Название книги:

Михаил Скобелев. Его жизнь, военная, административная и общественная деятельность

Автор:
Михаил Михайлович Филиппов
Михаил Скобелев. Его жизнь, военная, административная и общественная деятельность

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Предисловие

Имя Скобелева принадлежит такому недавнему прошлому, что написать сколько-нибудь полную биографию этого замечательного человека невозможно, не только по недостатку материала, но и по той причине, что многого еще нельзя писать.

Кроме вполне заслуживающих доверия печатных материалов, из которых укажу на труды Гродекова, Куропаткина и Маслова, мне поневоле пришлось пользоваться и такими воспоминаниями и записками, к которым необходимо отнестись с величайшей осторожностью. Это, однако, не относится к “Воспоминаниям” Дукмасова, поразительно наивным и в то же время необыкновенно правдивым, а также к вполне беспристрастным “Воспоминаниям” д-ра Гейфельдера. Из корреспондентов наибольшего доверия заслуживает Мак-Гахан. Значительно тенденциознее корреспонденции, помещавшиеся в газете “Голос” и многих других газетах, и не всегда точны “Воспоминания” знаменитого художника В. В. Верещагина, который пишет, впрочем, в одном и том же духе и о Скобелеве, и о себе самом и сообщает некоторые несомненно важные сведения. Гораздо меньше значения имеют рассказы Немировича-Данченко и В. Крестовского, в которых фантазия слишком часто дополняет действительность. Множество материалов рассеяно в “Военном сборнике” (статьи Колокольцева, Черняка, Демурова, Гершельмана) и в “Русской старине” (кроме записок Верещагина, здесь находятся статьи Арцишевского, Гейфельдера и Панютина, а также “Путешествие” Мозера). В “Историческом вестнике” за 1882 год помещены важные посмертные бумаги Скобелева. Книжечка госпожи Адан “Skobeleff” содержит любопытные данные о встречах автора со Скобелевым. Укажу еще на работы Гейнса, Туган-Мирзы Барановского, на дельные компиляции Чанцова и Кашкарова, на сборник “Военные рассказы”, изданный князем Мещерским, и, наконец, на массу статей в различных газетах и журналах за 1882 год (год смерти Скобелева).

Глава I

Родословная. – Детство. – Первые учителя. – Боевое крещение. – Практическое испытание. – Загадочная рекогносцировка. – Первые походы. – Интриги против Скобелева в Ташкенте и Петербурге. – Хивинский и Кокандский походы

Родословная Скобелева может быть рассказана в нескольких словах: она начинается со скромного однодворца Никиты, который в конце прошлого столетия дослужился до сержанта. Таким образом, Михаил Дмитриевич Скобелев, принадлежавший по воспитанию, по привычкам, по родственным связям к высшему аристократическому обществу, в то же время мог бы сказать о себе словами поэта: “Я – просто русский мещанин”. Впрочем, семейные предания Скобелевых гласят, что их дальние предки были дворяне; при московских царях и при Петре Великом они, как говорилось в то время, сказывались в нетях, то есть бежали от военной службы, а потому захудали и перестали считаться дворянами. Названный однодворец Никита вышел в люди, женившись на дворянке из хорошей фамилии – Татьяне Уваровой – и получив за ней недвижимое имение. Один из сыновей этого Никиты, Иван, дед Михаила Дмитриевича, был известный безрукий генерал, отличившийся в войну 1812 года. Иван Никитич был шефом Рязанского полка, комендантом петербургской крепости и сверх всего этого писателем: писал он рассказы и драматические сочинения, пользовавшиеся успехом, особенно среди военных. Знаменитый внук во многом походил на деда, отличаясь еще более выдающимися военными талантами и еще большим непостоянством относительно женщин. Любопытное совпадение: внук, подобно деду, развелся со своей женой. Дед успел жениться вторично, от второй жены имел кучу детей; один из его сыновей женился на Ольге Николаевне Полтавцевой и имел от нее трех дочерей и сына Михаила. Сестры и тетки (по матери) Михаила Дмитриевича вступили в брачные союзы с представителями различных аристократических фамилий; сам Скобелев был женат на княгине М. И. Гагариной, но развелся с нею и умер бездетным. Со смертью Скобелева род его в мужской линии прекратился[1].

Михаил Дмитриевич Скобелев родился в Петербурге 17 сентября 1843 года. О своем детстве и первоначальном воспитании он сам нередко рассказывал друзьям и знакомым, обрисовывая первые впечатления детства далеко не в привлекательном виде. Известно, что в первой половине нашего века воспитание молодых дворян сплошь и рядом находилось в руках невежественных гувернеров, большей частью из немцев. Если тогда уже вывелись гувернеры вроде описанного Фонвизиным Вральмана и беглые каторжники, обучавшие детей, о чем можно прочесть в записках Болотова и Державина, то, во всяком случае, многие из гувернеров в начале сороковых годов недалеко ушли от этих вральманов. Отец Скобелева был человек старых порядков. Вздумав воспитать сына как можно более сурово, он нанял гувернера-немца, которому предоставил неограниченную власть над мальчиком. Немец оказался не только строгим, но и свирепым. За малейшую ошибку при вызубривании немецких вокабул, за всякую детскую шалость гувернер жестоко сек мальчика прутом. В этом воспитании следует видеть чуть ли не первый зародыш позднейшей нелюбви Скобелева к немцам. Скобелев с детства обладал независимой, пылкой и живой натурой; в течение долгого времени он был вынужден скрепя сердце терпеть подобное обращение. В его характере развились скрытность и мстительность. Немец-гувернер влюбился в какую-то особу и стал делать к ней частые визиты. Отправляясь к возлюбленной, гувернер всегда надевал фрак, цилиндр и новые перчатки. Мальчик подметил это и отомстил немцу по-своему. Он подкрался к комнате, куда должен был войти гувернер, вымазал ручку двери ваксой и потом с наслаждением подглядывал, как щеголеватый немец перепачкал свои перчатки. Из всех уроков гувернера на мальчика повлияли главным образом его интрижки. Двенадцатилетний Скобелев, в свою очередь, вообразил себя влюбленным в девочку своего возраста. Он совершал прогулки верхом рядом со своей воображаемой невестой. Однажды, когда эта девочка гостила у Скобелевых, гувернер при ней выбранил питомца, Скобелев что-то ответил. Взбешенный гувернер ударил мальчика по лицу. Тут случилось нечто непредвиденное. Скобелев, до сих пор мстивший только исподтишка, не вынес обиды и, в присутствии своей возлюбленной, сначала плюнул немцу в лицо, затем ответил ему, в свою очередь, пощечиной. Ошалевший немец побежал жаловаться. Но этот смелый поступок мальчика решил дальнейшее направление его воспитания в более благоприятном смысле. Отец понял, что немец довел сына до отчаяния; он рассчитал гувернера и отдал мальчика на воспитание французу Дезидерию Жирардэ, имевшему пансион в Париже. Таким образом, с раннего детства, Скобелев успел возненавидеть немцев и затем попал под чисто французское влияние. Хотя в то время национальная вражда между французами и немцами не достигала и сотой доли той, какая появилась после франко-прусской войны, но эти влияния детства достаточно подготовили позднейшие национальные симпатии и антипатии, отличавшие Скобелева в зрелом возрасте. В лице Жирардэ Скобелев, по общим отзывам, встретил воспитателя образованного, человечного и честного, притом искренне привязавшегося к своему питомцу. Жирардэ последовал за Скобелевым в Россию, не разлучался с ним даже во время военных действий, был его лучшим наставником и другом, провожал Скобелева и во время его последней поездки за границу. Во всех важных случаях жизни Скобелев советовался с Жирардэ; он питал к нему самую искреннюю привязанность.

Преувеличивать влияние Жирардэ на Скобелева, конечно, не следует. Быть может, и справедливо, что Жирардэ более всего старался развить в своем питомце “религию долга”; но есть основания утверждать, что Скобелев был обязан прежде всего самому себе и что он много поработал над своим нравственным воспитанием. Нельзя, конечно, принять и другого крайнего мнения, высказанного известным художником В. В. Верещагиным, который в своих записках о Скобелеве уверяет, что даже на двадцать седьмом году жизни Михаил Дмитриевич был юношей чрезвычайно нетвердых правил и не обладал будто бы даже простейшими понятиями о военной честности, а потом в течение нескольких лет развил это все в себе собственными усилиями[2]. Истина находится в этом случае посередине. Пройдя школу Жирардэ, Скобелев был, конечно, далек от нравственного совершенства и от отвлеченного преклонения перед долгом; он был просто неустановившимся юношей, во многом сходным с представителями так называемой “золотой” молодежи, но с тем отличием, что еще в те годы выказывал необыкновенные способности и ту своеобразность ума и чувства, которая отличает гения от сотни блестящих, но неглубоких талантов.

По желанию родителей, Скобелев после окончания учения у Жирардэ возвратился в Россию для дальнейшего образования. Он поступил (в 1861 году) на математический факультет Петербургского университета. По некоторым сведениям, Скобелев учился здесь не с большой охотой: его тянуло к военной службе, и он с завистью смотрел на сверстников, уже заслуживших эполеты. Вскоре в университете вспыхнули известные студенческие беспорядки, повлекшие за собою временное его закрытие; это было решительным поворотом в жизни Скобелева. Путь университетского образования был для него навсегда отрезан. Оставив университет, Скобелев поступил юнкером в кавалергардский полк и в 1863 году, как раз в начале польского восстания, был произведен в корнеты. Сгорая от нетерпения пойти на войну, Скобелев стал хлопотать о переводе в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк. В битве под Меховым Скобелев получил так называемое боевое крещение. В течение всей Польской кампании Скобелев вел себя так, что его военные способности уже тогда обратили на себя внимание и товарищей, и начальников.

 

Возвратившись в Петербург, Скобелев пожелал достичь высшего военного образования и поступил в Николаевскую академию генерального штаба. Подготовка его была найдена блестящей, способности – отличными; но во время пребывания Скобелева в Академии о нем составились разные мнения. Товарищи ценили его; начальство считало Скобелева способным, но ленивым.

На самом деле Скобелев, подобно большинству замечательных людей, не подходил под общую мерку. Он занимался с упоением тем, что его привлекало, и часто пренебрегал тем, чего требовала школьная рутина. Нередко Скобелев, собрав вокруг себя товарищей, читал им какую-нибудь записку своего сочинения, касавшуюся походов Наполеона или какого-либо события из русской военной истории. Это чтение всегда приводило товарищей в восторг, вызывало оживленные споры и рассуждения. Несмотря на то, что Скобелев читал массу книг, начальство было уверено, что он ровно ничего не делает; на экзаменах он отвечал плохо и вышел по второму разряду. Рассказывают, что только случай решил зачисление Скобелева в генеральный штаб. После экзаменов по теории были заданы по обыкновению практические испытания. Под впечатлением недавних польских событий были избраны темой съемки и рекогносцировки в Северо-западном крае. Скобелеву было задано отыскать наиболее удобный пункт для переправы кавалерийского отряда через Неман. Когда явилась проверочная комиссия, в которой участвовал один из известнейших наших теоретиков, профессор Академии, впоследствии генерал, Леер, то, к немалому изумлению членов комиссии, оказалось, что Скобелев провел все назначенное время на одном и том же пункте. Когда ему были предложены вопросы, Скобелев вместо ответа вскочил на коня, ободрил его плетью, прямо с места бросился в Неман и благополучно переплыл его в оба конца. Ученый теоретик Леер, приведенный в восторг таким практическим решением задачи, настоял на том, чтобы Скобелева зачислили в генеральный штаб.

Скобелев не пропускал ни одного удобного случая ознакомиться с практикой войны не по книгам, а на деле. За отсутствием русских войн он старался присмотреться к военным действиям западных держав. В 1864 году, во время Датской кампании, Скобелев испросил заграничный отпуск, и ему удалось посетить театр войны.

Вслед за тем Скобелев был назначен на службу в Туркестан. Он принимал участие в не совсем удачной экспедиции генерала Абрамова на бухарской границе и успел ознакомиться с азиатскими способами ведения войны. В 1870 году Скобелев получил назначение на Кавказ, потом состоял при полковнике Столетове в Закаспийском крае. К этому времени относится загадочное происшествие, поведшее к столкновению Скобелева с начальством. Суть дела в том, что Скобелев произвел скрытую рекогносцировку к Саракамышу, не входившую в виды и расчеты кавказского штаба. За этот самовольный поступок он был отослан обратно в Петербург.

Полное разъяснение этого события невозможно в настоящее время за недоступностью официальных документов, к нему относящихся. Приходится довольствоваться рассказами, очевидно, неточными и, быть может, пристрастными. Замечательно, что близкий приятель Скобелева, В. В. Верещагин, говорит об этом эпизоде, очевидно, не со слов самого Скобелева, но под впечатлением рассказов его бывших начальников. Между тем из всего этого дела и даже из рассказа Верещагина очевидно, что начальство Скобелева относилось в то время к молодому капитану генерального штаба далеко не дружелюбно. На него смотрели как на петербургского выскочку, приехавшего поучать людей старых и опытных. Все это надо иметь в виду при оценке фактов и слухов, излагаемых Верещагиным. Сам художник, без сомнения, слышал в то время так много дурного о Скобелеве, что поддался общему мнению. Вот что повествует г-н Верещагин в своих “Воспоминаниях”.

Верещагин познакомился со Скобелевым в 1870 году в единственном ресторане города Ташкента. До того времени художник ничего не знал ни об отце Скобелева, ни о нем самом, но много слышал о его известном деде – безруком генерале. Дальше пусть рассказывает сам г-н Верещагин.

“Некто Жирардэ, очень милый француз, учивший детей тогдашнего генерал-губернатора Кауфмана, подвел ко мне юного стройного гусарского штаб-ротмистра.

– Позвольте вам представить моего бывшего воспитанника Скобелева. – Я пожал руку офицерика, почтительно поклонившегося… Фигура юного Скобелева была так привлекательна, что нельзя было отнестись к нему без симпатии, несмотря на то, что история, висевшая на его шее, была самого некрасивого свойства. Дело в том, что, возвратившись из рекогносцировки на бухарской границе, он донес о множестве разбитых и побитых бухарских разбойников, которых в действительности не существовало (?), как оказалось, и которые были им просто сочинены для реляции”.

Спрашивается, чей же авторитет противопоставляет г-н Верещагин реляции Скобелева и на чем основывалось начальство, не поверившее этой реляции? Оказывается, что доверие к донесению Скобелева поколебал уральский казак, имевший повод для личной мести Скобелеву. По скверной привычке, до сих пор еще кое-где существующей, – привычке, которую в более зрелых летах Скобелев осуждал самым беспощадным образом, – юный штаб-ротмистр, как его называет Верещагин, как-то в запальчивости ударил одного из бывших с ним уральских казаков. Ему стало тотчас стыдно, и он при первом удобном случае представил казака в урядники. Но уралец, “дворянин”, как они себя величают, не удовольствовался этим, а стал всячески пакостить Скобелеву и всюду громко говорил, что “офицер сочинил от начала до конца всю историю о разбойниках”.

Но до тех пор, пока не будут приведены более убедительные доказательства лживости донесения, составленного Скобелевым, мы не видим никакого основания верить мстительному казаку.

1Тетки Скобелева вышли замуж: одна – за графа Адлерберга, другая – за графа Баранова; из сестер его старшая вышла за князя Белосельского-Белозерского, средняя – за Шереметева, а младшая – за Евгения Максимилиановича Лейхтенбергского
2Вообще записки Верещагина о Скобелеве, представляя драгоценный сырой материал, требуют строгого критического отношения, в особенности в тех случаях, когда автор вместо фактов приводит свои догадки и мнения

Издательство:
Public Domain
Книги этой серии:
Метки:
Поделится: