ВСТУПЛЕНИЕ

– РОТА ПОДЪЕМ, – взорвало воздух, пропитанный сновидениями. Звенящий звук ударился о стену, звякнул стеклом окон и рикошетом отскочил от потолка, заглянул в каждую щелку, забрался под каждое одеяло, разметав в пух и прах застоявшийся дух сонной казармы.

– РОТА ПОЪЕМ, – пронеслось вихрем, не давая никакого шанса на сон, никакой возможности быть не услышанным. Могучая энергия, пропитанная бесконечными подъемами, подхватила еще не проснувшиеся тела, столкнула с кровати, всунула ноги в сапоги, предварительно обмотав портянками, смешалась с густым запахом гуталина и затихла, передав весь свой потенциал в солдат.

Мозг Дениса сопротивлялся и искал любую лазейку, хотя бы на миг, снова погрузиться в блаженный покой, и даже пробежка вокруг плаца, после скоротечной утренней проверки, не смога встряхнуть и воспламенить пламя сознания в стриженой голове, и только холодная вода немного освежила.

Денис, набрав в ладони очередную порцию холодной воды, плеснул в лицо и огляделся, всматриваясь в незнакомые лица. Как правило, первое впечатление на уровне бессознательного – более верное, чем осмысленные выводы логики. Денис это хорошо знал. Он не раз попадался в ловушки, наступая на одни и те же грабли, ошибаясь в людях и на этот раз, он решил быть осмотрительнее.

Зубная щетка, куда-то подевалась и Денис, выдавив немного пасты на указательный и средний палец правой руки, почистил зубы. Мята без жалости уничтожила остатки вкуса маминых пирогов, который ярко чувствовался на губах, вынесенный из сна.

Так начался первый день в четвертом дивизионе в сорока километрах от города Кемерово, у младшего сержанта Ипатова. За плечами остались полгода "учебки" оставив напоминания о себе, двумя лычками на погонах и правами водителя многоосных гусеничных машин.

Денису, как младшему сержанту, доверили линейку во взводе. В подчинении оказалось четверо: два грузина одного с ним призыва (черпаки), узбек отслуживший год (фазан), и русский, отслуживший полтора года (дедушка).

Много баек и страшных историй о своем будущем, наслушался Денис до прибытия в дивизион.

И вот он здесь, в войсках и, ему придется испытать на собственной шкуре правдивость этих страшилок.

Глава 1. МОЯ, ТВОЯ КОМАНДИРА

В семь часов утра, после зарядки и утренних процедур, личный состав выстроился для утреннего осмотра, в центральном проходе казармы.

Рядом с Ипатовым стоял новоиспеченный подчиненный узбек – Довлатов или по-простому Пипр, и хлопал его по груди, приговаривая:

– Мой командира, мой командира.

– Твой, твой, – пытался отшутиться Денис, предпринимая неловкие попытки освободиться от назойливых приставаний подчиненного.

К ним подошел высокий узбек с одной лычкой на погонах, и с интересом посмотрел на Ипатова. У него было неестественно детское лицо, с безобразным, толстым шрамом, пересекавшим правую щеку, от края глаза до челюсти. Либо врач штопавший шрам был не в теме, либо военный, что в принципе одно и то же.

Большой рот с пухлыми губами растянулся в улыбке. Схватив Дениса за воротник, он обратился к Довлатову:

– Твой командира, говоришь? – потом перевел взгляд на Ипатова и процедил сквозь зубы, – Смотри мне… командира. Шуршать будешь как «Иплес».

– Салам, Фарход, – пропел Пипр.

– Смотри мне "Иплес", – продолжал наезжать на Ипатова узбек, – Ты не командира. Твои сопли на погонах ничто – ноль. Учебка в зачет не идет.

Ипатов поначалу растерялся, но потом подумал: «Этот высокий узбек навряд ли много отслужил, слишком молодой. Струсить значит расписаться в бессилии, а в первый день потерять репутацию – ой как чревато в дальнейшем. Посмотрим, кто кому люлей отвесит»

Денис резко сдернул с себя руку Фархода и оттолкнул его от себя:

– Да пошел ты. Сопля ефрейторская.

– Ты что Иплес? Оборзел? – прошипел узбек не открывая рта и выпучив глаза. Казалось, звук идет из шрама.

Улыбка преобразилась в зловещий оскал, резкий удар, и кулак врезался в живот Ипатову. Денис, выдохнул и сделал шаг назад. Упражнения на турнике закалили пресс и удар не произвел тот эффект, на который рассчитывал Фарход. Это его разозлило еще больше, и он ринулся в наступление.

Ипатов приготовился к драке, но, неожиданно между ними появилось два сержанта славянской внешности. Папироса в уголке губ у одного, усы, расстёгнутые воротники и низко висящие ремни из натуральной кожи, потертые временем, у обоих, указывали на то, что они или деды или дембеля.

Тот, что курил, остановил узбека рукой и, выпуская клубы дыма в лицо, сказал:

– Что за буча Фарход? Хочешь кипишь поднять, ночь в помощь.

– Жора, постой, – сказал горячо узбек. – Иплес оборзел. Нюх потерял. Две сопли на погонах ничего не значат, должен наравне с новобранцами шуршать….

– На дембеля пер, не прав. Ответит, – стал рассуждать второй. – Но… но, натягивать своих будешь. Ты дембель или что попало? Гнать на салаг удел черпаков и дедов. Ты же все… одной ногой на гражданке. Да что говорить… Короче. Ночью разбор полетов, а ща усохни.

– Толково говоришь, Саша, – поддержал друга Жора и обратился уже к Денису:

– Ты кто военный?

– Вчера прибыл, вечером. Младший сержант Ипатов.

– Да мне хоть, младший брат Суворов. Звать как?

– Денис.

– Короче, Денис, ночь будет непростая. Дембелю биться с молодым западло… но… Фарход переживет. Переживёшь же? А Фарход?

Физиономия со шрамом перекосилась, и он буквально выплюнул слова в сторону Дениса:

– Живи пока. Жди отбоя. «Иплес»

Затем, презрительно посмотрел на славян. Сплюнул в сторону и, оглядываясь шаркающей походкой, последовал в столовую.

– Значит переживет. Не сдрейфишь, получишь уважуху. Сачканёшь…

После этих слов, Жора, тремя пальцами смял остатки папиросы, и щелчком, метко отправил бычок в урну, и продолжил:

– Да не ссы. Сейчас не стушевался, уже зачет. Накостыляют немного, но мы проследим, чтоб не поломали. На дембеля пургу нес, ответ должен быть. Такие законы брат, как по писанному.

Одобряющее похлопывание по плечу, Дениса не успокоило и, у него похолодало в груди. "Кто же мог подумать, что он дембель, – крутилось в голове. – Салага, салагой. Был бы ниже ростом больше пятнадцати лет и не дал. Буду биться до последнего, а иначе мне тут не выжить»

Воображение разыгралась, рисуя разные варианты развязки, в основном трагические.

День прошел относительно спокойно. Ипатов весь день изучал кабину "А" 75-го ракетно-зенитного комплекса, напичканную всевозможной аппаратурой, которая требовала постоянной настройки и регулирования, под пристальным вниманием младшего лейтенанта Краснова.

В казарму Ипатов вернулся только к ужину.

В столовой Фархода не было, на кухне в окружении земляков он ел свежеприготовленный плов и это Дениса обрадовало.

О предстоящей стычке, Денис старался не думать, а тем временем, ночь, мерными шагами подкрадывалась, прогоняя солнце с небосклона, впуская темноту и приближая неизбежное.

После ужина к Денису подошел Смирнов, четвертый его подчиненный. Он внимательно посмотрел на Ипатова и спросил:

– Я слышал, ты с Фарходом столкнулся?

– Да, так. Пипр устроил представление, некстати…

– Это он может. Шутник по жизни, – охарактеризовал Смирнов Довлатова и продолжил, – Теперь держись. Фарход отчаянный.

В разговор вклинился Буркадзе, грузин из линейки Дениса, и закачал головой:

– Ты что? Ты на кого полез?

Смирнов сразу потерял интерес к разговору и завалился прямо на застеленную кровать. Раздалось еле различимое похрапывание, а грузин продолжал:

– Ты ж никто, полгода в «учебке» не в счет, а он дембель. Понимаешь? Дем… бель. Домой лычки чистит… Шрам видел? Это он здесь заработал, год назад.

Денис кивнул головой. Буркадзе изогнул бровь до предела и многозначительно поднял указательный палец:

– Эээ, шрам, бандитская пуля. А слышишь, да....

Денис в недоумении посмотрел на грузина, а тот, добившись впечатления которого хотел, продолжил:

– Ферма тут, недалеко. Там бык. Страшный, черный, огромный племенной бык с кольцом в носу. Пришел в самоход к нашим коровам. Оторвался от привязи и пришел. Нуу,Фарход и решил его выгнать. У него в ауле много быков. Он их много видел. А этот не бык, это зверь, понимаешь? Он Фарходу рог за щеку дал.

– Как дал?

– Боднул прямо в рот. Что не понятного? Щеку порвал. Поднял и бросил. Потом топтать начал. Водилы, ЗИЛом его выгоняли. Фарход полгода в больнице валялся. А ты не бык. Тэгирхева. Тебе рога ночью оторвут на раз, два.

Тут появился Пипр и закончил фразу за грузина, поставив точку в разговоре:

– Люля-кебаб будет. Ээээ, прощай командира. Хороший был сибиряк. Секир башка, тебе дорогой.

* * *

Наглые минуты, пролетели пулей, пулей пронеслась вечерняя проверка. ОТБОЙ – врезалось клинком и расщепило реальность.

Так как было начало весны и по ночам довольно прохладно, спали в нательном белье. Денис лежал под теплым одеялом и ощущал прохладную тяжесть пряжки, солдатского ремня, который надел на голое тело под рубашку. Ремень немного придавал уверенности и чувство защищённости. Стараясь не заснуть, он вслушивался и сквозь щелки едва приоткрытых век всматривался в темноту, ожидая нападения. В какое-то мгновение перед глазами поплыли датчики, мониторы, регуляторы и тумблера, на которые он насмотрелся днем.

Затем пронесся фильмом, вчерашний вечер: «Отбой давно прошел, когда он первый раз вошел в казарму дивизиона – вспоминал Денис, – вместе с ним прибыл и новобранец, молодой армянин, только что принявший присягу в полку.

Ара – так звали молодого бойца – невысокий крепыш, с черной короткой прической, с типичной армянской внешностью, явно контрастировал с высоким и светлым Денисом.

Дежурный по тумбочке уставился на них равнодушным взглядом, нахохлился и провалился в забытье.

Заспанный прапорщик Елдаш, появился как призрак из полумрака, в сланцах на босу ногу, окинул пополнение туманным взором и проскрипел:

– Штепсель и Тарапунька, твою. Двигай сюда, – отвернулся и заковылял обратно в полумрак, непонятно что-то бормоча.

Новоприбывшие – как на привязи, последовали за прапорщиком, в каптерку.

– А? – спросил Ара, вертя головой с обезумевшим взглядом.

– Что, а? – не поворачиваясь, процедил сквозь зубы прапор, – А, а, постель получите и спать. Все. Завтра вешаться будете, Ааааа, – зевнул он, – Ща спать»

Денис решительно отбросил видения, когда понял, что проваливается, и стал про себя твердить: «Не спать, не спать. Только не сейчас»

Борьба продолжалась недолго, перед глазами поплыли фантастические картины, уводя от реальности все дальше и дальше.

Природа взяла верх и сопротивление, было сломлено. Незаметно он растворился в царстве Орфея, отдавшись на повеление судьбы

Глава 2.      СОН ПЕРВЫЙ. БЫК.

Пыль едким облаком поднималась от удара копыт. Безжизненная, выжженная солнцем земля, покрытая сухими огрызками, остатками былой роскоши, упирается в край мира. Грустный хруст, напоминающий потрескивание ночного костра и глухие, тяжелые шаги нарушали беззвучную пустоту прогретого воздуха. Копыта вдавливались в сухую корку, поднимая пыль – разъедающую ноздри. Денису снится, что он бык, Могучий, не знающий усталости бык, изнывающий от жажды.

Инстинкт непреодолимой силой заставляет двигаться вперед по мертвой поверхности, в поиске сочной травы или ручья.

Там, где земля прикасается к одинокому небу – прогретый воздух манит к себе иллюзией, вселяя надежду, что там, на горизонте океан – спасительная влага дарующая жизнь.

Всматриваясь в край земли, Денис замечает приближающегося одинокого путника, который, то растворяется, то появляется вновь, покачиваясь миражом.

Пульсация в висках сгустившейся крови, сотрясает тело. Неописуемая ярость взорвала мозг и отключила разум, когда Денис узнал в мираже Фархода. Сухой, обжигающий ветерок прошелся по потрескавшейся поверхности, и его шуршание отозвалось глухим, еле различимым голосом в голове: "Это сон. Это просто сон".

В мгновении ока Денис осознал, что спит. Реальность зазеркалья, заискрилась яркими красками, логика включилась, разбудив внутреннего критика. "Это сон. Это просто сон" – вторил он за шепотом ветра.

Задолго до призыва, он прочитал книги Кастанеды, перелопатил всю имеющуюся литературу по астральным путешествиям и люцидным сновидениям. Книги Роберта Монро и Лабержа, стали главными книгами в его жизни. Упорные занятия научили его изредка осознавать себя во сне.

Но полгода до призыва, спиртное и девочки тормознули развитие. Призыв в армию окончательно прервал практику, и вот, после долгого перерыва он, испытал это снова.

«Может быть, бросить все и улететь к неведомым мирам? – пронеслось в мыслях, – Зачем тратить драгоценный миг на глупый сон, чужой, навеянный уставшим подсознанием?»

Но жажда воды переросла в невыносимую жажду крови. Но откуда такая злость? Еще никогда он не ощущал такую бурю эмоций, такую ненависть и такое неистовое желание крушить и уничтожать.

«Вот он враг – раздалось в голове, а гвоздь безумия пронзил мозжечок, – Враг, который с минуту на минуту разбудит меня, а там как масть ляжет. Наверняка, Фарход уже склонился над моей кроватью и злобно ухмыляется в окружении своих друзей»

Новая волна ярости, мощным цунами обрушилась на Дениса. Он кинулся на беззащитного узбека, потеряв на половину осознанность, обезумев от желания мстить, навалившись на него, всей мощью. Потеряв контроль над своими эмоциями, он чувствовал каждую мышцу, каждую жилу, извивающуюся змеями под кожей. Он превратился в животного, и даже кончик хвоста был под его контролем.

Бык топтал и топтал врага, не знаю устали, несколько раз поднял на рога, не обращая внимания на стоны и мольбы о сострадании.

«Никакой пощады, только расплата. Буйство гормонов и кипение адреналина, остальное не важно»

Когда тело обмякло и перестало подавать признаки жизни, копыто вдавило голову Фархода в пыль.

Если бы Денис обернулся в этот момент, то заметил бы невдалеке на пригорке, прозрачную фигуру обнажённого юноши, словно выточенного из голубого стекла, бесстрастно наблюдающего за происходящим. Его короткие, волнистые волосы были взлохмачены, а глаза светились нежным таинственным светом.

* * *

Сон закружился калейдоскопом, вспыхнул и растворился прогоняемый утренним солнцем. Денис открыл глаза. Казарма гудела ульем.

– Ты чо, спишь? командира, – тряс его Довлатов за плечо. – Подъем, давно бил. Ай я яй командира, ленивий. Живей давай, шевели клешнями. Все уже построились, ЧПешка у нас.

Непривычное ощущение ремня, на голом торсе, воскресили события вчерашнего дня.

Хлопнула уличная дверь и раздалось: "Смирно! Товарищ капитан, во время моего дежурства произошло одно происшествие. Дежурный по роте сержант Попов».

Звонкий голос дежурного, подстегнул как плетью, сонное тело Ипатова. Он по-молодецки соскочил с кровати. Гимнастерка, брюки и ремень, аккуратно уложенные на табурете, взметнулись птицей и покрыли тело, с такой быстротой на которую способны курсанты "учебки", после многочисленных тренировок по подъему и отбою.

Еще секунда и ступни, обернутые портянками, скользнули в сапоги. Ушанка водрузилась на голову, выровненная с помощью указательного пальца, боком, прижавшимся по всей длины носа, а фалангой с ногтем к середине кокарды. Довлатов от такого представления, невероятной юркости военного, с удовольствием йокнул и высказал дань уважения такой способности:

– Койил, командира! Лихо ты это.

– Подъем? Что случилось? – спросил по ходу, Денис Пипра, когда они мчались на построение

– Каждое утро подъем! Командира. А сегодня ночью кто-то Фархода покалечил. Ну, теперь начнется.

"Вот почему, в эту ночь меня не подняли, – подумал Денис. – С кем это он интересно подрался? Кто-то, явно меня опередил. Видно, не я один в списке у Фархода, и фортуна оказалась не на его стороне. В любые случаи это мне на руку, незапланированная отсрочка. Сегодня пронесло, а дальше посмотрим"

Весь личный состав военной части, включая и тех, кто был в наряде, кроме караульной службы, выстроились на центральном проходе.

Офицеры были в полном составе, обескураженные срочным построением они толпились в прихожей комнате, молча приветствуя друг друга, пожимая руки. Сквозняк гулял по помещению, потряхивая солдат, беспардонными прикосновениями, при каждом открытии дверей.

Капитан Бойчишин, командир дивизиона, невысокий, поджарый крепыш, с торчащими ушами – по прозвищу "кабина У" – был как никогда взбешён, его импульсивные движения холерика, приводили всех в гипнотическое состояние, а картавый голос с прыгающей интонацией заставлял вздрагивать.

Осознание, что спокойная жизнь в дивизионе закончилась, волновала всех и что ожидать, от непредсказуемого капитана, можно было лишь предполагать.

Бойчишина, убежденного материалиста, ночное происшествие, необъяснимое логикой и с мистическим подтекстом, обескураживало и выводило из равновесия. Все что случилось, не вписывалось в рамки его твердых убеждений. Вера некоторых офицеров в потустороннее укрепляло его убеждение, что мир кишит идиотами.

После формальной и, непривычно быстрой, утренней проверки, капитан Бойчишин, провел опрос каждого, затем выгнал всех с помощью ярких выражений, на утреннюю зарядку, оставив только тех, кто непосредственно, явно или косвенно учувствовал в происшествии: четырех восточных братьев, которые пировали после отбоя вместе с Фарходом, дневального и одного иплеса – дежурившего по кухни.

Лица были помятые от бессонной ночи и крепленного красного. Ноги подкашивались. Желание спрятаться и забыться, обняв подушку, было написано на физиономиях. Глаза дрожали от напряжения, чтобы не захлопнуться, придавленные тяжелыми веками.

Только иплес, оказавшийся невольным участником, переминался с ноги на ногу и ожидал, что его отпустят на заслуженный отдых. Посуда блестит, уход за раненым уничтожил минуты заслуженного отдыха, и это веский аргумент, чтобы командир, отпустил его незамедлительно, в уютное объятие одеяла. Но кому сейчас легко?

Командир скользнул в кабинет, кивнул головой и, не скрывая раздражение, гаркнул:

– По одному!

Четверка, в замешательстве начала толкаться, сталкивая друг на друга привилегию быть первым. Дежурный по кухне был не против быстрее отстреляться и скрылся за дверью

Опустилась напряженная тишина и несколько пар ушей, навострилось, старясь расслышать, что происходит и, о чем говорят в кабинете.

Допрос прошел каждый.

Выслушав версии каждого участника злополучного ночного происшествия, Бойчишин собрал всех вместе и прослушал еще раз, перебивающих и дополняющих друг друга солдат. После чего он пришел к выводу – "Или все врут, или он сошел с ума".

Глубокий анализ беседы, не привел к новым заключениям. Выглядело все надумано и далеко от правды в связи рядом причин. Выходило, никто не виновен, а Фарход сам, по воле Всевышнего, переломал себе кости и пробил череп.

Из рассказа он узнал, естественно отказываясь в это верить, следующее:

«После отбоя, пять старослужащих восточного братства, скооперировались и устроили посиделки в помещении кухни. После распития вина, присланное из Баку, родственниками рядового Рахимова, заправленное в кружку Эсмарха или по-простому в грелку, дождались плов, и с удовольствием и приступили к трапезе.

Все шло, как и обычно, своим чередом, как вдруг: Фарход закатил глаза и стал задыхаться. Старший сержант Каримов, из Таджикистана не растерялся, так как прошел курсы медбратов на гражданке, и кинулся на помощь.

Предполагая, что ефрейтор подавился он: несколько раз стукнул Фархода между лопатками, затем обнял одной рукой через талию, наклонил его вперед, сжал руку в кулак – приложив его к верхней части живота, другой рукой охватил запястье на высоте желудка и, действуя руками, резким движением потянул его на себя несколько раз.

Можно было предположить, что неумелый и неотточенный прием, привел к этим трагический последствиям, если бы не продолжение. Что- то отбросило Каримова от Фархода. Фарход упал на плиточный пол и стал биться в конвульсиях.

Каримов, ударившись поясницей о край плиты, выгнулся дугой, стараясь дотянуться руками до ушибленного места, закрутил бедрами, затем согнулся вперед, оперившись руками в колени, и взвыл.

Рядовой, мывший посуду, испугался и повалил сложенные алюминиевые миски. Те с оглушающим грохотом рассыпались по кафелю, эхом отозвавшись по всей казарме. Солдаты кинулись на помощь мотающемуся по полу ефрейтору, но в страхе отскочили, когда тот поднялся в воздух до потолка и рухнул вниз, потом еще раз, и еще. Он поднимался и падал, калеча и раня себя.

Когда буйство невидимых сил прекратилось и, стонущей Фарход остался лежать неподвижно, сослуживцы попытались привести его в чувство. Они не сообщили о происшествии, так как, боялись неизбежной кары за распития спиртного, сильнее, чем за здоровье друга. Только за несколько минут до подъема, они решились доложить дежурному по части о случившемся.

* * *

Посовещавшись, командный состав решил, не придавать огласки ночное происшествие и не доводить до следствия. Слишком уж необычное было дело и ощутимо щекотало нервы, а навлекать дополнительные проблемы, в виде проверок, никто особо не жаждал, тем более, Фарход был в сознании и при внешнем осмотре коего, медики пришли к заключению – «многочисленные повреждения, в основном появились в связи непонятного физиологического сбоя в организме. То есть, воздействие было изнутри, и лишь незначительные гематомы на теле, подтверждали версию, что он несколько раз падал».

Тщательная беседа с Фарходом, не внесло ясности, а лишь добавило загадок. Он утверждал, что ни с кем не дрался, так как находился в окружении друзей, а лишь твердил, что каким-то чудесным образом перенесся в пустыню, где его топтал бык. Это наводило на мысль, что после пережитого год назад, Фарход получил психологическую травму, и на фоне этого, в кратковременном помешательстве, покалечил себя сам. И будучи человеком, тревожно-мнительного характера, был зациклен на переживаниях, вызванных ежедневных созерцаний шрама, не дающего избавится от пережитого ужаса. Существование стигматов и феноменов, достигаемых под гипнозом, до конца не объяснимых современной наукой, допускало, что все произошло в связки этих причин.

Необычный рассказ, похожий на выдумку фантаста писателя, мог превратиться в анекдот или в историю, унижающую честь и достоинство четвертого дивизиона, что не мог допустить командир. На этом и поставили жирную точку.

3. как ПЕСОК, сыпуч ГРАНИТ – как ГРАНИТ ПЕСОК отныне

На утренней пробежке молчали все. Даже самые говорливые, не проронили ни слова, уйдя в свои мысли, размышляя и рассуждая о возможных причинах ночного инцидента. Мозоли, от неправильно намотанных портянок, и привычка отсутствовать на зарядке – дослужившихся до особых привилегий, не могли отвлечь от тяжелых раздумий. Все понимали, что ЧП не пройдет без последствий. Открывшиеся рана будет долго кровоточить и до конца не исчезнет, оставшись неровным шрамом до конца службы всего коллектива. Масса вариантов, от простых объяснений до фантастических сюжетов, облаком кружились над топающим строем.

"Что же, это, получается, – думал Денис, смотря перед собой на дорогу с мелькающими каблуками. – Это я Фархада поломал?! Прямо из сна, воздействуя на физическую оболочку. Разве такое бывает? Я и раньше осознавал себя во сне, правда давно это было, и навряд ли, влиял на реальность. А если… Да нет, не может быть. А если и тогда, что получается, мои мимолетные сексуальные приключения… ну я попал. Смешно даже думать об этом, тем более поверить. Чудес не бывает. Ни в одной книге такого не встречал. Даже у Кастанеды, на половину, скорее всего, придуманных произведениях, нет ни чего похожего. Это точно совпадение. Наверное, произошла драка, и чтобы снять напряжение, придумали небылицу. А Фарход, молодец, не сдал никого. Точняк. Я же не волшебник… а как было бы круто, владеть такими навыками, я бы развернулся, наделал бы делов. Такие возможности бы открылись… да. Весь мир у моих ног. Остается только фантазировать…. Эх. Да ладно. Не буду допускать, даже мысли, что это я его. Такого просто не может быть, и надо быть последним идиотом, чтобы в это поверить. Но сон был, еще тот, даже от одних воспоминаний, мурашки по спине. Обладать бы такой силой. Бычьей силой. Да, таких ярких снов еще не видел. Реальных и ярких. Если он и воздействовал на реальный мир, так только на меня. На меня и больше не на кого. Всё-таки это пережитый опыт, а мозг не различает реальность это или глюки, он воспринимает все буквально. Я чувствую себя, решительней и страха перед Фарходом, как не бывало. Хотя кто знает, сейчас он в больнице, и может, поэтому не беспокоюсь, а когда вернется… Да нет. Не может быть. Такую решительность и смелость я не чувствовал до этой ночи, да и тело кажется, стало сильнее. А может это просто гормоны, то повышают тонус, то понижают. Вот сейчас, брызнула в кровь доза, и мышцы заиграли – но временно, только на период их действия. Кто знает?"

Глубокое дыхание и чеканка тяжелых сапог спаялись в шаманский ритм, погружая солдат в своеобразный транс, сплочённый, подпитывающий силами, позволяющий не замечать усталость и выдержать до конца даже самых слабых. Дух единения, нес солдат по пересеченной местности, незаметно понижая громкость раздумий, отключая внутренний диалог, повышая выносливость и стойкость каждого.

* * *

Тревога, витала несколько дней. Привычный ритм, солдатской жизни нарушился. Офицеры, практически все время, отсутствовали, оставив дивизион на попечения прапорщиков и сержантов.

А командир ушел в запой, стараясь смыть алкоголем, ржавый налет депрессии. Слушая военные песни и глотая скупые слезинки, он придавался ностальгии и задумывался о смысле жизни, не понимая для чего все это. Чего он добился. Где взять сил и терпение, итак безжалостно подточенные, разъедающей кислотой перестройки. Рушилось всё. Все чему его учили, уходило в небытие. Всем чем он гордился, поливали грязью, беспощадно топтали и перекраивали в удобные одеяния, под свои алчные душонки. Страну растаскивали, без стыда и совести, заклеивая последний здравый смысл ваучерами, присваивая то, что веками копила родина.

"А тут еще, чертовщина, – крутилось в хмельной голове. – Дурака из меня делать? Не позволю. Еще никто из меня дурака не делал. Переверну все в тартарары, железными рукавицами выдавлю гниль"

Осознание беспомощности, рвало сердце, сбивая дыхание. Жена и сын поспешно уехали к маме в город, зная, что в такие моменты лучше мужа не трогать, и он в одиночестве открывал целые бутылки, и отставлял в сторону пустые, строго по линии как строй.

** *

Замполит решил, что так продолжаться больше не может и решительно поднялся на второй этаж и громко постучал к Комдиву. Из-за двери раздался шум падающих предметов и звон стекла. Майор постучал еще раз:

– Кому, что… Что, надо…, – сдавленный голос, вконец опьяневшего командира с большим трудом просочился сквозь преграду из дерева и дерматиновой обивки. – Пшел туда, откуда пришел…

Постучав в последний раз, замполит толкнул дверь. Она оказалась незапертая и легко поддалась. Перегар и, недостойная офицера, обстановка, словно окунула, чистоплотного и непьющего заместителя командира в грязную лужу. Невольно скривившись и выражая брезгливость он, вступил в разговор:

– Здравия желаю, товарищ капитан. Разрешите? – заметив пистолет в руке командира, тормознул у двери в нерешительности и затоптался на месте.

Бойчишин сидел в кресле без брюк в семейных трусах, одну ногу закинув на подлокотник. Мундир был надет на голое тело и поблескивал знаками отличия. Фуражка съехала набок, из-за которой торчал рыжий чуб.

– Какое, нахрен, здоровье? Кончилось здоровье. Похоронил я его под плацем… Дай бог… Ромашка пробьет этот асфальт и напомнит мне о здоровье. Зверье, умосохо… Что тебе надо… Что припёрся… Командира не видел? Морду скорчил… Не нравиться, я тебе объясню, что значит, нравится.... На, смотри вот… Всех перестреляю… нахрен. Всех. Я научу вас родину любить… Умосохоносы… блин, – он попытался встать, но поняв, что это ему не под силу, уронил тело в кресло. – Я тебя первого… К стенке… Первого. Где страна? Где я тебя спрашиваю. Кто ты… Что ты… зампол гребаный… Пшел вон. Пристрелю сссс…

Замполит выскочил в коридор, от греха подальше и направился к особисту. Найдя его в кабинете, рассказал о случившемся:

– Он же невменяемый… – убеждал он капитана Сычева, прибывшего из полка для проверки поступившего сигнала, о бойне на кухне. – Посмотрите сами. Пистолетом размахивает. Да он готов любого пристрелить. Учитывая, что он имеет опыт боевых действий в горячих точках, от него можно ожидать чего угодного… Я принял решение, не полагаться на собственные силы, а вызвать специалистов, в чьи обязанности входят урегулирование таких ситуаций и доложить вышестоящему руководству....

– Не гони, борзых, майор, – дружеским тоном начал особист и продолжил тем же тоном, но с оттенком убеждения, которому учили в канторе и в котором он был специалист. – Капитан не отморозок. К тому же, можно обойтись и собственными силами…. Слушай меня. Зачем вам лишние проверки, а? Специалисты и в стоге сена откопают боевые головки, а ты хочешь впустить их к нам. Да, ни одного… клочка, без внимания не оставят. Дай повод, полетит голова, и не только командира, но и твоя…. Ты этого хочешь?

– Нет, конечно. Да и никто не хочет…

– Значит, слушай сюда… В полку служит его однополчанин. Они как братья, как патроны в одной обойме – всегда чувствуют плечо поддержки друг друга и когда надо, плачем к плечу полетят к цели, я тебя уверяю, – особист говорил, а сам набирал телефон:

– Так! Тихо! – закрыв на мгновение микрофон, предупредил особист, майора, когда после длинных гудков, ответили: – Здравия желаю. Капитан Смирнов. Позовите к телефону подполковника Ледовского… Да, да… Срочно… Жду. Где? Дайте пожалуйста, номер. Ага. Минуточку… Пишу.

Через несколько попыток, он все-таки дозвонился до Ледовского и, обрисовав подробно ситуацию, удовлетворенно откинулся на стуле:

– Дело сделано. Через полчаса полкан, будет на месте.

* * *

Бойчишин вскинул пистолет, когда открылась дверь, а в проходе появилась, чья-то фигура. В глазах двоилась, и он не мог различить кто в коридоре.

– Пристрелю… Душара…

– А не поймаешь ли пулю в ответ?

Веселые интонации, знакомого голоса – голоса – которым он дорожил и всегда был рад его слышать. Этот голос – не раз поддерживал его в трудные времена, вселял надежду и помогал выжить. Никакой холодный душ, не смог бы так привести в чувства как сделали простые, но произнесенные с глубиной уважения слова друга. В глазах появились искры разума и, широко улыбаясь, он ответил:

– Ну, ты… Ты можешь.

– Могу. Еще как могу. Ты знаешь… брат! Один сидишь?! А я что Насрано? Мог бы мне позвонить. Товарищ называется…. «Давно не собирались», – говоря, Ледовский развалился на соседнем кресле. – Пистолетом кончай махать. Давай сюда… Да давай уже, в сейф уберу… попозже, а ща наливай, зря, что ли трясся по твоему бездорожью. Посидим, товарищей вспомним…, а что нам еще нужно.

– Ща, организую. Ща, что ни будь, на стол сооружу.

– Да сиди уже, я сам посмотрю, что у тебя в холодильнике, а пока, дай выпить. Ну а ты, брат, пропускаешь. Пропускаешь, пропускаешь. Без возражений. Мне тебя догнать еще, нужно… Ну! За тебя!

– За нас… Только за нас. Как я рад тебя видеть… Ты не представляешь. Только ты меня понимаешь… а эти…, – он махнул рукой. – А эти пусть идут лесом… Гори все огнем. Как меня, это все задолбало… Ты понимаешь меня? Задолбало… Сердце ноет, спать не могу… Куда мы пришли… Финиш. Амба…

– Пусть идут. За нас так за нас, – подполковник выдохнул и залпом опрокинул граненый стакан…

* * *

Дружба творит чудеса, созидает прекрасное, возвышает приниженное, дает глоток свежего воздуха в душных жизненных трущобах. Дружба – это любовь, но в отличие от нее в ней нет одного шага до ненависти. В отличие от любви, дружба не может быть безответной. Односторонней дружбы не бывает, это все что, угодно: преклонение, пресмыкание… но не дружба. Родителей не выбирают, так и настоящий друг, входит в нашу жизнь неожиданно и навсегда, до самой смерти согревая воспоминаниями и встречами, душевной поддержкой и верностью.

У Бойчишена был такой друг, проверенный песком Кандагара, скрепленный кровью потерь и освещенный радостью побед – Вячеслав Ледовский. Только он мог выдернуть его из передряг, без последствий, играючи и с легким юмором.

Через день, комдив, бодрым шагом вышел из офицерского общежития. Форма была с иголочки, сапоги блестели, соревнуясь в силе сияния с пряжкой. После беседы по душам, глубоко прошедшей отточенной бороной и вспахавший поле идей, боевой офицер был полон сил и энергии, готовый к новым свершениям. Наметив план действия и, выработав стратегию дальнейшей службы дивизиона, он ворвался как вихрь, разметав хандру и выводя из дремоты.

4. СМЕТАЕТ ГРЯЗЬ, С ЗАСНЕЖЕННЫХ ДОРОГ, СОЛДАТА ЧИЩЕНЫЙ САПОГ

После ужина, комдив собрал всех в кинозале, для лекции о боевом пути ЗРК С-75. Обычно, лектором, выступал замполит, отвечающий за политическую подготовку и дисциплину, но на этот раз, командир решил сам, подтвердив догадку офицеров, что дело этим не закончится и, стоит ожидать нововведений.

Лекция, это прелюдия, к настоящим испытаниям на прочность, экзамену на выдержку, по воле главного координатора, батяни и бога, всего, что находится на территории ограниченной забором из колючей проволоки, в несколько десятков километрах от города Кемерово, и это пугало.

Рахимов, владелец злосчастной клизмы с вином, отбывал наказание на красной гауптвахте и поэтому отсутствовал. Остальные же участники ночного застолья, отделались меньшим испугом. Единственным, чем их мучили, так это бесконечными нарядами. Присутствие вышеупомянутых бойцов, было обязательным, не взирая – в наряде они или нет.

В свете этих событий, старослужащие поутихли и не трогали молодых, и Денис понемногу, шаг за шагом адоптировался в новом коллективе, без лишних стрессов и потрясений. Все раскладывалось по полочкам аналитического ума, давая территорию для маневра в различных жизненных ситуациях. Он уже знал, кого можно откровенно послать, куда подальше, а с кем нельзя иметь дел.

Место в кинозале, досталось рядом с рядовым Поповым. Попов, с лишним весом и квадратной головой, постоянно щелкал пальцами, что выводило Дениса из себя.

"Не повезло – подумал Денис. – Уже не пересядешь. Переломать бы пальцы этому щелкунчику"

Командир встал за трибуну и прокашлявшись, начал, окидывая взглядом всех присутствующих, не оставив вниманием и портреты, знаменитых полководцев, висевших на стенах:

"Как вы, наверное, знаете, – начал командир лекцию и растянул ее на целый час, обильно снабжая фактами о мощи советской армии, где на первом месте стояли ракетно-зенитные войска.

Информация о сбитых самолетах комплексом С-75, в союзных республиках, приводимая комдивом, пестрила такими завышенными цифрами, что он сам ежился, понимая о нереальности данных, зная внутреннюю кухню советской армии и, ее любовь к преувеличениям. Поперхнувшись и отпив воды прямо из графина он, приступил к завершающей части своей речи:

– Советское военное руководство поставило задачу, а военные конструкторы и инженеры – мобилизовав интеллектуальные силы, создали боевой комплекс, позволяющий в короткое время осуществлять перегруппировку и сосредоточение сил и средств ПВО на угрожаемых направлениях"

Закончив речь, комдив, внимательно и многозначно прошёлся взглядом по рядам. Дивизион не шелохнулся. В ожидании команды "разойдись", мышцы военнослужащих пришли в тонус, но ничего не происходило. Затем командир, кашлянув в кулак, многозначаще сказал:

– Вам выпала честь, служить, обеспечивая боевую готовность легендарного комплекса С-75. Скорость перегруппировки, напрямую зависит от подготовки и навыков личного состава. Мобильность комплекса увеличивается прямо пропорционально учениям, количеству сворачивания/разворачивания.

Вот этим мы и займемся.

* * *

Вой сирены опередил команду "подъем". Начались учения. Для Дениса оно было первым. Не зная, что хватать и куда бежать он, отдался течению суетящихся тел. АКМ и РПД оттягивали плечо. Противогаз и сумка с сухим пайком добавляли неуклюжести.

Дивизион состоял из трех батарей: третья отвечала за автопарк и хозяйственное обеспечение, вторая за заправку и сборку ракет и первая в которой был Ипатов за обеспечение боеспособности кабин комплекса.

Все, за исключением Дениса были в зимних, танковых комбинезонах. Сырой весенний ветер, нес холод от снега и Денис, поначалу вспотев от тяжести снаряжения оттягивающего плечо, продрог и трясся. Толкнув плечом стоящего рядом Довлатова, показывая взглядом на теплую форму, он спросил:

– Где такие выдают?

– Что? Замерз, командира? Комбезы положены, кислотникам, они ракеты собирают и заправляют. Собачья участь. Нам более норм. Остальные так…

– Так все же в них…

Зампол решил, всех снабдить. В том году один палец отморозил на сборе антенн… Замполит, человек. Всех одел.

Денис поспешил узнать о своем комбинезоне у прапорщика, отвечающего за снабжение, но, тот только отмахнулся:

– Нет. Все закончились, заказывают заранее, а ты только прибыл. После учений подойдешь, выпишем.

– Как после учений? Холодрыга.

– Все. Свободен. Замерзнуть не дадут. Твои уже тронулись. Бегом марш! На позицию… Без тебя тут, забот… греби лопатой.

Проклиная: прапорщика, автоматы, всю армию с ее учениями – он бежал в строю.

Буркадзе удивленно спросил:

– Где твой? Как ты в шинельке? Прапор чё не дал?

– Да нету, говорит.

– У него то, нет, – с ухмылкой сказал Беридзе. – В Греции все есть… Чо хошь. Зажмотил…

– Сапогу хана пришла, – подхватил разговор, тяжело дышащий Пипр. – Месяц просил… Да месяц – больше. Я к замполу пошел, так прапор три пары новых, поставил. Выбирай, говорит, сразу бы сказал, что сапогам хана…. Ага…. Месяц ходил, а он сразу бы сказал… Хитрый, жадный.

– В кабину греться чаще бегай, – стал напутствовать Смирнов. – Не геройствуй. Все равно от тебя толку мало. Будешь на подхвате. Смотри, учись, запоминай. В следующие учения, пригодиться. А там лето, комбез не нужен, а к зиме раздобудешь. Только на новый соглашайся. Прапор хитрый, новый замылит, а тебе старый, после кислотников сосватает. А там, сам понимаешь. Ракету реактивами правят, так ткань вся насквозь пропитана. Это уже третьи учения за год, хотя положено всего два. Психанул командир из-за Фархода, сейчас будет кожу драть, с правых и левых. Первое учение, всегда тяжело. Следующее уже легче. Летом проще конечно – тепло, но зимой жуть. Сейчас весна, холодно, но не смертельно. Хотя отморозить, кое-что, можно.

Дениса удивил длинный монолог, молчаливого Смирнова. "Отличный парень – подумал Денис. – Хоть в одном повезло. А был бы в подчинении дед садистских наклонностей, как например Лордкипанидзе из кислотников. А этот, спокойный, широкой души. За него держаться нужно".

* * *

Каждый, кроме Дениса, знал куда что нести, и куда что пихать. Отделения, кинулись к своим кабинам и, оставив оружие, приступили к сворачиванию комплекса.

Кислотники суетились вокруг пусковых установок и Ангаров с ракетами. Все разбиралось и аккуратно сортировалось, готовясь к погрузке. Денис помогал отсоединять тяжелые кабели от гнезд и, наматывать на большие катушки. Озябшие пальцы плохо слушались, и Денис поглядывал с завистью на владельцев теплого обмундирования. Когда все проводники были отключены и перекочевали на катушки, их откатили к кабинам и занесли внутрь, надежно прикрепив к полу. Домкраты спустили кабины на колеса, и были готовы к маршу. Самое сложное, оказалось, сворачивать кабину "У". Множество различных трубок и проводов, кабелей и антенн требовали аккуратного обращения. Работа на высоте усложняло задачу и, только к обеду все было готово к переброске. Про завтрак никто и не вспомнил, только сейчас, разместившись, каждый в своей кабине перекусил сухим пайком. Кабины были подключены к генераторам и протоплены тепловыми пушками. Промерзший до костей Денис пригрелся, и его потянуло на сон. Зевнув и закутавшись в шинель, он спросил подчинённых:

– Что дальше? Мы куда-то поедим?

– Поедим, конечно, – ответил Смирнов. – На другую позицию.

– И?

– Развернемся, – сказал Пипр, попивая горячий чай из термоса. – Там, поставим палатки. Поживем недельку другую, опять свернемся и назад.

– Да. В прошлый раз так было, – подтвердил Беридзе. Неделю с полевой жратвой. Никаких удобств.

Денис представил, что придется еще три раза возиться с железками, поежился и еще больше замотался в шинель, хотя было натоплено и, задремал убаюканный покачиванием кабины. Комплекс тронулся в путь.

* * *

Денис мирно посапывал в углу остывающей кабины. Лицо раскраснелось, поблескивая капельками пота. Снизу, жара ощущалась не так сильно, но стоило встать, как вся ее сила обрушивалась со всех сторон. Спали на полу, поэтому топили безбожно. А сейчас в кабине, кроме Ипатова никого не было. Комплекс давно прибыл на место и, отделение решило, что от него толку мало, а смотреть как он замерзает в затрепанной шинели, было невмоготу. Оставив командира спать, тем более, лейтенант Краснов сам предложил это, они приступили к развёртыванию.

В это время, по полигону слонялся младший лейтенант Шуйский. Он, как и Краснов, пришел после окончания института с военной кафедрой, но не сразу, а через год, оттянув момент призыва по семейным обстоятельствам. В части он всего неделю, и был не удел. Ходил от бригады к бригаде и подбадривал. Надетый свитер под шинелью, не помог, и он продрог до костей. Ушанка, натянутая по максимуму с завязанными ушами на подбородке, как мертвому припарка. Невысокий, щуплый с длинным носом и маленькими глазами, он не переносил холод и решил, где-нибудь погреться. Повстречав Красного, по привычке стрельнул сигарету и, прикуривая, понимающе произнес:

– Служба идет!?

– Да. Норм. Разворачиваться легче, но – дольше. Болты выкручивать – руки сломаешь. А так. Мы их тряпочкой с солидолом протерли и по маслу, по маслу…

– Голь на выдумки хитра. А где погреться можно? Зуб на зуб не попадает.

– Да в кабине у нас можешь. Она еще теплая. Натопили черти, как в бане. Сутки остывать будет.

– Вот и ладненько, – он потушил сигарету и засунул за вертикальный передний клапан ушанки, про запас.

Краснов поморщился, наблюдая, как прячется бычок:

– А ты запасливый

– А то. Что добру пропадать. Дай еще парочку.

Запас пополнился, и Шуйский не сказал спасибо. Он считал, если дают сигареты, значит, могут себе позволить, и почему бы, не воспользоваться щедростью.

Несчастливое детство оставило тяжелый отпечаток на его душе. Родители поженились очень рано, сразу же после школы и далеко не по любви. Гормоны играли и его мать, забеременела, что и привело к свадьбе. Несформировавшиеся как отец юноша, не воспринимал в серьез роль заботливого родителя. Любовь к азартным играм привела к долгам. Недолго думая, папа растворился в неизвестном направлении, и его дальнейшая судьба была неизвестна. Мама создала новую семью, а сын, будучи похожим внешностью на бывшего мужа, стал изгоем. После рождения брата, про него полностью забыли, и он рос как дикая трава, не политая и не удобренная. После школы он уехал в другой город, где и поступил в институт. В коллектив его принимали с неохотой, и всячески старались избегать с ним общения. Обида, зависть и уверенность, что ему все должны, стали его спутниками.

Сигареты последовали за бычком и, складки на лбу, еще больше увеличили рельеф. Лицо выразило озабоченность:

– Бывай. Пойду, погреюсь. Где говоришь твоя кабина?.. Понял. Ну…

* * *

Шуйский подошел к кабине. Посмотрел по сторонам, убедился, что никто не видит, оббил сапоги о металлические ступеньки и поднялся в кабину "А". Он не сразу понял, в полумраке, что кипа вещей в углу, это спящий человек. Услышав сопение, подошел поближе и, собрав глубокие складки на лбу, раскинув руки крыльями за спиной, вытянув губы, и протянул с повышающей интонацией:

– Это что за херня та, такая, – и пнул по сапогам Дениса.

Денис заворочался. Тяжелые веки задрожали и приоткрылись:

– Что? Что такое? Подъем?

– Я те дам подъем, – сапог офицера пришелся уже по икрам. – Такой подъем, что долго подниматься не сможешь. Быстро на позицию. Твои товарищи мерзнут, а ты тут спрятался…

– Как мерзнут? – подскочил на месте младший сержант, – А почему меня не подняли

– Не подняли?! говоришь… Может тебе кофэ с какао принести?

Шуйский попытался схватить за шиворот, но высокий рост Дениса не позволил, тогда он дернул левой рукой за рукав, а правой ударил по спине и хотел добавить еще ногой по мягкому месту.

Денис, первый раз видел Шуйского и, не знал, как реагировать. Тем более, спросонок мозг не включился в полную силу. Но насилие над собой, не позволил. Он отбил ногу, отмахнувшись блоком, и оттолкнул от себя офицера.

– Ты что… Ты на кого, – проскрипел офицер.

Возмущение выплескивалось через край, но кулак, предназначавшийся правой челюсти Дениса, прошел мимо. Денис отклонился назад и кинул в сердцах: – Да пошел бы ты, – и выскочил на улицу от греха подальше.

Холодный воздух, пощёчиной, ударил по разогретым щекам Дениса. Комплекс практически развернули, и смерклось.

"Это сколько же я проспал, – озираясь, подумал Денис. – Влетит теперь. Но почему меня не разбудили. Не заметили? Да не может быть. Да этот еще, свалился на голову, точно командиру напоет. Пить дать, напоет. Зря, наверное, я его толкнул. Теперь начнется. Живем как на порохе, после Фархода, стоит чиркнуть и… Ладно. Поздно пить боржоми. Поглядим по обстоятельствам…. И куда это мы заехали?"

Спросонок, Денис не сообразил, где развернулся дивизион, а когда понял, сильно удивился. После, он узнал, что Командир решил проводить учения раз в три месяца, дабы натаскать личный состав. Поднять скорость, передислокации, до высот и выдвинуть дивизию на соревнование, а чтобы нагрузка не выходила за здравый смысл, решил не менять место дислокации. Выехав за территорию, они проехали сто километров по кругу и вернулись назад.

Поздний ужин, был в родных стенах и все участники учений, с чувством непобедимой усталости, и счастья – что все закончилось, после водных процедур провалились в забытье.

5. КОМАНДИРОВКА

Тень уродливым пятном с рваными краями, проползла через трассу, проходящую невдалеке от дивизиона, прошлась по полю, раскрасив на время, грязный от заводской копоти снег, пересекла границу части, задела офицерский городок и, поднявшись по стене казармы, растворилась впитавшись в стены.

Можно было подумать, что это тень от облака, проплывающего, гонимого усиливающимися порывами весеннего ветра, если бы не одно обстоятельство: пасмурно, и небо полностью затянуто. Голубой отлив, подтверждал, что это нечто другое, зловещее и не несущее ничего доброго.

* * *

На следующий день, после учений, Дениса вызвали к замполиту, для важного разговора. Сразу же всплыл инцидент с Шуйским. «Все-таки настучал летеха, – подумал Денис»

Ночи не хватило на восстановления сил, и мышцы ломило, от вчерашних упражнений с неподъёмными катушками.

Майор ждал младшего сержанта, в кабинете командира, стучал пальцами по столу и мычал мелодию "Журавлей", вклиниваясь в песню Марка Бернеса, доносившуюся из радио.

Стук в дверь, вывел из лирического настроения и, приняв презентабельный вид, он воскликнул как можно сердитее: – Да, да младший сержант, проходи. Жду тебя с нетерпением. И как ты допустил такое?

Пристальный взгляд майора не предвещал ничего хорошего. Он любил, поначалу напустить страху, даже если вызывал для похвалы и поощрения. Он любил наблюдать, как реагируют на его тон, и считал это неплохой шуткой. Даже на день рождение жены, пряча цветы за спиной, начинал сердито "Как ты могла". Жена, привыкшая к такому, подыгрывала, и восклицала – "Что, что я наделала милый?». А он довольный собой протягивал букет и завершал – "Как ты могла, милая, даже в мыслях допустить, что я приду без цветов".

Так и сейчас, он сидел в решительной позиции, развернувшись к двери, выставив одну ногу немного вперед, оперившись о колено рукой, а другой нервно крутил карандаш между пальцами.

– Здравие желаю товарищ майор. Младший сержант Ипатов по вашему приказанию прибыл, – стараясь, как можно бодрее, отчеканил Денис, но неровный голос и неловкие движения выдавали волнение.

– Еще бы не пожелал. И тебе желаю, – грозный тон, к концу предложения перешел на дружеские интонации. Замполит откинулся на стул, и посмотрел на Ипатова тем взглядом, которым смотрят, если узнали о человеке что-то новое, неожиданное. Он как бы примеривал на Ипатова, новый костюм, невольно открытого качества, стараясь приладить его к образу, и одновременно обдумывая, как это может пригодиться в дальнейшем.

Затем уставился на календарь, висевший на стене.

–Так значит ты творческая личность. Незаменимая единица! – он еще раз окинул взглядом портного, с головы до ног Дениса и продолжил. – Не успел ты прибыть в дивизион…, как сразу же....

Денис передернулся, мысленно закончив фразу замполита – "злостно нарушил дисциплину" – и ошибся.

Замполит продолжил голосом, в котором слышалась наигранная досада:

– Отбываешь. Отправляешься в командировку, в штаб армии ПВО по запросу, когда такая незаменимая единица, может пригодиться и тут, в родной части… Ладно. Вот тебе приказ. Сегодня в наряды тебя не ставят. Собирайся, выпиши увольнительную, постирайся и погладь форму. Завтра с утра на вокзал, купишь билет и отправляйся на место назначения. Все понял?

– Так точно, товарищ Майор, – выпалил Денис, не зная, радоваться этому или огорчаться. – Зачем? А кто еще едет?

– Один отправляешься. Няньки немае. Штабу, художники требуются. Запрос на тебя пришел. Видно, хороший ты художник, Ипатов. Что же ты молчал? Так, наверное, хотел в тайне оставить свои таланты, а зря. Художникам везде почет. Будем надеяться, долго тебя не продержат, а вернешься, там и найдем применение твоим талантам. Альбомы дембелям малевать не в счёт, это уж без меня и чтоб я не знал, иначе найду, накажу, а альбом уничтожу, будешь заново малевать. Понятно? Понятно. У нас красная комната до конца не оформлена, да и рекламные щиты вокруг плаца, требуют марафета, так что готовь кисти, карандаши и что там у вас еще… Вернешься и за работу. А сейчас. Кругом! Шагом, марш! Художник, вашу…

Когда майор остался один, он замычал, подпевая, уже другому произведению, несущемуся из динамика

* * *

Военные двигались как приведения, измученные учениями. Из офицеров в казарме был только замполит, остальной же командный состав обнимал подушку или сопел в бок жене. Жизнь двигалась, как и всегда по расписанию, но лишенная какой-либо инициативы и блеска. Денис же, если, не считать дискомфорт в теле и небольшого тумана в голове от недосыпа, чувствовал себя отлично. Мысль, что он смоется из дивизиона, приговоренного к каторге бесконечных учений, вселила оптимизм и сняла усталость, так что наваленные хлопоты перед поездкой, давались легко и с удовольствием

Весь день был свободен, и он бесцельно слонялся. Постиранная форма висела в сушилке, среди комбинезонов, горой наваленных на горячие трубы, среди валенок, влажных и измученных на полигоне и, судя по повышенной влажности в помещении, просохнет не скоро. Глажка откладывалась.

Не придумав, ничего лучшего он решил черкнуть пару строк домой. Сев за стол в красной комнате Денис, взял ручку и листок бумаги, подпер голову рукой и стал рассматривать плакаты, которые нужно будет обновлять или переделывать, когда он вернется.

Комната напоминала класс перед уроком: так же стояли парты с поднятыми на них стульями а, он пришел первым, сидит и ждет одноклассников и учителя. Начнется урок, и армия растает как кошмар задремавшего ученика.

Но высшие силы, влияющие на нашу жизнь, дергающие за нити судеб, никогда не отдыхают, как будто разыгрывая шахматную партию между собой, радуясь победам и расстраиваясь поражениям, блефуя и, подставляя друг друга. Войны, уносящие миллионы, стихийные бедствия, страдание и даже минутные радости и годы счастья, скорее всего, всего лишь комбинация и стратегия холодных и расчетливых, не знающих сострадания и сопереживания сил. Хотя может быть, они вместе со своими фигурками, переживают весь колорит эмоций в поворотах человеческой судьбы, кто знает?

Как бы то ни было: отрезок времени, между красной комнатой и штабом ПВО, не закрепиться в памяти Дениса и он никогда не будет вспоминать поезд, вокзал и то, как он добрался от вокзала до военной части. Все это растает как сон, не оставивший дорожки в нейронах, запечатывающих все виденное и слышанное в глубинах подсознания.

Атолос, одна из трех сестер, прядущих нить человеческой судьбы, суровая старуха неотвратимо и неуклонно приближающая будущее, поставила на прокрутку фильм о младшем сержанте Ипатове до момента, когда он сошел с поезда в Новосибирске и прибыл в штаб ПВО, Краснознаменного сибирского округа, для дальнейшего прохождения службы.

По иронии судьбы, сюда он прибыл так же ночью, как и в дивизион. Часы отбили четыре утра и в связи с тем, что на сон оставалось мало времени, дежурный по роте разрешил Денису, не вставать, вплоть до самого завтрака, что допускалось только, после полтора года ношения сапог, за полгода до дембеля.

* * *

Команду, «рота подъем», запрограммированный мозг на отдых, проигнорировал. Игнорировал он и шум суеты полусонных солдат. Прошла утренняя зарядка, солдаты подшили воротнички и привели себя в порядок, умылись и собрались в столовую.

Очнувшись на мгновение, Денис решил пропустить завтрак, ведь так приятно обнимать нежную подушку, чем тереть ноги в кирзовых сапогах. Перевернувшись на другой бок, он отключился.

Солдаты вернулись из столовой и сквозь полусон, Денис услышал диалог трех местных. Они говорили о нем:

– Смотри-ка, – сказал один из голосов. – Что это за фрукт?

– Наверное «Дедушка». «Спит как у себя дома, даже дежурный его не трогает», – сказал другой.

«Пусть думают, что я дед, – думал Денис, притворяясь, что глубоко спит. – Лишь бы не принялись будить, а впоследствии разберусь, тем более, дежурный разрешил. Е-мое, по карманам шарят. Да, повалялся. Жаль, что я не дед, встал бы и пошарил по ушам»

– Сейчас посмотрим, что за супчик. Военный билет, врать не будет, – продолжал голос.

– Ну что там? Дай посмотреть, – сказал третий.

После зависший паузы, голос, в котором слышались более наглые оттенки, перешел с шепота на более высокие ноты:

– Ни фига себе оборот! Салага! – голос материализовался, в вполне земного военного, который стащил Дениса с постели, за ногу на пол.

– Мне дежурный разрешил, я прибыл в часть ночью, – попытался оправдаться Ипатов, поднимаясь с пола.

– Дежурный говоришь? Когда это дежурный решал, кому спать положено? – выдавил из себя слова, обладатель наглого голоса. Его решительная поза и затуманенный взгляд, предрекали беду. Расстёгнутая гимнастерка, ослабленный ремень поддерживающий, обозначенный живот, указывали на его статус.

– Сколько дней до дембеля? – спросил второй. Он был лысый и почти одного роста с Денисом. – С луны свалился? Ищи календарь и считай. А это за то, что не знаешь. Держи!

Мощный чилим, чуть ли не сбил с ног Дениса.

Третьим был сержант, с узким лицом и с тщательно ухоженной внешностью. Приказным тоном, нетерпящий возражения, он гаркнул:

– Быстро! Пять секунд даю одеться! Распустились духи.

Удар ногой опрокинул табуретку, и обмундирование разлетелось по полу, туда же последовал и военный билет. Денис кинулся натягивать на себя, обмундирования подбирая с пола.

Лысый запнул брюки вглубь казармы, приговаривая:

– Не научишься, четко и с радостью докладывать, сколько до дембеля. Будем учить. Убедительно и с пониманием.

Денис, было, ринулся за брюками, как перед ним появился старший прапорщик. Он с недоумением посмотрел на суетящегося Дениса и спросил громко, чтобы было слышно всем участникам конфликта, при этом двигая густыми усами:

– И, что это, тут происходит?

– Да так, – отозвался сержант. – Духа учим, уму разуму. Службу не знает. Требуется некоторая корректировка…

– Отставить. Вы уже докорректировались. Мало вам? За Каримовым вслед захотели? – прапорщик повернулся к троице.

– Да, ладно вам. Нам больше всех нужно, что ли? Пусть все спят до обеда. Духи не подшиваются и по чистоте не шустрят. Порасти все мхом…

– Короче. Я много говорить не буду, сказал, как отрезал, – пошевелил прапорщик усами в сторону старослужащих и обратился к Денису. – Выспался сержант? Теперь собирай вещи и следуй за мной.

Ипатов поспешил за старшим прапорщиком, благодаря высшие силы за спасения. Как оказалось, его прикомандировали к первой роте, но по ошибке дежурного, ночь он провел во второй.

* * *

Во второй роте процветала дедовщина, матерая и жестокая, под самым носом у высшего командования. Спохватившись, они решили изжить позорную традицию, достойную тюремной романтики.

Первым, в дисциплинарный батальон отправили рядового Каримова, избившего солдата поварешкой во время дежурства по кухне. Теперь, Каримов искупает вину, а солдат лежит в реанимации с пробитым черепом. И это только первая ласточка, на очереди еще несколько растлителей дисциплины. Под общую гребенку попали даже офицеры, закрывающие глаза на издевательства.

Командный состав обновился, почти на треть, вдохнув свежий воздух в застоявшуюся жизнь части. Появились новые идеи и передел снизу донизу, кирпичик за кирпичиком, перестраивая устоявшийся уклад.

В Штабе приняли решение построить музей ПВО, и высшее руководство кинуло клич по всему краснознаменному сибирскому округу в поисках тех военнослужащих, которые наделены талантом к творчеству. Из Ялуторовска сообщили об Ипатове. Сделали запрос. Ниточка привела в 4 дивизион.

6. СОН 2. Как ЗАКАЛЯЛСЯ зад.

Время безжалостно съедает все. Оно не щадит ни смертных не богов. Нет такого вещества или места, над которыми не было бы власти у разрушительной силы. Рождаются звезды, галактики и растворяются в небытие. Поднимаются города и падают в неизвестность. Страны, великие империя, все вокруг подвержено коррозии, превращаясь в пыль. Люди приходят и уходят и со временем стираются их имена. Глоток воздуха, миг опьяняющей жизни, каждая песчинка, проскочившая в отверстие стекла песочных часов, отсчитавшая долю секунды, все это, повисшее между жизнью и смертью – ДОРОГО. Пройдут века, сменятся поколения и лишь немногие останутся в памяти истории.

Где-то там, в генах, записано желание оставить потомкам свое наследие. Зачем это нужно вселенной, непостижимо. Может быть, мы не исчезаем в финале, не уходим навсегда, а насыщенные эмоциями тех, кто помнят о нас, продолжаем блуждать между бесконечными призрачными мирами.

Подстеганные, желанием оставить хоть что-то после себя, материально ощутимое, тыловые генералы, решили о себе заявить с помощью музея ПВО. Под это дело выделили несколько помещений, где собранной бригаде, разношерстных умельцев, предстояло шаг за шагом воплощать фантазии командиров, в виде деревянного каркаса, на который крепили, всевозможно изгибая ДВП и обтягивая его холстом. В дальнейшем, планировалось, создать на нем панно, с изображением исторической битвы противовоздушной обороны.

Семь солдат, костяк художественного фронта, приступили к ваянию. Близнецы, младшие сержанты, умело обращались с деревом, сколачивая скелет будущего шедевра. Молоток и пила дружно звенели в руках у братьев. Деревенская закалка сделала из них отличных работников, а врожденный талант, тонко чувствующих гармонию в линиях. Денис и ефрейтор, щуплый грузин с большими глазами навыкат, были на подхвате, а три рядовых, кроили ДВП, обтягивая влажным холстом, тщательно его грунтуя.

Молчаливые близнецы на контакт шли с неохотой. Троя рядовых прибыли раньше всех на стройку и держались друг за друга. Денис сошелся с грузином. Любовь к восточным боевым искусствам объединила, и они с легкостью нашли общий язык. Васо говорил без остановки: Пересказывал фильмы с участием Брюс Ли, Джекки Чаном, Ван Дамам подробно и красочно. Денис был не избалован такими кинокартинами. Боевики, в Братске, смотрели подпольно, на квартирах, привезенные контрабандой и выход на них у него не был. Всего лишь, два фильма, такого жанра, он видел: про монахов Шаолиня в «кинопанораме», и второй с участием БрюсаЛи "Игра смерти", у тренера. Боевые искусства были запрещены и тренировки, на которые ходил Денис, проходили в спортивном зале школы, поздно вечером, туда однажды и принесли видеомагнитофон с заветной кассетой. И то, что на юге страны, были доступны блага загнивающего запада, было настоящим откровением.

День пролетел незаметно, за работой и внутренним просмотром киношедевров.

* * *

Дирижёрская палочка в ловкой руке Эвтерпы, одной из девяти муз, дочерей Зевса и Мнемосины, покровительнице поэзии и музыки, выписывала необычные фигуры в воздухе. Симфония пропитала весенний вертеп, черно белого кино солдатских будней. Поскрипывание кирзы, вступило в свою партию, подхватив какофонию разбредающихся по казармам солдат. Стук дятла, писк неизвестных пернатых, хохот и бестолковый шум. Тишина, вторгающаяся между звуками. Проезжающий автомобиль за оградой, издавая ноты разной тональности. Все это, вплеталось в странную мелодию, не подчиняющуюся логики. Шорох метлы, борющейся с хаосом опавших листьев, вносит свою лепту в общий хор. Подстриженные кусты акации, пытающиеся вытянуть сопрано, подбадриваемые задорным ветерком…. Поднявшиеся до апогея увертюра, оборвалась, поставив точку последним аккордом, хлопком двери… Денис и Васо, после сытного ужина, вернулись в казарму и стали подниматься на второй этаж.

– Нууу, теперь, береги задницу, Денис!! – буркнул Васо.

– Не понял!? В гей клуб идем? – усмехнулся Ипатов. – Я тебя кормил, я тебя и танцевать буду.

– Ты разве не знаешь? Традиция такая. Профилактика для молодых. Нужно тебе в казарму, получи пряжкой по булкам.

– Да ты шутишь?

– Какие шутки. Ща увидишь. Старайся пробежать как можно быстрее, повезет, не попадет. Я уже собаку на этом съел. Ловкость мой псевдоним. Я как удав. Два раза всего зацепили, а так…

Васо замолчал и прислушался. Сверху доносился смех и непонятная суета. Грузин со знанием бывалого и видом умудренного опытом старца продолжил полушёпотом:

– Я по началу, артачился. Но потом понял, что главное в выживании это приспосабливаться к любым условиям. Наперекор течению пойдешь – снесет, так лучше не противиться, а двигаться, отдавшись напору, а там глядишь и, на брод наткнешься. Понимаешь? Закон природы. Ураган стойкие деревья ломает, а гибкие пригнуться и.… Понимаешь? Гибче нужно быть, гибче. По течению нужно, а там брод, шаг за шагом и суша. Принцип Айкидо.

– Да пошли они. Я другую сказочку знаю, про прутики, которые по одному сломать легче и про кулак. По мне так последнее дело клоуном извиваться на развлечение, – не согласился Денис с приспособленцем, и твердо решил не идти на поводу у старичков.

– Твое дело, а моя задница не казенная. Ты как знаешь, а меня все устраивает. Знаешь, что творилось во второй роте? Так у нас по-божески, тем более, немного ловкости и удачи – вот и все что требуется. Я воспринимаю все это как тренировку и оттачиваю свою юркость. Ты все-таки лучше делай как я, глядишь, пару раз зацепят и все. А так, что докажешь? Кому? Не понимаю, я тебя. Ну вот, и врата ада. Смотри и учись.

Друзья поднялись наверх. В проходе показались старослужащие с намотанными ремнями на кисти рук. Свисающие свободно пряжки, угрожающе поблескивали. Ухмыляющиеся лица с искрящимися глазами, в ожидании уставились и стали подбадривать:

– Давай, давай, щеглы. Веселее, не томите. Шевелите булками. Шлифанем пару раз и свободны.

Васо рванул, и с прытью Чингачгука, пронесся между свистящими пряжками. Ни один удар, не достигнул цели. Когда опасность миновала, он сбавил ход и остановился. Важно развернулся и, кивнув головой Денису, стал показывать жестами, чтобы он последовал его примеру.

Гордость забавная штука, она всплывает иногда в таких неожиданных ситуациях, которых нужно стыдиться и не выставлять напоказ. Метаморфоза разума, взрыв мозга. Рабское сознание черным облаком окутало молодых бойцов, да и история во второй роте будоражило и давило на мозги. "Уж лучше пряжкой по заду по вечерам – думали щеглы – чем жестокая дедовщина, калечащая последние искорки самоуважения, кои слабым и жалобным отблеском еле мерцали во тьме будней советской армии"

«Ну, нет уж. Самоуважение и достоинство, что-то значат. Жабья судьба в кипящей воде, не в моих принципах. Эх, Васо, жалкая ты душонка» – с такими мыслями, Денис смело шагнул в казарму.

Букет из пряжек, раскаленным жалом впились зад. Он машинально поставил блок, и ему показалось, что рука треснула пополам. Его стон, заглушил дикий хохот старослужащих. В глазах помутилось, он сдёрнул ремень и крикнул с отчаянием в толпу, от бессилия.

Долго он не мог уснуть, стараясь пристроиться так, чтобы не чувствовать боль. Злость и обида разрывала на части. Но все, же он сдался и провалился в сон:

** *

"Денис пробирался через плотно заросший смешанный лес. Колючки кустарника, хватались когтями за одежду, заставляя прилагать неимоверные усилия, чтобы сделать следующий шаг. Очередной раз, раздвигая коварные ветви, он увидел поляну, благоухающую бесконечными видами трав и цветов: тут и папоротник, качаясь от освежающего ветерка, открывает прячущиеся под ним ландыши и Иван чай в дружеских объятиях цветущего хмеля, и ромашки белыми снежинками отпечатавшихся на фоне синеющих фиалок. – Тут и мать-и-мачеха с одуванчиком, солнышками нависающие над покачивающимися колокольчиками, рождающими неслышный звон – где-то там, в нутрии подсознания, заигрывая с жужжащими пчелами и молчаливыми бабочками. Иван-да-марья, гвоздика и герань фиолетово – голубыми переливами соперничают с желтеющими бутонами зверобоя, донника и пижмы. Все это великолепие приправлено чарующими звуками соловьиного пения, шелестом листвы играющей с летним, легким ветерком, и барабанной дробью дятла. Даже Эвриала, старшая сестра горгоны Сфено, только, что оплакавшая младшую, в отличие от них, смертную сестру Медузу, гармонично вписывалась в это великолепие. Ее золотая чешуя, покрывающая кожу, и крылья, сверкающие в отблесках, пробивающихся сквозь густую заросль лучей, даже змеи, которые злобно шипели, шевелясь на голове своей хозяйки, добавляли гармоничную таинственность.

Гаргона непринужденно смотрелась в огромное зеркало, небывалой частоты и расчесывала волосы-змеи, острыми, как лезвия, когтями, которые пускали солнечные зайчики от своей стальной поверхности. Она еще не заметила невольного наблюдателя, в отличие от оскалившихся змей. Несколько змей, ловко скользнув по шеи, спустились по плечам Эвриалыи упав в траву, бесшумно поползли в сторону Дениса.

Он отпрянул. Ворота-ветви захлопнулись, скрывая наваждение. Денис ринулся прочь в обратную сторону. Обезумев от страха, он помчался сквозь чащу, не разбирая дороги, и вышел, на ту же поляну, с прихорашивающийся Горгоной.

Несколько раз он менял направление и везде где бы ни выходил, было роковое место, только с каждым разом змеи оказывались все ближе и ближе. Повезло что, хозяйка гадюк, убитая горем от потери своей младшей сестренки, смотрела в зеркало, затуманенными от слез глазами ничего не замечая вокруг. Расчесывание волос-змей, приносило ей успокоение, и развевало тревожные мысли.

Денис знал про ядовитый взгляд, и понимал: – одно неловкое движение и можно остаться на века в каменном изваянии, посреди нежных цветов, нарушая действенность природы.

Змеи уже под ногами, оголили десна и готовы в любую секунду впиться белоснежными клыками, с капельками желтого яда на остриях. Забыв об осторожности, вспотев и покрывшись гусиной кожей, под которой разбежались мурашки, Ипатов стал топтать гадов.

Рептилии пытались увернуться, но солдатский сапог безжалостно вдавливал их головы в почву. Последняя голова, скрипнула под каблуком.

Денис стаял, тяжело дыша, и смотрел на груды поверженных пресмыкающихся, и с удивлением заметил – это были совсем не гадюки, а ремни из змеиной кожи, с новенькими блестящими, солдатскими пряжками.

Он вспомнил о смертоносной дочке морских божеств Форкия и Кето, внучки богини земли Геи и моря Понта, и осторожно, в отражении начищенной пряжки, стал рассматривать поляну, где должна находиться Гаргона, но ее там не было.

Посреди поляны стоял командир четвертого дивизиона, и громко смеялся. Денис почувствовал холодное тело змеи, у себя на шее, в страхе дернулся и краем глаза увидел трепетание раздвоенного языка, напоминающий агонию мотылька в паутине и, услышал шипение, переходящее в шепот:

– Очнись. Ты на краю осознания, сделай шаг. Пусть грани бриллианта в центре сознания, засияют чистотой осмысления, наполняя невероятной силой и бесконечными возможностями. Твой мир, твои законы, твои желания....

– Это сон. Точно сон, – крикнул в ответ Денис, и сделал проверку на реальность.

Силой намерения он поднялся в воздух и, отметив, не достаточно резкое видение приказал: – Ярче, еще ярче. Я хочу, чтобы было ярче.

Реальность сна, вспыхнула резкостью и заиграла насыщенными красками. Чтобы еще более углубиться в мир грез, он стал ощупывать себя, растирать руки от плеч до кистей, ноги от бедер до щиколоток потом принялся трогать окружающие предметы. Поняв, что ощущения материального мира, достаточно сгенерировались, довольно ухмыльнулся, а шепот вторил:

– Ты повелитель, хозяин судеб и душ. Не теряй приобретённое, не ищи потерянное, верни обиды и унижения, в двойне верни, чтоб неповадно было впредь. Не держи тьму, разъедающую. Выплесни. Очистись.

Подпрыгнув и зависнув в воздухе, Ипатов завертелся волчком. Резко остановившись, оглянулся – как и было задумано, рядом оказались те, кто стоял в проходе, испытывая зад молодых на прочность.

Не понимая, где оказались, они стояли, утопая в цветах, удивленно озираясь. Первая порция ударов, вывела из оцепенения. Намотав на руку ремни, они кинулись на Дениса. Уворачиваясь с ловкостью акробата, он бил в ответ, хлестко и со смаком. Глаза налились кровью. Удовольствие от страдания врагов, холодными волнами расходились по телу, а змея из голубого пластичного стекла, обвившись вокруг шеи, удовлетворенно шипела, подбадривая бойца.

Воздух наполнился: свистом летящих пряжек, стонами и победоносными выкриками вершителя правосудия. Ведь это его сон и здесь он, повелитель, в отличие от реальности.

* * *

Перед сном Дениса…..

В тот же вечер, виновники ноющей боли в руке и копчике Дениса, как и положено дедушкам, после отбоя не пошли спать:

Рядовые "Зуб" и "Калаш" доводили до ума татуировку, в красной комнате. Тату-машинки не было, и они пользовались остро наточенной струной от гитары. Самодельную иголку обмотали нитками, оставив самый кончик острия. Нить пропитали тушью, а иголкой вгоняли краску под кожу, точкой за точкой создавая композицию. Три дня назад они прокололи рисунок на плече, в виде трех ракет на фоне радара, и вот сейчас опухоль спала и можно продолжать прорисовывать детали, чем они и занимались.

Сержант "Сохатый", в каптерке доводил до ума форму на дембель, ушивая и украшая ее различными атрибутами, то и дело, поглядывая на свой фотоальбом, над которым колдовал, более-менее умеющий рисовать молодой, время от времени давая комментарии и корректирующие советы.

Старший сержант "Патрон", был дежурным по роте. Он ждал, когда казарма засверкает, после тщательной уборки дневальных, чтобы потом с чувством выполненного долга, уйти на отбой.

А три неразлучных друга, Паша, Рашид и Бурый попивали чай в столовой, с нетерпением ожидая жареной картошки с мясом, которую готовил им, дневальный по столовой.

* * *

Во время сна Дениса….

– А вот этот листочек, – говорил "Зуб", рядовой Зубов, белокурый здоровяк с бесцветными глазами, помахивая рисунком с которого делали татуировку. – Прикреплю в альбом, на память.

– Как знаешь, – откликнулся «Калаш», обычно тараторящий без остановки, откуда и получил кличку, и только сейчас зажав язык губами, накалывая татуировку, был немногословен.

– А ты слышал? Чем на зоне татухи делают? Сейчас расскажу, – отложив в сторону иголку до следующего раза, с ухмылкой продолжил Зубов. – Жгут кирзу и уголь смешивают с мочой. Моча же, антисептик. Вот такой бодягой, мочат тушью и колют. Не хочешь попробовать?

«Калаш» в ответ промычал стишок без слов, не на секунду, не отвлекаясь от творчества.

– А ты говоришь? – посмеивался белокурый. – Заразу занесем, заразу занесем… На зоне вон, чем колют, и не жужжат…

"Зуб" не договорил и встал как вкопанный. Глаза закрылись, а сквозь дрожащие веки мелькали белки. Армянин, покосился на друга, а когда тот согнулся и упал на четвереньки, издав нечеловеческий стон, чуть не прикусил язык. Отбросив иголку, он соскочил, стул опрокинулся на пол. Он хотел кинуться к другу, но невиданная сила, откинула на стену, и на щеке, медленно начал проявляться синяк. Впав в беспамятство, он рухнул рядом. Два тела катались в конвульсиях по полу, ударяясь о мебель. На шум вбежал "Патрон" и, ошарашенный, от происходящего крикнул: – Вы что? С дуба рухнули, – последнее слово он проговорил захлебываясь, уже с закрытыми глазами. Что-то толкнуло в грудь и он, открыв дверь спиной, вывалился в коридор. Дневальные побросали швабры и, не зная, что предпринять смотрели на бившегося в агонии сержанта.

Из помещения столовой, выскочил таджик из молодых, который готовил дедушкам поздний ужин, крича на родном языке и споткнувшись об "Патрона" вкатился в казарму, опрокинув пару табуреток с обмундированием, разбудив половину роты. Только крепкий сон, измученных молодых, ничто не могло потревожить. Несколько солдат помогли подняться таджику и, встряхнув за шиворот, вытрясли пару внятных слов:

– Тама, – тяжело дышал повор, махая рукой в сторону столовой. Тама.... Девона гурезад.... Ба кумаки, ба кумаки… Бистрей, туда. Тама хон. Вооще....

В это же самое время, в каптёрке, сержант "Сохатый" получивший прозвище из-за жилистой нескладной фигуры и удлинённого черепа, был в буйном помешательстве. Не видя ни чего перед собой, он терзал форму, рычал как зверь и мотался по тесному помещению, руша и роняя все вокруг. А под столом спрятался художник. Он крепко сжимал альбом, оберегая свою работу, то и дело, вздрагивая от очередного грохота.

7. Каратист зодчий

После завтрака, ячейка творческого тыла, собралась в коконе рождающегося шедевра. Приятный запах свежеструганного дерева, инструментов и красок разных сортов, напомнило Денису школьные годы. Он с шумом вдохнул ароматы, будоражащие воспоминания, и в глазах промелькнула тень ностальгии, по тому беззаботному времени. На мгновение ему показалось, что он в трансформированном классе, художественной школы, где четыре года, оттачивал мастерство художника.

Семь дней в штабе ПВО пролетели незаметно, как у пьяницы во время запоя, оставляя о себе воспоминания в виде отдельных фрагментов, всплывающих в минуты прояснений разума. Эмоции зашкаливали, не давая здраво мыслить.

Всю неделю, штаб будоражило в свете прошедших событий, что вплотную коснулось и Дениса.

Избитые старожилы первой роты, с заплывшими глазами, шишками и синяками по всему телу, попали в лазарет, где проходили лечение и полное обследование. Они рассказали, о телепортации в чудесный сад, где напал демон в военной форме, сильно похожий на Ипатова. А «Калаш, даже утверждал, что это был именно Ипатов, чем записал себя в шизофреники.

Такую околесицу никто не хотел слушать и у них взяли кровь на содержание психотропных веществ. У командования, не вызывало сомнений – семь бравых воинов, среди которых есть выходцы из средней Азии, приняли опиат, но почему у всех без исключения, в галлюцинациях участвовало определенное лицо, приводило в тупик. На всякий случай тщательное расследование провели и в отношении Дениса. Пробы на наркотики взяли и у него, так как необычное поведение и речь, настораживали.

Какое же было удивление, когда тесты, у всех, дали отрицательный результат и более того, характер травм указывал на воздействие изнутри, не считая ссадин полученных от столкновений с мебелью и от падения. Была создана особая комиссия для расследования этого дела, с привлечением специалистов в области психиатрии.

А Дениса буквально, лихорадило. Сомнений не осталось – это он, как Фредди Крюгер, из легендарного фильма "Кошмар на улице Вязов", влиял на физический мир, напрямую, из сна, нанося колоссальный ущерб своим противникам. Что с этим делать и как к этому относиться он еще не знал. Данное ему свыше умение, вселяло самые смелые ожидания. Открывшиеся безграничные возможности вспыхивали перед глазами. Он ни о чем другом не мог думать и эти думы тонкой струйкой вливали адреналин, дыбом поднимая волосы на руках и мурашками, пробегая по коже. Со стороны он выглядел неадекватным, суетливым и сверх меры активным как под действием кокаина. Его пугала, та необъяснимая ярость, которая захватывала все его существо вовремя люцидных сновидений. Его стал преследовать страх, что добром это не кончится, но опьяняющее состояние могущества манила, изгоняя все доводы против. Он для себя решил, развивать это умение и усилить контроль над своими эмоциями. Что он справится и отшлифует шероховатости, и разберется в чем гвоздь проблем и что это за неведомые спутники зла, сопровождающие его в сновидениях.

"Контроль, сила намерения и ясность сознание – думал он, – Это главное, что нужно отточить, и на что нужно сделать акцент. Конечно, проучить дембелей стоило, но тут явно перестарался. Так, всыпать пару раз можно, но чтобы калечить исподтишка, не по-мужски. Практиковать буду, но осторожно, не перегибая палки, это грозное оружие в моих руках и им нужно пользоваться умело"

И тут он услышал голос Васо и его отстраненная оболочка, с огромной неохотой, вальяжно и тягуче наполнилась реальностью. Васо переспросил:

– Оглох? Ты, то носишься как капуцин голодный, то залипаешь. Втихаря, на грудь кап, кап? Про друга забыл? Как мог? Колись, чем ширяешься?

– Я без шгирева ширанутый, дальше некуда. Эх, знал бы ты....

– Говори Мегобари, раз начал. О чем речь?

– Сам ты это слово, Мэхобэри. Да так, не о чем. Мое это, и только мое. Внутреннее, и никого не касается. Без обид…. Даже тебя.

– Ээ. Товарищ это. Мэхобэри это товарищ. А говорить не хочешь, твое право. Как закипит, сам расскажешь. Я по себе знаю. Держишь внутри, пока из всех щелей пар не повалит, вот тогда-то и не закроишь рот, все вывалишь и сразу легче. Как в туалете, терпишь, терпишь и кайф….

Васо изобразил вечное блаженство, чем развеселил Дениса, затем продолжил тараторить:

– Смотри Геноцвале, – Васо загадочно улыбнулся и протянул самодельные нунчаки. – Вот это вещь. Сам сделал. У нас во дворе каждый умеет с ними обращаться. В лоб дашь, мало не покажется. Разбивающее, раздробляющее оружие ближнего боя. Брюс Ли в этом деле бог. Видел? А я смотрел…. Это не фильмы – это зрелище. Искусство на высшем уровне.

– Круто, – Денис взял орудие, и стал махать ими из стороны в стороны.

– Ээ. Разве так крутят. Учись пока Васо рядом.

Палки, соединенные веревкой перекачивали и стали выписывать замысловатые пируэты, изредка казалось, что они не касаются кистей и это Дениса заворожило.

– Научи меня, а, Васо.

– Ща. Малек, – он проделал еще несколько трюков и с блаженной улыбкой протянул оружие. – Держи. Смотри только не переломай кости себе и окружающим.

–Переломай окружающим, громко сказано. Мне бы самому не покалечиться, – Денис нежно взял нунчаки и стал рассекать воздух, как казак шашкой. – Вот так? Ага. Ты делал, какие-то перекаты. Ну-ка, покажи…. Да не сам, а в моих руках, объясни, как правильно.

Денис держал одну палку, а Васо манипулируя другой, объяснял траекторию движений. Поняв секрет эффектного перехвата Денис, стал оттачивать мастерство самостоятельно. Нунчаки перекатывались через тыльную сторону ладони, и он ловил то одну, то другую палку. Через некоторое время рука стала жить своей жизнью, с каждым разом все ловчее и ловчее манипулируя холодным оружием японцев. Впервые за неделю Ипатов, отвлекся от волнующих дум, и лицо его светилось при каждом удачном трюке.

* * *

Неожиданно ворвался вихрь из смеси: возмущения, негодования и бешенства воплощенный в образе майора Дакуки. Вся эта вакханалия в первой роте, подточила нервы, и он был на пределе своих психических возможностей. Входная дверь распахнулась, и майор стремительно подскочил к Денису, выхватил нунчаки и стал ими, душить, не сильно, но поучительно, с добавленной тенью театральности. Он выкатил глаза и, брызгая слюной, выстреливал слова, как автомат одиночными выстрелами:

– Ты понимаешь, что это такое? Ты понимаешь? Такими вот палками, во Вьетнаме пытали. Душили людей. Ты понимаешь? В полку ЧП за ЧП, а ты тут оружием убийц брякаешь, оружием садистов. Ты понимаешь? Или у тебя мозги от ацетона расплавились? Сука. А ну пшел вон. Быстро пшел, пес, – офицер с помощью тумаков погнал Дениса к выходу. – И чтобы, я тебя здесь не видел. Пакуй вещи.

Майор Дакука, остаток дня, был в бешенстве и не успокоился до тех пор, пока коллеги не согласились отправить обратно, прикомандированного младшего сержанта. Тем более, была непредсказуема реакция потерпевших, при встрече с Денисом, и все сошлись во мнении, что разумнее всего не допустить этого контакта.

На следующий день, нарушитель спокойствия, был незамедлительно стерт как масляное грязное пятно на «жемчужном чистом» теле штаба и после стука колёс по рельсам, нарисован в своем родном дивизионе. Так путем не начавшись, карьера великого зодчего, неожиданно прервалась, не оставив какой либо заметный вклад в искусство.

А страсти в штабе еще долго бушевали. К однозначным выводам так и не пришли, складывалось впечатление, что кто-то, орудуя ремнем, прошелся по старослужащим, а вот почему они не признаются, кто на них напал и, при всем при этом нет свидетелей, оставалось загадкой за семью печатями.

8. САЛЮТ ВО ИМЯ И ЗА

После возвращение в Дивизион, Дениса закружил водоворот событий. Замполит выполнил свое обещание и Денису выделили место в кинобудке, где он, вооружившись тушью и перьями разного калибра, приступил к обновлению плакатов, вывесок и стендов. Ефрейтор Арефьев вздохнул полной грудью, ведь теперь у него есть замена, и можно со спокойной душой уйти на демобилизацию. Широко улыбаясь, он передал художественный инвентарь, обрисовал поле деятельности и преподал несколько уроков владения плакатными перьями.

"Дедушки", обрадовались появлению молодого художника, и снабдили всем необходимым для создания дембельских альбомов. Офицеры в кинобудку заглядывали редко, и Денис был почти все время предоставлен сам себе. После завтрака, он всегда, написав пару строчек, дремал с пером в руке и при открывании дверей, делал вид, что усердно работает.

"Художники везде живут как у Христа за пазухой, – подумал Денис вспомнив слова старшины, аккуратно выводя буквы. – А не только в «учебке» как там говорили. Наивные"

Кинобудка превратилась, в своем роде, в мастерскую, полезную как для части, так и для военнослужащих. Для дивизиона создавалась наглядная агитация и полезная информация, а солдаты делали татуировки, печатали фотографии и превращали обычные фотоальбомы в шедевры с помощью бархатной бумаги и ткани, вставляя между листами кальку с нарисованными на ней карикатурами на тему солдатской жизни.

Фарход ушел досрочно на дембель, отправившись прямо из госпиталя, домой и про него ни кто не вспоминал. С другими дембелями серьезных проблем не было, а с Жорой он даже сошелся на фоне любви к турнику, устраивая соревнования.

Александр и Жора были друзьями и пользовались авторитетом, и поэтому и к Денису было особое отношение. Они помнили, что он не испугался стычки с Фарходом, и отметили его, как не уронившего честь, славянина, а тут еще и общий интерес к спорту, окончательно сблизил с ними. Но к огорчению Ипатова, покровительство, было недолгим. Через два месяца, Жора уволился, оставив на память, три патрона от автомата.

"Служили мы, до перестройки и патронов как перхоти у прапорщика Елдаша – говорил Жора на прощание Денису, как всегда зажимая сигарету в уголке губ, выпуская дым вместе со словами. – Ты правильный пацан, держи пистоны. Мы на стрельбах обитали, как зубы почистить, заныкать можно было даже цинк, а тебе не повезло. «Меченый» перестройку затеял, приводит к консенсусу, снизу донизу. Армия уже не та. Мир, дружба, жвачка. Зачем вооружаться если Америкасосы – братишки. На каждом патроне глаз лежит. Армию растащат – как дым пустить. Вместо калибра, лопаты выдадут, и ковыряй, перестраивай. О стрельбах можешь забыть, готовь варежки. О нас, только не забывай. Храни пистоны – это золотой запас неучтённых калибров. Ну… Бывай"

Денис зажал заветный подарок в кулаке, и они приятно звякнули, оттянув карман.

Но Денис не остался одинок, судьба, щедрой рукой, принесла в жизнь, двух друзей одного с ним призыва, двух соратников, на которых можно положиться и опереться в любых жизненных ситуациях – Ефрейтора Андрея Селянина и сержанта Дербенева Александра. Их высокие и поджарые фигуры, выделялись из общего фона, мелкорослых восточных друзей, коих в дивизионе было большинство.

Во время многочисленных бесед с друзьями, Денис не раз поднимал тему про астральные путешествия и осознанные сновидения, но понимания так и не нашел, что выводило из равновесия. Однажды, во время такой беседы, он не выдержал, и в качестве доказательств, рассказал о Фарходе и о происшествии в Штабе ПВО, о чем пожалел. Шутки долго сыпались на голову, и закончилось тем, что товарищи, стали звать его Фреди. Через какое-то время и весь дивизион подхватил это прозвище.

Служба шла, довольно спокойно, если не считать конфликты, которые в основном были с молодыми лейтенантами. Один из них Грачь, прибыл в часть на месяц позже младшего лейтенанта Шуйского и сразу же с ним сошелся. Две озабоченные и тщедушные души сплелись в прочный союз. Грачь, был на две головы выше товарища и их прозвали: "Чебурген с Крокодилом". Вытянутое лицо, тяжелая челюсть и высокая, сутулая фигура одного и маленький рост другого, и в правду, напоминали знаменитые персонажи мультфильма. Они были неопрятные, и не вызывали уважение у личного состава, поэтому над ними часто подшучивали и посмеивались за спиной. Денис же, в отличии от окружения, не скрывал презрение, и из-за этого происходили стычки. Так и летели дни, за днями приближая драматическую развязку.

Лето – раскрашенное шестью учениями – тяжелым бронепоездом, прокатилось по рельсам, не легкой солдатской жизни и незаметно въехало в осень, вспыхнув листвой, и потухло припорошенное снегом.

Наступила зима. За все это время, Денис ни разу не осознал себя во сне и не сильно об этом переживал. За плечами был год, кожаный ремень – заменил деревянный, и служба приняла совсем другие очертания. Появилось больше свободного времени, и жизнь наполнилась "незначительными для гражданки", а для армии, вполне ощутимыми, радостями.

* * *

Незаметно, словно подкравшись на цыпочках, наступил ноябрь, а с ним и памятный день ракетных войск и артиллерии. В те далекие, военные годы, 19 ноября 1942 года, Красная Армия с помощью мощной артиллерийской подготовкой, начала операцию «Уран» – советское контрнаступление в ходе Сталинградской битвы, что было огромным шагом к победе.

В честь этого праздника, в караул заступает только сержантский состав. Андрей Селянин к этому времени, торжественно добавил лычку на погон, и присоединился к братству командиров. Его поставили разводящим, а Денис и еще несколько сержантов, заступили часовыми. Стол ломился от армейских деликатесов. Празднование шло полным ходом и, часовые, нарушая устав, сами приходили к помещению, где благополучно передавали смену, тулуп и огромные валенки в которые втискивались ноги прямо в сапогах. Разводящий был не против этого, так как ему не приходилось выходить на мороз.

По роковой случайности праздник совпал с днем рождением отца Дениса, и он решил устроить салют в его честь и в честь тех, кто ценой своей жизни распахнул дверь в наше мирное настоящее, в чем его поддержал и Селянин. Тем более карман приятно оттягивали три патрона, и они просились на волю. Еще сильным аргументов в пользу салюта, был брелок у Андрея, сделанный из патрона с трассирующей пулей, в котором была просверлена дыра. Для стрельбы он был негоден, поэтому пулю аккуратно выковыряли и поменяли местами с той, что была в целом патроне.

– Фейерверк готов, – вскинул руки Андрей, изображая фонтан.

В окно постучали, это означало, что часовой подошел к караульному помещению и ждет смены. Наступила очередь Дениса заступать на пост.

* * *

Ночь удалась на славу. Дивизион, нежно укутанный снегом, смотрел в бесконечность, глазами – окнами. Небо мерцало миллионами бриллиантов и казалось, что звезды совсем рядом и ученые вводят всех в заблуждения, утверждая, что они за тысячи световых лет.

Созвездия вырисовывали завораживающие композиции, а друзья, поскрипывая валенками, удалялись подальше от караульного помещения, наивно надеясь, что на выстрел никто не обратит внимание. Мороз нахально колол щеки и нос. Селянину было холодно в шинели, и он поторапливал Дениса, которому было тепло и уютно в огромном тяжёлом тулупе, который не располагал к быстрой ходьбе.

– Ну что? Где будем стрелять? – спросил замерзший Андрей.

– Доберемся до входа в убежище, там и шмальнем. Терпение, только терпение. Прогуляться тебе полезно. Сидишь как сыч в тепле, а мы тут службу несем. Будет тебе салют. Далеко, говоришь?.. Нормально. Чем дальше, тем лучше, а там еще насыпи выстрел заглушат. Главное автомат хорошенько почистить, пусть потом докажут если что. Патроны все целы, автомат блестит, все по уму, а там кто стрелял, куда стрелял, пусть разбираются. Мы тут не причем.

– Это точно. Фиг докажут. Ахмэт, стреляли? Я, на всякие пожарные, взял шомпол из автомата Зайченко, так что твой будет как младенец чистый. Однако я разумею, кому в праздник хочется из-за стола выскакивать. Офицеры, тоже люди – человеки, нажрались небось уже, и брюхо греют. Так что прокатит, но береженого бог бережёт.

– Хорошо придумал про шомпол, хотя я тоже думаю, что прокатит, но осторожность не помешает.

– Интересно, все-таки. Вверх, стрельнем, а пули куда упадут?

– По башке звякнет – бзынь. А если честно, кто его знает. С другой стороны, не в небе же они застрянут, значит свалятся. Услышишь звон, значит это, нашему замполиту на лысину приземлились.

– Это точно. У него голова медная, отрекошетит и не заметит. Тут на днях он пьяный, в хлам, на кухню завалился. Пол только что отдраили, он и поскользнулся. Треснулся об бачек затылком и даже не ойкнул…. Ну, вот и пришли, а ты боялась, только платьице помялось…

Они остановились возле убежища. Дорога плавно уходила под землю и упиралась в массивную дверь. Они спустились вниз и, укрылись за насыпью. Автомат, был заряжен тремя неучтенными патронами, один из которых был трассирующим.

– Давай уже, давай, – пританцовывая от нетерпения, шептал Селянин. – Тянешь кота за яйца.

– Ну, держись. С богом, – Денис прицелился прямо в небо, и прогремела автоматная очередь из трех выстрелов. Светящаяся дорожка растворились в темноте.

– И это все, что ли? – почти в унисон сказали друзья.

Громкий выстрел, и разочарование от скудного зрелища, произвели оздоровляющий эффект, и стало понятно, что они совершили глупость.

Но дело было сделано и нужно было заметать следы. Андрей обмотал шомпол ветошью, и стал судорожно чистить ствол, а Денис принялся заряжать рожок патронами из кармана.

– Все. Я сматываюсь, – сказал Андрей, запихивая шомпол в валенок. По интонации было понятно, что Андрей не получил, удовольствие на которое рассчитывал. – Ты тут, хорошенько все дочисти, а я пошел, не дай бог нагрянут. От такого грохота все с кроватей, попадали – пить даю. Ночь, тишина, шаги за километр слышно, а тут пальба. Сто пудов, пьяные не пьяные, а кто ни будь, припрется. Дежурный так точно.

– Не учи ученого, вали, давай. Шуму наделали. Ты там, если что, прикрой, скажи – сами мол, слышали выстрелы, но они точно были не на территории, а скорее всего в близлежащей деревне.

* * *

Андрей вернулся в караульное помещение, и был сильно удивлен оперативности офицеров. В караульном помещении был, чуть ли не весь состав. Как оказалось, они сидели не дома, а праздновали, собравшись в столовый дивизион, и услышав пальбу, как один ринулись выяснять, кто стрелял.

Автоматы почти у всех, были уже проверены на чистоту, и Селянин благодарил бога, что не заметили отсутствия шомпола в одном из них. Его оружие так же, подверглось осмотру. Осталось проверить только один, у стоящего на посту Дениса. Андрей не заметно вставил шомпол на место, и ему ничего не осталось, как в сопровождении нескольких офицеров проследовать на пост.

«Черт, черт, черт…» – твердил Денис, увидев гуляющие огоньки от фонариков возле караулки. Пальцы предательски не слушались. – «Не успею. Точно не успею. Быстро ж они…» Требовалось почистить затвор, ударник и газоотводящую трубку, но времени уже не было, четыре темных силуэта были уже совсем рядом.

– Стой. Кто идет?

– Разводящий, младший сержант Селянин, капитан Бойчишин, младший лейтенант Краснов и смена, сержант Зайченко – последовал ответ.

Автомат тут же забрали, а Дениса повели в караульное помещение. Он понял, что залетел.

9. МОРОЗ С КИФИРОМ ЛУЧШИЙ АДВОКАТ

Утро выдалось морозное. Денис сидел в кузове, хозяйственной машины, наполовину сделанном в виде будки и клевал носом, после бессонной ночи. Его везли в полк для встречи с комиссией, которая должна прибыть из штаба, для расследования, факта стрельбы на посту. Дело принимало серьезный оборот, в связи с показаниями прапорщика Елдаша, где он уверял, что стреляли, именно в него:

– Вышел, это я, на крыльцо, – рассказывал он. – Поссать, а тут выстрел. Пуля над головой пролетела. Стрелок хреновый оказался, на мое счастье. У нас давно с ним неприязнь друг другу, а тут подвернулся такой удачный случай.

После такого заявления, Денис не знал, что говорить. Бесполезно было убеждать, что патроны он нашел, а так как стрельб почти нет, то не смог удержаться устроить салют в честь праздника, тем более никогда не видел, как стреляют трассирующими. Но как, ни странно, никого не интересовало, откуда у него лишние патроны, на это обстоятельство закрыли глаза. Искали мотив и Ипатова раскручивали на признания, склоняясь к версии прапорщика.

После нескольких часов дознания, Денис не выдержал и, психанув, съязвил «Ага, я дурак, вижу прапор вышел на крыльцо и пуляет в снег струей, думаю вот кто обсывает по ночам сугробы, а нас потом по утрам гоняют, как чертей с лопатой убирать желтую писанину. Взял да шмальнул по нему. А что не шмальнуть? Яж дурак» После такого заявления все вздохнули с облегчением и, что это был сарказм, уже не слушали. Рапорт отправили в Новосибирск. Там быстро собрали комиссию из четырех офицеров. Им выписали командировки и через день они будут в Кемерово.

Машина выехала рано утром, и было еще темно. Кузов жалостливо поскрипывал, а Денис с сопровождающим лейтенантом, покачивался и отбивал зад об деревянную лавку, когда колесо попадало в очередную яму.

"Было бы неплохо заболеть, – подумал Денис. – С больного и спрос другой"

Будка была рассчитана всего на два человека, а вместо двери висела шторка. Он приоткрыл ее и, выглянув наружу, стал глубоко дышать ртом, впуская в легкие мороз.

"Ангина или даже, воспаление легких мне обеспечена. Прапор сволочь – думал Денис, – Зачем такой поклёп делать? Ну, были нестыковки, ну и что, теперь за это казнить? С того места где я стрелял, казармы, даже не видно. При любом желании, а сейчас желание появилось, я не смог бы в него стрельнуть. Пуля над головой – говорил, – еле пригнуться успел. Смешно. Супермен блин, от пули он уклоняется. Все знают, что он таскает продовольствие со склада и сдает его по дешевке, все молчат, а меня черт дернул предъяву кинуть, вот и решил отыграться. Отомстил, танцуй прапор. Наверняка, на губу везут, а там и дисбатом пахнет, радуйся перхатый. Жаль, что и впрямь не в тебя стрелял, а так засудят почем зря, без вины виноватого».

* * *

По прибытию в полк, командиры растерялись, куда определить Дениса. Приказа и рапорта о правонарушении еще не было, это должна определить комиссия, поэтому на гауптвахту не посадить. В казарму тем более нельзя, так как он считался уже под следствием. В конце концов, решили определить его в лазарет, под опеку капитана Валынцева, военного врача, начальника медпункта.

Капитан совсем не походил на военного. Высокий с правильными чертами лица, он больше просился на экран. В общении он был простой и располагал к себе собеседника. Умные глаза полные сострадания внушали доверия.

– Давай бандит, рассказывай. С кем воевал? – начал он.

– Да ни с кем,– стушевался по началу, Денис, когда приглушенный голос капитана выдернул из глубины мыслей.

– Я слышал. Ты чуть ли ни пол дивизиона перестрелял.

– Ни в кого я не стрелял.

– Вот и расскажи мне, что случилось. Не просто так тебя привезли. Отдохни мол, младшой, от службы, поваляйся в лазарете, – немного помолчав, продолжил. – Рассказывай. Целая компания из штаба едет по твою душу, правосудие чинить, а правосудие они любят, поверь мне. Они охотники, а ты кабан. Слышишь лай? Это борзые взяли след.

– В верх я стрельнул, трассирующими.

– Вверх пальнул, да еще на посту. Зачем? О чем ты думал? В войнушку решил поиграть? Заварил ты кашу, не расхлебаешь. Стрельнул он, дите малое. Зачем?

– Праздник был, а еще у отца день рождения с ним совпал. Да и не когда я не видел, как трассирующие летят, а тут повод. Не убил же никого, что теперь…

– Где патроны, то взял? В магазине их не продают, на деревьях не растут, да и зима на дворе, – он прищурился, как будто представил, как на ветках висят различные боеприпасы.

– Дембель подарил на память.

– Дембель. Подарил, а ты вверх. Нехорошо, так к подаркам относиться. А стрелял то один, или кто был с тобой?

На этот вопрос, Денис, отвечать не хотел, чтобы не подставлять друга. Опустив глаза, он замкнулся в себе.

– Ясно. Был не один, – задумался капитан. – Мой совет. Если есть свидетель, того, что ты стрелял вверх без злого умысла, а я уверен, что свидетель есть, обязательно про него расскажи. Это твой шанс, доказать, что стрелял ты не в прапорщика. Единственный шанс.

– Да если разобраться, крыльцо, где стоял Елдашь, даже невиден с поста. Между постом и крыльцом, вообще, караулка с магазином стоит и деревьев тьма. Как я мог в него стрелять, по кривой траектории что ли? А откуда вы знаете о прапоре?

– Я обязан знать о своих пациентах все, а иначе, какой я буду командир? Ты отдыхай пока, а вечером продолжим разговор, – он похлопал Дениса по колену и удалился по своим делам.

* * *

Весь день, Денис находился в полудреме, погруженный в захламленный чердак мыслей. Заточение проходило в двухместной палате, в которой уже был один больной, старший прапорщик, заведующий по столовой. С ним он не общался, если не считать предложенный прапорщиком лимонад, от которого он вежливо отказался. Про прапорщика ходили разные нехорошие слухи далеко за пределы полка, и Денис тоже был наслышан об ориентации соседа. Поэтому он старался избегать каких-либо контактов с ним, а тем более пить из одной бутылки. С приближением ночи, Ипатов, готовился дать отпор, если будет какое-либо поползновение в его сторону. Ближе к вечеру, Дениса, охватил озноб, а в горле появилась боль. Слабость и ломота в суставах, заботливо уложили в кровать, укутав теплым одеялом, под которым он дрожал, пытаясь согреться. Хотелось спать, но сон не шел, он, то проваливался, то всплывал в безнадежной реальности. Сосед по палате, куда-то исчез, а вечером, как и обещал, появился капитан. Он положил руку на лоб и озабоченно проконстатировал:

– О, дружочек, да ты горишь весь. Это очень хорошо. Даже очень хорошо. Это все решает.

Он на несколько минут скрылся за дверью, а потом появился с бутылкой кефира и с упаковкой лекарства:

– Вот держи, универсальное армейское лекарство от всех болезней, парацетамол и запей кефирчиком.

Денис положил таблетку в рот и понюхал содержимое бутылки.

– Какая гадость, – с трудом он выдавил из себя, дрожащим голосом.

– Это твое спасение. Пей, говорю, не отравишься. Это бальзам, спасательная веревочка, которая даст шанс вылезти из ямы. Всего-то недельку постоял, прокис немного. На плесень ни обращай внимание, это тебе только на пользу. Пей! Это приказ.

Ничего не понимая, тем более голова была тяжёлая, и сопротивляться не было сил, Денис отхлебнул несколько глотков отвратительной жидкости и откинулся на подушку, глубоко дыша.

– Вот молодец. Теперь тебя пронесет дальше, чем видишь. Запасайся бумагой солдат. Солдат на очке, а служба идет, – он задорно подмигнул Денису.

Комбинацию капитана, он понял только утром. Дениса госпитализировали, отправив в городскую инфекционную больницу с диагнозом дизентерия. Все симптомы были на лицо.

"Зря я осыпал его проклятиями, пугая унитазы, – думал мл. сержант. – А капитан хитер. Повезло мне. Только чудом встретился на пути такой человек. Подвернется случай, отплачу ему красной монетой"

Напоследок капитан сказал:

– Поваляешься в инфекционке. неделю другую, а там шумиха и утихнет. Комиссия, точно так долго ждать не будет. Время лечит, а дурость калечит. Хороший тебе урок на будущее. Страсти утихнут, и будем надеяться, о тебе позабудут.

* * *

Вечный спутник Аида, молодой бог Гипнос, расправил свои крылья и в мгновение ока пронесся над землей, заглянув в каждый угол, в каждую расщелину и ни что живое не могло от него спрятаться. Мягко и нежно он касался глаз своим посохом, сплетенным из цветков мака из которого изливался божественный эликсир и кого он коснулся, сладко засыпали. Никто не может противостоять безграничной силы стройного бога, даже самые могущественные боги подчинялись его воли и придавались мирному сну. Не пролетел он и мимо Дениса. Вот он сладкий миг свободы, когда можно отоспаться. Денис повернулся на правый бок, подмял под себя казенную подушку со штампом городской инфекционной клинической больницы, блаженно улыбнулся и почувствовал маковый эликсир у себя на веках.

10. СОН ТРЕТЬИЙ. КРЕПКИЙ ЛОБ

Шёпот. Этот ошарашивающий, неутихающий шепот. Шелест приглушенных голосов, переплетающийся в один общий фон, пугающий и волнующий. Тысячи тысяч блуждающих душ, застрявших в неизвестности, не последовавших к свету и не забранных тьмой пытаются, что-то донести до сознания Дениса. Но он слышит только шум напоминающий шепот, как из старого радиоприемника, не настроенного на волну. Тело скованно, трудно пошевелиться. Он придавлен к каменным плитам, пропитанным кровью и потом, защитников храма солнца. После очередного, точного попадания ядра, Ипатова засыпало обломками одной из стен великого сооружения, который многие века поражал своим величеством, внушая животный страх народу, поклоняющемуся ему, народу, сохранившему свой быт и своеобразие. Он напрягся, собрав всю волю в кулак. Невольное заточение дрогнуло, и он поднялся, выплевывая песок еще недавно бывшим камнем.

– Даже самый крепкий гранит превратиться в пыль и каждый, даже самый стойкий из людей, станет прахом, – вырвалась фраза из общего потока шуршащей какофонии.

Сквозь оглушающий шепот, стали прорываться внешние звуки. Все отчетливей и отчетливей доносился грохот взрывов, крики и стоны раненых ацтеков. У ног, лежали три убитых индейца. У одного был раздавлен череп каменой глыбой. Пятна и лужицы крови богато раскрасили серую поверхность. Два других тела вперемешку с развалинами, напоминали кучу мусора. По красным накидкам с белой полосой, которые кусками торчали из завала, было понятно, что это опытные воины, войска «Нисходящего орла» Куатемока, племянника Монтесумы второго. По обе стороны, спрятавшись за укрепления индейцы, не ведая устали, пускали непрерывным потоком стрелы в завоевателей, безжалостных испанцев.

" Как же так? Я писал заявление в Афганистан, – задумался Денис. – Не то чтобы я герой, а просто было модно рваться на фронт, необдуманно и безответственно, и подгоняемые юношеским максимализмом и жаждущие боевой романтики, мы пополняем витрину пушечного мяса, супермаркета военных действий, во имя и за. Стране виднее, где я нужен, и вот я здесь, в самом очаге сражения, помогаю самобытному племени Ацтеков, сохранить свою независимость. У меня легенда – автомат Калашникова, несколько магазинов полных патронов, подпиханных под ремень и целый цинк у правой ноги. Ну, все, шутки в сторону, держите подарочки".

Пригнувшись, он прыгнул и лег, надежно укрывшись за глыбой, под которым была похоронена голова, одного из индейцев. Запах содержимого кишок и крови вызывали приступ тошноты, отмахнувшись от него, как от навозной мухи, он выглянул и нажал на курок, посылая тучу смертоносного свинца в наступающих испанцев.

"Значит, нас заводили в заблуждения на уроках истории и огромная империя до сих пор не пала, – крутилось в голове. – Но почему они все с луками и арбалетами до сих пор и только у меня современное оружие? Как так? Неужели они застряли в самой колыбели своего развития? Ладно индейцы, я могу допустить, а испанцы? Оружие у них современнее палки копалки, огнестрельное, но тоже примитивное. Музей, что ли ограбили или это реконструкция боевых действий завоевателей Америки – саранчи, безжалостно пожравшей индейскую цивилизацию"

Пуля, просвистевшая у самого виска, ударилась в стену позади и, отрекошетив увязла в трупе, окончательно убедив Дениса, что о постановке не может быть и речи. Калашников, косивший противников, толкал плечо, наполняя воздух, ароматом сгоревшего пороха, тщетно доказывая реальность происходящего – у пули получилось красноречивей. Глаза слезились от разъедающего дыма, и паника охватила Дениса. Он не мог понять, почему один. Куда подевались однополчане, обязанные плечом к плечу, вести бой. Среди раненных и убитых не было не одного солдата вооруженных сил советов, хотя он отчетливо помнит, как писал заявление в окружении таких же патриотов. Пытаясь включить логику, он думал: "Не один же я сюда прибыл. Вроде бы, наш взвод перебросили на бомбардировщике, а момент посадки… не помню. Наверно десантировали… Но где же остальные? Нужно линять, пока не поздно"

Денис приподнялся, и стал озираться, ища способы отхода. Рядом ухнуло и часть стены осыпалось.Он, прикрыв руками уши, пригнулся, до боли сжав челюсти и крепко сомкнув веки. На зубах скрипел песок и мелкие камушки. Открыв глаза, он схватил оружие, и хотел бежать, без разницы куда, главное подальше от этого безумия, как тут, увидел – на газовую камеру автомата приземлилась бабочка, она сложила крылья и, шевеля усиками, уставилась на Дениса радужными глазками. Он убрал руку с цевья, протянул ладонь к непревзойденному шедевру природы. Насекомое осторожно перебралась на указательный палец, поиграла радугой на своих узорах и спорхнула прямо в гущу сражения. В шелесте хлопающих крыльев, было отчетливо слышно:

– Это сон. Сон. Гениальное воплощение твоих подсознательных переживаний. Центрирование нераскрытых резервов твоей сущности. Очнись.

– Какой сон к черту, – зло крикнул он в дым. – Меня сейчас замочат…

Но обратил внимание на свою ладонь. Линии – вестники судьбы, искрились жемчужным цветом. Он ощущал и видел каждую клеточку, слышал дыхание кожи и физически чувствовал потоки энергии под ней.

Он понял, что испанцы, индейцы и этот не логичный бой, только плод воображения. И это был обычный сон. Был обычным, пока сознание не проникло в глубину грез. Он стал всесокрушающим оружием, невиданной силой, способной сокрушать, карать или миловать.

Вот он триумф, тот сладкий миг. Ни обращая внимание на канонаду, он укрепился и усилил силу своего восприятия. А шепот вторил, заставляя клокотать адреналин, вздувая вены: – Отбрось сомнения и нерешительность. Добродетель спутник реальности, здесь за гранью, нет пощады. Только воля сокрушающая и карающая.

Сосредоточившись, с помощью намерения, он вызвал образ прапорщика Елдаша, прямо посреди наступающих конкистадоров. Елдаш стоял и непонимающе оглядывался, то и дело, пригибаясь, при грохоте взрывов и звука выстрелов, потом с перекошенным от ужаса лицом кинулся прочь с поля боя.

"Подожди прапор, сейчас проверим, какой ты супермен, – зло бубнил Денис. – Пуля, это слишком просто для тебя"

Забрав арбалет у краснолицего, и вооружившись несколькими томагавками, он вскочил на камень, за которым, до этого времени хоронился – зная, что неуязвим, метнул один из топориков в прапорщика. Лезвие просвистело возле уха убегающего. Второй бросок также не достиг цели. Прапорщик как будто чувствовал опасность, прыгнув, он перекатился через голову и укрылся за щитом, сколоченным из бревен, служившим защитой от стрел.

"Хитрый, говоришь, – продолжал, твердить, брызгая слюной охотник. – Ну, давай поиграем, раз ты так хочешь. Это даже забавно, намного интересней охоты на глупую дичь"

Оттолкнувшись, он спланировал и, пролетев над головами воинов наступающей армии, приземлился в ста метрах, со стороны, где прятался прапорщик. Он его окрикнул. Появление младшего сержанта, обескуражило его больше, чем ситуация, в которой он находился.

– Так вы говорите, что способны увернуться от пули, не правда ли? – задал риторический вопрос Денис, удивляясь своему голосу, прокатившемуся раскатами грома, отозвавшись эхом.

– Где я? Что происходит? Ненадо… Прошу. Нет…

– Сейчас проверим вашу ловкость. Смог от пули, сможешь и от этого уклониться, – с этими словами он метнул очередной томагавк.

На удивление, прапорщик с проворством увернулся и от него. Подстегнутый азартом, Денис пустил в ход арбалет:

– Ловкач. Воистину ловкач. Стрела не топор. Лови…

Прапорщик, обезумевший от ужаса, пустился наутек, виляя из стороны в сторону, не давая шанса, на точный прицел. Денис, отпихнув, было, ринувшихся на него испанцев и пустился в погоню.

Отбросив в сторону арбалет, подобрал макуауитль – оружие ближнего боя ацтеков. Вставки, лезвия из вулканического стекла, обсидиана, в деревянной поверхности оружия, зловеще поблескивали, когда, размахивая над головой, он несся за жертвой. Подпрыгнув, он взмыл вверх и коршуном обрушился на беглеца. Оружие опустилось на голову и перхоть пушистым облаком, поднялась и опустилась вместе с оглушённым телом прапорщика на траву, щедро усыпанную стрелами.

На надломленный росток кукурузы, приземлилась бабочка, словно выточенная из хрусталя. Хрупкое создание, светилось в лучах солнца. Вспорхнув легкой пушинкой, перелетела на макуауитль, отброшенный в сторону. Хоботок уткнулся в пятно крови и хрустально чистое тело начало приобретать фиолетовый оттенок – смеси красного с голубым, цвета мистики и преображения.

* * *

До сна Дениса…..

Бьют барабаны, гремят фанфары. Гордость победным маршем отчеканивает, по холодному асфальту плаца. После ночного происшествия, прапорщик Елдаш, никак не мог уснуть всю оставшуюся ночь. Доза адреналина, которую он получил как подарок под рождественской елкой, будоражил сознание и подстегивал сердце биться сильнее.

С детства, будучи тихим, закомплексованным мальчиком, больше своего времени, проводившего в своем внутреннем мире, ненавидящим свое отражение, обильно усыпанное угрями и воспаленными прыщиками, Павел Елдаш встречал мало ярких событий на своем пути. Школа – почти на отлично, два курса института, потом армия и подвернувшиеся возможность отрезать от своей жизни огромный кусок социума, в который он не вписывался, в лице школы прапорщиков. Здесь он служил, здесь он и остался начальником хоз – подразделения. Здесь он и нашел свою зазнобу, Танюшу, как он любил ее ласково называть. Она работала здесь же, в местном маленьком военторге, находящимся по соседству с караульным помещением.

Даже небольшое, малозначащее происшествие для одних, могло потрясти его до глубины, неизбалованной приключениями, души. А тут не просто случай, а целое покушение. Не на командира покушались и даже не на замполита, а не него, простого прапорщика. Значит не такой он уж и простой, ничего не представляющий из себя маленький человечек, значит, кого-то волнует его судьба, пусть таким убийственным образом, но волнует. Он вспомнил всех, в кого стреляли, и ощущал себя, чуть ли не Кенеди.

К утру наступило адреналиновое похмелье, и силы, которые, казалось бы, не куда девать, исчезли как мгла с первыми лучами солнца. Весь день он клевал носом и искал, куда бы пристроить свое разбитое тело. Если бы не бесконечные расспросы коллег о ночных выстрелах, которые были ему приятны, он не знал бы как дождаться вечера. С каждым разом, его рассказ становился все ярче, обрастая новыми подробностями и деталями, и он не сомневался в истинности своих домыслов. Даже настойчивое давление Бойчишина, требующего чуть ли не клятвы о правдивости заявления, не смогли внести, частицу сомнения, у прапорщика. Командир понимал, всю абсурдность ситуации, но ничего не мог поделать, делу дали ход.

Ложку дёгтя плеснул, особист, приехавший к обеду по сигналу. Подняв агентуру – солдат, докладывающих обо всем, что происходит в дивизионе, он докопался до истины, узнав, что: патроны Ипатову достались от дембеля, стрелял он не один и не в прапорщика, а вверх, так что дело не серьезное и требует разобраться, с показаниями Елдаша, который немедленно, был вызван на ковер.

– Напиши поминутно: где ты был в момент выстрела, были ли свидетели, – начал дознание особист, с сверлящими глазами с тенью презрения. – С чего вы взяли, что стреляли именно в вас, или вам показалось? У страха глаза велики, и в стрессовых ситуациях, может привидеться разное, и интерпретироваться по-своему. Поэтому, я еще раз спрашиваю – в вас точно стреляли или это плод разыгравшегося воображения? Если проведённое расследование и обстоятельный анализ даст отрицательный вариант, вас привлекут за ложный донос. Вы это понимаете?

– Ну как же, – прапорщика стало заметно потряхивать, он, то брал ручку, то возвращал ее на место, а глаза хаотично шарили по столу, мимолетно бросая взгляд на капитана Сычева, и прошептал, – Хотя я до конца не уверен, но думаю…

– Так вы думаете, предполагаете или действительно пуля пролетела у вас над головой?

– Думаю…

– Чтобы вы долго не думали… – с этими словами, капитан развернул план дивизиона и хлопнул по нему ладонью. – Смотрите сюда. Где вы стояли? Где находился часовой? И могла ли поля по этой траектории поразить "мишень", – с этими словами он показал на прапорщика.

Елдаш уже ничего не соображал, и в голове была только тяжесть и ноющая тоска по дому. "Как хочется спать, – думал он. – Вот клещ, вцепился, и будет рыть, пока не выроет яму и закопает в ней все и вся. Дам ему, что он хочет, гори все огнем. Может и впрямь я ошибся…"

Наконец-то прошел день, тягучий и бесконечный и наступил вечер, как всегда неожиданно, распахнув свои заботливые, и уютные объятия, в виде его жены. Она, как никогда была милой и хлопотала, стараясь во всем угодить своему мужу, ведь страшно подумать, что сегодняшний ужин, она могла провести одна. Накормив мужа царским ужином, Татьяна еще долго занималась хозяйством и присоединилась к Павлу далеко за полночь, который давно уже похрапывал, наслаждаясь долгожданным отдыхом.

***

Во время сна Дениса….

Через несколько мгновений ей снилось, что она осторожно ступает по влажной глинистой почве, раздвигая высокую траву за которой прячется одно из немногих озер, расположенных вблизи поселка, в котором можно купаться. В солнечные дни, короткого сибирского лета, детвора шумной толпой, осыпала его берег и с визгом и радостными криками кидались в его теплые воды. А она, почему то, с той стороны, где берег обильно порос растительностью и где было сильно мелко, от чего неудобно было купаться. Она хотела переплыть на другой берег и присоединиться к веселой компании. Отодвинув последний заслон, отделяющей ее от воды, она увидела семейку уток, пустившихся наутек от неожиданного гостя. Мать и восемь утят, громко крякали, усиленно гребя лапами. Вдруг раздался душераздирающий крик. На середине озера тонул ее муж. Он из-за всех сил бил по воде руками и просил о помощи. Со вторым криком все потемнело, и озеро исчезло во мгле. Она вздрогнула, поняв, что это кричит Павел, подскочила и стала трясти его за плечо:

– Проснись. Проснись Павлуша. Тебе, что-то приснилось, – с каждой попыткой его разбудить, тревога все больше и больше нарастала. Он метался в бреду по кровати, что-то невнятно бормоча.

– Павел, Павел. Что с тобой, просыпайся, ну просыпайся уже, – она била его по щекам, трясла как грушу, но все было тщетно. По стенам ходили призрачные тени, и чувствовалось присутствие потустороннего и чужого. Воздух был тяжелым и давил на виски. Тогда она соскочила с кровати и побежала на кухню за водой, по пути включив свет в спальне. Когда она вернулась, прапорщик уже не спал, он смотрел светящимися от ужаса глазами и говорил:

– Это он. Он. Сержант. Он напал на меня.

– Это всего лишь сон, Павлуша. Никакого сержанта тут нет. Тебе все это приснилось. Ну и напугал же ты меня. На выпей водички, – и она протянула ему алюминиевую кружку с водой, которую она приготовила, чтобы облить его и разбудить.

– Это сержант. Говорю тебе. Кругом кровь и он…, – прапорщик не договорил и потерял сознание. И тут, Таня заметила, разрастающееся пятно крови на подушке и глубокую рану за ухом, тянущиеся к виску. Кружка выпала из руки, глухо ударившись о ковер. Не теряя, ни секунды, она ринулась к телефону.

Таня позвонила командиру дивизиона. Капитан вызвал скорую помощь и через десять минут был на пороге дома, семьи Елдаша.

Луна зловеще поблескивала, отдавая синевой, не предвещая ни чего хорошего, и Бойчишин, почувствовал, что эта череда событий загадочных и неподдающихся логики только в самом начале.

11. ПЕРЕЛОМ

Большой кирпич – "шедевр" архитектурного искусства, с тремя рядами окон – рыжее пятно на заснеженном теле города, где на третьем этаже в отделении кишечных инфекций, устроившись поудобней – подпихнув под спину подушку, Денис придавался размышлениям:

«Комиссия так долго ждать, точно не будет. Сильно было бы нужно, и в больницу наведались, а так тишина. Скорее всего, пронесло. Дважды пронесло и буквально, и переносно. Спасибо капитану и отдельное спасибо, нашему советскому молочному производству за его кефирчик с плесенью. Интересно как там поживает наш дорогой Павел Адамович Елдаш. Если и в этот раз получилось, то думаю сотрясение ему обеспечено. Не хрен лезть на рожон.

Глупые же у меня были мысли: – нельзя злоупотреблять силой мол, серьезное оружие в моих руках и нужно им пользоваться с осторожностью. Фигня. Любой специалист в боевой подготовке применяет свои умения, не смотря, сильный ли противник или слабый. Все эти сопли, типа: не обижай слабых, не трогай беззащитных, не бей лежачих – для малышни. Сила, она и есть сила, чтобы ею пользоваться. А иначе зачем, быть сильнее других.

Армии мира, вооружаются, наращивают мощь и в случаи чего, на всю катушку мочат. Любой боксер в драке не будет драться левой рукой, а будет бить в полную силу. Имея пистолет, всегда выставишь его на свою защиту. Времена рыцарских поединков закончились. Да и в те времена, по правде сказать, решала сила, кто более подготовлен, тот и рулил. Рвать нужно врагов на части, давить как клопов. Мое умение воздействовать из сна, и есть мое оружие, кто против? Попробуйте ответить.

Моя способность восстановилась, и это главное и теперь нужно ее лелеять и холить, чтобы не спугнуть, или даже усилить в разы. В течение дня, я должен, просто обязан, делать главное упражнение для поддержания осознанности, проводить проверку реальности. Первым делом, напишу на ладони или на тыльной стороне у основания большого пальца «А не сон ли это?», и хотя бы каждые полчаса, буду проверять реальность. Во-вторых, погрузившись в самогипноз, буду давать установку на просыпание во сне. Надеюсь, этого будет достаточно для начала, а там поглядим. Ну, теперь держитесь, враги и недруги, злорадный оскал Мегеры – богини мести, уже заглядывает в ваши окна и глаза у нее мои.

Сначала, рассчитаюсь с сержантом Талыбиным из Баку и с его земляком – духом осеннего призыва"

Денис погрузился в воспоминания:

"Осень раскрасило природу, когда переводом из второго дивизиона, в часть прибыл сержант Талыбин, родом из Баку, одного призыва с Денисом. Немного позднее, после присяги, из полка, привезли шестерых, новобранцев: двух русских, трех узбеков и одного азербайджанца. Вечером Денис сдал наряд по службе и зашел в казарму. На койке сидел Талыбин и дружески беседовал с молодым земляком. Призывник сидел напротив и чувствовал себя как дома. Они курили и даже ни обратили внимание на появление Ипатова.

Никто не позволял себе курить в помещении, даже старослужащие, а тут курили двое, один из которых дух, чья судьба летать под койками полгода. Такая наглость вывела Дениса из себя, и он решительно направился к обнаглевшей компании.

– Это мой зема, – сказал, вставая Талыбин, и улыбаясь, похлопал по плечу салаге, который продолжал сидеть.

"Молодой" улыбнулся и кивнул головой в знак приветствия, совершая очередную затяжку. Это, уже не входило ни в какие ворота. Денис, отодвинув в сторону сержанта, встав угрожающе напротив охамевшего рядового, и крикнул:

– Встать!

Азербайджанец только сел ровнее и вызывающе уставился на Ипатова. Он был также старше Дениса, еще бы год и его не призвали бы по возрасту и поэтому не воспринимал все серьезно, тем более он чувствовал поддержку в лице Талыбина. В его черных, больших глазах на лице лошадиной формы, Денис уловил искорки издевательства.

Талыбин решил не упасть лицом и вступился за молодого. Он возмущенно развел руки в стороны растопырив пальцы, и почти в плотную подошел к Ипатову, смотря из подлобья и прохрипел:

–Ты что творишь? Это мой земляк.

–Да мне хоть твой папа. Он «иплес» и будет делать то, что ему положено, будет иметь то, что ему положено, а иначе иметь его буду я, – оттолкнув Талыбина левой рукой, Денис снова обратился к сидевшему:

– Встать! Когда тебе говорит младший сержант. Сука. Сигарету. Я тебе ее в глотку запихну по самые гланды.

– И что дальше? – с сильным восточным акцентом, ответил наглец, и медленно поднявшись, как будто делал одолжение, так и не затушив сигарету, просверлил взглядом Дениса, который по сравнению с ним выглядел мальчиком. Он не чувствовал большой угрозы, тем более добрая славянская внешность не внушала страх.

У Дениса потемнело в глазах. Волна энергии, мурашками пробежала от макушки до пяток. Возмущение, злость, негодование по венам, капиллярам и нервам растеклись по телу. Все мышцы пришли в тонус, и он со всей мощи толкнул двумя руками в грудь противника, вложив в толчок всю силу переполнивших чувств. Азербайджанец пролетел не менее пяти метров, собирая по пути казенную мебель.

После этого инцидента, вечером Талыбин с Денисом встретились за казармой у входа на кухню, для выяснения отношений. Вокруг собрались все представители восточного мира. Друзей Дениса не было рядом, так как они заступили в караул. Не успел он опомниться, как Табалин схватил за ворот гимнастерки и неожиданно ударил лбом прямо по переносице.

Денис слышал, что в экстренных ситуациях время замедляется, но не верил до этого момента. Азербайджанец хотел провести два удара головой, но второй удар у него не получился. Ипатов с удивлением заметил, что голова медленно приближается к его лицу. Все происходило как в воде. Он из всех сил сделал круговое движение руками, удивляясь тягучести воздуха, соединив ребра кулаков вместе. Они прошли между локтей Талыбина, и попали в скулы, отбросив голову назад. Время приняло прежний ход, и он накинулся на противника, осыпая ударами и громко бранясь.

Окружающие восточные братья, увидев, что бой принимает другой оборот, не тот, что ожидали, они кинулись и растащили драчунов. На этом все и закончилось, но одного удара было достаточно, чтобы под глазами выплыли два синяка"

Эти воспоминания проплыли перед глазами как черно белый фильм. Знание, что расплата не за горами, растянуло его рот в улыбке, и он начал копаться дальше в лабиринтах памяти:

«В голове отчетливо заиграла музыка, как и в тот солнечный день, когда он и еще несколько человек вошли в распахнутые, решетчатые двери с красной кованой звездой в центре, в учебный дивизион в Ялуторовске. Далеко за его приделы неслись слова легендарной песни Боярского: "Чья здесь вина, может пойму, ты мне ответь, вечно одна ты почему, где твой Медведь?"

Затем, новобранцев отвели в столовую и накормили праздничным обедом. Стол ломился от еды, а на десерт были воздушные пончики, обильно посыпанные сахарной пудрой. Избалованные домашней едой, они не доели праздничный обед, о чем Денис, в данный момент, жалел»

Он почувствовал вкус на губах и облизнулся.

«После обеда была баня, а потом выдавали форму. Обмениваясь друг с другом гимнастерками и брюками, новобранцы более-менее разжились своими размерами, затем с помощью хлорки метили обмундирование табельным номером: с этого момента началась служба, и с этого же момента начались издевательства сержантов»

Вот им-то он и решил воздать, по заслугам. Четыре сержанта подходили, как ни кто другой для возмездия и они заняли верхнюю строчку в списке жертв.

Еще он вспомнил нескольких врагов на гражданке, кому было бы неплохо преподать урок. Отметил так же, лейтенантов: Шуйского и Грача.

Он был полностью удовлетворен проделанной работой. Теперь в случаи осознания во сне, он знал, с кем предстоит встреча.

По коридорам больницы то и дело, проходили симпатичные и не очень, медсестры, соблазняя своими коротенькими халатиками. Как он мог удержаться от интрижки? Предприняв несколько попыток, подкатить к сестричкам, он сдался. Привыкшие к мужскому вниманию, они вежливо его отшили.

* * *

– Ипатов, на процедуры! – нежный, певучий голос медсестры, пробился через завесу воспоминаний.

Он вздрогнул, и бросил в ответ: – Пар сек, – и сладко потянулся.

Наступил последний день лечения «кефирной» дизентерии – последние минуты, пропитанные тем особым запахом, который не спутаешь ни с каким другим, даже с завязанными глазами любой определит, что он в лечебном учреждении.

Получив долю укрепляющих и оздоровительных процедур, в виде пилюль и уколов, он предался мирной жизни лечебного учреждения. Рассказывал и слушал анекдоты в веселой компании таких же больных, молодых и беспечных, как и он. Обтер пыльные углы нулевого этажа со страстной толстушкой, душой компании, Маринкой. После ужина, в окружении той же компании, устроили вечерние, прощальные посиделки на лестничной площадке. Затем все разбрелись по палатам, подгоняемые дежурной медсестрой и правилами внутреннего режима.

Десять дней пролетели как один. Мозг отдыхал от вечных подъемов, отбоев, нарядов и других верных спутников солдатской жизни и за все это время он не видел ни одного сна или не смог их вспомнить, что по меркам сновидящих, одно и то же.

Ночь заглянула в окна. Соседи по палате наполнили помещение: сопением, похрапыванием и поскрипыванием металлических сеток. Денис несколько раз переворачивал подушку, избавляясь от нагретой стороны, считал от ста до одного, пытался расслабить все тело, но сон не шел.

Назойливые мысли блокировали вход в зазеркалья. Завтра он скорее всего, снова окунется в мир, ограниченный уставом и распорядком срочной службы, а может комиссия оказалась дотошная и ждет его на растерзание, и это не давало покоя. Казалось, прошло половина ночи, прежде чем, перед глазами поплыли картинки – предвестники скорого забытья.

Образы были настолько реальны, что захватывало дух. Он много знал о прямом входе в сновидения, прямо из бодрствующего состояния и даже несколько раз делал попытки, но все безрезультатно. А сейчас подвернулась уникальная возможность, ведь ему никогда не удавалось добиться такой ясности и яркости в воображаемых сценах как сейчас. Быстро прокрутив в голове, все, что знал о прямых входах, он полностью отдался во власть иллюзии.

"Спокойствие, главное спокойствие, – думал он. – И холодный рассудок, никаких эмоций, не зацикливаться и просто наблюдать за происходящим как бы со стороны максимально равнодушно, не оценивая и не предвосхищать события. Самое сложное не спугнуть волшебный миг, не разрушить его некрепкую оболочку, сплетенную из хрустальных паутинок, оставаясь на грани сна и яви, когда тело спит, а разум бодрствует"

Через какое-то мгновение, он почувствовал, как затягивает в иллюзию – буквально, втаскивает на другую сторону бытия.

12. СОН ЧЕТВЕРТЫЙ. ЗОВ ДЖУНГЛЕЙ

Пыль легким облаком, поднялась над дорогой, завела хоровод – закружилась в маленькой пародии над смерчем и ударила в лицо. Денис стоял на тротуаре – сколоченному на скорую руку, возле высохшей от жаркого летнего солнца поселковой улицы. Донесся звук проезжающего поезда, в траве надрывался кузнечик, а со стороны двора слышался стук топора, врезающегося в бревно, расщепляя его на части.

Он уловил тонкий запах, так знакомый и схороненный в дальних рубежах памяти – запах, вызывающий массу ассоциаций связанных с детством, когда, мальчишка лет пяти, он несся босиком по пыльной дороге, пытаясь запустить в небо змея сооруженного из альбомного листа и искренне радуясь, редкому взмыванию его над головой.

Двухэтажные дома, по восемь квартир, казавшиеся огромными, сейчас выглядели неказистыми и жалкими – но дышащие той теплотой, которая манила зайти и закутаться в вуаль прошлого.

И вот он снова за чертой бытия – удивляющей своей реальностью. Ошеломляющей своей точностью воспроизведения, заставляющей усомниться в нереальности происходящего. Остается только восхищаться способностью мозга – непревзойденного биокомпьютера, конструировать до мельчайших подробностей окружение, воссоздавать тонкие оттенки запахов, воспроизводить оглушающей своей чистотой звук и давать полную картину тактильных ощущений. Трудно поверить в такую удивительную способность памяти, до тех пор, пока сам не переживёшь такой момент и не осознаешь себя во сне. Легче научить оппонента и открыть в его душе дверь к таким переживаниям, чем объяснить – те ощущения, которые на порядок выше и конкурируют с материальным миром в своей правдивости.

* * *

Стряхнув наваждение, окунающее в пучину ностальгии, он взял себя в руки и решил не тратить драгоценные и такие редкие минуты, выстраданные ежедневными занятиями, на несущественные вещи. Вдруг, все потемнело и сквозь ощущения призрачного присутствия в прошлом, стали пробиваться робкие сигналы от спящего тела. Денис понял, что начинает выплывать из погружения и скоро проснется. Нужны были кардинальные меры, ведь покидать эту параллельную вселенную он не собирался. В голове всплыл один из способов удержания. Он сцепил призрачные руки в крепкий замок.

Очнувшись в кровати, он почувствовал положение тела, ощутил тяжесть рук лежащих по бокам и в то же время, нематериальные руки, на груди. Неподвижно лежа, он сосредоточился, стараясь перенестись физически в астральную оболочку. Решив, что достаточно, он резко выбросил сцепленные кисти, как можно сильнее и, как можно дальше и, встал призраком.

Воздух обрушился всей тяжестью – насыщенный: влажностью и испарениями болот, пестрой какофонией звуков и непривычным букетом запахов, буквально ошеломил. Тучи кровососов, писклявым гулом носились среди богатой флоры, тропического леса. Деревья, бесконечно обновляя свое одеяние, сыпали листьями, снабжая питательными веществами обедненную почву. Буйство и разнообразия вибраций, оживляли и будили первобытные рецепторы восприятия, даря новые ощущения посетителям этих мест. Инстинкт самосохранения обострился до предела, обнажая, прикрытый страх.

«Джунгли, – подумал Денис, не переставая удивляться способностью извилин, воссоздавать иллюзию, наполненную точными элементами. – Джунгли, полумрак – весьма подходящая арена, для воплощения моих замыслов. Здесь есть, где развернуться. Богатая природа этих мест с ее крепкими лианами, завалами, непроходимыми кустарниками и болотами дают богатую пищу для моего воображения. Судя по тому, что меня уже выкидывало из сна – нужно поторопиться, ведь нет гарантии, что это не случиться опять. Эй летехи… Ау. Где вы? Я вас заждался. Поиграем в догонялки?»

Он привычным способом, взмыл вверх и левитируя – закружился. Когда остановился, то увидел двух своих горе – знакомых, двух жертв, на которых намеривался поохотиться. Лейтенанты стояли, втянув головы в воротники и, широко открытыми глазами озирались. Было видно, что все происходящее произвело неизгладимое впечатление, а весь вид указывал на неподдельный ужас, ледяными тесками сковавший тела.

– Что за хрень, – только и смог вымолвить лейтенант Грач, когда увидел висящего в воздухе младшего сержанта.

А младший лейтенант Шуйский, жалобно пискнул и почему-то уставился на сапоги.

Жалкий вид офицеров, еще больше разозлил Дениса. Вески онемели, и частично потеряв контроль над эмоциями, он прогремел:

– Поиграем в догонялки? Раз, три, пять я иду искать….

Денис упал на четвереньки, и начал, усилием воли, трансформироваться в пантеру. Любовь к миру животных, сопровождало всю жизнь и ни одна передача на тему живой природы, не пропускалась смышлёным мальчиком, а хищные кошки были в приоритете. Выбор на такое превращение было не случайно, он знал, что лучшего охотника и более грациозного хищника не найти. Умение плавать, молниеносно взбираться на деревья, да и бесподобная ловкость в связке с тонким чутьем делало ее поистине идеальной боевой машиной.

Джунгли вспыхнули, высвечивая, даже самых осторожных и замаскированных обитателей. Такой диапазон звуков, Денис никогда не слышал. Он не просто регистрировал, малейшие вибрации, а мог безошибочно определить источник. Даже нервные окончания глаз участвовали в распознавании частот, неуловимых для других существ. Обнажив десна в устрашающем оскале, он открыл дополнительный орган обоняния, находящийся сразу за верхними резцами, еще более обогатив, способность улавливать мельчайшие ароматы. Незначительные колебания воздуха, четко улавливались кончиками усов, дорисовывая трехмерную модель окружающей обстановки. Отчетливо чувствуя каждую клеточку своего грациозного тела, ощущая запах крови, которая стыла от страха в венах лейтенантов, он издал рык. Откуда-то из глубины леса раздался трубный рев слона, дополняя тревожность, всему происходящему. Охота началась.

Две фигуры в военной форме, поблескивая звездочками на погонах, кинулись в темноту. Он прыгнул за ними, отметив необычную легкость и ловкость в движениях, и почувствовал, что теряет контроль. Краски потухли, и джунгли растворились во тьме.

Никакие предпринятые меры не смогли вернуть осознанное сновидение. Оставшуюся ночь, Денис провел в полудреме, пытаясь расслабиться и еще раз войти в потерянное состояние, но все попытки не привели, ни к чему.

На следующий день его выписали, и как пророчил капитан, в полку ни кто Дениса не ждал. Дождавшись машины, он отправился на постоянное место службы.

***

Снег жалобно скрипнул, когда Денис спрыгнул с кузова грузовика, придерживаясь левой рукой за борт, а вещь мешок, мягко ударил по почкам с приглушенным всхлипом. Он поправил ушанку, съехавшую набок, поддернул ремень, поднял правую руку, и кинул «будь» водителю.

Затем посвистывая, пошел в казарму. Небо было чистое, и солнце светило в полную силу, усиливая контраст зимнего пейзажа, никаких полутонов, только яркие и темные пятна, как в его горячей юношеской душе, или гореть или ни как, без альтернатив: скучных, серых и не вскипающих кровь и не леденящих ее. Если бы не сибирский мороз, могло показаться, что наступило лето, странное лето – обильно припудренное снегом.

Прищурившись и соорудив из ладони козырек, он огляделся. Три фигуры грязновато-зеленовато-серого цвета двигали скребки, очищая плац от снега, наполняя воздух скрежетом. У гаража суетились машинисты, а офицерский городок спал и состоял из неумело хаотичных мазков белил с островками из охры темной, вперемешку с черной виноградной краской.

Денис вернулся в дивизион. Все было, как и прежде. Солдатская жизнь шла своим чередом, и его отсутствие никак не повлияло не ее ход.

* * *

В казарму, Денис, ввалился как медведь, с шумом и с энергией победителя. Проблемы остались позади, и он чувствовал себя на высоте, ощущая за собой силу, которой если кто еще и обладает, то о них миру, неизвестно.

Первым, он встретил дневального по тумбочке, которого отчитал за вялый вид:

– Что? Стоя спим, как лошадь, а, рядовой? Бодрее, бодрее честь отдавай, черпак идет. Как служба, военний? Без меня зачахла?

– За время вашего отсутствия, чрезвычайных происшествий не произошло, – отчеканил солдат, без году неделя.

– Да уж. Какие происшествия могут быть, ели я отсутствую?

– Так точно.

– Молодец. Хвалю за службу, – похлопал его по плечу Денис, и направился в спальное помещение.

Из приоткрытой двери кабинета командира, раздался голос замполита:

– Что за шум? Зайдите ко мне.

– Здравия желаю, товарищ майор, – задорно, отдал честь, ввалившийся в кабинет Ипатов, закрывая за собой дверь. – Я как раз шел к вам, для получения распоряжения, по дальнейшему прохождения воинской службы.

– А, это ты симулянт. Погляжу… цветешь как кактус. Ну, заходи, заходи, присаживайся. Я погляжу с тебя как с гуся вода, но. Но не все так однозначно и не сильно обольщайся на этот счет. Мы тут, на страже родины, как один, без всяких яких, а ты бока мнешь. Нехорошо. За троих будешь службу нести. За себя и за того парня, как говориться, вернуть сполна, – крепкая фигура замполита, откинулась на спинку стула и его, помятое алкоголем лицо, состроило довольную мину, смакуя реакцию, которую вызвали его слова у подчинённого.

После вчерашнего застолья мутило, и его налитые кровью глаза с желтой пеленой смотрели сквозь, сосредотачиваясь то на позвоночнике, то на таламусе Дениса.

– Какой отдых. С горшка не слазил, – потупил взор Денис. – Да лучше в наряды ходить, чем такой курорт.

– В наряды походишь… это само собой разумеется, – замполит выпил стакан воды и продолжил. – Хороша водичка. Да, товарищ младший сержант? Вода – это жизнь. Без воды не проживешь. Без еды можно, а без воды… Я тут хотел спросить у тебя. Бред конечно, но все-таки…. Ходят тут, про тебя байки странные. Очень странные. Я в сказки не верю, понимаешь – давно уже, вышел из того возраста, но…– но дыма без огня… сам понимаешь. Да и сказочники плодятся как кролики. Короче так. Ты мне все выкладываешь, что тут происходит или я начинаю придерживаться мнения о всеобщем помешательстве, не иначе. Палата номер девять, а везде, куда не плюнь, фигурируешь везде – ты. Я весь во внимании, и надеюсь, ты поможешь мне, потянуть ниточку, и распутать этот клубок?

– Понятие не имею, о чем вы? Я только вернулся и что тут…

–Странно все это, – прервал его майор. – Бред конечно, но среагировать я обязан. К примеру – прапорщик. Я все понимаю, ты в больничке, а ему кто-то голову пробивает. Дома только он с женой, проникновение не обнаружено. Ниндзя точно, без взлома, без следов. Жена на кухне…. Что я говорю…. Ладно прапорщик свихнулся после твоих выкрутасов. Если стреляешь, бей в десятку – а так, воробьев пугать…, – замполит подмигнул двумя глазами и продолжил:

– Прапорщик утверждает, что это ты его по голове. Я понимаю: ты был в госпитале. Но он говорит, ты прямо во сне на него напал… Бред, конечно. Во сне, ты понимаешь? А я не понимаю. Было бы смешно, если бы не лейтенанты. Они тоже утверждают, что видели тебя в своих сновидениях, и все такое… в подробности вдаваться не буду – но. Я надеюсь, что ты прояснишь ситуацию. Тот же Фарход, не понятно,с какого перепуга чокнулся и с переломами уволился домой, и что-то мне подсказывает, а интуиция у меня железная, приоткрыть завесу можешь ты, а ни кто другой.

– Да, что вы, товарищ майор. Обкурились, вот и понесло. Сами подумайте – яж не старик Хоттабыч.

– Обкурились, говоришь. Все обкурились? Когда одного несет… куда не шло, а тут статистика, а с ней не поспоришь, – замполит окинул блуждающим взглядом ничуть, не смутившуюся физиономию Дениса и понял, что на этом поле делать не чего. Дальнейшие выводы предстоит делать самому, да и, похоже, Ипатов тут ни при чем, поэтому мягко повернул разговор, в более конструктивную сторону:

– Служить то ты собираешься? Или опять война, запах пороха и свист свинца?

– Да, что вы, товарищ майор, дважды в одну лужу…

– Есть молодчики и два, и три раза в грязь полезут. Буду надеяться – к тебе это не относятся. Хорошо – месяц будешь у меня под колпаком. Понаблюдаю, а там решим, ставить тебя в караул или нет, а пока будешь довольствоваться столовой и казармой, так что, швабра с тряпкой будет твое главное оружие – он налил пол стакана воды, не отрывая взгляд от таламуса Дениса, одним глотком опустошил его и, вздохнув, как то, сразу осунувшись, мягко выпроводил Дениса:

– Иди, иди. Служи солдат, а там поглядим.

Оставшись один, замполит облокотился локтями о стол, прикрыв глаза руками вздохнул:

– Бред конечно. Но…, но разобраться нужно.

13. Сон четвертый. Отпор.

Лампа дневного света, напрягаясь из последних сил – мерцала, отрабатывая последние часы своего существования.

– Играет на нервах, – процедил сквозь зубы старший сержант Тарасюк, кивая на светопреставление, – Как на барабане играет собака. Неделю как заявку подал. Можно подумать – сами лампы, лепят? Стекло там, дуют, газом заполняют? Труда то – заявку принял, на складе получил, принес и поменял. Все, что требуется, господа – товарищи. Сделай Тарасюк – то, сделай Тарасюк – се, я птицей лечу, а меня как коснется – сдулись, вот она «сучность» человеческого бытия….

Тарасюк как всегда, гундел без пауз между словами, волынкой изливая слова, через тонкие губы – тягуче, напрягая у окружающих мозг. Он как крючком, цеплялся за извилины и тянул, тянул, разматывая клубок терпения. При этом он тряс своей густой, кучерявой шевелюрой и его лицо похожее на сурка с серой кожей, недовольно морщилось. Постоянно раздражаясь по поводу и без, он, считал своей святой обязанностью тыкать всех носом в не идеальность мира, недоделанность и как он считал – тупость всего человеческого рода. Все два года он служил в «учебке» города Ялуторовска, и попил немало крови у проходивших там, полугодичную службу солдат в коих рядах был и Ипатов.

На горизонте маячил дембель, и он становился все невыносимее, прямо пропорционально оставшимся дням службы.

Старший сержант, сидел, развалившись в потертом кресле из кожзаменителя, в хозяйственной комнате и наблюдал, как Крылов – отслуживший всего два месяца, колдовал над его дембельской формой.

Крылов был неказистым и нескладным малым – напоминая гнома переростка, он смешно суетился, орудуя иглой и нитками, создавая из стандартной гимнастерки произведение искусств. Он постоянно морщил лоб и шмыгал большим носом, негармонично сидящим на его лице.

– Ты тут, еще маячишь в такт этой долбаной светомузыки, – продолжал тянуть нервы старший сержант. – Устроил тут, дискотеку. А? Крылов? Ты, случаем не танцор диско? Что-то в твоих движениях просматривается классика. Хотя, нет. Ты же Крылов. Басни – твоя стезя.

Крылов молчал, он только усерднее принялся за работу, втянув голову в воротник. Зная заскоки сержанта, он чувствовал, что добром это не кончится.

– Не. Я не понял. Игнор, полный? Я тебя спрашиваю или тут еще, кто то есть? Ау. Ты басни знаешь?

– Работы много. Я стараюсь, – извиняющимся голосом пропел работник, вдевая нитку в иголку. – Отбой уже был. Рано подъем, а работы тьма.

– Выспишься Крылов. Два месяца уже отбрякал, не за горами дембель, – разрядился, сдавленным смехом, Тарасюк и продолжил. – Давай ка лучше басню. Хорошо расскажешь, отмажу от наряда, весь день в твоем распоряжении – будет время кроить и шить.

– Не знаю басен. Ей богу, не знаю.

– Так ты Крылов или не Крылов? В школе не учился? Хорошо – я тебя научу, слушай:

"Идет мартышка у воды.

Очко туды, очко сюды,

А Крыладзе из воды:

– Ходы сюды, ходы сюды".

Вот так-то. Понял, а? Давай, повторяй, будешь ты у меня грамотным, а то получается – не настоящий ты Крылов, а деланый.

Чем сильнее чувствовалось дыхание гражданки, тем сильнее хотелось выть от тоски. От одной только мысли о демобилизации приводили в возбуждение старшего сержанта. Еще месяц два и воля: гуща событий, друзья, девочки. При осознании этого, время врезалась в пластилин и, увязнув в нем, с трудом и вальяжно продвигалась, не спеша, разрывая от негодования грудную клетку и сбивая дыхание от нетерпения, что побуждало совершать безумные поступки. Душа требовала зрелищ и, Тарасюк развеселился не на шутку.

– Сейчас, Крылов, организуем все в лучшем свете. А ты постарайся с выражением, на бис. Отрепетируем, и не стыдно будет тебя обществу представить. Будешь звездой каптерки в номинации лучшего басне – чтеца.

Грузная фигура, с ловкостью гиббона, соскочила с кресла. До этого момента, казалось, ни что не в силах поднять Тарасюка, и у Крылова, от неожиданности, бешено заколотилось сердце.

Подхватив табуретку, Тарасюк поставил ее перед опешившим Крыловым:

– Вот тебе подиум…

* * *

Свет неистово замигал, все чаще вспыхивая, набирая обороты, все ярче и ярче пока не превратилась в сплошной слепящий свет, пульсирующий голубым отливом, на миг ослепил и пошел на убыль, прорисовывая незнакомое окружение.

Тарасюк стоял посреди площади, незнакомого города, с причудливой архитектурой в стиле средневековья. Здания медленно рушились, осыпаясь, уменьшаясь в высоте, как будто, невидимый исполин проходился по вершинам огромной невидимой теркой.

Кирпич, куски бетона, осколки стекла, разбитые в щепу доски, падали превращаясь в опилки, в песок, потом в пыль и растворялись в воздухе, как сахар в воде, так и не достигнув земли.

"Уснул, – подумал Тарасюк. – Впервые такой сон, как не сон. Задремал в кресле и все это нереальное, не с табуреткой же в руках я уснул и валяюсь на полу. Точняк. Крылов с формой возится, а я отрубился"

– Эй. Парасюк, – послышалось сзади. – Вот мы и встретились.

Сержант обернулся и застыл в изумлении. В нескольких метрах от него, парил в воздухе Ипатов. Он сразу же понял кто перед ним. Да и как он мог не узнать, того кто так походил на Захарчука, от которого он получил изрядную порцию, унижений и издевательств.

Захарчук невзлюбил Тарасюка, в ту самую минуту как его увидел, и новобранец изрядно натерпелся, первый год своей службы. И вот перед ним Ипатов, тот самый, который напоминал мучителя и на котором он пытался сорвать, накопившуюся злобу, но у него это, не особо-то получалось. Сильный характер и несокрушимая воля Дениса, не дали в полную силу, отыграться на нем и Тарасюк за это его, тихо ненавидел.

– А, это ты? Смешно. С чего бы это, ты мне снишься? – прогундел Тарасюк. – Вот с какого перепуга. Первый раз, я понимаю, что во сне, а снишься ты – придурок. Лучше бы баба приснилась, а лучше… – он хотел добавить "три", но Денис его прервал.

– Это не сон, урод. Далеко не сон. Ты даже не представляешь, как ты попал. А попал ты конкретно. Это моя территория и я на тебя поохочусь.

– Ты на кого пасть раззявил, приду… – Тарасюк проглотил последний слог и подавился оскорблениями, застрявшими в глотке, так и не вышедшими наружу, когда Денис, сказал: – Погнали, – и стал менять очертания.

Огромный медведь – символ мощи и силы, с отливающей бурой шерстью, мягко опустился на лапы. Воздух пронзил, душераздирающий рык, и слюна густо оросила мостовую.

Стук сапог, убегающего Тарасюка, эхом рикошетил от каменных стен рушащихся зданий. Он свернул в узкую улицу, наивно рассчитывая, что медведю с его объемами, будет тесно и это его замедлит. На повороте занесло. Ударившись о стену плечом, он оттолкнулся от нее и припустил еще быстрее, перепрыгивая мусор, огибая баки и груды ящиков, прокручивая в голове, варианты спасения.

Далеко убежать не удалось – прямо перед ним, из пустоты, материализовался зверь и, не успев затормозить, он по инерции врезался в дышащего жаром, косолапого исполина.

Удар лапы, чудовищной силы, буквально, смел сержанта с дороги. Он рухнул, сметая на своем пути и ломая, сложенные деревянные ящики. В одном из ящиков, стояли пустые бутылки, и по улице пронесся звон бьющегося стекла и хруст ломающихся досок. Затылок врезался, в кирпичную кладку и в глазах потемнело.

Бурый, грациозно, мягко ступая, побрякивая мощными когтями по камню, приблизился к сидящему облокотившись о стену, Тарасюку. Отблески от уличного освещения, волнами проискрили по шерсти. Морда медведя, почти вплотную приблизилась к перекошенному от ужаса, лицу сержанта. Взгляд, маленьких глаз зверя, не выражающий ни какие чувства, встретился с взглядом человека, излучающего страх. С минуту, время остановилось, все замерло, и стихло, затем медведь, грозно заревел, обнажая желтые зубы – клинки. Из чрева не было зловонного запаха, а повеяло могильным холодом.

Рука Тарасюка, нащупала уцелевшую бутылку и, зажав горлышко в кулаке, не раздумывая, он со всего маха, ударил по морде, ревущего хищника. Удар, напитанный энергией страха и отчаяния, оглушил медведя, и подарил спасительные секунды. Тарасюк, резко крутанулся, встал на четвереньки и кинулся в открытую дверь.

Там короткий коридор, лестничная площадка, лестница, вот уже второй этаж… третий, на четвертом он понял, что попал в эпицентр, рушащегося здания. Пол под ногами ушел, осыпавшись щебенкой, стены пошли трещинами, разваливаясь на части, и вместе с осколками, растворяющимися в воздухе, он рухнул вниз.

Денис не ожидал удара. Уверенность в том, что это его сон и он в нем неуязвим, просто не допускала такого варианта. Это ошеломило. В голове взорвалась граната и, замотав медвежьей головой, он вывалился из сна.

* * *

Денис открыл глаза. Левую щеку пронзила боль, и он ее инстинктивно накрыл ладонью и ощутил глубокую вмятину, которая горела и пульсировала. Откинув одеяло, Денис вскочил с кровати. Левый глаз не открывался, а на пол с чавканьем падали, густые кровавые сгустки, они шипели, будто на них вылили перекись водорода и превращались в черную жижу. Полумрак в казарме, светился голубым неоновым светом. Солдаты проснулись и приподнял головы с подушек.

На Дениса уставилось полсотни бесцветных глаз на лицах из синего стекла, светящиеся радиацией.

Холодок прошел по спине младшего сержанта, он кинулся в комнату для умывания, стараясь не смотреть в сторону дневального по тумбочке, но отметив периферийным зрением мертвое свечение и с его стороны. Он не понимал, что происходит, а мысли в голове путались. Проскользнув к умывальникам, он взглянул в зеркало и убрал ладонь. Левая половина лица отсутствовала, а на устрашающей вмятине – кровавое месиво из которой стекала кровь, обильно пропитавшая рубашку. Из темноты, в отражении, он увидел, как за спиной проявился юноша, словно выточенный из хрусталя, с таинственно светящимися зрачками и в голове раздался звук, скрежущий, впечатывающий холод в позвонки. От неожиданности Денис вздрогнул и открыл глаза…

***

Он лежал на полу, мокрый от пота. Тело потряхивало от адреналина, а внутри клокотала буря эмоций. Денис подскочил. Хотелось бежать, хватать, кидать и рушить. Он понял – было ложное пробуждение, и чтобы удостовериться, что на этот раз он и в самом деле проснулся, сделал проверку на реальность: подпрыгнув, он попытался взлететь – не получилось, значит это уже не сон.

На кровати напротив, приподнялся Пипр и взволнованным голосом громко прошептал:

– Ты что, командира? С дуба рухнул.

– С березы, – Денис схватил подушку и, оттолкнув ее двумя руками, кинул в Пипра

Тот ее поймал, и осторожно протянул обратно, возмутившись.

– Ты зачем такой? На людей кидаешься.

– Где ты людей видишь? – Денис взял подушку, сел и прижал ее к животу. В мозгу вспыхивали фрагменты сновидения, рождая ворох вопросов. Щека начала опухать, и глаз заплыл, превращаясь в узкую щелку. Он закрыл ладонью травму и промычал:

– Ммм, блин… долбаный Тарасюк…

– Глазом пол поцеловал? Покажи-ка, – узбек сел и попытался убрать руку Дениса, чтобы осмотреть травму.

Денис дернулся, и соскочил с места. Неповрежденный глаз излучал озлобленность. Отбросил подушку. Натягивая сапоги, зло кинул:

– Не до тебя. Спи, давай.

Несколько пар любопытных глаз из глубины казармы, где спали первогодки, уставились на Дениса. На секунду показалось, что они отдают синевой, и Денис поежился, а затем толкнул ногой табуретку. Табуретка упала и по полу разлетелась форма. Он зло гаркнул, – Ну-ка, всё прибрали, развели бардак. Вернусь… ни дай бог…, – после этих слов, прикрывая ладонью глаз, поспешил в комнату для умывания.

– Фанеру пробью, – кинул он, покидая спальное помещение.

Послышались недовольные возгласы проснувшихся старослужащих, обещающих страшную кару нарушителям спокойствия. Узбек, не понимающий в чем его вина, объяснил ситуацию, затем растолкал Селянина – друга Дениса, который посапывал, не реагируя на суматоху.

– Вставай давай.

– Что… что случилось? подъем проспал? – выпучил глаза Селянин на Пипра и, откинув одеяло, сел. Оглядевшись и поняв, что на дворе ночь, возмутился.

– Пипр – еклмн. Тебе что не спится, черт полуночный? А молодняк, почему тут вошкается, воспитанием занимаетесь? Нашли время.

– Денис, совсем крышу снесло. С кровати свалился, глаз разбил, а я виноват. На всех наорал, одежду разбросал. Видешь "иплесы" шуршат? Заставил собирать и в сортир свалил. Иди, посмотри.

– Я ему нянька, что ли? Ну, упал, со всеми бывает. – Андрей лег и отвернулся. – Надо тебе – иди и смотри,

– Да не, – Пипр затряс за плечо, моментально заснувшего Андрея. – Синяк у него под глазом, и щеку разнесло. Долбанулся. Но что-то мне подсказывает, не все так просто. Может кто его… это…

– А? Что? Нет от тебя покоя. Что надо?

– Говорю же. Синяк у него. Иди, посмотри. Может с кем схлеснулся?! А? Может, помощь нужна. Я не пойду, он на меня как собака… я виноват, ага, чуть что… Пипр.

То, что не смог сделать узбек, сделало любопытство – Селянин открыл глаза, силой воли скинул пелену сна, резко сел, потянулся, всунул ноги без портянок в сапоги и направился к Денису, что-то бормоча себе под нос. За ним, тенью, засеменил узбек.

Денис стоял над раковиной и изрыгал ругательство. Левой рукой он упирался в край раковины, а в правую набирал холодную воду, скудной струйкой бежавшую из крана, и омывал опухший глаз.

– Где это тебя так угораздило? – спросил Андрей, рассматривая Дениса в отражении.

– Тебе-то чего не спиться?

– Поспишь тут с вами. Пипр растолкал, сказал – что у тебя проблемы.

– Проблемы. Точно ты сказал – проблемы. Долбанный Тарасюк, пол лица разнес. Долбанный гризли…

– Гризли? Какой гризли? Тарасюк Гризли? С нового призыва что ли?

Денис хмыкнул и посмотрел на Андрея уцелевшим глазом. Лицо перекосилось в неприятной улыбке:

– Гризли… Медведь из сна…

14. Офицер это не кто-то там!

После ночного происшествия, на Дениса стали косо смотреть, с некой опаской. Особенно узбеки, которым Пипр рассказал, о медведе, напавшем ночью на Дениса давая понять, что тот свихнулся. Сформировалось общее мнение, что Денис употребляет, и не банальное спиртное, а психотропное, уводящее от реальности, только вот где он это берет, и что это за вещество, оставалось только гадать. Слухи не прошли стороной и офицерский состав. Они присматривались к Денису, и при каждом удобном случае просили дыхнуть.

Денис и действительно чувствовал себя, под гнетом невиданных сил, давящих на мозг и притупляя чувства реальности. Он все больше и больше погружался в свой внутренний мир, теряясь как в лабиринте в своих мыслях, с намертво замурованным выходом, кидаясь в путаницу закоулков и поворотов.

Откуда травмы у Дениса никто из отцов командиров, не выяснял. Старослужащий с синяком это дело житейское и докопаться до сути, в таком случае, практически невозможно, а тратить свое драгоценное время и энергию, никто желанием не горел. Вот если бы молодой, да с синяком, тогда другое дело: можно по легкому раскрутить, затем, руку виновника за спину и на судилище. А сержант, который скоро начнет считать дни до дембеля, получил в глаз – значит, заслужил и, если продолжение конфликта не последовало, значит все путем.

Из сна, разрушившего стереотип, Денис вынес две вещи: первое – осознание, что он не полный повелитель виртуального мира и второе – легкое сотрясение головы с декоративным оформлением под глазом.

Неделю он чувствовал упадок сил, головокружение и тошноту, затем все резко кончилось, он проснулся обновленным, с ясной головой и только желтизна над левой щекой напоминала о злополучной стычке с медведем. Вместе с недугом закончилась хандра, и появился позитивный настрой.

«А так даже интереснее – думал Денис. – Слепых щенков легко собрать в мешок и в реку, а ты попробуй расправиться со зрелыми псами. Не для мужчин охота на кроликов, а полноценная схватка с равными. Полноценная?! – конечно я в более выгодном положении, имею навыки в осознанных сновидениях, а те, которые попадают по моей воле – новички и пока они сообразят о своих возможностях, будет поздно, капкан захлопнется. Теперь-то знаю, что могу получить отпор, а кто предупрежден – тот вооружен и, отныне я буду осторожней и быстрее. Мешкаться и разводить кисель в прошлом. Отчаянно, молниеносно, эффективно…»

От таких мыслей волна адреналина от предвкушения ночных баталий холодной струйкой пробежала по позвоночнику. Это уже напоминает игру, а игра намного интересней, чем охота из кустов на беззащитных зверюшек.

** *

Незаметно пролетел Новый год. Январь отметился крещенскими морозами, а февраль самогонкой на 23 февраля. Наступил март, одним только своим названием согревая душу. Трудные зимние месяцы, омраченные сплошными учениями, остались позади.

Мечта командира вывести дивизион в лидеры по скорости передислокации позиции, осуществилась. Дивизион действовал отточено как единый механизм, и побить поставленный рекорд, вряд ли кому удастся. Мало кто из отцов командиров пойдет на такую дрессировку своих подопечных, не делая скидку ни на мороз, не на элементарную потребность в отдыхе, поэтому конкуренции можно не бояться. «Тяжело в учении – легко в бою», любил повторять командир, истрепанную истину. «О каком бое он говорит? – думал весь дивизион – Этому комплексу сто лет в обед, еще год… два и спишут в утиль устаревшую боевую единицу, а вместе с ней уйдут в никуда ставшие ненужные навыки и бестолково потраченное время»

Во время этой гонки за славой, Денис как, впрочем, и все, был истощен морально и физически. Какая там практика осознанных сновидений?! – был бы жив.

За все время не больше трех ночей, когда он понимал, что спит и даже собирался осуществить задуманное, но все проходило как в тумане и на полный контроль над сновидением, выйти не получалось.

** *

Весна с Зимой не на шутку разошлись. Борьба за создание очередного шедевра, в конец их рассорила. Вырывая друг у друга краски и кисти, они кладут мазки каждая на свой лад, в гармонии со своей сущностью, не давая поблажек друг другу, не идя на компромисс и не давая просохнуть краскам, разрушая красоту зимнего пейзажа и не давая в полную силу заиграть весеннему разноцветью.

Вот именно в этот период «не лето не зима», командир и затеял большую передислокацию, основной силы дивизиона на новую позицию, и не на короткое время, а на все лето. С городом скоординировали расположение, и за несколько часов, все кабины комплекса с обслуживающим персоналом, перекочевали на семьдесят километров в сторону города, рядом с деревней «Муховка», которая спряталась за небольшим леском, через дорогу.

По краям полигона вкопали столбы, между которыми натянули маскировочную сетку, укрыв от глаз гражданских армейскую жизнь. Помимо кабин комплекса, на территории поставили большую палатку, где расположилась столовая, казарму на колесах с двух ярусными кроватями, выделили место для утренних процедур где повесили умывальники, и сколотили туалет.

За прошедшие месяца, конфликт между Ипатовым и неразлучной троицей: Шуйским, Грачем и Еладашом не затих. Напряжение в отношениях усиливалось все сильнее и сильнее как струна на гитаре у пьяного настройщика, в любую секунду готовая лопнуть. И надо было так случиться, что за командира на полигоне поставили Грача, а он в свою очередь подтянул к себе в заместители Шуйского и ответственного за хозяйство прапорщика Елдаша.

Критическая масса взрывных характеров сосредоточилось в одном месте, и для детонации требовался небольшой толчок, который случился ночью в столовой, когда троица закадычных друзей праздновали новоселье.

***

Шуйский взял бутылку пива левой рукой, зацепил крышку о край стола и основанием правой ладони ударил по ней. Крышка отлетела и содержимое бутылки, с шипением выплеснулось на форму.

– Чтоб ее.

– Ты что портишь казенное имущество, – проворчал изрядно, подвыпивший Грач с напущенной строгостью, потом рассмеялся и кивнул в сторону Елдаша, сидевшего на бушлате упершись спиной о ножку стола безвольно свесив голову. – Хотя за имущество пусть прапор волнуется, это он тут, по хозяйственной части.

– Это точно, – задумчиво произнес Шуйский. – Наше дело, из простого гражданского сделать несокрушимую единицу, защитника родины, настоящего солдата, а столами, поварешками… и остальной головотьмой путь Елдашь занимается… это, да.

Прапорщик приподнял голову и, не открывая глаз, не шевеля губами, пробормотал: – Я-то что!? Я ни чего. Я всегда и везде…. Нужно выпить, – сказал и отключился.

– Прапорщик то у нас некрепкий. Укачало бедолагу, – сказал Грач, наливая в рюмку водки. – Не те мужики пошли на Руси. Не те.

– Я-то что!? Я… Я всегда и везде…. – промычал Елдаш.

– Ты смотри дружбан, – приподнялся Шуйский, ударив кулаками о стол. – Ты кто?

– Я? Офицер, советской армии…

Два затуманенных взгляда встретились, слились в один энергетический заряд, выражая решительность пойти на любые лишения и подвиги во имя Родины.

– Мы офицеры, – сквозь стиснутые зубы и напряженные губы процедил Шуйский. – Понимаешь?! Офицеры. И это не простой звук. И ни какая падла… Ты понимаешь? Никакая… в рот, чих пых.

Грач, не отрывая взгляда от друга, взял рюмку и медленно ее выпил.

– Мы вот, – задыхаясь от градусов, прокашлял Грач, выставив вперед руку с зажатой в кулак рюмкой. – Мы вот…. Один кулак. А это сила. Верно говоришь – офицеры это тебе, не какие-то там. Вот они где все у меня.

Шуйский, горячо пожал руку товарищу, и опрокинул рюмку. Сморщился, уткнулся носом в хлеб и сквозь сбивающий дыхание алкоголь, пробормотал:

– Давай покурим.

– Покурим.

Грач вытащил помятую коробку, там нашлась одна сигарета. Он небрежно ее вытащил и приклеил к нижней губе, и демонстративно потряс перевернутой коробкой, вытряхивая из нее табак.

– Последнюю даже менты не забирают. А тебе бы стоило уже и свои иметь. Или на халяву и уксус сладкий?! Как говорится.

– Понимаешь?! В мире все взаимосвязано, – ударился в философию Шуйский, вытащив заныканную ранее сигарету. – Случайных встреч не бывает. Вот и нас свела судьба неслучайно. Что там курево?! Оно ничего не стоит в сравнении с нашими взаимоотношениями. Понимаешь?! Мы на энергетическом уровне… взаимообмен, и это правильно. Все в мире… вот допустим этот стол, эта столовая, этот прапор… это все не просто так, для чего-то, это нужно. Ты мне одно даешь, я тебе возврат в других ипостасях…. Понимаешь?!

В руках Шуйского вспыхнула спичка, и две струйки дыма заполнили своим ароматом палатку.

– Наливай, – пробубнил Грач.

– Нее. Я пас. Рубит меня не по-детски. Пойду, отолью и, в люлю.

– Как знаешь, а я еще выпью. Не осталось на Руси настоящего, не осталось. Эй прапор, ты то как там? Живой еще? – потолкал Грач, ногой Елдаша.

– Я?! За всегда, – зашевелился прапорщик, неуклюже поднялся и сел на освободившееся место. Выпил рюмку и уронил голову на грудь.

***

Шуйский плечом откинул брезентовую дверь, на ходу расстёгивая ширинку. В темноте за палаткой он уловил движение. Пытаясь безнадежно рассмотреть, кто там занял его вакантное место, он заплетающимся языком, захлебываясь в собственных словах, бросил во мрак: – Кого нахрен, тут… носит!?

Неизвестный прошел мимо, сильно двинув плечом офицера. Шуйский потерял равновесие, и если бы не натянутая веревка, за которую он ухватился левой рукой и не брезент палатки, то наверняка бы покатился по земле. Только что он чувствовал себя на высоте, самоуважение зашкаливало, а гордость за себя и за всю советскую армию переполняло все его нутро, как попалась на пути, тварь и все обгадила. Возмущению не было предела, и он его выразил в словесной форме, не скупясь на выражения: – Ты, что нахрен… пес блудливый, нюх потерял? Ты на кого? Ты кого? Офицера советской нашей родины….

Гневный монолог продолжался пока он пытался привести себя в равновесие. Продолжался и тогда, когда чьи-то руки схватили его за воротник, встряхнули и придали ему устойчивую форму.

Темный силуэт сказал: «Нажрался, веди себя прилично». По голосу он узнал сержанта Ипатова и замолчал. Терпеть не было уже сил, и по ноге распространилось тепло. Чувство что его унизили, опустили и втоптали в грязь, взбудоражило пьяный мозг. Если бы не этот мерзкий сержант, служба текла бы молочной рекой, без лишних передряг и суеты. Даже поссать спокойно не получается, куда не плюнь, везде эта мерзкая харя. Он решил, раз и навсегда разобраться с наглым военным, поставить жирную точку, закрыть вопрос, разъяснить подробно и популярно, кто здесь кто.

– Пойдем ка. Потолковать нужно.

– Пьешь? Пей дальше. Нахрен ты мне сдался, толковать с тобой. Проспись. Потом и потолкуем.

– Зассал?

– Кого? Тебя? Да тебя трезвого соплей перешибешь…. Короче, мне с тобой базарить себя не уважать. – Денис отвернулся и собрался уходить, как услышал:

– Пристрелю сука. Я офицер, а ты кто? Сучара ты, и есть, сучара.

Денис повернулся и по возне в темноте, понял, что Шуйский пытается вытащить из кобуры пистолет.

– Как ты достал уже, – сказал Денис, и с силой запихнул не успевшего опомниться лейтенанта в столовую. – Разговора хочешь? Давай поговорим.

На этот раз, Шуйский не удержался и с грохотом растянулся посреди палатки, между столами, на глазах у изумленного Грача. Елдаш что-то невнятное пробормотал под нос и попытался поднять тяжелые веки, но быстро сдался и отрубился.

***

Грач, молча наблюдал как Шуйский пытается подняться, хватаясь за окружающие предметы. Затем перевел затуманенный взгляд на Ипатова. Поначалу он не как не мог сообразить, кто это нарушает гармонию дружеского коллектива, затем узнал виновника. Вверенная ему честь быть командиром на этом полигоне вдохнуло в него силы, и он поднялся с места: – Так. Что здесь происходит? Вашу. Ты совсем охамел?! Под трибунал пойдешь, в дисбат первым эшелоном собака.

Шуйский наконец то смог подняться и ринулся на Дениса, но получив толчок в грудь двумя руками, загремел собирая табуретки и сдвигая столы.

Грач крикнул другу: – Какого хрена, ты приволок этого выродка сюда. Давай, поднимайся и вышвырни эту падлу….

– Сам ты падла, – ответил Денис. – Кто кого выбросит, вопрос. Лучше забери эту пьянь и меня не трогай. Нужен разговор, поговорим завтра, а сейчас мне спать пора. Солдат спит а служба идет, скоро гражданка, а там я по девчонкам, за себя и за вас…

– Что? Что ты вякнул? – сказал Грач и довольно проворно для пьяного, подскочил к Денису.

Денис не ожидал нападения и пропустил удар в дых, дыхание сбилось, он согнулся и закашлял, второй удар пришелся в челюсть. Тело от удара развернулось, поэтому новый выпад не достиг цели – рука Грача прошла над головой задев рукавом волосы. Момент был упущен и Денис с разворота, врезал в грудную клетку противнику, прямо подмышку, и добавил свой излюбленный прием – толчок двумя руками, вложив не него всю мощь. Отброшенное тело Грача, врезалось в поднявшегося и спешившего к нему на помощь Шуйского, сбило его с ног и придавило щуплого лейтенанта всей своей массой. Денис схватил табурет и замахнулся на офицеров, барахтающихся на полу.

– Прибью нахрен. Ну лежать. Говорю один раз, повторять не буду. Я медленно иду на отбой. А вы… еще раз, раззявите свою пасть….

Денис хотел еще много что сказать, но замер, закатил глаза, табуретка выпала из рук и он рухнул на Грача. Осколки стекла с шуршанием осыпались на пол.

Прапорщик стоял, качаясь как приведение. В руке он держал горлышко разбитой бутылки.

– Вовремя ты, – сказал, кряхтя Грач.

Елдашь с размаху пнул Дениса по ребрам, тем самым помог Грачу, спихнуть с себя обмякшее тело. Тем временем, Шуйский, растрепанным вороном набросился на сержанта, который уже не мог ответить и с остервенением, подбадривая себя отборным матом, пустил в ход ноги. Прапорщик, давно мечтающий расквитаться за все с Денисом, присоединился к избиению.

Офицерские ботинки с глухими ударами врезались в тело как в мешок с зерном.

Грач схватил Шуйского за рукав и отпихнул его, затем развернул к себе Елдаша и схватил его за грудки: – Вы что, придурки, убить хотите?

– Очухается, – Шуйский положил руку на плечо Грача. – Получил, собака сполна. Пойдем лучше выпьем.

– Дело говоришь, – сказал, отпустив прапорщика Грач. – Лучше выпьем.

– Все, все, я в норме, – вращая глазами, сказал Елдашь. – Наливай.

Желание спать у Шуйского отпала напрочь. Елдашь получив, долгожданное удовольствие пришел в себя. Грач с чувством вершителя судеб, размышлял о смысле жизни. Банкет выдержал четыре рюмки и закончился логически: Грач спал за столом, прапорщик свернулся калачиком на бушлате, на полу. Не спал только Шуйский, его тошнило, и он периодически выбегал на улицу. Шуйский снял гимнастерку и прохладный весенний ветерок, освежал и приносил небольшое облегчение.

***

Шуйский давно так не болел, он проклинал всех и все. Когда в желудке ничего не осталось и, получился только рык раненного животного, он начал жадно пить из котелка воду стимулируя рвоту, раздражая двумя пальцами язычок. Хорошенько промыв внутренности он пришел в себя, мир прояснился. Перед глазами все съезжало в сторону, но это уже было терпимо.

– Все. Больше не пью, – он искренне решил завязать, как и всегда после очередной попойки. – Пора спать, спать…. Сон – лучшее лекарство от похмелья. Пистолет на месте – не потерял, и это главное, а все остальное рассосется. – Так, где тут моя гимнастерочка?! Ага, вот она родимая. Иди к папе.

Он потолкал Грача за плечо: – Пошли на отбой. Что ты там пробубнил?.. Ну и черт с тобой, а я двинул, скоро подъем.

Он накинул на себя гимнастерку и собрался уже уходить, как вспомнил о Денисе.

– Ё, – провыл Шуйский, когда попытался нащупать пульс. – Сдох. Что ж, теперь будет?!

***

– Суки, – стонал Грач. – Какие же мы суки. Уууу… угробили пацана. Теперь по нарам пойдем. Гуськом пойдем, друг за другом. Что же делать?! Что же теперь делать?! Неее, меня голыми руками так не возьмешь. Нужно, что-то делать…, что- то делать. Так. Я сейчас, а вы суки ждите, а я сейчас. Неее, на нары? Не дождетесь…– с этими словами он скрылся за дверью.

Шуйский впал в панику, он смотрел по сторонам как бы пытаясь отыскать решение сложившийся проблемы в окружающих предметах, сморщенный лоб создавал впечатление, что в голове прокручиваются комбинации, но на самом деле была пустота, лишь иногда обрывки слов, несвязанные друг с другом вспыхивали в темноте. А прапорщик до конца не мог осознать, что происходит, и его отравленный мозг начинал закипать от напряжения.

Грач ворвался в палатку, в руке он держал автомат. Его трясло от возбуждения, он тяжело дышал и нервно суетился:

– Что стоим как истуканы?! Все должен я!? Помогайте, давайте.

С помощью Шуйского, Грач, взвалил на плечи Дениса и потащил его к выходу, давая указания на ходу подельникам: – Елдаш. Хватай лопату и за нами. Шевели копытами, а ты автомат не забудь. Откуда автомат? Все очень просто. Ипатов оглушил часового, забрал оружие и покинул расположение части.

– Как оглушил? – не понял Шуйский.

– Не тупи. Сбежал Ипатов, сбежал. Дезертир теперь он. Не дождался дембеля, крыша поехала. Любой скажет, что в последнее время он был невменяем…. Все нужно сделать быстро и без шума, скоро хватятся часового…. На нары? Хренуш вам. С таким ЧП, дай бог, и нас пронесет…. Где ты там, Елдаш тащишься?

– Что ты сделал? Часового завалил? Ты совсем охренел, – вспылил прапорщик. От такой новости он протрезвел, и понял весь ужас сложившегося положения.

– А что ты предлагаешь? Руки к верху и на нары? Вытащим за трассу, закопаем падлу и на отбой. Завтра весь день суматоха, к вечеру поиски будут далеко от нас. Тело в машину и на озера. Гирю на ногу, а там пусть ищут, хрен найдут.

– Какой же ты придурок. Ооо. Заварил ты кашу, теперь сполна нахлебаемся.

– Тебя что-то не устраивает? Договоришься! с сержантом в самоход уйдешь!

– Зачем часового то? Теперь командир обязан сообщить выше, в прокуратуру и в органы внутренних дел. Кинут на поиски всех собак, от ментов до спецназа. Перевернут все вверх дном. А нельзя было просто, закопать его и все, и забыть? Нахрен часовой, автомат? Зачем было усложнять? А так бы, в самоходе без оружия, искали бы собственными силами, без лишних осложнений. Несколько дней фору, комар хрен носа подточит, а теперь что? Кабзец….

– Вышло как вышло, поздно умным быть, тащи лопату и заткни хайло. Смена часового не за горами, нужно шевелить копытами. А как бы ты прошел мимо часового? Под землей прополз бы? Умник.

– Не, ну, не так же….

– Пасть прикрой, сейчас сам сержанта потащишь.

Три фигуры, как воры в ночи, стараясь как можно меньше производить шума, проскользнули за ограждение из маскировочной сетки, пересекли лесополосу, трассу и за трассой скрылись в небольшой роще. Только тут они отважились включить фонарики.

Когда темное дело было сделано, троица незаметно, вернулась. Часового еще не хватились, и это вселило надежду, что все пройдет гладко.

15. Без жертв не обошлось.

Не успел Грач скрыться в офицерской палатке, как вслед за ним заскочил сержант Попов, нервно теребя пальцы, похрустывая суставами: – Товарищ лейтенант, у нас ЧП.

Бойчишин был немедленно проинформирован. Не успело солнце показаться из-за горизонта, а полевой лагерь уже наводнили военные. Из дивизиона прибыл весь командный состав и солдаты для усиления караула.

Через два часа с небольшим в поисках уже участвовало более двухсот милиционеров и военнослужащих. Был введен план «Перехват». Информацию о побеге довели до постов ГИБДД. Все машины досматривали с особой тщательностью. Район был оцеплен. Милицейские наряды начали прочесывание местности.

Бойчишин орал как сумасшедший на Лейтенантов: – Умосохоносы…. Ушлепки гребаные. Весело вам тут…. Не дай бог, выяснится, что это вы спровоцировали побег, я вас заткну в такую дыру…. В такую клоаку…. век проветриваться будете, – слюни как пули летели в лица двух раздавленных лейтенантов. Ударив рукой по кобуре, он выскочил в утро и присоединился к поиску.

Лейтенанты оплеванные морально и буквально, не находили себе место и гадали как выбраться из этой передряги без потерь. Прапорщик схоронился на складе продуктов и был на грани срыва, и незначительный толчок мог вывести его из равновесия и этот толчок произошел: по полигону пронеслось известие – нашли лежбище в роще, где прятался Ипатов.

Лейтенанты были в курсе, что там никого не нашли, а прапорщик таких подробностей не знал, и в голове лишь звучало, что все провалилось и осталось дело за малым, расколоть подельников, а что Шуйский с его мелкой душонкой всех сдаст – он не сомневался.

– Большая ж подкралась незаметно. Чтоб его. Повезло, что кукиш нашли вместо трупа. Собаки съели… – рассуждал Грач.

– Собаки? Смеешься!? – сморщил лоб Шуйский.

– Конечно, смеюсь. Я похож на придурка? Собаки тут не причем, это точно. Скорее всего, воскрес наш дружбан.

– Воскрес? Что ты буровишь? Скажи еще – вознесся.

– Ты как пульс щупал? Айболит гребаный. Живой он был, живой. Мы его живьем и пытались закопать и закопали бы, да земля мерзлая, да мы невменяемы, больше закидали чем закопали, вот он и откопался, твою….

– Как живой!? Яж пульс проверил. Дохлый был. В натуре дохлый.

– Это ты синий был, а он живой, здоровенький. Очухался от холода и дал деру. Очнись! Все путем! Это нам только на руку, было бы неплохо, если пристрелят при задержании. А если бы он был дохлый, представь, и его нашли!? То, что?

– Что?

– То мы сейчас, не сидели бы тут. Баланда на обед и прогулки по часу. А так есть шанс. Даже если не пристрелят, то кто ему поверит. Наше слово против его, дезертира с автоматом. Но мы должны говорить одно и, то же, не нарушая хронологии. Пусть мы бухали, нарушали устав…. да хоть на голове ходили – все это пустяки. А покушение на убийство уже серьезней. Требуется все обдумать и обговорить, чтобы комар носа не подточил.

– Это точно. Мы должны говорить, как один.

А куда прапор пропал!? – задал риторический вопрос Грач. – Этот умо..нос, мать его…. Как там говорит командир!?

– Черт его знает. Наверное, среди барахла своего чалится, – ответил Шуйский. – Где ему еще быть. Зарылся в портянки и все нипочем. Нужно его найти и поговорить.

– Пойдем. Поищем. Задницу нужно прикрыть…. Тщательно замуровать и опечатать. А без прапора будет это проблематично.

– Да. Без него, никак.

– Пойдем, найдем уже, это существо – уже не солдат, еще не офицер.

Шуйский как то странно посмеялся, только нижней частью лица, все остальное выражало обреченность. Закутавшись шинелью, он последовал за Грачем.

***

Шуйский взвыл, тонко и протяжно нечеловеческим голосом и, опершись спиной о стену, сполз по ней на корточки и закрыл глаза руками, а Грач выдохнул «Чтоб меня» и кинулся снимать прапорщика, висевшего посреди хозяйственной будки.

– Чего воешь как пес приблудный?! Помогай. Может еще откачаем.

– Что теперь будет? – выл Шуйский, – Что же теперь будет. Как же так? Зачем?

– Реж веревку, блин….

Грач обнял ноги прапорщика, и приподнял тело, ослабляя натяжение веревки.

– Реж. Сука…. Не удержу.

Шуйский действовал как в тумане, ему казалось, что все происходит не с ним, а с кем-то другим, а он просто, как-то попал в чужое тело, и теперь и ему приходится переживать весь этот ужас. Тело действовало само по себе, автономно, без его участия. Вот чужие руки берут табуретку, чужое тело взбирается не нее, и кто-то, но не он, режет штык ножом веревку.

Обмякшее тело рухнуло на Грача, и он еле удержался на ногах. Напрягаясь изо всех сил не щадя жил, он как мог аккуратно уложил Елдаша на пол. Трясущимися руками, расстегнул гимнастерку.

– Да не стой ты истуканом. Подложи под ноги пару бушлатов. Скорее. Ну не бушлаты, чтоб тебя, а что ни будь, нужно ноги приподнять. Ты проходил курсы неотложной помощи!? Проходил! Действуй.

Грач положил ладонь на желудочную ямку и застыл на пару секунд и заключил:

– Не дышит. Делай массаж сердца, а я буду делать искусственное дыхание.

– Я, я, не могу. Только не я.

– А кто? Машка? Толку от тебя как от козла. Сам справлюсь. Беги за помощью. Врач нужен.

Шуйский был в прострации и действовал как сомнамбула, и только когда Грач рявкнул «Быстро, сссука», он как ошпаренный выскочил из каптерки.

Когда он вернулся в сопровождении всех офицеров, которые находились на территории, у одного из которых был набор необходимых медикаментов, Грач сидел обессиленный и, посмотрев пустым взглядом на вошедших, сказал:

– Опоздал. Давно, видать, он висит.

16. Арестант по жизни

Денис с трудом приподнял свинцовые веки и попробовал пошевелиться. Боль обжигающей лавой растеклась по телу, ударила в затылок и запульсировала над левой бровью. Ничтожное движение высосало все силы, а сердце переместилось из груди в голову. Тяжелые веки опустились, спрятав только что вспыхнувший мир. Откуда-то издалека, раздался голос:

– Ну вот, солдатик, очнулся. Это хорошо. Теперь пойдешь на поправку. Ты лежи, лежи, а лучше, поспи еще. Природа мудрая, бережет энергию, не дает расходовать ее зря, поэтому и сил нет: не двигаться, ни думать. Мозг еще тот потребитель. Так, что спи побольше, силы и вернутся.

«Больному? – подумал Денис. – Я что, в больнице? А дед кто? Наверное, врач. Но, что случилось?»

Денис попытался сосредоточиться, дабы воскресить в памяти последние события, но зияющая пустота затянула. Но сквозь занавес дрёма, пробивались слова:

– Засиделся я у дочки. День рождение у нее был. Она у меня в городе живет, а я тут всю жизнь, в Муховке, каждое дерево знаю. Пацан я шустрый был, эх, лихие времена. Да ладно, речь не об этом. Она, конечно же, оставляла меня с ночевкой, мол: самое лучшее место в хате выделит, самый мягкий матрац, а мне нужно, нет? У меня с ней так – сяк, натяжка небольшая, как говорится, недопонимание, да что уж там. Да и не любитель я по гостям ночевать, наночевался в казенной хате до отрыжки, мне моя кровать милее, да и тащится по утрянке с тяжелой головой, хуже некуда.

Рассказ прервался на некоторое время. Дет взял со стола алюминиевую кружку, обхватил ее двумя руками, согревая ладони, и с удовольствием отхлебнул.

***

Денис открыл глаза и увидел, как рой огоньков хаотично поднимается вверх, растворяясь в ночном небе вплетаясь в узоры звезд. Послышался треск горящего хвороста и отчетливый запах костра. Повернув голову, он увидел, огонь, лижущий ветки и пылающие угли. У костра сидел дед, мерцающими пятнами высвечиваясь в темноте. Он потягивал из дымящегося котелка тюремный напиток, и причмокивая, сказал:

– Знатный чифирчик, мотор включил и жить веселее, и в сон не так клонит. Садись уже, всю жизнь проспишь. «Барабулек» нет, уж извини. Чифир без барабулек, конечно на камельфо, но как говорится – зубы целее будут.

Денис приподнялся и, сел прислонившись спиной к сосне. Дет прищурился, изучающее глядя в глаза Дениса и протянул ему котелок. Хлебни эликсира, чего уж тут.

Денис хлебнул обжигающую, тошнотворную жидкость и закашлялся в сгиб левой руки, а правой попытался вернуть угощение. Дет отмахнулся:

– Нет уж. Ты. Пей, пей. Тебе это надо. Увидишь – легче станет.

– Где мы? – с трудом выдавил слова Денис, сквозь прорывающийся кашель.

– В лесу. Где ж еще? Откопал я тебя, вон у той березы. К утру окоченел бы к гадалке не ходить.

– В смысле откопал?

– В прямом. Троя военных тебя закопали. Наверное думали, что ты жмур. Пьяные в дымину, да что с пьяных взять!? Хорошо я рядом оказался.

Денис втиснул в себя еще одну порцию чифира и стал выстраивать логическую цепочку последних событий, слушая рассказ.

У дочки днюха была. Засиделись почти до утра. Так вот, у зятя копейка во дворе ржавеет, тот еще ездок, еле уломал до дома подбросить. Дом у меня, как раз от дороги через пролесок, напрямую по тропинке, я и не стал его крутить по деревне, вылез на дороге и отпустил Андрюху, тем более не так темно, луна полная. Поскрипел зятек назад, а я в лес. Смотрю, недалеко от меня, фонари по деревьям шарят. Любопытство взяло верх, я осторожно и подкрался. По базару понял – военные. – Ну, думаю, скомуниздили что-то и закопали до лучшего времени. Ну что им нужно, то и мне сгодится. Думаю – подфартило. Дождался пока свалят, и к схрону. Нихрена путем не видно, глаз выколи. Разбросал дерн, а там жмур и автомат рядом. Жмур это ты, ну ты понял?! Думаю, замочили суки парня. Жмурик, он и есть жмурик, что с ним делать? А вот калаш пригодиться. Притащил автомат домой и думаю – « Облажался. С утра как пить дать, на след упадут. Найдут труп, а там и меня вычислят»

Смешал я махорку с черным перцем и назад, отход посыпать, верное средство. Пусть теперь ищут, легавые. Псы точно, теперь след не возьмут, обчихаются.

Раз вернулся, решил заодно еще пошарить возле тебя, вдруг, что еще сгодится, ты и простонал…. Вот те на! Живой. Не, конечно, тебя бы я не дотащил, пупок не теми нитками сшит. Анька помогла, соседка. Мировая баба, завсегда наливочкой угостит, нос не воротит, в татуировочку ты или нет, здоровья ей. Тележку у нее взял, удобрение скинул, тебя на ней и оттортал.

– А в лесу… как мы снова оказались? Раз, оттортал.

– Это вопросы не ко мне, – ответил дед и стал растворяться, осыпаясь пеплом. Пепел заискрился и, не достигнув земли, был подхвачен теплым потоком и унесся вместе с дымом.

Денис только сейчас заметил сидящего на поваленной лиственнице, юношу, будто выточенного из голубого хрусталя. Он был полностью обнаженный. Левой ногой он упирался в дерн, а правую согнутую, он обнял, упираясь подбородком в колено и смотрел на огонь. На плече сидела хрустальная бабочка.

– Ты кто? – только и смог спросить Денис. Юноша посмотрел на него, и глаза стали светиться голубым и чем сильнее становилось свечение, тем больше он растворялся в воздухе, пока не исчез после ослепительной вспышки. Раздался скрипучий, металлический голос и Денис услышал ответ:

– Ты скажи. Твой сон.

На мгновение все померкло и когда зрение вернулось, Денис увидел несколько прозрачных фигур, мерцающих призрачным светом среди деревьев.

«Так значит я во сне! И все это мне снится» Денис подпрыгнул и взмыл вверх, распахнул руки и, смотря на звезды, крикнул: – Выше, еще выше!

Он хотел лететь кометой, среди галактик, кружиться в кольце Сатурна, отключится от всех забот и хотя бы на минуту забыть о земной жизни. Но гравитация планеты не отпускала, она тянула вниз. Денис почувствовал спиной жёсткий матрац. – Нет, только не сейчас – прошептал он, и открыл глаза. Побеленный на скорую руку потолок уничтожил бескрайний космос.

***

Михаил Александрович или просто «Муха», полжизни кочевал по зонам. «У меня душа в полосочку – любил он говорить, – Вот и кидает меня от кроваточки казенной до кроваточки, будь она неладна. Но ко всему нужно относиться с философией: у одного скатерть самобранка, у другого окно кованое, а все за одним столом встретимся рано или поздно и козла забьем…. На том свете»

Первую ходку «Муха», получил еще по молодости. Друзья пошли в армию, а он в тюрьму, после драки на танцах где его крепкий кулак сломал челюсть милиционеру, пытающегося выдворить, его пьяного с вечернего мероприятия. Так он познакомился с воровской средой и это ему понравилось. Романтика криминала закружила в хмельном карнавале потаенного мира и вырваться из него он уже не мог.

Все он считал в жизни временным, воля – неволя, зона – дом, все скоротечно, как и сама жизнь – тоже временна и проживешь ты сто лет или в двадцать от пики загнешься все одно, там во тьме уже будет безразлично, сколько ты часов откуковал. Поэтому, когда соседка, Анна Сергеевна, позвала его во двор и сообщила, что позвонила в милицию о беглом солдате, дед, не испугался. Только досада, что скорее всего, придется расстаться с автоматом, растормошило его до дрожи в руках.

– Тебя дуру, пчела ужалила? – еле сдерживая эмоции, шипел дед. Натянутые на шее жилы бугрились, обнажая степень негодования. – День, два не могла подождать, а там бы он потихоньку, шепотом на родину навострил бы уши. День, два всего. До конца очухался… и ищи ветра в поле, а сейчас легавые набьются как сельдь в бочке…. Эх!

– Да я же, хотела, как лучше, – оправдывалась соседка. – Страшно мне. Вооруженный он – по радио сказали. Как бы чего не вышло.

– А со мной посоветоваться, не судьба? Я где? На тридевять земель? Через забор живу.

– Я тебе вчера говорила, что сообщить нужно….

– И что? Я сказал «звонить»? Вот бабье, все перевернут по-своему.

– Что теперь делать то?

– Что, что!? Иди домой, я что ни будь придумаю. Да не бычься ты, что вышло то вышло. Разрулю.

Там, в лесу, когда он вернулся чтобы припудрить след, шаря вокруг солдата, поискать чем-нибудь еще поживиться помимо автомата, и поняв, что жмур не совсем жмур, его стали мучить сомнения – «Калаш это вещь – не продать, так будет душу греть, а солдат – проблема. С виду, не жилец, час – другой и окочурится, а может помочь ему по-братски, пилоткой придушить и Васькой звали. Ёпересете…. Пацан совсем. Эх… жизнь в полосочку. Нет, не по человечьи это, вытягивать пацана надо, а там как по судьбе отмерено…»

И теперь он, как от назойливой мухи отмахивался от черных мыслей, всплывающих из глубины искореженной души, и повторял про себя как мантру, заглушая шепот темноты:

– Все как надо сделал, попал в цвет. Пацан же, совсем. А мне что?! Пару кирзы не стоптать как к червям на корм, хоть кто-то помянет без мата, Михаила Алексеевича.

***

– Вижу очухался служивый, – сказал дед, когда буквально ворвался в дом и увидел, что Денис сидит за столом и потягивает разбавленный кипятком чифир. – Завязывай «байкал» цедить. Пора сваливать. С минуты на минуту менты нагрянут. Тебя кто-то из местных срисовал.

– Что? – спросил Денис, подняв затуманенный взор.

– Держи, – дед кинул брюки и кофту. – Натягивай. За обувь извини. Твоего размера нет, в кирзах пойдешь.

– Что случилось? Зачем все это?

– Ты что? Не врубаешься? Менты нагрянут, мигнуть не успеешь. Одевайся и в путь. Вот тебе еще куртка. Держи!

– Нее. Я ментов буду ждать. Мне бояться нечего, правда на моей стороне....

– Ээх браток, с ментами дело не имел. Твое слово против трех. Кто разбираться будет, здоровье только потеряешь. Говорю тебе. Домой пробиваться нужно, к родным, дома и стены помогают. А так, упрячут, если подфартит, но думаю свинца словишь и посылкой по прописке. Так, что натягивай штаны. Я тебя на дорогу выведу, там автостопом до края, в любой населенный пункт. Найдешь «байдан» и на родину. Держи мой паспорт. По молодости потерял, на всякий случай. Второй документ всегда пригодиться.… Вот, и пригодился. И червонец держи.

– Я думаю лучше сдаться. Вы же все видели, подтвердите…. Подтвердите же?

– Пацан! Кто мне поверит?! Арестанту по жизни. Про автомат забыл? Часового оглушил и ушел из части, это все, что они знают, и другая версия – поверь, выглядит натянуто.  Быть на лимане – лучший вариант, отсидеться и действовать через родных. Пусть родственники бучу подниму, знакомых блатных подвяжут, адвокатов наймут, только так есть шанс отмазаться. Сесть – ума много не надо, всегда успеешь. Землю нужно грызть если придется, до последнего рвать свободу. По-другому не выживешь.  Спасуешь, будешь слабым, и система тебя размажет  как соплю по стенке – будь уверен.

– Еще добраться нужно….

– Все будет в масть. Делай как я скажу и прорвемся. На трассу идти – ошибка, есть другой путь. Держи рюкзак, там кое, что похавать и автомат.

– Автомат то зачем?!

– Отстреливаться, блин. Да не таращ глаза… Шучу. Подальше отойдем и спрячем. Когда делу ход дадут, я его в глаза не видел. Ты понял? Он был всегда при тебе, мол, хранил оружие, как и положено. Тебе его подбросили, но ты ответственный, решил сохранить. Понял? Я его не видел! Ты сам его спрятал.

– Да понял я.

– Вот и хорошо

                ***

Дед повел Дениса в противоположную сторону, подальше от трассы за которым притаился полигон. Они пересекли несколько дворов и огородов, и вышли на колхозное поле, спустились к крохотной реке, перешли ее через бревенчатый мост и взяли вправо, углубившись в лес. Когда деревья расступились беглецы вышли на проселочную дорогу.

– Это путь на свободу, – сказал дед, всматриваясь в даль. – Автомат схорони и будем мотор ловить. С «Березовки» грузовики часто в город ездят. Когда по трассе погоните, проси остановить до поста. Пост лесом обойдешь, там другую «арбу» поймаешь. Все понял?.. Вот и отлично. Тебе главное до «байдана» добраться, а там лыжи навостришь.

– Какого «байдана»?

– В городе один «байдан». Выбора нет… Не понял? Станция ЖД… Ёпрст. Вокзал, чтоб его не ладно. И запомни – перед ментами не светись, все в аккурат, без суеты, пока в купе не приземлишься. Лучше в кафе зависни или по магазинам прогуляйся. Ты заросший как черт и одежда не по размеру, заметный персонаж. Паспорт у тебя, так, на лохов. Есть шанс на невнимательность, но лучше не попадаться. В поезде ниже плинтуса, увял на полке и до дома. Все усвоил?

– Да понятно все это.

– Ну и хорошо. Мотор пылит, скоро подъедет. Ну! Будь! А я сваливаю, мне палиться незачем.

16. Сон шестой. Глюки.

***

ЗИЛ с деревянным кузовом синего цвета, скрипя, урча и качаясь по неровностям проселочной дороги, проскочил мимо. Денис выругался про себя и пошел пешком вслед удаляющегося грузовика как тот неожиданно остановился. Шофер вылез из кабины, спрыгнул на землю и, махнув рукой, закурил. Он внимательно изучал приближающегося Дениса. Когда расстояние было достаточное, чтобы его услышали, спросил:

– Ты что парень, заблудился?

У Дениса кружилась голова, и резкость плавала, то вырисовывая, то растушёвывая окружение. Навалилась усталость, и хотелось спать.

– Подбросишь? – ответил Денис вопросом на вопрос и, не дожидаясь ответа, полез на пассажирское место.

– О. Я вижу, приглашения тебе не нужны?! Ладно, приземляйся. Только сапоги хорошо очисти.

Водитель последний раз затянулся по полной и, выпустив дым через нос, заскочил в кабину. Остатки сигареты прошипели в луже.

– По адресу не повезу, не такси, скажешь, где тебя высадить.

– Перед постом ГАИ, остановишь, – сказал Денис и стал проваливаться в забытье.

– Перед постом, так перед постом.

Денис одобрительно кивнул и обняв рюкзак, удобнее пристроился. Перед взором поплыли призраки последних событий.

– Так откуда ты? В нашей деревне я всех знаю…. С Муховки, что ли?

Вопрос выбросил Дениса из забытья. Он вздрогнул, посмотрел на водителя и ничего не ответил, только посильнее нахохлился, закрыв глаза.

– Ладно. Вздремни чуток. Вижу, не до разговоров тебе. К посту подъезжать будем, толкну.

***

По лобовому стеклу застучал дождь с градом. Дворники скрипнули и Денис очнувшись посмотрел на водителя.

За рулем сидел обнаженный юноша из стекла и светился. Машина плавно летела по пустыне, не издавая ни звука. Денис не понял, что спит и стал копаться в памяти стараясь разобраться, как он оказался в машине среди пустыни, и куда его везет призрачный спутник.

– Куда мы едим? Напомни? – спросил Денис.

– По времени, – раздалось у Дениса в голове. Юноша молчал, но он понял, что с ним общается именно он. – Мы всегда в пути по дорогам времени. У одних путь извилистый, у других прямой без сучка и задоринки. Никто не в силах изменить ход времени, но дорогу выбирают сами, по которой: летят, идут, плетутся или вязнут в грязи. Не стремятся, но всегда оказываются там, где прервется нить плетущая судьбу, все, без исключения. Вспыхнут и сгорят или будут тлеть, омрачая смрадом рядом идущих, будут незаметны или осветят своим гением…. Выбор всегда труден и не каждому под силу вывернуть душу и промчатся по тернистой, опасной, но интересной, напитанной эмоциями, напитанной энергией, временной дороге, взорваться вулканом осыпая пеплом, поливая лавой своей мощи, серую массу безвольности.

– Что-то ты загнул. Будь проще. Так, где мы, все-таки? Да и кто ты такой, в самом деле.

– Смотри.

Денис посмотрел в окно и увидел быка, несущегося рядом. Бык резко развернул голову и, подцепив рогами машину, не сбавляя скорости, отбросил ее в сторону. Машина несколько раз перевернулась, увязнув боком в песке. Битые стекла осыпали Дениса. Призрачный юноша исчез, а Денис стал выкарабкиваться через разбитое лобовое стекло.

Он вылез на поляну, и встал среди благоухающих цветов. Он подошел к зеркалу с кованой рамой и посмотрел на свое отражение. Он несколько не удивился, увидев себя школьником, ведь это сон, и он еще не осознал себя, только подумал где его класс и откуда зеркало в лесу. На его плечи легли руки и, в отражении с ужасом увидел, что сзади стоит Горгона. Дюжина глаз змеиных волос смотрело на Дениса. Горгона улыбалась. Он услышал голос, убаюкивающий и внушающий спокойствие. Денис сразу же успокоился, да и чего боятся, все знают, что смотреть через отражение на Горгону безопасно.

– Расщелины в высохшей глине и забытье, – вторил голос. – Прах прошлого величия, веками разносившийся безжалостным ветром пренебрежения, закружился подхваченный слабым ветерком возрождения….

По зеркалу пошли трещины, стекло лопнуло, и Денис понял, что это дверь. Он ринулся в нее, от греха подальше от смертоносного создания.

Он вывалился из дупла огромного дерева и повис на руках, схватившись за ветку, когда падал вниз. Ощутив необычную силу в руках, он ловко крутанулся, опустился и, пролетев несколько метров, зацепился за сук другого дерева, сделал выход на две и сел, свесив ноги, свысока рассматривая джунгли.

Сверху по стволу спустилась пантера и села рядом.

– Ты до сих пор не понял, что это сон? – прозвучало в голове.

– Сон? Какой сон. Я в джунглях живу, сколько себя помню, – ответил Денис и задумался.

«Да не может быть это сном, – думал он. – Слишком все ярко и естественно»

– Проверь реальность, или ты и это забыл? – отправила пантера мысленный позыв. – Все уже в сборе и ждут блаженный глоток, освежающий кровь, представления.

На ладонь приземлилась хрустальная бабочка, переливаясь и искрясь в лучах солнца, прорывающихся сквозь обильные заросли джунглей.

– Смотри, смотри! – воскликнул Денис, вытягивая руку, показывая пантере бабочку, и увидел, как пантера преображается, и через минуту стала выточенная из голубого стекла, удивляя переливами своего тела. Джунгли зашумели, вспыхнули и на мгновение Денис потерял зрение.

***

Денис отрыл глаза и посмотрел на водителя.

– Надо же такому присниться, – зевая протянул Денис.

– Не удивительно, – сказал водитель. – Видон у тебя еще тот. Видно, что недавно в передряге побывал. Так откуда ты? Раньше я тебя не видел, а окрестные деревни почти все знаю, ходок еще тот. Николай Озеров я, не слышал?

– Я не местный. Проездом, у деда в гостях был.

– У деда?

– Михаила Александровича. В Муховке.

– У мухи что ли? – засмеялся водила. – Знаю, знаю.

– У него самого. У мухи, – улыбнулся в ответ Денис и почувствовал гнетущую усталость. В глазах двоилось и пульсировал весок.

«Не помешало бы отлежаться, – подумал Денис. – Рано я с места сорвался. Еще денек, другой и пришел бы в себя. Но и на том спасибо, что жив здоров, а так окочурился бы и гнил в обнимку с калашом»

Речь водителя, запах резины, тряска, все перемешалась в сюрреалистический фарш и навалилась на Дениса, вдавливая его в сидение, смещая точку сборки.

– Ну, его все знают, – сказал водила. – Не сказал бы, что с хорошей стороны, да бог ему судья, не в простое время он родился, не просто и жизнь проживает…. А, ты снова задремал, ну лады. Спи, спи, а я покурю.

Когда они выехали на трассу, качка закончилась и, Денис проснулся, чувствуя себя намного лучше. Ему казалось, что проспал полдня.

– Где мы уже? Долго я спал?

– Да где там, долго. Минут пять.

По телу Николая прошла волна с голубым отливом, и сверкнули глаза. Денис встрепенулся и сел ровно.

– Я, наверное, сплю. Точно. Нужно проверить реальность.

– Ты, о чем? – удивился водитель. – И впрямь тебя несет. Ты меня не пугай, видно хорошо у тебя голова стряхнута….

Денис не обращал внимания на трескотню водителя, на элемент из сна, как он думал. Он попробовал силой намерения взлететь и это к его удивлению не получилось. Он зажал нос и попробовал дышать, тоже результат нулевой. Прокрутил в голове последние дни, и это удалось без труда. Что же это получается? Он не спит? Галлюцинации?

За рулем сидел хрустальный юноша и улыбался.

– Да кто ты, в самом деле? Демон?

– Да, что с тобою, ни так? Поспи еще немного. Скоро пост, – воскликнул водитель, появившийся на месте исчезнувшего юноши, а сам подумал: «Нет уж, никаких перед постом. Видно совсем плох пацан, больничка ему нужна. Менты помогут. Не дай бог что с ним произойдет, я потом всю жизнь жалеть буду. Решено: на посту и остановлю»

Глава 17. Колизей или конечная остановка.

Глава последняя. Ставится точка! Но, как часто это бывает, точка может превратиться в многоточие. Все зависит от Вас, дорогие мои читатели. Будущее покажет…. А мы…. Посмотрим.

***

«Поспать еще немного, – подумал Денис. – Это выход. Если я уже во сне и почему-то не работают законы зазеркалья, отрублюсь и всплыву в другом сновидении, а если я не сплю, то просто голова перезагрузится и галлюцинации исчезнут»

Денис нахохлился и задремал. Машина дернулась и остановилась. Скрипнула дверь, было слышно, как водитель спрыгнул на землю и с кем-то заговорил, затем дверь хлопнула и Дениса накрыла тишина. Его стала засасывать тьма и тело налилась свинцом, как неожиданно дверь с его стороны распахнулась, он вздрогнул, напрягся, чтобы не вывалиться из открытой двери. Но его схватили и выволокло наружу, грубо и бескомпромиссно.

«Лежать, сука!» казалось, взрыв двух слов родился прямо в середине мозга и взрывная волна, ударившись о черепную коробку, сотрясла все тело.

Денис почувствовал, как коленом вдавливают его в грязь, а руки заламывают за спину, на одной из которых защелкнулся наручник.

Время увязло в смоле, как тогда, когда он дрался с Талыбиным за кухней. «Достали все-таки, – подумал Денис, и посмотрел на армейские ботинки возле лица. – Сдал меня водила, с потрохами…. Да нет, наверное, мне все это снится, а сам я в кабине и до поста еще не доехали. Точно. Это все нереально. Так какого…? Я уткнулся в грязь лицом? Мой сон и больше ничей. Вижу, Вы тоже «Доки» на этих просторах. Что? Тоже обрели силу? Проверим кто сильнее»

Динис силой намерения обернулся пантерой, ход времени восстановился и сбросив с себя спецназовца, вскочил на ноги. Запястье правой руки сковывал наручник. Чувства оголились до предела, мир заиграл насыщенный мельчайшими деталями, Денис оскалился и прыгнул на спецназовцев, опережая реакцию тренированных тел.

***

Спецназ не ожидал такой силы и прыти от задержанного. По оперативной сводке они сразу узнали в спящем юноше, беглеца. Старший, резко распахнул дверь и схватив за рукав выдернул Ипатова из кабины, прижал к земле и накинул наручник на правую руку, и стал выдергивать левую из-под прижатого тела, чтобы завести ее за спину и скрепить наручники. Три товарища стояли рядом, направив автоматы на Ипатова.

Но что-то пошло ни так, Ипатов каким-то чудом вскочил, отбросив с нечеловеческой силой держащего его офицера и бросился на спецназовцев. Толкнув одного двумя руками в прыжке, он приземлился на четвереньки, с разворота плечом снес второго, и кинулся на третьего, прижав его к земле, опираясь руками в плечи и оскалившись зашипел.

Раздалась очередь автомата, это очнулся первый и с криком «Стой, стрелять буду» разрядил рожок в воздух. Патроны сыпались, оглушая обострившийся слух Ипатова колокольным звоном.

Ипатов отпрыгнул в сторону и с невероятной скоростью кинулся к лесу. Очередь раздалась в след, и он почувствовал мощный удар в плечо и обжигающую боль. Его развернуло, и он упал, перекувыркнувшись через плечо, ударился ногой о ствол березы. Он лежал на спине и смотрел на застывшие облака, сквозь скудную весеннюю зелень, проснувшегося дерева.

«Надо же, надо же, – думал он. – Мммм, боль как на яви. Что же это получается, из охотника я превратился в жертву? А может это не сон? Да нет, не с ума же я сошел, в пантеру преобразился, а это прямое доказательство, что я во сне. Тогда как можно все это объяснить? Создали и обучили роту таких же сновидящих, как и я? Звучит абсурдно и смешно…. Было бы смешно, если бы не так больно. Надо же, надо же…»

Денис заметил периферийным зрением голубое свечение, посмотрев в бок он увидел сидящего рядом хрустального юношу, рассматривающего бабочку у себя на руке. Губы призрака не двигались, но Денис услышал:

– Так это твой мир? И ни ты ли, повелитель своих грез? А может два мира слились в одни? Где грань между безумием и ясности ума, да и важно ли это?

Береза зашелестела скудной шевелюрой, облака сдвинулись с места и поплыли по небу.

– Голыми руками меня не возьмешь! – крикнул Денис и зло рассмеялся, вспомнив автоматы. – Я еще повоюю.

***

Ипатов напряг все свое воображение. Миг и носорог чудовищной силы ринулся навстречу спецназу. Он бежал и чувствовал обжигающие удары, и видел вспышки в глазах при каждом метком попадании, но что пули для носорога – раздражающая дробь, впивающиеся кровососы бескрайних африканских просторов. Разметав на своем пути преследователей, он подскочил к подъехавшему уазику, полному подкрепления и, навалившись всем телом, перевернул его на бок. Полоса из пуль от правого плеча до левой почки прошла по спине.

Закружились видения: Пагоны лейтенанта, кефир, зеркало Горгоны, одинокий воздушный змей среди облаков…… Мамины пироги….

О, я бы все отдал за вкус маминых пирогов….

P|S

Денис стоял среди благоухающей природы, шум пробивающегося родника, писк кровососов и жужжание шмелей, щебет и перезвон птиц и редкие хлопья утреннего тумана, и амфитеатр поражающий своей гармонией и великолепием.

– Прошу в Колизей, – сказал призрачный юноша, стоящий рядом, жестом указывая на дорогу к входу в грандиозное сооружение.

Воздух вспыхнул и осыпался искрами. Денис стоял посреди арены, а трибуны Колизея, забитые до отказа зрителями, медленно вращались вокруг него. Трибуны гудели, переливаясь голубым свечением, пошел мелкий дождик, освежающий и совсем не мочащий, капли как будто испарялись, не долетая до тела….