# Счастье творить чудо

Ксения Михайловна Кузнецова

Молодой поэт вместе с друзьями встречают Новый год, время чудес и волшебства, время, которого так жаждет сердце. Но разве не способен творец сам создать себе чудо? А если он боится открывать душу? Что же в итоге сильнее, страх перед неизвестностью или счастье творчества?

Год выдался тяжёлым, выпившим все силы и эмоции. Чуть ли не каждый день происходило что-то значимое, не обязательно плохое, но всегда требующее много энергии. А потому к концу осени пришла опустошённость. Впрочем, в этом Федя (а героя этой истории зовут именно так) не был одинок. У друзей ситуация была схожей.

Но вот наступила зима, и как только Федя увидел первый снег, пришло спокойствие. А с ним и желание движения. Раньше он никогда бы не подумал, что новая надежда, сама по себе жизнь могут быть такими спокойными, но при этом ни в коем случае не праздными.

Так постепенно душа обретала новые силы, и в определённый момент их стало достаточно, чтобы вновь мечтать о чуде. И вернулась тоска. Видоизменённая, спокойная, тихая тоска беспрестанной надежды, что в жизни появится волшебство, настоящее, как в сказках.

Мечта, безусловно, приятная, но исполнимая ли?

– Конечно, нет, – Федя улыбнулся, крепче сжимая кружку.

Он часто повторял себе это и каждый раз не верил собственным словам. Не хотел. Было желание только надеяться, преданно ждать. Но чего конкретно? Ответа Федя не знал. Хотя нет, знал, но он был настолько расплывчатым, что много проще было сказать: «ответа нет». Чего-нибудь, хоть что-то, что можно назвать волшебством.

Жажду чуда усилила зима. Это чудное время и раньше чудилось чем-то неземным, волшебным, а теперь и вовсе, что грань реального мира практически стёрлась.

«С первым снегом пришёл покой…», – промелькнула мысль, – «неплохо звучит, надо бы записать потом».

– Ты чего задумался?

Федя вздрогнул. Погрузившись в свои мысли, он не заметил, как подошел Марк, друг, музыкант, в чьей квартире он жил на время пребывания в городе.

– Да так, город изучаю.

– Из окна?

– А вы не замечали, сколь приятны здесь пейзажи, сударь?

Марк покачал головой.

– Все с тобой ясно, – он кивнул в сторону пустой чашки друга, – ещё будешь, тебе же имбирный?

– Однозначно.

Марк стал возиться с заваркой, пока его гость внимательно за ним наблюдал, не уставая поражаться некой грации, проявлявшейся даже в самых бытовых действиях.

Гостил он уже несколько дней. Хотя «гостил» слово неподходящее, ведь чувствовал себя поэт как дома.

– Однако хандра – дело пустое, никакой пользы не принесёт, – музыкант звучно поставил перед другом кружку.

– А что ты предлагаешь?

Он пожал плечами.

– Знаешь, – Федя сделал большой глоток чая, стараясь набраться смелости, – когда я начинал писать, думал, что смогу создать всё, что моей душе угодно, нечто лично для себя, – он ненадолго остановился, тщательно подбирая слова. – Вернее, по сути, всё, что я делаю – делаю исключительно для себя, потому что не могу не делать. Но на что-то сокровенное, особенно близкое смелости никогда не хватало. А ведь так хочется.

Музыкант вопросительно поднял бровь.

– Смелости?

– А как ещё назвать? – Федя устало облокотился на спинку стула. – Мне постоянно кажется, что я не имею права затрагивать ту или иную тему, не должен, не достоин создавать свою сказку. Не тот уровень, не тот опыт…

– Как же ты писал до сих пор?

– Прыгал с разбегу в пропасть, – совершенно серьезно ответил поэт, – да и не всегда. Полно тем, о которых можно без зазора говорить сколько угодно, и я говорю. Но вскрывать собственные нарывы… Тут смелость нужна.

– А что тебе близко, о чем ты мечтаешь?

Поэт покраснел до самых корней волос.

– О чуде.

– Знаешь, такие стихи у тебя выходят лучше всего.

Федя одним взглядом ответил: «Я знаю и прыгаю в пропасть, падаю, но хочется-то летать».

И вслух добавил:

– Зато никогда не скучно.

– И то верно.

Возможно, их разговор мог бы продолжиться, но тут зазвонил дверной звонок. Поэт вскочил и радостно побежал к двери.

– Лёшка!

Музыкант достал третью кружку.

– Хорошо, что чайник ещё не остыл.

На пороге стоял белобрысый парень с тяжеленной огромной сумкой.

И вот к аромату имбирного отвара и чая с чабрецом примешался аромат кофе.

Лёшка был художником-реставратором, в последнее время ездил по храмам страны и восстанавливал фрески. Работы было очень много, и потому друзья были рады, что на новогодние праздники он смог приехать.

– Итак, ради каких грандиозных планов я здесь?

Большая тяжёлая сумка опустилась на пол.

С важным видом поэт поднял палец вверх и менторским голосом произнес:

– Молодой человек, в вашем возрасте давно следовало знать одну простую истину…

Широкая улыбка растянулась на круглом веснушчатом лице.

– Никаких планов, только старая добрая импровизация!

Марк закатил глаза, а Лёшка рассмеялся.

– А что там? – Федя указал на край листа, торчащего из сумки.

– А, это? – художник достал набросок. – Зарисовал, когда ехал в поезде. Здесь же совсем рядом лес.

Двое восторженно смотрели на работу друга.

– Это так… Так…

– Волшебно.

– Да, однозначно.

Глаза поэта светились, зимние бескрайние лесные просторы наполняли душу счастьем и приятной прохладой.

– Потом нужно будет написать лес маслом, – Лёшка убрал набросок, – А сейчас отдых, иначе я усну прямо здесь.

Одним глотком музыкант допил чай.

– Я покажу, какая комната – твоя.

Последующие несколько дней пролетели быстро, Феде даже казалось, слишком быстро. Они были полны беззаботности, которой зачастую в жизни поэта не хватало. Но с друзьями он легко мог позволить себе эту роскошь. С друзьями было… Волшебно, и желание чуда росло не то, что с каждым днём, с каждым часом, и Федя активно начал искать спасения в фильмах, музыке, картинах, книгах.

Ситуация усугубилась тридцатого декабря.

Поэт только дочитал очередную книгу, безумно близкую ему по духу, и эмоционально жаловался друзьям о катастрофической нехватке подобных произведений в мире, произведений, в которых можно отдыхать сердцем.

Друзья сидели в просторной гостевой комнате, каждый был занят чем-то своим, но при том внимательно слушал другого, где-то на фоне бубнил телевизор.

– А почему ты сам не напишешь нечто такое? Тем более стихотворное можно будет и в песню переложить, – Лёшка, разместившийся на столе, оторвался от очередного наброска и посмотрел на друга с искреннем непониманием.

Трудно было сказать, какого цвета были его глаза, даже музыкант с поэтом не могли с точностью сказать. Но все сходились в одном, глаза художника всегда отсвечивали сиреневым.

Федя, который обустроил своё место на полу, вдруг тревожно замер, в его голове мелькали слова, которые могли быть наиболее точны для объяснения.

Марк усмехнулся. В большом кожаном кресле, в одеждах на старый манер (даже домашний его наряд имел эту особенность) он напоминал какого-нибудь графа.

– Этот дурачок боится.

– Я не дурачок, – поэт недовольно фыркнул.

– Да ну? Как будто ты ничего в творчестве не боишься.

– Боюсь, – совершенно серьёзно ответил музыкант, – но совсем иначе. Кроме того, я не стесняюсь своих желаний. Люди вообще не должны их стесняться.

– Легко сказать, – вздохнул Федя.

– Кстати! – Лёшка поспешил сменить тему, – вы мне обещали показать новую песню, – он лукаво улыбнулся, – если я ее не услышу, проиллюстрировать не смогу.

Марк с наслаждением потянулся.

– Можно.

И вот смычок ударил по струнам, и зазвучала музыка, таинственная и волшебная, подобная звездам, рассыпавшимся по небосводу. И вот с музыкой сплелись слова, и они стали единой песней:

Тайны ночи манят разум,

Даже те, которых нет.

Хочешь силу, все и сразу,

Хоть бы это только бред.

Есть желанье просто верить,

Есть надежда ночь прожить,

Ты найти мечтаешь двери,

К тайне лунной ищешь нить.

От того сидишь с заката

До рассвета, чуда ждёшь.

Ожиданием богата

Жизнь. Ты ищешь? Не найдешь?

Так создай, ведь чудо к чуду

Тянется, всегда идёт,

Волшебства цветные струны

Ждущий? Ищущий найдет.

Пока скрипка музыканта, изливая душу, пела послесловие, Федя, красный, как рак, пытался надышаться. Это было близко, слишком близко к тому, к чему он стремился, потому особо часто он прибегал к этим словам в одиночестве, боялся показать их даже друзьям. Было близко, но недостаточно, чтобы являться тем самым. Возможно, поэту казалось, но мыслям его вторила скрипка.

– Я обязан это написать! – художник аж вскочил. – Очень здорово!

Голос Лёшки вырвал из мыслей. Оказывается, мелодии уже умолкла.

– Что думаешь использовать в этот раз? – Марк убрал длинные вороненые волосы со лба.

– Акрил, думаю, подойдёт лучше всего.

Музыкант согласно кивнул.

– Сейчас притащу материалы.

Федя глубоко задумался. Нужно было что-то делать и срочно. Он попал в достаточно забавную ситуацию, ведь знание о том, что бездействие ничего не решит, было с ним всегда. Но вот осознание пришло только в последние дни. Постепенно, по капле оно формировалось, пока не захватило разум.

Итак, душа жаждала действия, тело напряглось, мысли сменяли одна другую.

– Федя, ау!

– Он опять потерялся в собственный мыслях, – синие глаза выжидающе сощурились.

– Я здесь, – выдавил из себя Федя и вновь на некоторое время замолк.

Затем, наконец, сказал:

– Мы ведь так ничего не придумали на Новый год…

– Кроме поедания салатов? Нет.

– Ага… Лёш, а ты всё еще хочешь написать лес?

– Ну да. А ты предлагаешь отправиться туда?

– Однозначно, – поэт широко заулыбался, – отправимся завтра?

Ухмыльнувшись, Марк кивнул головой.

– Я в деле, давно хотел куда-нибудь из дома выбраться. А ты что думаешь, Лёша?

– Согласен, в такой день рисовать в лесу… Звучит практически как в сказке.

– Значит, решено, – скрипач направился на кухню, из коридора прозвучал его голос, – значит, отправимся днём, а пока нужно бутербродов с собой сделать.

Федя, только было устроившийся на своё место, вскочил.

– Я помогу!

– А мне что, в одиночестве сидеть? Я с вами!

И начались приготовления.

Для Феди день начался в пять утра, нетерпение лишало покоя, для Марка практически не заканчивался (он вообще спал очень мало), и когда в половине первого наконец встал Лёшка ( на что поэт долго ворчал), трое друзей отправились в путь.

Шли долго, в пути пели песни, пару раз останавливались на привал. Лёшка сделал много набросков и даже набросал этюд маслом, Марк развлекал друзей игрой на скрипке, а Федя, красный до ушей, время от времени писал что-то в блокнот.

Поэт был счастлив. Серебряный лес радовал сердце. Снег искрился и светился под редким зимним солнцем. Деревья представлялись в голове Феди не просто древними великанами, но стражами земли, твердо вставшими в ряды перед путником. Интересно, чем лес был для его друзей.

Что-то приближалось.

С приходом темноты троица собралась домой, и, хотя Марк прекрасно знал дорогу, друзья заплутали.

– Не хочу вас огорчать, – музыкант ещё раз потыкал в экран телефона, – но мы заблудились. Телефон разрядился на холоде, а у вас…

Федя с Лёшкой виновато на него посмотрели, Марк вздохнул.

– А у вас их и вовсе с собой нет. Так что карты мы лишены.

– Ну, лес же не бесконечен, а я ещё не устал, рано или поздно мы найдем выход, – художник старался не терять оптимизма.

– Правильно! – радостно запрыгал поэт, – к полуночи как раз доберёмся до дома! Всё равно спать не собирались.

Марк усмехнулся, но бледность выдавала волнение. Впрочем, он всегда мог соперничать в этом плане со снегом, так что Феде могло всего лишь показаться.

– Значит в путь.

Итак, они провели в пути ещё несколько часов. И всё время трое выходили на одну и ту же поляну, просторную и красивую, хотя предпочли бы найти выход.

– Я, конечно, извиняюсь, – Федя сбросил рюкзак и упал на поваленное дерево, – но мне нужен перерыв. И чай, если у нас ещё остался.

– Тебе повезло, чай есть, – музыкант сел рядом, – вот только если ты согреешься, тебя развезет, будет ещё труднее. Хотя я тоже уже не могу.

– Эх, вы! Слабаки! – Лёшка скрестил руки на груди.

– Просто не все из нас атлеты.

Марк в очередной раз поправил волосы.

– Знаете, а теперь, в темноте, деревья похожи на призраков, – голос поэта звучал задумчиво и несколько отрешённо, – дух захватывает.

Он достал блокнот, чиркнул ручкой, но вдруг вскочил и закричал:

Лес полуночный искрится,

Снег сияет под луной,

Вновь рискует обостриться

Чувство, правящее мной!

Духи леса благосклонны

К тем, кто действует душой,

Пусть же чудо звонко, шумно

Увлекает за собой!

Чуда, чуда просит сердце,

Звезды падают с небес

В чащу леса, где твориться

Нечто новое для мест

Этих дивных и старинных,

В хороводе волшебства

Будут сказы песен дивных,

Дольше б длилась сказка сна!

Лёгким явно не хватало воздуха. Поэт тяжело дышал. Чувствовал он себя, будто впервые признался в любви. Впрочем, в какой-то мере, так и было.

– Здесь явно мало публики, – в образовавшейся тишине раздался голос Марка, – кстати… До того, как ты сказал, луны видно не было.

– Забавное совпадение…

– Ага… А ещё, может, мне кажется, но средь деревьев появились новые тени.

Друзья промолчали. Им казалось то же самое.

– Лёш, а начни, пожалуйста, рисовать.

– И так собирался , всё равно делать нечего. И я не рисую, а пишу.

– Отлично, ты же поляну пишешь?

Музыкант подошел к другу.

– А теперь, будь добр, нарисуй вот на этой ветке ворону.

– Зачем это?

– Я очень прошу.

Несколько мазков, и на ветке сидела птица.

Ничего не произошло.

– Ну тебя.

И художник продолжил дополнять картину. Вот на ней появилась белка. Мгновение, и на настоящую ветку села такая же.

– Белка…

Марк посмотрел куда-то вглубь леса.

– И чем вам ворона не угодила?

Он достал скрипку и начал импровизировать. Поднялся ветер, закружившись вокруг друзей, меж деревьев. Казалось, он вторил мелодии. И они вместе пели о зимних духах, поверьях, и некой зачарованной волшебной птице.

Стало в разы холоднее, но путники этого не чувствовали. На деревьях стал проявляться морозный узор.

– Марк… – Федя был очень взволнован, – я, конечно, привык видеть всё, о чем ты играешь, но чтобы это оставалось на деревьях…

И впрямь, на стволах елей остались чьи-то силуэты, очертания перьев и даже ноты сами по себе.

Музыкант пригляделся к нотному стану.

– А если так?

И скрипка вновь запела. Только в этот раз мелодия была из его концертного репертуара, и хоть она пользовалась популярностью, самому скрипачу она не слишком нравилась.

И ничего не произошло.

Друзья переглянулись.

– Так значит, кое-кто набрался смелости прокричать что-то от сердца?

– Я хотел узнать, стоит ли оно того.

– И как?

– Такое счастье творить… Превыше страха.

Обычно болотные глаза поэта светились яркой зеленой, они кричали: «теперь я точно летаю». Комок чувств мешал мыслить рассудительно. Впрочем, сейчас этого и не требовалось.

– В таком случае… – рука со скрипкой вновь поднялась, извечная лукавая улыбка украсила бледное лицо. – Я предлагаю продолжить! С Новым годом!

И вновь заиграла музыка, и звонкий голос поддержал мелодию криком души. И загадочный свет извивался узором вокруг друзей (это постарался художник). Им подпевал ветер, снег кружился по велению кисти.

Постепенно поляна наполнялась зрителями. Это были как звери совершенно разных мастей, так и загадочные силуэты, тени, постепенно они начали танцевать. Как это было красиво!

В этот миг друзья не были конкретными людьми в конкретном месте, они были воплощениями искусства, и каждый творил от души.

***

Просыпаться не хотелось. Было радостно и одновременно грустно. Ночью было что-то волшебное, но вдруг все – сон? Однако Федя заставил себя встать и побрести на кухню.

– С наступившим, смельчак.

Друзья уже завтракали.

– Ты сегодня даже мой рекорд побил, – заметил Лёшка, отхлёбывая кофе.

– Ни о чём не жалею.

Марк протянул ему чай.

– Не сомневаюсь.

– А мне сегодня удивительный сон приснился.

Музыкант выгнул бровь.

– Удивительнее ночных приключений? Не поверю.

Лёша и Федя с надеждой посмотрели друг на друга.

– Значит не сон…

Марк рассмеялся.

– Или он приснился всем троим. Однако же, – лёгким движением фокусника из ниоткуда он достал два свёртка, – время дарить подарки.

– Подожди, я тоже принесу!

Лёша вскочил.

– И я!

Последние дни праздников Федя писал, наверстывая упущенное. Писал всё, о чём боялся, всё, о чём не мог сказать, а потому сейчас кричал во весь голос. Теперь чудо никогда его не покинет, ведь он может его творить.