и тут же убежала к себе. – Маааам! – Заорал я ещё и потому что совершенно не горел желанием ставить бумажные пакеты на землю. – Зачем так кричать, я не глухая, – в мой адрес полетел беззлобное замечание, но мне было важнее то, что лежало у моих ног. – Что это лежит внизу? – Да так, это мне. – Я стал мяться, словно нашкодивший котёнок, по-прежнему пялясь на по-девчачьему розовый конверт. Как только мои руки освободились, я схватил все это добро и помчался к себе в комнату, настолько меня переполняло любопытство, что даже не рассматривал, что за книга прилагалась. Вот лежат они брошенные на кровати, а я уже чувствую нарастающее волнение, что сеяло семена страха: а вдруг она пишет, чтоб я шёл на три ласковые? Что-то сегодня уже второй приступ паники, чего раньше не испытывал. Не съест же она меня, тем более посредством какой-то бумаги, тогда и бояться нечего. Но попытки себя переселить и взять конверт в руки пали ниц перед бурлящим животом. Опустив свою голову под кран с струёй холодной воды, меня стало немного отпускать. Кое-как вытерев мокрую макушку, я сделал глубокий вдох и взял в руки конверт. Надо сказать, что конверт до этого времени лежал прямо на обложке, и убрав его, смог увидеть знак того, что мне отвечают взаимностью. На обложке красовалось название «Язык жестов для чайников». С моей души словно камень свалился, если не кирпично-строительный завод. Но руки все же немного потряхивали. Первое, что бросилось в глаза, так это искусно выработанный почерк, от чего казалось, что это буквы и слова, а какая-то картинка с закорючками и завитушками. Приложил бумагу к носу, и почувствовал еле уловимый цветочный запах. Улёгшись как можно удобнее на кровати, я стал с жадностью читать и перечитывать послание той, кого звали Анна. «Привет, Макс! Ничего, что я так без церемоний обращаюсь? Мне очень приятно было получить твоё письмо, так же как и читать. Прочитанное сильно вдохновило меня накатать ответ. Если у тебя присутствует страх того, что мне было неприятно твоё рвение познакомиться с тобой, то поверь, дело состоит совершенно противоположным образом. Та краткая информация о тебе определённо наводит на мысль, что парень ты хороший. Моё поведение было своего рода самозащитой, потому что мне сложно общаться с людьми, не умеющими выражать слова и чувства иначе, нежели вербальным способом. Ты ведь понимаешь, что такое совершенно невозможно. Но последняя строчка в твоём письме кладёт обнадёживающее начало нашей дружбе. И поэтому даю тебе эту книгу, что поможет тебе влиться в мир глухих. Это не сложно, сам убедишься, когда пролистаешь затёртые до дыр страницы. Для начала тебе достаточно выучить алфавит, и тогда присоединюсь я со своей помощью. В общем, это по поводу нашего общения. А пока можно поиграться в написание писем, потому что я, будучи большой поклонницей всяких старомодных книг, где не одну страницу расписываются послания между героями. Так что, в этом мы чем-то похожи, правда, мои руки не касаются книг в последнее время, если это только не любовные романы, надеюсь, здесь ты не станешь меня осуждать, ведь каждому человеку свойственно увлекаться творческим продуктом не самого высокого качества. Остальные твои увлечения действительно вызывают восхищение, но мне по понятным причинам не доступно осознание их прелести. Фильм только с субтитрами смотреть, а их чтение сильно утомляют, музыка – не слышу, и все тут. Зато люблю вышивать, готовить, и с техникой неплохо справляюсь. Ничем непримечательная девушка, таких миллионы. Ах, я почти твоя ровесница, скоро будет мой день рождения, и тоже освобождена от учёбы ради этой поездки. Если честно, я не хотела сюда приезжать, и до сих пор пытаюсь привыкнуть к этому острову, но пока что, мне здесь очень скучно без моих друзей и учителей, а мама со мной не сильно горит желанием общаться. Так что, бери в руки книгу и изучай. С тем же уважением, Анна.» Меня переполнило такое радостное возбуждение, что перечитывал каждую строчку, но смысл уже выскальзывал со второго раза. Но энтузиазма как не было, когда я открыл страницу с жестами, показывающие буквы. Во-первых, надо было внимательно следить за тем, какой рукой показывать и как. К тому же, мне было легко запутаться, а ведь это только начало. Мои занятия по рассматриванию иллюстраций с последующей практикой длились около получаса, и я с досадой отложил книгу под подушку, К тому же, уже и есть захотелось. За обедом ко мне вновь вернулась решительность, что вылилось в торжественное обещание выучить сегодня перед сном хотя бы десяток жестов. «Тише едешь – дальше будешь» – эта мудрость стала моим девизом во время упорной зубрёжки, и наконец-то отточив полученные знания, я полный решимости стал караулить Анну, потому что, «любезный» приём её матери напрочь отбил желание стучаться к ним в дом. Просидел я достаточно долго, чтобы было начать покидать свою зону ожидания, так тут же из-за дверей появилось нечто в коротких джинсовых шортах, что подчёркивали длину и ровность ног, а сверху облегала голубая майка, из-под которой выглядывал лифчик чёрного цвета. Волосы были уже собраны в пучок, а лицо снова скрывалось за огромными солнцезащитными очками. Глядя в мою сторону, Анна улыбнулась, обнажая ровный ряд белых зубов. Мне не терпелось ей продемонстрировать то, чему я учился последние несколько дней, Моими руками было показано «Привет, Анна». Судя по её восхищенной реакции, эффект произведён прямо в цель. Она мне что-то ответила, стоя все же там же. Но то ли я такой тугодум, то ли она слишком быстрая, но для меня стало загадкой то, что было ей показано, и моё растерянное лицо очень красноречиво свидетельствовало об этом. Лёгкой походкой пройдя дорогу ко мне, Анна взяла свою книгу в руки и присела рядом со мной. Вот так собственно, благодаря её помощи и моему желанию, я выучил новый для себя язык, благодаря которому мне единственному был выдан билет быть почётным гостем в её мире. Накануне маминого дня рождения я всерьёз задумался над тем, чтобы устроить грандиозный праздник, которого у неё никогда и не было. Ресторанов в нашем городке у нас не было, исключительно одно небольшое кафе в торговом центре, и то оно было больше рассчитано на молодую аудиторию. и я обратился к Анне за помощью, помня о её хобби. Так как кулинар из меня никудышный, а накрыть стол нужно было, так что без неё мне не удалось бы исполнить задуманное. На что она откликнулась с готовностью, уверяя меня в том, что для неё это дело чести и акт благодарности за то, что я стал первым попытавшимся завязать с ней общение. Накупив продуктов и притаскав их домой, мы немедленно приступили к задуманному. Маму я отправил в гости на пару часов, чтобы сделать ей сюрприз. Надо отдать должное, Анна не подвела мои смелые ожидания. Тонкими ручками она филигранно нарезала ингредиенты, как будто для неё это обыденное действо. Я же наводил порядок в доме и украшал гостиную. Из кухни доносился дразнящий запах, что основательно будоражило мой аппетит. У дивана я поставил самый большой букет. Стол был накрыт новоприобретенной скатертью, на которую я расставил тарелки из самого лучшего сервиза, который только был в местном единственном супермаркете. Стали подтягиваться мамины подруги с подарками, а их было около двух десятков. Анна дала знак, что все готово, осталось только потрудиться над десертом. Как только открылась дверь, мы хором закричали: «С днём рождения». Такого удивлённого и в тоже время счастливого лица я не видел никогда прежде. Она аж пустила слезинку, от чего стала прикрывать лицо левой рукой. Я усадил её за стол в джентльменском стиле. Любопытной Анне я кивнул в знак того, что она может выносить блюда. Я уселся только после того, как наложил каждому по порции, и пригласил за стол мою помощницу. Все гости были тронуты её работой на кухне, и выражали ей свой восторг по поводу яств, что я ей и переводил на понятном языке. На её едва тронутом загаром личике вспыхнул яркий румянец. Анна напросилась нам помочь с уборкой стола, от чего мы не смели отказываться. Но именинницу мы отправили отдыхать, а сами принялись потихоньку заниматься своими делами. Закончив с уборкой, мы удовлетворено оценили наши усилия. Мне до жути хотелось проводить Анну до её дома, хотя ей идти всего ничего, соседи как никак, но возникший порыв сложно было подавить. Она пыталась отговаривать, но я её убедил в том, что немного свежего воздуха мне не помешает ради улучшения сна, а значит не приложу больших усилий. Шли мы неторопливо. А зачем собственно спешить куда-то?… Спать мы не хотели, тем более, дело наше молодое – сами понимаете. Освоив язык жестов, я наконец-то понял, какая Анна интересная и культурно развитая девушка. Да, она не слышит, и от того не может разделить со мной увлечение музыкой, но она всегда с интересом «слушала» мои объяснения о том, чем музыка могла сводить с ума миллионы людей. Как бы там не было, ей было более, чем доступно понимание красоты и глубины текстов песен, и хоть так отрывочным образом она могла понять, почему мне могла нравиться именно та или иная песня. Ей очень нравилась поэзия, особенно британская. Для меня было довольно необычно, когда мне рассказывали стихи руками. Вначале я даже терялся и переставал понимать, о чем речь. Но постепенно я научился «слушать», и в этом было своё очарование. Ещё, оказывается, можно так и песни «петь» жестами. Однажды я как-то поставил свою самую любимую песню в минусовом варианте и стал следить за жестами, которыми демонстрировался старательно заранее заученный ею текст. Перформанс Анны нельзя назвать идеальным, ведь будучи лишённой слуха, невозможно попадать в ритм, но тем не менее, это было потрясающе. Не стал говорить ей о мелких, на мой взгляд, огрехах, ведь человек пытался и вкладывал душу, и не в моих силах её огорчать. Да и какое это имеет значение? Ничто идеальным не бывает, да и меня нельзя отнести к перфекционистам. И так как общество Анны было для меня желанным, всегда находился повод быть с ней рядом. Вот что собственно и было наглядно показано после маминого дня рождения. Проводив её до дверей дома, я словно прирос к крыльцу. И это моментально сбило меня с толку, так как не знал, что сказать, ведь слова никак не могли выразить всю гамму моих чувств, точнее за мной не водилось умения ними выражать мысли сложнее бытового уровня. Говорить «до встречи» не хотелось, как и задерживать длинным разговором. Анна терпеливо ждала. Думай, голова, что сказать! – Ты мне нравишься! – вылетела эта фраза из моих губ. Пусть я не показывал жестами, но она умела читать по губам. Боже, как мне неловко! Она смущённо улыбнулась, опустив свои бездонные глаза. Я стоял как идиот, не зная, что это на меня нашло. Из ступора меня вывел её неожиданный поцелуй в щеку. Затем она бесшумно скрылась за дверью. Постояв немного, я переваривал абсурдность возникшей ситуации и приятную неожиданность со стороны Анны. Затем я наконец-то развернулся в сторону своего дома. Всю дорогу я неистово улыбался; мне хотелось танцевать и орать от нахлынувших чувств. Кажется, этим ясным вечером мне были поведано, что такое любовь. Со мной раньше такого не было, и мне искреннее было невдомёк, почему такое всепоглощающее и возвышающее на небеса чувство становится для кого-то сродни пытки и причиной мучения. Будь моя воля, я бы бросился делать мир лучше, настолько меня переполняло счастье! Дома я завалился одетым в кровать (о, это становится плохой привычкой), включил плейлист со самыми лучшими песнями о любви, надев наушники, где уже на полную громкость зазвучал голос непревзойдённого Брайана Ферри. Лежал, и под него фантазировал на тему нашего с Анной будущего. В следующий раз, когда мы встретились, я преподнёс ей самый лучший букет, хотя нельзя меня назвать знатоком флористики, но судя по её восторженной реакции, он таковым и был. Анна сегодня была особенно хороша. Чем больше я на неё глядел, тем больше она мне нравилась. Хотя «нравилась» слово какое-то слишком мягкое, не находите? Когда она появлялась на горизонте, у меня вмиг начиналось гореть лицо и уши, ноги становились ватными, а пульс яростно наращивал темп. А уж когда она стояла рядом… В общем, из-за соображений скрыть свои неподвластные мне эмоции я не пожалел своих денег и взял самый большой. Судя по всему, не один я испытывал неведомые ранее столь сильные чувства. Она взяв букет, с такой трепетной нежностью приложила его к себе и несла так, как будто от этого зависела судьба всего бренного мира. Я ей предложил пойти в кафе, на что услышал в ответ утвердительный ответ. По пути мы не особо разговаривали, так как Анна не могла из-за букета «разговаривать», так что это я молол ей всякую чепуху, на что получал понимающую улыбку, что было для меня большой наградой. Наш обоюдный выбор пал на самый дальний столик, чтобы нам никто не мешал. Официант вызвался на помощь, помимо своих прямых обязанностей, взял у нас цветы, чтобы на время поставить их в воду, пока мы будем здесь перекусывать. Анна заказала чай и яблочную шарлотку, я же – только кофе, потому что из-за того, что я не выспался прошлой ночью (бессонница стала моей постоянной гостьей), меня слегка клонило в сон. Да и аппетита как такового нет, мне вполне хватало коктейлей, которыми снабжал меня тренер. На вкус они были не слишком изысканными, но зато отбивали желание перекусывать надолго. Такое «питание» не одобрялось моей матерью, и поэтому я иногда старался чередовать приёмы коктейлей и поглощение её стряпни. Иногда приходилось есть через силу, что вызывало ощутимый дискомфорт. Прикосновение руки Анны вывело меня из задумчивости. Как раз нам поднесли заказ, и я с жадностью стал хлебать кофе. И вновь мы говорили обо всем, кроме моего монолога на крыльце. Оказывается, скоро у неё день рождения, и она хотела бы устроить вечеринку, но переживала, что из-за шумихи мы можем мешать более старшим жителям городка. Я заверил её, что не стоит переживать по тому пустяковому поводу, и что пришла моя очередь устроить ей праздник. Во время обсуждения я заказал ещё чашку кофе, за что был одарён недоумевающим взглядом моей девушки. Да, моей девушки. Букет было решено придержать у официанта, естественно за вознаграждение. Взявшись за руки, мы неспешно направились к берегу. Пляж располагался за торговым центром и был ограждён рядом деревьев и кустами. Поскольку Анна шла быстрее, опустив меня, то она уже сидела, уставившись вдаль океана, а я тем временем едва семенил. Оказавшись рядом с ней, я увидел насколько она была сосредоточена на чем-то, что было видно исключительно её величеству. Стало понятно, что меня не замечают, и присел рядом с ней, стараясь не тревожить её своими неловкими движениями. Так и сидели на берегу бесконечного океана две души, каждая из которых имела свой жизненный багаж, с нуждой иногда так просто посидеть и смотреть в никуда. Волны все сильнее набегали, выбрасывая себя со всей своей природной мощью на берег. Видимо, дело идёт к смене погоды. Солнце все чаще спряталось за облаками, которые словно тяжелели и серели, прежде чем выбросить на землю накопленный небесный нектар. И ветер бил в лицо, тем самым доказывал, что его мощь будет только расти. Я слегка продрог, и меня переполняло желание уйти куда-то, где можно спрятаться от ещё не непогоды, но близкой к этому. Анна ничем не проявляла дискомфорт, как будто ничего не меняется вокруг неё. Наконец она обернулась ко мне и улыбнулась: – Мне кажется, или тебе холодно? – её рука коснулась моего плеча, и хоть от неё веяло теплом, но меня еще больше затрясло, – о, да ты дрожишь! Я пытался отнекиваться, но Анна уже поднялась, выражая решимость уйти отсюда. Моя рука схватилась за её протянутую. Её глаза вновь смотрели в даль сквозь меня. – Волны волнуются все сильнее, какое зрелище может быть ещё прекраснее?… – В её глазах застыло какое-то мечтательное блаженство. Мне стало неловко, что из-за меня девушка лишается возможности предаться грёзам. Я ей предложил остаться, но она наотрез отказывалась: – Ты что, заболеешь ещё! Как-нибудь придём сюда в следующий раз. Я испытал большое облегчение, хотя старался не подавать виду. Наш путь пролегал через кафе, где мы забрали букет, а дальше – домой.

Последняя вечеринка

Словами не передать, какие эмоции меня переполняли, когда я сдавал вечеринку на суд друзей и, конечно же, самой виновнице торжества. Но среди чувств были: страх, волнение и желание слиться, чего нельзя уже было воротить. Мои приготовления начались ещё в голове, когда Анна доверила мне честь устроить ей праздник. Придя домой, я не сразу стал обдумывать каждую деталь, каждую мелочь, но постепенно идеи сыпались на пеня как из рога изобилия. Как же важно было для меня порадовать Анну так, чтобы она запомнила этот вечер навсегда в положительном ключе. Ну, чтобы было что внукам рассказать. И с каждой секундой упорной работой моего мозга усиливалось ощущение возложенной ответственности. И от этого я едва не впадал в панику: а вдруг ей не понравится и тому подобное, чего не смог бы себе простить. Стоит ли говорить, что на той, на следующей ночью меня по-прежнему мучила бессонница? На следующий день я обошёл все возможные точки с мелочами в торговом центре и обнаружил, что дарить по сути нечего. Всякая дребедень для хозяйства и маленький ассортимент всякой ерунды, и все. Я заказал через продавца книгу, которая была на мой взгляд неким компромиссом. Не дарить же ей кастрюлю или ненужную статуэтку в виде неведомой зверушки. Мне сказали, что будущий подарок доставят как можно скорее, однако обещать на 100 процентов не могут, потому что в торговом центре по радио обещали кратковременную порчу погоды, что усложнит дорогу сюда и обратно. К маме я решил не обращаться, да и вообще никому из взрослых, так как считал, что мне лучше знать, что нужно молодым членам общества. Ни о каком алкоголе речь не шла, потому что его не продавали от слова «совсем» по причине его непоставки. Значит, будем пить всякую ерунду типа морса и лимонада, словно дети дошкольного возраста. Сложносочиненные блюда будут слишком не к месту, значит, особо готовить не придётся. Тогда придётся поломать голову над праздничным антуражем. Я спросил разрешения у матери провести вечеринку у нас, на что она не очень согласилась с отговорками, что свои праздники следует отмечать у себя, а не прибавлять себе работы. Я поклялся, что сам устрою, а затем и уберу, не привлекая посторонней помощи. Она мялась, но увидев, как это для меня важно, в конце концов дала добро. – Дом в твоём распоряжении. И пожалуйста, сдержи слово. Заверив её в сотый раз, что все будет в порядке, я пошёл к себе в комнату набрасывать примерный план действий. К тому времени до дня рождения Анны оставалась полторы недели. Но полностью идея моей вечеринки оформилась за три дня до «Х». Я решил, что не помешает немного костюмированного духа. Поскольку мне была близка по духу эпоха 60-х, то я дал всем, в том числе и Анне, знать, что всем нужно быть в образе хиппи и кем-то ещё, вроде в виде музыкантов а ля «Битлз». В общем, то десятилетие давало пищу для фантазии празднующих, а там уж сами пусть как-нибудь разбираются. Но я все же осознавал, что задуманное мной – чистое безумие и сложно выполнимое в этом месте, где из одежды ничего, кроме трусов и носков, не достать. Но было бы любопытно глянуть на результат. Вот собственно и пригодился мой костюм, который я зачем-то сюда притащил. Буду в образе прилежного парня-отличника с зализанными волосами. А ещё мне повезло купить здесь смешные очки без диоптрий в роговой оправе, что вполне завершало мой внешний вид. Анне было назначено явиться в 20:00, тогда как другим гостям на полчаса раньше без права на опоздание, потому что я не хотел, чтобы сорвался мой, хоть и банальный, но от этого не менее приятный сюрприз. И конечно, же некоторые парни все же не порадовали пунктуальностью, как и своими заданными образами, о чем я, нисколько не скрывая, сообщал, начиная с десятого гостя. – Да не нервничай ты так, хоть бы твоя именинница в 9 пришла, ты же знаешь женскую натуру, охота нам тухн… – Нет, не знаю, и знать не желаю, – прервал я с как можно строгим голосом, – и я бы попросил без стереотипов в моем доме. В взгляде напросившегося опоздавшего читалось желание послать меня в далёкое эротическое путешествие, но жажда возможности погулять и поесть за чужой счёт взяла над ним верх, и он неохотно выдавил из себя «Прости». Последний пришел за пять минут, и я стал быстро собирать парней за дверью с приказом не шуметь и не выходить, пока не будет им подан знак. Повыключал я свет в доме, за исключением небольших разноцветных лампочек в гостиной, и занял караул у входной двери в ожидании ЕЁ стука. В течении того времени, как мне пришлось ждать, сердце вновь стало чаще биться, и казалось, что из-за сердцебиения потеряю способность слышать все окружающие меня звуки, насколько меня переполняло волнение. Вот слышатся её скорые шаги, виднеется тонкий силуэт за стеклянной дверью в свете фонаря… Она встала у двери. И почему-то не стучит. Стоило только подумать «В чем дело?», как тут же напряжённую тишину прервали… Чей-то кашель из толпы. Я едва не шикнул на них, хотя что это меняло. Она-то не слышит. Наконец-то она постучалась, но очень тихо, славно боясь нарушить чей-то покой. Но мне уже не терпелось впустить Анну, и поэтому, не мешкая, я тут же ей открыл. Из-за слабого света я особо не мог её разглядеть, и каким-то образом ухватил за руку, затем завёл в дом. Неспешно её провожая, я едва держался на ногах. Сегодня она пахла дорогим маминым парфюмом, и этот аромат вкупе с запахом её тела производил сногсшибательный эффект. Оставив Анну у двери, я пошёл к выключателю. Когда зажёгся свет, выскочили ребята с криком «С днём рождения!», и они все это и жестами показали, которым я усердно их учил целых последних пять дней. Анна стояла такая прекрасная и растроганная. Она была одета в длинный сарафан до пят нежно голубого цвета, а её голову венчал венок из мелких розовых тканных цветов. Длинные волосы свободно распускались, а на её лице виднелся лёгкий след макияжа. Живая куколка во плоти. Смотрел на неё и все больше влюблялся. Пока я пребывал в состоянии сомнамбулы, ребятам явно не терпелось начать вечеринку, о чем мне сообщил один из них, что стоял прямо за мной. Отбросив от себя чары, я крикнул «Гуляем» и подошёл к объекту моего помешательства. – Ты очень красивая сегодня. То есть ты всегда такая, но сегодня особенно и… – и я замолчал. Она обняла меня, вкладывая в свои объятия всю свою признательность. – Спасибо! Хоть мы еще не начинали отмечать, но я чувствую, что это мой лучший день рождения. – Ах да, – воскликнул я, – стой здесь, я сейчас! – и побежал в свою комнату за подарком. К счастью, погода не стала преградой для того, чтобы мне доставили заказанную книгу. Мне её даже упаковали в моем присутствии, предварительно положив туда подписанную открытку. Хотя я и знал, что ей должно понравиться, но все равно меня грызли сомнения. Но лучшего я не мог пока предложить, так как был обладателем скромного бюджета. Анна не стала дожидаться моего возвращения и пустилась в пляс, ориентируясь на движения парней. Спускаясь как можно медленнее я не мог отвести от неё взгляда. Её движения источали плавность и грацию в совокупности с техникой, что выдавало упорные годы занятий. Правда она мне не говорила об этом, но тут и самому можно догадаться. Вырвавшись из танцевальной нирваны, Анна наконец увидела меня, по-прежнему стоящего на лестнице. Зажав книгу под мышкой, я облокотился о перила, предавшись наблюдением за такой прекрасной картиной. Но все рано или поздно заканчивается, и мне ничего не оставалось, как подойти к ней и вручить скромный презент. И мои руки предательски задрожали, что я едва удерживал эту чёртову книгу, будто она весила столько, что ею можно было защищаться в тёмной подворотне. Анна заметив это, бегом выхватила её из моих рук и тут же стала разворачивать бумагу. Она выразила большую благодарность, сказав, что именно этой книги ей не хватало в её скромной коллекции. И снова поцеловала меня в щеку. Близость лица Анны у моего выбивало меня ещё больше из равновесия. До чего же мне хотелось больше, чем эти невинные жесты, словно нам по пять лет. Когда она отошла дальше веселиться и принимать подарки, я постарался унять свою дрожь, что в конце концов мне удалось. Вышел я на кухню и закрыл дверь за собой, чтобы сюда не заходили лишние свидетели того, что сейчас произойдёт. Пошарив в самом верхнем шкафчике, я вытащил оттуда маленький бутыль с настойкой, которую мне передала одна бывшая жительница одного из соседних особняков. Если бы её словили на границе, то ей пришлось несладко по причине запрета ввоза и вывоза алкогольных напитков. И ею было принято якобы мудрое решение, что лучше кому-то отдать, чтобы не пропадало зря. Брал я без задней мысли, просто не привык говорить «нет» в ответ на просьбы. Отхлебнув пару глотков, я поморщился. Не употребляя подобного рода напитки, меня смутила крепость настойки. Вкус мне не сильно пришёлся по душе, и я поставил бутылочку обратно. Вернувшись к празднованию, я стал ощущать приятное тепло в теле, и расслабленность что ли. И это придало мне уверенности, и я присоединился к танцующим. Настроение улучшилось настолько, что улыбался как идиот, особенно пританцовывая перед Анной. Меня не сильно заботили мои неловкие телодвижения. Да, я не танцор, но получаю удовольствие наравне со всеми. Если парням было пофиг на все, что не касалось их лично, то Анна пристально следила за мной. Кажется, она была весьма удивлена, но отвечала мне все той же чарующей улыбкой. Ох, я дурень! Натанцевавшись, я дал отбой, прикрутив до минимума громкость музыки. – А теперь давайте успокоимся и послушаем от каждого пожелания для нашей очаровательной именинницы, – выпалил я, с одновременным сурдопереводом для виновницы торжества, – да, я знаю, что вы раздали свои подарки и вам охота веселиться, но давайте ещё раз уделим внимание Анне! Чтобы подать вам пример, начну первым! Анна! Сегодня мы здесь собрались, чтобы выразить тебе всю нашу любовь и поддержку! Хоть ты нас и не слышишь, но ты как ни другой доказала, что для того, чтобы слышать кого-то не обязательно иметь для этого слух! Как же хорошо, что ты появилась в нашей жизни и… – далее не могу продолжить фразу, так как смутно помню, что наговорил тогда, как и речи других. Но судя по всему, мы не огорчили Анну, но более того, она была счастлива и признательна за коллективное поздравление. Когда ребята разошлись, я остался наедине с Анной, что не могло вновь не вызвать в моём теле мандраж. Чтобы унять волнение, моё едва послушное тело забегало по комнате, наводя порядок. На предложение помочь мне прибраться, я резко ответил ей отказом. Чувство трепета покинуло меня, и вместо него мною овладела безграничная апатия вкупе с горечью, которую тщательно скрывал от любимой. Она поняла, что со мной спорить невозможно и села в кресло, чтобы сложить свои подарки. Я при ней быстренько прибрался, благо парни не мусорили, что облегчило мою задачу, которую мне доверила мама. Поставил посуду в машину, пропылесосил гостиную, поправил мебель… И только после этого присел рядом с Анной, в ожидании того, когда она закончит рассматривать какую-то безделушку. – Теперь пора и домой, – прервала молчание Анна, одарив меня усталой улыбкой. Ничего я ей не ответил, а что было отвечать-то? Мне хотелось на неё смотреть, и только, но, к сожалению, время и правда близилось к полуночи. Подарки перекочевали в мои руки, и мы пошли той же проторённой дорожкой к её полутёмному жилищу: только в коридоре светил ночник. Всю дорогу она выражала мне все, что и до этого несколько раз за вечер. Моему самолюбию это было приятно, но в конце концов, достаточно было и одного раза. Снова поцелуй в щеку, а затем запертая дверь, у которой мне хотелось орать на весь мир, что доколе. Анна словно наслаждалась тем, что водила меня за нос и не давала чёткого понятия, что я ей тоже безумно нравлюсь. Точно также она целовала всех парней на вечеринке, но они-то ей не так близки, как я. Ощущение неопределённости стало порядком выматывать. Мне стало казаться, что она была для меня слишком хороша, а я не достоин и мизинца её руки. Некрасивый, хромой, дохлый. Правда, последнее не сильно актуально, но мне все ещё казалось, хрупкость – моё второе «я». – Молодец, ты сдержал слово. – Первое, что я услышал, когда вошёл домой. Мама стояла у кухни со стаканом воды, в ночной сорочке и с растрёпанными волосами. – И спокойной ночи. Я ответил ей тем же, и только после ежевечерней контрольной проверки дома, пошёл спать. Не имея желания послушать, как обычно, перед сном пару любимых композиций, я стал прислушиваться к звукам за окном, и спустя некоторое время уснул.

Заброшенный дом

С течением времени я стал замечать, что некоторые мои знакомые на этом острове неожиданно исчезают. Как неожиданно, они и до этого говорили не единожды, что время их пребывания здесь подходит к концу. Но никаких проводов не случалось, вот так – были вечером, как бы не собираясь ещё выселяться, а утром их уже не было, словно ветром сдуло. После их отъезда приезжают новые жители, но бывает иногда, что не сразу. Помимо этого, я никогда воочию не видел самого отъезда прежних жильцов. Однако это можно объяснить тем, что раньше двух часов ночи я не высовывал нос из дома. А какой-либо шум заглушался музыкой, доносящей из наушников И у меня появилось новое развлечение в виде того, что я иногда заходил в пустые дома. Ключи от них всегда располагались под ковриком под парадной дверью. Открывал и заходил без зазрения совести. Конечно, этим мне приходилось заниматься глубокой ночью, когда снова расстраивался сон, а валяться напрасно не хотелось. Брал халат и накидывал так, и шёл бродить, куда вздумается. К тому же, идеально, ибо не было риска наткнуться на соседей, которым пришлось бы объясняться. И страшно не было, потому что я знал здесь каждого человека, и никто из них не смог бы причинить вреда даже мухе, значит, бояться нечего. Зачем я влезал в чужие дома? Не знаю, наверное праздное любопытство, хотя я и так в них бывал в присутствии хозяев. Вещей своих они не оставляли, по крайней мере тех, о которых мне было известно. Заходил я в первую очередь в спальные комнаты, что равносильны интимным зонам. Ведь именно в спальнях люди сбрасывают с себя бронетанковую чешую и остаются беззащитными. Мне было интересно исследовать тумбочки, шкафы, письменные столы, ванные комнаты… И в редких случаях удавалось находить случайно забытые вещи вроде зубных щёток или грязных носков. И самое удивительное, их на следующий день не обнаруживалось. И отметив эту странность, я со временем сопоставлял их с приездом новых постояльцев. Если в доме нет намёка на то, что здесь раньше жили и оставляли свои нехитрые пожитки, значит в течении в ближайших дней здесь вновь поселятся. Убирались здесь, как будто здесь будет жить какой-нибудь важный член общества, настолько тщательно это делалось. Приходилось прикладывать безумные усилия, что не оставить следов своего пребывания, а со своей неуклюжестью та ещё была миссия. В конце концов, процесс сильно затянул в свои сети. Хоть я и не собирался никому рассказывать о своём секрете, но на одной из прогулок с Анной, не сумел проконтролировать своё желание, которое до этого времени всегда побеждал голос разума. Я пригласил её сесть под нашим любимым деревом в единственном парке у набережной, обещая ей поведать кое-что интересное. – Да ты с ума сошёл! Ты же вторгаешься на чужую территорию! – вот что услышал от неё, когда закончил рассказывать о моем увлечении. – Но там же никто не живёт, по сути те дома – ничьи, а значит…– стало было начал приводить ей доводы, но она не хотела ничего знать. – Нет, ты должен прекратить это! – Анна… – на моем лице появилось умоляющее выражение, и это совершенно не влияло на её мнение. – Зачем ты это делаешь? – не дав ответить, она тут же сказала как отрезала, – Пока ты будешь продолжать такое вытворять, то считай, что мы в ссоре! Мои руки пытались ухватиться за нее, чтобы не дать ей уйти, но в мою ладонь впились острые ногти, и мне пришлось отпустить из-за причинённой боли. Её торопливая походка демонстративно выражала все недовольство, вызванное моей поведанной тайной. Рука слегка кровоточила, и я, поморщившись, обмотал её нижним краем футболки. В моей душе горечью отдавались отрицательная реакция Анны. Она спровоцировала сожаление о проявленной словоохотливости. Хоть мы вместе не так долго, и все же, смею считать, что наша близкая связь достаточно продолжительная, чтобы говорить обо всем, что нас касается. Эта глупая надежда, что между нами царит полное взаимопонимание. Сегодня произошла действительно настоящая ссора. И поскольку я не привык от неё получать какую-то критику, резкие в своей категоричности слова сильно за живое. Желание сидеть здесь и дальше отпало окончательно, и я пошёл в сторону своего дома. В глубине души ждал, что когда буду подходить к дверям, то она выскочит и попросит чистосердечное прощение с приятными поощрениями вроде поцелуя. В первый и последний раз развернувшись у дверей в сторону дома Анны, я увидел, что моим надеждам не суждено было сбыться. Вдобавок к моему сожалению прибавилась сильная обида, так как не считал себя виноватым, как меня пытались выставить. Поэтому я, закрывая дверь и не рассчитав сил, хлопнул дверью так, что упала любимая мамина ваза, стоящая в проходе. – Ты смотри, чего натворил! – выскочила из гостиной мама, заметив осколки на полу, – что ты себе позволяешь?! И тут у меня вырвалось: – Пошла к черту со своей чертовой вазой! – и побежал прямиком в свою комнату. Мои ноги не успевали за вихрем нахлынувших эмоций, из-за чего едва не упал. Посидев на своей кровати, меня вскоре начало отпускать. Мне стало очень стыдно перед мамой за своё поведение, ведь она совершенно не причём. Раньше от меня и так нельзя было ожидать прилежного поведения, но такого ещё никогда себе не позволял. С ужасом понял, что я становлюсь зеркальным отражением своего деспотичного и жестокого отца, на которого мне меньше всего хотелось быть похожим. Неужели далее последуют распускание рук и моральное унижение тех, кто мне дорог? Да что вообще происходит?! Почему меня переполняет беспричинная агрессия? Я выбежал из комнаты, чтобы попросить прощения, но увидел, что осколки так по-прежнему лежат на полу у входа. Бегая по дому я нашёл записку на кухонном столе: «Испортил – убирай сам, я не собираюсь терпеть твои фокусы, и тем более, заметать следы своего отвратительного поведения». Вновь меня окатило сильнейшим пламенем стыда. Неужели мама подумала, что её вновь ждёт жуткий кошмар, только уже от родного сына? Как же я себя ненавидел! Если думаете, что слова Анны заставили меня бросить осуждаемое ей моё хобби, то спешу вас огорчить. К этому я вернулся через дня после нашей перепалки. И тем более, кто она мне такая, чтобы давать указания? На часах мигало 2:45, и стояла кромешная темнота, поскольку небо было затянуто тучами, изливающими мелким дождём, на что не обращал внимание, когда выходил из дому. По дороге меня терзали мысли, что иногда не мешало бы захватывать зонт. А фонари после полуночи переводились в эконом-режим: один фонарь на целый квартал, все равно ночью не приходило в голову гулять по городу. Зашёл в дом, откуда съехал слепой парень, не тот, что с нами сюда прилетел, а другой и жил он со своим отцом, что было уникальным событием, потому что у всех сплошь один родитель – и никогда мужского пола. Мать этого парня умерла, когда рожала его, вроде из-за открывшего кровотечения. Мы восхищались этим человеком – как мы, парни, так и наши родители. Ведь можно было сдать слепого ребёнка, из-за которого погибла любимая женщина и забыть, но он действительно не допускал такой мысли, потому что в сыне видел частичку той, кто ему была дорога, и никакие трудности не могли спугнуть этого сильного духом мужчину. – Игорь – моя гордость! – нередко доводилось слушать это от него про своего сына, – смотрите, какой богатырь вымахал! По словам Игоря, они жили тут с прошлого года и ему уже не терпится вернуться домой, чтобы развивать свою физическую форму с прицелом на Параолимпийские турниры, чтобы ещё больше показать отцу, что тот вырастил достойного человека. Выглядел Игорь довольно внушительно, и это придавало ему уверенность и надежду на перемены к лучшему. Внутри дома меня стал одолевать озноб, возникший так некстати. Впервые я не стал включать что-то для обогрева, чтобы ненароком не привлекать внимание. Если Анна знает, то не факт, что она станет умалчивать о моих приключениях. Я стал расхаживать не без осторожности, ведь было очень темно, а в фонарике села батарейка. Был бы мобильный, да только из-за отсутствия связи он валялся в вещах. Даже не вспомню, когда он заряжался. То, что я услышал здесь, едва не лишило меня чувств от испуга. Раздавались чьи-то неспешные шаги, словно их владелец пребывал в поиске чего-то. Мне пришлось скрыться за креслом возле декоративного камина в гостиной, и я стал прислушиваться. Не похоже, что это тот, кто здесь проживал (в чем я был уверен до этого момента), но и дверь была закрыта за мной, не на ключ, конечно. Вот в последнем уверенность стала угасать. Привидений ведь не существует. И кто ещё может следовать моим занятиям? – Ммм… – в этой тишине прозвучал голос той, кто меня ранее осудила, а в итоге, действия приняли противоречивый оборот! Она-то чего полезла сюда? От неожиданности и желания разобраться моё тело приняло вертикальное положение. Да, это была она. Анна смотрела в противоположную от меня сторону, и мне ничего не оставалось другого, как подойти к ней. Старался я аккуратно идти, чтобы не спугнуть ненароком, да биться об то-то тоже совершенно не хотелось, мои старые синяки и так не спешили исчезать. Но я все же напугал её, благо она не имела привычки кричать, что было бы нежелательно. То ли от того, что она соскучилась по мне, то ли от испуга, но она тут же прижалась ко мне. Я настолько оторопел, так как ещё не отошёл после нашего конфликта, что не сразу обхватил её. Она подняла голову и, наверное, впилась в меня взглядом, если верить её частому дыханию в районе моей широкой груди. Затем это дыхание стало ощущаться на шее, а потом где-то у подбородка, и её губы стали касаться моих. И мы поцеловались. По её инициативе. Никто из нас не делал этого раньше, и это были сколько не поцелуи, сколько обучение им на интуитивном уровне. Оторвавшись от столь нового для нас занятия, мы отошли от друг друга. Моя обида на её слова словно испарилась, и вместо этого меня переполняло желание и дальше с ней сливаться хотя бы в оральных играх. Плюнув на все, я тихонько прикрыл окна шторами и включил настольную лампу, что стояла на столике у дивана. Наконец я мог видеть Анну в мягком свете. Волосы у неё были более растрёпанные, чем обычно. А из одежды на ней была лишь розовая ночная сорочка, а сверху накинут шелковый халат, едва прикрывающий её острые коленки. Возле неё стоял мокрый сложенный зонт, прислонённый к подлокотнику одного из кресел. На щеках горел яркий румянец, но судя по её лицу, девушку переполняли стыд и смущение. Надоело мне сидеть молча, и я завёл разговор о нашей ссоре: – Почему ты пришла сюда, если ты не одобряешь то, что я делаю? – Понимаешь, у меня было время обдумать, и я пришла к выводу, что сильно погорячилась. Я была совершенно не права в своих нападках. Не знаю, что на меня нашло. Но не могла тебе сказать об этом раньше, ведь ты не выходил на улицу, а стучаться смелости не хватило. И правда, я торчал у себя в комнате все эти дни, спускался вниз исключительно для тренировок, где выплёскивал накопившиеся отрицательные эмоции. А так лежал себе и бездумно пялился в фильмы, которые не сумели меня увлечь своим сюжетом. Они лишь служили фоном для моих мыслей обо всем, но прежде всего о НЕЙ. Получается, три дня над нами брала верх непоколебимая гордыня. А она тем временем продолжала: – Ты не делаешь ничего дурного, ведь так? И поэтому я высматривала тебя все три ночи, а увидев тебя сегодня, идущего в очередной пустой дом, решила следовать за тобой, и… – и она запнулась. Меня переполняло желание помучить её, и в то же время заключить в объятиях. Победило первое. Я сидел как на иголках, ожидая, что она скажет дальше. – Ты ведь простишь меня? – она чуть не плача смотрела на меня. Я встал, и сел на подлокотник, и стал гладить её по узким плечам, кивая при этом головой с лёгкой улыбкой в знак того, что наш конфликт наконец полностью себя исчерпал. Её плечи под этим ненужным скользящим халатом меня словно манили сделать следующий шаг, но я старался подавлять свои низменные желания. Анна была слишком прелестна, чтобы допускать даже просто подобные мысли. Тем более, откуда-то во мне присутствовала уверенность, что ждать осталось не так уж и долго. Не в силах усидеть рядом с ней, я резко встал и пошёл на кухню отпить воды, до того пересохло в горле. Напившись пары чашек воды из-под крана, я вернулся в гостиную. Анна по-прежнему сидела в кресле, но уже пребывая в состоянии сна. Посмотрев на часы, чтобы узнать, сколько нам ещё здесь можно торчать без последствий. Время неумолимо шло к рассвету, а значит придётся валить отсюда прямо сейчас же. Еле добудился Анны, но она все ещё едва соображала, что я от неё хочу. Быстро уничтожив следы нашего пребывания вроде примятых накидок на мебели, я взял Анну за локоть, и повёл к двери. Дождь почти прекратился, так что зонт нам не пригодился по пути. Наше прощание было не таким, как прежде. Мы повторили то, что и в том доме. Если бы Анне не хотелось и дальше спать, то наверное наш поцелуй длился бы дольше, насколько я вошёл во вкус. Проследив, что она легла спать (тусклый свет в её спальне был мне в помощь), я быстро вернулся к себе. И меня тоже стало обволакивать чарами сна, чему наверное способствовал прохладный после дождя воздух. Было около десяти часов утра, когда завершилось моё путешествие в царстве Морфея. Выглянув в окно, отметил, что сегодня погода гнула свою линию, начавшую ночью, и стояла весьма пасмурная. И стало даже слегка прохладнее, что я стоя в одних трусах, поёжился, и потирал себя руками по ходу к моим вещам в шкафу. Из тёплых вещей были только джинсы и толстовка с названием любимой группы, а так у меня были футболки с шортами. Привезённые вещи стали так малы, что едва натянул их на себя, и в процессе этого боялся, что порву. А другого ничего нет. Затем я спустился и увидел, что матери опять не было дома. Пошарив в холодильнике, нашёл только пекинскую капусту и нелюбимую мной рыбу. Махнув рукой, я закрыл дверцу. Однако не все так плохо: ведь у меня целая заначка коктейлей, правда тренер предостерегал, что их пить надо дозировано, но мне очень хотелось есть, а идти в торговый центр долго и нудно. Утолив назойливый голод, я стал думать над тем, чем бы заняться. Пребывая здесь какое-то время, рано или поздно начинаешь скучать. Делать было особо нечего: гулять, спать, есть, и собственно, больше ничего. А, и ежедневные тренировки после обеда. В моей душе заскребли кошки по той жизни, откуда мне раньше хотелось убежать. Учиться я любил, друзей не было, но в целом, какое-то общение присутствовало, не бедствовали. Портило идиллию только отец с отчимом, но их-то с нами нет. Я завалился на диван, уставившись бездумно в книгу, найденную на полке в гостиной. Здесь писалось что-то про мотивацию и личностный рост, но смысл все время ускользал от меня. Спустя десять минут бесполезной попытки книга была возвращена на место. Решил я, что ждать тренера не стану, так как к этому времени и сам относительно стал понимать, что мне надо делать. Мой выбор пал на грушу. Побив её пятнадцать минут, почувствовал очередной приступ хандры. Поделав ещё всего понемножку, я пошёл помыться, чтобы избавиться от пота. Спустя десять минут я вышел из ванны, не накинув полотенце на бедра. Вид голого тела почему-то стал веселить меня. В моей комнате, естественно, стояло большое зеркало, но полностью без одежды я в него не гляделся. Если вы видели, как демонстрируют свою форму бодибилдеры на соревнованиях, то вас не затруднить представить, что происходило дальше. Это был самый настоящий акт самолюбования. А любоваться было чем. Вместо парня астеничного телосложения в отражении находился мужчина с мышцами, рельефу которых позавидовал бы сам Арнольд Шварцнеггер. Сколько я не мог поверить, столько увлёкся рассматриванием всего этого. Мои внушительные бицепсы с лопнувшей кожей и грудная клетка могли произвести устрашающие впечатление. И тут хлопнула входная дверь, и я машинально схватился за свою снятую одежду до тренировки, запамятовав, что она впитала литры резко пахнущего пота. И случилось то, чего я боялся. Если штаны в спешке не пострадали, когда я не рассчитывал силу, однако толстовка предательски треснула по швам. Черт! Она мне так дорога, а теперь это всего лишь рванье. Недолго думая, я вышел с толстовкой в руке. Отдал вещь маме, которая пообещала зашить. Не успела мама уйти к себе за иголкой с нитками, так тут же в дверь кто-то постучался. На пороге стояла Анна. Вспыхнувший румянец и взгляд украдкой на мой торс выдавал девичье смущение. Глядел бы целую вечность на подобную реакцию, но я пригласил её в дом. Затем стал рассказывать, что не могу выйти из дому и все в таком духе. На самом деле я мог; в футболке вполне не холодно. Но мне хотелось помучить Анну своим видом. Рассказанное гостью явно огорчило. В поисках компромисса мной было озвучено предложение пройти в мою комнату, пока толстовка не будет готова. И в ответ – никаких отказов, даже наоборот. До этого ей не приходилось бывать в моей спальне, и поэтому Анна с большим удовольствием стала рассматривать мои малочисленные пожитки, на что ушло всего пять минут. И все же её мимолётные взгляды на обнажённые торс не продлили незамеченными. Запоздалая радость из-за порванной толстовки потихоньку переполняла меня, ведь мне льстило такое робкое внимание. То, что случилось после этого меня поразило и только подтвердило мою ночную уверенность в скором развитии событий: она неожиданно толкнула меня сидящего на кровати. Я свалился на спину, и она всем своим телом легла на моё. Её это явно забавляло, так как с её губ не сходила хитрая улыбка, а с глаз – огонёк. Её руки сплелись с моими, и губы коснулись моих. То, что мы делали явно можно назвать «учились они всем азам оральных ласк». Просто целовались, но по-разному. Может, мы дошли бы и до более смелых форм занятий любовью, но нас прервал крик матери о том, что она закончила латать вещь. Ну и славно, мы ещё только начали, рано ещё заходить дальше в наших отношений. Но судя по лицу Анны, что приобрело недовольное выражение лица, так рассуждал только один из нас. На прогулке я спросил, что это на Анну нашло. Вместо ожидаемого свойственного ей постоянного смущения, она театрально выдержала паузу, с улыбкой глядя мне в лицо. – Я когда-то нашла книгу в маминой библиотеке, где рассказывалось о технике поцелуев и не только, и это произвело на меня огромное впечатление, но не с кем было их попробовать… Я едва не упал от изумления! Она казалась мне такой чистой и светлой, вон даже стеснялась меня полуобнажённого. А она не такая, как мне казалось. Но это нисколько не разочаровало меня. Только вот не могло не напрягать, что мои навыки ничто по сравнению с тем, что она знает. Теперь моя очередь испытывать неловкость. – А что, ты тоже полон предрассудками? – как бы спросили меня с насмешкой, не дождавшись от меня ответа на такую откровенность. – Смотря какими… – Ну я про физический контакт между мужчиной и женщиной… не поцелуи, если что. – В смысле…секс? Нет, с чего ты взяла? – Да так… – Анна шла, опустившись глаза вниз. Волосы скрывали профиль лица от меня. – Ну уж договаривай! – подбадривая её, я с улыбкой показывал, что меня не смутить ничем. – Мне мало поцелуев, если ты понимаешь, о чем я. Я не знал, что ответить. Мне хотелось тоже самое, что и ей, но ради приличия нам бы стоило повременить, тем более, где нам заниматься ЭТИМ? Анна восприняла моё молчание по-своему: – Ты считаешь меня шлюхой, да? Не молчи! – Да нет, что ты! Я не против, но нам надо повременить… – Понятно, ты – ханжа. – Больше она ничего не говорила, шла себе со скрещёнными руками на груди, отгородившись от меня. В течении следующих пяти минут мои силы были брошены на то, чтобы переубедить, что она ошибается. Анна сдалась таки и перестала изображать из себя обиженную девочку. Кульминацией стали наша практика известных ей техник под самым большим деревом в парке.

Пока я «спал»

В последнее время из-за бурных романтических отношений с Анной, дружеская компания отошла на второй план, и не видеться с парнями по нескольку дней стало вполне обыденным делом. К тому же Ник покинул не только наше сообщество, но и остров в полном его понимании. Вместо него появились два новичка, быдловатого типа, с телосложением, к которому нам приходилось идти не месяц. У одного была заячья губа, а у другого – деформация черепа: глаза на разном уровне, искривленный налево нос, скошенный подбородок. На фоне второго даже я казался не таким уже и уродливым. Когда я нёс выбрасывать мусор, мне навстречу вышел Данила. Мы не виделись, наверное, две недели, и с того времени он заметно прибавил в весе, но не в плане лишнего веса, а мускулатуры. Он заметил мой удивленный взгляд: – Что, удивился? Не знаю, что нам подкладывают в пищу, но у всех парней наблюдается подобная картина. Смотрю, ты не исключение. – Ага… – я все ещё пытался осознать факт того, что бросается в глаза. Это какой-то эксперимент? – Ты где пропадаешь? – он по-дружески хлопнул меня по спине. – Да так, занят всякими делами, – начал я, хотя понимал, что здесь нечем быть занятым. Но Данилу совершенно не смутило сказанное мной. Я дошёл таки до мусорного бака, обдумывая, как бы от него отвязаться как можно деликатнее. На обратном пути он решил, что мне очень нужна его компания. Ладно, до дома придётся потерпеть, а пока надо для вида изображать радость от нашей встречи. И он начал буквально засыпать новостями обо всех, но я часто терял нить разговора, насколько это меня не интересовало. – Вы с Анной – пара? Его вопрос вывел меня из пучины навязчивых мыслей. – Именно так. – Ответил я с такой интонацией, по которой можно было бы понять, что подробности не последуют. В самом деле, это наше личное дело, и посторонним нечего совать свой нос куда не просят. Данила вопреки моим надеждам решил, что эта тема должна иметь продолжение и выдал, по его мнению, стоящее моего внимания. – Круто тебе, большая половина парней сохнет по ней, а мутишь с ней только ты… – Я. Не. Имею. Желания. Это. Обсуждать. – Именно так, с ударением на каждом слове, я отчеканил, – Ясно? – Что с тобой? – Ничего, и вообще, – мы были уже у моего дома, – приятно было поговорить. Пока! – я захлопнул перед ним дверь, не удосужившись дать ему последнее слово. После этого парни при виде меня не проявляли никакого ко мне интереса, даже не приветствовали, как это было раньше. Видимо, Данила что-то наплёл про меня, потому что я ни с кем не ссорился. Но нельзя было сказать, что это как-то задевало мои чувства. Они не были одухотворёнными личностями. И на дни рождения больше никем не был приглашённым. Черт с ними, с этими тухлыми сборами с унылыми лицами и неинтересной атмосферой. А поесть можно и в кафе с более интересной компанией. Анна осталась единственным человеком из этого некогда дружеского островного круга, кто со мной общался. Но она продолжала это делать и с другими парнями. Это меня немного выводило из себя. Но зато ей рассказывали, что обо мне думают бывшие приятели. По мнению парней, вместо дружелюбного и компанейского парня они видят во мне высокомерного и чёрствого кретина. Прибавляя, что настоящая сущность рано или поздно вылезает на поверхность. Она пыталась меня выставить в лучшем свете, но попытки не кончались успехом. Я её просил передать им, что наши «симпатии» взаимны, но вряд ли Анна так делала. Два раза в месяц в последнюю смену тренер собирал часть парней, в группу которой входил и я, в своём огромном спортивном зале, где мы раздевались до трусов, чтобы провести взвешивание, занести записи в журнале, и конечно же, не обходилось без поверхностной медицинской проверки, которой занималась уже не юная, но все так же привлекательная брюнетка. О, как же она взбудоражила неокрепшие умы! Собираясь в раздевалке, каждый делился своим восторгом. В общем, градус начинал зашкаливать, и тут всегда вступала спортивная прогонка, где каждому следовало проявить свои физические навыки. Потом нас делили по парам, с равной силой друг у друга. К чему этот внезапный экскурс? Да к тому, что меня поставили в пару с Данилой, с которым я по-прежнему не общался, если это можно так назвать. В моей душе роились самые искренние желания сгореть тренеру в аду за такой ход событий. К тому же логики и рядом не наблюдалось, я – едва стоявший на ногах, а он без одной руки. Что мы можем делать наравне? Нам поставили задачу качать пресс, и сделать максимальное количество подходов за определённое время. Не знаю, что мне больше помогло в этом дурацком соревновании: злость на тренера или гораздо лучшая физическая форма, но победа была бесспорной. Однако моё удовольствие от заслуженного триумфа испарилось так быстро, что я не могу сказать точно, было ли оно вообще. Лица парней выражали плохо скрываемое разочарование исходом. Но мне было отчасти безразлично, что они чувствуют, так как для себя уже доказал, что постепенно превращаюсь в того, кем мне всегда хотелось быть. И это моя первая победа тому настоящее доказательство. Просто борьба с лучшим другом – все больше отдаляла его от меня. Данила сухо пожал мою руку, не говоря при этом ни слова. Нахмуренные брови, под которыми потемневшие глаза словно сильнее запали в глазницах, расширенные ноздри и плотно сжатые губы – надо быть дураком, чтобы понимать его эмоции в этот миг. Своим напряжение он бы обеспечивать электричество целый континент на протяжении столетия. Его окружили, чтобы выразить поддержку, но тот уже упорно двигался в сторону раздевалки. И все парни пошли вслед за ним. Что касается меня, то меньше всего мне хотелось с ними пребывать в одном замкнутом пространстве. Данила поди не сдержится и наваляет мне по причине, которая известна только ему. Неужели он обиделся из-за нашего последнего разговора? Или из-за моей победы над ним? Чушь какая-то. Решил я немного поплавать, пока они не уйдут восвояси. Моё желание поплескаться расценивалось как рвение, которое стоит поощрять. Да и чего терять время? Когда я понял, что можно выходить из бассейна, то спросил разрешения у тренера сюда приходить хотя бы раз в неделю. – Приходи, конечно. Ты меня сегодня приятно удивил. Так что не имею возражений. С удовлетворением я направился в раздевалку, но там же его как рукой сняло. Мои вещи были разорваны таким образом, что их уже никак нельзя было натянуть на себя. Взрослые парни, а повели себя в духе вредных школьников младших классов. Я удручённо уселся на скамейку, обдумывая, как добраться домой, так как из одежды на мне были исключительно трусы, да и то, спортивные плавки. Дёргать тренера мн совершенно не хотелось, чтобы это не вылилось в разбор полётов в дальнейшем. Да и не его это дело, чтобы унижаться перед ним. Я решил сделать вид, что ушёл, а сам скрылся за шкафчиками в ожидании темноты. Это были самые томительные часы ожидания в моей жизни, пусть их меньше трёх до комендантского часа. Да, это очередная странность, которая не давала мне покоя. Поэтому никто не гулял на острове после 22 часов, так как здесь полагалось спать сном младенца в это время. Однако некоторые поселенцы нарушали это правило, и могли задержаться на улице хоть полуночи. Вот из таких – я, но мне никто не делал замечание. Наверное, тот мужчина, который принимал самолёт с нами, пошутил или владел устаревшей информацией. Как бы там не было, но полуночи всюду темно и тихо, а я во время вылазок в чужие дома никого не встречал. Но вряд ли мне так повезёт сегодня. Неужели мне светит роль оказаться на доске «почёта», будучи заснятым в трусах для плавания? Наконец-то за окном стало темнеть. Но к тому времени я уже был на взводе: жутко хотелось есть, но как назло вдобавок к этому, мой мочевой пузырь наполнился до отказа. И не вытерпев, я помочился прямо возле своего места ожидания. Мне стало гадко от того, что я попал в такую дурацкую ситуацию. Вот парни бы порадовались! Надеюсь, никто не спалит моего конфуза. Теперь к моим мучениям присоединился стыд за то, что не смог сдержать свой в общем-то естественный позыв. И этот резкий запах так и упрекал, не давая забыть сделанное. Когда наконец-то небо приобрело тёмно-синий цвет, я стал потихоньку выбираться на выход. Судя по всему, тренер действительно решил, что меня здесь давно нет, и я мог спокойно покинуть пределы его дома. Хоть выход был заперт, но несколько нажатий кнопок, и я смог покинуть здание. Стеклянная дверь за мной бесшумно затворилась. Подёргав длинную вертикальную ручку, она не открывалась. А этого мне и не требовалось. Но на этом муки вашего покорного слуги не закончились, потому что меня с нетерпением ждали недалеко от моего дома. А что, десяти-то еще не было. Эти уроды, кроме Данилы, которого не было среди них, зато присутствовал Алексей, стояли шеренгой, с довольными лицами. Их с особым акцентом освещал фонарь. Усталость уже полностью владела мною, и поэтому не вступая с ними в контакт, пытался их обойти, но они явно были настроены на серьёзный разговор. – Куда собрался? – сюсюкали хором трое из них (боже, до чего же это так театрально!), – мы весь день ждали, а так ты и не собираешься нас поощрить? – Дайте пройти, – я еле мямлил им в ответ, но это их ещё больше раззадорило. – Нет, у нас к тебе дело есть. – Сказал тот, что стоял в самом центре, по совместительству один из новеньких с заячьей губой. – А у меня к вам – нет. Пытаясь пробраться сквозь них, но я был остановлен: двое из них взяли меня под руки со всей грубостью. – Ты, что, не понял? Ты никуда не пойдёшь, пока мы не закончим с тобой наше маленькое дело. – Продолжал все тот же центральный. Видимо, он за главного. Удивительно, я ни словом с ним не обмолвился за все время его пребывание здесь, но почему он выбрал меня в качестве козла отпущения. Но у меня не было желания и сил разбираться в его мотивах. Опустошенный, сонный и беззащитный в одних трусах – таков был я. Я отдёрнулся от рук, в ожидании глядя на толпу. – Ну так что вы собственно желаете получить от меня? – О, во-первых, это длинный разговор, а во-вторых, нам надо отойти на нейтральную территорию, то есть в парк, чтобы не прерывать родительское собрание за чашкой чая. Я понимал, что они не дадут мне прохода, и поэтому послушно поплёлся вместе с ними в сторону парка. Хотя мне было довольно паршиво и холодно, а значит, с ними пререкаться – только делать себе хуже. В парке мы преодолели десять метров от входа. Никого там не было, кроме нас. Центральный снова начал своё вещание: – Знаешь, раньше ты был таким компанейским парнем. А сейчас ты избегаешь нашей компании. Что случилось? – Вы серьёзно? Порвали мою одежду в клочья, а теперь вам интересно, почему я с вами не общаюсь? – я едва сдерживал своей истерический смех, настолько мне казалась абсурдной эта ситуация. Не стал добавлять, что новенький слишком много на себя берет, и с ним я и так не успел завести дружбу. – Данилу весьма подкосил проигрыш перед тобой, а мы пытались ему поднять настроение и… – Вот почему я перестал с вами тусить! Вы ведёте себя словно вам не по 15-16 лет, а в два раза меньше! Это же так тупо! Я действительно старался держать свои разыгравшиеся эмоции, от чего усталость практически не ощущалась, но эта фраза про огорчённого Данилу не могла не потрясти своей безграничной тупостью! – Ты это будь осторожнее со словами, – произнёс это центральный как можно более пафосно. – Мы хотим с тобой снова общаться, и даже дружить…. – Больно мне надо! Вы – идиоты! – Я предупреждаю в последний раз… – Да идите к черту на кулички, – крикнул я и развернулся, чтобы быстро уйти из этого парка, но не успел я сделать пару шагов, как меня повалили лицом вниз на траву. Раньше я бы не сделал ничего на такой резкий поворот, но сейчас в моём теле бурлила нерастраченная приобретённая сила. Кое-как перевернувшись, я сцепился в вождя сей шайки. Не могу точно сказать, сколько продолжалась наша драка, но в результате неё мы двое стали обладателями кучи ссадин и кровоподтёков. У меня болело практически все тело. Остальные же парни просто стояли над нами и наблюдали, изредка подбадривая инициатора драки. Наверное, выплеснуть пар – это все, что мне требовалось. Я первым протянул руку своему сопернику со словами: – Встречаемся завтра здесь уже только я и Данила. Простите меня, парни, за моё поведение, видимо, у меня стала немного съезжать крыша реальности. – Ты тоже нас прости за то, что мы натворили в раздевалке. Мы и правда вели себя неподобающе взрослым членам общества! Я пожал каждому руку, после чего с ещё большей усталостью пошёл к себе домой. Утром я бегом побежал в парк под предлогом срочной пробежки. Конечно, я оставил записку, так как если мать увидела бы мои синяки, то никуда не пустила бы, а мне действительно нужно было. Данилы ещё не было на месте, так что я уселся на траве, рассматривая тщательным образом полученные вчера «предметы» настоящего мужчины. Их оказалось не так много, как казалось по ощущениям, но зато по масштабу немалые. Самый большой кровоподтёк был в районе нижних рёбер слева. Ребра вроде целые, но было больно. На лице тоже красуются удары в виде треснутой нижней губы и фингала под правым глазом. Глядя на себя в зеркале во время умывания, я не смог не отметить, что они придали моему лицу красоту что ли. Впервые ощутил тот непонятный доселе приступ нарциссизма. К тому же, и челюсть стала заметнее квадратной, придавая лицу брутальности. А если ещё и бороду отпустить, то точно похорошею. Наконец-то на горизонте появился силуэт Данилы! При приближении все яснее становилось, что он совершенно не горит желанием со мной разговаривать. Моё лицо держало более приветливое выражение, но с каждым его шагом мне приходилось прикладывать усилия в троекратном размере. – Вот я пришел! – вот так и сразу и без долгих церемоний подкатил он, – меня парни просили сюда сунуться, чего тебе надо? Нельзя сказать, что я рассчитывал на противоположное отношение, но его тон сильно меня покоробил. – Данила, я хочу в вашу компанию, но без твоего участия…. – Слушай, ты довольно странный парень! Это не мы первые отдалились от тебя! И честно говоря, я считаю, что не больно-то и надо. Гуляй со своей Анной! Мы уж как-нибудь сами. – Так считаешь только ты, – пытался я отпираться, хотя мне хотелось развернуться и уйти, – мне вскружила голову первая любовь. – Да откуда нам знать, что там чем кружит. И вообще, я пришел сюда извиниться за вчерашнюю выходку парней, я должен был их остановить, но меня это не волновало, как и сейчас собственно. А теперь я пожалуй пойду! – Да почему ты злишься на меня?! – заорал я, дабы действительно не понимал, за что он на меня обиделся. Не за победу в соревновании же! – Хорошо! Я влюблён в Анну! Вот оно что! Между нами возник любовный треугольник, но я этого не замечал. В моей голове стали проноситься увиденные странности на вечеринке по случаю дня рождения нашей общей любви. Как они танцевали, как он смотрел на неё, постоянно крутился рядом, всячески ей бросался помогать и все в таком духе. Наша пара стала для него костью в горле. Ему хотелось оказаться на моем месте, но мужская солидарность брала над ним верх. Так получается, это не я избегал его, а он – нас! И тогда, когда я выносил мусор, мы пересеклись вопреки его попыткам не попадаться на мои глаза. А я его грубо оттолкнул от себя, тем самым умаляя его самопожертвование. А то, что я его обыграл, переполнило последнюю каплю его чашу терпения. Вот теперь до меня дошло, что с ним происходит. Пытаясь переварить эту информацию, я не мог ему ничего сказать в ответ. Разве что сказать, что следовало не держать все в секрете и дуться, как обиженный ребёнок трёх лет от роду. А Данила и не ждал моего ответа; после собственного признания он постоял с мрачным лицом несколько секунд и ушёл. Догонять я его не стал, потому что надо было обдумать, что делать в данной ситуации. Мне срочно надо было повидаться с Анной, но когда я подходил к её дому, из нашего дома выскочила моя мать с криками ужаса. – Что с тобой случилось? Кто тебя так избил? Отвечай немедленно! – она трясла меня как старую игрушку. Я старался её успокоить: – Мама, ничего страшного! Мы с парнями немного почесали кулаками, это как царапинка, мне совершенно не больно, – пытался убедить в искренности своих слов, но из-за неё у меня вновь заболели отбитые места, особенно ребра, но нельзя было говорить об этом. Запрёт дома (смешно звучит), а мне сейчас надо поговорить со своей девушкой. – Иди домой, пожалуйста! Её поджатые губы словно служили примером того, как ей хотелось выбить из меня столь нужную ей информацию, но моё лицо полное мольбы не давало ей волю сделать это. В воздухе возник запах духов, которые служили своего рода визитной карточкой матери Анны, потому что ни у кого в городке таких больше не было, а другими она и не душилась. За ней водилась страсть источать этот аромат с перебором, от чего у меня вечно чесалось в носу. Повернувшись к ней, я не смог удержаться чтобы не чихнуть, благо манера прикрывать нос рукой не осталась дома. В её изрядно напудренном лице, как всегда, не проходило и тени доброжелательности. Голос оправдывал её неофициальному званию «Железная Леди». Хотя обладательницу звания ничего не связывало с Тэтчер. Так, исключительно из-за образа, преподносимого ею самой. Странно, что дочь – совершенная противоположность своей матери. В процессе рассматривания моих побоев, правый уголок губы слегка поднялась, но голос все так же не выдавал никаких душевных расположений: – Анны нет дома! – Где можно её найти? – Не знаю, она мне не отчитывается! Совсем испортили мне дочь! – выпалив неприятное и беспочвенное обвинение, она хлопнула перед моим носом дверью, как бы заявляя, что стучаться во второй раз сродни самоубийству. Я отошёл на такое расстояние, чтобы встать напротив окна спальни Анны. Но там ничего не выдавало её присутствия дома. Но решение дождаться её появления вырвало полчаса из моей жизни, но оно того собственно не стоило ввиду безрезультатности. Пойти домой: вот не успеваю зайти, а тут же на мою побитую голову посыпятся куча вопросов касательно драки, а мне того совсем не хотелось. По крайней мере, не сейчас. Но мои планы стоять под окном не разделял совершенно пустой с утра желудок. Придётся выбирать: идти домой, но рядом или в кафе, дорога к которому занимает не менее двадцати минут? Выбор очевиден. – Так ты мне расскажешь, в какие приключения засосало твою пятую точку? Сердитое лицо и требовательная интонация служили доказательством тому, что даже мой волосок не пересечёт пределы этого дома, пока ей не будет изложена вся информация. – Мама, ты присядь. К тому же я проголод…. – Пока не буду все знать, о еде можешь не мечтать. – Вот так со мной она ещё не разговаривала, что значит довольно серьёзный подход. С каждым моим словом цветовая гамма пятен на её лице сменялась от бледного до багрового, так можно добавить и о выражениях. Моего скудного умишка хватало упустить некоторые детали, не к чему каждому знать все эти подробности, тем более, они не стоят и того, чтобы о них вообще вспоминать, так разборки остались в прошлом. Точнее, я надеялся на это. В любом случае, мои потребности в материнской защите от обидчиков свелись к нулю, ведь я и сам могу дать отпор куда похлеще. Мои слова и жесты всячески выражали, что стычки совершенно меня не выбивают из колеи, но материнское недовольное выражение лица говорило более, чем красноречиво. Раньше ребята казались тщедушными и беззащитными (вроде как я), но сейчас происходящие перемены наводят на мысли, что возможны и случаи нечаянного убийства. Если не меня, то я, но каждый из нас. «Появились мускулы – пропали мозги» – был её последней фразой в нашем разговоре. Далее передо мной появилась тарелка с завтраком, и в момент поглощения пищи ни волновали Анны, ни Данилы, ни вообще кто-либо. Долгожданное появление Анны ко времени ужина продемонстрировало долгое пребывание на пляже. На лице красовался страстный поцелуй солнца, окрашивающий кожу сначала в красный цвет, но в итоге, дарующий тот пышущий здоровьем оттенок молочного шоколада. И при внимательном рассмотрении можно обнаружить едва заметные веснушки. Волосы же наоборот выгорели, что с пшеничным цветом не может не производить ошеломительный эффект. Вот собственно и о произведённом эффекте; огранённая солнечными ваннами красота совершенно выбила из головы намерение поговорить о Даниле. Едва оторвавшись от страстного поцелуя под самым большим деревом в парке, я переводил некоторое время дыхание, чтобы обсудить не самую приятную тему. Но Анна опередила меня, проявив инициативу: – Мне мама сказала, что ты приходил к нам утром. Так что тебя заставило добровольно наткнуться на мою “любезную” родительницу? О, эти милые шутки о родителях. – Нам надо поговорить об одном человеке. Видишь ли, он влюблён в тебя по уши… – Ты не о себе же, ведь так? – и её беспечный смех выражал удовлетворение от своей, как ей казалось, остроумной ремарки. – Обо мне можно и потом поболтать. – Я уже не находил нужным продолжать, но коль уж начали. – Я о Даниле. – А, этот. Я знаю. – Судя по её ответу, для неё это была такая же новость, как и открытие Америки. Заметив мой удивленный взгляд, ей пришлось прибавить уже со серьёзным лицом. – Данила сам мне об этом поведал, ещё до тебя. Но он не унимается, продолжает подбивать ко мне клинья. Правда, когда до него дошло, что мы с тобой – пара, его пыл заметно угас, но иногда он показывает своё неравнодушие ко мне. А тебе я ничего не говорила, так как не хочу вмешиваться в вашу дружбу. Как-то так… То, я что услышал от неё, одарило меня не меньшими впечатлениями, чем те, что получил утром. То есть, все молчали, а я ходил как блаженный не зная ничего о том, что мы втроём образовали любовный треугольник, где роль страдающего досталась лучшему другу, а мне того, кто увёл у него объект любви. Мне совершенно не нравилась возникшая ситуация, но если победа в этом сердечном соревновании дарована мне, то стоит ли мне переживать? Наверное, нет. Но страдания единственного друга не никак не облегчали моё душевное состояние. Ведь, кто знает, если бы не моя персона, то возможно они были бы вместе. Здесь кроме Анны и нескольких девочек, из женщин были только несколько милых медсестер, помощница тренера, инспекторы лет под 60, и наши матери, так что неудивительно, что влюбляться больше в некого. Странно, что здесь такая половая сегрегация, и этот вопрос не давал мне покоя до тех пор, пока я не повидался с Алексеем на пробежке, который, как уже говорилось, является одним из старожилов. – А, это не всегда так! Когда я здесь поселился, девчонок было предостаточно, все сплошные красотки, даже могли потягаться с Анной, но со временем почему-то на их место стали приезжать одни парни. Не знаю, в чем причина, может, просто так получилось. И… – Словно что-то вспомнив, его глаза вмиг погрустнели, и он махнул рукой. – Что «и»? – меня терзало непреодолимое любопытство. Вместо того, чтобы продолжить, Алексей пошёл в сторону, где стояла лавочка. Усевшись на неё, он уставился на меня: – И я не люблю об этом разговаривать, но только что понял, что не могу больше молча нести это в себе… В общем, я познакомился здесь с одной девушкой, её звали Марина, красивая и с виду обычная девушка. Нейрофиброматоз – вот что её выделяло среди здоровых людей. И все же я её любил всей душой. Судьбе было мало причинённых страданий, так в придачу её родители погибли в автокатастрофе пять лет назад. Несмотря ни на что, у неё можно было поучиться оптимизму. Нам было суждено провести вместе два месяца, прежде чем она бесследно исчезла вместе со своей бабушкой. С тех пор прошло хоть много времени, но мне ужасно её не хватает. Это внезапное исчезновение для меня как умершая частичка души. Мне известно, что здесь все уезжают, но мы с ней не успели попрощаться. У меня остался только её адрес, на который я писал письма чуть не каждую неделю, но ответа не получил ни разу. – Мне жаль, правда. – Я не знал, что ему можно было ещё сказать помимо дежурных слов сожалений. – Ладно, ничего уже не поделаешь. Зато ты в курсе, как было раньше. Осталось дело за малым: снова поговорить с Данилой, потому что так больше продолжаться не может. И я направился сразу же к его дому. Дверь открыла его мать, и на мой вопрос «Дэвид дома?», покачала головой, прибавив: – Он не возвращался домой с самого утра. – И перед моим носом захлопнулась дверь. Похоже, это заразно. И меня тут же осенило, что сейчас пора идти домой, потому что должен придти тренер с указаниями. К слову, его визиты ограничивались десятью минутами, во время которых он мельком оценивал мои успехи и направлял в более продуктивное русло. Оно и понятно, ведь на его попечении такое огромное количество парней, за всеми не уследишь. Больших временных рамок удостаивались те, кто только приехал и осваивался, но после пяти совместных тренировок такой лафе приходил конец. Тем, кто не мог сам заниматься, присылались его заместители, но подобные случаи можно посчитать на пальцах только одной руки. Особое наблюдение уделялось и тем смесям, по словам тренера, содержали в себе всю гамму нужных веществ и микроэлементов, без которых нам обойтись не представляется возможным. – Вот и он, наш прогульщик! – с весёлой интонацией встретила меня мать, но в компании моего руководителя по тренировкам. Его лицо выражало ровным счётом ничего, но потрудившись, можно заметить, что его величество явно недоволен моим опозданием. Желая ему угодить, я направился к себе как можно быстрее, чтобы точно в таком же темпе переодеться. – Итак, у меня мало времени, – начал говорить тренер, когда мои ноги едва переступили порог спортивной комнаты, – слушай внимательно: повторять не стану. План на неделю: пробежка утренняя, как обычно, затем, тягать штангу с возможным весом, и по 45 минут на велосипеде. Все, кроме бега, повторять через день. Собственно, все, не забываем пить коктейли. В среду не опаздывать на сборы. Вроде все обычно, но что-то в его голосе меня сильно смущало, вроде как у него была причина на меня злиться, неужели из-за опоздания, хотя ему всего минута была. Или… Неужели он в курсе того, что я… Отогнал проблеск мыслей, я кивнул, и приступил к штанге, когда он покинул комнату. После выполнения заданных упражнений я вышел в гостиную, чтобы пойти за стаканом воды, но когда вода набиралась, в окне показался Данила. Бросив все, я выбежал на улицу догонять его. Добежав до него, несколько не рассчитал свои силы и чересчур грубо схватил его за правое плечо, что не могло ему понравиться. Он остановился и повернулся в мою сторону с желанием наговорить мне явно не самых хороших слов, но я взял курс на опережение: – Прошу выслушай меня, – с радостью отметил я про себя, что он таки выразил позой готовность слушать. И это воодушевило меня, – я понимаю твои чувства, но нельзя винить меня во всем, ведь и без меня Анна не давала тебе шанса на взаимность, так почему ты держишь зло именно на меня, а? На его раскрасневшемся лице появилась насмешливая гримаса: – Да потому что я завидую тебе! Один из нас – альфа-самец, и им не я являюсь. До этого момента мне не приходило в голову, что у кого-то будет повод мне завидовать, и поэтому его слова меня повергли в недоумение. Он понял, о чем мои мысли, и удосужился уточнить: – Ты превосходишь в силе, в уме, руки и ноги на месте, ещё и один из немногих, у кого есть девушка. Мне хотелось смеяться, настолько нелепым мне казалось сказанное им, но подавив в себе рвущий наружу хохот, стал уверять, что он ошибается: – Да ну, умом не лучше остальных, на лицо страшный, да и не в руках и девушках счастье… – Я знал, что тебе не дано понять. Пока. Я закатил глаза. Вот упрямец! – Да черт побери, да неужели из-за этого нашей дружбе не бывать больше? Мы же были лучшими друзьями, и мне не хочется, чтобы мы больше не общались. С другими мне так не хорошо, как с тобой. – Так по-гейски звучит, – наконец-то на лице появилось то улыбчивое выражение, свидетельствующее о расположении ко мне. И на этой ноте мы вновь стали лучшими друзьями.

Минута унижения

Как вы поняли, конфликт был исчерпан, но как выяснилось на очередном спортивном собрании у тренера, не все так просто. Стоит заметить, что нас собрали на третий день (перед этим был выходной), да ещё и с утра. Это обстоятельство меня немного настораживало. На входе нам был дан приказ идти сразу в спортзал, потому что к нам есть серьёзный разговор. Собравшись в зале, мы не понимали, в чем дело. Все выглядело не так, как это было обычно. Тренер вынес большой плоский экран, поставил его у стены в центре, дав нам приказ стать шеренгой, чтобы все могли видеть то, что он сейчас продемонстрирует на экране. То, что мы увидел через минуту… Мне тогда хотелось умереть со стыда, потому что главным действующим героем был именно я. В раздевалке того злосчастного вечера позавчера. До меня сразу дошло, что сейчас парням предстоит увидеть, но что я мог бы поделать? Вопреки приказу тренера я вышел из шеренги, чтобы не смотреть вместе со всеми на свой вынужденный позор. Не успел я убраться назад, как тут же парни загалдели со смехом: – Смотрите, он устроил из раздевалки туалет, ох умора! – и все в таком духе. Неужели им невдомёк, что я не мог пойти домой в таком виде, в каком они меня оставили в раздевалке, а теперь глумятся. – Что ты скажешь в своё оправдание? – Строгий голос тренера был как спасительный круг, потому что мне действительно не терпелось сказать оправдание в свою защиту, к тому же во мне вновь проснулась обида. – Виноват, признаюсь! Но я был вынужден… – и меня грубо прервали. – Меня совершенно не интересуют причины твоего акта вандализма. Иди в раздевалку, там тебя ожидает швабра с ведром и подчищай свои следы жизнедеятельности. Не заметив на лицах парней хоть какого-то сочувствия или раскаяния, только Данила пытался выйти из строя, но его придерживали. Преодолевая дорогу в раздевалку, я осознал всю гнилую сущность человека, который натаскивал из нас крепких парней. Потому что не давая мне оправдаться, он этим ещё больше унизил меня. Ведь он прекрасно знал, кто спровоцировал данную ситуацию, камеры ведь снимали не только процесс опорожнения моего мочевого пузыря. Открыв дверь, я убедился что здесь не прибирались после моего пребывания здесь. Вот же урод! Я едва не разбил умывальник, когда взял ведро для того, чтобы набрать воды. И все же я справился с бурей в душей. Вскоре пол был тщательно вымыт, не только в месте преступления, а везде; зловонный запах почти выветрился, когда мной было открыто окошко. Клянусь, моей энергии хватило бы еще и на то, чтобы провести шваброй по лицу тренера, а то нечиста она для меня. Мне совершенно не хотелось возвращаться на место унижения, но я рассудил, что мой уход по-английски не добавит мне очков в подмоченную репутацию. Инвентарь оставил там же, где он и стоял. Потащи его с собой, то нарвусь на поломойку в зале при всем честном народе. А что, я был готов ко всему. – Убрал? – встретил меня тренер, впиваясь взглядом мне в душу. – Да. – Сухо ответил я и присоединился к парням. – Что же, идите раздевайтесь, и обратно сюда. В раздевалке мне хотелось высказаться с виду приличным мальчикам все, что я о них думаю, но Данила, увидев мои намерения, приободрил: – Не сейчас, потом разберёмся. Далее все шло своим чередом, правда, я позволил себе заниматься вполсилы и уступить сопернику на спаринге, потому что мне хотелось быстро уйти отсюда, чтобы не видеть всех их. Руки то и дело чесались кому-то начистить физиономию, чтобы не думали так со мной поступать. В раздевалку я буквально летел, потому что не было сил больше находиться в зале. Не успев напялить на себя шорты, в дверях показалось покрасневшее лицо вездесущего Данилы. – Слушай, – начал он, делая шаги ко мне, – может проучим или хотя поговорим, так-то не-мужски это было с их стороны. Подставить тебя и не рассказать истинную причину, ведь парни куда больше виноваты… – Данила, не хочу об говорить, – я грубо прервал его, обуваясь. – Раз мой конфуз был записан на видео, то и их проделки не остались незамеченными. Меня готовили на роль козла отпущения, забудь. – Но дело не в этом, а в том, что коллективное молчание свидетельствует об низости морали и… – А тогда почему ты молчал там? Ведь это из-за тебя мне устроили «тёмную». Друг хотел что-то сказать, но видимо, он не был готов к тому, что стрелки переведут на него. Глядя на его растерянное лицо, я буркнул себе под нос: «Пока», и вышел из раздевалки. Нельзя сказать, что я на него обижен. Просто мне хотелось закрыть мучительную тему, так что мне пришлось его осадить. В следующий раз, когда встретились, никто из нас не затрагивал случившийся инцидент. Было и прошло.

Наш первый раз

Тем вечером мы с Анной гуляли вдоль берега, наблюдая за багровым восходом солнца. Оно отбрасывало свои лучи на волны, от чего зрелище захватывало дух. Анна сегодня была, как всегда, прекрасна собой. Её волосы были заплетены в простую косичку, даже с некоторой небрежностью. А сарафан при каждом дуновении ветра всячески стремился оголить то, что было скрыто. Также он облегал соблазнительные выпуклости её созревающего тела. Но её такое даже забавляло, что могло проявляться в неохотной поправке коварной детали женского гардероба. Когда солнце совсем скрылось за горизонтом, я стал намекать, что пора собственно и по домам, на что ответом мне было такое чёткое покачивание головой. – А что нам ещё делать здесь в это время? – недоумевал я, тем более что-то желудок стал о себе напоминать, но об том решил не сообщать. Ответом мне был лукавый взгляд в свете фонарей. Её ноги в красных босоножках на низком ходу прорисовывали дорожку из следов, исходящую от меня в сторону бурной бесконечной воды. Встав в паре шагов от океана, Анна стала снимать свою обувь, положив как дальше на песке, чтобы её не унесло течением. – Иди сюда, – стоя в воде по щиколотку, она стала махать мне. Однако я скрестил руки в воздухе, как бы выражая своё нежелание присоединяться к ней. У меня теплилась надежда, что она все таки угомонится, но ничего подобного не произошло, скорее наоборот. Анна встала обратно на песок, но не стала подбирать босоножки. Её руки зачем-то полезли под подол своего сарафана, и не трудно было понять потом, что она избавлялась от трусиков, Вытащив на свет свои белые трусы, она со смехом посмотрела на моё удивлённое лицо, и швырнула их как можно дальше от берега. Я не мог поверить в то, что увидел. Может, на неё надеты две пары интимного гардероба, и она шутит? Поколебавшись, я решил принять это как юмор, и улыбнулся ей на всякий случай, кивая головой. Кажется, то ли такая шалость, то ли моя одобрительная реакция, только раззадорило Анну. Её игра с подолом сарафана, который она собирала и поднимала до критической высоты, уже явно намекала, что Анна пытается меня соблазнить. И если честно, меня напугала такая напористость, тем более, мне сильно мешала моя неуверенность, что перевешивало желание попробовать столь сладкий плод. Я бы развернулся, но не мог бросить её одну в открытом океане. Наигравшись с подолом, теперь руки Анны оказались за её спиной, что-то там проделывая. Едва вытащив снятый бюстгальтер (явно из одного комплекта с трусами) из-под сарафана, она бросила его вслед за нижней частью белья. Мне стало ясно, что игра стала заходить слишком далеко. Ещё поди и сарафан последуют за нижним бельём. Она увидела, что я стал двигаться в её сторону, стала бегом снимать сарафан. От вида обнажённых частей её тела, столь взволновавших меня, которые всегда скрывались под одеждой, у меня захватило дух, и становилось все горячее в паху. К счастью, сарафан был аккуратно уложен рядом с босоножками. Обнажённая Анна с полной безрассудностью побежала по воде, пока её ноги, а затем и живот, не скрылись под волнами. Перед моими глазами плясала её небольшая, но красивая грудь. Нельзя сказать, что я горел желанием лезть вслед за ней, но мой страх за её жизнь повелевал это сделать. Мои вещи, за исключение трусов, оказались возле ее сарафана с босоножками. Когда моя левая ступня оказалась в воде, меня передёрнуло, было отнюдь не совсем тепло. Привыкнув к температуре, я пошёл к Анне, пребывавшей в ожидания меня. И совершенно не стеснялась своей наготы, но упивалась тем, что видит, как мои глаза невольно засматриваются на девичью грудь. Мои ноги, вечно подкладывающие мне свинью, и на этот раз подвели. Хорошо, что плавание входило в мои тренировки, и после падения я моментально встал. Анна было бросилась ко мне, но заметив, что и без неё все в порядке, тут же разразилась смехом. Меня в какой-то степени злило её поведение, но как же она была хороша… Пока мне оставалось пройти ещё десяток шагов к Анне, она распустила свои волосы, из-за чего её можно было сравнить с Венерой Милосской. В моих трусах словно полыхало огнём, и это не могло не напрягать. Наконец мои руки коснулись её локтей. Я тянул за них в сторону берега, но Анна вырвалась, отходя ещё дальше. До чего же несносная девчонка! – Пошли, не хватало ещё нам утонуть под ночным небом! – мои попытки вразумить привели к тому, что её голова скрылась под водой. Словами не передать мои эмоции в тот момент, н среди них определённо присутствовал страх за близкого. В панике пытаясь рассмотреть её в водяной глади, едва не бросился на поиски. Из-за учащённого сердцебиения я едва мог расслышать лишь звук прибоев. Я едва не умер, когда за моей спиной что-то выпрыгнуло, обрызгав меня мелкими каплями. Мне хотелось убить в тот момент эту шутницу, насколько мне надоело терпеть такие идиотские шутки. Развернувшись, я стал направляться обратно к берегу, но Анна схватила меня за правую руку. Решил постоять пока на месте с максимально обиженным лицом, чтобы она осознала, что нельзя выкидывать подобные фокусы. Приблизившись ко мне всем своим обнажённым телом, касаясь грудью моей спины, она игриво пощекотала мои бока. Я невольно засмеялся, уворачиваясь от щекотки. Брызги воды, беззаботный смех, ласковый свет луны – этот момент так ясно отпечатался в моем мозгу. Мы не думали, но мы наслаждались жизнью несмотря ни на что. Прежде со мной такого не случалось. Вспоминаю и представляю это как сцена из романтической комедии. Наигравшись словно дети, мы упали в объятия друг друга. Такая близость обнажённой Анны взволновала меня, и меня бросило в дрожь. Я видел перед собой редкой красоты лицо этой девушки и не верил, что она – моя. Может это сон? Или чересчур хорошо заигравшееся воображение? Эти пухлые губы коснулись моих. Я ответил, погружаясь в предоставленный омут любви. Наши рук не оставались без дела; напротив, они исследовались каждый изгиб некогда недоступного тела. Узкая спина, тонкая талия, круглая попа. Я касался последней, пытаясь осознать своё счастье. Как же мне хотелось, чтобы это длилось долго. Однако Анна оторвалась от меня, бережно убирая мои руки от себя. Я хотел кричать, но какой в этом смысл, если она не слышит? То, что она творит, было очень жестоко. Это все равно что показать бутерброд перед человеком, в чьём рту не было н крошки последние три дня, и самому же съесть на его глазах. Я жадно провожал взглядом фигуру Анны с плавными изгибами. Внизу моего живота ныло. Как никогда прежде. Анна остановилась на половине пути и обернулась. Я ничего мог понять по её непроницаемому лицу. Я ей показал, что мне надо немного поплавать, что тут же и сделал. Она продолжила стоять, наблюдая за моими движениями. Мы вернулись на берег, но ещё не спешили идти домой, по крайней мере, мне следовало прийти в себя после такого внезапного поворота. Свою пятую точку я приземлил на свою футболку, чтобы высохнуть. По-прежнему обнажённая Анна присела возле меня, положив свою голову на моё плечо. – Тебе не холодно? – Нет. Через десять минут мы покинули пляж. Во мне бушевало нежелание идти домой, потому что все естество тянулось к телу, которым меня недавно дразнили. Анна шла, прижавшись ко мне, в своей мимолётной дремоте. Я едва сдерживался от того, чтобы не касаться своей рукой её ягодиц. Целуя её, мне было уже мало тех в меру пухлых губ цвета пиона в самом расцвете. – Ну, все, я пошла спать! – Отвернулась она, когда я своими губами стал ласкать её шею. Мою душу переполняла откуда-то возникшая меланхолия, когда за ней закрылась дверь. Такое состояние мне свойственно испытывать после положительных моментов. Знал бы я тогда, к чему это приведёт. Для следующего этапа в наших отношениях потребовалось не так много времени. Случилось это через полторы недели. Совпало это с отъездом очередных старожилов в нашем городке. В моё временном распоряжении оказался дом на другом конце квартала от нас, и во время прогулки я постоянно думал, зачем мне это. С теми бывшими жильцами приходилось пересекаться по большей части на празднованиях, которые ими посещались довольно редко. Ещё виделся с ними, когда ходил за продуктами и на сборных тренировках. Была одна особенность, что сильно выделяло их на фоне остальных, но для начала оговорюсь, что у всех было по одному младшему члену семьи, и чаще это были мать плюс сын, реже – остальные вариации, а в семье, что уехала – была мать с близнецами-сыновьями, и эти дети – умственно отсталые. Мы не могли или не считали нужным пытаться завязать дружбу с близнецами, ведь с ними общение больше напоминало разговор со стеной. А их мать, женщина лет около 35, с вечно уставшим лицом и чересчур худым телосложением, не стремилась ходить на материнское собрание, чтобы выпить чашечку чая. Но достаточно было посмотреть на её детей, чтобы понять, что жизнь больше не принадлежит ей самой, потому что за близнецами нужен круглосуточный надзор. А если они ещё и мускулатурой вдвое больше её самой, даже по отдельности, то не удивительно, вместо женщины мы видели лишь призрачную тень. Зайдя в их бывшие жилище, вспомнил один запоминающийся случай с близнецами. Дело происходило месяц назад, но оно навело такую шумиху, что запомнилась каждая секунда. Ничто не предвещало беды: как всегда солнце жарило асфальт, и поэтому никто не высовывался на улицу без уважительной причины, зато плавали в своём бассейне, уж они были в каждом дворе. Зато вечером начиналась небольшое движение. В общем, ваш покорный слуга попивал сок и лежал под тенью зонтика, когда томную атмосферу прорезал пронзительный крик, и он усиливался с каждым разом. Я напряг свой слух и услышал, как какая-то женщина кричала «Помогите, мои сыновья поубивают друг друга!». Ноги понесли меня на улицу, где моему взору предстала такая картина: двое близнецов стояли на дороге…абсолютно голые и душили друг друга. А вокруг них скакала перепуганная женщина, пытаясь вклиниться. Только вот они по очереди только одной рукой её отталкивали. Понимая свою беспомощность, её лицо покраснело и залилось слезами. Я побежал в их сторону, чтобы размять, но меня опередил Андрей. Тот пытался их оттащить, но попытка не увенчалась успехом, и тут пригодилась моя помощь. И все же в силе мы им сильно уступали. В конце концов к нам присоединились ещё двое, не менее крепких парней, и так нашими общими усилиями мы прекратили их балаган. Нам понадобилось придерживать буйных братьев, чтобы они вновь не сцепились, около пары минут. Мне, честно говоря, было противно даже касаться их тел, тем более голых. Женщина, которая кричала возле «замечательных» детишек, успокоившись, быстро сбегала домой, откуда принесла пару спортивных штанов. На удивление, её действия не встретили сопротивления от буянов, и наконец они не сверкали своими гениталиями перед собравшейся толпой. Опасаясь, что вновь завяжется драка, мы решили сопровождать «весёлую» семейку до самого порога. Когда близнецы скрылись в глубине дома, их мать вновь расплакалась. На наш недоуменный взгляд она ответила, что дома её мальчики были очень спокойными, и практически не доставляли беспокойства, здесь же их словно подменили, да ещё и спорт придал им мощные физические данные, и с ними стало трудно справляться. Мы дежурно ответили, что пусть обращается к нам за помощью в любое время. Это её успокоило, что на лице возникло нечто улыбки. – Спасибо вам огромное! – и её голова исчезла за дверью. Тогда из нас, бравых парней, никто не вернулся в свой двор. Ведь нами было принято решение посидеть несколько часов у дома с нашими пациентами. Но буря так и не возобновилась. На следующий день до нас дошла информация, что наша помощь уже не нужна, потому что утром явился некто, который будет следить за братьями. – Ник, а что он собой представляет? – сгорал от любопытства Данила. – Ничего особенного, практически двухметровый накаченный мужик с коротко стриженными волосами. У него бицепсы в два раз больше моих, – не без лёгкой зависти было сказано Ником, у которого и так не было с этим проблем. Последний месяц их пребывания прошёл без эксцессов со стороны близнецов, и наш интерес к ним так же угас, как и вспыхнул. Об их отъезде мне сообщила моя мать на третий день. – Не завидую я их матери, с виду такие трудные ребята. – Она начала было говорить, но заметив, что я не вникал в её размышления, и ничего не добавила. Той же ночью меня распирало от интереса к их дому. Наверное, там уже навели порядок, но это предположение не остановило меня от того, что я встал начал натягивать на себя одежду. Стоя в их гостиной, я не заметил чего-то особенного. Мой дальнейший путь пролегал в их комнаты. Как и во всех домах, здесь было две спальни. В первой спальне было весьма пусто, стояли кровать без белья, тумбочка, в которой ничего не оказалось, и шкаф с такой же нулевой заполненностью. В ванной комнате тоже ничего не было. В общем, уже прибрались, пока я пребывал в неведении. Зато не успев открыть вторую дверь, так тут же почувствовал едва ощутимый аромат жизнедеятельности по-маленькому. Когда зажглась лампа, моему пытливому взору представилась совершенно пустая комната. Здесь не было совершенно ничего, только поцарапанные и обрисованные стены с пятнами сомнительного происхождения. Наверное, здесь была мебель, но её вывезли из-за невозможности восстановления после неконтролируемых жильцов. Дверь в ванную комнату могла похвастаться наличием тремя отметинами. Видимо, здесь практиковалось самовольное битье головой. В санузле стояли ванна, умывальник и унитаз, после которых перечислять было совершенно нечего, кроме оборванного душа у самого основания. Надышавшись хоть и не сильно бросающим, но все же стойким неприятным ароматом в бывшей спальне братьев, я выбежал вниз на первый этаж, чтобы отдышаться. Решив для себя, что достаточно здесь провёл время, направился в сторону входной двери. Ключа в замке не оказалось, как внутри, так и снаружи. А так уходить нельзя, чтобы не выдавать тот факт, что здесь кому-то пришло в голову шастать. Я мобилизовал свой мозг для того, чтобы вспомнить, где я мог их бросить, с моей слабой памятью такое постоянно стало происходить. Так, я зашёл, закрыл за собой дверь, дальше… Умственная деятельность прервалась чьими-то руками, что коснулись моей спины, и мне даже не пришлось думать кто это, так как узнал запах любимого Анной шампуня, не то абрикосового, не то персикового, но точно фруктового. Для обоняния это стало отрадным моментом после смрадной пустой комнаты, где жили близнецы. Я положил свои руки на её, которыми она обняла с предельной нежностью. Её светлая голова возлежала у моего плеча. Затем она убрала свои руки с моего живота, и отошла, на что мне пришлось развернуться к ней. Анна манила меня указательным пальцем правой руки куда-то вглубь дома, на что я покачал головой. Не переставая подзывать меня, она стала применять приём в виде поднятой левой брови. Но в целом мне было сложно фокусироваться на лице, потому что взгляд постоянно опускался вниз, потому что на ней была исключительно тонкая ночная сорочка нежно голубого цвета. И хоть свет в прихожей не мог похвастаться яркостью, но нельзя было не заметить, что под ней – упругая голая грудь и то, что называют в дешёвых женских романах (мне рассказывали) «вход в рай» ниже тёмного треугольника. Я судорожно сглотнул слюну, потому что понял, что во мне просыпается дикий зверь с неудержимым желанием накинуться на неё, чтобы удовлетворить растущую похоть. В голову не пришло ничего лучшего, как начать себя щипать как можно больнее, и такие меры не приносили нужных результатов. – Да иди уже ко мне! – её терпение кончалось, пока мне приходилось бороться со своим инстинктом. Я словно прирос к полу, так как во мне вновь проснулся страх не дать ей того, чего она требовала. Анна таки бросила попытки меня завести в гостиную или куда ей хотелось, и бегом подошла ко мне и резко оттолкнув прижала к стене. Я вроде был куда сильнее и крепче, но ступор сыграл в пользу Анны. Её поцелуи в губы стали ещё более страстными, а руки все – бесстыжими. Под футболкой касалась каждая клеточка. Затем, оторвавшись, Анна скинула футболку через мою голову, на что я не отвечал ей попытками прекратить; наоборот, входил во вкус. Она своими руками положила мои к себе на круглые ягодицы. Наконец-то до меня дошло, что Анна вручила мне карт-бланш, и мои руки без стеснения снова поглаживали и ощупывали желанную попу, прижимая к своему паху, где уже вовсю ныло, но безумно приятной болью. Мои руки поднимались вверх, задевая при этом ненужную сорочку, и не спрашивая, натянул её до самых плеч. Анна помогла мне снять её, подняв свои руки, одновременно одаривая меня горящим взором. Теперь я пошёл ва-банк, начиная ласкать её поцелуями, взяв старт с шеи, и поглаживая все, до чего тянулась душа. Моя увлечённость неведомым доселе процессом подвела к тому, что не сразу понял, как с меня спустились штаны (этой ночью на мне отсутствовали трусы). Анна нагнулась, чтобы помочь снять их, тем самым смущая меня. Её руки обхватили мои ноги, словно они служили ей лестницей в врата удовольствия. Постепенно она выпрямилась, хотя по-прежнему стояла на коленях, смотря снизу вверх на меня. Я ощущал, как её руки поглаживали внутреннюю сторону бёдер. Но со стороны Анны не было спешки относительно того, что нас преграждало от соития. Наоборот, действия больше напоминали дразнилку. В моём низу словно бушевал пожар, требуя немедленной ликвидации. Каждое движение только невыносимо мучило. Из моего горла раздался нечленораздельный рык, и я, схватив Анну, уложил её спиной прямо на полу, тут же оказавшись на ней. Мои порывистые поцелуи в губы, в шею, в грудь и по нарастающей больше напоминало сухие и агрессивные оральные ласки. Виной тому соблазн попробовать то, чего у меня никогда не было. И он не оставлял желания тянуть резину. Обычно я мне хватает терпения силы воли не поддаваться. Но не на этот раз. Анна подо мной извивалась и поглаживала по спине, рукам, шее. Мои неловкие ласки, как у любого неопытного парня, все же приносили ей удовольствие. Не знаю сколько бы еще длилась эта прелюдия, если бы Анна не остановила меня. От её лукавой усмешки кровь в моих жилах мчалась, наверное, раз в десять быстрее. Биение сердца и сумасшедший пульс, отдававшийся в уши, требовали от меня разрядки. Анне хватило ума мои едва удержимое желание. Она взяла ситуацию в свои руки, в обоих смыслах этого слова. Я потерял голову окончательно, теперь уже не замечая ничего. От неловких ускоряющихся движений и получаемых от них же ощущений мне настолько сносили башню, что я готов был кончить в любой момент. Но мне приходилось следить за тем, чтобы Анне не причинять боль, но самообладание вконец покинуло меня, и мои движения становились интенсивнее, пока волна не накрыла меня с головой. Столько мучительного ожидания, и такой слишком скорый конец. Мы так и лежали на том же месте у дверей по-прежнему раздетые, утомлённые и довольные. Анна повернулась ко мне боком, положив голову на мою грудь, на что я обнял её за плечи. И все же, нам нельзя здесь оставаться, потому что, дело шло к утру, а мы своим видом и месторасположением в столь ранний час вызовем неодобрительные разговоры. Анна, накинув на себя ночную сорочку, пошла в гостиную, откуда принесла в руках свой халат. Мои сборы заняли меньше минуты, и поэтому я стоял и наблюдал, как её соски просматриваются сквозь тонкую ткань, и как через несколько мгновений они были вынуждены скрыться под халатом. Анне помимо этого необходимо было поправить свою причёску, то есть просто пригладить взъерошенные из-за сексуальных игр волосы. Будь моя воля, я бы не уходил никуда, а только предавался бы пламенному соитию, насколько хватило бы моих возможностей. К сожалению, у нас было только два места, где мы могли бы заниматься любовью: пустые дома или пляж глубокой ночью. Приводить к себе домой для такой цели не считал приличным, так как мать рядом. К счастью, на улице было достаточно темно, и мы бегом пошли в нужном направлении. Никто не заметил, что в городке стало на двух невинных созданий меньше.

Мой непростительный поступок

Это случилось ровно через пять дней, как мы снова сильно разругались с Анной на почве того, что у неё задержка была вот уже третий день. Надо понимать, что здесь не купить средства предохранения. Да и к чему они здесь, ведь известно, что между детьми с разными патологиями не может быть половой связи. Да и сколько здесь девушек? А женщинам тоже не с кем было крутить шуры-муры. И любая покупка, даже если это аспирин, вносилась в некую базу. Это делалось для того, чтобы каждому поселенцу возвращаясь часть денег. Вроде ничего не покупаешь ведь здесь и тратить не на что, но кошелёк с каждым днём ощутимо уменьшался. Так что при покупке презервативов мне пришлось бы объясняться как минимум перед мамой. И поэтому наша половая связь несла в себе значительные риски, в том числе и нежелательную беременность. А уж про болезни я молчу, хотя мы были девственниками, может это нам не грозило бы. Мы занимались любовью ещё целых три раза, считая тот первый раз в чужом доме. Это как чувствовать голод и потом нарваться на банкетный стол. Была бы возможность – мы вообще не вылезали бы из объятий друг друга. Не то, что мы не понимали, чем это нам может грозить, но устоять перед искушением было выше наших возможностей. Анна обвиняла меня в том, что я не практиковал самый доступный в нашем случае способ: выходить из неё до эякуляции. На что я пытался оправдываться, что не мной была проявлена инициатива вкусить столь запретный плод. Не знаю, что ей хотелось услышать, кроме этого, но мои попытки отбить удар только сильно разозлило её, и она едва не рвала на себе волосы от бессилия. Наверное, ей показалось, что я отказал ей в поддержке. Она поступила в свойственной ей манере: ушла восвояси, с красным от слез лицом. Проходя мимо её дома, я заметил в окне из гостиной сердитое бледное лицо её матери. Представляю, как эту даму будет переполнять от «гордости» за раннее материнство своей дочери. Меня снова переполняла злость на весь мир, причём не помогал даже выпуск пара на тренировках, будь они разной степени изнурительности. Я был зациклен на том, что мы натворили с Анной. Нам было по 15 лет, а мы ещё даже школу не окончили, и совершенно не имеем средств к существованию как возможная семья. На почве мысленных усилий и нарастания тревожности меня начало раздражать буквально все. Некогда здешние друзья снова стали напрягать меня со своими «особенностями»; их родители казались слишком суетливыми, Анна меня избегала. И вообще я начинал испытывать злость на весь городок, в котором совершенно ничего не происходит! Да черт побери, я даже не знаю, что происходит в мире, и с каждым днём информационный вакуум ощущался яснее. Судя по тому, что к нам не врывались со соседнего дома с проклятиями в мой адрес, то Анна ещё не рассказала своей матери о проблеме. Визиты всяких тёток и тренера тоже порядком подливали масла в огонь. Мне хотелось жить без этого надзора. И тренировки сборные сидели у меня в горле. Но нет, показывайся всем и вся в любом случае, словно я самая важная персона. Один раз я имел смелость послать к черту тренера, за что был схвачен за руку сзади. От боли у меня потемнело в глазах. – Больше не разговаривай со мной в таком тоне, понял? – процедил он, причиняя мне все сильнее боль. Мне пришлось ответить так, как он этого требовал. И впредь если я высказывал своё раздражение, то так, чтобы он не видел и не слышал. В конце концов, видно, что это его работа. В общем, я совершенно охладел к городку. Здесь на меня давило чувство ответственности, которую надо принять даже вопреки нежеланию. Но для того, чтобы свалить отсюда, надо поговорить с матерью, а возможно ли подобное, если не рассказывать о моих тайнах, давящие всем своим весом. Я засыпал в панике, и с ней же и просыпался. Сидя на кровати перед сном, я подумал о том, чтобы воспользоваться старым добрым способом, то есть написать письмо Анне. Ведь нам рано или поздно надо разобраться как быть дальше. «Анна, прошу тебя прочесть это письмо! Если у тебя сложилось впечатление, что я отказываюсь от поиска решения наших проблем, то уверяю, это не так! Нам нельзя больше отмалчиваться и игнорировать друг друга. Мы здесь в замкнутом пространстве, и не можем не привлечь наших матерей. Не знаю, как ты, а я готов положить конец нашим тревогам. Пожалуйста, выйди завтра в десять часов утра, я буду ждать. Твой Макс» Написав послание, я тут же выскочил на улицу. Десяти вечера ещё не было, но никого не было. Класть письмо в ящик не стал, так как не было уверенности в том, что оно дойдёт прямо в руки получателя. Есть на свете необъяснимые вещи, и среди них – мой страх перед матерью Анны. Вдруг та раскроет моё письмо и прочтёт. Хотя я старался не писать прямо про возникшие проблемы, но подозрение мог вызвать. Пока я собирался с мыслями, на твоих глазах появился он в гордом одиночестве, пожимающий что-то в единственной руке. Вот и решение. Я был уверен, что мать Анны расположена отрицательно только по отношению ко мне. – Не поздновато ли к ним стучаться? – начал он отнекиваться, держа в руке запечатанную бумагу. – Это очень важно, её мать к тебе относится намного лучше, чем ко мне, по крайней мере, она не захлопнет перед твоим носом дверь. Скажешь, что надо кое-что вернуть, ну мне ли тебя учить. Пожалуйста. – Ладно, но обещать ничего не могу. Я ожидал Данилу у входа в собственный двор, потому что только так меня не видно со стороны дома Анны, что меньше всего было бы кстати. – Вручил, – вернувшись, в своей лаконичной манере бросил он, и не стал даже слушать благодарность в его адрес. Он отмахнулся и бегом ускакал к себе домой. Начиная с этой минуты, я пребывал в мощном эмоциональном хаосе, умножившимся, когда встал утром возле её дома. Десяти ещё не было, но я совершенно представлял себе в другом месте. Ровно в десять отворилась дверь, откуда вышла почему спокойная и даже беззаботная Анна. Но её лицо помрачнело, когда она заметила мою нервное топтание на месте. Какой-то момент ею владело колебание, и это никак не придавало мне спокойствия. – Чего хотел? – вот так начала она, сразу взяв быка за рога. – Поговорить о нас. – А чего говорить? Если ты переживаешь о том, беременна ли я, то спешу тебя успокоить, нет. И впервые за несколько дней свалилась гора с моих плеч! Подробности меня меньше всего интересовали в этот момент. – Да это же прекрасно! – Я хотел броситься к ней с объятиями, но она сделала пять шагов назад, выставив перед мною руку. Меня ошарашило её поведение. Вот уж с ней не соскучишься: общаться с Анной – все равно, чтобы ходить по минному полю. – Что происходит? – Я в тебе разочаровалась, когда ты стал меня обвинять в том, что это я тебя склонила к интимной близости. – Да я просто ляпнул, но на самом деле мои настоящие мысли противоположны тому, что ты вынужденна была услышать. Я растерялся. – Не верю твоим словам, у тебя видимо передок чешется, раз ты прискакал сюда с извинениями. Я обалдел от такого грубого заявлений! Но поскольку мне больше хотелось с ней помириться, то я пересилил себя: – Прости меня, я не хотел тебя обидеть, ну, пожалуйста! Я едва не падал на колени. Анна увидев, что я раскаиваюсь, бросилась ко мне с объятиями. Удовлетворённые тем, что наша ссора позади, мы направились к нашему любимому месту. Несмотря на примирение, которого я жаждал, меня не покидало чувство опустошённости. Я не мог взять в толк, что со мной происходит. Пресыщение? Тоска по дому? Отсутствие учебной рутины? Да ну, звучит как полный бред! Наверное, я слишком погрузился в себя, держа Анну за руку, но словно не замечая её. Потому что она сжала мою ладонь со всей силы. Я повернул к ней лицо. – Ты любишь меня? – этот вопрос поставил меня в тупик. Не знаю, что случилось, но мои чувства уже не радовали такой страстью и остротой, как прежде. Мне уже не хотелось часами смотреть на неё, как на известную картину какого-нибудь выдающегося художника. Её несносное поведение становилось все заметнее, чего стал старался не замечать. Анна психовала на ровном месте в любой момент. Складывается такое впечатление, что ей в руки попала какая-то книга на тему «Как привязать к себе мужчину», где дают вредные советы, вроде «веди себя как стерва». И ещё меня стала напрягать её глухота. Мне хотелось разговаривать, а не махать руками. – Что за вопрос, глупенькая? Конечно, же да! – я попытался её обнять, но она вырвалась и убежала в сторону своего дома. Удивительно, за один день мы и помирились, и вновь поссорились. Я поймал себя на мысли, что совершенно устал от её вспыльчивого характера и упрямого нежелания кого-то понимать. Меня накрыла усталость, больше душевная. В тот день и на следующий у меня словно все сыпалось из рук, что не могло ещё больше не выводить из душевного равновесия. Раздражало все с нарастающей силой, мне хотелось излить свои отрицательные эмоции, но ничего не помогало. В меня как будто вселился демон и управлял моими чувствами. Что же произошло на третий день? То, чем ни один нормальный человек не станет гордиться. Проснувшись раньше обычного, часов, я проворочался в постели примерно десять минут. Хоть какой- то намёк на сон неумолимо улетучивался с каждым моим телодвижением. Мой аппетит словно озверел, как будто в моем желудке еды не было, как минимум, месяц. Не особо стараясь выйти на кухню бесшумно, я предсказуемо разбудил тем самым свою мать, которая накануне отсутствовала дома примерно до середины ночи. Интересно, где это ее носит в такой поздний час при комендантском режиме? Но прежде, надо было подкрепиться, а поскольку готовить мне не хотелось, то вынужден был попросить её дать мне поесть. Она стала что-то говорить, что ей охота спать и вообще, чай не маленький, могу и сам приготовить себе завтрак. В моих глазах потемнело, а движения стали мне не подконтрольны. Словно мной руководил дьявол. Под её глазом прошёлся кулак. От неожиданности и силы удара её отбросило назад. Только при падении она позволила себе ойкнуть. Осознав, что я натворил только что, тут же бросился просить прощение. Мне хотелось превратиться в пепел, настолько мне было отвратительно совершенное надругательство. Мать пребывала в ступоре, уставившись в пол, а её ладонь прикрывала след удара, словно постыдное клеймо. Я боялся что-либо ещё делать, помимо выражений искренних сожалений и стыда. Не знаю, сколько мы так просидели, но придя в себя, мать выдавила из себя: – Иди к себе. Сейчас приготовлю тебе завтрак. По её бесцветному голосу было невозможно понять, что она испытывала по отношению ко мне. Презрение? Разочарование? Стыд? Завтракать мне пришлось в полном одиночестве за столом, как и обычно. Вкус еды не ощущался, и вообще, моя порция осталась на половину недоеденной. Угнетающая атмосфера, порождённая мною, не способствовала тому, чтобы сидеть дома с человеком, пострадавшего от моего состояния аффекта. Накинув на себя вещи, я решил пойти на пляж, где, надеялся, никого не будет. Увы, но там гуляла чут целая половина жителей острова, и мне пришлось как можно незаметнее идти вдоль пляжа в неизвестном направлении. Прежде мою голову не посещали мысли обойти весь остров; как-то совершенно было все равно, что он собой представляет в целом. Но главное целью был поиск места, где я смогу посидеть без присутствующих. Мои ноги привели в место, где бесконечная вода была огорожена камнями разной величины. Мне приглянулся плоский камень в половину моего роста. Кое-как взобравшись на него, уселся так, чтобы поджать к себе ноги, ухватившись за них руками. Рядом пролетали чайки со свойственным им гулом, А где-то рядом проходила лодка. Приглядевшись, я узнал в ней ту, что занимается поставкой нужных продуктов и вещей в наши руки. Вот бы спрятаться в большом ящике, надеясь, что меня не найдут и не выгонят прочь, с прицелом на удачное перемещение куда-нибудь, лишь бы не пребывать здесь больше. Я, наверное, обидел каждого, кто живёт на острове, ну кроме работников в торговом центре и тех, с кем не успел познакомиться, а также почти всех старших членов нашего маленького социума. Меня терзала совесть, которая здесь как никогда проявила себя во всей красе, и всему виной моя агрессия по отношению к беззащитным созданиям. Прокручивая в своей голове утренний эпизод, я доводил себя до приступов желания наложить на себя руки. Я смотрел на океан и думал о том, что только рукой подать до прекращения своих душевных мук, но моё тело словно застыло, пребывая под гипнозом, навеянным спокойными волнами. От пребывания в одной позе тело стало подавать сигнал о том, что оно затекло, и я расслабил руки и вытянул ноги. Схватив маленький булыжник, швырнул его со всей силы в водяную даль. За одним камушком пошёл другой, и я накидал примерно около двух десятков, после чего мне надоело такое занятие. Делать было больше нечего, но и возвращаться не хотелось от слова «совсем». Моё пассивное времяпровождение продлилось недолго, так как если руки не заняты, то с таким же успехом такова участь будет у головы: а думал я обо одном и том же. Мой путь пролегал в торговый центр, где я мог отсидеться до вечера, а если и повезёт, то меня обеспечат каким-нибудь делом. Труд относился исключительно к добровольным и бесплатным, с наградой в виде пустяка. В то время из грузовой машины выгружали товар, и у меня хватило наглости предложить свою помощь. – Ты же понимаешь, что за это тебе не заплатят? – Конечно, просто мне делать нечего, а вам помощь не помешает. На меня смотрели недоверчиво, но мне не стали отказывать. Поскольку к моему приходу было отгружено больше половины, то мне недолго пришлось таскать туда-сюда привезённое, но достаточно, чтобы слегка вымотаться. Когда работа была завершена, я, потный и усталый, уселся на скамейку, сделанную из неровной доски около метра и поставленную на два больших камня. Работники отошли в сторону, не предлагая мне и дальше продолжить начатое. Где-то взлетел самолёт. Он нисколько не напоминал тот, которым мы добирались сюда. Пока его силуэт не почернел и не уменьшился под лазурной простынёю неба без намёка на облачко, я увидел в нем практически отсутствие иллюминаторов. Обшивка серела, словно то была птица, а не машина, созданная руками человека. Поняв, что делать мне здесь особо нечего, да и подобное времяпровождение давало пищу для тяжёлых раздумий над своим поведением. Мой путь пролегал прямиком в торговый центр, где и мне доводилось бывать каждый день. Однако на этот раз у меня был вагон свободного времени, которое мне требовалось на что-то потратить. На первом этаже располагались мелкие магазинчики с книгами, мелочами для дома, вещами и вообще всем тем, без чего трудно обойтись. Но выбора особо не было: все только самое необходимое вроде средств гигиены. Продавать те же холодильники не было смысла: они стояли в каждом доме по умолчанию. Если что-то выходило из строя, то для этого вызывался один и тот же мастер. Им был мужчина около сорока лет с дурацкими усами, как у Марио. Вот бы занимался сантехникой, то попал бы в образ. С трубами работал уже лысый тщедушный мужчина, на полголовы ниже меня. Никаких почтовых отделений и телефонных станций. Это объяснялось, что отдыхающим следует на время обрубить связи с внешним миром. Лично я не возражал, потому что мне не было с кем поддерживать общение. Да и возмущении других мне не было известно. Побродив бездумно между рядами в половине магазинов, я встал на движущуюся ленту. Думаю, мне не стоит объяснять, почему именно её, а не лестницу или экскаватор здесь сделали. На втором находился супермаркет, где продавались в основном продукты питания. И здесь тоже выбором не баловали. Привычных мне творога и кислых огурцов здесь было трудно поймать. Если ты опоздал на пять минут, то тебе приходится довольствоваться видом пустых полок. Жёлтые ценники под отсутствующими продуктами всегда вызывали у меня тоску. Бывало, и мне ухватить пару бутылок ряженки, а так – нёс домой надоевшие авокадо и соевое молоко. Купив булочку и кофе без сахара в стаканчике, и вышел и снова сел на самодельную скамейку. От такого обеда я ощутил досаду: не хватало нормальных блюд, которыми балует моя мама. Но я её ударил. Опять это паршивое чувство гнало меня куда-то лишь бы не сидеть и не терзаться. Хорошо, что никто из друзей не попадался мне на глаза. Точнее, наоборот. Делать вид, словно ничего не случилось, и веселиться… Это выше моих сил. И не факт, что повезёт их не встретить, если я вернуть в магазинчики. Поэтому я сидел на том же месте и глядел в даль, за которым ничего не видело. Ровная линия горизонта не вселяла в меня ничего, кроме робкой тревоги. Для человека, не видевшего даже паршивой речки, это нисколько не странно. Странно, что на этом острове я перестал чувствовать эйфорию. Не стану перечислять все мои мысли на протяжении нескольких часов до темноты, так как они вертелись вокруг всего того, о чем я говорил. Сплошной пессимизм. Впору корить себя за малодушие: миллионы людей мечтают о бесплатном курорте с прохладным чистым океаном и экзотическим питанием. Неужели, сидя в городе, где зима длится почти девять месяцев, я мог представить себе, что устану от райской жизни? Все равно мы с мамой скоро вернёмся в прежние стены, и, наверное, никогда нм больше не повезёт. – Эй, парень! – крикнул мне охранник, указывая на часы на своей левой руке. – Иди-ка к себе домой сейчас же! Стоя у дверей своего дома, меня накрыло с головой чувство стыда и страха, так как совершенно не понимал, что придётся сказать и сделать, чтобы искупить свою вину. Мать сидела в полном одиночестве за накрытым на двоих столом. Если раньше во мне присутствовала уверенность, что вторая порция предназначена мне, то сейчас меня переполняло сомнение. А ещё сильный голод словно улетучился, и желание присоединиться к трапезе напрочь отбилось. Пока я стоял молча у дивана и смотрел в сторону стола, мать конец наконец заметила мою нерешительность: – Почему ты стоишь там истуканом? Садись есть. По голосу было сложно понять, сердится ли она или нет, что стало последней каплей в моей чаше совестливых мучений, и я упал на колени с громкими рыданиями и причитаниями «Прости меня, пожалуйста!». Материнское сердце, то, чему не прикажешь, и этот случай не оказался исключением. – Сын мой, чего ты так убиваешься? – мать присела возле меня, поглаживая по голове, как когда-то в детстве. – Я на тебя не сержусь, потому что видела, что тебя что-то гложет. Вроде этих слов я и ждал ещё с утра, но душевного облегчения они мне не принесли, от чего рыдания только усилились. Больше она ничего не говорила, лишь обняла меня в ожидании прекращения моей истерики. Потихоньку мои эмоции поутихли, и я обняв маму в ответ, ушёл в свою комнату, отказавшись от ужина. Через неделю Анна сама меня подстерегла, когда я возвращался с продуктами домой. – Привет! – Как можно веселее обратилась она ко мне, следуя рядом. Удивительно, ведь видит же, что мои руки заняты, и напрашивается. Кое-как ухватив одной рукой свёртки, я ей показал, что сейчас приду домой, а там и пообщаемся. – Ладно, надеюсь, ты не сердишься на меня? – я ей покачал головой в ответ. Это явно ей не могло не прийти по душе. Дальнейшие события описывать нет смысла, так как мы примирились так же легко, как и поругались. Но знал бы я, что это начало ужасного конца мчалось на всех парах.

Забор

Через три дня шли мы с Анной вдоль пляжа, даже дальше того места, где мне довелось пересидеть несколько часов в одиночестве, переговариваясь между собой обо всем на свете. И не заметив, мы дошли до того места, где раньше нам не доводилось бывать. Песчаный берег имел скалистый конец, за которым виднелся ряд высоких густых деревьев. Повинуясь своему порыву с далеко идущими последствиями, мы решили идти вдоль скалистого края обратно в сторону острова. Скалы закончились через десять метров. А вместе с ним – и наша свободная дорога. Наши носы уткнулись в стволы многочисленных деревьев. Я глядел на это и понимал, что что-то меня влечёт внутрь. Впрочем, мне всегда было интересно, что находилось на незаселенной части острова, если он таковым был, конечно. Никто ведь не проверял эту данность на правдивость. Кинув взгляд на Анну, я не мог не заметить, что она не разделяет мою инициативу. – Давай вернёмся. Зачем нам идти туда? Ещё заблудимся и…. – и она опустила глаза, тем самым показывая незаконченную мысль. Если честно, то меня покоробило, что она считает меня недостаточно способным пройти незнамо куда на шатких ногах. Нет ничего более мотивирующего на всякие глупости, чем чьи-то сомнения в твоих возможностях. – Ну уж нет! Я должен знать каждый сантиметр этого острова! – выпалил я и пошёл вглубь, отпустив руку девушки. И эта решимость чуть не стоила мне позорного падения. Под моими ногами неровная поверхность с кучей мелких камней и ломаных веток предательски расшаталась. Если бы не крепкое дерево, за которое я предусмотрительно держался, то Анне можно было бы праздновать маленький триумф. Если она и видела , как я чуть не свалился, то не подала виду. Анна продолжала провожать меня взглядом, поджимая губы. Я сделал раз шаг, два… Мои ноги потихоньку привыкали к отсутствию не то что дорожек, а вообще всего. Не очень похоже, что здесь гуляют. Множество кустов, природного мусора, бьющие по лицу низкие ветки. Здесь разве что не хватало животных; только изредка кричали птицы. Мне, наверное, пришлось сделать двадцать шагов, прежде чем рядом со мной появилась Анна. Она ничего не говорила, но по растерянному лицу было видно её неодобрение и какую-то тревогу. Идти пришлось недолго, где-то около 20 минут по холмистому бездорожью вниз, полному листьев и сломанных веток, а в некоторых местах и рухнувших деревьев, в основном высоких и тонких. Я опасался, что сверну не туда и поэтому все время держался левой стороны. Ноги постоянно подворачивались, и если бы не деревья и моя верная спутница, то я бы не раз поцеловался с самой матушкой-природой. А ещё эта боль ниже бёдер… Вот об этом я старался не думать. Мне не хотелось выглядеть дурачком, поэтому я стискивал -зубы и упрямо следовал маршруту. И вот оно! За деревьями стоял высокий серый кирпичный забор с высотой в 4 метра, а наверху была натянута проволочная сетка. – Как ты думаешь, что это? – задала Анна вопрос, как будто мне известно. Я пожал плечами, но мне тоже стало сильно интересно. – Давай пойдём дальше вдоль стены. – А может лучше не стоит? – Ну уж нет! Не для того я шёл сюда, чтобы возвращаться. Анна не стала со мной спорить, и поэтому мы продолжили путь. Несмотря на близость стены, идти было никак не легче: хоть деревья стояли на расстоянии метра, не меньше, и ветки не били в лицо, так как они росли ввысь, но куча мелких камней, насыпанных горкой, то и дело расходились. Я хоте верить, что такая трудная дорога хоть что-то покажет. Сколько бы мы не шли, ворота или хотя бы проем никак не попадались. Анна снова стала уговаривать меня закончить с бесцельным блужданием и вернуться обратно, так как очень боялась заблудиться, да и время было под вечер. Хоть мне не хотелось сворачивать внезапное путешествие, но не стал ей отказывать. Мне было даже выгодно её нытье, потому что ноги гудели так, будто по ним прошёлся батальон. Не хотелось признаваться, что она оказалась права. – Ладно, только ради тебя. Выбирались мы гораздо дольше, если верить моим ощущениям, пребывая в сосредоточенном молчании. Тут бы не отвлекаться, что не подвернуть ногу или не получить веткой в глаз. Не знаю, о чём размышляла Анна, следуя за мной, но я думал о том, что находится за забором. Можно было бы решить, что там нет ничего, что это огороженная набережная… Однако я слышал шум автомобилей, ругательства, металлический стук. И странный запах. Пахло дымом. Моя логика подсказывала, что возможно здесь расположен завод. Только вот что здесь можно было производить? Здесь не добывали, не выращивали и не разводили. Никто из знакомых не говорил об этом месте… Выбравшись на берег со скалистой преградой, я бросил взгляд на Анну. Она хмурилась, стискивая зубы. – Доволен? Я сказал, что нисколько. Шли мы без настроения в полном молчании. И это терзало меня: если бы меня отвлекали разговорами, то я бы не возвращался мысленно к закрытой части острова. Если бы не ноющие ноги и сгущающий вечер, то я продолжил бы идти вперёд, чтобы знать точно. Нас ожидала обеспокоенная мать Анны, потому что до этого времени её всегда предупреждали о том, где и сколько пробудет дочь. А тут нами был нарушено это негласное правило. Она смотрела на меня ещё более неодобрительным взглядом, почти с желанием придушить на месте, чего за ней раньше такого не было замечено. Глазами она как бы говорила, что я порчу её единственную кровиночку, и сегодняшний случай дал ей повод утвердиться в этом. И это меня расстраивало, ведь я находил её мнение несправедливым, потому что я люблю Анну, и причинять ей боль или вред представлялось хуже смерти. Анна мне кивнула и с виноватым видом вошла в дом, а её мать ещё раз на меня недобро посмотрела и пошла вслед за ней, и захлопнула дверь так, что мне стало совсем паршиво на душе, словно туда нагадили. Дома меня никто не пилил, не спрашивал, да и вообще, складывалось впечатление, что обо мне либо не беспокоятся, либо сильно доверяют. Или вообще, возникла боязнь меня после моего состояния аффекта. За ужином я машинально проглотил свою остывшую порцию жаркого, не чувствуя вкус еды, так как мои мысли были поглощены новой загадкой. Упав на кровать одетым, я продолжал ломать голову над тем, что увидел сегодня случайным образом. Что находится за ограждением? Логика выдаёт, что это может быть место не столь отдалённых. Но зачем это рядом с курортным городком? Версию с фабрикой я отбросил. Если здесь и есть что производить, то только дары природы. Нет, это слишком просто, что принять это как факт. Проворочавшись около часа, я уснул с решимостью вернуться туда, чтобы закончить начатое. Вкус завтрака почти не ощущался, и я даже слегка обжёгся свежезаваренным кофе. И тут мама словно вспомнила, кем она является, и от её вчерашнего равнодушия (боязни) не осталось и следа: – Ты куда-то торопишься? – Да, есть одно важное дело. – Могу я узнать хоть что-то и куда оно ведёт? – Да так, мелочь. Просто мне надо именно сейчас с ним разобраться. Не переживай, ты же знаешь меня и мою чрезмерную осторожность. Да и что здесь может случиться? – Надеюсь, но все же моё сердце не на месте. Ты же практически не бываешь дома. Не стал я напоминать ей о вчерашнем поведении, потому что в мои планы не входило тратить время на нудные разговоры. Более того, мне на руку было, чтобы меня не допрашивали лишний раз. Вкусив толику новой, уже немного самостоятельной жизни, мне уже не хотелось делиться своими секретами и делами. Имею же я, будучи уже взрослым человеком, на них право, не так ли? Покончив с кофе, я схватил свою ветровку и быстренько вылетел из дому. Для начала мне нужно зайти к Даниле. Он среди нас самый крепкий и, самое главное, надёжный парень. Нельзя сказать, что ему хотелось присоединяться к моей авантюре: – Сам хоть знаешь, зачем тебе это? – Затем, что мне кажется, что здесь что-то нечисто… – А если нас поймают? Что тогда? Я не думаю, что нам стоит в это лезть. – Не поймают, вчера же прокатило, – приведя этот шаткий аргумент, таки убедил его составить мне компанию. Но выражение лица Данилы всю дорогу неизменно говорило, что я сошёл с ума. Да, с Анной он бы точно сошёлся. Маршрут был тот же, что и в прошлый раз. Мои ноги немного побаливали, злопамятно давая мне понять тщетность ой затеи. И снова я старался не покатывать виду, что мне сложно. Жаль, я не умею летать или телепортироваться. Эти неровные горы из камней, веток и диких растений ставали той ещё преградой, но я так просто не сдамся! Данила рядом сопел, не проронив ни слова. Он с самого начала для себя решил, что в тишине ему удастся пройти незамеченным, если что. Я был благодарен ему, потому что даже дежурные фразы меня отвлекут, и я сломал бы ногу. К тому же нам обоим представлялась возможность услышать шум, знакомый мне со вчерашнего дня. Ничего не поменялось, поэтому я убедился, что мне нисколько не почудилось. Там определённо кипит жизнь, только вот какая? Шли мы, разумеется дольше, прежде чем услышали, как усилился шум. Он был оглушающий, и казалось, завибрировал воздух. Я догадался, что поднимался самолёт, настолько все утонуло в шуме его двигателей. Я оглянулся назад, где стоял Данила. Его загорелое лицо несколько побледнело, и он присел возле огромного куста. Мне было забавно смотреть, как взрослый увалень пытается спрятаться. Знать бы от чего. Наконец-то начало утихать, хотя силуэт самолёта не мелькал над нами. Чему я не удивлялся; его появление над над нами не прошло бы незамеченным, а я жил здесь несколько месяцев. Я пошёл вперёд, когда все вокруг стало прежним. Надо было идти до конца, раз уж начал. Третью попытки мне не вытерпеть. Сзади меня снова хрустели сухие ветки под резиновой подошвой кроссовок. Были бы у меня часы с собой, то я бы точно знал сколько нам пришлось идти. Навскидку мне касалось, что путь занял целую вечность. Я представлял себя странником в пустыне под палящим солнцем. И нисколько не преувеличивал: мне дико хотелось пить, а по спине струился пот, хотя погода была пасмурная и слегка прохладная. Что ж, никто не обещал мне лёгкого пути. Наконец-то я увидел результат, но нельзя сказать, что увиденное меня порадовало, так как наша долгая и полная преград дорога прервалась берегом, тогда как забор кругом протягивался дальше. – Похоже, нам не дано узнать, что ТАМ, – донёсся шёпот моего напарника. Я был раздосадован, что за чертовщина? Если здесь держат преступников или психопатов, то почему на одном острове с нами? А если это не тюрьма с психушкой, что тогда здесь? И где же чертов вход? Данила продолжал свой монолог: – Значит, разворачиваемся и идём в другую сторону! – Погоди, я не для этого пересёк половину острова, чтобы уйти с ничем. Может, мы что-то упустили… – бормотал я, отказываясь верить в происходящее. Затем меня осенило. – Ладно, будет по-твоему, но надо убедиться, – сказал я тоном, не терпящим каких либо возражений, – что мы ничего не упустили… Возможно, мы просмотрели вход. Он мог быть замаскирован… Палец Данилы коснулся виска. Он почесал его, хотя мне на какой-то миг показалось, что Данила хотел покрутить пальцем. Он развернулся пошёл обратно, и я – за ним. Хотя мне, человеку с таким заболеванием ранее не преодолевающему столь сложные и длинные дистанции, стало невмоготу ходить, но интерес упрямца полностью поглотил меня и гнал вперёд. К черту эти камни под ногами вперемешку с ломаными ветками и прочим мусором. Я не отрывал руку от стены, боясь пропустить намёк на прорезь. Так мы вышли к начальному пункту. – Я же говорил! – едва не завопил Данила. Я шикнул на него, как бы напоминая, что нам стоит быть тише воды ниже травы. И он, к сожалению, был прав, так как картина была аналогичная: забор представлял собой одно целое, не оставляя шанса на проникновение на закрытую территорию со стороны небольшого леса. От разочарования мне хотелось кричать. Неужели я так и не раскрою эту тайну? Но нельзя было назвать наше маленькое путешествие напрасным, потому что это была возможность убедиться, что здесь творится что-то странное. Вот только что именно?… На пути к выходу из леса, я напомнил Даниле, что о нашей разведке никто не должен знать, потому как неизвестно чем обернётся, если об этом будет знать каждый житель городка. В Анне я был уверен, как и в нем. Только в них обоих и все. Оказавшись дома, я не мог не найти себе место. Я чувствовал, что здесь явно нечисто. Перебирая в уме возможные теории, постоянно хмыкал про себя: «Это же чистое безумие!». Вместо того, чтобы узнать ответ на единственный вопрос, я получил ещё больше загадок. Вытащив пару листов бумаги из стопки, что лежала без дела до этого времени в глубине стола, я стал набрасывать примерную картину, которую я смутно рисовал в уме. Если забор идёт поперек острова и заканчивается у самой воды с обеих сторон, то какой в нём смысл? На карте остров рисовали как наполовину занятым лесом. И неужели до меня никто так далеко не двигался? Мне казалось, что нет. Наверное, я бился над бумагами очень долго. В доме стало слишком тихо: значит, мама уже спит. Я не имел понятия, что это мне может дать примерный план. Не буду же я с ним приставать к служащим. Сомневаюсь, что они вообще мне что-то скажут, наверняка, они тоже ничего не знают, просто выполняют возложенные на них обязанности. Островитяне знают и того меньше, чем я. Значит, завтра снова стоит сходить и попытаться. Сдаётся мне, что от нас скрывают тайну чуть ли не государственного масштаба, а то и – мирового. Хоть моя голова, как и прежде была забита кучей беспокойных мыслей, но этой ночью впервые уснул сразу же, как только коснулся щекой подушки. Моя постель показалась такой мягкой, словно облако, и сладкая истома овладела моим телом. Через пару минут впал в объятия Морфея. Мои руки горели словно после ожога; что впрочем не очень далеко от правды. Кора деревьев – шершавая и с кучей мелких сучков. Ноги постоянно тянули вниз, однако они были неподвластны моему упорству. Никогда раньше не доводилось лазать по стволам, и поэтому мне пришлось портатить время поиски дерева, который имел бы низкие и устойчивые ветки и не слишком густую листву. А если делать это в одиночку… Да, что-то во мне проснулась отвага вкупе со слабоумием. Пот стекал с моего лба прямиком в глаза. У меня было возможности вытираться, чтобы не щипало, и поэтому я отчаянно ругался. Конечно, про себя, так как боялся случайных свидетелей с той стороны забора. Я старался не смотреть вниз, хотя нельзя сказать, что у меня есть страх высоты. Но опора не внушала доверие. Однако четыре метра не так уж и много, чтобы получить серьёзную травму. Сердце скакало галопом, и содранные руки нещадно горели. «Ура» – чуть не крикнул я, когда моим глазам представилась закрытая картина. Но она не имела ничего общего с тем, что я фантазировал последние двое суток. Несколько высоких зданий. Слишком далёких, чтобы рассматривать. Из одного валил дым. Затем я поднялся ещё выше, надеясь не быть замеченным. Взлётная полоса, неприметный серый кирпичный ангар. Параллельно взлётной полосе за ангаром мелькала узкая дорога. По ней ничего не проезжало, только стоял огромный грузовик. Ни одного человека не попадалось, но мне этого и не требовалось. Помимо зданий, ангара и дорог виднелись деревья, высотой не меньше того, на котором находился я. Правда мне показалось, что вдалеке их куда меньше. Где-то загудела машина. Я не стал ждать и тут же начал спускаться. Делать это был не в разы легче. От боли в руках и ногах мне хотелось просто упасть, нежели испытывать грубую кору на живом месте. Не успел я таки слезть, как меня бросило в дрожь. За забором заговорили двое мужчин. Речь была слишком тихой на таком расстоянии, и поэтому я не нашёл ничего лучшего, как броситься бежать не вдоль забора, а поперек от него. Ну, ладно, «броситься бежать» – слишком громко сказано. Здесь не было протоптано ни одной дорожки, и я скорее шёл быстро, постоянно спотыкаясь. Мне было страшно. Да, я не увидел ничего страшного. Но зерно страха бурно разрасталось. Эта половина острова слишком отличалась от нашей, и вряд ли в лучшую сторону. И в этот раз мне оказалось достаточно, чтобы удовлетворить любопытство. Выходя из леса, я ясно осознал, что созрел к возвращению домой. Не сегодня, но завтра я точно поговорю с мамой.

Ночные гости

Ночью меня разбудили пинком по кровати два высоких и крепких парня. Едва разлепив сонные глаза, я уставился на них с рассерженным недоумением. Меня накрыло ужасом: два шкафоподобных бритоголовых мужика с туповатыми лицами, с плотно сжатыми челюстями. И во взгляде глубоко посаженных глаз читались недобрые намерения.В голове звенело: «Что, черт побери, происходит?!. В дверях стояла встревоженная мама, в одной ночной сорочке из хлопка в мелкий цветочек. Она, видимо, и сама ничего не понимала. Широко раскрытые глаза блуждали от незнакомцев ко мне, и наоборот. – Кто вы? У нас ничего нет, если вы за этим. И вообще, как сюда занесло? Оттуда? – подразумеваю я под словом «Оттуда» то неизведанное место за кирпичной стеной. – Собирайся, ты едешь с нами, – выдал один из незваных гостей, – и мать свою подгоняй… Дамочка туго соображает. – Куда вы нас везёте? Что за дело в три часа ночи? – прервала своё молчание мама. Дрожащий голос выдавал окутавшее её волнение. – Вы оба надоедаете со своими вопросами. У нас приказ освободить дом и доставить вас в назначенное место. Будете тянуть время, получите не совсем нежное отношение. Соображаете или ещё раз повторить? Я решил, что лучше их не провоцировать, и кивнув родительнице, стал собираться как можно быстрее. На сборы ушло около получаса под пристальным наблюдением наших посетителей. Собирать особо нечего было, так базовый гардероб и немного нужных мелочей, которые мы привезли с собой, а все, что покупалось здесь – мы решили не брать. Оказывается, ночью погода испортилась и моросил мелкий дождь. И пока мы преодолевали хоть и короткий путь к машине, все же немного промокли. В салоне автомобиля заметив, что моя мама мелко дрожит, я слегка обнял её. Хотя и мне мокрому было не очень тепло. Амбалы сели на передние места, и один из них достал свой телефон и набрал кого-то. – Они оба уже в машине, скоро привезём их. Да, понял, будет сделано. Вы всегда можете положиться на нас. Окинув нас взглядом после того, как спрятал телефон, он кивнул своему напарнику, вольготно усевшемуся за рулём. И заработал мотор, после чего машина покатила куда-то в непонятном направлении, так как почему-то ни один фонарь уже не освещал улицы, и все, что я мог видеть, так это часть дороги впереди, освещаемую автомобильными фарами. Меня опять стало клонить в сон, а мерное движение двигателя добивало окончательно, и я уснул. Какое ослепительное сегодня солнце, одаривая всем своим светом цветочную поляну, где скачет она… Длинные подкрученные волосы слегка развеваются в воздухе, а ноги отплясывают некий ритуальный танец. Нагая девичья грудь подскакивала в такт цветочному ожерелью до пупа, а низ прикрыт чудной юбкой из всего, что росло под ногами: высокая трава, солома и даже стебли цветов. – Иди ко мне, пожалуйста, мне тебя не хватает. – Сказанное устами Анны было настолько чётко и ясно произнесено, что моё удивление достигло космических масштабов. Голос говорил это снова и снова. В ход пошли тонкие и изящные руки с завлекающими движениями, но я по-прежнему не мог сделать шаг вперёд…. – Сын мой! – Откуда-то донёсся крик моей матери, и Анна вмиг исчезла, как все, что было вокруг неё… – Проснись, бестолочь! Спишь как мертвец, мы приехали уже! – словно кувалдой проорал над моей головой чей-то голос, и от столь «ласкового» приёма я едва разлепил глаза. В ушах все ещё звенело от этого противного вопля. Ещё это гадкое ощущение, когда хочешь пить, но не можешь из-за того, что вода кажется противной на вкус. Со мной такие неприятные подъёмы происходили не раз, но я все ещё не мог к ним привыкнуть. Еле вылез из машины и стал как сомнамбула, не понимая, что от меня хотят. – Иди живее! – приказ принадлежал тому же противному голосу, но смотреть на него боялся – Прямо! Давай-давай! Я шёл, как велели, не понимая, где я… И где моя мать? Может она внутри. Спрашивать не имел смелости, так как кто знает, что можно ожидать от этого грубияна. И где те два амбала? Пока я шёл, парализованный страхом, понял, что место мне незнакомо. Едва рассветало, но можно было разглядеть огромный асфальтированный участок, на котором стояли три внушительные, и в то же время странные здания. У одного отсутствовали окна так таковые, вместо них были дыры в виде маленьких прямоугольников. У второго были же обыкновенные проёмы, но из крыши тянулись трубы, откуда сочился дым. Фабрика, что ли… А меня вели в здание, с виду которое производило впечатление более привычного, но здесь были решётки на окнах, даже на самых высоких (этажей у всех было около пяти-семи), а двери, похоже, бронированные. Тот, кто вёл меня, нажал на звонок. Спустя пару мгновений открылся вход. Отучившись в ярко-освещенном коридоре, я зажмурился. Когда мои глаза привыкли к свету, мне в спину прилетело рукой, которая намеревалась подтолкнуть. Я едва не упал и повернул голову, чтобы выразить своё неодобрение столь хамским обращением, но на меня глядели глаза, полные недоброго огонька. – Иди прямо и без запинок, – процедил он сквозь жёлтые зубы. Я вроде бы и не маленький мальчишка, но этого было достаточно, чтобы моё сердце ушло в пятки. От этого создания веяло таким леденящим душу холодом; он вроде из тех, кто задушит, не моргнув глазом. Я старался идти быстро, но ноги, как назло, путались, и я едва не падал. Наконец мы дошли до единственной двери в том коридоре. Над дверью видела камера, и, как только, мною был сделан последний шаг, передо мной распахнулся вход. Я посмотрел на сзади стоящего, он кивком указал идти вперёд. В небольшом квадратном помещение с единственным решетчатым окном стояли диван и стол, за которым сидел почти седой и худощавый мужчина лет 50 в белом халате, а с шеи свисал стетоскоп. На мясистом носу висели очки с толстыми стёклами, а подбородок – покрыт маленькой белоснежной бородой. Его руки что-то выцарапывали в записной книжке, даже тогда, когда я вошёл в комнату. Мне пришлось негромко кашлянуть, чтобы привлечь его внимание. Я не был уверен, что следовало этого делать, потому что никак не мог связать ночной отъезд с визитом, по всей видимости, к доктору. Почему нас увезли именно ночью, а не утром? К чему такая срочность? От вереницы вопросов у меня заболело в левом виске. – Ах, это вы! Я вас ждал, проходите, – сохраняя беспристрастное лицо, он указал мне на диван, стоящего перпендикулярно столу,– присаживайтесь. Сейчас я вас проверю. Какие-нибудь жалобы на здоровье имеются? Кроме вашего врождённого заболевания, конечно. – Нет, я совершенно нормально себя чувствую, даже лучше, чем раньше у себя на родине. – Заявил я с гордостью. – Хорошо, а настроение у вас хорошее? Часто менялось за время проживания здесь на острове? Меня удивил этот вопрос, и я на всякий случай выпалил: «Нет». Докторский пристальный взгляд долго сканировал меня, прежде чем ухмыльнуться. Страница в книжке была перевёрнута на новую, но он не торопился писать, пытаясь вспомнить что-то важное, массируя свой правый висок. – Напомните мне ваше имя, пожалуйста. Просьба доктора не показалась мне стоящей колебаний. И поэтому я тут же представился. Его вид успокаивал меня. Под мою диктовку на чистой странице появилось моё имя с фамилией, и дальше шёл текст, который мне было сложно прочесть в виду того, что и ему не удалось избежать овладения заковыристым почерком. В моей голове промелькнуло воспоминание, в котором всплывали слова той добросердечной соседки, что своим почерки врачи вуалируют свои некие тайны. Исписав половину страницы, доктор встал из-за стола, который следовало обойти, чтобы встать напротив меня. – Раздевайтесь, мне нужно провести осмотр. И снова меня ничего не насторожило. Не вставая с дивана, я скинул с себя сначала футболку, потом снял ортопедическую обувь, сделанную по заказу в моем родном городе. и наконец – штаны. Аккуратно положив возле себя снятую одежду, стал на него глядеть в ожидании дальнейших действий. Доктора явно позабавила такая ситуация. – Парень, ты кое-что забыл. – Не понимаю, о чем вы. – Трусы снимай. Мне, честно говоря, не хотелось этого делать, но мой привитый с детства инстинкт не позволял ему перечить, и поэтому мои трусы возлежали уже на стопочке, а я чувствовал себя весьма уязвимым. Описывать проведённую диагностику этим доктором мне не хватает духу, потому что помимо стандартного прослушивания внутренних органов и внешнего осмотра, его руки в синих резиновых перчатках касались самых интимных зон. У меня возникло чувство гадливости, словно это происходил не осмотр, а изнасилование. – Можете одеваться. – Услышал я, когда он развернулся ко мне спиной, снимая перчатки. Прежде чем он вернулся за стол, доктор тщательно вымыл свои руки в умывальнике, который находился возле двери. Причём так тщательно, что мне казалось, как скрипит кожа на чистых руках и стекает не один литр воды. Тут либо он пытается смыть следы от прикосновений ко мне, либо у него психическое расстройство. За окном едва слышался лязг металла и урчание автомобильного мотора, поэтому неудивительно, что меня так волновал такой обычный процесс, как мытье рук. В тишине витало что-то недоброе, но я старался абстрагироваться. Хоть на мне вновь была одежда, но чувство отвращения не проходило. Будь моя воля, то убежал бы восвояси, но вместо этого в уме считал секунды и сбивался, когда число доходило до трёхзначного. – Что ж, – начал доктор, закрыв свою записную книгу, – моя проверка показала, что ваше состояние значительно лучше, но это так видно невооружённым взглядом. Конечно такая диагностика довольно поверхностная, но меня ничего не смущало при прослушивании и ощупывании. Плюс, у вас нет жалоб. На мой взгляд, вы достигли своего лучшего состояния. Пребывание на острове пошло вам на пользу. Что же, а сейчас вы свободны, можете покинуть мой кабинет. Выйдя из комнаты, я испытал некое облегчение, но только куда теперь идти. И мамы не слышно, что не могло не настораживать. Повернув голову, увидел рядом того, кто меня сопровождал до кабинета. В его руке было нечто вроде маленького пульта с десятком кнопок. Развернувшись всем телом ко мне, он мог заметить на моём лице вопрошающее выражение. Однако тот сохранял молчание, не одаривая меня вниманием, лишь пошевелился, чтобы нажать на одну и кнопок. Оказывается, в коридоре был лифт, довольно хитро замаскированный под стены, и поэтому не удивительно, что я его не заметил раньше. – Входи, тебя отвезут куда надо. Мне не оставалось ничего другого, как повиноваться ему, и в лифт входил в полном одиночестве. Зеркальные изнутри двери бесшумно закрылись, и я ощутил подъем. Спустя нескольких мгновений, в лифте возник какой-то пар, и это меня напугало. В зеркале отражалось моё перекошенное от гримасы лицо. И тут ещё кабинка встала, а свет погас, усиливая ощущение ужаса. Мои ноги становились ватными, и это вынудило меня сесть на пол. Затем я испытал то же самое чувство, что и после приёма настойки на вечеринке, только в многократном размере. Тело размякло до того состояния, что и сидеть было выше моих сил, а голова стала туманной, и мысли перестали быть мне подвластны. Концом моего транса стала отключка.

Заключение

Я уже потерял счёт тем дням, которые я провожу среди голых стен в маленькой комнатке с крошечным окошком, но без освещения; где стоят только кровать, отхожее место и столик, приколоченный к двери, за которым я ем. Ем и сплю, сплю и ем. Больше я ничего не делаю. От тоски меня стала переполнять ностальгия по тем дням, которые я бы вспоминал с ужасом в недалёком прошлом. Но все меняется… Самое забавное, что предыдущий отрезок моего существования когда-то не казался мне «манной небесной», скорее наоборот. Если бы я знал и мог, то попытался бы отбиться от тех двух незнакомцев, что нас лишили в общем-то жизни той злополучной ночью. Но незнание погубило меня, а может не только меня. Да мужики были слишком большими, но не толстыми, а из тех, кто обладает большой силой, то бишь воплощением мужской силой, которой мне всегда хотелось обладать каждый раз, когда видел, как обижают мою мать, будь то мой отец, который нас бросил, когда мне исполнилось 8, или отчим. Теперь самое большее развлечение здесь и оно же единственное— наблюдать, как я становлюсь больше, хотя и на воле меня нельзя было отнести к астеникам. Из дохляка, еле ходящего, я превратился в гору мышц. На этом у меня нет больше хороших новостей. Довольно много времени прошло с тех пор, как нас подняли на ноги посреди ночи, и увезли вот сюда, где моя жизнь разделилась на «до» и «после». Я не сразу понял, где нахожусь. Ну мрачная камера, и что? Сидя в этих стенах я стал сходить с ума. Тюрьма в самом её настоящем проявлении. Только я не преступник, как все остальные, как мне кажется. Не пускали даже гулять, да даже общение между заключёнными отсутствовало. Все, что я слышал здесь, так это стук в двери, предупреждающий о приёме пищи и отбора посуды, а ещё стук дождя по крошечному оконному стеклу. Черт, неужели так бывает и в других тюрьмах? Другим моим невольным развлечением было уставиться в крошечное окошко, что находилось почти под самым потолком, его наличие как бы дразнило мое естество, добраться до него не представлялось возможным, так как высота стен была примерно до трёх метров. Так что я сверялся по свету. Темно – значит, пора готовиться ко сну. Ещё я старался как один литературный герой выцарапывать на стене крестиком новый день, что помогало мне хоть как-то следить за течением времени. И судя по количеству отметок, сижу я здесь ни много ни мало тридцать пятый день, а это пятнадцатое октября. Сны были для меня спасением и в то же время мучением. Я забывался, и снились мои друзья, мама и Анна. Да даже кассиры. Их голоса были слаще самой любимой песни. И это же мне причиняло душевную боль, ведь ужасно их не хватало. Ещё я превратился в комнатного философа, так как стал чаще спрашивать себя о том, в чем смысл жизни? Я, как пессимист, давно наблюдая происходящие в мире события, стал ловить себя на мысли, человечество семимильными шагами мчится в пропасть. Катаклизмы, увеличение количества жителей, исчерпаемость ресурсов, привели меня к собственной идеологии, что человек должен быть полезен обществу, а иначе ему нет смысла быть в числе так называемых «дармоедов». Чем полезен соседский алкаш, который терроризирует своих родных? Только зря пользуется земными благами. Или преступники, которых, как я считаю исправит только могила. Представляю, в какой ужас ввели бы мои умозаключения, став бы я рассказывать всем на каждом углу. На мой взгляд, человечество сильно переоценило свою значимость. Пусть и не с каждым днём, но все же во мне росла не присущая мне агрессия. Мне хотелось кричать, крушить, хоть что-то делать, а не только лежать, бесцельно глядя в надоевший потолок. И начал бродить от углу к углу до изнеможения. И вновь пошли те же унылые дни, только я уже всячески себя морил возможными физическими упражнения, будь то бег на месте, качание пресса или отжимания. Одежда становилась все теснее, словно мои мышцы росли на дрожжах, но сей факт не приносил никакой радости как прежде, где я был свободен. Помимо душевных страданий добавились и физические. Если в начале меня мучила неизбежная крепатура, потому что я какое-то время не занимался, то потом болеть стало изнутри, словно моей тело не успевало адаптироваться к столь скорым переменам. И это если не вспоминать про рваные полосы на коже; они были везде и увеличивались в длину. Проводя пальцы по растяжкам, я невольно морщился: пальцы проходились по небольшой глубине, словно по тропинке. Страшно представить, чем обернётся дальнейшее растяжение кожи. Может, она треснет и всему миру представятся похожие на кусок говядины мышцы? Спустя некоторое время активных тренировок, мне было сложнее доводить себя до усталости и забытья, и вновь во мне словно зверь пробуждался. И я стал вопить во всю свою мощь и стучать по двери, но меня по-прежнему не замечали, словно я был совершенно один в этой темнице. Я хотел повеситься, но доступные мне тряпки были слишком хлипкие, словно туалетная бумага первого сорта, и зацепиться было не за за что. Разрезать вены тоже нечем было. Не грызть же себе руки или биться головой об угол стола или унитаза… И стал я себе наносить удары как можно сильнее, но инстинкт самосохранения всегда брал вверх. Так что, в итоге мы имеем просто бесполезные украшения в виде ссадин и синяков, которые имели свойство побаливать. И заживало все, как на собаке. Не давай ход воспалению, в котором мне виделось спасение из этого навязанного сумасшедшего дома. Я уже стал заводить монологи вслух. Стало обычным делом то, что я начинал с утра до ночи обсуждать с самим собой теорию относительности или почему таракан не умирает сразу, если оторвать ему голову с мерзкими шевелящими усами. Двадцать седьмого октября, лежа как всегда после изнурительных тренировок, я рухнул на кровать и стал впиваться глазами в потолок. Моё внимание привлекло нечто в середине него. Ламп, как вы можете помнить, в камере не было, тогда что это могло бы быть? Недолго думая, мои выводы были таковы: это явно камера видеонаблюдения. Тогда меня сюда закинули моральные уроды, ведь зная о моих страданиях, они не спешат освобождать, или как-то вступить со мной в разговор или хотя бы скрасить моё унылое существование. На следующий день мне в голову пришла идея устроить театр одного актёра. К черту бесполезные тренировки, пусть вдоволь наблюдают за моими танцами, ужимками, голой задницей, да за много тем, чем богата моя фантазия. Хоть развлекусь, и возможно… О нет, боюсь уже об этом мечтать. Так, что в моей программе будет первым на очереди? Встав на четвереньки, я стал изображать волка с соответствующим воем на эту самую камеру. Потом стал чесаться, как псинка, за ухом, что давалось весьма сложно из-за ограниченных физических возможностей. Потом умывался словно кошка, то есть я действительно лизал себя языком, разве что не мог дотянуться до причинного места. Далее по очереди были лягушка, змея, кенгуру и горилла с их самыми выдающими повадками. Прекратив на сегодня дебютное представление из-за того, что мне наскучило, я лёг на койку и отвернулся к стене. Ей же и улыбнулся, прикрыв профиль своего лица руками. На следующий день я решил изображать из себя артиста танцевальных искусств. Учитывая, что я ходить то не мог, как все, то что тогда говорить о моих танцевальных навыках. Самое сложное, что мне доводилось делать, так что оттаптывать маме ноги на днях рождения, когда мне было меньше раза в три. Да я даже с моей девушкой не мог набраться смелости и станцевать с ней хотя раз медляк. То действие на вечеринке – всего лишь последствие выпитого, а так бы я не шагу не сделал бы. И потекли дни, когда я энергию тратил на вот такие абсурдные представления, раз со мной обращаются как со психом, то пусть получают соответствующую картину. И однажды я реально притворялся сумасшедшим, хотя куда уже более, и в тот раз я слишком перестарался с воплями, что охрип, и в конце концов, мой голос пропал совсем. Три дня я ходил немой, и это настолько меня дезориентировало, что я совершенно не был в духе заниматься чем либо другим, кроме бездумного валяния на койке. Лежал и думал, а вдруг это сон, и стал себя щипать со всей силы. Но нет, картинка перед глазами не менялась, а значит – это ужасная реальность. Мою голову стали посещать мысли о никчёмности моего существования. Вот скажите, стоит ли жить такому доходяге, как мне? Я ни красив, ни умён, ни обладаю каким-либо талантом. Каково моё будущее, кроме того, как проживать на средства, получаемые за счёт налогоплательщиков? Не представляю, где я буду работать, заводить семью и рожать детей с такими же особенностями как у меня? Единственное, что у меня хорошо получалось, так это читать – и все. Как ни крути, я все же бесполезный член общества. Правда, в древнем Риме увечных людей скидывали со скалы, и я нахожу это справедливым. Беспомощные люди – словно якорь на дне, не дающее обществу идти вперёд. Конечно, бывают инвалиды, которые не сидят на шее у государства или родителей и сами гордо зарабатывают себе на кусок хлеба, но так уж их много? А если они больше способствуют рождению таких же больных членов общества? Надо предупреждать их рождение принудительным абортом. Не родившись – не станешь страдальцем. Человек – венец природы, а значит он должен быть идеальным изначально. Как бы стало легче человечеству, если бы оно решило скинуть с себя навязанные идеалы о том, что каждый человек имеет право на жизнь. Нет, кто-нибудь может принести веский довод того, что за сакральный смысл держаться за овощей? Возьмём умственно отсталых, чем они помогут обществу? Они же не способны осмыслить даже то, что они сходили себе в штаны. А какой обузой они становятся для своих родных. Пусть даже родственники это делают из добровольных побуждений, но можно ли их лишать той жизни, которую заслуживают, но не могут иметь из-за соображений сформировавшейся уже в утробе гуманности? Морально-этические принципы тянут на дно всех, кто не по своей воле оказался в шкуре добродетелей. И тут же возникает вопрос: а гуманно ли внушать людям лишать себя всего, только потому что дебил почему-то уравнен в правах, хотя он даже не понимает всего что происходит вокруг него. Он как бы жив и в то же время мёртв. Мозг мёртв и никогда не вочкреснет. А толку с него, обладателя с мёртвым сознанием? Я бы давно наложил на себя руки, но это убьёт мою мать, которая меня любила несмотря ни на что. А теперь я даже не знаю, что с ней. И тем не менее, заслужила ли она при таких скверных родных и мужей, а вдобавок непонятное наказание в виде больного сына? Чем она прогневила небеса, что получило ЭТО? Где справедливость? Почему она так и не родила, возможно, здорового ребёнка? Что она сделала в прошлой жизни, чтобы смотреть на то, как её сын висит у неё над головой дамокловым мечом? Как вы можете понять, мне не хотелось осознавать, что она меня таки бросила, отдавая меня неизвестно куда и кому, потому что иного объяснения её возникшему равнодушию. Пусть оно не было очевидным, но я чувствовал его наличие. Вроде бы это должно было сломить меня, но что-то меня держало. В конце концов, у меня есть Анна, и мне хочется верить, что хотя бы ей дорога моя жизнь. И я не мог ее подвести. Не могу представить, как она меня предаст. Мы же любим друг друга! Второго ноября я я проснулся, увидел ту же картину, что и пять, двадцать, сорок дней день назад. И никто как не собирался, так и не собирается меня выпускать отсюда. Этот день стал довольно переломным, так как не выдержав, я поддался своим порывам к самоуничтожению, и стукнулся с криком раненого зверя головой об железную дверь. Дальше наступила темнота. Жаль, не та, какой хотелось бы.

Белые стены

Очнувшись, я не мог пошевелиться ничем, кроме как головой. Меня окружал больничный интерьер. Понятно, отчасти добившись своего я лежу в палате. А ещё ужасно болела моя голова, которая. судя по тугому ощущению, была перебинтована. Услышав шаги, я на уровне интуиции бегом прикрыл глаза, создавая видимость, что я все ещё пребываю во сне. Судя по голосам, их было двое, и оба – мужчины. У одного голос выдавал едва сдерживаемое раздражение, а другой его всячески убеждал, что все в порядке и под контролем. – Он нанёс себе сотрясение средней тяжести, но и его можно понять, видимо, такое заключение оказалась слишком строгим для него. Кроме него мы никого так долго не держали в камере, неделя – стандартный период пребывания, а его вон сколько продержали. На его месте любой бы сошёл с ума рано или поздно. А ещё…. – В таких случаях делайте впредь лоботомию, ведь у нас совершенно нет времени и желания возиться с кем бы там не было, тем более не для этого мы сюда привозим подобный слой общества. На носу очень важное мероприятие, если вдруг вы забыли, хм. – Поверьте, это не типичный случай, обычно никто не додумывается наносить себе увечья. – Да потому что умственные отсталые. – Да. И потому что, напомню, мы их так долго не держим, как этого несчастного. Пожалуй, на сегодняшнем совещании дам указ провести мероприятие по превращении камер в комнаты с мягкими стенами, надёжнее будет. А его мы, пожалуй, не станем возвращать, а оставим здесь, он как раз набрал отличную мышечную массу, и её мы станем поддерживать при помощи капельниц. Пара недель – и он ваш при полной готовности. – Надеюсь, к тому времени вы не дадите мне повода усомниться в ваших обещаниях. – Что вы, согласитесь, до этого все было без эксцессов, а тут просто единичный случай. – Единичный… Первый и последний. – Именно. Ах да, забыл добавить, что те коктейли для наращивания массы дают побочные эффекты в виде вспышки гнева. Хотя парень не признался моему коллеге, но за ним числятся драка и домашнее насилие над своей матерью. – Это мне неинтересно. И они ушли. Я с ужасом переваривал сказанное ими. С какой целью они это делают? Что меня ожидает? Ясно только одно, мне уже не выбраться, по крайней мере в ближайшее время. На меня накатил приступ тошноты, и меня вырвало прямо на себя. Благо, перед этим я смог немного приподнять голову и повернуть, чтобы не захлебнуться. Нос и горло жгло, а противный вкус и запах мотивировали меня не класть голову обратно на подушку, потому что мне казалось, что желудок снова изольёт душу. Проходящая мимо сестра воплощала собой тот самый пошлый шаблон сексуальной цыпочки для плотских утех: чётко очерченные замазанные алой помадой губы занимали треть лица, в голубых глазах не мелькало и малой толики мыслей, блондинистые длинные завитые волосы были подобраны под врачебную шапочку. А халат в обтяжку грозился треснуть в районе груди четвёртого размера. Она с испугом заметила, что я очнулся и не только, стала сокрушаться, что я напрасно никого не позвал на помощь, что теперь мою постель придётся менять. Ответить ей что ли не хватало сил, и я лишь глядел, как она побежала по её же словам за свежим постельным бельём. От запаха рвотной массы меня подташнивало с растущей силой, а шея стала затекать. Сестра вернулась не одна, а с несколькими крепкими парнями комплекции типичных качков. Как будто при таком скверном самочувствии я смогу оказывать сопротивление или даже бежать. Амбалы переложили меня на стоящую рядом кушетку с предельной осторожностью, словно древнюю китайскую фарфоровую вазу. Моя койка вскоре была перестелена, и сестричка подошла ко мне со словами: «теперь и вами займусь», и стала меня раздевать. Мне стало чудовищно дискомфортно, ведь эта милая леди и суровые амбалы со скрещёнными на широкой груди руками заимели возможность видеть меня во всей красе. Хоть мне не привыкать представать голым, будь то Анна или доктор, но тем не менее, это не убавляло неприятности чувств. Пусть сестре и мужикам было безразлично на первичные половые признаки, да моё лицо всячески выражало такую же беспристрастность, но в душе я спрашивал себя, за что мне такое «счастье»? При каждом прикосновении низ живота предательски наливался теплом, и приходилось думать о самых неприятных вещах, чтобы не попасть в ещё более неловкое положение. Наконец-то меня переложили обратно. Почувствовав прохладу свежей застеленной постели, мною стало одолевать чувство облегчения и желание уснуть. – Вы хорошо себя чувствуете? – словно эхо прозвучал заботливый голос сестры. Я так и не смог выдавить такого простого слова как «да», просто устало ей кивнул. Кстати, эта чудаковатая блондинка больше не появлялась в моей палате. Мне же проще, потому что её вид будил самые низменные желания. На следующий день пришла уже другая медсестра, темноволосая возрастом постарше и полнее, но после порнографической версии она искренне радовала своим присутствием, по крайней мере, с ней мне было более спокойно. Глянув на мою карточку, которая висела на передней части кровати, она ничего не сказала и вышла. Вернулась она с готовой капельницей. Далее следовал поиск вены в моей руке. Благополучно вставив иглу, она отрегулировала подачу неведомой жидкости и вновь покинула палату. И так повторялось изо дня в день по три раза в день. Я уже и забыл каково это есть. Но как ни удивительно, организм не требовал еды. А вот без воды меня не оставили, сестра в любой момент любезно подносила стакан к моему рту. Хотя я по сути стал овощем. Нет, физически я был здоров, наверное… Но меня не спешили освобождать от пут во время бодрствования. Да, все четыре конечности были прикованы к кровати. Если в начале я не придавал этому сильное значение, то постепенно меня это начинало напрягать. Зачем было меня привязывать насильно, словно психопата? Однако я ни с кем не делился своими переживаниями. Виной тому был голос того мужчины, который разговаривал с доктором. Мне казалось, что от него нельзя ждать ничего хорошего. Лучше отлежаться и набраться сил, чтобы бежать отсюда… Но меня иногда освобождали. Я спросил сестру, зачем это и не вредно ли так валяться. По её словам, меня освобождали во время моей отключки, спровоцированной навязанным приёмом снотворного. Делалось это, чтобы предупредить появление пролежней. Повернут или положат на кушетку, чтобы сменить белье. А зачем… – Доктор опасается, что вы снова причините себе увечья. И я никак не прокомментировал эту чушь. Мне хватало ума понять, что эскулап находится под колпаком у неизвестного мужчины, явно имеющего немалую власть. И никакие сестры мне точно не помогут. Через неделю после своего первого и последнего же визита ко мне зашёл доктор. Теперь я имел возможность рассмотреть его персону. Ему было под пятьдесят, как и его коллеге в той комнате, где меня осматривали. Голова была наполовину лысой, придавая комичность его образу. Халат на нем висел как на вешалке, а чересчур загорелое лицо было покрыто сеткой мелких морщин и пигментными пятнами. Короче говоря, ничего особенного. Прослушав отчёт о том, как меня обеспечивают нужным, и ознакомившись с моей физической формой, он что-то написал в карточке. – Отлично! – это все, что вырвалось из его тонкогубого рта. Не найдя нужным комментировать моё пребывание и все, что с ним связано он вышел из палаты с довольным видом. – Вы – первый человек за сегодня, который поднял настроение нашему доктору. Вам удобно? – сестра с предельной нежностью поправила подо мной подушку. Подавив в себе желание съязвить, выдавил в ответ краткое «да», с тоном который стоит понимать как однозначный. Не освободят же, если скажу противоположное, на это не стоило и рассчитывать. Моё пребывание здесь действительно ограничилось двумя неделями, и ни днём больше.

Последний пункт назначения

Едва переставляя свои ватные ноги, я шёл по узкому коридору, что напоминал санузел. Люминесцентные лампы неярко освещали уложенный сверху донизу голубым кафелем проход, а в нос било каким-то хлористым запахом с такой консистенции, что если бы не двое, шедшие за мной, придерживая за мои локти, то я бы рухнул на пол. Моё тело практически отказывалось меня слушаться, от чего складывалось впечатление, что моя старость взяла курс на ускорение раз в 10, и я оказался в теле дряхлого старика с одной ногой в могиле. С тех пор как моя нога вступила на землю острова, мой вес увеличился, наверное, в два раза, и все жутко болело. Особенно суставы. Колени при ходьбе угрожающе трещали, а сердце немного ныло. Парни завели меня вниз по лестнице в тёмное и очень холодное подвальное помещение, где ещё сильнее несло смрадом, тем самым же вперемешку с чем-то трупным. Из глубины комнаты раскатился прокуренный бас, от звука которого у любого бы застыла кровь в жилах. – Ну, что, бунтарь, приветствую тебя в это время в этом месте. Было так темно, что какие бы усилия я не прилагал рассмотреть неизвестную мне личность, ничего не получалось. И тут к этому голосу присоединился тот, который я слышал, когда впервые проснулся в палате. То, что я услышал, заставило моё сердце биться куда чаще, и тем самым я слышал свой сумасшедший пульс. – Этот парнишка меня разочаровал. Я возлагал на него больше надежд, а он мне пытался сорвать планы своей выходкой. Так что в наказание прошу его не отключать, пусть «насладится» по полной программе. Что он имеет в виду? Меня будут бить? Пытать? Моя фантазия допускала множество ужасных вещей. Ещё чуть-чуть и мне не избежать запуска в полет моей крыши. А голос все продолжал вещать неторопливо о том, как он был разочарован и разозлён. – Знаете, сегодня я пролил кофе на дорогущий ковёр. Жена мне вынесла мозг двухчасовой лекцией на тему: «Ты знаешь сколько я за него отдала?!». А я человек в общем-то мягкий, не смею перечить благоверной, ведь и её можно понять. Она явно не испытывает со мной того счастья, которого бы ей хотелось. И это меня выводит из колеи. Ведь нет большего огорчения, чем видеть, как страдает твой любимый человек. Я-то, конечно, отдал ковёр в химчистку, где мне не стали обещать. И ожидание того, что неизвестно, случится чудо или нет, маленько убивает. Этот ковёр мне в общем-то тоже нравился, и видят всевышние силы, я не хотел портить вещь. Но ничего не изменить, у жены истерика с утра, а значит плохо и мне. Ты, парень, когда-нибудь страдал одновременно с близким человеком? А знаешь, что ещё меня расстроило? Моя благоверная оцарапала ключом от нашего дома мой самый любимый автомобиль, доставшийся мне от отца. А портить раритет в высшей мере свинство, но я ничем не могу ей ответить. Я стоял и слушал в недоумении: что вообще здесь происходит? Я попал в сумасшедший дом, где произошла смена ролей и психопаты здесь взяли верх? Что со мной собираются делать в конце концов? – Эй, вы! Подвесьте его! Надоел он мне, какой-то не очень интересный… Ни рыба ни мясо… Видимо, он полный ноль в интеллектуальных беседах… Ай, зачем я трачу время на него. Осторожно вешайте, он мне нужен в целости и сознании. Я пытался сопротивляться, но моё непослушное тело отказалось мне подчиняться. Дуболомам практически не пришлось прилагать больших усилий, чтобы подвесить меня на крюк, висящий где-то в глубине помещения. – Теперь можно включить свет, мне очень важно видеть весь процесс, не упуская из виду каждую мелочь. Я непроизвольно закрыл глаза, когда зажёгся яркий свет, от чего вкупе с подвешенным положением черепная коробка вновь разразилась тупой болью. Постепенно привыкнув, я смог осмотреться, и увиденное подвергло меня в нечеловеческий ужас. Меня окружали обескровленные человеческие останки на крюках. Были даже головы с вытаращенными глазами. К моему горлу стала подкатывать тошнота. А потом к моему лицу приблизился обладатель баса. Это был на вид мужчина лет 40, с едва тронутыми сединой волосами, крючковатым носом, тонкими губами и глазами какого-то прозрачного цвета. Все вокруг меня были одеты в зимнюю одежду, а один из них выделялся с белым свежевыстиранным фартуком. Вот последний и был тем, кто заговорил со мной первым. Мне хотелось тут же умереть, так как стало совершенно понятно, что меня ждёт та же участь, что и других несчастных в этом аду на Земле. А меня будут пытать с особой жестокостью, если верить ранее услышанному из уст этого неприятного создания. Хотя и другие присутствующие не производи хорошего впечатления. По помещению пронёсся запах сигаретного дыма. Это закурил тот, у кого я в «почётном списке любимчиков». Столь ненавистный аромат ещё более усилил моё ухудшающее состояние. Мне было тяжело глотать, временами тошнило, остатки сил угасали, а в голову давила вся приливавшаяся кровь. Докурив сигарету, вершитель моей никчёмной жизни, не придумал ничего лучше, как потушить окурок об мою спину в нижней части позвоночника. Было очень больно, но крику препятствовал кляп в моем рту. Вырывалось только мычание. Он что-то сказал одному из амбалов. Тот кивнул и отошёл к шторе, что закрывала стену возле входа, откуда меня привели. Отдёрнув её, я увидел большой чёрный экран за панорамным стеклом, как в кино, а возле него камеру на штативе. В чем цель всего этого действия, я не знал, но предполагал худшее. Сказанное обладателем баса только подтвердило мои догадки. – Сейчас будут занимательные фильмы, а то я гляжу, тебе становится скучно. Что ж, мы, что, изверги какие-то, не давать человеку хлеба и зрелищ? Уверяю всем сердцем, тебе точно понравится. Конечно, я не верил всему, что он говорил, но мне ничего не оставалось другого, как ждать сеанса кино или что там собрались демонстрировать. – Запускай – прорезал гнетущую тишину этот резкий приказ, не терпящий возражений и промедлений. Из-за увиденного мне хотелось ослепнуть и оглохнуть. А может, даже вообще в который раз умереть. Это была сцена того, как куда-то волочили за волосы и за руку мою мать, которая беспомощно кричала и пыталась вырваться. От потуг с неё свалилась одна туфля. Её тащили к тому зданию, где из крыши которого торчала труба с дымом, что валил из неё. Мать действительно сражалась до последнего. Её завели в мрачную камеру с размером в ванную комнату, и швырнули как ненужную вещь как можно дальше. Она и здесь пыталась встать и выбежать, но прямо, буквально, в паре шагов перед носом захлопнулась железная дверь с решетчатым окошком, со стеклом снаружи. Она била со всей мочи об преграду, но её усилия были бесполезны. Чья-то рука трогает педаль, что скрывалась за дверцей, имитированной под стену рядом с бронированной дверью, и тянет вниз. Через окошко можно было увидеть, как камеру заполняет едва заметный серый газ, и мать, осознавая, что сейчас произойдёт, снова схватилась за решётки, и её перекошенное гримасой ужаса лицо было направлено прямо на камеру. Постепенно её руки ослабляли хватку, пока совсем не отпустили прутья, а её лицо с той же самой гримасой не скрылось из виду. Её вытащили не сразу, как показывал таймер в левом нижнем углу экрана. Только открыли дверь, из-за неё тут же выпало то, что дало мне жизнь и растило. Её волокли точно так же, только уже за левую руку. Дорога вела в лифт, на котором спускались в подвальное помещение. Внизу сразу у выхода из погрузочной кабинки стояла огромная печь, где вовсю пылал беспощадный огонь, выбрасывая язычки своего пламени, словно требуя подпитки. Тело сложили пополам, затем его засунули в огромный холщовый мешок, как картошку, обвязав его сверху верёвкой. Мешок водрузили на сооружение, которое напоминало невысокую детскую горку, но когда был заведён механизм, нижняя часть поднялась вместе с телом, пока совсем не поднялась до такой высоты, при которой поклажа не без помощи со стороны, но покатилась в саму печь, в самое пламя. И на моменте пожирания огнём тела моей матери у меня дико заболело в районе груди. Мне было сложно поверить, что такое вообще возможно. Это больше напоминало военную хронику времён второй мировой, где немцы практиковали такой способ уничтожения целого пласта населения. Мучитель, дав знак приостановить видео, соизволил объяснить произошедшее. – Она дала миру бракованный товар, и бракованному нет места в нашем мире, где все должно быть идеально. Понимаешь, уголовников мы казним, алкоголиков и наркоманов убиваем посредством их же пагубных привычек. Людей, преступившие пенсионный возраст, но неработающих, мы по-прежнему ликвидируем, подрывая их здоровье при помощи лекарств. Тех, у кого IQ ниже 80 баллов, высылаем в города на принудительные работы, пока они не подыхают на рабочих местах и так далее. Это фильтр, благодаря которому мы делаем мир красивее, здоровее, умнее. Но для инвалидов нам захотелось исключение, потому что неинтересно их убирать, как бабку, отработавшую своё. И поэтому моим отцом был организован своего рода фонд, помогающий семьям с неполноценными людьми, через который выполняется наш план по избавлению планеты от неликвида, который зря растрачивает ресурсы земли. Те, кто управляет государствами, в курсе и в значительной доле от нашей сделки, потому что кому охота содержать немощных, не давая своим странах процветать так, как они этого заслуживают? Рост населения заботит многих, но этим вопросом никто не берётся заниматься всерьёз. Если раньше существовали эпидемии и войны, которые регулировали численность человечества, но сейчас наступили тепличные времена, когда ничто не способно влиять на продуктивность свиноматок. В древние времени больных младенцев сбрасывали со скалы, и никому не приходилось с ними возиться из-за гуманных соображений, а теперь из-за них мир погряз в нищете и голоде. Сейчас выхаживают каждого, даже больного, и это тупик нашего поколения, потому что больное не способно дать здоровое потомство. Вот ты совершенно не котируешься ни по каким признакам вроде красоты, здоровья, ума. И что ты дашь? Таких же больных ублюдков? Поэтому ты оказался здесь, а твою мать, да ничью на этом острове, мы не пускаем обратно, потому что по возвращении они разболтают все подробности и привлекут внимание общественности, которая хоть и тупая в своей большей части, но достаточно чтобы уничтожить то, что создавалось трепетно нашим семейством. И поэтому здесь никому не даётся возможность связываться с остальным миром. Ладно, теперь ты усёк, чего свидетелем и участником ты являешься? И да, бить матерей не хорошо, это понимает любой адекватный человек. Мои душевные переживания становились все более бурными, а от его слов так совсем все пылало, настолько ненавидел его всем существом, а страх быть убиенным испарился совсем. Жестокое и бессмысленное убийство моей матери лишало меня желания жить дальше. Разве можно с этим жить? Мучитель дал команду продолжать, и на экране сменялись нечёткие кадры, и я увидел Данилу, самого преданного друга, с которым я съел не один пуд соли. – Узнаешь его? Славный малый, да только стоило ему связаться с тобой, так тут же стал обречён на наказание. Он нам нравился, но это вынужденная мера. Разболтал бы лишнего, и испортил бы мои многолетние труды. Видишь, до чего ты доводишь людей? Камера акцептировалась с предельной педантичностью на его лице. Лицо, полное испуга и недоумения. Его точно так же подвесили, как и меня. Но разница только в том, что его стали пытать сразу же, если верить тому, что демонстрировалось на экране. А ещё ему не затыкали рот кляпом, и его крики боли и страдания отдавались у меня ужасающим эхом. Сначала его стали отмечать маркером на теле, словно обречённую на съедение свинью. Меня дико тошнило… Сначала ему стали отпиливать простой пилой левую руку с культей. Я пытался руками как-то прикрыть уши, но ничего не получалось. Нечеловеческий крик отдавался словно кувалдой в моем мозгу. – Дурак! – раздался с экрана недовольный вопль мучителя в адрес помощника мясника, когда шлёпнулась первая отрезанная короткая конечность несчастного Данилы, – оно должно быть стерильным, а из-за тебя придётся эту руку выбраковывать. – Прощу прощения, парень больно дёрганый… – тот начал было лепетать в свою защиту, но его прервали. – Молчать! Убери это! Ещё одна подобная оплошность, то на его месте будешь ты, чтобы возместить испорченный товар, придурок! Настала очередь единственной рабочей руки. Данила к тому времени сорвал голос, однако, даже в воцарившейся тишине смотреть на его пытки было не менее мучительно. Лужи алой тёплой крови растекалась дальше. Следом, начиная с ног, с него ножом срезалась и снималась кожа, обнажая мышцы. Дёрганье тела наглядно демонстрировало лучше всех слов невыносимую боль. На какой-то момент от шока я забывал, что меня ждёт та же участь. – О, сейчас будет мой самый любимый момент! – столько радости звучало в голосе Мучителя, словно ему подарили самый желаемый презент в мире, – с этого момента замедлите скорость воспроизведения в два раза, не хочу упустить ничего, и чтоб этот – тоже! – этот палец указывал на меня. Кому как не ему свойственны познания в извращениях. Помимо жутких кадров, особенно сильно били по ушам тягучие диалоги и шум. Окровавленное тело Данилы все слабело, если судить по дальнейшим кадрам, хотя не уверен, может быть, что дело в скорости. Движения мясника выражали полнейшую хладнокровность, словно перед ним не ему подобный висит на крюке, а невезучий представитель животного мира. Разложив на передвижном столике отрезанную руку и пилу, он стал глядеть куда-то в даль. На несколько секунд его не было в кадре, но появившись, он нёс…бензопилу. После нажатий определённых кнопок, сие чудовищное техническое орудие, служившие в данном случае во имя зла, завизжало, демонстрируя всю мощь на движениях своих острейших дисков. Он стал перед Данилой, ставя его перед неизбежным фактом, что его ждут самое последнее и захватывающее приключение. Бедняга вертелся из стороны в сторону, словно он предпринял ещё одну попытку выразить истерзанным естеством свой протест против обещанного действия, но мясник был неумолим. Камера в руках оператора всячески двигалась то вверх, то вниз. А потом – и вперёд, чтобы плавно отойти на пару шагов назад. Все происходящее запечатлевалось с диким смакованием. В том числе и агония Данилы, которая выражалась в подёргиваний на лице, закатываний глаз и отрывистом дыхании. Отсняв со всех сторон, оператор отступил ещё на несколько шагов назад. Если в действительности мясник молниеносно отпилил обе ноги, то в замедленной скорости казалось, что он отпиливает с педантичностью, и в кадре весьма улавливался каждый отпиленный сантиметр, откуда брызнули остатки крови. Данила молниеносно рухнул головой на предварительно застеленный помощником пол, от чего тело тут же перестало подавать все признаки жизни. Оглушительный треск черепной коробки отдавалось эхом в моем мозгу. Пожелать такого насильственного лишения жизни я не мог и самому злейшему врагу. Для этого пришлось бы потерять человеческий облик, такое слишком даже для хищного животного. Мясник с помощником водрузили останки моего друга на тот же передвижной стол и увезли в неизвестном направлении. На экране появилась заставка «Конец». В моих ушах болезненно отдались эхом чьи-то звонкие аплодисменты; то был Мучитель. – Браво! – восторженно он кричал куда в пустоту; никто не спешил присоединиться к нему. – Это самое лучшее, что я видел! Но надеюсь, что сегодняшнее событие превзойдёт и это. Ведь так? – он обратился к моему будущему палачу. Тот, как всегда, не баловал словесными выражениями, но удостоил ответом в виде уверенного кивка головой, сохраняя при этом полное безразличия лицо.

Анна

Экран снова зажёгся. Только это уже были кадры с каким-то непонятным действием. Камерой старательно запечатлевали каждый уголок, каждый из которых демонстрировал роскошь в прямом смысле этого слова. Зал был декорирован в красно-золотых тонах, и полумрак от сверху висящей роскошной люстры со свечами вместо привычных в быту лампочек усиливал производимый эффект. В зале присутствовали около двух десятков человек. Все эти люди были одеты в самые лучшие костюмы и платья, а вместо лиц можно было увидеть разнообразие масок как в театре. Если бы не величественный дух, то можно было подумать., что это какой-то маскарад. На фоне играла классическая музыка вроде Вагнера. Следующей в кадре появилась Анна. Она возлежала абсолютно голой на столе. Её волосы были аккуратно раскинуты вокруг головы, но руки и ноги были привязаны с виду как шелковыми бантами алого цвета. Лентой была обёрнута и её шея, концы которой обмотаны за крюки в столе возле плеч. Её губы были зашиты чёрной нитью, и они пугали синевой и кровавыми подтёками. У этих уродов хватило духу… На этого невинного человечка, который и мухи не обидит. Бледное лицо Анны выражало ту степень неподдельного испуга, при которой и сердце может не выдержать. Вокруг неё стояли все эти неизвестные в масках, но их улыбки и движения выражали, что им такое зрелище доставляет удовольствие. Изредка мелькали официанты, тоже с закрытыми за масками лицами, разнося бокалы с шампанским. Но больше внимание оператора заострялось не на самом интерьере или присутствующих, а на обречённой девушке. Ему явно была поставлена задача снять каждый участок тела Анны, как бы смакуя все, чем её одарила природа. Камера вдруг застыла над участком её лобка. И перед моим лицом встал Мучитель. – Смотри внимательно, паршивец! – чуть не заверещал он, – смотри, ублюдок! Поначалу я отказывался открывать глаза, но этот урод вытащил кляп изо рта, а затем вывихнул мне плечо, от чего это помещение заполнилось эхом моего душераздирающего крика. Рука безвольно повисла в воздуха, но боль не утихала. – Ещё желаете, господин? – на последнем слове он особенно поставил ударение. Я вновь посмотрел на экран и заметил, что в этом месте красовалась надпись «Это тело было осквернено!». У меня не было сил и желания это комментировать. – Язык проглотил, сволочь неполноценная?! – он снова достал сигарету и закурил. – На неё были особенные планы, но ты со своим членом испортил мои планы. Мои идиоты не уследили, теперь их тела жрут где-то в океане какие-то акулы. Почему именно с тобой все пошло наперекосяк? Еле расшевелив свой вялый язык, я хрипло спросил, что он хотел с ней сделать. – Что сделать? – по его тонким губам прошёлся мерзкий язык с белым налётом, – Заняться с ней любовью, а затем все так же убить, потому что в дальнейшей жизни нет смысла. Скажем так, чтобы её не касался никто больше после меня, это оскорбляет мои чувства. Быть первым и последним – только так и никак иначе. – Падла ты! – не выдержав, я наконец-то воспользоваться возможностью все ему высказать. От вопля зацарапало в горле. – Убить тебя надо, в лучших тради… – мой словесный поток прервал все тот же кляп, только уже грязный и вонючий. Меня снова начало тошнить, но это уже мало беспокоило. Что там моё самочувствие, когда происходит такое? Мучитель усмехнулся и вывихнул мне уже второе плечо, и ответом ему было мычание сквозь кляп. Мне даже дышать было невмоготу, чтобы боль не усиливалась. Непобедимый инстинкт самосохранения. На экране снова пошли кадры. На сцене появился тот, кого больше всех я ненавижу на всем свете. Причмокивая, он обратился к толпе: – Леди и джентльмены! Добро пожаловать на вечеринку года! Рад снова всех вас видеть, это большая для меня честь! – он остановился, слушая в свой адрес аплодисменты, – Прошу прощения, что вырвал вас сюда раньше, чем было запланировано, обстоятельства вынуждали! Со своей стороны обещаю, что вы никогда не забудете этот вечер! Веселитесь как в последний раз! На счёт «Три» объявляю вечеринку открытой. Раз… Два… Три! Звуки громкого одобрения и ещё более интенсивных аплодисментов заглушили ту музыку, что по-прежнему играла на фоне. Эта сволочь стоял и наблюдал, как приветствуют его гости. К нему подошёл официант с подносом, на котором стояли несколько отличных бокалов с шампанским. Тот взял один из них, чуть поднял и воскликнул: «Аллилуйя!». С зала ему вторили тем же приветствием. Моё тело порядком ныло, особенно плечи с руками, но эта сволочь явно не собиралась торопиться. Ладно, главное не дышать… Боже, там с Анной такой творят, а я все о себе! На экране появилось лицо Анны крупным планом, и можно было увидеть, как катятся слезы ниже висков. Боже, ведь это из-за меня она так страдает, но потом вспомнил, что довелось услышать, и снова меня обуревала злость. Нагая и беззащитная девочка, которой и так не повезло, а её добивали, как раненого птенца. С ней никто не спешил что-то делать, наоборот о её существовании словно забыли. Гости танцевали один из тех классических старомодных танцев, попутно опустошая содержимое своих бокалов. Если верить моим примерным подсчётам, то наверное этот акт мракобесия длился около двадцати минут. С экрана снова вещал противный бас. – Стоп-стоп! Дорогие гости! Сейчас мы займёмся тем, чем так любим заниматься, ну, скажите! – ему одобрительно поддакивали, – Давайте развернёмся к столу. Рассмотрите внимательно от головы до пят это прекрасное создание. Анну окружили с пристальным интересом, который отражался в глазах веселящихся. Мучитель стал у изголовья. – Позвольте продемонстрировать вам то, кем она является – это «гвоздь» сегодняшней программы. Она должна была лежать здесь чуть позже, но как я уже говорил, изменились планы. – он положил свою ладонь на её левую щеку. Анна зажмурилась, видимо мою девушку переполняло безудержное отвращение. Но на это никто не обращал внимание, глаза всех присутствующих продолжали смотреть на хозяина. Мучитель продолжал проигрывать пластинку обратным оборотом: – Для некоторых новичков, что были удостоены чести здесь присутствовать, любезно объясняю. Сейчас каждому раздадут по мантии, чтобы не мараться. Пока все, остальное узнаете по ходу действия. В комнату вошли три высоких человека в чёрном одеянии. Их лица скрывали тщательно прорисованный грим, что на первый взгляд казалось, что это тоже маски. Головы покрывали капюшоны. В их руках была стопка, и вытащенное из неё первым гостем показало, что это – куча из лиловых мантий до пят. Никто не спешил с их надеванием, словно боясь порвать или замарать. Как иронично, к вещам они относятся с большим уважением, нежели к себе подобным. Разодевшись, они снова окружили стол. Мучитель удовлетворенно осмотрел каждого из них, а затем подал знак одному из загримированных. Тот принёс ему кубок. Тот кубок олицетворял собой дичайшую пошлость. С виду он был сделан из золота, а из украшений на нём прилеплены целая куча из драгоценных камней. Мучитель поднял кубок, чтобы показать его со всех сторон. Присутствующие в очередной раз на это действо хлопали в ладони. Трофей был возвращён тому, кто его принёс, но загримированный никуда не уходил. Снова тот же знак, но уже другому. Тот вышел с чем-то продолговатым в чехле. У меня аж дыхание перехватило, ибо понял, что это – холодное оружие вроде кинжала. Мне было окончательно ясно, что и как произойдёт дальше. Анна, хоть ничего не слышала, но у неё было зрение, благодаря которому до неё дошло, каково предназначение ей уготовано этими уродами. Мучитель взял кинжал в руки, снял перед этим чехол. Этим же орудием он провёл по щеке Анны, прорисовывая тонкую кровавую полосу. Жертва зажмурилась, и потоки из слез усилились. – Тише-тише, – пробормотал Мучитель, словно он этим кинжалом не кромсал, а лечил ушибленное место. Окружающие тщательно следили за каждым его движением, словно он показывает им самое большое чудо света. – Сейчас каждому из вам предоставляется возможность этим прекрасным творением человеческих рук начертать на НЕЙ свой символ. Прежде, чем вы получили кинжал, тщательно обдумайте, что хотите нацарапать. А поскольку я – ваш путеводитель по этому действию, то мной будет подан пример, как надо делать. Смотрите внимательно, это очень важно. Стоя все так же у головы Анны, он стал лезвием прорисовывать полукруг на лбу. Бедняжка по-прежнему не открывала глаза, наверное, до неё дошло, что ничего хорошего с ней происходить не будет. Кинжал перешёл в руки того, кто стоял ближе всех к мучителю. Тот, не мешкая, начертил возле уха крестик. «Галочка», сердечко, кружок… Мучая практический все ещё ребёнка, их фантазии хватило на такие пошлые отметки? Ей наносили раны небольшого размера типа тех, что умещается в пару тетрадных клеток. Но все говорило, что данное мракобесие – ещё далеко не ягодки. Страшно представить, куда занесёт этих моральных инвалидов! Когда кинжал вернулся первоначальному уроду, тот не спешил его убирать. Его колючий взгляд тщательно оценивал работу гостей, выдерживая театральную паузу. На лбу Анны появилась очередная отметина, поперек полукруга, в котором кровь уже присохла. – Это символ, придуманный моим отцом, основателем клуба и первым власть имущим на этом острове, что стал по сути отдельным государством. Мы здесь свободны от законов и навязанных нам этических и моральных ограничений! Только здесь вы можете вкусить свободу во всех её безграничных проявлениях! Не бойтесь избавляться от своих внутренних кандалов! А теперь пусть каждый продемонстрирует то, что он внёс, имеющее высшую ценность, в наше общество. После таких слов, толпа оживилась, торопясь рассказать о своих взносах. Кто-то жертвовал сумасшедшей суммой в долларах, или парком из новых элитных машин. Но более всего поразило чье-то пожертвование в виде огромного круизного лайнера с какой-то запредельной стоимостью. Нет, интересно, за что такие акты невиданной жертвы? Что им это сулит? Хотя если все эти собравшиеся впадают к экстаз от происходящего, то в предположениях можно зайти далеко. – Друзья мои, не могу выразить в полной мере всю свою признательность за ваши великодушные дары! Если бы не вы и ваши единомышленники, то всего этого не было бы от слова вообще! – Мучитель обвёл своей правой рукой зал. – Поверьте, все, что мы сейчас увидим, только усилит убеждённость в том, что это – высший праздник, доступный лишь избранным, то есть всем, кто сейчас стоит у этого стола. Ах, да, эта девушка, как вы поняли, будет принесена в качестве ягнёнка во имя жертвоприношения. И мне нужен человек, который избавит девушку от её жизненных мучений. Сейчас мой помощник вынесет мешочек с ячейками, в которые нужно положить бумажку со своим именем, и путём жеребьёвки я назову имя человека, на которого будет возложена такая большая честь! И правда, вышел третий из тех же самых размалёванных с мешочком серого цвета в руках. Затем он вручил его своему господину. Мучитель вывернул мешочек наружу и показал толпе, что тот совершенно пустой\. Затем помощник вынул откуда-то из глубин своей униформы горсть ячеек, как в лото: жёлтые бочонки из двух половинок. И снова перед всеми открывались ячейки, чтобы убедиться в чистоте эксперимента. Каждый получил кусочки бумажки и ручку. Все незамедлительно расписывались, правда не просто именем, а инициалами из трёх букв. Все это отправилось в ячейках прямиком в мешочек. – А сейчас его надо встряхнуть, и это задание поручено моему помощнику. Помощник взял мешочек за верх, затем несколько раз тщательно встряхнул, после чего его вернул в те же руки. – И так, я открываю мешочек настолько, чтобы туда пролезала только ладонь. Конечно, я не смотрю, чтобы точно было по правилам. Так, я нащупал… – и на свет вытаскивается одна из ячеек. Мешок отдаётся размалёванному, а Мучитель раскрывает ячейку и вынимает бумажку, которую, не глядя, развернул перед толпой, – и имя тому… – у Мучителя на лице появилась интригующая улыбка, словно это сулит нечто особенное, – А. Л. М.! Из толпы выскочил обладатель невысокого роста, явно принадлежавшего женщине. Стук каблуков был тому вторым доводом. Её руки в нетерпении потирались и хлопались, словно у девочки при виде куклы. Я не мог поверить своим глазам: мне всегда казалось, что подобные наклонности противоестественны женской природе! – Поздравляю! Вы у нас впервые? Тогда вам очень повезло, так как сегодня у нас особенный вечер! Хотя что это я, сейчас вы, и не только вы, увидите это воочию. Но для начала, вам следует выпить нашего отличного вина какого-то древнего года урожая из кубка. Камера всячески избегала демонстрации той гадины, что сейчас лишит Анну права на жизнь, и поэтому её всегда показывали со спины. От души желал ей захлебнуться, но та благополучно отпила. – Великолепное вино, не так ли? А теперь возьмите вот этот прекрасный предмет в ваши хрупкие руки. Потрясающее, не правда ли? – от той голоса не звучало, но она всегда отвечала кивком. Камера отъехала в сторону ног Анны. Та по-прежнему не открывала свои глаза, и может, оно к лучшему, ведь видеть то, чем тебя собираются убивать – не самая лучшая участь. Тот опять открыл свой поганый рот: – Милочка, вы ведь в курсе, как лучше всего доставить женщине удовольствие? Так вот, Ваша задача – сунуть кинжал в глубь того самого, принадлежащее исключительно представителям прекрасного пола, этой очаровательной девочки. У этой гадины даже не дрогнула рука! Наоборот, её фигура выражала наличие энтузиазма и готовности выполнить самое настоящее убийство! Она шагала чётким ритмом, что придавало налёт театральности. Боже, да они шутят и не станут убивать Анну, хотя после увиденного ранее на это не оставалось ни капли надежды. Рука этой дамы проскользнула между бёдер и стала там что-то проделывала, Анна стала сопротивляться, но двое из стоящих рядом стали её придерживать. Вскоре стало очевидно, что её накрывает приближения наивысшего блаженства, и вытянутая рука продемонстрировала окружающим, что она покрыта выделениями. Один из тех, кто придерживал Анну, стал вылизывать руку с таким выражением нижней части лица, словно ему не доводилось пробовать ничего слаще до этого. Да и дамочка, видимо, была не против. До чего же мерзкие! Мало того, что убийцы и поощряющие эти омерзительные действия, так ещё и насилуют перед смертью! Рука вновь оказалась там же, и спустя некоторое время нижняя часть туловища Анны двигалась в унисон движениям ласкающей руки, пока не застыла, прижав захваченную руку. Когда оргазм прошёл, тело обмякло. Воспользовавшись её расслабленным состоянием, те же двое раздвинули ноги, достаточно для того, чтобы кинжал без препятствий проник вглубь, поставив тем самым смертельную точку. Анна раскрыла глаза так, будто они готовы были вылезти из орбит. Душа Анны покинула бренный мир тут же. Но на этом надругательствам конец не пришел. Вытащив окровавленный кинжал, убийца с предельной аккуратной вернула Мучителю, у которого омерзительный оскал не сходил с того момента, как произошло убийство. Он пальцем собрал несколько капель и затем слизал с нескрываемым удовольствием. При виде такого надругательства я раскачался с такой силой, и если бы не надёжное подвешивание, то я бы упал навзничь. Этот осатаневший ублюдок не заметил моего яростного покачивания, настолько его увлёк просмотр того, как он терзает тело уже мёртвой девушки. То, что было дальше не лучше того, что показывалось до. Каждый обладатель члена, коих было около пятнадцати, залезал в кровавое междуножье и занимался сексом, после чего наружу вытаскивался детородный орган в крови, и так продолжалось, пока очередь совокупляться не дошла до последнего. Женщины же смотрели на это и смеялись так, что держались за свои животы. Мерзкие создания, их даже животными не назовёшь! И вновь на экране появился Мучитель, – А сейчас моя очередь, прошу камеру снимать ближе, чтобы я мог показать эти кадры одному важному господину. О, как это омерзительно! Съёмка этого процесса была самой отвратительной, так как действие снималось так, как в порно худшего образца. И гогот стоял ещё более громкий. Пока тот ёрзал свой член в вагине мёртвого человека, вокруг него тоже не теряли даром время. Камера сдвинулась назад, когда Мучитель закончил своё извращенство, и в кадре мелькнули куча голых тел, но с масками на лицах, совокупляющийся друг с другом, кто-то баловался групповым сексом, а кто-то – и однополым; никто не оставался в сторонке. Оргия в истинном виде. – Дамы и господа, первая часть программы завершена. Надеюсь, вы все насладились ею сполна, на очереди нас ожидает стол с изысканными блюдами, а сейчас одевайтесь, и проходите на берег, дабы нагулять аппетит и освежить головы. Гости неохотно одевались, их разгорячённые тела едва попадали в одежду, но некоторые решили вообще просто накинуть на себя мантии. Снаружи было не менее роскошно: двухэтажный белый особняк с иллюминацией, которая достаточно освещала экстерьер; у входа в виде закруглённой лестницы стоял вычурный фонтан. Он представлял собой раскрытый бутон лотоса, из середины которого бежала вода. А двор окружен многочисленными деревьями: высокими и низкими, густыми и малолиственными, плодовыми и декоративными; и все ухожены. Если пройти дальше, то взору предстанет пугающий своей бесконечностью и силой океан. В тёмном небе стояла полная луна, отбрасывая свой свет на водную гладь, создавая умиротворяющую атмосферу. Но вся красота померкла, когда появился силуэт Мучителя со своими мелкими гадами. Опять эта величественная поза, в которую он вставал, когда приходила очередь открывать свой поганый рот, управляя с его помощью этими, которые потеряли свой человеческий облик. – Заметьте, как особенно хорош сегодняшний вечер! Предлагаю нагишом искупаться у берега, это способствует усилению аппетита, который нам очень пригодится. Никто не стал даже дослушивать его речь, как тут же стали сбрасывать с себя оковы в виде мантий и нарядов и бежать с радостными криками в воду. И видимо, выпитого алкоголя было достаточно, чтобы кто-то вновь потерял над собой контроль и начал вытворять своего рода фокусы. Ещё чуть-чуть и была бы очередная оргия, но радостную атмосферу прервал пронзительный женский крик: – Он мёртв, аааа! – крик был такой силы, что все бегом бросились к его истеричной обладательнице. – Где? Кто? – обратился к ней Мучитель с лицом, на котором не было и капли крови, словно его напугало то, что она сказала. Да неужели?! По-прежнему продолжая нечленораздельно орать, она показала своим указательным пальцем с острым длинным ногтем с алым лаком и нанизанным кольцом с огромным камнем куда-то прямо в паре метров от неё. Все повернулись свои головы в указанном направлении. Кто-то из них бросился туда. В его руках оказался атлетически сложенный молодой мужчина, с которого из-за давления воды отпала маска. Волевой подбородок с ямочкой, гладко выбритое загорелое лицо в обрамлении каштановых волос, а в распахнутых голубых глазах присутствовало выражение радости, как и на губах играла лёгкая улыбка, приоткрывавшая верхний ряд белых зубов, что создавало гнетущее впечатление. Держащий вытащил из-под его головы свою руку, а на ней алела кровь, и вынес же свой предварительный вердикт: – Видимо, как спортсмен, не употреблявший алкоголь ранее, не удержал равновесия и разбил голову об камень… – и вновь подложил ту же руку обратно, а другой прикрыл его веки. – Он даже не успел ничего понять. Никто не брал на себя смелости что-то высказывать, но все решили, что надо одеваться и идти обратно в особняк, взяв с собой новоявленного покойника, достойного премии Дарвина. Праздничное мракобесие как рукой сняло. Мёртвого парня уложили на кушетку, что находилась в зале у стены, и накрыли с головой его собственной мантией. Меня, если честно, немного порадовала его смерть, потому что он совокуплялся с убитой ими же девушкой, так что, смею считать, что его настигло возмездие, и чего желал всем остальным. Такое дерьмо не должно топтать землю, чтобы и дальше способствовать зверскому уничтожению определённых категорий населения. В зале стояла гробовая тишина. Мучитель уселся за стол, его примеру последовали остальные. Никто не осмеливался завести разговор. По-прежнему играла музыка, только уже более трагичная, под стать произошедшему. И в зале вновь объявился обслуживающий персонал, несколько стушевавшийся при виде хозяина и гостей за столом, и тот вынужден был открыть свой рот, чтобы прервать столь безрадостный вечер, начавшийся благодаря глупой гибели того парня: – Все в порядке, накрывайте при нас. Вошедшие неспешно расставляли на столе канделябры с зажжёнными свечами, затем очередь настала посуды и прочих мелочей, придерживающихся правил этикета. Окончив с сервировкой, от одного из официантов следовал понятный только им жест. В зале погас свет, исходящий от огромной люстры под потолком, зато от канделябров исходил приглушённый полумрак, создавая тем самым интимную обстановку. В моей голове снова вырисовывалась та картина, где на столе каждый занимался некрофильским сексом, а теперь за ним жрать собираются. Чем не сумасшедший дом?! В бокалы наливалось вино, но к ним никто не притрагивался. Главный официант что-то прошептал на ухо Мучителю, тот понимающе кивнув, затем весь персонал покинул зал. Хозяин торжества вдохнул и встал из-под стола с бокалом в руке. Заметив, что не все на него смотрят, точнее несколько человек тупо смотрели в свои пустые тарелки, словно лишились слуха. Никто не отреагировал на намекающий кашель, и на помощь пришли сидящие рядом с ними, и те наконец-то обратили свой взор куда надо. – Давайте помянем нашего почившего друга! Прошу вас поднять свои бокалы, – те без запинки последовали сказанному в их адрес, – не знаю, как вы, а я водил знакомство с его отцом, царствие ему небесное. Так вот это был надёжный и довольно интеллигентный человек, и его сын не уступал ему по тем же качествам. Когда его отца убили, на мои плечи легли три года опеки над ним, и ни разу от него не следовало повода сожалеть о моем решении и взятой ответственности. Выйдя из-под моего крыла, сей прекрасный молодой человек достойно продолжил дело своего отца, что не могло не радовать. И от него же исходила инициатива устроить такой вечер спустя трёхлетнего перерыва. Жаль, что именно на нем настигла его преждевременная смерть. И опять же, это не причина сидеть с грустными лицами. Поверьте, я как никто другой, скорблю по нему. Но наша задача сейчас состоит забыть ради его памяти о траурных чувствах до конца вечера, он бы одобрил. Выпьем за его душу. Бокалы были возвращены на стол уже пустыми, и сидящим уже вновь начинало становиться веселее. Но разговор по-прежнему не клеился, потому что все сидели в предвкушении чего-то особенного, видимо чувство голода пересилило их желание оплакивать потерю одного гостя. В зале вновь объявились официанты, двое из них толкали к столу что-то прямоугольное скрытое под куском белоснежной ткани. Рассматривая очертания под тканью, мне становилось не по себе от догадок, что это могло быть. Неужели?… Когда Мучитель стянул разделяющую преграду от моих мыслей и жестокой реальности, я не мог поверить увиденному. Мучения принесённой жертвы (Кому? Зачем?) не окончились: из неё сделали, как барана, жаренную на вертеле тушу. Её волосы сгорели, и вместо красивого некогда лица сверкал лысый череп. Её кожа превратилась в хрустящую золотистую корочку, с блеском, присущим приготовленной птице. В её рту красовался плод, отдалённо напоминавший яблоко. От предположений с дальнейшей её участью мне хотелось очнуться; убедить себя, что такое невозможно в действительности, но моим надеждам не было суждено сбыться. Официант стал развозить тело на подвижном столике возле каждого гостя, но первенство, как всегда, принадлежало Мучителю, который без тени отвращения стал орудовать столовыми приборами, вырезая себе кусок того, что раньше было левой грудью. Но пока официанты возили столь страшное по своей сути блюдо, он ещё не стал его отправлять к себе в рот, пребывая в терпеливом ожидании, что всем достанется по кусочку. Он же и был единственный, кто собственноручно отрезал себе порцию, потому что гости ограничились тем, что просто показывали желаемый участок, и содержимое их тарелок наполнялось руками официантов. Когда у всех были положены их порции, Мучитель стал разрезать кусочек, затем после того, как он положил его себе в рот, стал с аккуратным усердием работать челюстью, словно смакуя его все вкусовые качества. Проглотив, он взял бокал, вновь наполненный вином и отпил пару глотков. – Великолепный вкус! Очень сочное и в то же время очень нежное, вы пробуйте, рекомендую. Нельзя сказать, что все охотно принялись дегустировать предлагаемое. Наверное, это было для него столь привычное явление, как для виновника торжества. Но в конце концов, каждый отрезал себе кусочек, и стали пробовать. И никто не сплюнул, наоборот, стали усерднее орудовать ножом, чтобы снова пожевать человеческую плоть. Каннибализм… Я интересовался такой жуткой темой, но в моём понимании до такого опускались либо маргинальные особы со психическими отклонениями либо первобытные племена, у которых свои понятия о пищевых предпочтениях. Здесь же шокировали что ни на есть «сливки» общества, у которых есть все. И все же они не гнушаются убийством, некрофилией, каннибализмом. Неужели так влияют на некоторых власть и состояние, что вынуждают их преступать все человеческие законы? Как же больно смотреть, как моя любимая девочка превратилась в пищу для этих выскочек! Как же я желал им сдохнуть мучительной смертью, как же и Анна, и тот парень ещё легко отделался, разбив свою черепушку о камень! Из моих глаз полились слезы, настолько ужасно это зрелище! И видимо, их аппетит разыгрался ещё сильнее, потому что каждый потребовал добавки. По ходу нарезания мяса обнажался скелет, в середине которого ничего не было. Внутренние органы были вытащены, то есть эти уроды жрали чисто мышечную массу которой и так было негусто, ведь её как девушку не вынуждали увеличиваться, как нам – парням. И до меня дошло, что меня ждёт та же участь, как и Анну. Мучитель оторвался от созерцания и кинул взгляд в мою сторону, словно его заботила моя реакция. – Ты, как и твои товарищи в этой комнате, отправишься в консервные банки, так что не обольщайся. Жаль, что ты не был за тем столом, ведь ту девочку стоило попробовать. Вновь я задёргался от злости, но ответом мне был громкий смех удовлетворения. И насмеявшись, Мучитель потерял ко мне интерес. Он повернулся обратно к экрану. Закончив с трапезой, все отложили свои столовые приборы, кроме Мучителя, который бросил взгляд на останки, что возлежали возле него. Нагнувшись, он достал из нижней части передвижного столика нож, предназначенный для разделки мяса, встал и от всей силы приземлил его на шею Анны, отделил тем самым нетронутую голову от туловища, напоминающего уже обглоданный скелет. Затем он эту голову поставил посередине стола, обращённую лицевой стороной к его месту. Мучитель вновь сел на свой стул, осматривая все и вся вокруг него: – Не желаете десерта? Все до единого покачали головой, ссылаясь на то, что и так объелись. А вот от дополнительных бокалов вина не отказались бы. И вновь гости глушили алкоголь с такой частотой, что официанты не успевали наливать ещё и ещё. Из-под их начищенных чёрных туфель едва не летали искры. В общем, дальнейшие события того вечера не имеет смысла пересказывать, потому что вновь началась оргия. Кого-то тошнило, кто-то уснул нагим у прохода, а некоторые стали домогаться официантов, но Мучитель покинул праздник сразу же после застолья. А тот мёртвый по-прежнему лежал на кушетке, и никому до него не было дела, как и до отрубленной головы посередине стола. Последнее, что показала камера, была куча опьяневших спящих тел в чем мать родила на фоне рассвета. Огненное зарево солнца выглядывало из-за океанского горизонта.

Экзекуция

Вдоволь поиздевавшись надо мной около часа навязанным просмотром реального ужаса, о существовании которого хотелось бы забыть, эти уроды решили, что наступила и моя очередь отбрасывать коньки. Мучитель и его два подчинённых уселись у стены на притащенные кресла. Поёживаясь, главный закутался в плотное шерстяное пальто. Затем он приказал одному из помощников: – Принеси нам чаю и печенья, что-то я изрядно продрог, пока шёл увлекательный киносеанс специально для нашей почётной персоны. Пока тот шёл за заказом, Мучитель продолжил свой монолог. – Чего я больше всего не могу терпеть, так это когда кто-то считает себя обязанным сунуть свой длинный нос в мои дела. Это расценивается мной как жест неуважения, прямо жирный и грубый. И если бы ты не полез за рожон, не пришлось бы с тобой сейчас нянчиться. Вот что тебе не унималось? Обеспечили тебя самым необходимым и сверх того, но нет, надо было плюнуть мне в душу как в знак неблагодарности. А с неблагодарными я предпочитаю конкретный разговор, чтобы он запомнился до подкорки сознания. Какой же урод! У меня болели ноги от цепей, и это отдавало пронизывающим нытьём костей, не говоря уже о прочих неудобствах. Но больше всего у меня ныла душа: я переваривал тот факт, что своим существованием убил мать, и ускорил смерть Анны и Данилы. Кадры с их пытками каждую секунду всплывали в моих мыслях, тем самым доводя меня до исступления. Казалось, что ещё чуть-чуть и моя крыша поедет. Но то, чего я жаждал, дабы освободиться от душевных мучений, никак не происходило. Все равно смысл жизни улетучился. А ОН продолжал все бубнить и бубнить. – Я тут подумал, что стоит принести тебе большую благодарность за то, что ты знатно разнообразил нашу рутинную сферу деятельности. До тебя мы практически сразу доводили дело до конца, а тут какая-никакая отдушина… «Отдушина»! Будь моя воля, я бы высказал ему со всей злостью и красноречивостью все, что думаю о нем и его действиях, но меня заранее лишили этой возможности. Несмотря на боль, я в очередной раз стал раскачиваться и дёргаться, вкладывая в свои движения все мои эмоции, чтобы как-то выразить своим естеством все, что я о нем думаю. И опять тошнота подступала к горлу, а а голова – болеть. – Ого, как мы снова оживились! – приободрился мой мучитель. – Не спеши, не зачем нам это, скоро ты все получишь. Гарантирую, это будут незабываемые ощущения. И в этой камере пыток разразился зловещий раскатистый смех, который прервал только приход амбала с гастрономическим подкреплением. – Где тебя носило? Тебя только за смертью посылать, – проворчал мучитель в адрес своего подчинённого. Чертыхаясь, он едва удерживал чашку в своих трясущихся руках. Едва отпив глоток, поставил чай обратно на поднос в руках шкафоподобного прислуги. – Слишком горячо. – поразмыслив, он что-то прошептал на ухо другому дуболому. Тот кивнул и пошёл к выходу. – Только быстрее, а то зарплаты лишу, ахахаха. Амбал-2 ничего не удостоил его ответом, и моментально скрылся в проходе. Сколько меня так держат? Час? Полтора? Три? Мне казалось, что все это длится целую вечность. Наконец-то мои глаза стали наливаться тяжестью, но мясник заметив это, сильно огрел меня цепью по спине, от чего мне захотелось кричать. Настолько было больно, что казалось, что все мои внутренности превратились в фарш. Мучитель не одобрил данного рвения: – Ну что ж ты так? Это чересчур, ведь он нам нужен в сознании, а то будет неинтересно возиться с бессознательной тушей, а я не люблю, когда мне неинтересно. Ждать амбала не долго пришлось. В его накаченных была куча из вещей, и когда он их раскладывал, то можно было увидеть, что эти были мелочи, принадлежавшие Анне, матери и Даниле. Бижутерия, нижнее белье, протез… Я не мог взять в толк, с какой целью здесь разложили. Мучитель взял чьи-то чёрные кружевные трусы, и поднёс их к моему носу, прижимая их с такой силой, что мне стало не хватать кислорода. – На, наслаждайся напоследок запахом своей мамки! И так повторилось раз пять, затем он взял откуда-то складной нож и разрезал трусы по бокам, и стал их прикладывать к моим гениталиям. Мучителя не устроило что-то, и он уже отложив ветошь обратно. Он незамедлительно стал резать на мне больничные штаны, причём у него явно не было намерения делать это аккуратно, и вместе с моими штанами страдали мои ноги, которые покрывались порезами. Лишив меня штанов, он внимательно поглядел на меня и продолжал орудовать своим ножиком уже по футболке и трусам. В этом адски холодном помещении я и так перестал чувствовать своё тело от холода, но теперь мне оставалось уже околевать по потери пульса. Мучитель откуда-то достал иголку с ниткой и стал сшивать в меня трусы матери. Чертова игла хоть и не глубоко впилась под кожу, и все же достаточно, чтобы страдать от неприятных ощущений. Стоит ли говорить, что пришитое было мне мало? И со стороны это должно быть очень комично смотрится. Затем настала очередь бюстгальтера, который уже не требовал таких радикальных мер, как его предшественники, однако из-за моей раздающего торса его натягивали не без труда, и в течение этого процесса Мучитель не сдерживал свою брань в мой адрес. На переодевании цирк отнюдь ещё далеко не заканчивался. Крюк, на котором меня держат целую вечность, поднялся до такой высоты, что моё лицо было как раз напротив лицах этих гадов. Мне совершенно не хотелось видеть их в упор, и решил, что надо бы закрыть глаза. И по моим векам стали чем-то проводить, и по ощущениям кажется, что их красили. – О, ты меня понял, – у моего правого уха со всей мощностью задолбил его жуткий смех. Далее следовало накрашивание губ и щёк, а также рисование в области бровей. – Ух ты, какого красавчика мы сотворили! Открой глаза! Ты что, оглох? – голос становился все раздражительнее. Я не следовал этому приказу, но видимо мяснику было сказано опустить меня на прежний уровень, для того, чтобы наказать за моё непослушание ударом в пах. Такого болезненного ощущения мне прежде не доводилось получать. И, конечно же, цель была достигнута, не успев открыть глаза, полные боли и ужаса, меня сразу же ослепили вспышкой. Эти уроды решили меня фотографировать, чтоб им провалиться! Им этого показалось крайне недостаточно, и на ладони Мучителя появились те серёжки, что я дарил Анне, когда мы виделись в последний раз, то есть во время злосчастного похода в лес. Они были выполнены из золота, в виде гвоздиков, украшенных миниатюрными розочками с белыми камушками внутри. Она тут же надела, и радовалась так, словно это самые роскошные бриллианты. Мочки моих ушей терзали долго, пока те самые серёжки не проделали в них дырки, и я чувствовал, как они налиты моей кровью. Наконец пришла очередь протеза Данилы. И применение ему нашлось крайне в мерзкой форме: взяв его в правую руку, Мучитель поднёс его к моим гениталиям, что едва прикрывались мамиными трусами. Имитация проглаживания меня выводила из себя, но ничего не мог поделать, все онемело и дрожало от холода. – Что, не получаешь удовольствие, сукин ты сын, а?! – орал над моей головой Мучитель, сильнее ёрзая этим протезом. – А когда лишал девственности Анну, то получал, да?! Поиграв с протезом, он с недовольным видом его швырнул куда-то между тел, и притормозил одного из амбалов, когда тот едва сорвался с места за ним. – Ни к чему, пусть там и валяется. Дай-ка мне кое-что получше. Уж мамаша Анны понимала в получении удовольствия куда больше остальных. Тот подал своему хозяину продолговатый бумажный свёрток. Мучитель развернул его, демонстрируя инструмент, заменяющий одиноким женщинам живую мужскую плоть, то есть что ни на есть настоящий вибратор. Для меня было полной неожиданностью не сам факт его наличия, а то, что с виду чопорная и строгая дама баловалась самоудовлетворением. По словам Анны, она не подпускала к себе никого, отдавая себя полностью исключительно заботам о единственной дочери. Но с природой не поспоришь, по крайней мере, ей не удавалось. Внимательно осмотрев столь пикантный предмет, Мучитель нажал на кнопку, благодаря чему тот задёргался далеко не беззвучно. Он с улыбкой оценил его работой и заодно поделился об участи его владелицы: – Это мы нашли в её сумочке. Смешно, когда им давали приказ собирать все свои вещи, мать Анны ничего не взяла, кроме ручной клади с таким вот «сюрпризом». Эта женщина оказалась непростой штучкой не только в этом плане, а также при сопротивлении. Поцарапала моих ребят и кусалась, словно вымещая на бедных парней всю накопившуюся злость на весь мужской род. Ох намучились с ней, пока завели её в камеру для умерщвления. Да даже мужики не создавали таких трудностей, а тут эта бабёнка. Как это прелестно, что мне рассказывают буквально обо всем, но когда мой взгляд падал на дёргающееся чудо техники, я стал подозревать худшее. И мои опасения оправдались, когда Мучитель подошёл с ним ко мне, а затем обошёл, встав у спины. На моей коже вновь ощущалось лезвие ножика, им разрезали дырку сзади на трусах. – Эй вы, двое там! Подойдите сюда и придерживайте его за ягодицы! Отвратительное чувство когда две пары рук раздвигают твои ягодицы, но моё унижение сменилось с резкой болью, которая словно прошла через моё тело. Вибратор своим движением усиливал мои физические страдания, но ещё больше муки усилились, когда Мучитель стал ёрзать им вверх-вниз. Поиграв им, Мучитель опять не был доволен, словно такие беспощадные пытки имели цель довести его для экстаза, но каждый раз все было не так. Я почувствовал некое облегчение, когда сексуальная игрушка покинула мою кишку. Лучше бы он его оставил там же, потому что… Из моего рта вытащили кляп, затем амбалами придерживаемая верхняя и нижняя часть головы служили целью для того, чтобы получить в рот то, что побывало прежде в другом отверстии. Мои попытки отвертеться не увенчались успехом, ведь силы нельзя назвать равными. Я в оказался в безнадежном положении и мне пришлось ощущать на вкус всего, что побывало в моем организме и шло на естественный выход, а ещё – в вагине матери любимой. Толчки вибратором по самую глотку вызвали у меня приступ рвоты, и я едва не захлебнулся. Казалось, что из меня вылезет желудок с остальными органами. – Ой, разве тебя мамочка не учила не блевать на людях? – Мучителю было очень весело, как и его прислужникам, отметив, что издевательства просто первый класс. Отдышавшись от смеха, мясник приволок швабру, чтобы вытереть рвотную массу, попутно ударяя меня черенком. – Ладно, ребята, я вконец околел тут находиться, приступаем к финальному аккорду. – голос Мучителя прозвучал зловеще как из ада. Затем послышался скрежет ножек стул по полу. Это ему пододвинул один из амбалов. Вновь в воздухе повис дым от сигарет. Но мне было уже все равно, я и так одной ногой в могиле: болело буквально все, в моем рту было гадко от привкуса фекалий и рвотной массы, горло нещадно драло, а ещё от холода тряслась каждая клеточка. У руках мясника оказались маникюрные ножницы, которыми уничтожался бюстгальтер, а истинная цель проявилась через пару мгновений: их острия оказались в районе левого соска. Возле каждого из сосков вырезались ареалы, что в итоге привело к тому, что у меня на груди красовались вырезанные круги, а то, что отрезали – оказалось в тазике на заранее притащенном столике, который был и возле моего погибшего друга. Из ран точила струями кровь по направлению к моему лицу. Мне хотелось кричать от невыносимых мучений, но из последних сил не стал поощрять своих палачей подобной реакцией, чтобы не так сладок был плод живодёрства. Ножницы отправились на стол вслед за частями моего тела за ненадобностью, но взамен им на свет появился нож средней длины, чьё острие не оставляло сомнений в заточенности. Наконец в этом помещении снова прозвучал голос, принадлежавший не Мучителю: – Эй вы, двое! Раскройте ему рот и придерживайте. Амбалы кивнули и подошли ко мне и без всяких нежностей ухватились за мою голову, как в случае с вибратором. Моё сердце ушло в пятки из предчувствия того, что мне сейчас придётся испытать. Этим уродам нельзя было отказать в фантазии. Как вы могли понять, мне вырезали язык. Сей акт пытки длился куда дольше отрезания сосков, а про степень болезненности не хочу и думать, мой рот заполнился кровью, и я опять едва не захлёбывался. Но это ещё не конец: далее с меня вместе с кожей оторвали пришитые ранее трусы. – Твой друг совсем усох, – ржал Мучитель на своём стуле, – удивительно, что тебя ещё хотели, у твоего приятеля причиндалы были в два раза больше. Нет, я не могу! – и тут он закашлял, стало быть подавился, но откашлявшись, им был подан знак, что можно продолжать. Мясник не стал возиться с церемониями и всадил сразу же нож под самый корень. Вот тут мне стало казаться, что ещё одно движение – и можно попрощаться с жизнь. Эта боль, которую не описать никакими эпитетами, перещеголяла предыдущие садистские процедуры. Та кровь, что ещё текла по моим венам, хлынула ручьём вниз, попутно обрисовывая дорожки по моему измученному туловищу, а подо мной образовалась лужа, что росла с каждой каплей. – Дай мне, – уже сквозь пелену пробасил наблюдатель, выхватывая мои отрезанный детородный орган из рук мясника. В его больную голову не пришло не лучшей идеи, как всунуть его в мой рот, который уже и так не закрывался. Хоть мне не хватало кислорода, сил и возможности выплёвывать подобный кляп уже не было и в помине. Так, висел себе, весь окровавленный, со своим членом во рту. Получив желаемую радость от истязаний вашего покорного слуги, Мучитель что-то кому-то снова сказал. Но слух стал меня подводить, неужели я наконец-то умираю, тем самым освободившись от мук. Из состояния сомнамбулы меня вывело то, что с меня стали срезать кожу, начиная с того места, где заканчивался крюк. Но моё сознание уже толком не реагировало на это, я уже пребывал на пограничном состоянии. Вслед за сдиранием кожи наступила очередь бензопилы. Я почувствовал, как меня подняли наверх, достаточно для того, чтобы моя шея оказалась на уровне брюшной полости исполнителя самой чёрной работы. Отлично, ещё чуть-чуть и прощай жалкое существование. Вот приближается острое лезвие пилы, если судя по усилению интенсивности визга, и мне даже удалось напоследок почувствовать её смертоносное прикосновение на моей шее. Одно мгновение и …

Эпилог

Маргарита Иванова вновь бросила свой взгляд на дверь, за которой жили новые жильцы уже третью неделю. Если раньше она не сильно задумывалась над тем, куда делась молодая соседка с ребёнком-инвалидом; мало ли куда они могли поехать, то теперь только это и занимало её. Ей не раз рассказывали о сгоревших родственниках и мужья, распускающих руки, и поэтому она шла на встречу, соглашаясь присмотреть за мальчиком. И вот так внезапно они пропали. До неё дошли слухи, что молодая пара именно купила эту квартиру, но она не стала уточнять правдивость у объектов сплетни. За дверью залаяла собака, нетерпеливо царапая внутреннюю обивку. – Тим, прояви терпение. – Ответила женщина животному, поворачивая ключ в замке. – Я принесла тебе кое-что особенное! Дверь творилась, и рыжий кобель вылетел вперёд. Он встал на задние лапы, достигая мордой груди хозяйки. Та едва не выронила оба тяжёлых полиэтиленовых пакета. – Дай мне войти, не то останешься без вкусненького, – отругала она в шутку, войдя в квартиру. Тим, которого она завела два года назад, забрав от пьяницы в соседнем доме, скакал рядом. Хозяйка быстро выкладывала покупки, слушая радостный визг. Вопреки своей привычке в первую очередь раскладывать продукты, она пошарила в тумбе, откуда достала консервный нож. В другой руке оказалась миска, из которой ел Тим. Отодвинув продукты для себя и поставив рядом миску на столе, она придвинула к себе алюминиевую банку. «Счастливая собака. Влажный корм со вкусом мяса» гласила надпись на банке. – Вот видишь эту банку? Смотрела я сегодня на полку с кормами и подумала, а почему бы моему любимому Тиму не попробовать нечто особенное? Нельзя же есть каши с костями, не так ли? Вот это дорогой,тебе должно понравиться! Вряд ли собака понимала, что хочет хочет сказать любимая хозяйка, но она присела и усердно облизывалась. Во влажных глазах читалось предвкушение, хотя последний приём пищи был не так давно: прошло всего два часа. Но собаки есть собаки. Не успела женщина повернуть нож, как тут же Тима будто подменили: он повёл носом и завыл. От неожиданности хозяйка чуть не отрезала большой палец. Сок от корма потёк по высоким бортикам банки, не минуя рук. – Что на тебя нашло? Тим продолжал выть, периодически издавая глухое рычание. Его взгляд не отрывался от банки, ещё не открытой полностью. – Ты часом не заболел?– женщина отложила нож и банку. Не успев ступить и шагу, она чуть не упала на спину. Беззлобная до этого дня собака оголила жёлтые зубы, приняв позу атакующего. Тим не спешил бросаться вперёд, и он даже не смотрел на хозяйку. Все его внимание было поглощено той злосчастной банкой. Только ему было известно, что она скрывает. Обезумевшее животное рычало на то, что предназначалось ему же в качестве редкого лакомства. Хозяйка стояла, прижавшись к холодильнику который располагался возле стола, как во многих хрущёвках. Потратив из скромной пенсии приличную сумму на премиальный корм, она вряд ли могла предположить, во что это выльется. Едва прийдя в себя после испуга, она заметила, что её руки в корме. Не успела пенсионерка вытереть их о свою цветастую юбку по щиколотку, как Тим повернул к ней свою морду, полную готовности сорваться с места. – Тим, ты меня до инфаркта довед… – не успела она закончить фразу, как тут по кухне пронёсся её крик и странный грохот.

Женщина, которую я должен убить

– Итак, Вы согласны? – Ричард опешил, но сколько не из-за лаконичного и ясного, как божий день, вопроса, прозвучавшего как гром среди ясного неба, сколько из-за того, что предшествовало ему. Бросив ещё раз свой осоловелый взгляд на своего собеседника, он предался очередной попытке обдумать услышанное. Тот случай, когда ему следовало ответить «Да» или «Да». Только так, иначе его жизнь прервётся здесь же, в мягком кожаном кресле приятного шоколадного цвета. Однако ремарка насчет цвета – это всего лишь предположение, так как у Ричарда всю жизнь была странное заболевание: он видел все в черно-белой гамме. На столе стояла повёрнутая к нему фотография во вычурной рамке. На фотокарточке изображена молодая и красивая женщина. Блондинка со светлыми глазами под вздёрнутыми тонкими бровями, аккуратным носом, высокими скулами, пухлыми губами. В ней ощущалась магнетическая сила и притягательность. И вот её следовало убрать с этого света, как крысу, дабы та не рыскала среди мешков с зерном. Ричарду она понравилась, несмотря на описываемый её жирным и лоснеющим мужем изобличающий портрет. «Она – неблагодарная дрянь! Из-за неё сорвалось мое дельце! Мои подчинённые – убиты, а у копов возникли подозрения о моей причастности к ограблению ювелирной лавчонки!» – изрыгал из себя этот оскорбленный, пыхтя своей вонючей сигарой. В полутемной комнате, где только настольная лампа под плотным абажуром обеспечивала свет, так как окно было закрыто жалюзями, висел тяжёлый дым. У Ричарда запершило в горле, и он откашлялся, прежде чем задать встречный вопрос: – Почему Вы сами не убьёте её? – Нет, вы послушайте! Мне рекомендовали вас как умного человека, в чем я начинаю сильно сомневаться! Посудите сами: в случае убийства какой-то там жены, на кого, в первую очередь, падает подозрение? То-то и оно! Да и своим парням не прикажешь, все равно, недалеко буду от того, что замараю свои руки в крови этой стервы! Нет, тут нужен совсем посторонний человек. Та ещё задача. Ричард старался не глядеть на снимок, дабы чётко уяснить для себя, что ему дороже: собственная жизнь, но с приличным денежным вознаграждением или жизнь той, которая легко предала того, кого она обещала любить и быть вместе в любую минуту, будь то горе или счастье, перед алтарём? – Я понимаю, что моё предложение вас огорошило, особенно если дело касается такой безусловной красотки, – прервал напряжённое молчание толстяк, явно испытывающий нервное возбуждение. Кресло под ним постоянно скрипело, а правая рука мяла все, что попадалось под руку. Складывалось впечатление, что умение принимать отказы и обладание ангельским терпением – это точно не про него. – Не вы, так другой найдётся, кто выполнит мою просьбу. Нет, не просьбу, а приказ! Таких молодчиков с карточными долгами с вымогателями на хвосте в этом чертовом городишке пруд пруди! Со своей стороны обещаю, что улаживаю ваши проблемы, и предоставляю возможность начать жизнь с нового листа. Думать тут совершенно не о чём. Женщины не стоят того, чтобы за них переживать. Ричард облизал пересохшие губы, после чего уселся на краешке кресла, которое начиналось казаться раскаленным котлом в преисподней. – Я готов исполнить возложенную на меня миссию. – Вот и сразу бы так отвечали. А то тянете резину, словно у меня вагон времени! Я в отличие от вас по горло в делах. Их гласный договор скрепился крепким рукопожатием и выдачей аванса. Держа мокрую от пота ладонь, Ричард едва сдерживал своё желание плюнуть в лицо этой свиньи, которая решила, что имеет высшее право распоряжаться чьей-либо жизнью. Но пересилил себя и вышел из кабинета в короткий коридор, где были ещё пять таких же непримечательных дверей и лифт. Пока Ричард ожидал прибытия лифта на двадцатый этаж, его переполнял страх, что сейчас этот пузатый коротышка выскочит и выхватит из его рук небольшой чемоданчик с долей оговорённой суммы. Однако до выхода на вечернюю улицу его не ожидали никакие приключения. Крепко прижимая к себе новообретенную ношу, он решил пройти пару мрачных кварталов, чтобы сполна отдышаться после душного кабинета, где просидел добрый час. О том, что за ним может последовать «хвост», мысли не возникало. Главное, проветриться. Вечер стоял ясный, и что больше всего радовало, прохладный. Однако вряд ли даже это помогало ему обрести ясность ума и душевное спокойствие. Несмотря на данное обещание, он не был готов лишить жизни кого бы там не было, даже последнего уголовника. Хотя поздно пятиться назад – укором твердили ему принятые банкноты. Что им двигало в момент совершения сделки? Жажда жизни? Возможно. Деньги? В меньшей мере. Ему казалось, что главное дать согласие, а там как пойдёт. Встав на углу перекрёстка, Ричард отметил, что на светофоре горит красный цвет, учитывая редкий поток мимо проезжающих машин. Только так он определял разрешение на пересечение дороги, если рядом не было никого. Можно было бы проскочить и на красный, но нарушать правила дорожного движения не являлось излюбленным хобби. Чтобы не стоять в скучном ожидании, он стал оглядываться по сторонам. Слева от него в ожидании сигнала стояла тёмная машина с закрытыми окнами. В них отражалось высокое освещаемое здание, а в центре одного из двух окон – переднего – сам Ричард. Шрам под нижней губой, полученный в драке двадцать лет назад, усталый взгляд глубоко посаженных глаз исподлобья, длинный нос, что сильно выделялся на фоне измождённого лица. Видавшие виды шляпа скрывала верхнюю половину головы. И всего этого оказалось достаточно, чтобы Ричард невольно отпрянул. Ему стало гадко от себя самого. «Кто я такой, чтобы считать своё жалкое существование более ценным, чем жизнь той леди?» – Ричард, не отрываясь от своего отражения, сильнее прижал к себе чемодан. – Мистер, дайте на хлеб, пожалуйста! – донеслось откуда-то снизу. – Я сегодня ничего не ел. Прошу, не дайте мне умереть с голоду! Голос, полный отчаянной мольбы и робкой надежды, принадлежал мальчишке лет пяти, если судить по его росту и телосложению. Однако заношенный и заметно великоватый пиджак, достававший до самых колен, и такие же брюки, скрывавшие обувь или её отсутствие, указывали на то, что бедняжке могло быть и все восемь. Как для пятилетнего у мальчишки был чересчур осмысленный взгляд. Голодные глаза жадно впились в Ричарда. Тот машинально полез в карман своих единственных целых брюк, откуда вытащил несколько центов. – Вот, возьми. Худая ручонка молниеносно схватила монеты, и мальчик дал деру, не удосужившись поблагодарить. Однако Ричарда больше волновало не это. Ослабив хватку от чемодана, он удручённо пошёл по дороге, то и дело бросая взгляды назад. Ответом служили нетерпеливые гудки от двух автомобилей. Ричард корил себя за проявленное малодушие. В тот момент, когда его руки нащупывали мелочь, ему на миг почему-то захотелось отдать аванс. Те деньги превращались в непосильную ношу, которую так и хотелось сбросить куда подальше. В нем боролись два «я», но победу одержал тот, кому хотелось потрогать руками хрустящие купюры, по праву принадлежавшие ему. «По праву»… Определённо, не каждому дано быть героем, спасающим голодающих детей, как и тем, кто лишает жизни чужих супруг. Вступив на порог своей затрапезной квартиры, где он жил последние три месяца, Ричард не включая свет, по памяти прошёл прямиком в спальню. Дорога в неё пролегала через небольшую гостиную, где стояли только продавленный диван и квадратный стол без скатерти, но зато с двумя крепкими стульями. В спальне он швырнул чемодан под односпальную кровать с несвежим бельём. Недолго думая, он скинул с широких плеч заношенное пальто и затем лёг на кровать словно брошенный мешок. Глаза тут же закрылись, и он уснул беспокойным сном. Утро следующего дня выдалось отнюдь не ясным, что, впрочем, не редкость для этого города. В небе властвовали тяжёлые тёмные, как мысли Ричарда, тучи. Из старого приоткрытого окна дул промозглый мартовский ветер, от чего проснувшегося била мелкая дрожь, несмотря на его неснятый ранее шерстяной костюм-тройку. Его зубы стучали друг о друга, а руки едва слушались. Окно кое-как закрывается, но требовалась ещё помощь горячего питья. На кухне, как всегда, из еды не было ничего, кроме пары сырых яиц и ломтика чёрствого хлеба, купленного невесть когда. Кофе закончился ещё позавчера, и поэтому запивать наспех приготовленную яичницу пришлось стаканом малоприятного кипятка. Недостойный завтрак для человека, который получил на руки приличную сумму. Набравшись сил и согревшись, Ричард полез под кровать за брошенным чемоданом. Но прежде следовало задёрнуть шторы, чтобы избежать случайных свидетелей из такого же высокого дома напротив. Тысячи купюр. Купюры принадлежали ему и только ему. Потом сиюминутная радость сменилась горьким осознанием того, что они достались не за красивые глаза, чем Ричард уж точно не обладал. «У неё такой мудрый взгляд. Словно прожила долгую жизнь, хотя по ней не скажешь» – и Ричард с отвращением захлопнул чемодан. «Мамино разочарование» – так называли его в школе, замечая за ним нежелание грызть гранит науки и следовать строгой дисциплине. Та же ситуация складывалась и дома. Отец погиб ещё до его рождения в печально известной битве на Сомме, причём будучи одним из первых. Несмотря на то, что тот большую часть жизни прожил в Нью-йорке, имея приличный годовой доход в качестве коммивояжёра, его британские корни не давали о себе забыть, когда пришла новость о масштабной войне в Европе. Правда с его стороны спешка не была замечена, но потом что-то щёлкнуло в его голове и он отправился на фронт. Вот так и внезапный необъяснимый патриотизм довёл его до преждевременной смерти под вражескими пулями. В 31 год от роду. Не рекорд, конечно, учитывая, что там легли и более молодые парни, некоторые даже школу не окончили. Однако вряд ли это облегчало семейное горе. Несчастная новоявленная вдова осталась одна с пятью детьми, среди которых Ричи был самым младшим. А ещё болезненным, туго соображавшим, неспособным к физическому труду. Не обладая мощным здоровьем и силой, в деревне, куда брошенная на произвол судьбы семья переехала сразу после получения печальной вести, ты становишься обузой и объектом насмешек для местных хулиганов. И что самое печальное – и для родных. Родители матери смотрели на своего внука и качали головой, приговаривая: – В семье не без урода. Несмотря на подобное отношение к себе, Ричард не смел им перечить. Более того, он и сам поверил, что лучше бы не рождался. Мать годами предавалась горю и бесконечной работе на ферме, от чего отупела и оглохла к чувствам детей. Наполовину сироты не сильно страдали от материнской отрешённости, так как их поминутно запрягали в работу. Так что Ричард с самого детства считался предоставленным самому себе по причине слабости: он часами гулял по деревне, где природа давала пищу для жадного ума. – Когда-нибудь я вырасту и стану егерем (художником, конюхом). – Мечтал он, лежа спиной на колючей траве, которую щипала рядом прогуливающая корова из нехитрых владений деда. Однако после окончания с горем пополам единственной школы, Ричард оказался в тупике: он не знал куда идти. Лишних денег, чтобы продолжать учёбу, не водилось, да и не было в этом особой нужды. Вдобавок ни ума ни талантов. О том, чтобы остаться – не могло быть и речи. Нью-Йорк встретил его, парня лет 18 с пятью долларами в кармане и небольшим чемоданом, промозглым серым небом и сумасшедшей суетой. Последнее его особенно ввело в ступор. Комкая в кармане адрес какого-то дяди со стороны отца и мамино письмо к нему же, он таращился на все: множество машин, бегущие куда-то люди, ужасающие высокие строения. Не удивительно, что поиск родственника занял у него целый день. Блуждая то тут, то там, Ричард изрядно нервничал. Именно тогда он ясно понял, что в целом здесь его не ждут. И радушие незнакомого родственника, прочитавшего письмо, написанное малограмотной матерью, стало ценной наградой для парня, оказавшегося в предельно сложных для него условиях. Дядя, будучи холостяком, предоставил ему жилье с регулярным питанием в обмен на общение. Далее дядя через несколько дней поспособствовал тому, чтобы Ричард получил работу младшего клерка. Для ничего не умеющего парня полученная должность казалась манной небесной. Так он и просиживал штаны, получая гроши, целых десять лет. Потом грянули трудные времена: в мире вовсю царил военный хаос, куда вновь вмешались и Штаты. Хоть его и не призвали на службу, но внезапно умирает добродушный родственник. Дядина смерть принесла Ричарду лишение работы и жилья. Благо, была припрятана заначка, на что он и жил, перебиваясь без работы. Потом дело дошло до азартных игр, где чаще случались проигрыши. Это означало, что росли долги, которые рано или поздно придётся отдавать. Пришлось вновь подумать о том, чтобы пойти работать. И сын последовал по стопам отца: Ричард стал коммивояжёром. Эту работу он ненавидел. Ему не нравилось стучаться к людям, которые могли его не ждать, навязываться к ним, расписываться в достоинствах того или иного товара. Хуже работы для человека, который не привык блистать красноречием, нельзя было придумать. Если бы существовала премия «Худший коммивояжёр», то его однозначно стоило ею отметить. Чаще его преследовали неудачи на этом поприще. Но выбирать не приходится. И вот вчера случился неожиданный поворот в его унылой жизни: он получил от прохожего после изнурительного рабочего дня записку с незнакомым адресом. Ничего не понимая, Ричард зачем-то пошёл туда. Место представляло собой новый торговый центр. В холле к нему сразу же подошёл человек в макинтоше и надвинутой на глаза шляпе. – Сейчас вы должны выйти на проспект, и повернуть налево. Пройти два квартала, и войдите в магазин хозяйственных товаров. И вновь любопытство задвигало Ричардом. В том магазине к нему вновь подошёл уже другой мужчина, но одетый аналогично предшественнику. Так повторилось раз пять. И вот Ричард оказался на двадцатом этаже у указанной двери. – Вы за мной следите? – настойчивый тон в голосе женщины подкреплялся крепкой хваткой в правое плечо задумавшегося Ричарда. Повернув голову, он признал в ней ту, которую требовалось убрать. Нервная дрожь пробежала по его телу, а язык предательски парализовало. Изо рта вылетали лишь басистые мычания. – Отвечайте сейчас же! – обладательница внешности неприступных дам начинала терять самообладание. Казалось, она пребывала в шаговой дистанции от того, чтобы закричать. – Нет, вам показалось. – Ричард едва пробормотав, тут же допил остатки бренди. Врать ему не нравилось, ведь он и в самом деле устраивает слежку за ней. Длилось это почти неделю. Начало было положено на следующий день после заключения сделки. К счастью, наниматель не ограничивал во времени, но дал ровно месяц на исполнение вынесенного смертного приговора, мотивируя тем, что таким образом заметёт любые изобличающие его персону обстоятельства и улики. Цель слежки состоялась в том, чтобы удостовериться в том, что стоящая возле него красотка – та ещё дрянь. Да и убивать издалека… Ричард ясно осознавал, что стрелок из него так себе, а душить – не хватало духу. Так что, придётся сближаться, чтобы и самому проникнуться ненавистью. Жена нанимателя села напротив него, не меняясь в красивом лице. Нахмуренные аккуратные брови свелись к переносице, а пухлые губы, не тронутые помадой, сжимались в ниточку. Руки с белой кожей и чистыми короткими ногтями мяли маленькую сумочку из синей кожи. На безымянном пальце сверкало кольцо с единственным камешком. «Как-то довольно скромно для супруги богатого человека» – решил Ричард. – Вы хотите сказать, что я схожу с ума, и вы мне просто мерещитесь вот уже в третий раз? Ричарду хотелось заказать ещё одну порцию бренди, но сразу же отказался от мимолётного желания. Привлекать лишнее внимание к тому, что он так легко общается со своей будущей жертвой – слишком безрассудно. Хотя эта забегаловка находилась в дебрях квартала, где народ представлял собой низший класс: разбойники, домашние тираны, проститутки, но кто знает, нет ли среди посетителей шпиона? Он мысленно чертыхнулся из-за того, что эта женщина все же заметила слежку. Определённо нужно, чтобы она отвязалась. Ричард улыбнулся одними губами, глядя в никуда. – Что смешного в моем вопросе? – Не успокаивалась та, чьи глаза выражали пронизывающий холод. – Да не имеет значение, всего лишь вспомнил один хороший анекдот. Обречённая на скоропостижную смерть сидела, как заворожённая, ещё сильнее поджимая губы. Она явно боролась в себе с желанием выдавить из него всю правду, но что-то ей не позволяло. – Ладно. – Отмахнулся Ричард, играясь со своим пустым стаканом, но взгляд теперь уже устремлён на неё. – Просто вы – дама высокого полёта, и в таком злачном месте. К удивлению Ричарда та громко рассмеялась, от чего сумочка едва не упала на залитый пивом пол. Задранный подбородок, обнажившиеся зубы, морщинки у глаз… Сердце Ричарда бешено заколотилось. Нет, ещё не хватало вляпаться в безнадёжное дело! Пока что она не проявляла гнилую сторону… – Да ладно! Я здесь раньше, если быть точнее, до замужества проводила все свои вечера! Надо же, как же меняет женщину брак с богатеньким мужчиной! Из шлюхи – в уважаемую даму. Услышанное стало для Ричарда полной неожиданностью. Заказчик не удосужился ввести в курс дела о прошлом жены, ограничившись лишь изобличением морального облика. Та могла быть актрисой, певицей или просто заблудшей сиротой состоятельных родителей, но никак не проституткой или воровкой! А другие дамы здесь не водятся. Однако Ричард не был ханжой, так как знал, что не от хорошей жизни женщины идут торговать телом. Он их жалел, а эту даму не мог поставить в один ряд с теми, с кем был знаком. – Я вас удивила? – словно упиваясь произведённым эффектом, спросила та. – Да, бывает и такое. Если бы вы знали полную историю моей жизни, а также – мужа, то поняли бы, что все вполне закономерно. Ричард едва не ляпнул, что довольно не шапочно знаком с её мужем. Однако не находилось слов, чтобы ответить что-то внятное, и поэтому его взгляд переместился в сторону зала, где парочки выделывали под громкую музыку танцевальные пируэты по мере их возможностей и состояния алкогольного опьянения. В его сторону продолжал долетать внезапный монолог: – Знаете, здесь я чувствую себя менее несчастливой, чем где-либо везде за последние годы. Странно, у меня есть все, но ничто не скрашивает унылые дни… С самого рождения росла в нищете, и считала, что только деньги сделают счастливым моё бытие. Как же я ошибалась. – Слушайте, мы видим друг друга впервые, и стоит ли выкладывать такие подробности первому встречному? Не то чтобы Ричарду не хотелось слушать её приятный низкий голос, наводящий на него лёгкую дремоту, но отчаянный страх влюбиться в неё взял над ним верх. Её история может все сорвать. В ответ – ничего, кроме брошенного укоризненного взгляда и последовавшего топота блестящих туфель на каблуках, свидетельствующего об её обиде. Ричард глядел на неё до тех пор, пока её стройная фигура, облачённая в присаленное платье из бархата, не скрылась из виду. На стуле лежало бежевое шерстяное пальто, от которого несло дорогими духами. Огорченный неприятной развязкой их первого разговора, Ричард ощутил, как окружающая атмосфера пьяного веселья действует на него угнетающе, и спустя пять минут и он покинул стены бара. Пальто он не стал трогать, так как предположил, что его владелица поехала на такси. Если она не вернулась за вещью, то и ему незачем брать. Но духи с нотками жасмина… Он чувствовал их и за пределами бара. Прижимая к себе Аву, Ричард не отрывал пристального взгляда от солнца, которое неумолимо садилось за городским простором. Причиной тому служила не цель полюбоваться: в этом он не находил никакого очарования, о котором многие твердят. Ему хотелось понять, почему та, которой доступны многие роскошества, сидит и радуется столь обыденному явлению, как закат? Для него это было чересчур странно. – Скажи, красиво? – лишь её низковатый голос казался прекрасным на тот момент. – Конечно. Ричарду не нравилось, что он вынужден врать по каждому поводу; что касалось его жизни и всего, что свело их вместе. «Вместе» – полторы недели прошло с той встречи в захудалой забегаловке. Достаточно, чтобы не раз поцеловаться и признаться в том, что они неравнодушны друг к другу. Однако один из них до сих пор не удосужился сообщить о том, что должно произойти заказное убийство. Ричард потерял и без того остатки жалкого сна, настолько его переполняла ненависть к самому себе. Сегодня утро началось с того, что под дверь его квартиры кто-то сунул записку. Она представляла собой белый лист, но Ричард обладал нехитрым знанием в сфере шпионских шифров. Поднеся лист над паром, исходящего из чайника, он прочёл «Мы так не договаривались. Даю ровно три дня». Что будет после условленного срока – не являло собой хитрую загадку. Переиграть уже не получится: рогоносец в курсе, что его ненавистная жена крутит шуры-муры с киллером. Если уж на то пошло, то было поздно даже в прокуренном кабинете. Но влюбившись по уши, загнанный зверь целыми днями размышлял над тем, как избежать нежелательного исхода. И каждый раз приходил к одному и тому же выводу: его и Аву достанут везде. Слишком влиятельный человек правит их жизнями, словно они ему бездушные игрушки, которые можно ломать без зазрения совести. А теперь урезал сроки, сволочь нетерпеливая. – О чем думаешь? Ричард за размышлениями не заметил, как небо заметно потемнело и в городе постепенно зажигались ночные огни. Такой обычный вопрос застал его врасплох. – Да вот думаю, какого цвета твои глаза. Ава не выразила удивления, так как у неё было достаточно времени узнать об особенности Ричарда. Несчастная толика правды в его бесконечной, как галактика, лжи. – Голубые. Они, как небо в ясный день, но кто-то говорит, что они больше напоминают льдинки. Такие же холодные и колючие. – Не знаю насчёт холодных и колючих, но я вижу в них нечто большее. То, что заставляет меня тонуть в них. Ава рассмеялась, но несколько печально. – Ещё бы, если ты умудряешься видеть это сквозь монохромную призму. После столь незначительного диалога они встали со своих стульев, расставленных боковушками впритык на балконе снятого гостиничного номера. Им приходилось каждый раз останавливаться в новых отелях и неизменно под чужими именами. Эта дешёвая гостиница была третьей по счёту, где скрытные души проводили пару часов за неспешной беседой и любованием городскими однообразными пейзажами. Войдя вглубь скудно обставленной комнаты, Ричард подошёл к Аве, чтобы выразить накрывавшие его чувства посредством объятий и поцелуев, в коих он находил убежище от мучительного мыслительного ада. Но она отстранилась от него, зажигая пятую сигарету за вечер. – Знаешь, Ричард… – произнеся два слова, Ава запнулась, словно ей не хватало уверенности в том, о чём хотелось с ним поделиться. – Наши встречи приносят мне желание жить, что даже наводят на мысль уйти от мужа. Раньше мне было даже страшно думать об этом. Если бы Ричард не облокотился о косяк балконной двери, то упал бы. То, что он так жаждал услышать, не принесло ему желаемых эмоций. Его переполняли горечь нарастающего стыда и понимания того, что её час предрешён. Приговорённая к казни не знает о том, что перед ней – палач. Почему ей так не везёт с мужчинами? – Стреляй же, трусливый мальчишка! – кричал на него дед, прижимая его палец к курку на ружье. Слезы потекли по пухлым щекам десятилетнего Ричарда, так как ему совершенно не хотелось лишать жизни полюбившуюся корову. Та смотрела на него карими глазами и не понимала, что это такое прижимается к её голове. Когда она беспокойно замычала, у Ричарда вырвался истошный вопль: «Я не хочу, пожалуйста!». Но безжалостный старик надавил со всей силой на курок, от чего у мальчика заболел палец. Послышался оглушительный выстрел и глухой звук упавшего громадного тела. Тело, которое покромсают и дадут мальчику на съедение. Единственный друг превратится в отбивную. Ричард, не вынеся жестокой правды жизни, после этого неделю лежал в постели, страдая от нервической лихорадки. Один раз ему принесли суп, в котором плавали куски мяса. Истерика, брошенная на пол тарелка, гнев дедушки, подкрепляемый толстым ремнём, и снова мучительное забытье в бреду. – Ты переполнил чашу дедушкиного терпения! Пускать сопли по животным – удел слабоумных! Если животное не являет собой пищу и одежду, то пользы от них никакой! Нечего разводить эти сантименты! – первое, что услышал от матери Ричард, оправившись после потрясения. То, что так хотелось забыть, вновь ожило в памяти. Только теперь роль деда с матерью выполняет гангстер, а вместо коровы – Ава. В горле предательски пересохло, и изо рта вылетали едва разборчивые обрывки: – Да… У тебя есть право на развод… Ава не заметила, как пепел с её сигареты упал на округлый носок левой туфли, настолько не совпали слова Ричарда с тем, что так хотелось услышать. – Ричард, что с тобой происходит? Я тебе надоела? Говори только правду, а то мне начинает казаться, что ты постоянно лжёшь. Требование немедленного и правдивого ответа подкрепилось приличным ударом её руки о грудь Ричарда, который доселе не мог похвастаться атлетическим телосложение, а за последние дни он и так превратился в донельзя худощавого мужчину. Поэтому место удара заболело, однако душевные метания волновали его куда сильнее. – Ава, я должен тебе в кое-чем признаться… Ты только, пожалуйста, не перебивай и дослушай до конца. Мне очень сложно признаваться, но дальше некуда деваться. Та молча потушила сигарету об оконное стекло, и уселась на стуле возле небольшого столика. Её внимательный взор устремился на того, кто сумел овладеть её умом за столь короткое время. И за спиной нелюбимого супруга. Ричард присел рядом с ней. Его рука потянулась в сторону Авы, но та тут же отодвинулась. – Наша встреча не была уж такой случайной, но ты подозревала это изначально. – Да, но ты тогда не раскололся… – Прошу, Ава! – С мольбой глянул Ричард, тем самым напоминая о просьбе. – Я знаком с твоим мужем, и он нанял меня, чтобы убить… Мне сложно это говорить. И Ричард замолчал. Стул под ним скрипел, выдавая душевные метания. Он не смел поднять глаз на сидящую рядом любимую. Той потребовалось несколько минут, чтобы прервать тишину. – Меня. Убить меня… – Ошеломленно продолжила Ава, не глядя на Ричарда. В глубине души таилась догадка, что новый возлюбленный не тот, за кого себя выдаёт. Иначе как она могла объяснить, что не бросилась прочь из номера, не в силах перенести предательство от человека, к которому она желала уйти? – Но я не могу это сделать! Черт меня дёрнул согласиться! Нет мне прощения… Ава посмотрела на чёрное, как её жизнь, небо за открытой балконной дверью, затем снова на того, кто казался олицетворением мужчины, ради которого можно и на край света укатить. Её достойное кисти художника лицо исказилось кривой усмешкой, а глаза и вправду превратились в ледышки. – Это ещё почему не можешь? Влюбился, что ли? Ричарду стало невыносимо от плохо скрываемого презрения. – Я не убил бы тебя в любом случае. Вообще никого. – Да ты чертов слабак! Поди ещё и деньжат взял, да? Мой муж явно переоценил твои амбиции киллера! И в комнате эхом раздался её смех. Но мужчина не останавливал Аву, понимая, что ей необходимо выплеснуть свои чувства. Поэтому её тирада осталась безответной. Посмеявшись вволю, она продолжила: – Уж не думала, что так облажаюсь! Втрескаться по уши в наёмного убийцу! Боже, какая же я дура! Так за что меня приказали убрать? За невыполение супружеских обязанностей? В голове Ричарда тут же проявилась картина того, как эта богиня делит ложе с жирным уродом… Даёт себя… Отвратительное зрелище! – За то, что ты сорвала его операцию, из-за чего он лишился подчинённых, но обрёл на своём хвосту чересчур принципиальных копов. – Да ладно? – с возмущением воскликнула Ава, – с какой это я радости так поступила бы? – Так это не твоих рук дело? – Нет, конечно! Хотя он давно напрашивается на электрический стул, но у меня кишка тонка выдавать его с потрохами! Мне известно о том, как он подкупает полицию и даже чиновников, а те не трогают его в ответ. Диву даюсь: таких, как он, наберётся достаточно, но только ему удаётся выходить сухим из воды. Не раз доводилось слышать как его называют Акулой. Что ж, метко сказано. Ричард тяжело воспринимал услышанное. Раньше им двигала хоть какая-то цель: наказать предательницу, оплатившую своему мужу чёрной неблагодарностью. Его одурачили, как последнего простофилю. Поди и деньги в чемодане – ненастоящие, хотя вытащенные оттуда пара пачек банкнот не вызывали ни у кого подозрений. Теперь он верил исключительно ей. Ещё тяжелее стало от осознания того, что любимая женщина испытывает к нему ненависть и отвращение. И не мог судить её за это: он заслужил. По крайней мере, она знает правду. Так что врать больше нет смысла, как и жить… Можно и погибнуть от рук какого-то головореза, посланного безжалостным мужем Авы. Но кто защитит её? – Теперь ты все знаешь. – Что мне от того, что я знаю? Лучше бы ты меня задушил подушкой, пока я спала! Как мне жить с тем, что один яро желает меня прикончить, хотя мотивы по-прежнему остаются загадкой, а другой за все время нашего знакомства нагло врал в лицо, и вообще обязан стереть меня с лица Земмли! Ну, уж спасибо! Высказав это, Ава впервые расплакалась. Ричард, как заворожённый, следил, как стекают струйки по её скулам, а затем и по впалым щекам. Ему хотелось обнять девушку и пообещать, что с его стороны будет приложено немало усилий, чтобы спасти ее. Но Ава, заметив робкие поползновения в её сторону, вскочила со стула и побежала в сторону выхода, не забыв при этом схватить сумочку. Сидящий на своём месте Ричард вздрогнул, когда дверь за ней со стуком захлопнулась. Казалось, что тишину прорезал звук выстрела. «Интересно, как долго мне осталось влачить жалкое существование? Час? Два? День?» – и все же, он больше опасался за Аву. Следовало её задержать и увести в неизвестном направлении. Правда, при этом пришлось бы забыть о деньгах, оставленных под кроватью в нынешней квартире, дабы свести к минимуму вероятность попадаться на глаза тех, кем управляет это чудовище. В любом случае, следовало попробовать любые варианты, а не заниматься бессмысленными размышлениями. Однако к нему в квартиру на следующий день вместо исполнителей смертного приговора явился сам вершитель судеб. Все такое же гадливое впечатление от него, даже вонючий дым пришел вместе с ним. Войдя в комнату, муж Авы не стал напрасно вертеть вокруг да около: – Я очень разочарован тем, что вы не выполнили мой приказ, и похоже, что и не собираетесь. Даже более того: крутили шашни с той, кто мне принадлежит, и затем доложили ей о нашем уговоре. Ричарда передёрнуло от очередного напоминания, что его любимая женщина обязана ублажать стоящую перед ним вонючую гору жира. – О чем не жалею. – Гордо провозгласил Ричард, с вызовом уставившись на своего незваного гостя. – Деньги могу отдать хоть сейчас, правда я немного потратился, но потраченная сумма не должна причинить вам страх перед банкротством. Толстяк растянул свои бледные губы в усмешке, но глаза сохраняли недобрый прищур. – Дерзость не ваш конёк. Я так понимаю, что вам стало нечего терять. Не поверите, но мне тоже знакомо то чувство, когда теряешь голову от любви. Тем более от любви к такой женщине. – Неужели? Мне казалось, что от любви не убивают своих жён. – А то наглядный пример «от любви до ненависти – один шаг». Она меня не любит, даже не пытается хотя бы притворяться. Вот и моя кончилась. Собственно, где гарантия того, что такое только со мной случилось? – Она меня любит, и это видно по словам, жестам… – Довольно, довольно! – запротестовал толстяк, сбивая пепел со своей сигары прямиком на голый пол. – Эти глупости держите при себе. Смею предположить, что вы и сами её убьёте, только уже без моего участия. Ричарду хотелось верить, что тот блефует, пытаясь вывести его из равновесия. Но в глубине души росло тревожное чувство, что так и будет. – Проваливай к чёрту! И забирай свои чертовы деньги! – отбросив последние жесты вежливости, хозяин полез под кровать, откуда вытащил знакомый чемодан, как бы показывая своей небрежностью, что содержимое оного не имеют для него никакого значения. Схватив брошенные ему деньги, толстяк лишь ухмыльнулся. – Смотрю и не понимаю, что она в вас нашла? Пустое место. Едва спокойный до сей минуты Ричард начал действительно распаляться: глаза метали искры, зубы скрипели, а руки сжимались в кулаки. Чем не боевая готовность? Но его устрашающий вид не производил должного впечатления. – Вы смотрите! Щенок разозлился, до чего же потешное зрелище! Это стало последней каплей, и Ричард с кулаками бросился к обидчику. Однако он ударился головой о стол, потому что противник резво отступил в сторону. Толстяк с удовольствием про себя отметил, что несмотря на кажущую тяжеловесность, скорость реакции и ловкость оставалась его коньком. В его положении иначе нельзя, сожрут тут же, если подашь хоть малейшее проявление слабости и нерасторопности. Потушив сигару о столешницу, он переступил через бесчувственного Ричарда. Больше они между собой не встречались. Время имеет свойство двигаться вперёд: быстро или медленно – неважно. Вот пришел последний день оговорённого срока. – Что ты делаешь? – подняла свои испуганные глаза Ава, не вырываясь из крепких объятий Ричарда на крыше одного из многочисленных небоскрёбов в городе. – Как «что»? Ты сама все прекрасно понимаешь. Ава промурлыкала что-то себе под нос, отдаваясь целиком Ричарду. Тот сильнее поднял свои дрожащие руки. Он стискивал пальцами одной руки тонкую шею, тогда как вторая лежала на покатом плече. Никакого сопротивления со стороны Авы, но это не лишало Ричарда душевного смятения. Что касается жертвы, то её не удивляло, что её вот-вот задушат и сбросят вниз с целью неумело замести следы. Скорее, она дождалась того и примет все. Но Ричард не спешил доводить дело до конца, хотя изрядно затянул с выполнением приказа, давно неактуального. И все же, отобрать жизнь у той, кто овладела им без остатка… Если не он с милосердием, то кто-то другой не будет так добр… Ричарду не хватило ни фантазии ни ума на то, чтобы устроить побег из города. Каждый раз, когда он с Авой заходил в новые места, которые находились поближе к границе, за ними замечался хвост. Некоторых Ава узнавала: преследователи работали на её мужа. Никто из сладкой парочки не обладал решительность и страстью к рискованным авантюрам. Они словно давно решили для себя, что им не дадут скрыться, так что лучше стоит насладиться последними совместными деньками. – Ну, что ты медлишь? – пробормотала Ава, и не дождавшись никакого действия, распахнула свои прекрасные глаза. Дыхание Ричарда перехватило: внезапно он понял, что видит их во всей красе. Поскольку не обладая знаниями о том, каким цветам принадлежат те или иные названия, то вряд ли он мог воскликнуть вроде: «Ого, твои глаза такие голубые» или «твои глаза серы как тучи в пасмурный день». Затем взгляд Ричарда переметнулся вверх, где в ясном небе изредка плыли белоснежные облака разной формы. Ему предстали окружающие цвета такими, какими они являлись. От полученного «прозрения» у Ричарда несколько закружилась голова. Ноги предательски подкашивались, и он упал бы, да только держался за счёт хрупкой женщины. Женщины, отдававшейся ему полностью. Они оба стояли на самом краю пропасти, что представляла собой крыша небоскрёба. Два шага в сторону, и стремительный полет вниз уже не остановить. Не будет достаточно времени заламывать руки в приступе сожаления. Надо только решиться. Ричард продолжил лихорадочно озираться по сторонам: все обретало яркие краски. Дневной город с унылыми высотками со стёклами, отражающими лучи солнца, поражал взор. Бесчисленные вывески магазинов, автомобили различных марок, платья прохожих женщин и костюмы мальчиков. Деревья шумели словно, радуясь тому, что некто уже способен оценить все величие их цветов, возникающих особо рьяно весенней порой. Но больше привлекало внимание именно лица людей. То, что было серым и безрадостным, становилось богатым на чувства. Внизу собрались полицейские и несколько зевак, решивших, что сегодня на двух самоубийц станет больше, если это не предотвратят. Они мешали стражам порядкам своим интересом, проявляющим в раздаче советов в духе: «Обещайте им выигрыш в лотерее» или «Да пусть себе прыгают». Один из служителей закона вытащил из машины конусообразную штуку, в которую протрубил: – Эй, вы там наверху! Слезайте оттуда! Ошеломлённый Ричард вновь оглядел дрожащую Аву. Цвет её волос можно было сравнить с кольцом на её безымянном пальце. А губы – с крестом, нарисованного на машине скорой помощи. – Ава, я ничего не понимаю. – Что ты имеешь в виду, дорогой? – Я начинаю прозревать. Понимаю, что представляет собой голубой. И золотой. Ава подняла свои широко распахнутые глаза, в которых отражалось недоумение вперемешку с испугом. – Ты в порядке? Ты меня пугаешь. Ричард ничего не ответил, так как самому стало невдомёк, в порядке ли он или нет. Внезапно в голове заболело тупой болью, сменившей через несколько мгновений острой. Он схватился за голову, но Ава не отпускала своих объятий. Ричарда затошнило, и перед глазами запрыгали разноцветные блики. – Отпусти меня сейчас же! – закричал он, шатаясь на месте. – Иначе мы разобьёмся оба! Я передумал! Вопреки его ожиданиям, та не послушалась, только крепче прижалась. – Глупенький, пойми же ты! Без тебя в моей жизни нет смысла! К черту все! У Ричарда слишком пересохло в горле, дабы бросаться переубеждать её. Ему становилось невмоготу, а ноги предательски подкашивались. – Как странно, что ты решил, что мне есть зачем-то существовать без тебя. До тебя я никого так не любила… Да и муж меня рано или поздно уберёт. И тебя, наверное, тоже. За компанию. Пока Ава разглагольствовала, Ричард постарался отойти подальше от края крыши, но ноги по-прежнему жили своей отдельной жизнью. Снизу продолжали доноситься увещевания полицейского. – Лучше я сама лишу себя жизни, чем позволю это сделать ЕМУ! Ричард почувствовал резкий рывок в сторону. Далее он с ужасом осознавал, что под ногами не было опоры, его тело предоставлялось свободному падению. «Я не хочу умирать, нет» – это последняя его мысль до резкого удара об асфальт. Из-под его головы потекла густая лужа. Миссия завершена. Рядом с ним возлежала такая же красивая Ава со счастливой улыбкой на ярко-красных губах. Золотистые кудри словно окрасились им в унисон. Голубые глаза продолжили страстное рассматривание уже начищенных до блеска носков чёрных башмаков хранителей порядка. – М-да, что за эпидемия нынче пошла среди молодёжи? То бросаются с крыш, то убьют кого-то. Пора бы уже запретить эти игрушки с виртуальной реальностью! Дима, поройся по их карманам, может найдёшь кое-что. После тщательных обысков карманов джинсов у обоих, полицейский вытащил на свет маленькую прямоугольную штуку с нанесённым на неё рисунком в виде серебристого круга с кучей переплетений. Он открыл её и на свет предстали два пустых отсека из-под игральных чипов, которые вставлялись под кожу за ухом. – Вот, полковник Рясько. Эти тоже явно играли в эти виртуальные реальности. – Тогда положи эту чёртову штуку в пакет и поехали в участок. Эй, трупы ваши! – крикнул он кому-то через толпу. «Итак, ваше имя – Ричард, дата рождения – 1915, уроженец Нью-Йорка. Росли без отца, но с матерью и кучей братьев в деревне у деда. После того, как покидаете отчий дом, отправляетесь тут же к дяде. Он обеспечивает работой и жильём лет примерно на десять, дальше он умирает, и вы остаётесь одни. После мытарств и окончания денежных средств становитесь коммивояжёром, как покойный отец. Потом подсаживаетесь на азартные игры, где поначалу везёт, однако Фортуна предательски машет ручкой. На вас выходит некий гангстер с заманчивым предложением: убить предательницу, коей является его молодая и безумно красивая жена по имени Ава. Вместо того, что выполнить заказ, вы влюбляетесь в неё, она – в вас. Вскоре её муженёк прижимает вас к стенке, и вы предпринимаете все отчаянные попытки избежать смерти любимой, и все тщетно. Все кончается всем, что вы оба стоите на крыше небоскрёба. Отличительные особенности игры состоит в том, что происходящее вокруг вас – в черно-белых тонах, как в фильмах первой половине 20 века. В игре желательно участие ещё одной дамы, вокруг которой вертится сюжет. Все остальное – за нами. Приложив немалую фантазию и сокровенные мечты, удовольствие от игры – обеспечено. Если согласны с вышеперечисленными, то составьте нотариальное заверение в том, что вы целиком и полностью осознаете и принимаете правила этой игры, полностью снимая с нас ответственность. Приятной игры!».

На другом конце провода

Начало

Стоя на трамвайной остановке, невысокая девушка с лицом, достойного кисти художника, поёжилась из-за резкого дуновения холодного ветра, какой бывает в раннем марте. Хоть она и видела перед выходом из дома, что на улице погода из ласковой и солнечной сменилась на промозглую, полную гадкого мелкого дождика, её переполняла ничем не подкреплённая надежда, что ощущение холода не постигнет её, облачённую в лёгкое пальто и новенькие ботиночки. Но сегодня помимо этого, не заладилось ещё и с транспортом: привычное ожидание не более пяти минут затянулось на добрые полчаса. Народ, не дожидаясь транспорта, расходился кто куда. «Я на работу и пешком могу добраться» – читалось на их озабоченных нетерпеливых лицах, где стояла печать неудовлетворённости и недосыпа. Она же почему-то держала свой пост, несмотря на то, что каждая клеточка в худом теле дрожала. Противный дождик образовывал на её чёрных ботиночках по щиколотку с небольшими каблучками блестящие круглые капли. Хорошо, что хоть мама не видит, как единственная дочурка упрямо стояла на своём, рискуя затем слечь с простудой, которая, судя по двухдневному царапанью и боли в горле, уже набирала обороты. Когда девушка в последнюю минуту таки решила что с неё довольно, к тому же, опоздание на службу ей не простят, на горизонте наконец-то явился он – трамвай. Квадратный, выкрашенный зелёной краской, с открытым салоном и деревянными скамейками по бокам. Да, в непогоду ездить на нём – так себе удовольствие. Награждённая за томительное ожидание она едва влезла в переполненный вагон, пахнущий перегаром и несвежим бельём, опасаясь за свои ноги и причёску, тщательно уложенную этим неудачно начавшим утром. Ей следовало проехать пять остановок, и за время неудобной поездки она десять раз пожалела о том, что не потопала пешком. К месту службы она прибыла в скверном настроении и с потрепанной причёской, из-за чего заметно переживала, потому что модные голливудские волны, которыми щеголяли такие звезды кино, как Мэри Пикфорд и Глория Свонсон, ей редко удавались. Зато обувь избежала столь печальной участи, что было ложкой мёда в бочке дегтя. Снова этот унылый коммутатор, который будет сводить с ума своими бесконечными сигналами всю смену. Ей понадобилось меньше месяцев, чтобы возненавидеть его. = Милочка, что произошло? – спросила между звонками одна из её напарниц. – Да трамвай долго не шёл! – с досадой прохрипела она едва знакомым голосом, как можно быстрее усаживаясь на своём рабочем месте у коммутатора. Только удобно расположившись на стуле, тут же раздался звонок. Она тяжко вдохнула, проклиная человека на проводе. Может ли она с дороги отдохнуть хоть пару минут? Но она нажала на кнопку и заговорила, как ей казалось, любезным весёлым голосом: – Да, слушаю. – Хм,.. – это всё, что раздалось на том конце провода. Голос принадлежал молодому мужчине. Сказанное им выражало некий душевный разлад: звучало слишком глухо и сухо. Затем послышался отдалённый кашель. Девушку озадачило странное начало, ведь если звонишь, то будь добр выкладывать сразу, с кем тебе требуется поговорить. – С кем вас соединить? – С кем меня соединить?… – и тут её бросило в дрожь. Теперь у неё появилось чувство, что звонивший ей более чем знаком. Вот только память не хотела служить, чтобы подсказать, кто это был. И словно желая подтвердить зарождавшее смутное и противное ощущение, мужчина продолжил, – ни с кем. Я сейчас собираюсь покончить жизнь самоубийством. В висках девушки кольнуло. Неужели сегодняшнему дню предначертано приносить ей сплошные негативные события? Теперь предстоит остановить сумасшедшего от рокового шага, хотя желание положить конец столь странной беседе едва ли уступало по силе. Чем она провинилась? Так, сделать глубокий вздох… = Это не моё дело, но, вы совершаете большую ошибку, даже только задумываясь об этом! Что тряслось, что вынуждает пойти на бесповоротное? = Думаете, что моё самоубийство будет ошибкой? – девушке показалось, что мужчина едва сдерживал свой рвущийся наружу смех. – Что ж, если вам настолько интересно, то только что я убил свою жену. Лучше умереть сейчас, чем влачить годами жалкое существование убийцы в тюрьме! Или же быть повешенным. Горе-слушательница, внимая исповеди безумного, едва не закричала от ужаса, но вовремя сдержалась. Теперь боль в висках распространялась и на затылок. Она не могла выговорить ни слова, как и завершить исходящий вызов. Однако мужчина, поразивший своей жестокой откровенностью, вошёл во вкус и начал делиться всем, что касалось его личной жизни.

09

Перед глазами мужчины, который представился Антоном, на прикроватной тумбочке лежит его пистолет, купленный когда-то в качестве средства для самозащиты. «Я понимаю, что не смогу жить с таким грехом на душе. Он не прекращается. В моих ушах предательски отдавался эхом неистовый смех моей уже покойной жёнушки». Вот она лежит спокойная, тихая, прекрасная… Затем его руки нежно касаются распахнутой груди бесчувственной жены. Пальцы скользят вниз с её изящной шеи, на которой сзади течёт струйкой густая кровь. Наконец-то её глаза, налитые кровью, закатываются, а изо рта не вылетает даже хрипа. Смех сменяется криком раненной лани, затем что-то вроде удушающего кашля. Женщина по-прежнему смеётся, как заведённая, а его пальцы все крепче сжимаются в горло, и затем он затылком бьёт об изголовье кровати. Колено упирается в матрас. Мужчина подскакивает к кровати и протягивает руки. В унисон приказу, слишком визгливого как для сказанного мужчиной, вторил женский хохот. – Хватит! Я сказал – хватит! Терпение Антона окончательно лопнуло. – Боже, ты следил за мной! Не могу поверить! Ты слишком глуп, чтобы додуматься до этого! Она мелком глянула на них и засмеялась. Он грубо бросил их под нос Марии и немного отошёл Собрав часть из них, он вернулся к жене, которая приподнялась на локтях и недоумевающее следила за ним. Это несколько охладило мужчину, и он отошёл к углу, где валялись снимки на продавленном от ножек мебели ковре пурпурного цвета. Девушка инстинктивно прикрыла руками голову. Белки глаз Антона налились кровью, и он поднял правую руку и занёс её над головой Марии. – Да о чем я лгу-то? Ты же знаешь, что я не люблю загадки! Ощущая под спиной мягкий матрац, она словно вернула своё самообладание. Предплечье ныло, однако она проявляла больше интереса к словам мужа. Мария кое-как выдернула свою руку из железных тисков. – Ты спрашиваешь, что случилось?! Да как ты смеешь мне лгать, мразь? Мария упала на спину и не успела и вымолвить словечко, как тут же Антон опередил её. Манто из меха песца сползло с плеч, как и шляпа болталась на макушке. Она пыталась сопротивляться, но ноги в сапожках на каблуках предательски подворачивались, да и силы разве ли равны? Он схватил жену за предплечье и потащил к кровати. Услышав это, Антон покрылся красной маской. – А-а-антон… Что с-случилось? Изо рта раздалось невнятное бормотание, которое выдавало неконтролируемое волнение. Мария дрожащими руками вцепилась за столешницу опрокинутого столика. Кривая усмешка, ненависть в тёмных глазах, всколоченные волосы, расширенные ноздри… Оценив масштаб урона гостинице «Ламэл», она едва осмелилась снова глянуть на мужа. Уверенный стук, стремительное открытие двери и недоумение на лице Марии, когда она вступила за порог. Вместо этого перед глазами плыли фото, которые хотелось забыть. Антон не предавался размышлениям над возможными действиями, которым всегда пасуют перед действительностью. Что он с ней будет делать? – Пусть поднимется, – пробормотал он и тут же отключился. Меньше всего ему хотелось глядеть на эти бесстыжие глаза, губы, тронутые родным отцом, дурацкую мальчишескую причёску… Антон судорожно глотнул, будто в горле стоял ком размером с апельсин. – Вы просили вам позвонить, если придёт мадам Красински. – Да! На пятом разу он не выдержал. Он сел рядом на уцелевший стул и уставился невидящим взглядом на него. И снова – телефон задребезжал. Антона не раздирало на клочки страстное желание отвечать, поэтому он проигнорировал звонок. Как гром среди ясного неба раздалась телефонная трель, ворвавшаяся в звенящую тишину. Да, Антон решил, что так лучше. Сначала следует разобраться с изменниками. Нет, он будет он ей ничего говорить. От мысли о последнем тут же вспоминалось заплаканное лицо матушки. Хотелось и дальше рушить все, что попадётся под руку, кричать от несправедливости, влепить пощёчину жене, а отца – ударить. Хоть он не сдерживал эмоций, но на душе по-прежнему зияла гигантская пустота. Однако Антон не в силах был закрыть окно. Кровь уже успела остыть, и по телу пробегал мелкая дрожь из-за настойчивого дуновения снежного ветра. Из глаз текли горячие слезы по щекам. По его мнению, прошла целая вечность, прежде чем раздался топот гостиничного служителя. Однако он не спешил ретироваться. Антон, стоя в сгорбленной позе с пальцами в волосах, слышал, как тот топтался на месте. Прошу прощения! – нерешительно ответил управляющий. – Я же сказал, что все в порядке! – прибавив металла в голосе, настоял Антон – Но я слышал грохот… – Все в порядке! – процедил Антон, вцепившись пальцами в собственные растрёпанные волосы. – Мсье Ковальски, что у вас происходит? – послышалось из-за двери после дежурного стука. Половина вещей и мебели почувствовали на себе всю ярость мужчины, из головы которого прорастали два изогнутых рога. Ему порча стула показалась недостаточной, в ход пошли торшер, картины, столик. Не заботило его и то, что он портил чужое имущество: все здесь принадлежало отелю. Стул неохотно разломался в нескольких местах: одна ножка отлетела, а спинка погнулась. Не вынося обуревавшие егт чувства, он схватил стул и швырнул его в противоположный конец комнаты. За окном набирала обороты вьюга, но обманутому мужчине совершено не было до этого. В комнату залетели снежинки. «Вот же дрянь! Крутит шашни с моим отцом, пока я работаю! А мама!… Как мне сообщить ей такую гнусность?! Я же ей обещал!…» – не в силах думать об предстоящем разговоре, Антон рывком отрыл окно, чьи стекла едва не разлетелись вдребезги. Ослабление галстука ничем не помогло. Ему стало трудно дышать, словно с каждым его частым вздохом в комнате становилось меньше кислорода. Антон с отвращение бросил снимки и подошёл к закрытому окну. На балконе, у окна шикарного ресторана, в отцовском автомобиле… На последних снимках в пухлой пачке эти двое целовались, не стесняясь никого. В ней не было ничего кроме номеров, и там останавливались исключительно туристы, которым несложно было пойти в любой ресторанчик поблизости. Антон прекрасно знал, что она собой представляет. Хуже всего было обнаружить надпись из ламп «Гостиница «Ламэн» в сумерках. Совместные походы по увеселительным заведениям, беззаботная улыбка, слишком неоднозначные жесты и взгляды. Детектив оправдал своё звание, не оставляя никаких шансов на неверные выводы. Но увы! На большинстве снимков их сфотографировали издалека, как бы случайно. Ему хотелось верить, что два человека на снимке не отец и жена. В голове по нарастающей раздавался издевательский смех Марии. В висках стучал не то что молоточек, а целая кувалда. Перед глазами все плыло и темнело. Руки дрожали так, словно он перебрал лишнего накануне. Перебирая один снимок за другим, Антон едва сидел на месте.

08

В уме он перебирал возможных знакомых, которые могли бы помочь в столь неблагодарном деле, как слежка за собственным отцом. Антон подошёл к матери и обнял её за костлявые плечи, которіе прощупывались сквозь тонкий шёлк. – О, сын мой! Как бы я хотела ошибиться! Мадам Красинки слабо улыбнулась, хотя красные от слез глаза по-прежнему смотрели с безграничной печалью и неверием в лучшее. – Я найму детектива. Но я уверен, что он ничего не найдёт. Папа не может так поступить с такой прекрасной женщиной, как ты. Надо быть полным глупцом, чтобы совершить подобное… Антон немного удовлетворённый собой, взл мамину руку в свои и крепко сжал. – Тогда как я могу доказать, что не схожу с ума? – Да послушай же наконец! – закричал Антон, пытаясь садить разбушевавшуюся мать. – Женская интуиция и прочее – это только догадки! Я тебя люблю и никогда не буду против моей мамы. – Боже, мой сын, которого я укачивала на вот этих вот руках, дерзит и перечит мне! – Ты несправедлива… – Вот! Все вы одинаковые! – Мадам Красинки с резвостью девочки-подростка вскочила с кресла, бросая гневней взгляд на сына. – Не выгораживай отца! – Нет, я полагаю, что отец просто заново влюбился в тебя. А остальное не больше, чем плод твоего воображения, мама. Он никогда никому не лгал. Поэтому слова матери задели его за живое. И рвал также легко, когда встречал другую. Если ему доводилось остывать к даме сердца, то рвал безо всяких сожалений. Он никогда никому не изменял. Антон стоял как оглушённый. И безучастный взгляд в пустоту. Пальцы так сильно сжимали углы подлокотников, что костяшки белели. На бледном лице морщинки словно ещё больше заострились. Выпалив все это, мать Антона упала на спинку кресла. – Будто ты не знаешь, как мужчины попадаются. В последнее время он словно заново родился. Дарит цветы, украшения. Говорит, что ему со мной повезло. Но ведь я вижу тень угрызения совести на его наглом лице! Вот-вот смотрит на тебя и глазки затем бегают из стороны в сторону, а язык словно заплетается, будто боится ляпнуть чего-то лишнего! Но самое ужасное – от него веет чужой женщиной! Нет, не духи, но я все слышу! Мадам Красински тяжело вздохнула. – Ты сказала, что тебе кажется. Почему ты так решила? Ведь она такая чувствительная и обладает богатым воображением. Однако он надеялся, что мать заблуждается. Его отец такое позволяет при живой жене!… Внутри Антона все окаменело. Мать достала носовой платок и поспешно смахнула появившиеся слезинки. – Если бы я знала… – С кем? Госпожа Красинки всегда делавшая ему замечания так не делать, совершенно не обратила внимание на сей чудовищный акт святотатства. Антон от неожиданности сел на подлокотник дивана. И слезы полились по дряблым впалым щекам. – Кажется, твой отец изменяет мне! Госпожа Красински вдохнула тяжело. Её костлявая грудь нервно вздымалась. – Что ты подозреваешь, ма? – Я это… хотела поделиться своими подозрениями. Только голос начинал ощутимо дрожать, будто женщина в шаге от истерики. Наконец-то хозяйка дома заговорила. В комнате только и было слышно треск пылающих брёвен. Он продолжил стоять возле камина, несмотря на то, что ему было жарко. Мало ему проблем с Марией, так ещё и мать пытается выставить себя жертвой. Антону ещё сильнее становилось не по себе. Этим жестом она показывала, что у неё разболелась голова. Пальцы потянулись к переносице. Мать села в своё любимое кресло у окна. Как и бросить все и мчать на всех парах в любое время суток. Неужели она сама не понимает, что он не может сидеть под колпаком в ожидании звонка или письма. Материнский вопрос послышался ему как вселенский укор от оскорбленного. Поди мать ещё вынудит подать на развод, а он по-прежнему любил Марию несмотря на перемены в худшую сторону. Это означало бы расписаться в собственной глупости и слабости. Но меньше всего ему хотелось рассказывать о новом страстном увлечении жены. Антону не нравилось оправдываться за непонятно что. – Мы с Марией, – при упоминании имени жены у матери дёрнулся правый глаз, – вчера были на премьере спектакля. Домой мы попали поздно. – Почему ты не приехал вчера? Она бросилась к Антону, стоявшему словно древнее изваяние. Хоть материнское лицо производило само спокойствие, её же глаза были покрасневшими и опухшими. Увиденное Антону не понравилось. Они не виделись почти четыре месяца, и следовало ожидать друг от друга каких-то перемен. Тот же слуга сразу схватил верхнюю одежду и незаметно скрылся, пока Антон изучал родительницу. В камине полыхали дрова, от чего Антону стало жарко в своём осеннем пальто. Мать встретила его в гостиной, где кроме нее у камина на личной лежанке грелась её любимица пяти лет от роду – кошка персидской породы по имени Марта. Заискивающая улыбка и угадывающая готовность выполнить приказ, и только. У того на лице не отражались какие-либо тревожные эмоции, какие могли бы возникнуть, заболей кто-нибудь из домашних. Антон бросил изучающий взгляд на него. После сигнала к воротам выскочил слуга, который и открыл проезд для сына хозяйки. Наконец-то Антон увидел сквозь туман очертания ворот. Если уж она противится ему, то как он может управиться с нравом дражайшей жены? Его раздражала даже эта железная махина, в чьих генах видимо прошёл осел. Она поехала после того, как Антон выкрикнул ей парочку громких метких проклятий. Машина трусливо загудела и не спешила двигаться вперёд. Антон докурил сигарету и снова сел за руль. Однако сыновний долг двигал им сильнее нежелания. «Я же предупреждала, но ты меня ослушался» – читал он в них. Антону не очень хотелось ехать к матери, чтобы не видеть немой укор в её проницательных глазах. А подобное письмо яснее всего давало понять серьёзный характер дела. Но мать не любила разговаривать о важных и неотложных делах посредством одного из благ цивилизаций. Нынче телефоны есть у каждого, кто может это себе позволить. Можно было позвонить и разузнать тут же, в чем дело. Ему не пришло в голову проигнорировать настойчивую просьбу или поступить иначе, нежели срываться ехать к матери. Его содержание не изобиловало непрошенным красноречием, поэтому немногочисленные слова, написанные размашистым почерком, из него бились в голове Антона пульсирующим ударами: «Срочно приезжай. Мама». И вот вчера пришло письмо. Ведь любая на её месте стала бы напоминать о том, чтобы предупреждала, что не стоит жениться на нищенке без приданного и имени при наличии лучших кандидаток. Антон был ей благодарен за понимание и стоическое терпение. Её сильно заботило душевное состояние сына. Родительница, хоть и не выражала никаких жалоб на здоровье, была не в себе. Их последняя встреча случилась несколько месяцев назад. Вчера он получил заказное письмо из отчего дома, точнее, от матери. Антон кое-как зажёг сигарету и облокотился спиной об автомобиль. Было ли в Марии хоть капля любви, когда она вручала подарок? Забавно и в то же время слишком цинично. Скептическая улыбка возникла на секунду, чтобы быть сменённой на привычную грусть. Он был сделан из серебра, с гравировкой «Антону от Марии, любимому от любящей». Осмотрев каждый сантиметр вокруг передней части автомобиля, Антон достал из кармана пиджака портсигар – подарок Марии на первую годовщину свадьбы. Выкатив камень из-под колес, он выпрямился. Исследование колес и причины, остановивший венец прогресса, показало наличие огромного булыжника размером в мужскую ладонь. Антон, чертыхнувшись, вышел из машины, которая отказывалась трогаться дальше. Его, пристёгнутого, подбросило в кресле, от чего голова едва не поцеловалась о переднее стекло. Несколько секунд, на которые он отвлёкся от дороги, оказалось достаточно, чтобы на что-то наехать. Что ж, придётся принимать очередное решение с надеждой на то, что оно окажется верным. Вчерашняя вечеринка в помпезном ресторане, на которую снеслись светские маргиналы, дала мужчине ясно понять, что он ошибся. Только вот шёл один месяц, второй… Ему казалось, что стоит только дать ей немного времени и она сама образумится. Антон больше не пытался образумить жену, только та ещё больше теряла берега в вечном празднике жизни. Ни он, ни Мария не чувствовали себя счастливыми. Но под конец пути, когда он подъезжал к величественной усадьбе, им вновь овладели гнетущие мысли о неудачном браке. А подобного происшествия ему не хотелось на свою голову. Антон вёл машину довольно осторожно, ведь откуда-то могло выскочить животное с шилом в одном мягком месте навстречу гибели. Даже величественный отчий дом тонул в густых белых облаках, словно те опускались все ниже и ниже. На полусонную деревню спускался пустой туман, скрывавший все и вся на каждом шагу.

07

Что же принесёт новый день? Усталость, задетое самолюбие, боязнь смотреть в глаза той, которую он ударил. И он не нарушал столь редкое спокойствие. «Наверное, в отличие от меня, она спит сном младенца» – решил Антон. Ни топота ног обиженной супруги, ни стука, ни голоса. Пластинка перестала орать спустя полчаса. Вот с такими невесёлыми мыслями он проворочался до самого утра. Неужели это только начало конца его мечты о супружеской жизни? И что будет происходить дальше? Как так все получилось? Лежа на неудобном, как для сна, диване, Антон слушал дурацкие пошлые песенки и предавался размышлениям. И на фоне самобичевания он полностью забыл, что пытался поставить супругу на место. Горечь от совершенного им проступка жгла его от самых кончиков ногтей. Уж сегодня точно! Понятно, что его не пустят на супружеское ложе. Покричав ещё немного в пустоту, он отошёл к дивану. Однако сейчас она его совершенно не волновала. Подобная музыка не вызывала у Антона ничего, кроме раздражения. Девица визгливым голосом что-то напевала про любимого матроса, который уплыл в далёкие моря. В спальне заиграла какая-то жутко модная джазовая песня. Только Мария уже не отвечала. Антон стучал кулаками в дубовую дверь, выкрикивая слова сожаления. – Я не хотел, пойми же! Такое не повторится, клянусь… – Я не хочу тебя видеть, насильник! Послышался щелчок закрываемого замка на ключ. Пока Антон подбежал к двери, она захлопнулась. Воспользовавшись секундным замешательством мужа, Мария вырвалась и стремительно убежала в спальню. – Но, Мария… – Отпусти меня сейчас же! Ты как твой чертов пёс! Затем она скорчила гримасу отвращения и стала выдёргивать свою ладонь из цепких рук Антона. Непохоже, что она в шаге от того, чтобы даровать прощение. Плотно сжатые красные губы, хмурые брови и пронизывающий взгляд. В коротких перерывах между поцелуями он глядел наверх, оценивая эмоциональное состояние жены. Безукоризненно зализанные волосы супруга растрепались. И он упал на колени, целуя руку, которой Мария гладила ушибленное место. – Маша, прости меня за пощёчину! Я не знаю, что на меня нашло! Я никого себе такого не позволял… Прости меня, пожалуйста! Антон бросился к Марии, чьи глаза были опущены на пол с разбросанным ею же добром. Ударить женщину, которую ты выбрал и взял в жены – непростительная подлость. Ему мерещился повсеместный укор. Жизнь за окном и стенами будто остановилась, словно все вокруг впало в ступор от реакции Антона. Возникла тишина, которую не нарушал даже гул мимо проезжающих машин. От былого веселья не осталось никакого следа. Она водила ладонью по красной щеке, едва дыша. Широко распахнутые в ужасе глаза Марии устремились прямо в его душу. Эхо от звонкой пощёчины отдавался в ушах ошарашенного Антона. Шлепок по напудренной до аристократической бледности щеке, казалось бы, заглушил все. – Не смей надо мной смеяться! Я тебе не игрушка, несущая золотые монеты в зубах! Натянутая струна рвётся, и Антон даёт Марии самую первую пощёчину. И вот Мария ударила по самому больному. Если был бы ребёнок, то возможно Мария не растрачивала его деньги на ублажение посторонних забулдыг. Или мальчик с белокурыми локонами? Может, это будет девочка с его тёмными глазами? Ему хотелось видеть, что получится из их плоти. Они женаты больше года, а эта чертовка словно не спешила вынашивать в себе новую жизнь. При упоминании нерождённых детей у Антона потемнело в глазах. И Мария разразилась злобным смехом, удерживаясь за столешницу, по которому стекала лужа разлитого красного вина из её бокала. – А теперь ты хочешь лишить меня светского общества! Что, решил, я послушаюсь и стану сидеть дома и нянчить своих детей? Эка наивная простота! Только та снова приняла его попытки в штыки. Антон третий раз за последнюю неделю завёл разговор, благодаря которому надеялся привести Марию в чувство. Конечно, сложно удержаться от общения с такой девушкой, чей каждый выход всегда кричал о несметном богатстве и готовности разделить весёлое времяпровождение. Из-за богемного образа жизни она ещё значительно похудела, отчего одежда сидела на ней превосходно. Мария отрезала свои длинные волосы и щеголяла с короткой стрижкой, которая Антону совершенно не нравилась. Наверняка это можно объяснить наличием дорогих украшений и модных нарядов от самых известных дизайнеров. Местечковые актёры, музыканты, танцовщики или просто тусовщики с последним франком в кармане. Несмотря на скромные успехи в изучении французского языка, Мария умудрялась обзавестись многочисленными приятелями. Однако Антон не знал половины приглашённых. Прежде любимые занятия превратились в скучные, и теперь Мария предпочитает званные вечера. Нынче Марию нельзя было застать за рукоделием или чтением книг. А ведь со дня свадьбы прошло всего ничего! Те милые манеры теперь казались манной небесной на фоне новых. Стеснительность сменилась на нахальность, скромность – на жажду к вызовам, неуверенность – на горделивость. Она совершенно не походила на себя прежнюю. Антон с горечью смотрел на свою жену и не мог поверить в происходящее. – Ревнуешь меня ко всякому прохожему! Да, мне нравится флиртовать! Когда у тебя муж ничего собой не представляет, ничего другого не остаётся делать! Мужчина защищался от нападок, не смея бросаться к ней с целью усмирить вырвавшее наружу дикое животное. Деревянный пол утопал в обломках и мусоре. Мария кричала, швыряя в мужа все, что попадалось под руку: книги, канделябры, пепельницу… – Да ты – неудачник! Зачем я только вышла за тебя? Среди них слышался довольно знакомый, который принадлежал молодой женщине, не терпящей возражений и оправданий. Ввиду того, что городок не был обезображен назойливым рёвом автомобильных моторов, здесь из многочисленных квартир отчётливо раздавались голоса на любой вкус и слух. Открытые балконы с горшечными цветами, от которых осталось лишь одно воспоминание; прямоугольные окна с задвинутыми тяжёлыми шторами; бегающие то туда, то обратно бродячие коты; витал сигаретный дым, таявший под гнётом всемогущей сырости. Дома здесь не стремились ввысь, и поэтому многие достигали трёх этажей, не выше. Народ, не любящий и не признающий из-за закостеневшего консерватизма, коробки на четырёх коробках, поспешно прятался по домам. Многие цветы доживали свои скоротечные дни, утопая в пока ещё зелёных кустах, аккуратно выстриженных местными садовниками, бывшими заодно большими энтузиастами. Промозглый ветер в компании с мелким дождём метал по улочкам провинциального города жёлтые листья.

06

В этот день они и не покидали пределы своей супружеской спальни. Они утратили свой смысл. Надменная мадам Красински и её муж, стыд, время… То, что она испытала в конце – совершено поразило своей мощностью и безграничным блаженством. Однако не было ни желания ни сил сопротивляться напору. В голове постоянно било молоточком: «Да сейчас день в самом разгаре» и «Его родители ходят рядом». Марию это одновременно и пугало и влекло. Упала одна лямка нижней сорочки, затем другая… Платье оказалось на полу, представляя собой скомканную кучу дорогой ткани. Но он похоже не собирался останавливаться: за губами последовала шея, грудь. Девушку это так сильно гипнотизировало, что не стала сопротивляться, когда ощутила на своих губах страстный поцелуй. Антон склонился над ней, пожирая жадным взором. Мария кивнула, снова чего-то смущаясь. – Как же эти изумруды идут твоим прекрасным глазам. Антон вернулся на исходную позицию. Не прошло и нескольких секунд, как застёжка застегнулась. Оно особенно холодило ключицы и длинную тонкую шею. Рука Марии невольно поднялась и коснулась чуть нагретого ожерелья. Антон встал сзади и накинул на шею украшение. Мария молча приподнялась, чтобы присесть на кровати. – Давай, я надену. Она вертела в правой руке ожерелье, украшенное рядом зелёных камушек, и не сразу позволила Антону забрать его. Антон не отвечая, снова поцеловал молодую жену, которая не выпускала из рук подарок. – А разве я так безлика, что мне без камушек не обойтись? Но уголки всё время дёргались и стремились подняться вверх, что сводило на нет затеянную игру. Мария поджала губы, чтобы показать,ч то чувства сильно задеты. – Чушь! У моей жены должно быть все драгоценности мира! Ты должна сверкать ярче прежнего! – Антон, не стоит так тратиться на украшения! Мне хватает того, что лежит в личной шкатулке. Уже по очертаниям она поняла, что Антон вручил ожерелье. Вложенное в руки приятно холодило нежную кожу. Мария послушалась его, думая о том, что какой на этот раз будет сюрприз. – Закрой глаза, любимая. А теперь он – олицетворение принца, которого она так ждала. В эту секунду ей показалось странным, что в начале их знакомства, она едва переносила его на дух. Вот он, муж, любимый муж. Она посмотрела на него глазами, полными нежности. Мария звонко засмеялась, но не оттолкнула его. Его губы коснулись её приоткрытых уст. Пока жена приходила в себя после долгого сна, он наклонился, чтобы поцеловать. Руки были сведены за спину. Пижама сочного вишнёвого цвета придавала его лицу выразительность. Стоящий по ту сторону от окна Антон у кровати загадочно улыбался. Она даже не смогла раздеться. Мария с жалостью потрогала платье, изрядно помятое. Обоих сморило от усталости и выпитого алкоголя. Той ночи, о которой она с любопытством думала, не случилось. Она распахнула глаза, затем прищурилась. Солнце настойчиво бросало яркие лучи на её лицо в розовых вмятинах от подушки. Мария едва вынырнула из сладких воздушных грёз.

05

Однако она была слишком бессильна, чтобы упрашивать уехать в отель, где они останавливались по приезду в Париж. Её бросило в ужас от той мысли, что им придётся спать вместе под одной крышей с этими напыщенными людьми Красински. Доселе происходящее казалось чем-то нереальным, словно она смотрит очередной мелодраматический фильм из далёкой Америки. Мария как будто очнулась: они же женаты! – Пошли спать, – прошептал он хриплым голосом Марии на ухо. Антон уже не скрывал своим лицом переполнявшего его возбуждения. Родители Антона рвались остаться вместе с новобрачными, но он, едва держась на ногах от усталости и выпитого, уговорил отправляться домой. Час за часом, и наконец-то все разошлись в дебрях глубокой ночи! Как же она возненавидела этот знаменательный день, который должен был стать одним из самых вождении престарелого мартовского кота. Наоборот, он всячески пытался касаться Марии, что всегда вгоняло едва живую девушку в краску. Павла Эдуардовича это нисколько не смущало. Если бы не заигрывания, то она с удовольствием отвела душу во время дороги, но нет. Мария не могла найти в себе силы на поддержание светской беседы с тем, кто станет свёкром. В автомобиле состоялась очередная попытка с его стороны завести разговор, но в ответ встречал лишь односложные усталые ответы. И отец Антона, он же Павел Эдуардович, повёл порядком измученную бессонными ночами невестку прямиком из спальни в машину, припаркованную у входа. – Благодарю за столь лестный отзыв по поводу моего свадебного образа. Она натянула на лицо улыбку. Однако у неё не оставалось другого выбора: следовало вести себя, как воспитанная в лучших традициях девушка. Да ещё и не скрывает своих мыслей, и это при живых сыне с женой. Это смущало и возмущало. Мария не смотрела на него, но знала, что зелёные глаза пожирают её, как паук – муху. – Будь я на тридцать лет моложе, я бы похитил вас из-под алтаря! Губы и щеки алели не только сами по себе, но и от непривычных помады и румян. Вдобавок горничная слепила из непослушных волос по-настоящему голливудскую укладку волнами. А голову украшал веночек из белых цветов, сорванных накануне в саду. Она и правда радовала взор: платье из белого шелка и кружев со струящейся юбкой до пола выгодно подчёркивало стройную фигуру. Месье Красински не сдерживался и неустанно выражал восторг тому, как выглядела невестка в подвенечном платье.счастливых. Но она сдерживалась, выдавливая из себя дежурные улыбки. Ей хотелось сорваться с места в карьер, чтобы не находиться в центре мучительного внимания. Новобрачная по-прежнему пребывала в плену неуверенности и кажущей шаткости своего нового положения. Не помогали даже танцы и постоянные поцелуи. В ней постоянно что-то находилось, и к концу пира она чуть ли не лопалась. Если Антон щедро заливался и плотоядно смотрел на жену, то она, опустивши голову, смотрела в свою тарелку. Молодожёны едва ли запомнили каждую секунду после церемонии венчания. Считалось, что подобным образом можно расслабиться. Так что первое, что он сделал оказавшись в банкетном зале, где стоял огромный стол с различными яствами, схватил бутылку вина и скрылся из виду. Однако впереди ещё следовало праздновать до самой ночи, от чего Антон едва не скрипел зубами. Оставалось последнее – её согласие, кольцо на палец и поцелуй уже как мужа и жены. Напряжение покинуло белое щедро нарумяненное лицо Марии. – Я согласен. – Антон Красински, вы согласны взять Марию Чекалову в жены? В какой-то момент лицо Марии напряглось, и он словно очнулся от мучительного круговорота мыслей. В голове эхом отдавались строчки о верности и прочей чепухе, произносимые старым священником. Стоя прямо перед ней у алтаря, он не отрывал своего жадного взгляда от неё. Мария сегодня казалась ещё более привлекательной. Антон испытывал голод, но не тот, что утоляется едой. И вот она в прекрасном образе невесты стоит на входе в сопровождении отца Антона.

04

«Ещё немного» – твердил он себе, пока не уснул. Не накрываясь, он лежал с заведёнными за голову руками. Он оставил окно раскрытым нараспашку и вернулся в постель. Антон напряг слух, но он уже ничего не слышал, кроме монотонного лая. Его сладкие грёзы растаяли вместе с дымом, и как раз в этот момент снова заскрипели створки. Как они станут кататься по миру, летать на самолётах, растить общих детей… Всматриваясь в табачный дым, плавно вылетавший наружу, он предавался мечтам. Антон закурил одну из захваченных с собой сигарет. Завтра она станет его женой. От мысли о ней ему стало хорошо. Как он не пытался понять, ведь свет нигде не зажигался, но знал, что шум исходил из той стороны, где спала Мария. Он пытался понять, кто именно: а вдруг воры лезут, хотя по двору бегает не одна собака. Вдруг до его слуха донёсся шум: кто-то тоже открывал окно. Он сжался пальцами в подоконник, вглядываясь в даль. Ночной воздух приятно охладил его лицо, но и только. «Надо впустить холод в комнату, авось это усмирит мои желания» – подумал про себя Антон, вскакивая к окну. Как и пойти и успокоиться в объятиях девиц лёгкого поведения, как он практиковал всё это время, пока ухаживал за Марией. Но он не мог нарушить все устои. Так долго не касаться женского тела… Он, казалось, весь горел. Хоть свадьба случится всего через несколько часов, ему пуще прежнего хотелось оказаться в комнате, где отдыхала Мария. Для него, молодого мужчины в самом расцвете сил, казалось немыслимым придерживаться дурацких условностей. Отнюдь. Волнение? Ни о каком сне речь не шла: кажется, он мог спокойно сейчас встать и вершить дела государственной значимости, настолько бодр он был. Его большая кровать со свежезаправленной постелью жалобно и возмущенно поскрипывала. Антон тем временем тоже не мог сомкнуть глаз, ворочаясь с одного бока на другой. По крайней мере, девушка вскоре прикрыла чуть-чуть окно и вернулась в постель, где тут же уснула. Кажется, неприятные волнения начали отступать. Мария застыла с закрытыми глазами, с улыбкой подставляя пылающие щеки. Складочки на сорочке и тюли зашевелились, заводя свой песенный мотив. Затем потянув створку, она ощутила, как прохладный воздух коснулся разгорячённого лица. Она вцепилась в задвижку и потянула вверх. Внезапно потребовался глоток свежего воздуха, иначе духота в нелюдимой комнате убьёт её. Вдалеке раздавался редкий лай собак. В тёмном небе сияла убывающая луна, освещая огромный сад, погрязшего в пучину безмятежного сна. И вот результат такого унижения она увидит завтра, когда нужно будет его надеть. Благо, он был из тех, кто не имел привычки болтать без надобности, тем самым не вгоняя Марию в более неудобное положение. Он усмехался при виде нижнего белья на девушке, вряд ли достойного невесты Антона Красински. Портной (им был мужчина лет 45 и с дородной фигурой) не скрывал снисходительного отношения. Края новой шелковой ночной сорочки, купленной до кучи во время похода к портному, едва касалась ковра на полу. Не вынося больше бесцельного времяпровождения в кровати, Мария встала и подошла к широкому окну и отодвинула в сторону плотные шторы до самого пола. И вот теперь она лежит в последнюю добрачную ночь и вертится в дорогих прохладных шелковых тряпках. Узнал бы покойный отец, что дочь стесняется своего происхождения, то умер бы опять. За семью, работу, отсутствие образования и прочее. Под крышей дома родителей Антона и ей самой становилось стыдно за всё, что было таким привычным. До недавнего времени не обладавшая и каплей гордости, будущая мадам без двора и образования» не место рядом с уважаемыми гостями. Горестно всхлипывала в своей кровати, но в чужом доме Мария. – Если бы со мной сейчас была мама… Конечно же, не в её пользу. Воображение девушки не знало границ: она мысленно перебирала несколько десятков возможных вариантов развития событий. А может, Антон решит, что она его недостойна? Или обнаружить, что кто-то встанет из зала и поведает всему миру о важной на его взгляд причине, из-за которой брак невозможен. Её переполнял страх отступиться и упасть на глазах «сливок общества» и многочисленных родственников со стороны жениха, забившимися под крышей церкви. К алтарю идти – мечта едва ли не каждой девушки, обернулась для Марии невыносимым бременем.

03

Но девушке это не было помехой для сна: усталость с дороги и пережитые волнения служили ей лучшим снотворным. За окном наконец-то сверкнуло и загремело. Мария улеглась в постель, сойдя на том, что за ней нет никакой вины ни перед кем. Недоговаривать ей, официальной невестой с этого вечера! А то всё о своих увлечениях и планах на будущее. Но потом решила для себя, что он сам должен был рассказать об истории семьи. И вот она дала понять, что корни и социальный вопрос не зароешь в землю. Наверное, ему пришлось приложить много усилий, чтобы стать таковым, каким он сейчас является. Хоть лишь малая часть его жизни прошла в далёкой и так малознакомой стране, но он уже не отличался ничем от коренных жителей Франции. И за этим занятием Мария корила себя за столь необдуманное обсуждение прошлого Антона. Накручивать волосы до талии каждый вечер – такова была привычка девушки, ненавидящей видеть их прямыми. Затем она достала из большого кожаного чемодана серый от грязи мешочек с тряпочными полосками, брошенного днём небрежно. Его сменила любимая много раз стиранная хлопковая ночная рубашка до пят без украшательств. Она уселась воле трельяжа и стала стягивать с себя дурацкое платье. Большая кровать с балдахином, огромная люстра с нитями из стеклянных шариков, мягкий ковёр от плинтуса до плинтуса, трельяж, большое окно с видом на уютную улицу, личный туалет с ванной посередине, да ещё и будуар с огромным пустым платяным шкафом и кушеткой… Оказавшись во второй раз в номере, Мария стала замечать, как шикарно он обставлен. Значит, он врёт сегодня не только любимой матушке. Впервые за три месяца. Помолвка только состоялась, а он уже не в духе. Даже на прощание возле гостиничного номера Антон как-то сухо поцеловал её, что вселяло беспокойство. После этого они оба молчали весь путь. – Ладно, как скажешь. – Ничего, скоро она тебя полюбит и примет. Только дай ей время. – Но мадам Красински явно ко мне не располагает… – Ерунда, я всегда считал, что классовые различия существуют только для снобов. Вот мой отец вполне принял тебя. – Да не из левых я! Но я из рабочего класса, и не ровня тебе. Мария замахала руками, не радуясь своей несдержанности. – Да. Однако какое это имеет значение? Ты ведь не заявляла о своих левых взглядах. – Так ты из тех…! – с удивлением воскликнула Мария. – Ты права, мои родители бежали из Российской империи, когда пошли гонения на высшие слои общества. Иначе нам было бы несдобровать. – Я весь вечер наблюдала за тобой, а ты всё не обращал на это внимание. И кстати, вы же бежали, я так поняла? Таки задела его за живое. Мария увидела, как потухли его глаза. – Лично мне именно так показалось. – Ой, неужели ты решил, что я имела в виду, что мне важно больше не твоё мнение? Конечно, поэтому я и спрашиваю. – Почему же не пришлась? – пожал плечами Антон, – думаешь, что не справилась? В любом случае, я доволен тобой, а это разве не важно? – Антон, как я справилась? Мне кажется, я пришлась не по двору… Когда они уселись под аккомпанемент лая Феникса в автомобиле, на котором Антон намеревался довезти Марию домой, она перестала сдерживать своё любопытство. Ленина и прочих она презирала, ненавидела и желала им сгореть в аду. Но в одном Антон был сердечно благодарен матери: она не стала поднимать тему политических взглядов. И Мария своим появлением только напоминает о них. Он прекрасно знал, что та никогда не примет простолюдинку, да и с территории Российской Империи, которая воплощала собой все ужасы. Антон же не стал зацикливаться на материнском восприятии. Мария в глубине души расстроилась, что не сумела за вечер растопить сердце чопорной даме, хотя приложила немало усилий к тому, чтобы слоить о себе лучшее мнение. И оно придавало ей сходство со старой ведьмой. Не только тон противоречил сказанному, но и лицо: все такое же едва скрываемое презрение. Если отец Антона сердечно прощался и вновь поцеловал руку Марии, то мать сухо отделалась фразой про то, что она была рада знакомству с такой замечательной девушкой. Антон с Марией ушли сразу же после последнего гостя, которым был овдовевший двоюродный дядя. Остаток вечера тоже был выдержан с достоинством, и гости стали расходиться. Хотя в глазах все ещё можно было заметить проблески страха и обиды. На любой хамский выпад она молча улыбалась. Её самообладание потихоньку стало закаляться ещё со встреч в ресторанах и театрах. Стоит отдать должное Марии. И подобные реплики подкреплялись снобистским тоном и смешком. – Так вы – телефонистка? Да, надо признать, что все профессии важны, милочка. Зажатая, неумение поддержать беседу, ведущую по большей части на французском, нервозность. Поэтому Марию то и дело подводили к тому, что она не из их круга. Гости не скрывали, что их очень удивил выбор Антона. Представить свою дальнейшую жизнь без Марии – все равно что отправиться на эшафот, не будучи в суицидальном настроении. Однако для него важно было, чтобы родители, несмотря на безоговорочное одобрение, не сопротивлялись тому, что он выбрал простушку без гроша в кармане и манер. Отчасти ему помогали родные стены и верный пёс у ног. Несмотря на кажущую беззаботность и источающее веселье, Антон тоже нервничал. Неужели Антон и правда овладел её мыслями? Ей стало почему-то чрезвычайно важно держать лицо перед великосветскими выскочками. Мария не расслаблялась ни на секунду, ведь за проявление малейшей слабинки не простят. Час за часом, и весь вечер прошёл калейдоскопом. А от неё ведь требовалось произвести хорошее впечатление, и никак иначе. Вдруг шайка из голодных на зрелище и предубеждение расценит это как знак того, что Антон подцепил алкоголичку. Марии хотелось безумно взять бокал с шампанским у дворецкого, но она не осмеливалась на подобное. Званый вечер продолжался. Но в ответ лишь улыбнулась одними губами. Мария в душе возмутилась: «Она говорит обо мне так, словно я копеечная вещь». Сказанное Марлен не соответствовало выражению лица. – Какая честь, что Антон теперь официально обзавёлся второй половинкой! До чего же прелестно! Марлен хоть и казалась красоткой, но вечная маска надменности отвращала любого, кто ценил лёгкость и искренность. И сразу же обзавёлся женой, чьё происхождение могло удовлетворить чопорных родных в полной мере. Далее он устроился в какую-то контору, управляемой двоюродным дядей. Более того, Энрико учился вместе с Антоном в одном колледже. Они оба возрастом не старше Антона. К тому скромному числу принадлежали Энрико со своей пассией по имени Марлен. После небольшого представления пару окружили гости того вечера, которых насчитывало около двух десятков, в том числе и те, кто удостоился чести видеть Марию раньше. Но злые глаза матери Антона говорили куда красноречивее. Родители, глядя на них, выразили свои поздравления и надежду, что брак принесёт немало дивидендов. Та тут же воскликнула: «Да!», и растопырила пальцы, чтобы кольцо оказалось там, где причитается. – Мария, согласны ли вы стать моей женой? Изнутри на неё глядело кольцо с сияющим камешком. Перед её лицом оказалась раскрытая коробка, оббитая красным бархатом. И он опустился перед раскрасневшейся Марией, чтобы встать на одно колено. Мадам Красински пыталась что-то сказать сыну, но тот отмахивался. – Раз так, то я хочу сделать небольшое объявление! Положение спас Антон, прижав к себе едва живую от избытка эмоций девушку. Отец семейства не торопился отпускать руку будущей невестки, и это приводило девушку в смущение, проявлявшееся в румянце. Хоть отец Антона произвёл на Марию успокаивающее действие, ей не давало покоя едва скрываемое неодобрение мадам Красински. – Добро пожаловать! Наш дом – ваш дом. У моего сына безусловно отличный вкус. У матери Антона в глазах вспыхнул недобрый огонёк. Седовласый мужчина же напротив проявил галантность: взял руку Марии и поцеловал. Однако сказанное было с такой интонацией, что можно было бы решить, что мать Антона совершенно не разделяет его выбор. – О, Саша! Смотри, Антон таки привёз к нам на званый вечер свою девушку! «Неужели это его отец?» – мелькнуло у Марии смелое предположение. Хоть голову покрывала седина, его лицо оставалось привлекательным: прямой нос вкупе с выдающимся подбородком, высокими скулами, ясными зелёными глазами и великолепными зубами. Несмотря на полувековой рубеж жизни, он мог похвастаться прямой гордой осанкой и высоким ростом. Пока женщина окидывала изучающим взором едва державшуюся на ногах девушку, к ним подошёл мужчина лет 50. – Мама, позволь представить девушку, которая похитила моё сердце! Однако новоявленная мадам удовлетворилась и таким ответом, не поведя бровью. И кудри, накрученные при помощи тряпочных полосок, все же получились не такими, как хотелось бы. Но с другой стороны: он ведь не мог сказать, что Мария долго одевалась и собиралась. Чтобы она врала своей матушке! Мария не могла бы точно сказать, что её удивило больше: откровенно некрасивая мать Антона или его ложь по поводу причины опоздания. – Мама! Прощу прощение! Машина немного барахлила. Однако картину сильно портил выдающийся нос с горбинкой, сильно подчёркнутый гладко зализанными и собранными в тугой пучок тёмными волосами. Под изогнутыми тёмными бровями искрились карие глаза в обрамлении дониных ресниц. Тонкие губы алели на фоне сильно напудренного лица. Довольно гладкая кожа, но лишённая свежести. Эта радостная реплика принадлежала женщине из того сорта, про который говорят «неопределённый возраст, длящий с 18 лет и до бесконечности». – Антон! Как же мы все тут заждались тебя! А он только со псом возится! Марию возмутило, что Антон не замечает того, что ей страшно, и что ей нужна моральная поддержка. Что касается девушки, то подавленный смех испарился вслед за весельем. Антон только веселился, подыгрывая собаке. Мистер Киссель провёл их в зал, хотя скачущий Феникс то и дело препятствовал сему. Тот бросил уже не понимающий взгляд, но ничего не сказал. Мария чуть не спрыснула, услышала фамилию этого мужчины. – Спасибо, мистер Киссель. – Месье и мадам Красински давно ждут вас, прошу. Изучающий взгляд серых глаз на спутнице Антона, весьма напоминавшую ему растерянного воробья, после чего он обратился к новоприбывшим. Безукоризненный сидящий на нем костюм камердинера. Прямоугольное лицо, черты лица в кучку, пробивающая седина в темно-каштановых волосах. Следом за псом появился высокий мужчина лет сорока. Ей же ещё целоваться с ним. Лабрадор смачно облизал Антона, от чего Марией овладела брезгливость. – Ах, мой Феникс! Я тоже по тебе сильно скучал! Собака своими размерами внушала девушке ужас. Первым, кто встретил их, был лабрадор. Антон словно не замечал, как один из них явно не рвётся внутрь шикарного особняка. Мария едва семенила за своим возлюбленным. Уж возможно кому-то из них не захочется предать виновницу торжества анафеме. К тому же, наверняка приглашены несколько знакомых, которые нам повстречались на театральных вечерах. Неужели она влюбилась в того, кто так отчаянно вызывал антипатию каких-то три месяца назад? Да и что ей терять? Рано или поздно этому следовало случиться, если они хотят быть друг с другом. В попытке унять волнение, она стала успокаивать себя разными доводами. Голова закружилась, и Марии стоило немалых усилий не выдать своего состояния. – Лично я собирался представить свою девушку лишь семейному кругу, а остальное уже не по моей вине. Тот, как всегда, заулыбался ободряющее, хлопая по её изящной белой руке, которая лежала на его локте. – Антон, я чего-то не понимаю, но неужели ты представишь меня не только твоей семье? Вряд ли его родители держат столько транспорта. Затем за забором взору взволнованной девушки попал ряд автомобилей. Вокруг всей представленной красоты тянулся высокий забор в виде решёток и выше человеческого роста. Сад действительно поражал масштабами: декоративные деревья, постриженные кусты, и множество различных цветов, малознакомых широкой массе. Местами вился виноград, от чего складывалось впечатление, что дом вот-вот погрязнет в пучину окружающего его сада. Жилище семьи Антона представляло собой трехэтажный особняк, выкрашенный в благородный цвет слоновой кости. Дорога заняла не больше часа. Робкий просвет солнца при приближении к роскошному особняку. Бесконечные высокие деревья, из-за глубин которых доносился гул. Но она утешила себя, что хоть дождь не идёт, хотя тучи свисали свинцовые. Долгая дорога на самом современном автомобиле была омрачена досадным фактом: причёска Марии предательски растрепалась. Казалось, куда уже страшнее, но каждая минута, приближавшая час «икс» сводила её с ума пуще прежнего. Одного только упоминания про родителей Антона хватало для того, чтобы пульс подскакивал до небес, а щеки – бледнели. Но выбора не было, и в таком виде она села в машину с Антоном за рулём. Оно плохо сидела в груди, но зато было в обтяжку в талии. Там же Мария в своём отдельном номере примерила наспех купленное платье глубокого зелёного цвета, не шедшего лицу девушки. Они сразу же после поезда остановились в шикарном отеле возле вокзала. Париж девушка не увидела, так как времени было в обрез. Всё предельно ясно. Работа вызывал у неё отвращение, а Антон – уже нет. Мария почему-то была уверена, что игра стоит свеч. Вот и это расстроило матушку, вечно сгорбившуюся над швейной машинкой. И на работе косо посмотрели, когда она гордо заявила, что хочет уйти с работы. Правда для этого пришлось вытерпеть формальности с визой и трудный разговор с матушкой, полагавшая, что дочь уедет навсегда. Не исключением стал визит в поместье, принадлежавшее его родителям. Или те, кто наблюдал, как Мария уничтожает все устоявшиеся правила этикета за столиком в ресторане или на светском рауте. Будь то прогуливающие в парке или будь то посетители авангардного театра. На его фоне она выглядела простушкой, что не могло не бросаться в глаза тем, кто их видел. С тех пор, как в жизни Марии появился богатенький кавалер, приятные волнения стали обыденностью, как и не очень.

02

Теперь появился новый смысл засыпать, чтобы проснуться на следующий день: новая встреча с Антоном. Она больше не находила своего ухажёра непримечательным зазнайкой. Внутри что-то пробуждалось. Казалось, что оно горит приятным пламенем. Лежа в кровати, Мария то и дело касалась место поцелуя. И нежный поцелуй в раскрасневшуюся щеку Марии. – Не за что, мне тоже понравилось. Антон был настолько растроган искренней благодарностью, что только прошептал: – Спасибо за приятный вечер! Впервые она наедалась так сытно и вкусно одновременно. Мария могла поклясться в ту минуту, что счастлива. Но в конце концов многие потеряли интерес к странной парочке, а Мария, чувствуя приятную тяжесть в тяжесть в желудке, перестала думать о том, какое она производит впечатление. Посетители ресторана с недоумением и осуждением смотрели на нечто без этикета. Даже манеры не пугали его, когда она смачно пила чай с молоком или клала огромный кусок пирога в рот. И ела она с большим удовольствием, показывая это едва ли не после каждого укуса блюда. Он упивался скромностью. Антон с улыбкой отметил, как просты её вкусы в еде. Мария заказала жаркое и яблочный пирог. Напротив, ему нравилось, что Мария не стремится наседать на него. Но Антон, будучи утомлённым от наскучивших щебетаний, преследовавших его с самых пелёнок, не огорчался вялому диалогу. И все в таком духе. – Да, возможно. – Погода сегодня просто замечательная, не так ли? Каждая реплика выражала несмелое суждение, даже если тема касалась заурядного предмета для разговора, как погода. Мимо его внимания не проходило то, что Мария преисполнена неловкостью и неуверенностью. Однако влюбленный свято верил в то, что сумеет выполнить безупречную огранку сего бриллианта. Да, простовата, особенно для его окружения. Мария являлась для него живым воплощением богини. Этого он не думал делать с самого дня знакомства, как увидел прекрасную незнакомку у прилавка. Однако Антон вовсе не издевался. Или издевается над той, которой не повезло родиться с серебряной ложкой во рту? Неужели он ослеп? Мария не торопилась верить столь редкому в её адрес комплименту. «Ты прекрасно выглядишь» – заметил он, когда увидел её выходящей из дому. И она уже успела забыть, что Антон заметил себе не ровню в более будничном виде. То, что царило в душе – не случалось доселе. Девушка постепенно начинала испытывать нечто большее, чем желание развеяться. Пара глотков воды из стакана, принесённым официантом, постепенно охлаждали огонь беспокойства. Поди ещё немного, и присвистнет. А значит безвкусность и убогость единственного «выходного» платья не пройдёт мимо его цепкого внимания. Нет, Антон – не Миша, видал всё самое лучшее. Да и не так уж он ей нравился. От такого признания ставилось не по себе, но куда уже деваться. В пятнах крови. Он таскал в нагрудном кармане собственноручный карандашный набросок лица девушки, который пришел с последним, уже посмертным письмом для матери. Его горюющая мать поведала ей, как сын стеснялся признаваться Марии в своих чувствах. На два года старше, голубоглазый и с русыми волнистыми волосами, да вражеская пуля оборвала его жизнь. Был вот сосед, Миша. Да и если честно, вообще никто не ухлёстывал: ни бедный, ни богатый. За ней раньше не ухаживал человек, который не привык считать деньги и даже не работал. С самого утра её переполняло беспокойство. Нельзя сказать, душевное смятение Марии возникло лишь в этом респектабельном ресторане, где один ужин на двоих по стоимости сродни трехразовому питанию на двоих за неделю. Все это придавало его выразительному не в лучшую сторону лицу толику красоты. Идеально сидящий смокинг, белая бабочка под цвет рубашки, сияющий цилиндр, круглые часы на золотой цепочке. Зато Антон вписывался в атмосферу шика и роскоши. Она как никогда ощущала себя не больше, чем скромным представителем пролетариата. Перешитое старое мамино платье из старомодной ткани с дурацким рисунком, а из украшений – только дешёвая цепочка, доставшаяся взаймы от подруги. А что Мария? Нельзя сказать, что ресторан больно дорогой и помпезный, но выбирать не приходилось. Таковы были оставшиеся члены из высшего общества, не сбежавшего кто куда. Мужчины брали лоском, уверенностью во взгляде. У женщин сверкали драгоценности, шелестели невиданные модные платья, витал аромат дорогих парфюмов, который не перебивал даже стойкий табачный дым. Вокруг неё за столиками с белоснежными скатертями восседали представители того круга, куда прежде ей вход был заказан. Мария чувствовала себя белой вороной.

01

Антон содрогнулся и попятился прочь под наблюдением обычного рабочего на остановке. Под потасканной не одним поколением кепкой маячило морщинистое плохо выбритое лицо с крупными носом и добродушными глазами. Он повернул голову налево и увидел мужика в серой с чёрными пятнами униформе. В нос замечтавшего молодого человека ударила смесь из разных неприятных запахов: многодневный пот, смрад нечищенных зубов вперемешку с лухом и смолы на одежде. Марию Антон воспринимал как глоток свежего воздуха. Список очередных непростительных вещей для девушек можно продолжать очень долго. Наигранные смешки, надутые напомаженные губки, узость мышления, склонность к сплетням… Любой разговор скатывался в банальную светскую болтовню. После нескольких свиданий ему становилось неинтересно общество навязываемых пассий. В ней не было того, что так ненавидел Антон – пресыщенность. Робкая беспокойная девушка с непослушными волосами и колючими глазами выделялась на фоне его прежних дам сердца. Безусловно, он не мог пожаловаться на отсутствие женского внимания, но все прежнее казалось таким отдаленным и неважным. То, что происходило с ним – стало в новинку. Антон провожал её взглядом, не в силах сдвинуться с места. Только лоб и глаза торчали из-за макушек сидевших мужчин, ехавших на фабрики. Внутри она кое-как пробилась к боковой стороне, где она могла бы уберечь букет от давки. Затем она скрылась в трамвае, так вовремя прибывшего на остановку. От аромата голова чуть ли не закружилась. Вместо ясного ответа девушка удостоила его загадочной улыбкой, зарывшись носом в букет. – Это следует засчитывать как комплимент? – Да в моем кругу тоже не попадались парни, как вы. Те простые, как ломоть чёрного хлеба Девушка сменила гнев на милость. Как бы там не было, а первое семя симпатии уже дало ростки. Или это просто уловка? А это неизменно приводит к дотошной разборчивости. Ведь наверняка ему довелось перевидеть тысячи девушек и женщин. Да и шутку оценил, а другой сдал бы с потрохами куда не надо. Хоть Марию и раздражал сей напыщенный индюк, но ей льстило, что он так ухлёстывает за ней. – Мне, признаться, никогда не встречались прежде девушки вроде вас. Да вы довольно остроумная особа! Тот засмеялся так, что согнулся пополам. Выпалив столь дурацкую шутку, она с вызовом уставилась на Антона. – Мечтаю, что когда-нибудь встречу принца и выйду за него замуж! Будем жить долго и счастливо! В голову не пришло ничего лучшего, как пошутить. Времена-то тяжёлые, как-никак война и революция за плечами страны. Какое это имеет значение, когда надо жить сегодняшним дем и зарабатывать на хлеб? Сложно нарисовать себя в сорок лет, в 60… Однако оно представляло собой что-то нереальное и далёкое. Нельзя сказать, что она не думала о будущем. Простой на первый взгляд вопрос сильно озадачил Марию. – И что, вы планируете всегда соединять двух абонентов? Может, имеются какие-то желания? Ему явно не льстило делить приглянувшуюся девушку с какой-то там работой. Поклонник продолжил сохранять интерес. – Не сказать, что интересная, но самая непыльная из всех вариантов, которые доступны девушкам в наше время. – Ого, наверное, интересная работа, не так ли? – На работу. Я работаю телефонисткой. – Куда идёте, если не секрет? Антон явно был доволен собой, ведь он целых 20 минут выбирал букет в цветочной лавке. Пухлые губы до самых ушей, и никто не догадался. Марии стоило героических усилий, чтобы не подать виду, что она скорее не рада цветам. Плюс это накладывает на неё обязательства. Увянут же к вечеру; смену не перенесёшь и не сократишь. Сломают в переполненном трамвае, а на службе где поставишь? Поскольку девушка направлялась на работу, ей подобный груз лишь доставлял неудобства. Однако преподнесённые цветы возымели лишь краткий эффект. Впервые в жизни! Марии было приятно получить в подарок букет цветов. – Ну, что вы! Не стоило так утруждаться! – Доброе утро, Мария! Примите от меня небольшой презент! Антон словно не заметив её не очень воодушевлённого лица, улыбнулся и протянул ей букет красных роз, спрятанных до этого за своей широкой спиной. Только двоим из них хотелось продолжить общение, и этим человеком была явно не преследуемая девушка с задетым самолюбием. Поэтому, завидев его у порога дома на следующий день, она едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. Однако Мария не дооценивала рвение и настойчивость того малопривлекательного парня. Осознав своё величие над этим Антоном, она после этого перестала думать о нём. Даже маме помогает, ведь отец погиб на недавней войне, а шитьём на дому мало что заработаешь. Зато она – независимая женщина, которая знает как зарабатываются деньги! Самолётиками он играется, ха! Разве это считается его личной заслугой, из-за которой он возвышается над простыми рабочими девушками? Всего лишь потомок тех, кто вхож во высший класс и сбежавших из страны, почуяв неблагоприятные перемены. Да кто он такой? В её душе росла злость на привязавшегося пижона. Не слушая его прощальной речи, она закрыла за собой дверь. Марии не понравилось такое нескрываемое оценивание, в котором просматривался неоправданный снобизм. Антон, придирчиво оглядев фасад дома, присвистнул. – Вот мой дом. Спасибо, что проводили. Окна выходили на улицу, всегда шумную, но никто не выражал страданий по этому поводу. Она жила на первом этаже в квартире из двух комнат. Дом представлял собой классический образец массовой архитектуры на то время; двухэтажные дома с вычурной лепниной, толстыми кирпичными стенами, и даже балконами. Мария ничего не ответила на столь ненужные откровенный выпад в адрес той мадемуазель, так как к тому времени они подошли к дому. – Но я не могу жениться на избраннице, чьи умственные способности не блещут; да и капризная до жути. Ещё они настаивают на срочной женитьбе на девушке из их круга. Сейчас осваивает самолёты, хотя его достопочтенные родители не скрывают того, что им было бы больше по душе менее рискованное хобби; ему даже не пришлось воевать в недавно окончившейся войне. В Киеве он проездом уже около недели, желая побродить по знакомым улочкам, на которых провёл большую часть своей жизни. Новоявленный знакомый поведал и о себе, что ему недавно исполнилось 24 года, окончил какое-то до жути престижное учебное заведение во Франции. Девушке хотелось идти молча, но придерживаться этого было бы невежливо, так что, то и дело бросала короткие, но достаточно информативные ответы. За первым обычным вопросом последовали и другие. – Очень приятно, я – Мария. – А как вас зовут? Вот моё имя – Антон! Кто знал, что за солнцем через пять минут последует, хоть и мелкий, но все же дождь? Идти домой следовало около пару кварталов, так что кое-кто вступит на порог, будучи мокрым, и услышит ненужные причитания матери на тему простуды. Так что ей пришлось кивнуть, следуя своему до боли знакомому маршруту. Мария чувствовала себя достаточно уставшей, чтобы возражать или кокетничать. И девушке это не понравилось. Несмотря на столь любезные слова, в его голосе улавливался скорее не просьба, а приказ. – Девушка, позвольте вас сопроводить и укрыть от дождя! Широкая улыбка все так же не сходила. На выходе с двумя покосившими ступеньками из серого кирпича её встретил тот же парень с ломанным носом. «С чего бы это пришло в мою голову?!» – удивилась самой себе Мария, хватая бутылку с молоком со скоростью мухи. А как же романтика, семейный уют и жизнь в своё удовольствие? Пока Мария вручала ей деньги, с грустью отметила, что кому-то уготовано провести большую часть жизни за прилавком. – Девушка, расплачивайтесь за молоко, не задерживайте очередь! – вывел из неожиданного ступора голос уставшей продавщицы с нависшими веками, из-под которых едва можно было разглядеть маленькие глазки. И под глазами – синеватые мешки. Никто из её окружения так не одевался. Галстук, пальто, костюм. Одного беглого взгляда на парня было достаточно сделать, что он весьма не прост. Так что, с полной уверенностью можно утверждать, что ей просто показалась непривычной такая заинтересованность. Не тот типаж: Мария мечтала о том, кто напоминал бы ей Дугласа Фэрбенкса, нынешнего героя девичьих грёз. Карие глаза, резко контрастировавшие с русыми кудрявыми волосами. Нос, явно познавший не один точный удар кулаком, квадратный подбородок, тонкие губы, за которыми скрывались зубы в образцовом порядке… Не то, чтобы он ей понравился. Мария поймала его взгляд, и покраснела; круглые щёки горели словно после пощёчины. Или просто не замечавший. За ней стоял молодой человек, упрямо мокнущий под начавшимся дождём. Стук повторился, и она удосужилась повернуть голову в сторону небольшой пыльной витрины. Нередко в голове назревали робкие мысли с манящей перспективой так просто взять и пойти куда глаза глядят. Для девушки, преисполненную самых сладких грёз, лет двадцати от роду подобный жизненный расклад не мог являться приземленным. Они оба заполнили все едва начавшую взрослую жизнь девушки, что вызывало в душе зачатки ненависти и злобы. Это проявлялось тем, чтобы на короткое время забыть об унылом доме и такой же работе с бесконечно трезвонящим коммутатором. Небольшой магазин в двух кварталах от дома, куда она зашла за молоком, являлся для неё тем местом, в котором она могла немного расслабиться. Стук мог сравнивать по силе с громом среди ясного неба. Мария содрогнулась, услышав за спиной настойчивый стук по стеклу витрины магазина. Магазин навевал желание никуда не спешить, а просто стоять себе здесь и отдыхать душой. И запах хлеба, испечённого вот буквально полчаса назад. Стук каблуков туфель на продавщице выдавал прирождённую неспешность. Шелест бумаги, в которую заворачивали кусок дешёвой колбасы. Мерный стук падающей мелочи на прилавке и тихие голоса разговаривающих между собой двух покупателей впереди.

Конец

Мария, все это время лежавшая в оцеплении и с закрытыми глазами, подскочила на месте. Она открыла глаза, налитые чугуном, и увидела перед собой потолок. На потолке красовались всякого рода украшательства вроде лепнины вокруг огромной люстры и по углам. В этих гостиницах экстра класса они представляли собой отличительную черту, недоступную дешёвым отелям. На потолке виднелась полоска света, исходящего от окна, небрежно задёрнутого бархатными бордовыми шторами до пола. Но даже такой робкий источник заставлял чувствовать Марию кошмарно. От него болели и слезились глаза. Но болели не только они, но и все в голове. Последнее, что она помнила из произошедшего с ней – как Антон душил её и бил головой об спинку кровати. Ещё и сон дурацкий приснился, в котором вся жизнь с ним пронеслась от конца до начала. Только приподняв голову, она почувствовала приступ тошноты и острой боли в затылке. Не выдержав, Мария с ужасом положила голову обратно на вычурную подушку в шелковой наволочке цвета чайной розы. Полежав так какое-то время, она потянулась рукой к затылку, который не прекращал давать о себе знать тупой болью. И тут её как током ударило: рука коснулась чего мокрого и липкого. На длинных тонких пальцах была чья-то кровь. Нащупав рану на голове, Мария осознала, что у неё разбита голова. – Антон! Но в комнате по-прежнему царила гнетущая тишина. Она поняла, что произошло что-то непоправимое. Ведь этот сон не был сном как таковым. А разбудил её звук выстрела. У мужа вроде как имелся револьвер. В кого он мог стрелять? Едва собравшись с силами, Мария стала неспешно подниматься. Перед глазами то темнело, то плясали белые блики. Поэтому ей не сразу удалось заметить ноги лежащего Антона. При виде них она упала на прикроватный ковёр, на котором и стала подползать к мужу. Тот лежал ничком, а под головой лужей растеклась кровь. – Антон, проснись! – хрипела Мария, тормоша бездыханное тело мужа, но ещё тёплое. Для неё уже не имела значение донимавшая головная боль вкупе со слабостью в теле и тошнотой. Поняв, что её попытки – тщетны, она закричала так громко, что зазвенело в ушах. Ей казалось, что это должно вернуть Антона в этот бренный мир. – Мадам, что случилось? – послышалось из-за закрытой двери. – Мы слышали выстрел. Откройте, пожалуйста, дверь! Но Мария не внимала их настойчивым просьбам. Обессиленная, она положила свою окровавленную голову рядом с размноженным черепом мужа. Затем взяла труп за руку, которая отказывалась разгибаться. Кое-как переплетав свои пальцы с его, она закрыла глаза с улыбкой на губах…

Чужая жизнь

1

Изучающий взгляд при виде своего отражения в зеркале продолжался целую вечность. Узкие тёмные глаза, желтоватая кожа, гладкие блестящие волосы чернее ночи ниже лопаток, маленькие пухлые губы и тонкий стан… Растерянность и страх на лице девушки выдавали её душевное смятение и отказ верить тому, что она видела. Затем она коснулась лба у линии роста волос, где виднелся свежий кровоточащий шрам, зашитый нитками. Он шёл даже вглубь растительности. – Вы что такое творите? – в больничной палате раздался голос входящей медсестры. Тон сказанного усиливал озвученное недовольство, и девушка тут же стала наматывать повязку обратно. Нельзя сказать, что ей удалось проделать это с точностью какого-нибудь доктора. Бинт словно скользил по волосам, но девушка ничем не намекнула медсестре, что нужна помощь. Кое-как покончив с этим, она шаткой походкой вернулась в единственную в комнате койку в окружении капельниц и нескольких аппаратов. Все это время, занявшее не более пары минут, медсестра стояла возле двери. Для неё самоизучения пациентов не были в новинку, как-никак за 20 лет работы и не такое повидаешь. Поэтому она знала, как приводить их к чувствам. Несмотря на свой довольно мягкий характер и желание смягчить страдание больных, она нередко прибегала к строгости. Твёрдость и недоумение всегда подкреплялось плотно сжатыми губами и нахмуренными бровями. Поэтому неудивительно, что пациентка моментально бросила своё неблагодарное занятие и вернулась в постель. Полулежа, провинившаяся накрылась прохладным бельём, сложила руки на животе и молча уставилась туда, где заканчивались её ноги. Такую картину медсестра наблюдала третий день подряд. Перед этим было не лучше: врачи опасались, что операция на мозге окажется безуспешной и придётся отключать от аппарата искусственного жизнеобеспечения. Кома после операции длилась два месяца, и они не теряли надежды, ведь обследование головного мозга показывало положительную динамику. Но пациентке будто понравилось спать, и никто не знал, как вырвать её в явь. Только ожидание могло длиться и год, а то – и десятки лет. На кону стояло слишком много, чтобы так просто сдаться. Однако горячо желанное пробуждение не преподнесло экстраординарных результатов. Замедленная реакция на слова с жестами персонала вкупе с немотой и отсутствия желания к коммуникации – пока что было всем, чем могла порадовать проснувшаяся. Но и этого было достаточно, так как случай – эпохальный. Прежние попытки на её предшественниках не удавались ни на йоту: смерть на столе в 100 процентах случаях. Не успела сестра сменить капельницу, как в палату ворвались десяток людей в медицинских халатах. По скромным подсчётам женщины, – это уже десятый раз за последние 72 часа. Ей невольно становилось жалко едва очнувшуюся азиатку. Наспех повязанный бинт местами слегка окрашивался в красные пятнышки. Она встала у окна, пока палата была занята новоприбывшими. Лекция, как обычно, не должна долго продлиться. – Это новое слово в науке! – начал со стандартной фразы главный врач хирургического отделения. Он же и проводил операцию, так что ему было что поведать заезжим коллегам. – Десятилетиями учёные во всем мире размышляли над тем, как успешно оживлять замороженные тела человека. И каждый раз претерпевали крах, окончательно умертвив желающих. Хотя были ли те невезунчики мёртвыми? Нет, потому что их мозг был ещё работоспособным, когда замораживались. То есть формально все умиравшие просто спали в криокапсуле. Однако разморозка всегда шла не так: то температура не та, то просто не успевали в мелочах. Так что мы просто учли все ошибки и проанализировали. Мы решили, что лучше начать с меньшего. То есть спасать именно мозг, а не тело. Вот наша пациентка живёт в сознании аж три дня, и её показатели только улучшаются. Не могу точно сказать, повезло ли нам, или же, мы можем спокойно ставить на поток массовое разморожение и возвращение к жизни тех, кто застал 21 век. Итак, тело принадлежало Мин Ли, японке 23 лет. Была не замужем, работала ассистенткой на ферме по выращиванию искусственного мяса. За пять лет до своей гибели написала завещание, где указывала, что готова пожертвовать себя для научных экспериментов. Погибла во время автомобильной аварии, больше всего пострадала голова: при выпадении из пассажирского заднего сиденья справа она вылетела прямиком в кучу из бетонных плит. Смерть мгновенная. То, что вы видите почти целое лицо – заслуга специалистов по пластической хирургии, не без помощи энтузиастов, которые выращивают целые части тела. И все очередные коллеги одобрительно закивали головой, одаривая лектора аплодисментами. А та, о ком шла речь, впилась в говорящего туманным взглядом. Помимо мулатки в синей хлопковой униформе из рубашки и брюк, она знала и его. Для неё его монолог не представлял ничего нового, но был слишком сложным для осознания. Она только сегодня встала без чьей-либо помощи, и из-за этого её переполняла физическая усталость. Хотелось лежать в тишине… – Мин Ли могла бы гордиться собой по полному праву! Именно в её черепной коробке мозг ожил! Невиданное доселе чудо! Медсестра, сохраняя железное молчание, удивлялась подобному цинизму. Вряд ли погибшая собирать покинуть мир так рано и при столь чудовищных обстоятельств. А завещание нынче пишет каждый второй по наступлению совершеннолетия. Такова мода среди молодёжи. Современным подросткам, пресытившимся от спокойной и ленивой жизнью, хотелось похвастаться друг перед другом полезными жертвами. Кто-то выполнял волонтёрскую работу или старался изобрести очередную пилюлю от человеческого страдания, а кто-то поступал проще и жертвовал себя для научных экспериментов. Вроде и сделал что-то хорошее, но при этом не пошевелив пальцем. Диана, – именно так звали сестру, – не преуменьшала заслугу японки, тем более, глядя на живую плоть, но на её месте мог быть любой. – Ваши труды достойны самой Нобелевской премии, не меньше! – воскликнула единственная женщина среди собравшихся докторов и учёных. – Безусловно, я не отказался бы от неё! – Гордо ответил тот, кто совершил воистину масштабный прорыв. – Поговорим же о внутреннем содержании. К сожалению, тело девушки не больше, чем почва. Это уже не Мин Ли, но другая личность, которая прибыла к нам из позапрошлого века! И снова аплодисменты. – Если верить данным, в тело Мин Ли вживили мозг некого Валеева Тимура. Он был одним из не самых примечательных предпринимателей, работавший на разных континентах. Умер от сердечного приступа в возрасте 35 лет. За год до смерти интересовался вопросами гибернации в криокамере. Ему, скажем так, повезло упасть без памяти в квартале от медицинского центра. В этом деле, сами понимаете, важно успеть подвергнуть тело заморозке, пока жив мозг. Диане с трудом удавалось сдерживаться. Несмотря на половину жизни, проведённую в качестве медицинской сестры, она не обросла коконом цинизма и профессиональной деформации. До неё каждый пациент был просто человеком, которому не повезло оказаться на больничной койке. А этот стоит в окружении слушателей с горящими глазами и не замечает, что у Мин или Тимура повязка нарушена и местами испачкана кровью. Когда палата опустела, Диана увидела Мин или Тимура спящей. Она с жалостью поправила постель и вышла из палаты. Сегодня, как и впрочем и всегда, ей предстоит слишком много работы.

2

Тимур открыл глаза. За огромным окном слева от койки висела густая мгла. В палате светился светильник над изголовьем. И робкий свет заставлял жмуриться так, словно он был солнцем в зените. На этот раз боль в глазах была единственной не то что днём, когда здесь стояла кучка людей в безликой врачебной униформе. Но не боль была его проблемой. А тело, в котором он отучился. Как так случилось, что вчера он ходил пить кофе с поставщиками, а сегодня отучился черти где? И почему руки с растительностью и короткими пальцами превратились в тонкие девичьи? Тонкое запястье и миндалевидные ногти как у его жены… Выпуклость на груди, где всегда было плоско. И ничего – ниже. А лицо? Те же тёмные глаза, но разрез уже другой. Никакой рыжей бороды. Редких каштановых кудрей. Ничего от него прежнего. От былого тела с приличной мышечной массой не осталось и следа. Ощущение непривычной лёгкости давило на него. Он не раз щипал себя, чтобы убедиться, что это не чудной сон или игры в виртуальную реальность, чем не брезговал в свободное от работы время. А дети? При мысли о семье он было вскочил, но комната погрузилась в туман, а пол словно зашатался. Тимур упал обратно с видом поверженного. Запоздалая догадка кольнула в сердце. Из глаз с лёгкостью потекли слёзы. Одиночество Тимура не длилось долго: в палате появилась та сестра, которую он видел раньше. Но ему не было дело до неё. Грудь сдавливало, и он порывисто дышал. – Вы в порядке? – участливо спросила Дайана, всматриваясь в лицо мужчины в теле женщины. Тот, не ответив, отвернулся. Взгляд – в никуда, ладонь – щеку, ноги согнуты. И плакать невозможно было перестать. Дайана посмотрела на прикроватную тумбочку. Принесённая ранее яичница с тостом и чаем с лимоном больше не напоминала своим присутствием. Женщина усмехнулась и забрала поднос. Сегодня пациент впервые поел сам, не оставив ничего.

3

На выходе из клиники, Тоня (имя выбранное Тимуром) оказалась в сильном смятении. Все вокруг было серым и безрадостным. Она зажмурилась, полагая, что увиденное – не больше, чем оживший плод её мрачного воображения. Однако ничего не изменилось. От уличного освещения и фар автомобилей исходил смутный свет. Высокие здания сплошными рядами и чуть ли не до самых небес. Тяжёлый затхлый воздух, в котором ощущалась смесь мусора, аммиака, дыма и прочего. «Не забудьте надеть маску, когда выйдете на улицу» – вспомнились слова хирурга, который соизволил выпустить «подопытную крысу» на свободу. Только что это за свобода такая? У Тони не было ни друзей, ни семьи, ни родного угла. Зажав в правой руке адрес её новой квартиры, она евой нацепила маску. Ей было слишком страшно стоять вот так в полном одиночестве на лестнице. Одна из припаркованных рядом машин разразилась сигналом. Тоня оглянулась на звук и увидела парня, машущего ей. Плоский широкий нос, коротко стриженные курчавые волосы, пухлые губы – девушка пыталась вспомнить, видела ли она после пробуждения в новом теле хотя бы одного белого человека? Не успела она погрузиться в дальнейшие размышления, как парень снова засигналил. Тоня тут же пошла вниз к машине. Затем она вручила адрес и села на заднее сиденье. Парень, как и она, не проронил ни слова. Даже во время долгого пути по унылому городу.

4

Небольшая квартира на пятом этаже в непримечательной высотке не вызвала у Тони никаких эмоций. Самый необходимый минимум мебели, гармонично вписывающий в интерьер в голбых тонах. Кухня, совмещённая с гостиной, спальня и санузел. Огромные окна с беспроглядной тоской снаружи. Ей казалось, что она просто переехала в другую больничную палату. Она села на диван и разблокировала планшет, который лежал на столике из тёмного стекла. Руки дрожали. Тоня не один день терзалась от любопытства касательно близких, которых пришлось покинуть слишком рано и внезапно. Как жена, дети, родители, друзья и все те, кого она знала, жили без Тимура? Что чувствовали? Что делали? Чего достигли? Особенно занимали ум дети. Выросли ли они? А если да, то кем стали? Оплакивали ли они отца? От усиленных размышлений, порождающих не один десяток вопросов без ответа, голова шла кругом. Однако держа источник, который способный лишить мучений, Тоня не спешила пробивать в поиске социальных сетей их имена. Что было тому виной? Страх. Не то чтобы Тимуру хотелось, чтобы дети непременно достигли больших успехов, но ведь в жизни никуда не деться от крайностей. Без них человек просто не способен обойтись, как бы ему не хотелось. Ему не хотелось думать, что его преждевременная кончина ужасно повлияла на родных, а уж если дело касается детей… «Валеева Инга» – набрал он имя жены. За неё он меньше всего переживал. Не потому что он не любил её, а скорее потому что в нем присутствовала стойкая уверенность в безупречной психологической выносливости. Бедной она не осталась, получив в наследство дело мужа, которое они же вместе и начали. Вдобавок дети отлично помогают пережить внезапную потерю супруга. Нет, за Ингу он не переживал. Неприятный укол вонзил где-то в сердце. Ни слова упоминания о Тимуре из её уст, зато многочисленные фотографии со вторым мужем, за которого она вышла замуж спустя два года вдовства. Несмотря на то, что прошли десятки лет со дня его смерти, для него время текло в своём темпе. После пробуждения он смотрел на мир в новом теле всего две недели. Так что, ревность в его случае нельзя назвать нелогичной. Тимуру потребовалось пять минут, чтобы осмыслить прочитанное и продолжить начатое. Уняв свои эмоции, бурлящие изнутри, он продолжить листать одну страницу за другой. Вот и дети. Снимков с ними попадалось не так много, однако для Тимура они воплощали собой все сокровища мира. На его девичьем лице то возникала искренняя радостная улыбка, то сводились брови. В глазах детей затаилась боль, и даже беззаботные позы и растянутые губы не скрывали очевидного. По истечении времени печаль едва ли стиралась с их лиц. Тимур снова остановился, так как среди интересующих его снимков то и дело попадался мужчина, которого он уже ненавидел и едва мог игнорировать. Вкладка с поиском информации про жену закрылась, и теперь Тимур набирал имена детей. Илья Валеев. Ему было всего 12, когда не стало Тимура. Судя по фото, он тяжело переживал смерть отца: одет всегда в чёрное, вымученная улыбка и горе в карих глазах. У Тимура защемило в сердце. – Прости меня… – впервые прозвучал его голос в неуютной квартире. За окном уже совсем стемнело, однако Тимур не замечал этого. В комнате светился только экран планшета, тонкого как лист бумаги. Сын закончил медицинский факультет, стал выдающим кардиологом. Был женат трижды, имел одну дочь от последней жены. Тимур с ужасом глядел на фото, на которых сын постепенно превращался из подростка в юношу, а затем – и в мужчину. Густые каштановые кудри постепенно редели, пока не остались по боках и сзади. Да и те остатки неумолимо подвергались обелению. Круглое лицо с румянцем на щеках приобретало резкость. Череп укорачивался, подбородок уменьшался, кожа обвисала. Вечная тоска в глазах сменилась усталостью. Прямая осанка сменялась на сгорбленность. И вот его не стало. 83 года жизни. Намного больше, чем прожил Тимур. Тимур откинулся назад, уложившись к спинке дивана. Если в случае с Ингой его переполнял пламень ревности, то в случае с сыном не то пустота не то боль. Он пережил собственного ребёнка. Вот уж воистину нет хуже смерти своих детей!… От накрывшей его скорби он забыл, что сын застал преждевременный уход отца из жизни. Для него Илья по-прежнему славный мальчишка, который любил играть на гитаре и играть в видеоигры. А этот мужчина, кем он стал, – совсем чужой человек, с которым никак не получается ассоциировать с собственным сыном. Безутешному отцу хотелось бы верить, что это только плод его воображения или сон, но умом понимал, что это реальность, хочет он этого или нет. Чтобы навести справки про Юлю, ему потребовалось ещё больше времени и мужества. И чуть не пожалел, когда вылезло окно с фотографиями и информацией. Её жизнь оборвалась в 19 лет в авиакатастрофе, когда она летела в Индонезию. Девушка летела одна, так как превратила путешествия в работу, так как стала трэвел-блогером. Никакой личной жизни, профессиональных достижений, только фото, где она мелькала на фоне известных достопримечательностей. Ей шёл десятый год, когда случилось непоправимое с отцом. Складывалось впечатление, что она пережила это гораздо легче, чем брат. Прокручивая однотипные снимки с дочкой, выросшей в красивую девушку с длинной косой и небесно-голубыми глазами, Тимур окончательно раскис. Оставив планшет на столике, он встал и подошёл к окну. Смутные световые огоньки с домов напротив и отдалённый гул автомобилей. В небе время от времени гремело. Тимур держал себя руками, словно помогая себе сохранить самообладание. После осознания того, что никого не осталось от его семьи, которую он знал и любил. «Их нет» – одна и та же мысль вертелась в голове. И вот его обдало жаром. А есть ли он? То, что он сейчас стоит живой – ничего не значит. Единственное, что принадлежит ему – это мозг с его нетронутым сознанием. А тело, жизнь, время – все такое чужое. Быть женщиной, когда ты родился мужчиной – задача не из лёгких. Он не умел краситься, укладывать волосы, подбирать одежду. Назад дороги нет, а значит, ему предстоит пройти возникшие трудности в полном одиночестве. Тимур прислонился лбом к холодному, такому безразличному стеклу. Он закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать. К редкому грому и монотонному гулу машин добавился умиротворяющему стук капель дождя. Мужчине стало отчасти полегчало. Он не открывал чужие глаза, даже когда сверкала молния.

5

Двадцатый день жизни за пределами клиники в незнакомом мире не принёс ничего хорошего. Как и предыдущий. Пустота, разочарование, отсутствие поддержки – лишь малая толика того, что овладевало Тоней. Сидя в баре, где все тонуло в цвете крови, она пыталась забыться. Ничего не помогало: ни беспорядочные половые связи с девушками (к мужчинам её не влекло), ни реки алкоголя, ни наркотики. Чувства только притуплялись, не более того. Ужасная музыка била по ушам, но даже она не гоняла мысли о потерянном прочь. Прижимая к себе очередную незнакомку с фиалковыми глазами, Тоня свободной рукой вливала бренди себе в горло прямиком из бутылки. И поцелуй, полный страсти. Ноги, достаточно привыкшие к каблукам, отплясывали хаотичные движения. Затем шла вторая бутылка, третья… Тоня уже едва держалась на ногах, не без помощи девушки. Музыка постепенно стихает, толпа – редеет, а воздух из прокуренного и душного становится прохладным, хоть не очень свежим. У Тони в глазах все пляшет в цветах радуги. Ноги слишком часто подворачиваются. Кожаные сидения, тесный салон, еле двигающаяся башка на водительском сидении – и затем чужая квартира, темнота и мятая постель. Те же неловкие телодвижения, что и многими днями раньше – и Тоня вырубается в обнимку с той, которая утром выгонит прочь. Вряд ли она станет исключением. Ладно, то завтра будет. Тоня чувствовала себя довольно гадко, когда шла пешком к себе домой, так как денег на такси не было. Почему-то счёт опустошался слишком быстро, и теперь там не осталось ничего. Однако ей больше всего хотелось куда-нибудь упасть на пару часов, потому что все тело ломило. А та, с которой ей довелось провести ночь, выгнала прямиком из постели, не дав даже попить. Пусть Тоне проще, она бы настояла на приличиях гостеприимства, но у хозяйки квартиры оказался слишком визгливый голос, чтобы слушать его дольше. Тоня остановилась у конца пятого квартала. Она взглянула вверх, где пустой смог не давал пропуска для солнечных лучей. Видела ли она солнце после феноменального воскрешения? Что вообще случилось? Деревья стояли совершенно голые, как и кусты напоминали чахлый веник. И никаких клумб и зелени трав. Абсолютная темно-серая мгла, которую прорезает свет автомобильных фар. И тут слева от себя Тоня видит знакомое лицо за тряпочной маской. Смутное чувство радости тут же переполнило Тоню, и она перестала замечать скверное самочувствие. – Доброе утро… – вымолвила она и закашлялась. Кашель был лишь следствием того, что она выходила на улицу с непокрытым лицом. – Доброе утро, давно не виделись, – ответила Дайана, не снимая маски. Вокруг усты глаз появились «гусиные лапки». – Как поживаете? – Все прекрасно, привыкаю к новой жизни. Как там дела в клинике? – сказанные дежурные фразы дались Тоне нелегко, так как ей хотелось выплеснуть все то, что мучило с самого дня выписки. – Как я рада! Обязательно сообщу нашему гению, ему будет особенно приятно. – Ладно, я вас, наверное, задерживаю? – спросила Тоня, скрывая за улыбкой робкую надежду. Дайана секунду поколебалась, и глаза тут же посерьёзнели. – Вообще-то я и правда опаздываю, вы же знаете, клиника большая. – Тогда до свидания, была рада вас видеть. Сказав это, Тоня сразу же сорвалась на противоположную сторону; как раз «горел» зелёный свет на светофоре. Одно из немногих, что пока не изменилось за долгие годы «сна» Тимура. Она не слышала, ответила ли Дайана на прощание. В голове все гудело. Увидев ту, которая ухаживала за пациенткой, было уже невозможно залатать душевную рану. Так хотелось выговориться, и Тоня сама не знала, почему поспешила убежать прочь. Порог дома Тоня переступила с подвёрнутой из-за спешки и каблуков левой ногой. Желтоватая кожа на лице покрылась двумя яркими красными пятнами. Скинув ненавистные туфли, девушка, хромая, подошла к стойке. У конца стойки стоял небольшой шкаф. Открыв дверцы, Тоня достала наполовину заполненную бутылку и плеснула содержимое в стакан. Осушив залпом, она снова налила, как ей казалось, действенное средство от душевных мук. Вскоре бутылка стала пустой, однако Тоне нисколько не полегчало. Она потянулась за второй бутылкой, но в шкафчике стояли только пустая тара с открытыми горлышками. – Черт! – крикнув, Тоня швырнула стакан на пол. Осколки сверкали острием, упрекая неразумное создание за такое отвратительное отношение к вещам. Тоня отошла в сторону окна, размазывая пьяные слезы по лицу. Нога все настойчивее давала о себе знать, вгоняя девушку в безнадёжную хандру. Плотная завеса из тумана висела перед окнами грязным облаком. – Что вообще творится? – крикнула в пустоту Тоня, стукнув кулаком по стеклу. Теперь и рука заныла. Осталось снова зайтись в кашле, что и случилось. Тоня упала на колени, держась здоровой рукой за окно. Все тело сотрясалось, и Тоня не в силах держаться легла лицом к гостиной. Мнимый покой в пустой квартире давил на неё…

6

Наконец-то насыщенная рабочая смена закончилась, и можно спокойно посидеть немного в кресле, стоящем в сестринской комнате, – таковы мысли читались на лице Дайаны. Однако усевшись в кресле и размяв разболевшиеся ноги, она снова подумала об утренней встрече с Тоней. После выписки они ни разу не виделись, поэтому медсестра никак не могла выкинуть сухой и ничего не значащий разговор из головы. Несмотря на кажущуюся беззаботность в голосе, Дайана уловила в голосе надрыв. Но у неё не было времени, чтобы продолжить неожиданную встречу, и теперь она опасалась, что не все так хорошо. Дайана наверное так и сидела дальше, если бы в комнату не вошла коллега, которая сменяла её. Наспех собравшись, Дайана выскочила на улицу, где даже ночь не смягчала давящий эффект от дымчатого тумана, сквозь которого не пробивалось даже солнце. На углу, где ей довелось перекинуться парой слов с Тоней, она почему-то пошла не в свою сторону. Обжигающие язычки тревоги проходились в сердце, и она продолжала идти. Плотное покрывало, больше напоминавшее половую тряпку с пятнами из-под кетчупа, что-то накрывало. Возле него расхаживали люди в полицейской и медицинской форме. Несколько машин с мигалками на крыше. Один из полицейских увидел, как Дайана стояла слишком близко, по его авторитетному мнению, возле огороженного места. – Прошу отойти подальше, здесь нет ничего интересного – труп девушки, которая зачем-то бросилась с крыши. Хотя её уговаривали этого не делать. Дайану словно кольнуло. Неужели это…. Нет, она боялась предположить, что… – Девушку не Тоня Валеева звали?… В бесстрастном лице отгонявшего появился интерес. – А вы знали эту девушку? Дайана едва устояла на ногах. Даже показалось, что земля затряслась. Нет, не знала, – и тут женщина не слукавила. Она действительно не знала ни Тимура, ни Тоню. Для неё это был всего лишь один из многочисленных подопечных.

Спутник

Тина вяло брела по разбитым улицам, полных дорог с ямами величиной с воронку после бомбёжки, разрушенных домов с пустыми оконными проёмами и упавшими стенами, горящими автомобилями, из которых наружу вырывались языки пламени. Ей казалось, что из автомобилей выскакивали люди. Прозрачные и парящие над ямами. Приближаясь к озадаченной девушке, они тут же испарялись. Всюду крики, больше напоминавшие предсмертные вопли, шум чего-то разрушающего, оглушающие хлопки. В горячем воздухе – спёртый запах гари, пыли и жареного мяса. Тине все время хотелось закрыть уши, чтобы не слышать ошеломляющего шумового коктейля, только это ничего не давало. За плотно приставленными ладонями все равно децибелы не думали опускаться до черты «выносимо». На влажных от постоянного облизывания губах оседали крупинки мусора, который норовил залезть ещё и в слегка вздёрнутый нос, вслед за жужжащими мухами. Крылатых гадов было так много, что они, будучи в стае, образовывали тёмные облачка. Даже слышался их хоровой гул. Помимо страданий от ужасающего вопля незнакомой улицы под небом, дочерна серым из-за тяжёлых и низко свисавших туч, Тина испытывала чудовищную боль во всём, что начиналось от нижней челюсти и до самого конца шеи. Глотать – было той ещё пыткой. Говорить тоже не представлялось возможным: шея онемела. Однако это только на первый взгляд: на деле, Тина и держала ладони на ушах не только чтобы ничего не слышать, но и чтобы придерживать сломанную шею. Стоило ей расслабиться, так голова тут же безвольно падала на грудь свинцовым мешком. Из-за непривычного положения руки постоянно ныли и немели. И в такие минуты Тина укладывалась прямо на тротуаре и клала голову на него, чтобы дать руках отдых. Дыхание со свистом вырывалось из лёгких. Мухи тут же налетали на открытое потное лицо, несмотря на яростные махи руками. К её постоянному ужасу, она не знала, сколько это длится. День? Неделя? Месяц? Каждый новый день всегда повторял предыдущий: она просыпалась под стеной одного и того дома, наполовину разрушенного огнём и покрытого густой копотью, и видела, как снова лежит на спине под открытым безрадостным небом. Даже если она могла вчера улечься в другом месте, место пробуждения не менялось, словно заколдованное. Голова слишком болела, чтобы предаваться размышлениям насчёт этой сложившейся чертовщины. И навязчивая тошнота. Тина на энный день с грустной иронией заметила, что это реакция организма на неизменную обстановку. Здесь любому не поздоровится. А уж пока ещё подростку – и подавно! До этого что у неё было? Ничего особенного: родилась в семье среднего достатка, была единственным ребёнком. Без значительных достижений как в учёбе, так и творческих и спортивных пробах в многочисленных кружках. Училась не лучше и не хуже других, подруги как у всех. Игрушки по праздникам. Любимая беспородная собака по имени Лесси, которую завели на двенадцатый день рождения девочки. Так обычно, что зубы сводит от скуки. Гром грянул двумя годами позже. В один из обычных вечеров родители позвали девушку на разговор за кухонным столом. Только одного выражения лица родителей ей хватило, чтобы понять, что случилось что-то ужасное. К несчастью, догадки подтвердились: они сообщили, что разводятся и это не подлежит обжалованию. Именно в этот момент мир Тины рухнул, словно домик из игральных карт. Больше никаких себе семейных посиделок, которых хоть и становилось всё меньше с недавних пор, совместных поездок на море, планов… Девочку с опозданием осенило: папа приходил домой поздно, а иногда – и утром. Мама говорила, что у него работа и обязанности. Её лицо представляло собой непонятную печаль и скрытую обиду. Красные опухшие глаза, появление новых морщин, рассеянность в движениях. Тина посмотрела на папу с осуждающим взглядом и убежала к себе в комнату. В этот вечер отец ушёл с чемоданом. Она осталась с мамой, не сумев найти в себе силы простить изменника, променявшего лучшую женщину на нечто. Все как обычно. Мать ввиду отсутствия дополнительной материальной опоры ушла с головой в работу, оставив дочь наедине со своими переживаниями. Ранний секс, алкоголь, сигареты. Тина умело скрывала от родительницы свои новые пагубные пристрастия и увлечения. В 16 лет она встретила парня, который был старше её на 10 лет и не имел определённого заработка и личного жилья. Девушка, будучи влюблённой по уши, сбежала из дому. Чего только с ними не было. Они скитались по углам, предоставленными многочисленными приятелями. Но чаще они останавливались у его матери, едва сводившей концы с концами. Женщине не было и пятидесяти, но выглядела на 70. Сгорбленная спина, полное лицо с обвисшими щеками, как у бульдога, половина оставшихся зубов, седые волосы вперемежку с русыми, постриженные в короткую стрижку, и неопрятный вид. И неизменная рюмка водки под конец дня. Спустя полгода «весёлой» жизни, молодой человек пропал. Не было его целых 15 дней. Валя не находила себе места, постоянно названивая на его номер. И всегда равнодушный женский голос сообщал, что абонент вне доступа связи. Женщина, стала потихоньку гонять девушку из дому, заявляя, что ей не нужны проститутки под её крышей. И вот он наконец даёт о собе знать: он позвонил матери и сообщил, что уехал в другой город и нескоро вернётся, а с Тиной – расстаётся. Девушка пыталась с ним поговорить, но он через минуту бросил трубку. Через час Тина сидела на скамейке двора с нехитрыми пожитками. И вот сидит она под палящим солнцем и не знает что делать. Возвращаться на коленях в отчий дом – было ей не по силам. Нет, мать примет дочь, но стыд слишком застилал глаза девочке и лишал последней капли храбрости. Плюс у неё задержка четвёртую неделю. Расписаться добровольно в своих ошибках – лучше уж полезть в вольер с крокодилами. Помыкавшись несколько дней по дворах и в раздумиях, она поняла, что не хочет больше жить. Парень разлюбил и бросил, мать, явно забившая на дочь, школа, где ты – ноль без палочки. Не было веских доводов цепляться за никчёмную жизнь. Всё покатилось к чертям. Она снова села на скамейке, только уже с целью покопаться в своих вещах. Достав из кармана джинсы старый ножик бывшего молодого человека, она стала выуживать по одной вещи. Первой пошла голубая майка. Тупое лезвие ножа плохо резало вещь на полоски, и поэтому девушка вспотела, пока кромсала. Затем следовала блузка, платье и ещё парочка вещей. Тёплое осталось у матушки бывшего, но ей это совершенно ни к чему. Порезав всё, Валя стала связывать лоскуты между собой. Под конец получилось нечто вроде не очень тонкой, но крепкой верёвки. Ничего у неё не содрогнулось при мысли о самоубийства. Напротив, эта мысль только захватывала. С местом и временем она давно определилась: повесится в два часа ночи на турнике перед окном квартиры, где жил отец с мачехой. Пусть знает, как предавать прежнюю семью! Вале казалось, что тот момент никогда не настанет. Самодельную верёвку она спрятала в ту же сумку, с которой ходила. Чтобы не вызывать подозрения у чересчур глазастых прохожих и жильцов дома, она была вынуждена пойти отсидеться за гаражами. Там она вздремнула и не заметила, как на город опустилась ночь. Кинув сонный взгляд на дисплей садящего мобильного, она с досадой отметила, что ждать нужно больше трёх часов. «Ах, можно и раньше, если никого не будет» – решила она и встала с кучи досок, уложенных возле крайнего гаража. Людей было не так много: в основном, гуляла молодёжь и владельцы собак. Во дворе, где она планировала свести счёты с жизнью, шумела компания из парней. Тина присела как можно дальше от народа под ивой. Скоро двор опустел, только включенный свет из половины окон показывал, что не все рождены быть жаворонками. Девушка долго колебалась: она не могла больше ждать, потому что решимость потихоньку покидала её. Пойди прямо сейчас, то наверняка какой-нибудь курящий поднимет шум и испортит дело. В доме продолжал гореть свет, когда Тина со сильно бьющим сердцем подошла к турнику. Она бросила оценивающий взгляд и тут же вытащила самодельную верёвку. Ей пришлось напрячься, потому что рост не позволял достать руками и уж тем более связать узел. Она залезла на одну из опор, как по канату, и кое-как повязала. Руки чуть ли не тряслись: то ли от страха оказаться застигнутой врасплох то ли от осознания того, что сделанное не исправить. Но желание напугать отца было слишком сильно. Тина почему-то была уверена, что у неё ничего не получится, а отец, когда поймёт, что едва не потерял дочь навсегда, постарается загладить вину. Она раз пять смотрела в сторону балкона от квартиры на втором этаже, где жил отец. Там царила полутьма: наверное, он смотрел телевизор. Петля на шее, руками она держалась за опоры. Ноги всё время скользили вниз, но Тина стоически возвращалась наверх. Наконец-то дверь на балконе приоткрылась, и появился высокий тёмный силуэт. Затем лицо осветилось зажжённым огнём от зажигалки. Тина с огорчением поняла, что отец не смотрит в её сторону. – Папа! – крикнула она, и тот повернулся к источнику голоса. Руки опускают стойку, и раздаётся крик ужаса. По телу Тины пробежали судороги…. Кое-как поднявшись, Тина с осторожностью поплелась прямо по улице, что и делала каждый день. И ничего – другого. Пройдя мимо трёх домов с обрушившими крышами, она заметила молодого мужчину, сидящего на крыльце последнего. Между зубами дымила сигарета, наполовину выкуренная. Волнистые, даже курчавые каштановые волосы длиной ниже ушей, тёмные проницательные глаза с близорукими прищуром, прямой нос, ямочка на красивом гладко выбритом подбородке, смугловатая кожа. Телосложение – скорее худощавое, нежели атлетичное. Чёрная рубашка с закатанными по локоть рукавами и расстёгнутыми тремя верхними пуговицами, потёртые синие джинсы и тёмно-коричневые туфли, не отличавшиеся глянцем. Мужчина кого-то ей напоминалю Только сколько она не перебирала в уме всех знакомых, никого среди них он не мелькал. Подойдя вплотную к нему, она отметила, что тот давно не парень, но и не старик. Просто мужчина, которому далеко за тридцать. Высокий лоб был испещрён продольными морщинами, как и возле губ – складки, придававшие кому угодно горестное выражение. Нет, с таким она точно не знакома. Он тоже держал свою голову ладонями. При виде девушки он выплюнул сигарету и сардонически улыбнулся, хотя глаза оставались всё такими же печальными. – Что? Тоже сдуру повесилась? Тина не в силах вымолвить хоть слово, руками немного подвигала голову, чтобы показать кивок. Тот не убирая ладоней, едва сдержался, чтобы не рассмеяться. – И правда, чего это я… Сюда другие не попадают. Ну, что ж, добро пожаловать! Местечко, конечно, паршивое, но мы сделали свой выбор, и нам некого винить за это. Вижу, разговаривать не можешь. Ну, ничего. Пройдёт немного времени и тебе дадут возможность трепать языком. Хотя если ты была из болтливых, то лучше сразу же уйди. Мне хватает и без тебя всего этого. И он показал бровями и глазами на улицу, где продолжался знакомый до боли хаос. Хаос, от которого невольно скрипят зубы. Тина была поражена столь внезапной встречей. Сколько дней прошло, прежде чем она встретила первого человека на своём пути. Или точнее – душу висельника, но так правдоподобно сохранившую внешнюю оболочку из земного существования. Не успев решить, рада ли она этому, как с неба упал огненный шар величиной с арбуз. Он не задел никого из двоих, но страху на девушку нагнал. Не то чтобы прежде этого не случалось, но она по-прежнему впадала в ступор от подобных фокусов, подстерегавших её на каждом шагу. Столько незаданных вопросов вертелось в голове, и теперь их количество увеличилось. Как так, что она ходила по тому и тому же пути и не видела прежде этого мужчины? И с какой радости это случилось именно сегодня? И когда прекратится этот оживший кошмар с падением огненных шаров и разрушением всего и вся? Неужели она обречена на целую вечность? Взгляд с застывшей в глазах печалью отражал лучик надежды, что тому придёт конец, и скоро. Мужчина, по-прежнему не вставая со своего насиженного поста, продолжил монолог знатока: – Не переживай. Я расскажу, что знаю сам. У меня есть связи, так что на кое-какие вопросы могу ответить. В земной жизни я был известным музыкантом международного масштаба. Чертовски утомительное занятие: бесконечные гастроли, фанаты, журналисты под дверью, требования звукозаписывающей студии. Так что здесь служители ада мне только рады были помочь. Забавно, даже здесь у меня есть фанаты. Нигде от них не спрятаться. Однако до этого я дошёл не сразу. Тоже попал сюда, как и ты, не понимая, что происходит, и где желанный покой, которого не хватало на земле. Говорить не мог, никого не видел. Я один на один со всем этим повторяющимся кошмаром. Наверное, мне пришлось пережить тысячи долгих так называемых дней, чтобы я обрёл шанс на встречу хоть с какой-то душой. Забавно, но первый человек, кого я встретил здесь – тоже известный музыкант, повесился раньше меня и в более молодом возрасте. У нас были по одной малолетней дочери. Он, как и я, не гордится, что бросил дочь. Тем временем Тина от нечего делать смотрела на него и слушала так внимательно, как никого и никогда в жизни. Затем на неё снизошло озарение, что она видела его на мамином постере, который валялся в кладовке в ящике с вещами из детства и юности. Глядя на женщину с безрадостным лицом, сложно поверить, что когда-то и она мечтала, любила и всё такое. Только вот его имя начисто вылетело из головы. Тем временем музыкант остановился и достал очередную сигарету, придерживая одной рукой голову. Девушке пришлось терпеливо ждать, пока он закончит зажигать. К тому времени, как он снова продолжил курить, где-то взорвалась бомба: полетели стекла из окон, разбиваясь на совсем мелкие осколки при падении на дырявый тротуар. Незнакомец не обращал на это внимание. Всё это не было для него в новинку. «Да, – подумала девушка, – и к такому привыкают». – Вот ты его не видишь, а он сидит рядом с нами. Прямо за тобой. – Тина тут же обернулась, но там никого не было. Только засохший кленовый лист летал над асфальтом, хотя здесь не было деревьев. Раздался раскатистый смех. – Не смотри туда, тебе кроме меня пока никого не увидеть. За всё время существования в аду, я повстречался лишь с десятком душ. Тебе надо заслужить это право. Касательно ада. На земле у большинства людей какие-то неверные представление о загробной жизни. Про рай мне нечего сказать, туда меня не допустили, как добровольно ушедшего из жизни. Нам недозволенно лишать себя жизни в один момент, пусть тебе было невыносимо, а вход в рай стоит выстрадать сполна. Живые только в этом правы. Однако, – он замолчал, посмотрел куда-то в даль за спиной Тины, и снова заговорил – не все самоубийцы попадают прямиком в ад. Часть из них отправляются в чистилище, где отрабатывают билет в лучшее место или же остаются на том же месте, чтобы снова пытаться. Попадают ли оттуда в ад – мне не сказали. Чтобы попасть в чистилище, а не сюда, надо, чтобы по самоубийцам никто горевал. Ну, понимаешь, родители, дети, да хоть человек, о существовании которого ты даже не догадываешься. Даже животное – как бы это дико не звучало. Когда умирает последняя душа, которая тебя оплакивала – ты перемещаешься отсюда в чистилище. Вот мне, наверное, отсюда уже не выбраться, даже если на земле пройдут три сотни лет. А всё из-за сердобольных фанатов, хотя могу ли я сердиться на них? Да что это меняет? Ты, кстати, из какого года? Тина подняла руки так высоко, не забывая прижимать их предплечьями к голове, чтобы безымянный мужчина мог увидеть их. Она стала показывать ими по очереди цифры. – 2, 0, 1, 5. Ага, из 2015 года! Вот всего восемнадцать лет прошло! Моя дочь поди выросла настоящей красоткой. За эти годы я обрёл разве что шансом разговаривать и видеть несколько беспокойных душ, совершивших такую же непоправимую ошибку. И стоило ли оно того? Здесь намного хуже, как ты видишь, но мы не в силах отмотать время вспять, чтобы не совершать самосуда. Жестоко, конечно. Он замолчал, закурив очередную сигарету, которую достал из заднего кармана. Во время этого действия голову он придерживал левой ладонью, и Тина ему даже позавидовала. Правда она не пыталась так сделать, потому что опасалась, что шея окончательно переломится пополам. Он молча уставился на небо болотного цвета, словно потерял былой интерес к немой девушке с испуганными ничего не понимающими глазами. Тина закрыла глаза, когда мимо неё с угрожающим свистом пролетела вырванная откуда-то арматура. Открыв глаза, она с досадой увидела, как снова лежит под тем же местом, где просыпалась каждый раз. Здесь если и происходят перемены, то с неизменной чертовщиной. Она пыталась вспомнить, хотела ли она действительно спать после самоубийства? Все её действия совершались по инерции, разве что она не ела и не пила. Да много чего не делала, только ходила куда-то вперёд и валялась под открытым небом. Тут быть волком завыть, да голос пропал. Очередная попытка поднять голову без помощи рук окончилась тем, что возникала сильнейшая боль, от которой темнело в глазах. Присев и облокотившись о щербатую кирпичную стену, она с отупением думала, а не показалось ли ей, что здесь есть те же «счастливчики» вроде неё? Не так ли сходят с ума? А может она вовсе не умерла, а лежит где-то в психушке в плену своей однообразной и унылой фантазии? И как раз в эту секунду она узрела те матовые туфли. Запахло крепким сигаретным дымом, от чего свербило в носу. Она рефлекторно наморщила курносый нос. Этот парень может хоть секунду не пыхтеть, как паровоз? – Привет, что-то ты вчера слишком быстро испарилась. – Невозмутимо заметил вчерашний знакомый, если в аду вообще есть эти «вчера» и «сегодня». Какой в них был смысл, если каждый день до жути повторял предыдущий? Он уселся рядом, также облокотившись о стену. Тина, придерживая голову, повернула её к нему. Его голова спокойно держалась на своей же шее, а руки свободно свисали. Мужчина затянулся ещё пару раз и посмотрел на Тину, у которой нижняя челюсть свисала ниже прежнего. Он осклабился, обнажив чересчур белые зубы как для заядлого курильщика. – Не хотел вчера тебя шокировать, поэтому сделал вид, что тоже страдаю от невозможности держать собственную башку без помощи рук. Тина оторопело таращилась на него, желая выругаться от души. – Ай, да ты та ещё злыдня! – вскрикнул парень после того, как она стукнула задней частью башмака по его колену. Сигарета было выпала из его рта, но он вовремя поймал на лету и снова вставил в рот. Затем он стал потирать ладонью левой руки ушиб. Когда сигарета потухла, он встал и пошёл в правую сторону, не оглядываясь назад. Снова где-то раздались взрывы. Уставшая от долгого одиночества, девушка поспешила встать. Мужчина, которого она решила называть про себя «Курильщиком», не так уж и быстро шагал. Поэтому она быстро сравнялась с ним. Он не удивился или делал вид. – Что таки просишь прощения? Что ж, я тебя прощаю. Тина впервые за все время пребывания в этом месте улыбнулась. Не во все 32 зуба, но все также искренне. Курильщик казался ей слишком очаровательным для того, чтобы праведно гневиться за такое своеобразное самомнение. Нельзя сказать, что с ним эти наводящие ужас улицы пропали из виду. Таки они никуда не делись, как и взрывы с пожарами, пробуждения на том же месте, но они стали малозначительные, чтобы Тина замечала их. Теперь она не одна, а большего требовать не хватало смелости. – Знаешь, ты, наверное, ничего не слышишь кроме грохота и свиста, но здесь играет музыка. Это те песни, которые живым не дано услышать. Среди них есть даже мои. А что собственно мне ещё здесь делать, как не просиживать штаны за сочинением музыки? Здесь мне подарили жуткую дрянь под громким названием «гитара», акустическую. Струны на ней вечно расстраиваются и рвутся, и игра часто напоминает какой-то бессмысленный процесс мазохизма. Однако мне грех жаловаться. В этом даже есть своя особенность – если песня получается удачной вопреки всему, то я ей так радуюсь, словно покорил самые высокие горные вершины. А то, что легко достаётся – не ценится в полной мере. Тина не без интереса вникала в новую для неё информацию. Хоть она по-прежнему не вспомнила его имя, но что-то ей подсказывало, что этот незадачливый висельник – незаурядная личность, достойная уважения, если не поклонения. «Жаль, я не могу слышать то, что слышит он», – от этой мысли настроение вновь покатилось по наклонной плоскости. Музыка играла в её жизни играла не последнюю роль, но здесь ни один мотив не задерживался в голове. Немудрено, если ежедневно и каждую секунду царит оглушающий грохот. Тут хоть бы имя своё не забыть. – Но я надеюсь, ты можешь слышать моё пение. Сердце Тины вздрогнуло, когда он тут же открыл рот. Не для того, чтобы упиваться долгим монологам, и не для того, чтобы вставить сигарету. А для того, чтобы запеть чарующим баритоном. Тина погрузилась в пелену низковатого голоса. Среди монотонного уличного воя, пение Курильщика. Она представила себя странником, блуждающим по пустыне, но достигшего райского оазиса. Одна песня сменилась другой, третьей… Певец пел, глядя на Тину. Ему льстило, что его слушают с неподдельной жаждой. В мире живых ему нравилось выступать, но лишь отчасти, так как одновременно боялся толпы. Неважно, что эти люди его любили. Но Тина – совершенно другой случай. Он видел в её распахнутых глазах восхищение, что и вдохновляло продолжить выплёскивать свои чувства через песни. После пятой песни он отошёл к крыльцу одного из разрушенных зданий. Войдя внутрь, он вынес гитару с многочисленными царапинами. – Сыграю тебе весь тот адский репертуар, который родился здесь. Праздник продолжился. Хоть гитара местами звучала, как резаная свинья, но Тина и музыку слушала с удовольствием. – Все, надоело. – Сказал Курильщик, отложив гитару после часа игры на ней. Затем он увидел, что Тина нисколько не расстроилась, но сохраняла блаженное выражение лица. – Не за что, детка. Тина рассмеялась, не отводя влюблённых глаз с музыканта. Спутники остановились на перекрёстке, по углам которого стояли по одной сожжённой до углей башен высотой в восемь метров. Спутник снова покопался в карманах, откуда ожидаемо вытащил начатую пачку сигарет. «Боже, откуда они у него берутся в таком количестве, если здесь нет никакого намёка на магазины?» – нередко такой вопрос донимал Тину, и этот раз не стал исключением. Не опять, а снова в мутном небе раздался грохот. Оба спутника не сразу поняли, что он сильно отличался от предыдущих. И вот с каждым разом они почти одновременно начали понимать, что это…гром. Нет, он и раньше разражался в мрачном небесном полотне, но в этот раз в воздухе стал ощущаться тот самый запах мокрого асфальта. – Ого, впервые на веку моего пребывания здесь случается подобное. Может, это ты стала виновником торжества? – беззлобно спросил мужчина, теребя пачку. И тут же на них вылился он – дождь. Такой сильный, что спутники в миг намокли. Одежда прилипла к телам, волосы повисли, а сигареты в пачке тут же стали непригодными. Но мужчина нисколько не расстроился; пачка тут же отлетела прочь. Тина не могла поверить, что дождь не принёс ей чувства раздражения. Наоборот, он её взбодрил и освежил. Он стал для обоих душем, освежающим не только грязное тело, но и душу. Гарь, запах гниения, пыль – все это оказалось подавленным. Ямы наполнялись так быстро, в них можно было искупаться уже через несколько минут. Огненная мгла сменилась прохладной чистотой. Музыкант стал прыгать по лужам, как беззаботный мальчишка. Тина же подставляла своё лицо многочисленным каплям, которым приятно падали на разгорячённую кожу. Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Вернулась та же мгла, но пенистые лужи оставались на своём месте. Спутник встал рядом с Тиной, откидывая назад свои мокрые волосы. В его глазах промелькнуло тень чего-то нового за то время, которое Тина провела с ним. – Вот это да! Не знаю, как ты, но я начинаю сомневаться, что мы в месте, которым стращают повёрнутые на религии люди. Тина слегка кивнула, подтверждая высказанное умозаключение. За одним сюрпризом следовал ещё один: Тина поняла, что ей не надо поддерживать собственную голову. Ещё во время кивка она поймала себя на том, что ничего не болит и не хрустит в области шеи и челюсти. Пока спутник отвернулся, поглядывая в даль, она осмелилась убрать руки, и, о чудо, голова не надломилась, а держалась уверенно. Несмотря на столь ожидаемое открытие, Тина снова вернула руки в привычное положение, когда спутник стал поворачиваться к ней. Ей хотелось так же одурачить, как её – в своё время. – Ты чего так улыбаешься, будто тебя повели на шоколадную фабрику? Тина не могла бороться с эмоциями, и поэтому вместо того, чтобы придерживаться своего замысла, она опустила руки. – Ого, я потрясен! Тебе повезло гораздо раньше, чем мне. Поздравляю! Может, ты и в Рай раньше меня попадёшь, от чего я буду, конечно, счастлив. И он по-братски пожал ладонь Тины. Его слова её несколько расстроило, ведь ей хотелось вовсе не этого… – Привет! – вырвалось из губ Тины, прежде чем она осознала, что произошло. Не веря, Тина повторила, и это ей удалось безо всяких усилий. По улице эхом пронеслось её приветствие, полное радости. Она может говорить! Спутник удивился не меньше её. – Ну вот, теперь ты мне отомстишь круглосуточной болтовней про всякую ерунду! – морща нос, выпалил он и тут же осклабился. Его рука машинально потянулась за сигаретами в задний карман брюк, но он не стал ничего вытаскивать. Тина осторожно покачала головой, по-прежнему боясь резким движением вернуть сломанную шею, а за ней – и боль с немотой. – Нет, я вообще немногословный человек, так что можешь спать спокойно. Спутник невесело рассмеялся. В Аду никто не спит; каждый согрешивший только падает в темноту и оказывается на том же самом кругу. Ни он, ни Тина, никогда не доходили дальше двадцатого квартала с пылающими и чадящими руинами. По прошествии времени спутники настолько притёрлись друг к другу, что начали испытывать скуку. Тине надоело слушать его болтовню и песни, которые начали вплетаться в общую звуковую картину на адских улицах. И судя по раздражению, заметного в тоне мужчины, он тоже начал уставать от молчаливой девушки, которая смотрела на него уже без восторгов. Задетое самолюбие давало о себе знать, но он старался не показывать этого. Ведь он мало кого видит здесь, чтобы так бездумно отвергать компанию. Над ними снова сгустились тучи из мух. – Пойдём за мной от этих тварей, – пробормотал спутник Тине, взяв её за руку. Тину возмущал его командирский тон и грубая хватка, будто она – его собственность. Однако она молча последовала. Они поспешили в один из ближайших уцелевших зданий. Тина прежде никогда не ступала за порог дома. Ей казалось, что там поджидает котёл, логово чертей или полчища крыс. В общем, все то, что она могла представить. К тому же, она не имела привычки лезть туда, куда её не приглашали. Странно, что спутник так долго никуда не заводил, предпочитая прогулки на свежем воздухе, если можно так сказать. Однако внутри не было ничего из того, что должно быть по предположению Тины. Прихожая тут же была и гостиной, так как отсутствовали стены; то же самое касалось мебели. Простой пустое помещение. Штукатурка на потолке сильно обвалилась, обнажив гнилые деревянные перекрытия. И пол поскрипывал, предупреждая о том, что незваные гости могут провалиться. Из разбитых окон с пыльными осколками пробивался тусклый свет. Тина чихнула, и вокруг пары поднялось лёгкое облачко пыли. – Будь здорова, – весело пожелал спутник, отмахиваясь от пыли. – Зачем мы сюда зашли? – решила Тина поскорее избавиться от мук вопроса, не удостоив благодарности. Отсутствие игривости в интонации давало ясно понять, что другого она слышать не хотела. – Могла бы и поблагодарить, ведь я давно не слышал простое человеческое «спасибо». Понимаешь? От былого балагурства не осталось и следа, и Тина решила молча дожидаться. Спутник сел на грязный пол, поджал ноги, достал пачку с сигаретами… – Довольно! Я сыта своими сигаретами! Дымишь как паровоз! Спутник ошарашенно уставился на Тину. – Эй, ты чего? С голосом вернулся вредный характер? Ты же до этого времени не жаловалась. – Я не могла!… – и Тина запнулась, поняв, что показывает себя не с лучшей стороны. Глаза увлажнились, поэтому она отвернулась. – Прости. Спутник повертел пачку, глядя на худенькую спину Тины. Он передумал курить и спрятал сигареты в кармане. – Это ты меня прости. Я все время думал и говорил о себе, любимом. А ты все это терпела. Тина наспех вытерла щеки и обернулась. Виноватое лицо спутника подтверждали сказанное им. Она подошла к нему, встала на колени и обняла его. Он обнял её в ответ. Тина зарылась носом в волосы, впитавшие в себя запах табака, гари и пыли. Такое ненавистное, но её тянуло к спутнику, как мотылька – на свет. Не успела она коснуться губ спутника, чтобы поцеловать, как тут же она оказалась лежащей под знакомыми руинами. Она раздосадовано вскочила на ночи и крикнула в пустоту: – Ненавижу это место! Эй, слышите? Ненавижу! Эти слова звенели в собственных ушах, заглушая шум взрывов. Внезапно в эту какофонию влился чей-то злорадный смех, словно насмехаясь над самоубийцей и её тщетными надеждами. Сощуренные тёмные глаза неотрывно глядели на отдаляющуюся Тину, которая успела запасть в душу. Тоска, боль, разочарование и привычная готовность смириться со своей участью. Он снова не получил шанса покинуть это место, не то что Тина. Если она заметно удивилась вести, что ей предстоит отправиться в чистилище, то он лишь пожал плечами. При нем десяток душ висельников получили пропуск на выход из Ада, и ему было к чему привыкнуть. Да и что поделаешь? Не станешь же закатывать истерики или силой удерживать счастливчиков? Пока о нем будет кому горевать – отсюда ему не выбраться. Таковы законы в преисподней. Несколько минут назад между Тиной и ним происходила сцена мучительных уговоров и прощания. Девушка чуть ли не вцепилась в него мёртвой хваткой. – Нет, ты должна забыть обо мне! Не стоит оставаться ради такого, как я. И я не один! Со мной мои братья, которым тоже пока не дано покинуть это злосчастное место. На кого же я их покину? – Я хочу остаться с тобой! Почему ты не попытаешься последовать за мной? Ему захотелось достать сигарету, чтобы собраться, только Тина слишком сильно прижалась к нему. Тонкие руки сплелись за его спиной, давая понять о серьёзности бессмысленных намерений. – Слушай, рано или поздно мы с тобой вновь встретимся. Просто моё время ещё не пришло. Я бы хотел пойти с тобой, но туда меня все равно не пустят. Мы не на Земле, и никому не интересны наши желания. Ад на то и Ад, чтобы не получать тог, чего хочется. Его грязная рубашка потемнела от огромного пятна на груди. От него ему стало немного прохладнее в этом жарком и почти пустынном Аду. Так и тянуло сказать: «Плачь почаще на моей груди, это освежает!». Однако он предпочёл водить ладонью по спутанным волосам Тины. Если она не парирует, то ему нечего добавить. Все сказано и ничего больше не имеет значение. И вот она, наспех вытерев слезы, пошла в сторону, где стоял посланец. Он ничем не отличался от людей: обычное мужское лицо и тело, разве что рост – три метра. Тина на его фоне казалась безумной мелкой и беззащитной. Одет он был в длинную до пят шелковую тунику цвета, который напоминал о густых лиственных деревьях после проливного дождя. А на голове задорно блестела лысина. Чего нельзя отнять у него – так это терпение. Стоять и безмолвно наблюдать за промедлением заартачившейся девушки. Ни одна черта на лице не выдала желание поторопить или выругать. Тина обернулась, прежде чем пойти за великаном. Сигарета – все тот же непременный атрибут, как сардоническая улыбка и прищур. Правой рукой он убирал спутанные локоны с лица. Затем он помахал девушке, кивнув. У Тины защемило сердце. Ей хотелось броситься к нему, но он отвернулся и пошёл в противоположную сторону. Лёгкие словно сдавило тисками; Тина что-то крикнула ему, но вместо крика стояла звереющая тишина. Снова отчаянная попытка заставить его услышать, и такая же тщетная. Девушка не в силах видеть удаляющийся силуэт, бросилась за ним. И тут же огромная ладонь легла ей на плечо, затем все вспыхнуло. – Боже мой! Она очнулась! – услышала Тина, когда она раскрыла весом с тонну веки. В поле зрения появилась резко постаревшая мать, которую она не видела вот уже сколько… От попытки сосчитать месяцы у неё закололо в висках. Женщина слегка склонилась, показывая множество глубоких морщин, синяки вокруг глаз с покрасневшими белками, наполовину седую шевелюру, собранную в низкий хвост. Дурацкая кофта с длинными руками и украшенная впереди цветами, вышитыми золотой нитью, болталась на ней. А ведь когда-то она предательски подчёркивала каждый изъян фигуры из-за нескольких лишних килограммов. – Тина, наконец-то ты пришла в себя! – выдавила мать из себя дрожащим голосом. Её трясущиеся руки аккуратно коснулись лба дочери. – Я боялась, что ты не выкарабкаешься! Месяц в коме… Девушка недоуменно уставилась на мать, не двигая головой, потому что на шее находился гипс. Какая кома? Разве она не ходила по улицам Ада в компании красивого незнакомца? Почему она здесь, если ей надо быть в другом обещанном месте? Где реальность, а где бредни, если не сон? Жива ли она или все же мертва? Тина открыла рот, откуда торчала трубка. Нет, разговаривать она не в состоянии. Прямо как в Аду. Её окатило горячей волной, вызвавшей учащённое сердцебиение. Она начинала осознавать, что её тело приковано в кровати, предположительно больничной. Шею держит гипс, во рту – трубка. Ощущение тяжести во всем теле тупой боли – выше груди, причём пошевелить хотя бы пальцем – означало бы пробежать десять километров за один подход. И она так лежит месяц… Такая молодая и некогда энергичная теперь бревно в человеческом теле. Нет, Ад не там, он здесь! Она ничего не может, даже пошевелиться. Там она могла хотя ходить, сидеть, учиться заново жить и общаться с Незнакомцем. Слезы брызнули из глаз, чего мать не могла не заметить. – Тина, не плачь! Все хорошо! Ты жива, и это главное! Как же Тине тогда хотелось отвернуться, смахнуть слезы или, на худой конец, соврать, что она плачет от радости. И как же мать, сама того не осознавая, делает ещё хуже. Девушка жалела, что не умерла. Вскоре пришли сестра с доктором и отослали мать прочь из палаты. Они сменили капельницу, сделали несколько уколов, приглушили свет. Тина почувствовала, как её клонит в сон. Потолок стал покачиваться, а веки наливаться чугуном. Перед тем как закрыть глаза, Тина увидела над своим лицом сощуренные глаза и хитрую улыбку спутника из Ада. Между губами торчала незажженная сигарета. Девушка будто очнулась; она хотела вытянуть трубку изо рта, но руки не поднимались выше пяти сантиметров над кроватью. Спутник, заметив столь непосильное рвение Тины, ободряюще прошептал: – Тише, ты же помнишь, я не люблю болтунов. Сладких снов. И он пальцами закрыл ей веки.