Олег Механик
Травма

Травма

Я медленно выплывал на поверхность из небытия. Сон ни о чём, сменился видом белых простыней. Я находился словно под пологом из белоснежной ткани, за которым слышались разные звуки и голоса. Голоса были мужские. Разговаривали двое, и я ясно понял, что речь идёт обо мне.

– Авария что ли? – говорил один голос.

– Санитары говорят, под колёса залетел. Пьяный вроде. Ты чё не слышал, как он санитаров матом крыл? Завидую я Колюня твоему богатырскому сну… – отвечал второй.

Моё сознание было чистым, как помытый и отполированный барменом бокал. Не было никаких панических мыслей «Где я и что со мной?». Я чётко всё осознавал.

Где я? – В больничной палате.

Что со мной? – пока ясно не было, но видимо что-то серьёзное.

Я был абсолютно спокоен, словно всё напряжение, копившееся во мне несколько лет, вдруг схлынуло, вышло, испарилось. Я обнулился и видимо, даже чуть не ушёл в минус. Какое-то время мне не хотелось озираться вокруг, думать о том, что произошло. Я хотел привыкнуть к этому новому чувству, насладиться им, пока не пришла боль. Она ведь должна была откуда то прийти, но видимо её задержали какие-то транквилизаторы, которыми меня, скорее всего, накачали. Мне хотелось подольше побыть в этом маленьком уютном мирке, окружённом белыми простынями.

Всё, что творилось вокруг и внутри меня в последнее время, неумолимо должно было привести меня сюда, в этот белоснежный мир, в этот предбанник из которого я возможно попаду в раскалённое пекло парилки, или окунусь в ледяную стужу. Напряжение сменилось расслаблением, безысходность исходом. Чайник так долго кипел, что крышку с неугомонным свистком сорвало, и шипящий кипяток вырвался наружу. Теперь я был словно на вершине высокой горы, откуда спокойно мог наблюдать свои житейские невзгоды, которые с высоты казались такими мелкими и ничтожными.

Какая странная метаморфоза получается. Тебе двадцать пять, и ты полностью разочарован в жизни. Внезапно ушла вся романтика, которая держала тебя на плову до сей поры. Нужно было становиться прагматиком, и ты пытался им стать по мере сил. Тебе пришлось вникать в то, что раньше тебя не интересовало. Нужно было отбросить старые привычки, увлечения, мечты, чтобы сосредоточиться на заработке денег. Теперь мозги нужно было набивать необходимыми знаниями. Серое вещество требовало всё больше серой пищи.

С детского возраста и до этих лет мир постепенно сужался. С каждым днём он усыхал, уменьшался в размерах, пока не превратился в окружающие тебя четыре стены. Работа –начальник ; дом – жена; Понедельник – пятница, пьянка – похмелье; первое мая- новый год-отпуск. Больше ничего. Ты начинаешь задыхаться в этой круговерти, думаешь «неужели всё так и будет и ничего не произойдет».

И вдруг «вуаля»: В один прекрасный день ты обнаруживаешь себя в больничной палате. Ты оказываешься в другом измерении, балансируешь на грани жизни и смерти и не знаешь, куда тебя качнёт при следующем вдохе. Но именно здесь и сейчас ты свободен. Ты вырвался из беличьего колеса. И ещё не ясно, может ты попал в волчью яму, но тебе это не важно сейчас, ведь ты мечтал о переменах, и они случились. Пусть так, пусть такие, но они есть.

Шаг не в ту сторону

Появляющаяся тупая боль, где то там, в районе правой ноги, заставила меня задуматься, а что же было до этого?

А до этого мне сверлили ногу. Точно! Звук дрели, зверская боль в колене и мой дикий крик. Мордоворот в зелёном, забрызганном кровью санитарном костюме, прижимает мой подбородок локтём, и шипит: «Заткнись сука». Но я продолжаю орать ещё пуще, так как кто-то там с другой стороны хватает и выкручивает мою ногу, словно завивает её в спираль.

– А-а-а, бля-я-а! – Опять свист дрели и проникающая раздирающая глотку боль.

– Заткнись блядь… – я уже не вижу мордоворота, а его голос становится тише, как будто он стремительно удаляется от меня. Последнее, что я слышу: «Всё вырубился, давление падает…».

Кое-что я всё-таки вспомнил, и теперь начинаю понимать, что вижу перед собой. Это же моя правая нога, накрытая белой простынёй. Она перекрывает мне весь обзор, так как висит на растяжке. Я отвернул край простыни (слава Богу, обе руки оказались на месте) и увидел, что из моего колена торчит стальная спица. Она пронзила его насквозь. Вторая точно такая же проткнула мою пятку. Эти спицы прикреплены к противовесу, который растягивает мою ногу.

А может меня просто привязали, чтобы я не убежал? Чтобы снова не пошёл искать приключений на пятую точку? Да уж, ходить мне точно придётся не скоро.

Я оглядел палату. Она оказалась довольно просторной. Шесть коек, по три в каждом ряду. Почти все, насколько смог окинуть взглядом заняты такими же привязанными намертво пассажирами. Напротив, в углу у окна какой-то луноликий татарин, или казах с загипсованными ногами и правой рукой; рядом с ним усатый мужик, обе ноги которого вздёрнуты кверху, а за спинкой кровати висят две гири. Вот уж кто точно намертво привязан. На соседей слева и справа я пока не смотрел, хотя знал, что они тут есть и что они именно по обеим сторонам от меня. Я чётко представлял себе эту палату и то место, где стоит моя кровать, хотя был здесь впервые. Пока же мне хватало того, что я вижу перед собой.

Я пошевелил руками, согнул в колене левую ногу. «Вроде всё остальное функционирует». Состояние внешнего вида головы пока оценить было сложно, но внутренности были на месте. Мало того эти внутренности были в полной ясности и покое. Я просто наблюдал. Наблюдал за весёлым казахом, который много курил, смеялся и сильно кашлял; за его мрачным соседом, который раскинув усы уныло пялился перед собой. Наконец казах обратился ко мне:

– О, ночной гость, очнулся? – он улыбался широко и добродушно и его голос был звонким, как будто он в бане повстречал старого друга.

Я попробовал улыбнуться ему в ответ. Первая моя улыбка далась мне тяжело, так как запёкшиеся губы треснули, и я почувствовал, как мой рот наполняется кровью. И ещё, я ощутил недостаток переднего зуба.

– Ну, рассказывай, каким ветром тебя сюда занесло, – задорно улыбался казах, а в унылом взгляде его соседа загорелся огонёк любопытства. Это напоминало мне начало старого советского анекдота: «Встречаются как-то в раю русский татарин и киргиз». Мы хоть пока были ещё не в раю, а в его предбаннике, но параллель явно просматривалась.

Каким же ветром меня занесло? Дай Бог самому вспомнить. Я пока не стал отвечать любопытному соседу, а решил сначала разобраться в своих воспоминаниях. Итак, последнее, что я вспомнил, это то, как два мордоворота в санитарных костюмах сверлили мою ногу. Причём делали это, похоже, без всякого наркоза и с большим удовольствием.

Что же было до этого? Дальше всё обрывалось. Я закрыл глаза и попытался вспомнить хоть что-то. Что у нас было вчера? Вчера было воскресенье.

Всё, вспомнил! Вчера был праздник – «день России». По-моему так он называется. Или день освобождения России? От кого же её освободили в начале июня? Нет, скорее всего, просто «День России». Любопытно, я даже не знаю точное название и историю происхождения этого праздника, впрочем, как и многих других, которые с удовольствием отмечаю. Разве это всё важно, название, история и прочие сопли? Важен процесс.

Мы с друзьями Максом и Жекой, как истинные патриоты не могли обойти этот праздник стороной и решили тупо нажраться. Сначала пили во дворе на веранде, потом в летнем кафе возле дома. Потом пошли в другое кафе.

Всё вспомнил!!!

«Вы все пидарасы!» – орёт вскочивший со стула Макс. Он орёт это не нам, его возглас обращён к посетителям кафе, которых в этот ночной час здесь немного. Но все эти немногие посетители сидят за одним большим столом, все они хорошо подкачаны и обладают бритыми затылками. Они обрывают свою беседу и медленно поворачивают щекастые головы на бычьих шеях в нашу сторону.

Не знаю, что такое происходит с Максом, когда он перепивает. Какая шестерня клинит у него там в мозгах. О чём думает человек, когда ночью, посреди девяностых годов, орёт куче отмороженных спортсменов, что они все пидарасы?

«Если ты пьёшь с ворами, опасайся за свой кошелёк…» – так в своё время пели «Наутилусы».

Если ты пьёшь с провокатором и трусом, опасайся за своё здоровье. Если человек посреди пьянки встаёт и орёт «Вы все пидарасы», никогда не пей с этим человеком. Впрочем, если он встал и крикнул, значит уже поздно. Точка невозврата пройдена. Нужно было задумываться, когда он совершал более безобидные выходки. Теперь остаётся наблюдать за событиями, которые развиваются стремительно.

Профессиональный удар в зубы. Макс перекувыркивается через себя, и тут же, поднырнув под край шатра исчезает, словно его и не было. В вопросах внезапного исчезновения Дэвид Коперфильд просто шут по сравнению с нашим Максом.

«Это Ваш друг пацаны?»

Я что-то отвечаю, наверное, им это не нравится, потому что теперь всё стадо бычков обступает меня с разных сторон. Я замечаю, как Жека исчезает, дематериализуется за широкими спинами братков. Вот ещё один мастер по исчезновениям.

Я остаюсь один и меня пытаются вытащить из палатки, как упирающуюся скотину, ведомую на убой. Несмотря на почти невменяемое состояние, я осознавал, что сейчас, за стенами шатра, посреди ночи, пацаны дадут себе воли. Они будут отрываться по полной, не думая о последствиях. Они хотят крови, хотят удовлетворить инстинкт убийцы, завоевателя, благо жертва перед ними. И жертва-то не случайная. Она реально виновата, и это может оправдывать все последствия, на которые им сейчас плевать.

Мой внутренний зверь пришёл в себя, почуяв смертельную опасность. Сразу на выходе я двинул в подбородок первому, который тащил меня за отворот рубахи. Он видимо потерялся, потому что мне удалось вырваться. Я побежал вдоль дороги. Не знаю почему. Наверное, это направление выбрал мой внутренний зверь. Убежал я недалеко. Что-то произошло с ногами, или запнулся, или кто-то из преследователей сделал подсечку, но то, что я помню чётко, это приближающуюся к лицу серую плиту. Плита стремительно увеличивалась в размерах, пока не шарахнула меня плашмя по морде. Лёгкий нокдаун от удара о бетон вышиб из меня с десяток хмельных градусов. Я попытался тут же подняться, ведь разлёживать было совсем не время, но голова снова встретилась с плитой, от удара сверху. Это был уже нокаут, после которого я не смог подняться. Зато мне быстро помогли несколько пар крепких мускулистых рук.

Меня куда-то поволокли. Я ощущал этот сгусток звериной силы, готовый разорвать меня на куски. Мой внутренний зверь ничего не мог поделать с неравным противником, хотя неистово сопротивлялся.

– Не дёргайся, сука. Щас ты, бля, и за себя и за друзей мазу держать будешь. – Кричал чей то возбуждённый голос, видимо главаря.

– Давай, пацаны! Раз-два- три…

Меня пару раз сильно качнуло, и я вдруг полетел. Бросок был довольно мощный и профессиональный, потому что падал я целую вечность.

«Они хотели посадить меня на жопу» – это я понял только сейчас, лёжа в палате и по кусочкам восстанавливая картину событий. В древней Руси, людей сажали на кол. Была такая изуверская казнь. В новой России девяностых казнь видоизменилась и была модернизирована братками. Обвиняемого подбрасывали как можно выше, чтобы он плашмя шмякнулся об асфальт. И всё. Казалось бы безобидная детская шалость. Но вся тонкость состояла в том , что теперь включалась рулетка. Ты мог встать пойти и больше никогда не вспомнить того, что произошло. Мог не встать, а остаться лежать с раздробленным копчиком, или с трещиной в позвоночнике. Был ещё третий вариант, который содержал много подводных камней. Тут уже всё зависело от того, каким тебя сделали мама с папой, точнее, насколько крепко привязаны твои органы. Просто у многих опускались почки, и вообще могло быть очень много неприятных последствий.

Во мне было пол-литра водки, и если даже половина из этого выветрилась, всё равно, благодаря алкоголю моё тело не было сковано страхом, и внутренний зверь сработал как надо. Я изогнулся в воздухе как кошка, сделал несколько кульбитов и приземлился на ноги. Казалось, что задумка кучки садистов потерпела крах, оставалось помахать им рукой и бежать в противоположную сторону. Я сделал шаг и…

Оказалось, что не всё было так просто. Я нарвался на серьёзных парней, поднаторевших на такого вида забавах. Они проявили изобретательность, решив соединить два смертельных аттракциона. Они выбросили меня на центр проезжей части. Один аттракцион не сработал, благодаря моему успешному приземлению. Но к моему несчастью сработала вторая часть шоу.

«Аннушка уже разлила масло».

Он уже разлил остатки вина по стаканам себе и очередной блядёшке и теперь мчался на своей «девятке» из одного конца города в другой. Он просто катался в стельку пьяный, а рядом с ним сидела аппетитная девчонка. Можно понять, из-за чего он не увидел полноценного человека стоящего посреди пустынной дороге в ночи. Только вот ночи сейчас стоят почти белые. Но в этом состоянии, да ещё и с девкой под боком он бы и слона не заметил. Я узна̀ю о нём позднее, а пока, всё, что я мог вспомнить это ослепивший меня свет и мощный удар, словно Кинг-Конг дал мне хорошего подсрачника. Следующий фрагмент это уже два мордоворота с дрелью. Теперь всё логично. Пазл собрался.

– По- моему, меня сбила машина…– ответил я казаху, хотя с того момента, как он задал вопрос, прошло не менее получаса.

Я быстро вживался в роль нового обитателя палаты «911». Сразу же, после того, как мне удалось восстановить в памяти события, предшествовавшие моему заселению в палату, я приступил к знакомству с новыми соседями.

Казаха звали Мухтар. Это имя сначала показалось мне странным. «Собачья кличка какая-то» – подумал я. Тогда в моей памяти это имя ассоциировалось с фильмом «Ко мне, Мухтар». Когда я слышу это имя сейчас, в голове возникает образ весёлого скуластого казаха, лежащего на высокой кровати рядом с окном. Его усатого соседа звали Коля. Справа от меня лежал молодой паренёк с загипсованной рукой, по имени Лёха. Я стал завидовать этому Лёхе буквально сразу же после знакомства. Он в отличие от всех находящихся в палате мог свободно перемещаться на своих двоих. По сравнению со всеми нами, загипсованными, с привязанными к растяжкам конечностями , походящими на искорёженные выброшенные на свалку механизмы, Лёха казался просто обитателем курорта. Он не был привязан к своей кровати и мог в любой момент пойти на все четыре стороны.

Ещё вчера, будучи абсолютно здоровым человеком, я чувствовал себя глубоко несчастным, а спустя сутки, я жутко завидовал парню, который просто может ходить. Оказывается, зря завидовал.

Если чёрная полоса накрыла всех нас внезапно, то Лёху она преследовала уже полгода. Из его рассказов (он был ужасно болтлив) я узнал, что он навернулся со стремянки, работая на стройке. Заполучил сложный перелом правой руки. После операции рука никак не хотела срастаться и не работала, как положено. Оказывается, что её неправильно собрали. Пришлось делать повторную операцию. Для этого руку снова сломали и собрали. Через какое-то время оказалось опять неправильно. В общем, сейчас Лёха ждал уже четвёртой по счёту операции и серьёзно рисковал стать инвалидом. В этой истории меня поражала сама формулировка. Что значит «неправильно собрали», удивлялся я. Это что конструктор, пылесос, карбюратор? Мне представлялась кучка врачей корпящих над разбросанными по столу частями руки. Они крутят ладонь, поочерёдно прикладывают к ней пальцы, меняют местами запястье и предплечье.

–Та-акс, это по-моему сюда, – попыхивая папироской, говорит бородатый в больших очках и колпаке доктор, похожий на Айболита.

– Ну что Вы, Иван Иваныч, безымянный палец на место большого воткнули, – укоризненно качает головой второй.

– А Вы мне схему сборки дайте, Михал Кузьмич….

– Да кабы она была, Иван Иваныч. Она же только с паспортом изготовителя идёт, а он давно уже утерян…

Тогда я ещё не знал, какой конструктор содержит моя правая нога. Я не мог себе представить, сколько нужно профессионализма хирургов, терпения, удачи и многих других сопутствующих факторов, чтобы не просто собрать этот сложный пазл, а ещё сделать его дееспособным.

Кстати это были не все Лёхины неприятности. Его работодатель сначала уговорил его, чтобы он зафиксировал травму как бытовую, а потом отказался платить ему больничный и компенсацию. Короче, полный букет удовольствий. Но Лёха не унывал, неугомонно во всех подробностях рассказывая всем по многу раз о своих злоключениях. И вообще я заметил, что кроме усача Коли, вечно пялившегося в потолок, здесь не унывал никто.

Мой сосед слева Мишка оказался весёлым деревенским пареньком. Он тоже залетел сюда накануне с открытым переломом ноги, которая в отличие от моей, была просто загипсована, и снимал похмелье, периодически глотая из горлышка бутылки с водкой, спрятанной в тумбочке.

–Будешь? – предложил он мне, протягивая стакан. Я, поморщился и замотал головой. После ночных событий во мне не осталось ни одного промилле алкоголя, поэтому похмеляться не требовалось.

Забегая вперёд, скажу, что за последующие два месяца мои соседи слева и справа поменяются по нескольку раз, неизменной останется только картинка напротив: весёлый казах и Коля.

Не успел я обжиться в палате, как прилетели первые посетители: жена и мать. Они стояли на пороге, и на их невыспаных красноглазых лицах было одинаковое выражение. Боже, как они устали от моих выкрутасов.

«А как Вам этот фокус?» – говорил я им, всем своим видом, растянутого на дыбе страдальца. Я улыбался щербатым ртом, а они продолжали молча смотреть на меня. В их глазах был и упрёк и сострадание и всё это в адрес одного человека.

«Что же ты лыбишься? – говорили их взгляды.– На поминках нужно печалиться…»

«На чьих ещё поминках» – задавал я мысленный вопрос.

« На твоих, на чьих еще? Хоть человек и говно, но уважение то прояви, не улыбайся во весь рот».

Но ничто не могло в тот первый день новой жизни поменять моего возвышенного настроения.

– Не волнуйся, мам, всё будет хорошо! – продолжая улыбаться, я взял мать за руку и крепко сжал её. Могу сказать, что за всю мою жизнь, исключая совсем молочный возраст, это было наибольшее проявление нашего взаимного тепла. Так уж сложились наши взаимоотношения. Но тогда она заплакала.

Я хорошо понимал свою растерянную жену. Для неё я являлся чемоданом без ручки. Меня было жалко выбросить, хотя было бы уже пора. В общем, спасибо всем, кто меня терпел всё это время.

Ближе к вечеру в палату ворвался моложавый мужичёк с круглым смазливым личиком. Личико было местами красное, что говорило о любви его хозяина к возлияниям.

– Кто здесь Петров? – спросил он, быстро перебегая маленькими глазками с одного покорёженного на другого.

Я поднял руку вверх.

– Ну привет, крестник! – пожимая мне руку, он натянуто улыбался, а в его красных бегающих глазках таился страх. Оказалось, что это тот самый паренёк, который переехал меня ночью на своей девятке. Мы недолго поговорили. Он рассказал, что ехал с ночной смены; что ничего не предвещало беды; что на ровной дороге, на пустом месте перед носом его девятки материализовался человек, и он не успел среагировать, так как это произошло внезапно. Я рассказал ему свою версию событий, то есть то, что я помнил из этой ночи.

Услышав, что я не собираюсь его обвинять из-за того, что сам был не в лучшем состоянии и в форс-мажорной ситуации, он вдруг изменил тон. Из несчастного терпилы он в миг превратился в строгого прокурора. Он хлопал себя по ляжкам и ныл, что его, наверное, лишат прав, да и вообще срок могут впаять; что и так жизнь не сахар; сетовал на то, почему мне нужно было нарисоваться именно перед его машиной. Я ещё раз успокоил его, что не буду иметь никаких претензий, и мы попрощались. За всё время нашего разговора, он так и не присел, а стоял поодаль кровати. Он словно боялся заразиться веющей здесь неудачей и остаться среди нас.

Впоследствии, я понял, что он был не таким уж невинным агнцем в этой истории, и даже немножко жалел, что взвалил на себя всю вину. Следователь, который пришёл ко мне на следующий день поведал, что чувак этот просто рецидивист. Любитель пьяной безбашенной езды он много раз лишался прав и в его арсенале кроме множественных ДТП есть и наезд на пешехода. Передо мной под его колёса попала бабка, которая тогда отделалась каким-то чудом и без травм. Следователь сетовал, что вместо того, чтобы помочь засадить этого долбоящера за решётку и стребовать с него компенсацию, я его выгораживаю. Но я же обещал, а в моих понятиях тогда слово пацана значило всё. Кстати я и сейчас верен своему слову.

Уже тогда я начал задумываться о том, что у таких роковых событий не может быть одной причины. Все они представляют собой стечение обстоятельств.

Ничего не случилось бы, если бы в тот день я не решил отметить праздник, или если бы я отметил его в другой компании;

если бы вместо очередной кафешки мы разошлись по домам;

если бы мы пошли в любую другую кафешку;

если бы пришли туда часом раньше, или часом позже, когда там не было братков;

если бы у Макса не заклинило чердак;

если бы я убежал вместе с ним;

если бы я просто извинился перед этими парнями за своего друга;

если бы я побежал в другую сторону;

если б не запнулся;

если бы оказался на дороге перед любой другой машиной, где сидел трезвый водитель, который бы вовремя среагировал и нажал на тормоз…

Исключи все эти «если» и всё было бы по другому.

А может, ЕСЛИ бы даже все эти факторы изменились, концовка была бы той же, или хуже. Может точка поставлена заранее, а все пути в любом случае сойдутся в этой точке? Эти мысли не давали мне покоя тогда, а сейчас я уверен, что всё так и есть. Тогда же я нашёл себе успокоение в одной единственной мысли:

«А что ЕСЛИ при всех других измененных факторах я оказался бы на дороге перед носом огромного джипа, за рулём которого сидел бы не пьяный мужик, а обдолбанный наркотой пацан? Поэтому, слава Богу, что всё вышло именно так, как вышло.

Весь последующий вечер первого дня был переполнен заботами, которые больше не давали мне уходить в себя. Строгая, чем то похожая на школьную училку, медсестра одну за другой ставила мне капельницы, давала какие-то таблетки и под вечер воткнула болючий укол в ляжку здоровой ноги. В этот же вечер я под строгим инструктажём Мухтара научился пользоваться уткой и познакомился с Лариской.

Лариска, (так её все называли), была санитаркой. Она была достаточно молодой (лет двадцать пять) симпатичной чернявой взбитой бабёнкой, и роль уборщицы и потрошительницы уток ей шла не очень. В её чёрных горящих глазах чувствовался неуёмный темперамент. Встретившись с ней взглядом впервые, я сразу почувствовал искру, импульс, который для меня красноречивей всех слов и поступков. Её пылающие глаза и озорная улыбка на пухлых эротичных губах говорили «А ты ничего так…Я бы не прочь, вот только поза у тебя не очень, и изменишь ты её похоже не скоро».

Она, наклонившись, мыла шваброй пол под моей кроватью, а я смотрел на огромные колыхающиеся в так движениям груди в разрезе белого халата.

«Да что ж это такое – возмущался я про себя, чувствуя накатывающее возбуждение. – Правду говорят, что горбатого могила исправит. Ещё несколько часов назад ему сверлили дрелью ногу без наркоза и вот он уже пялится на чьи то дойки». Потом Лариска начала мыть пол под соседней кроватью, и снова перед моими глазами возник живописный пейзаж с просвечивающими из под халата белыми трусиками на полных аппетитных бёдрах. Короче говоря, пока Лариска не сделала все свои дела в палате и подмигнув мне не ушла домой, все мои мысли были заняты только ей.

Потом мы всей палатой (кроме Коли разумеется) ржали над анекдотами, которые один за одним выдавал весельчак Мухтар. Смеяться было тяжело от того, что при каждом спазме хохота у меня жутко кололо в боку, видимо были сломаны рёбра. От этих ограничений процесс смеха становился запретным удовольствием, но был от этого только слаще.

Боль в ноге никуда не уходила. Всё это время она была со мной, но существовала только фоном к бесконечно отвлекающим меня от неё событиям. Только ночью, когда всё затихнет, она вступит в свои права. Она захватит надо мной полную власть, и больше всего в больнице я буду бояться этих ночей наедине с болью. А пока мы болтали, травили анекдоты, и смеялись как в последний раз. Каждый из нас, таким образом, боролся со своей болью. Этим же вечером Мухтар рассказал мне о том, как сюда попал. Наверное, в первый раз тогда я ощутил, насколько глубоко могу погружаться и пропускать через себя рассказанные мне истории.

КОМПЬЮТЕРЩИК, ЧЁРТ И АНГЕЛ

К моему удивлению, Мухтар оказался компьютерщиком. В моем тогдашнем понимании компьютерщики представляли из себя нечто бледное, прыщавое и очкастое. Мухтар, хоть и не был полным олицетворением брутальности, но всё же в моём понимании был далёк от этого образа. Он больше походил на коммерсанта, владельца какой-нибудь палатки на рынке. Он был пухлый и мордастый, словно Будда на китайских картинках, и я не мог представить, как он щёлкает по клавиатуре своими здоровыми мясистыми пальцами. Короче он был человеком утончённым и творческим (такими в моём понимании были все компьютерщики) и вращался в среде подобных людей.

Оказывается, утончённые люди тоже не прочь выпить компанией в пятницу. Мухтар с коллегами ничем в этом плане не отличались от меня и моих раздолбаев друзей. Каждую пятницу они собирались и сидели в одной кафешке в центре города.

Я заметил одну закономерность: ещё одна история начинается с пьянки и кафешки. В общем, в тот летний вечер пятницы, они в очередной раз собрались с друзьями. Вечеринка быстро набрала обороты и видимо вырвалась за рамки обычных посиделок, так как пьяная компания продолжала заказывать пиво до позднего вечера, пока у всех не закончились деньги. Я представлял себе Мухтара, веселящегося за столиком уставленным бутылками пива в кругу друзей, которые, наверное, тоже не походят на компьютерщиков. А что если меня выбросила на дорогу такая же компания загулявшихся программистов, подумалось мне.

Вечеринка закончилась вместе с деньгами уже за полночь, и наш герой, слегка пошатываясь, с пьяной улыбкой побрёл к дому, который был тут же неподалёку. Зайдя в свой подъезд и поднявшись на четвёртый этаж, он долго звонил в дверь. Открывать никто не собирался, вернее открывать было не кому. Жена Мухтара, неоднократно предупреждавшая его, что ещё один такой загул, и она уедет к родителям в этот раз привела свою угрозу в действие. Это не очень огорчило молодого программиста. Больше его заботил тот факт, что свои ключи от квартиры он оставил внутри и теперь не сможет в неё попасть.

А дальше стало происходить то, что выходило за пределы моего понимания. Мухтар поднялся на пятый этаж и постучался в квартиру, которая была сверху. Здесь ему тоже никто не открыл, но при очередном стуке, дверь вдруг отворилась сама. Компьютерщик без тени сомнения вошёл в квартиру. Не обнаружив никого в прихожей и в единственной комнате, он прошёл прямиком на балкон. Кстати, в этой квартире жила какая-то бабуля божий одуванчик. Очутившись на балконе, наш герой снял с верёвки висящую на ней простынь, скрутил её в жгут, крепко (как ему казалось) привязал к железной перекладине и, перемахнув через перила, начал спускаться вниз. В этот момент воспоминания Мухтара прервались, казалось бы на секунду.

Открыв глаза в следующий миг, он обнаружил себя в комнате с белым потолком, на кушетке, обвешанным капельницами. Не понимая в чём дело, он начал кричать, пока перед ним не вырос пожилой доктор азиатской внешности, в белой тюбетейке вместо колпака.

– Где мои кроссовки? – задал Мухтар, как ему казалось резонный вопрос. Действительно, белоснежные кроссовки фирмы Nike были только что куплены и, между прочим, за немалые деньги.

– Не знаю, – ответил доктор он же мулла. – Они теперь долго тебе не понадобятся. Дай Бог, чтобы вообще понадобились.

– Где я? – по сути, этот вопрос должен был быть первым.

– В больнице, в отделении реанимации, – спокойно ответил мулла, а потом спросил. – Ты мусульманин?

Находчивый остряк Мухтар сразу же нашёл, что ему ответить.

– А это как-то будет влиять на моё лечение?

– Пошёл на хуй! – Это было последнее, что сказал ему доктор.

Мухтар с радостью пошёл бы туда, куда его послали, но не мог этого сделать. Доктор резко развернулся и ушёл сам, словно до этого он дал указание сам себе. Это был первый и последний раз, когда Мухтар видел этого доктора муллу. Он даже начал сомневаться, а уж не привиделся ли он ему. А если это был ангел, над которым так глумливо подшутил казах. Может быть этот ангел увидел в нём своего клиента и хотел сопроводить его в рай, но когда понял, что ошибся не выдержал и выругался. А что, ангелы, дежурящие в реанимации тоже не железные.

– Вот и вся история, – грустно улыбаясь, закончил свой рассказ мой новый знакомый.

– Мухтар, – обратился я к нему, – в моей голове не укладывается несколько фактов. Скажи, а ты уже не первый раз вот так лазишь с балкона на балкон?

– Нет, тот раз был первый и последний.

– Скажи, а что тебя надоумило? Меня поражает даже не то, что ты проник в чужую квартиру, а сам способ, которым решил спуститься. Это же очень рисково. Ты может бывший спортсмен, эквилибрист, или часто видел, как это делают другие?

– Да ни чё я не видел, никакой не спортсмен… просто в голову пришло…сейчас сам не понимаю… – Будда продолжал невозмутимо улыбаться.

– А вот эта бабка, куда она делась? Ты узнал потом?

– Конечно узнал. Она и соседи утверждают, что её в тот вечер увозила скорая. Давление вроде… но вот когда вернулась никто не знает.

– А у тебя сомнения что ли, по поводу этого?

– Видишь ли, Игорь, в последний момент мне показалось, что кто-то там был сверху… – При этих словах лицо Мухтара сделалось мрачным.

– Ты же говорил, что ничего не помнишь?

– В том то и дело, что точно не могу сказать, но мне кажется…

– То есть, ты думаешь, что бабка всё это время была в квартире, в туалете, или скажем на кухне, а когда увидела проникшего в квартиру злоумышленника, развязала узел на простыни?

Казах молча пожал плечами.

– Знаешь, что я думаю, дружище? Ты зря грешишь на эту бабку. – Я приподнялся на кровати, насколько позволяли мои растяжки, чтобы видеть глаза Мухтара.

– Почему?

– Ну смотри: ты сам сказал, что это первый твой опыт лазанья по балконам, так?

– Ну, так…– согласился казах.

– То есть ты не знаешь, как профессионально завязать узел и как выбрать средство для такого трюка?

– Ну, узел я завязал обыкновенный, но крепкий в три раза, а материал, это уж что было под рукой.

– Во-от, узел должен быть затягивающимся, но это неважно, в твоём случае. Дело в том, что простынь это самое неподходящее для такого спуска средство.

– Почему?

– Скажу по своему опыту. Мы раньше так лазили в общагу к девчонкам. Они навязывали на простыни узлы и спускали их вниз. Так вот, из двух подъёмов, которые происходили на моих глазах, оба оказались неудачными. Простынь просто рвётся, как листок бумаги и скалолаз с размаху шлёпается жопой об асфальт. Слава Богу, что это происходит почти сразу, на высоте нескольких метров. Дело в том, что старые простыни сами по себе очень ветхие и хрупкие.

– Может быть, – снова пожал плечами казах.

– Ну и сам подумай, если эта бабка и увидела, что ты спускаешься с балкона, неужели стала бы так хладнокровно и молча развязывать узел, который под нагрузкой и не развязать, если он сам этого не сделает.

– Может ты и прав – сказал Мухтар. – Я и не собирался эту бабулю ни в чём обвинять. Просто показалось, что видел кого-то.

– Я думаю, что тебе показалось уже после того, как всё случилось. Это уже воображение, которое не успокаивается пока не дорисует всю картинку и не найдёт виноватого.

Рассказ Мухтара долго не давал мне покоя, и я мысленно неоднократно возвращался к нему. В моей голове крутился один вопрос: что подвигло этого рыхлого далеко неспортивного парня на такой неоправданный риск. Ведь он был не под экстэзи, а всего лишь под пивом. Как выглядел тот чёртик, который виляя хвостиком, заманивал его на верхний этаж. Каким был голос, шептавший ему на ухо «просто поднимись на пятый и спустись вниз с балкона на балкон. Это же так просто…». И опять множество «если» осыпалось дождём, крутилось водоворотом в моей голове.

Если бы он ушёл с этой пьянки чуть раньше;

если бы утром не забыл дома ключи;

если бы его не понесло на пятый этаж,

если бы у бабули вечером не поднялось давление;

если бы она не забыла закрыть дверь…

Как и в моём случае, все стекающиеся воедино факторы неумолимо вели героя к роковой развязке. Перед ним, словно один за другим загорались зелёные светофоры, приглашая его продолжать путь, ведущий прямо в эту палату.

Может ему и не показалось. Там сверху действительно кто-то был. Этот кто-то махнул ему на прощание маленьким копытцем и радостно вильнул серым облезлым хвостиком.

Васюков

Своего лечащего врача я увидел только на следующий день. Точнее врач был не мой, а общий – один на всю палату. После бессонной ночи, причиной которой явилась жутко ноющая нога, я уснул только под утро и был разбужен шумной компанией в белых халатах.

Их было четверо, и они входили в палату, как к себе домой, о чём-то громко разговаривая между собой. Трое были высокими как один, примерно одного возраста в районе тридцати, в белоснежных халатах и с розовыми лоснящимися лицами. На контрасте с обитателями палаты, они походили на богов, которые спустились с Олимпа, и теперь обнаружили, что не все их творенья вышли идеальными. Они, по очереди переходили от кровати к кровати и рассматривали лежащих, словно перед ними были неодушевлённые предметы.

Четвёртый бог был поменьше остальных постарше возрастом и показался мне немного приземлённее своих коллег. Он сутулился и держал руки в карманах короткого застиранного халата. Его лицо не было таким розовощёким, как у коллег, и ходил он как-то не вместе с ними, а больше за ними, словно немного отставая. Большие боги активно трясли головами, что-то записывали в планшетах и постоянно оборачивались с вопросами к этому маленькому. Тот что то отвечал на профессиональном тарабарском. Во всём его виде было нечто противоположное собранности. Была какая-то вальяжная расхлябанность в его жестах походке и хитром с прищуром взгляде. Было заметно, что уж кто-кто, а этот человек здесь на своём месте. Большие боги ненадолго задержались возле меня. На сегодня я оказался самым уникальным экспонатом.

– Как самочувствие? – спросил один генеральским басом и смерил меня стальным взглядом. «Этот точно главный».

– Отлично! – улыбнулся я. При виде этого генерала, мне почему то жутко захотелось отдать честь.

Мой бодрый ответ заставил всех четверых улыбнуться.

– Молодец! – сказал главный, и, обернувшись к маленькому, тихо дал какие-то распоряжения. Тот, в свою очередь, подойдя к моей койке, небрежно бросил мне на грудь большой рентгеновский снимок.

– На, полюбуйся на свои дрова, – сказал он звонким баритоном.

Я крутил перед глазами кусок серого мутного пластика, рассматривал его на свет и видел там действительно что-то вроде набросанных костром дров. Что это за дрова и с какого дерева было не понятно, но я догадывался, что это мои поломанные кости. «Да уж, наломал я дров».

– Это серьёзно? – спросил я больше для того, чтобы хоть как-то среагировать на увиденное.

– Сам-то как думаешь? – сказал он, проходя вслед за коллегами к соседней койке. – Готовься к операции, – бросил он, уже не глядя на меня.

Операция! Теперь, увидев снимок своей травмированной конечности, я стал понимать насколько всё сложно. Вот почему Лёхе никак не могли собрать руку. Это же надо разобраться и из наколотых бешенным лесорубом дров снова собрать дерево. Сложить хаотично разбросанные куски ствола, приделать на место обломанные сучья и ещё чем-то всё это скрепить.

Тем временем процессия из трёх богов покинула палату, оставив в ней одного маленького. И тут началось. Все мои соседи наперебой стали жаловаться, причитать и засыпать вопросами доктора, который оказывается и был нашим лечащим врачом.

– Сергей Иванович, а когда меня на операцию? На прошлой неделе обещали…

– Сергей Иванович, а у меня вчера вечером снова тридцать девять была, а с утра всего тридцать шесть…

– Сергей Иванович, что там по мне решили, когда гипс снимут?

– Сергей Иванович, а можно обезболивающее выписать помощнее? Всю ночь не сплю, болит…

– Сергей Иванович, кашель никак не проходит, наверное пневмонию схватил. Можете меня посмотреть?

Он находился в эпицентре этого несмолкающего потока вопросов и жалоб, словно воспитатель в детском саду среди оравы детишек. Детишки, толкаясь и перекрикивая друг друга, навзрыд рассказывают о своих проблемах и обидах, которые в силах решить только этот взрослый дядя. Только вот обижаются детишки не пойми на что. Они ябедничают, обвиняют нечто неодушевлённое, боль, температуру, духоту, кашель, бессонницу. Но добрый воспитатель знает, как их успокоить. Он находит подход к каждому, словно конфетки небрежно разбрасывая короткие ответы на пространные жалобы.

– Потерпи, не ты один… В очереди стоишь, я про тебя помню…

– А как ты хотел? Ты не на курорте… У тебя на минуточку травма и травма серьёзная. Температура имеет место быть, а жаропонижающее я тебе выписал…

– По тебе сегодня в три часа консилиум будет. Думаешь мне самому не надоело? Я уже сплю и вижу, как от тебя побыстрее избавиться.

– А что ты думал, дружок, двойной перелом это не компот…

И всё в таком роде. По его лисьему прищуру и расслабленной вальяжной позе с невынимаемыми из карманов руками было видно, что за всеми этими жалобами он не видит никаких проблем. Не потому, что это его не касается, а потому, что он находится намного выше этого и смотрит на всё с той высоты, на которую нам не суждено подняться.

Больше всего вопросов и жалоб, как ни странно происходило от Коли. До этого я вообще начал сомневаться, что он может говорить, а тут его словно прорвало. Он в мельчайших подробностях описывал доктору своё состояние за прошедший день. Рассказывал, про озноб, потом поднявшуюся температуру, потом про охвативший его жар, потом про то, что температура вдруг упала, потом снова озноб, температура жар и так далее по кругу с точными показателями градусника и временем, когда всё происходило. Васюков ( это была фамилия врача) во время каждой паузы, которую Коля делал чтобы вдохнуть побольше воздуха, коротко отвечал и на один шаг продвигался к двери. Но Коля держал его словно арканом, продолжая засыпать своими проблемами.

– И окошко надо открыть, а то я потею… – в довершение всего простонал Коля.

– Потеешь это нормально, значит живой ещё. – улыбнулся Васюков, стоя уже у двери. – А вот на счёт окошка даже не знаю, как быть. Сам же будешь жаловаться завтра, что кашель у тебя.

– Но здесь дышать невозможно – по-бабьи запричитал Коля.

– А я тебя сюда не звал! – вдруг жёстко ответил Васюков. – Мужики! – он громко обратился уже ко всем нам. – Запомните, Вы здесь не на курорте, и никто не будет потокать каждой Вашей прихоти! Вас сюда не звали!

Уже смягчившись, он продолжил.

– У меня, только один Вам совет на будущее. Не хотите всего этого…– он обвел рукой серые стены палаты, – не попадайте сюда!

Эти слова, брошенные им в тот день на выходе из палаты, я запомнил на всю жизнь.

Жидкий терминатор

Так текла моя новая жизнь среди капельниц, уток, жарких взглядов горячей Лариски, шуток Мухтара, бессонных ночей и периодических визитов родных. Я ждал операции, которую постоянно откладывали из-за непроходящей температуры. Словно школьник, готовящийся к серьёзному экзамену я с утра до вечера с интервалом в пятнадцать минут усердно пихал под мышку градусник, в очередной раз ожидая чуда. Но вместо чуда были стандартные тридцать восемь градусов. Однажды, отчаянно стряхивая градусник, после безуспешного измерения я разбил его об железный каркас кровати. Лариска материлась и грозила мне кулаком, после того как два часа прогонялась с тряпкой за маленькими ртутными шариками, которые разбежались по всей палате. Коля причитал, что нас всех нужно срочно эвакуировать, а то мы умрём, а весельчак Мухтар тут же родил очередной анекдот в тему.

В общем, никогда бы не подумал раньше, что буду с таким нетерпением ждать операции. Операция означала хоть какое-то изменение положения вещей, очередной шаг к чему то другому, новому, хоть какие-то изменения. Только какие это будут изменения и будет ли это шаг вперёд или назад до конца оставалось интригой.

Моего соседа справа выписали через три дня после моего заселения. Точнее он выписался сам, а ещё точнее – просто дал дёру. Причиной его побега явился визит следователя. Я стал невольным свидетелем разговора Мишки с представителем закона. В отличие от моего общения со следователем накануне, это был уже не разговор, а допрос. Оказывается, Мишка с корешем угнали мотоцикл у соседа. Когда они, улетев в канаву, срубили три молодых берёзки, кореш куда-то исчез, а Мишка, самостоятельно вправив ногу, (между прочим, с открытым переломом) вышел на дорогу и поймал попутку, которая и доставила его в больницу. Мотоцикл так и остался похороненным где-то там в чигирях. Сосед сопоставил одновременное исчезновение мотоцикла и Мишки и усмотрел в этом злую закономерность. Через два дня он написал заявление, в котором обвинял Мишку в угоне. Следователю не понадобилось много времени, чтобы дожать мягкотелого подозреваемого, так что уже через час этой тёплой беседы Мишка подписал признательное показание. Весь последующий вечер он искал возможность связаться с корешами, чтобы сообщить о том, что его замели и нужно срочно тикать, пока есть возможность. Лариска, щедро подкупленная связкой бананов (они, кстати, были моими), позвонила с поста, по указанному Мишкой номеру. Ближе к ночи подтянулись кореша, точнее кореш и его жена – огромная бабища, которая была здоровее обоих друзей вместе взятых. Они притащили Мишке, старое шмотьё, взвалили его на плечи, так как костылей не было и как раненного комиссара выволокли из палаты. На прощание мы с Мухтаром помахали Мишке руками и пожелали ему удачи. Хотя какая здесь может быть удача? Далеко ли он собрался бежать в таком виде? От силы сможет доехать до своей деревни и скрываться у бабки на сеновале, как партизан от немцев. Но ведь и это только до поры до времени. Как бы то ни было, но Мишка сделал свой выбор, благодаря которому место на кровати справа от меня освободилось.

Как говорится, свято место пусто не бывает. Мишка убежал в ночь с четверга на пятницу, а это означало, что соседней кушетке оставалось пустовать от силы один день, ведь приближалась знаменательная ночь с пятницы на субботу. По рассказам пациентов и сестёр именно в эти ночи отделение ожидало большой приток свежих туристов.

Турист заехал с первым лучом субботнего солнца. Раннее утро было тем самым временем, когда я хоть немного мог забыться сном. Меня разбудил шум голосов. Справа суетились две сестры и санитар, перекладывая что-то с каталки на кровать. Это «что-то», было ещё живым, но, судя по внешнему виду, совсем ненадолго. Между спинами склонившихся над непонятным субъектом санитарок, я увидел огромный шмат окровавленной плоти, на фоне которого странным образом выделялись белки глаз. Чудовище, покрытое кровавой коростой, обладало вполне человеческими глазами, которые спокойно моргали, и водили зрачками, озираясь вокруг. Санитарки долго возились над обезображенным телом, пытаясь найти на кровавом фоне вены, чтобы воткнуть в каждую руку по капельнице. Когда они наконец-то ушли, я ещё раз взглянул на своего нового соседа. И тут же отвернулся.

– А чё, в реанимации мест нету? – проговорил Мухтар, который даже присел на кровати, увидев кошмарное зрелище.

Я пожал плечами, подумав про себя, что для полноты ощущений мне как раз не хватало, чтобы рядом со мной умер человек. Это произойдет почти в полуметре от меня, и я даже услышу, как отлетает его душа̀.

– Привет, мужики! – внезапно произнёс этот шмат кровавого мяса.

Я начал медленно поворачиваться к нему. Наверное, я бы с меньшей опаской поворачивался, если бы со мной поздоровалась тумбочка. Где то в десяти сантиметрах под глазами у чудовища обнаружился рот, и мне показалось, что этот рот улыбается.

– Вот я попал! – сказал рот и закрылся, чтобы тяжело сглотнуть.

– Да уж, братан, ты сейчас так себе выглядишь! – неуместно пошутил Мухтар. – Как тебя угораздило?

Я бросил на казаха испепеляющий взгляд. Нашёл, кого спрашивать!

– Заебись на заправку съездили, – к моему удивлению ответило чудовище, и я увидел, что его глаза заблестели.

– Братишка, есть закурить? – взгляд чудовища был обращён ко мне.

Я ответил, что не курю и его глаза с мольбой посмотрели на Мухтара. Тот, пожав плечами, сунул зажигалку в пачку и собрался швырнуть весь курительный комплект новому гостю, который уже приподнял окровавленную руку.

– Стой! – закричал я казаху. – Не ему, мне кидай! – Я сам поймал пачку, достал из неё сигарету и помог новому соседу прикурить. Огонёк зажигалки предательски дрожал в моих руках, когда я вынужден был смотреть в упор на окровавленное лицо. Покурив, новый сосед заметно оживился и тут же начал рассказывать свою историю. Точнее это была обрывочная версия из того, что он мог вспомнить.

Уже через несколько часов тёмные пятна в этой истории будут заполнены следователем, женой и друзьями Вована (так он сам представился). А пока он мог вспомнить только то, что выпивал с двумя друзьями на хате. Посреди пьянки у корешей родилась идея, что с утра они поедут купаться. В целом идея была неплохой, если не учитывать тот факт, что заправляться они зачем-то поехали ночью. Кто-то высказал предположение, что в субботу с утра на заправке будет много народу, поэтому заправиться лучше сейчас. Вован естественно не помнил, кто это был, но я точно знаю, как он выглядел. Это был всё тот же маленький серый чёртик, по очереди нашёптывающий в уши пьяным друзьям бредовые идеи.

Заправка находилась в двух кварталах от дома, и дело было буквально о пяти минутах. Беспечные собутыльники выложили на тарелку только что сваренные пельмени и раскупорили очередную бутылку. «Смотаемся быстро, даже остынуть не успеют» – решили они. Потом друзья уселись в сорок первый Москвич, который скучал возле подъезда и с залихватским визгом колёс вылетели со двора. За рулём был один из друзей Вована, он же хозяин машины и родной брат второго друга, который сел сзади. Вован занял место рядом с водителем. Он плохо помнит дорогу, да и что там помнить, если они не проехали и тех двух кварталов, которые отделяли их от заправки. Это случилось, наверное, через минуту, после того, как они выехали на главную дорогу. Яркий свет, удар и …

Пришёл в себя Вован уже здесь в больнице. Он ещё он не знал о судьбе своих друзей и о том, что же конкретно произошло.

Первой в палату прилетела жена Вована. Она рыдала, сюсюкала с ним, как с маленьким карапузом и протирала всё его тело марлей, смоченной фурацилином.

– Вовочка, давай мой хорошенький ручку, сейчас я её фурацилинчиком…. Вот так…не больно? Шш…шш… я тихонечко, вот так. Тебе не больно мой хороший?

Но Вовочке было уже по барабану. Он лежал и отрешённо смотрел в потолок. Жена принесла плохие новости: из трёх человек, находившихся в машине, в живых остался он один. Жена слой за слоем удаляла с Вована запёкшуюся кровь, словно отмывала младенца, только что извлечённого из материнского чрева. И, о чудо! Вован преображался на глазах. За один час он превратился из кровавого фарша во вполне симпатичного паренька. Вместо кровавых полос и разводов на теле остались одни царапины, порезы и ушибы. Самой большой травмой оказалась сломанная ключица. Вот уж кто поистине родился в рубашке! Ведь он сидел на самом потенциально опасном месте, рядом с водителем. Позднее он расскажет, что это была не первая смертельная ситуация, из которой он выходил практически невредимым. Но в этот день его поджидал ещё один неприятный сюрприз.

Визит следователя являлся непременным атрибутом для каждого, кто оказался в этой палате. Не миновал он и Вована. Увидев очередного человека в погонах, я подумал, что следователей нужно прикреплять к палате, подобно докторам. Ведь было бы гораздо лучше, если бы у всех нас был свой следователь . В очередной его визит мы бы могли его расспрашивать, как там продвигаются наши дела, так же, как сейчас мы донимаем нашего врача. Но следователь опять оказался очередным и новым. Он долго пытался выудить у Вована, что тот помнит о деталях самой аварии. Но Вован действительно ничего не помнил.

– А что говорят они? – спросил он.

– Кто они?

– Ну те…из другой машины…

– Из копейки? – следователь печально улыбнулся. – Там тоже все готовченки. Троица таких же пьяных долбоящеров. И что Вас несёт на дорогу в четыре часа ночи. – Сказав это, он встал и захлопнул папку, словно в конце кона выкинул пикового туза.

Эта история снова поразила меня своей фатальностью и материализовалась в моём сознании, как и предыдущие.

Перед моим мысленным взором мелькали картинки. Я видел две веселящиеся на разных концах города компании; видел словно в двух параллельных кадрах, как сначала обе троицы чокаются и выпивают, то и дело запрокидывая головы; потом те и другие, словно что-то вспомнив начинают собираться. Те и другие выходят из своих жилищ, садятся в машины. Одна троица садится в Москвич, другая в Копейку. Обе машины перегазовывая рвут с места; в обеих весёлые лица пьяных пацанов; обе куда то едут: одна ныряет в арку между домов, другая несётся по улице; одна поворачивает направо и едет вдоль сонных домов с потухшими окнами, другая несётся проскакивая один за другим красные светофоры. Потом первая выезжает на большую дорогу, поворачивает налево и опять с визгом рвёт в сторону первого светофора. Вторая проскакивает очередной красный…

БАХ!

Вот здесь они и встретились. Две машины…всего две машины куролесят по пустым дорогам ночного города, но по какой-то роковой случайности их траектории пересекаются именно в этой точке. БАХ и всё кончено. Удар и грохот услышат только некрепко спящие жильцы домов напротив. Те в машинах не услышат ничего. Наверное, это просто вспышка. Рёв «Ромштайна» из магнитолы обрывается внезапной тишиной; вопли солиста «Сектора газа» рвутся на полуслове. Одновременно с разлетающимся лобовым стеклом Москвича из него выпархивает Вован. Он словно в замедленном кадре пролетает над копейкой и плавно падает в кусты на обочине. Это единственное материальное тело, которое покидает машину. Все остальные кто раньше, кто позднее тоже покинут эти машины, только сделают это отдельно от своих тел. Свои истерзанные тела они оставят закованными в дымящуюся покорёженную жестянку.

Последняя картинка, которая завершала эту историю долго не давала мне покоя. Я видел тарелку с дымящимися пельменями, одиноко стоящую посреди стола. Я видел, как постепенно тает дымок над тарелкой, как пельмени, словно уставшие ждать, покрываются жирной маслянистой корочкой. Они никого не дождутся ни сегодня, ни завтра и магнитола ещё долго будет гонять реверсом кассету с «Сектором газа».

Вован преображался прямо на глазах. Из кровавого месива, которое он представлял ещё утром , уже к вечеру он превратился в подкаченного паренька с круглым добродушным лицом. Теперь он выглядел гораздо лучше нас, калек, прикованных к своим кроватям. Он сидел на кровати, скрестив по-турецки ноги и болтал без умолку. Апатия, вызванная известием о гибели друзей, быстро прошла, и теперь он делился историями из своей жизни. Истории были по большей мере печальными, а местами даже страшными, но их суть смягчалась весёлым ироничным повествованием и счастливой (правда только для Вована) концовкой. Он рассказал, как сумел чудом уцелеть во время обстрела колонны в Чечне, где он проходил срочную службу, как он один из всех выбрался из горящего Бэтэра и потом скрывался за ним от пуль ду̀хов. Ещё была история, как он, будучи в доску пьяным, на отцовском Жигуле въехал в транспортное кольцо, которого не заметил в темноте. Да, оказывается в состоянии автопилота можно не увидеть огромную магистраль, по которой мчатся машины. Что уж тут говорить об одиноком человеке, стоящем посреди дороги.

В центре кольца стояла стелла с билбордом. Жигуль на полном ходу протаранил железную стойку, и билборд рухнул прямо на крышу машины, полностью смяв её с правой стороны. Но счастливчик Вован на этот раз находился слева. Машина была в хлам раскурочена. Невредимый, Вован выбрался через разбитую лобовуху, и, как ни в чём не бывало, пошёл домой. Явившись поутру к гаишникам, он сказал, что ничего не знает, что машину видимо кто-то угнал. Это выглядело правдоподобно, так как никто не мог поверить, что этот улыбчивый парень без единой царапины мог ещё вчера находиться в полностью расплющенном автомобиле.

Уже к вечеру следующего дня Вован настолько восстановился, что мучительно захотел выпить. Он бегал за медсестрой (да, он уже спокойно, правда, чуть прихрамывая, передвигался по палате) и клянчил у неё спирт. Строгая сестра по имени Лидия, быстро растаяла под напором темпераментного Вована, и налила ему сто грамм. Он вернулся в палату с блестящими глазами и томной улыбкой на располосованном лице.

– Получилось? – задал я вопрос, который был больше риторическим.

– У меня всегда всё получается – надменно задрав голову, сказал Вован, и я почувствовал запах свежего перегара.

– А мы тебе погоняло придумали…– я не мог не поделиться с новым соседом его новой кличкой, которую мы с Мухтаром сочинили в его отсутствие.

– И какую же? – насторожился Вован.

– Жидкий терминатор, – сказал я смеясь. Мой смех подхватил Мухтар, и даже угрюмый Коля слегка шевельнул усом.

– Обоснуй! – засмеялся в ответ Вован.

– Просто ты так же быстро восстанавливаешься, как тот в кино. Ещё вчера тебя привезли сюда разобранного на части, и вот ты уже бегаешь и выпивку ищешь.

– А чё, пусть будет – улыбался захмелевший Вован. Кликуха хоть и стрёмная, но не самая плохая. Пацаны поржут…– на этих словах он осёкся и погрустнел, видимо осознав, что те пацаны, которых он имел ввиду, уже не поржут никогда.

Уже через час я стал понимать, что прозвище «Жидкий терминатор» полностью оправданное, потому что Вован стал интересоваться, как ему подбить клинья к Лариске. Он сразу же оценил темпераментную санитарку, сделав вывод, что она не прочь поделиться своим роскошным телом с некоторыми страждущими. Я подтвердил, что его вывод верен, и он на правильном пути.

– Действуй смелее, братишка, всё в твоих руках – напутствовал я его, когда он выходил из палаты в поисках санитарки.

В глубине души, я надеялся, что Лариска не даст Вовану. Не могу сказать, что это была ревность, но какое-то схожее чувство явно поселилось во мне. Я считал Лариску потенциально своей женщиной здесь. Если бы не моё безвыходное положение я уже давно мог ею воспользоваться, тем более она делала очень прозрачные намёки и даже была готова делать это здесь в палате, под взглядами Мухтара, Коли и других пациентов. Только вот я не был готов, ни морально, ни физически. К сожалению, я не был «Жидким терминатором».

Он вернулся в палату через час и упал на койку с довольным видом.

– Ну как? – я снова задал вопрос, который не требовал ответа.

Вован поднял кверху большой палец и надменно ухмыльнулся, мол, а как еще могло быть.

В этот момент я испытал настоящие муки ревности. Было так, словно мне изменил самый близкий человек. Эх, знала бы об этом моя жена…

Чувство ревности к Лариске, сидевшее во мне, выливалось в санкции против неё. Я почти не разговаривал с ней, при необходимости грубо отвечал, и перестал давать ей принесённые мне фрукты, которыми раньше щедро делился. Ещё одно открытие посетило меня тогда. Оказывается можно ревновать человека, к которому не испытываешь ничего кроме лёгкого влечения. Ревность не более чем чувство собственника, которому кажется, что кто-то посягает на его вещь. Самое интересное, что он начинает дорожить этой вещью тогда, когда чувствует, что может её потерять.

Наверное, соседи заметили мой гнев и понимали в чём тут дело, но помалкивали. Одна только Лариска так ничего и не заметила. Ей было по барабану, у неё появилась новая любовь.

У Вована получалось всё, за что бы он не брался, и мне казалось, что он человек необычайного везения. Даже когда мы играли с ним в нарды, он всегда выкидывал нужные ему кости. Я был уверен, что он мухлюет, и как-то по-особенному кидает кубики, чтобы они ложились так, как ему надо.

– Научи меня так кидать, – сказал я ему, после очередной проигранной партии.

– Как? Просто кидаешь и всё…

– Да ладно тебе, ты выкидываешь то, что тебе нужно.

– Я просто загадываю, сколько хочу, и они выпадают, – добродушно улыбался Вован.

– Так не бывает. Хорош гнать, давай колись.

– Моя рабочая рука, правая. – Вован похлопал себя по подвешенной на бинте руке. – Я кидаю левой. Думаешь, если бы я мухлевал, смог бы быстро научиться делать это нерабочей рукой?

«Действительно похоже на правду, – подумал я. – Неужели правда так везёт?».

На самом деле, мне очень часто встречались люди, которым определённо везёт в азартные игры, но чтобы везло до такой степени?

Он был словно с другой планеты, у него получалось всё на раз; перед ним открывались все двери. Такое у меня сложилось впечатление о «Жидком терминаторе».

Одно обстоятельство смущало меня, и оно портило всю теорию о существовании таких вот абсолютно счастливых людей.

Почему он здесь? Почему раз за разом он оказывается в ситуациях на грани жизни и смерти? Он словно катается на страшных аттракционах, играет в компьютерную игру, где у него несколько жизней. Словно кто-то, или что-то преподавая ему уроки, говорит: «Вовочка, смотри как всё может произойти. Я хоть и люблю тебя, но вынужден снова наказывать».

Что он делает не так? За что ему раз за разом преподносят эти уроки?

Экзамены

Через три недели, после моего заселения наконец-то настало время наших с Мухтаром операций. Они были назначены с разрывом в один день, и оба мы испытывали торжественное волнительное чувство, ведь мы так долго этого ждали. Мы были словно студенты перед решающим экзаменом, к которому так долго готовились.

Анестезиолог – плотный высокий мужчина солидного вида в белоснежном халате, очках в тонкой позолоченной оправе, надёжно сидящих на мясистом красном носу, из-под которого словно стрелочки расходились ровно подстриженные тонкие усики, посетил нас в один день. Он по очереди расспрашивал нас о перенесённых в детстве заболеваниях и о препаратах, на которые есть аллергия. Весь вид и тон его были настолько доверительными и располагающими, что поначалу мне показалось, что это единственный доктор в этой больнице, которому по-настоящему небезразлична судьба пациентов. Моё мнение слегка изменилось, когда Семён Николаевич (так он просил себя называть) подошёл к сути вопроса. Она сводилась к тому, что оказывается, в больнице совсем нет приличного наркоза. Есть какой-то непонятный и ненадёжный (он называл марку, но я не помню) от которого очень долго отходишь, да и вообще он вызывает сильную аллергию. Существует, конечно, ещё один бесплатный вариант, когда наркоз вводят местно, уколом в спину, но в этом случае ты всё время находишься в сознании, а обезболивается только часть тела, которую будут оперировать. Короче, нормальный наркоз, от которого и отойдёшь быстро и в кому не впадёшь стоит порядка восьмиста тысяч. Эта информация меня несколько шокировала. Было так, словно получаешь внезапный удар в лоб от человека, от которого меньше всего этого ожидаешь. Но делать было нечего, и я согласился. В моей голове ещё очень живо стояла сцена со сверлением ноги на живую. Деньги это большие, но они у нас были, так как я недавно продал машину.

«Славно, – думал я, – часть машины поменяем на наркоз, а другую часть на аппарат Елизарова. Поменяем сто лошадей на одного хромого коня, который не факт, что и пахать то сможет».

Мухтар не продавал в ближайшее время ни машины, ни квартиры и, скорее всего не собирался этого делать, поэтому согласился на бесплатный вариант в виде спинномозговой анестезии. Меня тронула эта самоотверженность казаха. Это была первая операция из множества, которое ему ещё предстояло сделать, и она приходилась на предплечье руки. Может быть, в его ситуации и мне пришлось бы выбирать, на что отложить общий наркоз, а где поскрипеть зубами.

Итак, первой настала очередь Мухтара. Утром, в день назначенной операции к нему снова пришёл анестезиолог. Он мерил ему давление, температуру, задушевно расспрашивал, как он спал ночью и как себя чувствует. Так в камеру к смертнику перед казнью приходит священник.

Потом в палату завалились два весёлых мордоворота интерна и покатили кровать вместе с Мухтаром и подвешенными к нему гирьками к выходу.

Все помахали ему руками на прощание и пожелали удачи. Я смотрел на пыльный квадрат на полу, где только что стояла кровать Мухтара, и палата в моих глазах сразу же изменила свой вид. Она уже не была той палатой. Она не могла существовать без этого весёлого буддоподобного казаха в углу.

Первый студент скрылся за дверью экзаменационной аудитории. Мне, (второму по очереди), остаётся ждать его возвращения. Каким он появится в этой палате. Счастливым и улыбчивым, или стыдливо прячущим свою зачётку. А может быть выйдет профессор, и, разведя руками, скажет: «К сожалению, ваш товарищ совсем не готов. Мы вынуждены были его отчислить».

Но уже через два часа казаха вернули на место живым и здоровым. Точнее здоровья в нём осталось столько же, сколько и было до операции. Его предплечье украшала массивная конструкция, состоящая из двух колец, скрепленных между собой стальными шпильками. К отверстиям в кольцах крепились концы стальных спиц пронизывающих насквозь предплечье казаха. Он ещё не отошёл от наркоза, поэтому весело улыбался, с жаром передавая свои впечатления от операции. Он рассказывал, как ему на спине маркером рисовали какие-то диаграммы, потом сделали укол, после которого вся верхняя половина туловища отключилась. Я представил себе казаха, которому отключают верхнюю половину туловища, тогда как нижняя отключена уже три недели. То есть из неотключенного у него оставалась одна голова. Этакий колобок с азиатским лицом.

Руку его зачем-то отгородили ширмой, хотя можно было просто попросить отвернуть голову, она-то у него работала. Дальше по его рассказу началось самое интересное.

– Прикиньте, мужики, я чувствовал себя сломанным механизмом, который чинят в слесарной мастерской. Из инструментов там одни гаечные ключи, плоскогубцы и дрель. Я в кино привык видеть, что хирург просит у ассистентов скальпель там, тампоны разные, пинцет… А наш Васюков, только успевал интернам командовать: ключ на десять, ключ на тринадцать, дрель и всё в этом роде. Я только и слышал, как ключи об гайки клацают и дрель визжит. Нас реально тут, как конструкторы собирают.

«Да уж – думал я, – одни разбирают на части, а другие собирают».

Действительно, кольца с дырочками походили на часть детского конструктора. Были такие в далёком прошлом, состоящие из железных планок изрешеченных отверстиями. Планки нужно было соединять винтиками, которые шли в комплекте с маленьким гаечным ключом. Вся беда в том, что из этих планок и уголков нельзя было создать что то красивое и эстетичное. Все конструкции получались уродливыми, и понять, на что похоже новое творение мог только сам сборщик. Тут требовалось богатое воображение, на что, наверное, и рассчитывали создатели конструктора. Интересно, а у доктора Васюкова был в детстве такой конструктор? Что он представлял себе, когда собирал очередную конструкцию?

Вся тонкость местного наркоза в том, что его действие заканчивается мгновенно. Нет никакого плавного перехода, поэтому боль от свежей травмы обрушивается на тебя внезапно. Уже в конце своего повествования Мухтар не был таким весёлым и как будто таял на глазах. Его лицо покрыла испарина, и очень скоро тонкие губы искривились в мучительной гримасе. Ещё немного и он начал стонать, скрипеть зубами и метаться на кровати. Его голова елозила по подушке туда-сюда. Боль полностью заполнила его. Она завладела его телом и сознанием, парализовала его волю, она в мгновенье сделала из него рычащее, стонущее животное. Всё пропадает и уходит на второй план, когда боль захватывает роль первой скрипки. Этот противный скрип пронизывает тебя насквозь, и ты готов на всё, иногда даже умереть, лишь бы этот скрип прекратился. Я наблюдал за страдающим казахом, и его боль частично передавалась мне. Я примерял на себя его шкуру, ведь нечто подобное предстоит пережить и мне. Как я буду переносить эту боль, буду ли пытаться держаться, как сейчас делает это Мухтар, или заору во всю глотку. А может так правильнее? Может не нужно сдерживать этот крик? Может только звериный рёв поможет тебе выжить, как совсем недавно он помог мне, когда сверлили мою ногу. Что в этом постыдного? Если тебе больно, ори во всю глотку.

– Если тебе больно, ори во всю глотку! Не стесняйся тут никого, так будет легче, – повторил я вслух свои мысли.

И его прорвало! Он заорал так, что, подскочила вся больница (по крайней мере, всё отделение). На крик сбежались все, кто был в округе: медсёстры, доктора, санитарки.

Васюков с вечно невозмутимым лицом продрался через скучившихся сестёр и наклонился над зажмурившимся Мухтаром, который набирал воздуха, чтобы заорать снова.

– Ты в порядке? Неужто так больно?

– Ещё как Сергей Иванович! Терпежа нету…

– А ты думал? Аппарат на предплечье это не компот… – В словах Васюкова не было утешения, но в весёлом тоне звонкого баритона можно было услышать «Всё так и должно быть. Не переживай, скоро пройдёт».

– Лида, вколи ему пару кубиков промедола, – скомандовал он сестре и вышел из палаты.

Я заметил, что казаху полегчало ещё до того, как укол стал действовать. Может это произошло, благодаря одному виду невозмутимого Васюкова, а может благодаря тому, что Мухтар прокричался. Так, или иначе, острая боль ушла и в таком виде уже больше к нему не возвращалась.

Вслед за Мухтаром наставала пора моих испытаний. За день до операции мне сделали клизму (ох какая же это противная штука) и начисто побрили правую ногу. Раньше это с удовольствием сделала бы Лариска, но только не в этот день. Во-первых, я уже не был её любовью, а во-вторых её настоящая любовь сегодня выписывалась из больницы. Да, «жидкий терминатор» уже восстановил свою оболочку из разбросанных кусков биоматериала, и ему надо было идти спасать мир, или хотя бы шокировать его своими очередными выходками. А пока он сидел на кровати и наблюдал, как медсестра по имени Лидия пытается брить мою мохнатую ногу тупым одноразовым станком.

– Чё же ты на сухую то? Пена для бритья нужна, – комментировал Вован действия медсестры.

– Вот сходи и купи, – недовольно бурчала Лидия, сосредоточенно скребя мою ногу. Было в ней что-то мужское, грубое. Она обращалась с частями тел пациентов, как с неодушевлёнными предметами, которые не могут болеть. Она с одинаковым равнодушием словно в тряпки втыкала иглы в вены и в ягодицы, и её не трогали мольбы и крики боли, когда она попадала десятый раз тупой иглой в одно и тоже место, на закостеневшей заднице. Нет, это не было садизмом, это была хладнокровная работа механика, которому не очень-то по душе его работа. Поэтому, когда бритва поднялась выше к моему лобку, я остановил Лидию, сказав, что остальное сделаю сам.

Мухтар, который к этому времени полностью отошёл от операции и снова погрузился в свою ироничную ипостась, решил пощекотать мне нервы.

– Ты слышал, что во время операций пациенту очень часто удаляют не тот орган, или часть тела, или оперируют не там где надо? – спросил он, приняв серьёзное выражение лица.

– Ты это к чему щас? – насторожился я.

– Да так, в газете вот недавно прочитал, что мужику ногу другую ампутировали…

– Хорош нагнетать, братишка, – улыбнулся я. – Чё там совсем слепые работают? Чай хирурги. Тебе ведь аппарат на место поставили, а не куда-нибудь на член прикрутили…

– Так я был в сознании и если что мог контролировать, что там происходит. Ты же у нас будешь в полной отключке. А что касается хирургов, откуда ты знаешь, как там будет. Формально оперирует Васюков, а если он пойдёт курить, скажем, и тебя на съедение интернам отдаст. Ты знаешь, сколько их было там в операционной? Я даже представить боялся, что может быть, если Васюков хоть на минуту отвлечётся, – смеялся казах.

– Ну вот, бля, спасибо, – в сердцах крикнул я, откинувшись на подушку. – Знаешь, Мухтар, шутки шутками, но бессонную ночь ты мне обеспечил.

– Да ладно, Игорёк, не напрягайся. Всё будет тип-топ, – веселился казах.

– А ведь ты прав, – я снова приподнялся на локтях. – Вдруг они из меня пособие для интернов сделают.

– Да нет, ты чё так загоняешься, быть не может, – попытался успокоить моё разыгравшееся воображение Мухтар.

Но было уже поздно. Казах разбудил моего зверя, который не мог успокоиться, пока не сделает всё, чтобы исключить малейшую опасность. Я нашёл на своей тумбочке зелёнку и ватные палочки. Обмакнув палочку в бутылёк с зелёнкой, я крупными буквами вывел на своей левой ляжке надпись: «ЭТА НОГА ЗДОРОВА».

Вован развеселился, увидев моё творение, и озвучил его соседям по палате. Все, кроме вечно страдающего Коли, дружно захохотали.

– Ну это ещё ничего не значит, – смеялся Мухтар. – Думаешь, интерну это что-нибудь объясняет? То, что нога здорова совсем не означает, что её не нужно оперировать.

– А что тогда делать? – озадачился я.

– Нужно подписать, какую ногу надо оперировать. – Пытаясь изобразить серьёзный вид, сказал Мухтар.

– Нет, на этой ноге лучше ничего не писать, – вслух подумал я и, обмакнув палочку в зелёнку, дописал снизу. «ОПЕРИРОВАТЬ ТАМ». Рядом с надписью я нарисовал жирную стрелку, указывающую на соседнюю ногу. Вован и Мухтар снова укатывались от смеха.

– А если…– захлёбываясь от хохота, казах долго не мог продолжить свою новую затравку. – А если они положат тебя на живот и не увидят, что там написано.

– Вован, умеешь красиво писать? – сдерживая смех, спросил я Терминатора.

– Обижаешь, начальник! Знаешь, какие я татухи в армии набивал? Да я, между прочим, художественную школу заканчивал. – Вован самоуверенно тыкал пальцем себе в грудь.

– Картины писать не надо. Ты напиши красиво на спине, где то пониже лопаток.

– Чё писать то? – Вован застыл с зелёной палочкой в руке.

– Напиши так, – говорил я, повернувшись на бок и подперев голову, как Пушкин на памятнике. Напиши так…

«ЕСЛИ ВЫ ВИДИТЕ ЭТУ НАДПИСЬ, ЗНАЧИТ, Я ПОВЕРНУТ НЕПРАВИЛЬНОЙ СТОРОНОЙ».

Вован долго не мог начать, так как его сотрясал хохот. Наконец-то он сосредоточился, и вывел, то, что я его просил.

– Ну вот, теперь полный порядок! – с удовлетворённым видом я откинулся на спину.

Потом Васюков расскажет, что благодаря моей выходке, они чуть не сорвали операцию. Такого дружного хохота операционная ещё не видела. Ржали все: Васюков, интерны, врачи. И ещё долго они не могли сосредоточиться, чтобы начать операцию.

В день операции я проснулся в приподнятом настроении. Так бывает, когда ждёшь какое-то событие. Я знал, что всё будет хорошо. Я всегда сдавал экзамены, несмотря на то, что часто не был к ним готов. И перед каждым экзаменом у меня был небольшой мандраж. Нет не ужас, а чувство, которое чем-то даже приятно. Приятный страх, когда знаешь, что, в конце концов, всё будет хорошо. Это ощущение необходимо, когда нет другого пути, кроме того опасного промежутка, который необходимо пройти. Нельзя отказаться. Ты выбираешь только упасть тебе духом, или смело и восторженно идти вперёд. Те, кто выбирает первое, дальше не пройдут, а я пока что продолжаю двигаться.

Всё проходило по тому же сценарию, что и с Мухтаром. Анестезиолог явившийся, чуть только я открыл глаза, поставил мне градусник и измерил давление. На этот раз всё было в норме (на экзамене я всегда тяну билет, который мне нужен). Уходя, он спросил, готов ли я к операции, и когда я утвердительно кивнул, потрепал меня по плечу со словами:

– Ну и молодец! Главное держи хвост пистолетом!

Сейчас он напомнил мне секунданта, который в углу морально готовит бойца к выходу в центр ринга.

Васюков перед операцией в палате не появлялся. Он, как главное действующее лицо, как строгий экзаменатор ждал где-то там за кулисами. Потом явились два интерна, которые долго корячили мою кровать на колёсах, чтобы вывезти меня из палаты головой вперёд (ох уж эти приметы). В первый раз за три недели я покинул стены тесной палаты, и теперь всё вокруг казалось новым и интересным. Мир, сузившийся до четырёх грязно-белых стен, немного раздался в стороны. Моя кровать, запряжённая интернами, с грохотом катилась по огромному пролёту отделения, и я махал рукой всем, кто встречался на пути. Я помню проплывающие мимо, улыбающиеся лица парня на костылях, двух сестричек на посту, Лариски, которая только шла на работу. Все они отвечали на мой жест и махали рукой вслед. Я чувствовал себя космонавтом, поднимающимся на борт корабля. Потом мы спустились на огромном смрадно воняющем лифте и оказались в помещении, стены и пол которого были покрыты белым кафелем. Здесь стрелочка моего страхометра начала трепыхаясь подниматься в красную зону. Интерны скрылись за большими дверями с овальными иллюминаторами, и я остался один в этом белом холодном помещении.

«В КОМНАТЕ С БЕЛЫМ ПОТОЛКОМ, С ПРАВОМ НА НАДЕЖДУ…»

«Вот он предбанник между жизнью и смертью – думал я, приглядываясь к своему отражению на кафеле. – Отсюда только два пути на лифте. Или вниз в подвал, или наверх, в свою палату». Страх набирал обороты, но двери открылись и те же интерны закатили меня в соседнее помещение. Яркий свет, слепящий глаза, не давал мне осмотреться и понять что происходит.

Аттракцион начался, пристегнитесь покрепче. Я слышал, как вокруг меня суетится много людей. Мне натирали запястья обеих рук, втыкали в них иглы, одевали на средний палец какую-то штуку по ощущению похожую на презерватив. Яркий свет внезапно померк, и я раскупорил зажмуренные глаза. Надо мной свисало круглое лицо анестезиолога.

– Как себя чувствуешь? – спросил он.

– Отлично! – я попытался улыбнуться.

– А чё так боишься то? Пульс вон зашкаливает…– я увидел в каждом стекле его очков маленькое отражение своего лица.

– Да не боюсь я…– я вдруг стал чувствовать, что мой язык еле ворочается во рту.

– Ладно, считай в обратном порядке от десяти до нуля.

Его голос стал раздваиваться, словно мы находились в пещере, или горной долине.

– Десять, девять, семь… нет восемь, семь….шесть…семь…пять…че…

Всё! Я растворился в ослепительно белом свете. Я стал белым пространством, без мыслей, без прошлого, без будущего.

Вернувшись, я ощутил себя на дне глубокого озера наполненного кроваво-красной жидкостью. Я был придавлен километровой многотонной толщей, навалившейся на меня и парализовавшей движения и дыхание. Я с огромным усилием вдыхал эту жидкость, которой были наполнены лёгкие и, тяжело выдыхал, чувствуя, как она бурлит, пузырями поднимаясь на поверхность. Нужно было как-то выбираться. Я пробовал шевелить руками и ногами, но они были словно намертво прикованы, придавлены к дну, на котором я себя обнаружил. Нужно кричать! Может кто-нибудь придёт на помощь. Вместо крика из горла выходили пузыри, которые вереницей устремлялись наверх, на поверхность озера. Иногда такое случается во сне, когда ты чувствуешь, что находишься здесь и сейчас лежащим на кровати, а над тобой нависает что-то страшное, человек, или зверь. Тебе нужно открыть глаза, нужно проснуться, чтобы что-то предпринять. Но ты лежишь не в силах пошевелить конечностями и разлепить глаза. Тогда ты начинаешь делать усилия, направленные на то, чтобы открыть глаза. Твои веки словно каменные, но ты с каждым разом пытаешься приподнять их всё выше. Наконец, глаза открываются, и ты чувствуешь, что всё пропало. Нет этой придавившей тебя тяжести, нет того, кто стоит над твоей кроватью. Дыхание снова становится лёгким и ровным. Только сердце, глубоко заснувшее вместе с тобой, теперь бешено колотится, словно заглаживая свою вину и наверстывая упущенное.

Всё было точно так, как в этих кошмарных снах. Поэтому я стал пытаться выбраться тем же способом. Мучительными усилиями, в несколько приёмов, спустя вечность, я разлепил веки. Серый потолок, стойка капельницы, огромный железный ящик с множеством экранов, на которых, словно зелёные змеи извиваются диаграммы. Противный писк. Дышать по-прежнему тяжело, словно я продолжаю оставаться под водой. Где-то слышатся шаги и голоса. Нужно привлечь внимание, нужно как-то звать на помощь. Я больше так не могу!

Я снова попытался шевелить руками, но они были примагничены к кровати. Правую ногу я вообще не чувствовал, зато левая послушалась меня и согнулась в колене. Есть! Я приподнял ногу и с силой бросил её на кровать. Потом ещё и ещё. Я со всей силы долбил пяткой по кровати и пинал душку. Наконец лицо ангела выросло надо мной. Ангелом оказался анестезиолог. Он наклонился ко мне и, заглядывая в глаза, спросил:

– Как себя чувствуешь?

Я не мог ответить на его вопрос, так как что-то засевшее в горле мешало мне дышать и говорить. Всё что я мог сделать, это потрясти головой.

– Сам дышать сможешь?

Я снова тряс головой, хотя этот жест можно было принять как за утвердительный, так и за отрицательный.

– Сожми мою руку, – он отвязал мою правую руку от каркаса кровати и протянул свою. Я, что есть силы вцепился в его ладонь.

– Хорошо, теперь выдыхай. – Он протянул руку к моему рту, и я почувствовал, как из горла и груди выползает что-то длинное и ребристое. Огромная толстая змея, поселившаяся во мне, быстро выползала наружу. Я увидел в его руке пластиковый ребристый шланг, густо покрытый моими слюнями. Дышать сразу же стало легко. И вообще стало светло и хорошо. Я лежал на белоснежной простыни и моя правая нога не маячила у меня перед глазами, болтаясь на растяжке, а запелёнанная в бинты мирно лежала рядом с левой. Я вернулся! Полёт прошёл успешно, все системы отработали в штатном режиме!

Утром следующего дня из реанимации меня снова прикатили в свою родную палату. Всё было, как и раньше. Мухтар улыбался, радуясь моему удачному возвращению, Коля угрюмо смотрел в стену, а Лёха спал, свернувшись калачиком. Вот только вместо терминатора Вована на соседней койке лежал другой человек.

Федя Меркури

Парень по имени Федя, на первый взгляд не производил впечатление клиента этого заведения. В белом спортивном костюме «Adidas» с гладко зачесанными назад волосами и чёрными тонкими усиками, над пухлой верхней губой, он сидел на кровати, облокотясь спиной на подушку. В руке он держал книжку Агаты Кристи. По его позе и довольно приличному внешнему виду я не мог понять, какие травмы, кроме душевных, привели его сюда. Зализанные волосы и усики на смуглом лице делали его похожим на Фреди Меркури. Так мы и стали его называть, немного переиначив имя звезды.

Федя Меркури принёс в своём багаже историю, которая долго улыбала всех кто её слышал. Эта история передавалась из уст в уста и стала почти легендой. Самое интересное, что никто не слышал эту историю из первых уст. Федя был хоть и общительным, но о том, как сюда попал, рассказывать не любил. Этим он вызывал ещё большее любопытство, а шило, как известно, в мешке не утаишь. Из кусочков разговора со следователем и слухов, передаваемых Лариской и медсёстрами, в моём воображении сформировалась целостная картина произошедшей с Федей истории и предпосылок, которые ей предшествовали.

Федя был мажором. Его папаша занимал высокую должность в нефтедобывающей компании. Семью папашка давно оставил, но денег на единственное чадо не жалел. У мамки тоже закрутилась своя личная жизнь, поэтому наш Федя с детства был при больших деньгах, но без должного присмотра. Такие люди обычно попадают в поле зрения нехорошей компании, и позднее являются её довеском, этакой финансовой подушкой. Таких пассажиров обычно называют «спонсорами» и они пользуются в компании лишь мнимым уважением.

Плохая компания это в первую очередь вредные привычки, поэтому Федя с малых лет был на «ты» с алкоголем и куревом. Чуть позднее, в отрочестве к вредным привычкам присоединилась травка, а ещё позднее пришла тяжёлая артиллерия в виде героина. Папашка, имя которого трепалось из за чада бесконечно попадающего в ментовку, несколько раз пытался его вылечить. Он определял его в дорогие клиники и даже возил в Москву, каким-то светилам. Лечение не имело продолжительного эффекта и Федя, раз за разом снова скатывался в героиновую яму. Во время своего последнего попадания в клинику, когда Федя чуть не отъехал от «золотого укола», папаша взял с него клятву, что он больше не прикоснётся к наркоте. Взамен добрый, но недальновидный отец купил сыну спортивный мерседес. Это была его роковая ошибка. Несколько месяцев Федя держался молодцом. Это был самый длительный перерыв в его наркоманском стаже. Но душа поэта не выдержала, и однажды он сорвался, пустившись при этом во все тяжкие. Теперь его ситуация усугублялась тем, что он стал наркоманом на колёсах. И на каких колёсах. Движок в двести кобыл это бомба в руках неадекватного человека.

В ночь перед злопамятным утром Федя куролесил в ночном клубе. Он познакомился там с эффектной девчонкой, которую сразу же покорил, заказав шампанское «Дом Периньон» и засветив ключики с эмблемой мерседеса. Под весёлыми таблетками они до утра выгибались на танц-поле, а когда клуб закрылся, Федя решил покатать подругу по утреннему городу.

Рассекая воздух, грациозный мерс носился из одного конца города в другой, свистел колёсами на виражах и делал полицейские развороты. Молодой принц, вдохновлённый прекрасной избранницей и наркотиками давил гашетку в пол и ничто не могло его остановить. В какой-то момент шаловливая спутница стала ублажать Федю, засунув свою белокурую головку под кожаный руль. Подбираясь к вершине экстаза, он не заметил неожиданное препятствие, появившееся на дороге. Этим препятствием была рота солдат из ста человек, направлявшихся в часть с ночного марш-броска. Тормоза засвистели слишком поздно, и мерс врубился в самую гущу войска. Он протаранил несколько рядов солдат, одетых в бронежилеты. Кто-то отлетел в сторону, кто-то перелетел через машину, кто-то упал на капот и лобовуху. Тела одетые в бронежилеты, градом осыпавшиеся на машину, произвели эффект, будто на ней топталась Годзилла. По счастливой случайности никто не погиб. У сбитых солдат были травмы малой и средней тяжести. Пришедший в себя в раскуроченной машине, с визжащей где-то между ног блондинкой, Федя ещё не понимал, что для него сейчас начинается самое интересное.

Разъяренные уцелевшие и подраненные солдаты рвали машину в клочья, чтобы добраться до её внутренностей. Федю просто вынесли на руках и с помощью кирзовых сапог и кулаков стали выбивать из него дурь. Так бы и выбили всё, без остатка, если бы не вмешавшийся вовремя офицер.

В отделение Федю доставили с переломом рёбер и многочисленными ушибами внутренних органов. В целом он оказался неплохим общительным парнем. Наличие зависимости, слабой воли и никудышных родителей не делают в моих глазах человека отрицательным персонажем. Все эти факторы можно поправить, если тебе двадцать с небольшим.

Федя, держась за рёбра, заливисто хохотал, над приколами, которые бесконечно мочил Мухтар и щедро угощал нас вкусняшками, переданными матерью, которая даже не удосужилась подняться в палату. Зато на следующий день пришёл папашка и приволок с собой адвоката. Таких двух солидных дядек в дорогих костюмах с большими кожаными чемоданами эта палата наверняка ещё не видела. В помещении на время воцарился приятный аромат дорогих духов. Лысый красноносый родитель и чернявый еврей адвокат, три часа обучали Федю, как вести себя на допросах, что говорить и что не говорить следователю. Федя с покорностью внимал наставлениям двух мужей, сидящих на табуретках вокруг его кровати. Когда они закончили, и адвокат уже вышел из палаты, Федя остановил папашу, который был намерен откланяться.

– Пап дай двести тыщ…

– Тебе зачем в больнице? – брови под массивными очками нахмурились.

– На лекарства нужно, ты доктора не видел что ли? Если хочешь, сходи в ординаторскую спроси, он тебе скажет.

Федя оказался тонким психологом. Он прекрасно знал, что ленивый папашка никуда не пойдёт. Тем более встреча с доктором могла лишить его гораздо большего количества средств, чем просил сын.

– Слушай, Федь, мне некогда сейчас, – папаша суетливо доставал из внутреннего кармана пиджака большой кошелёк. – Ты уж сам ему передай, пусть покупает что необходимо…

«М-да… с таким папашкой точно никогда не захочется работать, – думал я, наблюдая эту картину. – Как такие становятся начальниками?»

Тем временем Федя, возбуждённый шелестом купюр в лопатнике отца, продолжал свой развод.

– Дай сразу пятьсот. Вдруг ещё что-нибудь понадобится. Ты ведь не скоро сюда заглянешь, а мамке вообще по фигу….

Папашка, помявшись для виду, добавил ещё несколько купюр. Потом он пулей вылетел из палаты, пока изобретательный сынишка не придумал очередные статьи расходов.

Думал ли этот бестолочь в костюме за две тысячи долларов, на что может потратить деньги его сын? Знал ли он о том, что нельзя давать деньги в руки наркоману? Конечно знал, но давал раз за разом. Потому что ему было по барабану. Давая эти деньги он постепенно, по капельке избавлялся от надоевшего чада и надеялся когда-нибудь избавиться от него навсегда.

В результате, Федя Меркури погостив в палате ровно два дня, исчез с концами, оставив нам на память свою трогательную историю.

Морячок

Была ли здесь мистика, или просто стечение обстоятельств, но все мои соседи справа не держались в палате больше трёх-четырёх дней и чаще всего уходили по английски. Вслед за Федей на соседней койке оказался плюгавенький мужичёк, шея которого была обрамлена гипсовым корсетом. Голова мужичка была крошечной, и совсем терялась на фоне корсета, так что иногда казалось, что на его плечах стоит белая клумба с торчащими из неё вихрами. Во весь периметр его щуплой груди красовался наколотый бледно-синий круг штурвала. Благодаря этой наколке в моей памяти он остался как Морячок. Его привели в палату рано утром, и он сиротливо сидел на краешке кровати и печально смотрел вдаль. Он ждал результатов рентгеновских снимков. Он просидел так, не ложась несколько часов. Вся его поза низкого старта говорила о том, что он не собирается здесь задерживаться. Сейчас придёт врач, скажет, что всё пустяки, ничего серьёзного нет, и мужичёк сорвёт с плеч надоевшую клумбу и побежит на волю.

Васюков принёс мужику плохие новости, но подал их в свойственном ему иронично-шутливом тоне.

– Поздравляю Вас, – сказал он, войдя в палату и встав над мужиком. Тот вскочил, словно перед ним стоял генерал. Для полноты картинки не хватало, чтобы он приложил ладонь к своей клумбе. – Поздравляю Вас с переломом двух шейных позвонков и заключении в скафандр на три месяца.

Я не знал, что такое скафандр, но судя по всему, морячка ожидали безрадостные перспективы.

Может быть Васюков, как и я, верил в проклятие кровати, с которой пропадают больные, может вид мужика показался ему ненадёжным, но он, почему то решил преподнести ему небольшой урок анатомии.

– Вот это твоя голова, – он сжал кулак правой руки. – Это штырёк, на котором она держится. – Васюков поднёс указательный палец левой руки к сжатому кулаку, который по размерам точь-в-точь соответствовал голове мужика.

– Так вот, этот штырёк у тебя сломался, и сейчас каждое неловкое движение головой может оказаться для тебя смертельным. Ты фильмы со Стивеном Сигалом смотрел?

– Ну…– промычал, мужик, не понимая, к чему клонит доктор.

– Видел, что происходит с человеком, когда ему сворачивают шею? Ты даже понять не успеешь, что произошло, как на небеса отправишься. Поэтому, пока тебе не одели скафандр, держи свою голову в руках. – Васюков выдержал паузу, оценивая, врубился ли мужик в то, что он сказал.

– Наверное, ты раньше часто слышал это выражение, тогда оно было иносказательным. Я вижу, что ты к нему не прислушивался. Сейчас это уже не метафора. Ты должен держать свою башку в руках в прямом смысле слова. Понял?

Морячок ответил, что понял, но видимо не убедил Васюкова, потому что уже через час нового постояльца увели для заключения в скафандр.

Вернулся он уже не морячком, а мумией. Теперь он был закатан в гипс от пояса до макушки. Сверху в гипсовой толще было проделано небольшое квадратное окошко, откуда торчала его синяя мордочка.

Да, в таком виде уже сложно дать дёру, хотя…

Попривыкнув к своему новому облачению и окружающей обстановке, морячок рассказал нам о происхождении своей травмы. История оказалась простой и короткой. Июль, жара, маленькое озерцо. Компания алконавтов на берегу упражняется, несмотря на тридцатиградусную жару. В небольшом перерыве между возлияниями, один собутыльник ныряет с обрывистого бережка и влетает башкой в дно. Сигануть вниз головой в водоём, глубины которого ты даже не знаешь, обычное дело для людей такого типа. Меня удивило одно: обычно человек, когда ныряет, выставляет перед собой руки. Они должны были хоть как-то смягчить удар. Я задал этот вопрос морячку, но он не мог на него вразумительно ответить, так как плохо помнит сам факт прыжка. Зато он помнил, что выбравшись из озера с помощью друзей ещё какое-то время продолжал бу̀хать, пока боль не взяла своё.

– Лучше бы мне было совсем остаться в этом озере, – грустно подытожил морячок свой рассказ. На его сморщенном личике, выглядывающем из окошка скафандра была безысходность. Напрасно Васюков бьётся над его излечением. Он уже давно решил свою судьбу.

«Кто ищет, тот всегда найдёт». Не знаю где и как, но на следующий день он раздобыл бутылёк огуречного лосьона. Было послеобеденное время, и я читал книгу, когда моё внимание привлёк непонятный булькающий звук. Было похоже на то, как в слив раковины всасываются остатки воды. Я почувствовал резкий запах, что-то похожее на шампунь. Обернувшись к соседу, я увидел, что он лежит на кровати, а изо рта у него торчит небольшой бутылёк с зелёной жидкостью. Благодаря маленькому отверстию в горлышке, жидкость истекала из него очень медленно, и процесс был длительным.

– Он чё там пьёт что-ли? – поморщился Мухтар.

– Похоже на то, – ответил я, пытаясь чтением отвлечься от раздражающих звуков.

– Во даёт, не разведённый и без закуси! – восхищался казах.

– Какая закусь, это же огуречный лосьон. Тут два в одном и выпивка и закуска. – посмеялся я.

Морячок, не обращая внимания на наши подколы, сосредоточенно расправлялся с бутыльком. Когда всё было закончено, он заметно повеселел, сел на кровати и стал нести какую-то чушь, девяносто девять процентов которой составлял мат. Его лицо сделалось пунцово красным. Сейчас оно походило на кончик тлеющей сигареты и мне неосознанно хотелось его затушить, обмакнув в ведро с водой.

Сила, которая подбросила морячка на кровати и развязавшая его язык теперь уже не оставляла его в покое. Она требовала дальнейших действий. Она требовала поиска, ей нужна была помощь, она желала быть удвоенной и даже утроенной. Поэтому, даже не дав морячку попрощаться, непреодолимая сила выволокла его в чём есть из палаты, а потом уже и из больницы. Так и пропал мой очередной сосед. Он откликнулся на зов природы и упорхнул на волю, неся в себе бремя отсроченной смерти. Не знаю, может для него так было лучше. Можно прожить свои последние часы, отрываясь на полную катушку, зная, что стоит только повернуть тумблер, все твои мучения разом закончатся.

Но наша больничная жизнь продолжалась. В очередной визит матери вместе с женой, они притащили мне костыли. Я деловито крутил в руках свои новые ноги на ближайшие полгода. Правда ноги были не совсем новые, а местами даже изрядно потёртые.

– У соседки муж умер, так она мне отдала, им то не к чему, – сказала мать.

«Отлично!»– подумал я – «Будем донашивать костыли за умершим мужем соседки». Я тут же попытался встать с помощью поддерживающей меня жены. Моё тело оказалось удивительно тяжёлым. Я сделал несколько пробных шагов от кровати в другой угол палаты и огляделся. Как изменяется общая картинка, когда видишь её под другим углом. Всё время до этого я мог наблюдать палату и всех её обитателей только из положения лёжа. Сейчас, когда я стоял, всё выглядело совершенно по другому. Мухтар оказался совсем маленьким. Из положения лёжа, он казался мне казахским богатырём, этаким борцом сумо, но только сейчас я увидел, что он коротышка. Коля оказался гораздо моложе, чем я его представлял, глядя на него с другого ракурса. Даже картинка в окне изменилась. Теперь я мог смотреть вниз на зелёные ряды деревьев и проезжающие по магистрали машины. Вроде бы такая мелочь: ты видишь мир, наблюдая его из одной точки, но стоит тебе изменить положение, как вместе с ним изменяется весь мир вокруг.

Теперь мне не хотелось назад в кровать. Я хотел ходить, хотел исследовать каждый угол этой палаты, этой больницы, этого нового мира. Жена с матерью говорили, что на первый раз хватит, но меня было уже не остановить. Я второй раз в жизни делал свои первые шаги. Не помню, как это было в первый, но в этот раз я испытывал ощущения сродни свободному полёту. Я не мог удержаться на одном месте и выпорхнул в коридор, полетел по широкому пролёту из одного его конца в другой, делая широкие шаги костылями. Мой полёт продолжался до середины коридора. Оттуда меня уже тащили под руки Лариска и медсестра Лидия. Я не оценил свои силы. Голова внезапно закружилась и я, чтобы не грохнуться на пол, завалился на пост медсестёр, разбив на столе какие-то чашки и опрокинув стакан с градусниками.

Сёстры милосердия втащили моё тело в палату и, громко матерясь, бросили его на койку. Затем они принялись отчитывать моих женщин за то, что отпустили меня такого неокрепшего на волю. Так я снова превращался в человека прямоходящего, вызывая зависть у Мухтара и Коли. Самый большой плюс я видел в том, что теперь сам мог ходить в туалет, избегая унизительной процедуры с уткой.

Расплескалась синева

А койка справа пустовала совсем недолго: ровно одну ночь и один день. Отлично помню, что этот день был второго августа. Уже в ночь со второго на третье в отделение стали массово заезжать пассажиры. Мы слышали это по шуму голосов и пьяным крикам в коридоре.

– Хорошо десантура погуляла, – простонал разбуженный Мухтар.

Я вспомнил, что второго августа у нас День десантника, и всё тут же встало на свои места.

Десантура похоже перевыполнила план, судя по тому, что койки для новых пациентов расставляли даже в коридоре. В палатах не хватало места. Гвардейцы отправили на больничные койки множество гражданского народу, и не меньше своих сослуживцев.

Один десантник оказался в нашей палате. Он завалился в двери в обнимку с сестрой Лидией, на хрупком плече которой висел всей своей двухметровой стокилограммовой тушей.

– Вот сюда, – сказала Лидия с трудом, выскользнув из подмышки верзилы, и освободившись тем самым от непомерной ноши.

Новый пациент с размаху уселся на кровать. Не было никаких сомнений, что перед нами один из нарушителей спокойствия нашего городка. Верзила был в тельняшке, а на правом плече его синело что-то вроде парашюта. Сама правая рука была подвешена на бинте, а кисть её плотно забинтована. В месте, где заканчивалась кисть, бинт был тёмно бурого цвета.

– Здорово, пацаны! – весело пробасил громила, оглядывая палату и всех нас. Ему было уже за тридцать и его коротко стриженные волосы отливали серебром. Лицо его было широким, и черезчур добрым, как у Вини Пуха (он чем-то на него походил). Видимо по старой привычке, громила пытался придать больше брутальности своему виду, поэтому хмурился и смотрел на всех изподлобья. Он был ещё пьян, и его жаждущая праздника душа не хотела мириться с унылым мраком больничной палаты.

– Мужики, есть чё выпить? – прохрипел он.

– Я тебе выпью щас! А ну быстро спать, чтобы я тебя не слышала…– раздался из коридора строгий голос Лидии.

Громила, услышав крик, потупил взор. Теперь в нём угадывался подкаблучник со стажем.

– Чё, совсем нету? – продолжил он уже шёпотом.

Я объяснил ему, что то, что он ищет, есть только у той злой тётки, которая на него только что орала, и если он хочет, ему придётся разговаривать с ней.

Женя (так назвал себя громила) не решился вступить в переговоры с Лидией и на счёт выпивки немного успокоился. Но спать ему не хотелось, и, найдя единственного слушателя в моём лице (остальные все спали) он начал рассказывать, как провёл праздничный день.

Он рассказывал, а я представлял себе ораву пьяных кабанов в тельняшках и голубых беретах. Большинство из них готовилось к единственному празднику ещё накануне. Как же, ведь в один несчастный день нельзя уложить эмоции, накопленные за год. В этот день нужно выплеснуть массу агрессии, показать всем тыловым крысам и служивой черни, кто здесь элита. Единственный день, когда можно забыть, что у тебя есть жена, дети, начальник, дача, кредиты и прочая серая мура̀. Сослуживцы, старые друзья и новые знакомые всех возрастов от двадцати и до пятидесяти огромной дружиной вступают на рыночную площадь. Горе тем торговцам, кто сегодня не остался дома и имел глупость открыть палатку. Горе тем, кто имеет чёрный курчавый волос и большой с горбинкой нос. Горе всем вам, спустившимся с гор за солью и задержавшимся здесь надолго. Сегодня Вам придётся держать ответ и за Афган и за Чечню. По херу, что вы армяне и азербайджанцы в основном. Сегодня это не важно. Вы совершили ошибку в этот день, оказавшись на пути у ватаги гвардейцев.

Дружина в голубых беретах растекается по рынку. Тут и там слышен пьяный рёв, мат, робкие возгласы несчастных торговцев. Кто-то уже переходит к делу, выписывая с вертушки оборзевшему бородачу. Слышатся торжественные крики, и все, кто недалеко перетекают в эту сторону, сливаются у этой палатки. «Нужно помочь братану». Река из синих беретов то распадается на мелкие ручьи, то опять сходится, чтобы своим мощным течением пробить себе дорогу. По рукам летят разноцветные шали, шапки, ковры, словно мячи туда сюда прыгают арбузы. Слышится треск завалившейся палатки. «Так их!» Пьяная толпа подхватывает инициативу и ломает железные каркасы, срывает пологи, опрокидывает прилавки с фруктами.

«Мужики, баста, менты!» – синяя река снова сливается воедино и устремляется к выходу. Два милицейских автобуса уже здесь, но никто не спешит их покидать. Они дадут всем уйти, а потом деловито, гремя щитами и касками выйдут из автобусов, построятся в цепь и возьмут рынок в кольцо. Будьте спокойны, дорогие гости с кавказа! Мы никому не дадим вас тронуть. Что, уже поздно? Но лучше поздно, чем никогда…

Теперь синяя река течёт через центральную площадь, сметая на пути всё живое. Эта река, течёт не в море, как другие обычные реки, она стремится впасть в озеро, которое находится за городом. На этом озере десантура традиционно заканчивает свой праздник. На длинном пути через весь город река будет худеть и мельчать. Отделившиеся ручейки будут затекать во дворы и переулки, там будут распадаться на небольшие лужицы, которые к утру превратятся в разбросанные тут и там голубые капли. Женя, с трудом придерживаясь основного потока, добрался до озера.

Всё, что было дальше, память Жени выдавала ему отдельными фрагментами, при этом хронологический порядок был нарушен. Он пытался собрать из этих фрагментов, как из кусочков мозайки цельную картину.

– Помню, что у костра сидели, Вано на гитаре лабал, потом купались, вода блин ледяная…Или сначала купались? Короче неважно. Потом Сява с Петровичем дрались, мы их разнимали. – Женя тёр здоровой рукой свой широкий лоб, словно пытался решить сложнейшую задачу.

– Потом в тачке куда то ехали с этими…Бурый и как его там…не помню. Стоп! Не, в тачке мы уже в больничку ехали, а до этого чё было? – он замер, оперев голову на кулак.

– Вспомнил, мы в деревню ходили. А зачем мы туда ходили? Точно, Бурый сказал, что там тёлки есть. Помню, зашли на какую то ферму, там трактора, косилки…Бурый ещё сказал, давай мол на тракторе прокатимся… – Женя снова замер в раздумьях. Мне казалось, что он уснул в позе мыслителя, и я попытался тоже забыться сном.

– Хоть убей, не помню ни черта! – громкий крик, заставил мои глаза снова открыться. Я увидел, что теперь и Мухтар не спит. Его глаза блестели в рассветном полумраке.

– Чё то мы с Бурым рамсовали, когда в больничку ехали. – Женя дёргал себя за волосы, как будто хотел достать воспоминания, которые были где-то там, под скальпом.

– Я ему говорю на хрена ты её завёл, а он мне говорит, я же не знал, что ты туда руку сунешь. А куда?

Так и не вспомнив куда он засунул свою руку, Женя перенёсся сразу же в кабинет к доктору.

– А врач такой матёрый…– Женя стиснул зубы и потряс огромным кулаком. Видимо врач был такой же породы. Я сразу представил себе мордастого громилу в белом халате. – Ну чё говорит, братан, два пальца ты проебал. Надо ампутировать. А я ему, надо. так ампутируй ё-моё…Он мне га-арит, а ты не ссышь? А я ему га-арю: Ты где тут сыкло видел? Ну, говорит, как знаешь. Взял шприц и в нескольких местах мне руку обколол. А потом, пошарил в своём ящике, и достаёт…Думаете чё? – Здесь Женя выдержал паузу. – Здоровые такие кусачки…

«Нет!» – я больше не мог это слушать. Я сделал умоляющую гримасу и зажмурился, как будто мне сейчас самому будут кусачками откусывать пальцы. Краем глаза я увидел, что Мухтар положил обе ладони на лицо, словно хотел закрыться от всего этого кошмара.

Но десантник был беспощаден.

– Берёт он эти кусачки, значит. Чё слабо десантура! – эти слова Женя прорычал. – Я говорю, давай сука, знай наших. Он кладёт мою руку на стол и ЩЁЛК! ЩЁЛК!

Эти щелчки отдавались во всём моём теле. «Какая ерунда! – думал я, – какая мерзкая ерунда. Неужели это может быть правдой. Два взрослых здоровых критина. Один накуролесил, а второй просто так за не фиг делать отхерачивает у него два пальца. Да ведь бывает их даже замораживают, чтобы пришить. А тут вот так запросто…

– А чё это за врач был? – спросил я, когда отошёл от шока.

– Да вот на него чем-то похож, только поздоровее, – Женя кивнул в сторону Мухтара. – Калмык, может быть киргиз.

Тут я понял, о ком он говорил. Это был тот же мужик, который сверлил мне ногу. Я запомнил эти раскосые глаза, и в них не было цинизма, присущего врачам. В них была любовь. Любовь к тому, что он сейчас делает. Как это прекрасно сверлить в человеке дырки дрелью, да ещё и без наркоза, как весело, когда с хрустом откусываешь два пальца у здоровенного лба, которого просто взял на слабо̀.

Уже к утру, Женя сильно изменился. Он стал похож на шарик из которого внезапно выпустили воздух. Его отёкшее лицо теперь не выражало никаких эмоций, кроме вселенской грусти, он лежал, с прикрученной к здоровой руке капельницей и смотрел в потолок. Мы с Мухтаром как обычно поднимали себе настроение, травя анекдоты и делясь байками из жизни. Несколько раз мы пытались вовлечь в весёлый разговор нового соседа, но он не реагировал ни на одну из предложенных тем.

Иногда он подносил к глазам забинтованную руку, будто не мог поверить, что там под бинтами уже нет привычной пятерни, что этот улыбающийся калмык с кусачками в руках не был кошмарным сном.

– Женя, а ты где работаешь? – вдруг спросил Мухтар. Я предчувствовал, что этот вопрос будет болезненным, поэтому не задал его сам.

– На заводе, токарем…– уныло пробасил Женя продолжая рассматривать руку.

– А эти…эти пальцы…без них будет сложнее? – любопытство казаха брало верх над чувством такта.

– А сам то как думаешь? – тяжело выдохнул Женя. – Не знаю вообще, как сейчас работать буду.

Это были последние слова, которые мы услышали от него в этот день и ещё в последующие два дня, которые он находился в палате. Парня накрыла жуткая депрессия. Наверное, им овладело это скверное чувство – сожаление о сделанном. Ведь если отбросить все предыдущие события, даже эту дурацкую травму, самым глупым поступком было просто так отдать свои пальцы, часть своей плоти. И всё это на кураже, ради бахвальства. Ночью я слышал, как он скрипел зубами от фантомной боли. Пальцев уже не было, а они продолжали болеть. Интересно, сколько бы он отдал, чтобы прокрутить всё назад. Наверняка бы с радостью согласился, чтобы после первого августа сразу наступало третье. Иногда было слышно, как он всхлипывает, глотая слёзы. У него была семья, но за эти три дня к нему так никто и не пришёл. Не пришёл не один друган, с которыми они братались и готовы были сдохнуть друг за друга ещё несколько дней назад. Братаны, где же Ваше хвалёное братство?

Женя отбыл приличный для «нехорошей кровати» срок в три дня и ушёл на дембель. Одновременно с ним отчалил Лёха. Он ушёл в очередной отпуск, после очередной операции на запястье и вопрос его возвращения в больницу был вопросом времени.

Кровавая жатва

Один день наша палата оставалась непривычно пустой, зато на следующий день я обзавёлся сразу двумя новыми соседями. Справа поселился огромный татарин по имени Рустам. Его масштабы были настолько велики, что его ноги не умещались на стандартной койке, и торчали ещё на полметра, перекрывая проход. Одна нога великана была туго забинтована ниже колена. Сквозь бинт просачивалось свежее пятно крови. Рустам был добродушным малым лет двадцати пяти и походил на большого ребёнка. Он даже боль переносил по-детски морщась и хныкая.

– Ой, больно-то как, не могу терпеть, – стонал он, то и дело садясь на кровати и хватаясь за ногу. После нескольких уколов обезболивающего и капельницы ему стало лучше, и состояние облегчения тут же отразилось на лице большого ребёнка улыбкой.

– Фуф, немного отпустило, – он закурил и откинулся на подушку. По его крупным скулам ручьями скатывался пот.

– Ну чё, рассказывай! – Любопытный казах приподнялся, подложив подушку под спину.

– Чё рассказывать то, – улыбался татарин. Сигарета между двух мясистых пальцев казалось не толще палочки для чистки ушей.

– У нас тут как на зоне, брат, – улыбался Мухтар. – Каждый, кто заходит в хату, рассказывает за что его замели. Я не переставал удивляться такому глубокому знанию тюремного быта простым программистом.

Небольшой акцент и простота, с которой говорил большой татарин, придавала его рассказу колорит, но сама суть заставляла всех присутствующих в палате (даже Колю) время от времени покатываться от хохота. Это была самая весёлая и в то же время кровавая и динамичная история, из услышанных здесь мной. Я, как всегда в красках пропустил её через своё воображение и даже по сей день воспоминание о ней вызывает у меня улыбку.

Рустам был из зажиточной деревни, большую часть населения которой составляли татары. Он вырос в хорошей многодетной религиозной семье. Отец семейства был муллой известным во всей округе. На данный момент Рустам уже был женат и имел двоих детей, держал свою пасеку и жил на доход, получаемый от продажи мёда. У Рустама было два закадычных друга: Рашид и Эльдар. Они были неразлучны с детства и, даже обзаведясь семьями, очень часто проводили время в своей сугубо мужской компании. Кроме общих увлечений музыкой и футболом была у троицы порочная страсть, которой они время от времени предавались. Как мотылька тянет на огонь, так человека тянет на всё запретное. Что являлось табу у ортодоксальных мусульман? Это конечно же алкоголь и свинина. Наверное многие втихаря употребляли и то и другое, но это так, чтобы никто не знал и поздним вечером, пока Аллах не видит. Здесь же на лицо было преступное сообщество людей, регулярно предающееся этому греху. Первое время они завозили контрабандное сало и самогон из соседних деревень и устраивали пирушки с запрещёнными продуктами в доме на окраине деревни ранее принадлежащем умершему дяде Рашида. Со временем троица стала ставить брагу и гнать собственный самогон, а потом уже решилась обзавестись своею свиньёй. Запрещённые продукты друзья планировали продавать. Они собирались стать этакими нелегальными торговцами, наркодиллерами в масштабах своей деревни. Купили в соседней деревне поросёнка и в тайне доставили его в дом на окраине, где держали в загоне, построенном дядькой для баранов.

Вскоре начались непредвиденные осложнения, заставившие друзей пожалеть о покупке. За поросёнком нужно было ухаживать, кормить его и поить. А это не то же самое, как просто поставить бражку. Помоев, которые друзья в вёдрах по очереди таскали в сарай, критически не хватало. Поросёнок сжирал всё и постоянно просил ещё. Пришлось на стороне купить машину комбикорма. Поросёнок очень быстро набирал в весе и уже скоро превратился в добротную свинью. Друзья не ожидали такого быстрого роста. Они планировали забить хрюшку к ноябрьским холодам, но видели, что она уже к лету достигла критической массы. Однажды на тайном совете, друзья решили не ждать доле, а забить свинью в срочном порядке и тем самым раз и навсегда прекратить её и свои мученья. Разумеется, среди парней не было профессиональных забойщиков свиней. Они раньше имели дело только с курами и баранами. Парни догадывались, что заколоть барана и свинью, это разные вещи. Баран умирает спокойно. В его генах веками хранится покорность к своей участи, и он в любую минуту готов оказаться на столе. В отличие от барана, свинья не слышит зов генов. Она, словно каждый раз удивляется, что её будут резать. Тупая свинья не хочет смириться со своей участью и будет до последнего визжать и брыкаться. Из слухов неопытные друзья знали несколько способов, которыми можно забить свинью. Её можно заколоть, застрелить, а так же пришить экзотическим способом, ударив кувалдой в лоб прямо промеж глаз. Орудия для всех трёх способов были у друзей в наличии. Для того, чтобы колоть приготовили пару острых ножей и вилы (на всякий случай). Кувалды не было, но вместо неё Рустам притащил огромный колун, а в качестве огнестрельного оружия решили использовать безотказный пистолет ПМ. Дело в том, что Эльдар был местным участковым и пистолет был у него на вооружении. В назначенный день друзья собрались в загоне, чтобы привести в исполнение приговор, который был вынесен заранее. Чтобы разрядить обстановку и придать себе уверенности они решили выпить по сто грамм самогона. Но сто грамм только разбередили их широкие души, и друзья вспомнили, зачем собрались в этом сарае, только когда закончилась вторая бутылка.

– Жалко, Борьку! – угрюмо сказал Рустам, когда понял, что настала пора действовать.

– Э-э, дружище, давай только сопли разводить не будем. Сейчас быстро дело сделаем и тогда уже выпьем за упокой… – Эльдар решительно закатал рукава , достал из кармана ПМ и мастерски лязгнул затвором. – Так, ребята, готовьте ножи! Нужно будет сразу кровь пустить, – распоряжался он, уверенно направляясь к загону.

Наверное, Эльдар вообразил себя героем крутого боевика, потому что выстрелил навскидку, прямо с ходу, неожиданно для друзей.

БАХ!

Не понятно, куда метил Эльдар, но, похоже, он не попал, или выбрал не то место, потому что свинья с визгом метнулась в бок. Она сломала боковые доски заграждения и добежав до стены, развернулась и понеслась в обратную сторону. На пути у неё оказался Рашид, который даже не успел встать в оборонительную позицию с вилами наперевес. Борька боднул его в живот и Рашид завалился вперёд на холку свиньи. Та продолжила своё стремительное движение вслепую и спиной Рашида проломила две доски загона посередине. Нокаутированный Рашид остался лежать в куче помоев и свиного дерьма, а Борька продолжал метаться по периметру сарая. Эльдар снова выстрелил и снова на вскидку, на этот раз из-за того, что у него не было времени, чтобы прицелиться. Было непонятно, попал он, или нет, но Борька продолжал визжать и метаться. Эльдар снова вскинул пистолет. Рустам, всё это время растерянно стоявший с ножом в руках, вдруг понял, что он находится на линии огня и стрелок на той стороне так себе.

– Не стреляй! – заорал он и бросился в сторону. Свинья, инстинктивно убегая от человека с огненной палкой, побежала на Рустама. Он почувствовал удар в живот и подлетев, плашмя ухнулся о земь. Очнувшись после короткой отключки, он услышал мат Эльдара и увидел колун, который лежал рядом.

– Не стреляй! – снова заорал он, и, схватив колун, поднялся на ноги. Борька хрипел и топтался в углу, справа от него. Поудобнее ухватив колун за длинную деревянную ручку, Рустам двинулся на свинью. Сейчас в нём проснулся инстинкт воина. Он с налитыми кровью глазами бесстрашно двигался на Борьку, и у него не было сомнений, что сейчас он покончит со всем этим. Замах и удар. Ему показалось, что на пути к голове свиньи колун оказался гораздо легче. Удар деревянной палкой по лбу не принёс свинье существенных увечий, а побудил её снова начать движение. Борька снова сбил с ног Рустама и продолжил метаться. В дальнем углу сарая причитал Рашид. Сорвавшийся с ручки увесистый боёк колуна прилетел ему в голову. Рустам подбежал к другу и увидел, как сквозь прижатые ко лбу пальцы проскальзывают ручейки крови.

– Брат, чё с тобой? – орал Рустам наклонившись к другу.

– Прямо в лоб летел, – стонал раненый, – ладно я пригнуться успел, вскользь чиркнуло.

Убедившись, что друг будет жить, Рустам подобрал лежащий рядом увесистый боёк и стал насаживать его на рукоять. Насадив колун, он с силой два раза ударил тыльной части рукоятки по обломленной доске, лежащей на полу. Проверив, что теперь железная насадка держится надёжно, Рустам двинулся на Борьку, который снова забился в угол. Было похоже, что свинья смирилась со своей участью и жалобно хрипела, заглядывая в глаза Рустаму. Но пробуждённый древний воин был непреклонен. Он снова размахнулся и-и…

БАХ!

От выстрела свинья метнулась в сторону, и огромный колун опустился в аккурат на голень Рустама.

– А-а бля-а, придурок, ты на хуя стрелял! – заорал Рустам оседая на землю. Позже Рашид расскажет, что в тот момент совсем не видел друга. В его глазах неподвижно стояла свинья, в которую он выстрелил. В считанные минуты сарай превратился в кровавую баню. Мечущаяся подраненная свинья орущие окровавленные друзья, вонь пороха и крови, всё это походило на апокалипсис.

Рустам подполз к двери и откинул железную щеколду. Он хотел всё это закончить. Он понял, что в этой схватке победила свинья. Она была проклята. В неё словно вселился дьявол, её не брали даже пули. Рустам открыл дверь и первым на свободу вырвался Борька. Он, визжа и прихрамывая, как-то боком понёсся по главной улице. Старожилы так и не смогли понять, что за чудовище в сумерках пронеслось по деревне с диким рёвом и устремилось в лес.

Никто из деревни так и не узнал, что же реально случилось с парнями. Доковыляв до дома, Рустам прокричал жене, чтобы она вызвала скорую. На вопрос, что случилось, он сказал, что приехали какие-то хмыри с города и напали на них. Версия была правдоподобная, но в неё не вписывалась травма самого Рустама, и он объяснил её тем, что один из городских был с маленьким разделочным топориком и Рустаму прилетело в пылу драки.

Всех троих доставили в больницу, но самая серьёзная травма оказалась у Рустама. Рашиду зашили кожу на рассечённом черепе, а Эльдару сделали тугую повязку на ушибленных рёбрах.

На протяжении всего рассказа палата сотрясалась от смеха. Особенно заливался Мухтар, то и дело вставляя комментарии, захлёбывающимся от хохота голосом.

«Во дают! Ха-ха-ха; колун в лобешник прилетел! Ха-ха-ха; ну, пацаны, Борька вас уделал….»

– Смешно вам! – натянуто улыбался Рустам, которого снова начинала беспокоить нога, судя по испарине, появившейся на огромном лбу. – Эта свинья точно проклята! В неё дьявол вселился, это я вам говорю…Это нам наказание за то что свинину ели. Теперь мне даже на дух её не надо, – подвёл он черту под своим рассказом.

– А самогон пить будешь? – спросил я.

– А чё самогон…самогон буду…– пробурчал татарин с таким видом, будто ему протянули стакан мутного напитка.

– Ну, это вроде тоже у вас харам…

Рустам пожал плечами, не зная, что мне ответить.

– А мне кажется, что свинья тут не причём…– я улыбнулся, заглядывая в добрые зелёные глаза. – Дьявол не в ней сидел. Он был в том парне, который не мог с трёх шагов попасть в огромную тушу. А переселился он в него из того пузыря, который вы распивали. Этот дьявол и в вас сидел, судя по тому, как вы накуролесили. Так что свинина тут не причём. – Я засмеялся, снова заразившись от Мухтара его звонким хохотом. Рустам в этот раз остался серьёзным, видимо мои слова заставили его задуматься.

Позднее я понял, что у этого парня было всё, что можно пожелать. Красавица жена приходила к нему два раза на дню и приносила еду не только ему, но и угощала всю палату. Хрустящие малосольные огурчики, и картошка с жирной деревенской сметаной, все это было просто объедением. А какой у него был мёд! А какие у него были дети, жена с радостью показывала нам фотографию, где черноглазая девочка пяти лет держала на руках младенца, годовалого мальчика, такого же крупного и красивого богатыря, как отец. Один раз его навещал отец. Это был седобородый мужчина, ортодоксальный мусульманин, добрейшей души человек.

У Рустама было всё! Неужели для полноты ощущений ему не хватало жирных шматов сала и воняющего сивухой бухла? Я размышлял об этом и проводил параллель на себя, на Мухтара, на Колю. А нам…чего не хватает всем нам? Может мы просто искушаем Бога, гоняясь за неведомой свиньёй?

Вор-неудачник

Очередным хозяином «нехорошей кровати» стал черноголовый парнишка двадцати с небольшим лет. Его звали Саня, и при знакомстве он в первую очередь сказал, что он еврей. Для меня это показалось странным, так как люди обычно стараются скрыть принадлежность к этой национальности. И вообще весь внешний вид и повадки Сани в моём понимании не соответствовали образу еврея. Агрессивный взгляд больших чёрных глаз; наколотые на спине три больших купола с крестами и паук на среднем пальце левой руки; шрамы, белыми бороздами пересекающие коротко стриженный череп, всё это не вязалось с образом очкастого кучерявого субтильного человека, какими я представлял евреев. Саня был полным антиподом этому образу, он кардинально менял моё представление о древнем народе, и казалось, что он нарочно представляется евреем, чтобы дискредитировать всю эту расу.

Общался он исключительно на фене. Весь его вид, сидящего по-турецки на кровати подкачанного братка, чем-то напоминал мне героя Леонова в «Джентельменах удачи». В то же время в нём было много чего-то наигранного, как у актёра стремящегося попасть в несвойственный ему образ. Курил он только папиросы, которые извлекал из пачки при помощи одного и того же трюка. Он щёлкал по коробке Беломора, и пухлыми губами подхватывал вылетевшую из неё папиросу. Прикуривал строго спичками, держа ладонь перед собой, словно укрываясь от ветра, а потом встряхивал спичку с такой силой, будто тушил факел. Его правая рука была подвешена на бинте и загипсована от локтя и ниже. На вопрос любопытного Мухтара о происхождении травмы, он коротко ответил, что подрался.

На утро следующего дня к Саньке явился следователь. По просьбе Саньки, они ушли из палаты и разговаривали на посту медсестры. Там было всё, что нужно следователю: яркая лампочка и стол, чтобы вести протокол. Допрос длился около часа. За это время я около трёх раз продефилировал мимо стола на костылях, но разговор был настолько тихим, что моё любопытство так и не было удовлетворено. К счастью, всё это время рядом со столом ошивалась Лариска. Сначала она тщательно тёрла шваброй пол вокруг стола, как будто там было самое грязное место во всей больнице, а потом, подкатив каталку со свежими простынями, долго перебирала их в непосредственной близости от стола. На самом деле Лариска выполняла моё задание. Сейчас она пыталась реабилитироваться в моих глазах после истории с Вовой-терминатором и искала любой повод, чтобы наладить отношения. Потом она расскажет мне всё, что услышала, а я в свою очередь поделюсь этой историей с Мухтаром.

Судя по характеру допроса, у ментов были подозрения, что наш Саня занимается автоподставами. Конечно, весь его внешний вид говорил, что он чем-то занимается и это «что-то» явно не научная деятельность. Из сумбурного рассказа Лариски я составил собственную версию происшедшего.

Накануне, Саня и его кореша̀ выехали на очередную охоту. Саня был на своей Volvo S80, а друзья на другой машине. (Следователю Саня говорил, что был один, поэтому всё дальнейшее является моей версией событий). Они быстро нашли идеальную жертву. Одинокий старичок на новенькой девятке тащился в крайней левой полосе трёхполосной магистрали. Воскресным утром дорога была почти пустой, что идеально для совершения подставы. Друзья пристроились за дедом, а Саня держался в крайней правой полосе, наравне с девяткой. Многократно отработанный приём никогда не давал осечки. Парни сзади начинают моргать фарами, давая знак, чтобы дед освободил полосу. В то время, как дед забирает правее, перед его носом вырастает круглый зад Volvo, которая резко бьёт по тормозам.

Есть! Рыбка на крючке! Удар хороший. Многострадальный бампер, склеенный из кусочков, снова рассыпается вдребезги. Машины встают посередине дороги в одном метре друг од друга. Оба включают аварийки. Санька, не спеша вразвалочку направляется к машине жертвы. Остолбеневший дед сидит в машине, уцепившись за руль. О чём был разговор остаётся только догадываться, но в какой-то момент что-то пошло не так. Скорее всего, дед предлагал вызвать гаишников, а Саня пытался применить психологическое давление, говоря, что ему некогда и всё в этом роде. Непонятно, что делала правая рука Сани в салоне девятки, когда всё случилось. Или он просто облокотился, держа руку в открытом окне, или попытался вытащить ключи из зажигания, но в один прекрасный момент, дед нажал на кнопку автоматического стеклоподъёмника, и стекло плавно поползло вверх, придавив руку Сани к раме двери. А дальше, дед включил первую скорость и ударил по газам. Машина объехала Вольво и вместе с его хозяином, прикреплённым к передней двери начала набирать скорость. Ни разу в жизни Саня не бегал так быстро. Частота с которой он перебирал ногами стремительно увеличивалась и достигла своего предела, когда спотыкнувшись ноги повисли, волочась по асфальту. Ещё мгновение и вывернутая, сломанная рука выскользнула из капкана и Саня остался валяться на дороге, тогда как бешенная девятка унеслась в даль.

Из услышанного Лариской, я понял, что дед быстро опомнился и поехал в ближайшее отделение милиции, где написал заявление. Теперь Сане ничего не оставалось делать, как обвинять деда в беспределе, причинении тяжких телесных и оставлении места происшествия. Он написал встречное заявление и отдал его следователю, на чём их встреча и закончилась. Судя по всему, у Сани были большие шансы замять это дело, если он договорится с дедом, чтобы тот забрал заявление. Вроде бы они остались квиты в этой ситуации, дед даже в чём-то выиграл, учитывая травму, которую нанёс агрессору. Сане нужно было не лежать в палате, а срочно решать свои дела, но он не мог этого сделать, потому, что лёг сюда не по собственной воле. Оказалось, что сюда его определила мамуля, которая была врачом в отделении нейрохирургии в этой же больнице. Видимо мамаша была здесь на хорошем счету, судя по тому, с каким заискиванием вели себя некоторые врачи, когда она приходила в отделение проведать своё чадо. Сынок плакался на груди мамочки и умолял, чтобы она договорилась, чтобы ему срочно сделали операцию. Картинка была трогательной: солидная мамаша нянчится со своим оболтусом, сюсюкает с ним, приносит ему яблочки, интересуется, как и сколько он сегодня кушал. Ей не важно, что он натворил, из-за чего угодил сюда, а до этого угодил на первый и второй сроки. Для такой мамули всегда будут виноваты все вокруг, только не её чадо.

Конечно же, она договорилась и операция была назначена на следующий день после заезда Сани в палату. К вечеру его навестил анестезиолог. В разговоре с ним Саня отколол номер, который привёл всех нас в лёгкий шок. Когда Семён Николаевич завёл знакомую нам с Мухтаром тему, про наркоз, Саня во всеуслышанье заявил, что является наркоманом и ему необходима двойная дозировка самого сильного наркоза. Анестезиолог с невозмутимым лицом выслушал странную просьбу пациента. Наверное, за свою практику он выслушивал заявления и похлеще этого.

– Хорошо, я тебя услышал. Всё устроим по высшему разряду, – сказал он, засовывая ручку в нагрудный карман своего белоснежного халата.

Только к вечеру следующего дня я понял, что означали его слова «устроим по высшему разряду». Я прогуливался на своих трёх по коридору, когда увидел Васюкова, разговаривающего с мордастым молодым врачом. Судя по разговору, речь шла об операции, с которой только что вернулся Васюков.

– У меня в первый раз такое, – баритон Васюкова был звонким, как у Высоцкого, и я даже издали чётко слышал каждое его слово. – Он визжал на всю операционную, как свинья недорезанная. У моих интернов руки тряслись от страха.

– Вы чё, без наркоза его собирали? – удивлённо спрашивал молодой врач.

– Общий не стали делать, эпидуральный воткнули…А у него психика тонкая оказалась видишь ли. Орёт «я на вас в суд подам за то, что вы меня без наркоза режете».

– А может, действительно не подействовало?

– Палыч, перед тобой чё, институтка стоит? – разозлился Васюков. – Семён тоже своё дело хорошо знает, мышечных рефлексов не было. Говорю же, на голову он больной.

– А чё у него на общий денег не было? – не унимался любопытный доктор.

– Я не знаю… По моему дело не в деньгах. Он сынок Любы Либштейн с нейрохирургии.

– А-а во-он оно что? – засмеялся молодой, как будто для него всё тут же встало на свои места.

– Нет, Палыч, тут ничего личного…– Васюков вдруг понизил голос и зыркнул на меня. Я тут же продолжил своё неторопливое движение, тем более всё, что мне было нужно, я уже услышал.

Саня возвратился в палату, вальяжно вышагивая танцующей походкой, и горделиво задрав голову. Он запрыгнул на койку и привычно скрестил ноги. На его правом запястье теперь красовалось украшение из двух колец. Точно такие же были у нас с Мухтаром, только на разных конечностях. Саня привычным способом извлёк из пачки папиросу, прикурил и откинулся к стене, с наслаждением выпуская облако густого дыма.

– Ну как проканало, братишка? – с улыбкой спросил Мухтар. Я в очередной раз поразился способностям программиста находить с людьми общий язык, а так же его совершенному владению феней.

– Всё ништяк! – ответил Саня, выпуская вторую струю дыма в потолок.

– Оперировали под общим, как просил? – интересовался Мухтар.

– Да, двойным дозняком вмазали…– Саня не мог догадываться, что мы с Мухтаром в курсе, как прошла операция.

– Прикиньте, мне ваще не вставило…ну то есть вставило, но не так, чтобы вырубить. Я прикинулся, что заснул, а сам всё слышу и чувствую, вы приколитесь, пацаны. Они руку мою сверлят, спицы в неё вставляют, а я скриплю зубами, но терплю.

– И чё, так всю операцию терпел? – деланно удивился Мухтар. – Я бы не выдержал и заорал. А в чём прикол, братан. Сказал бы им, чтобы ещё чего-нибудь вкололи.

– Я просто хотел себя испытать ёба! Хотел посмотреть на сколько хватит моей выдержки. Надо же знать на чё ты типа способен. – Саня обвёл палату высокомерным взглядом и прикурил новую папиросу от старой.

– Уважуха, брат, – Мухтар сжал в кулак здоровую руку. Стоило ему поймать мой взгляд, как его кадык задёргался синхронно с объёмным животом от пытающегося вырваться наружу смеха. Я прикрыл лицо рукой в попытке скрыть улыбку.

Ближе к ночи к Сане пришли кореша. Вообще то после шести в больницу посторонних не пускали, но один из охранников являлся по совместительству корешем и наверное подельником Сани. Он заявился вместе с двумя другими дружбанами в палату. Вся троица была как на подбор: худые, бритоголовые с отрешёнными шальными взглядами. Охранник был в форме, а двое других в трениках, кожаных куртках и кепках, несмотря на летнюю жару. Саня встал и по очереди обнял каждого друга. Было в этой сцене, что то из фильма «Крёстный отец». Молодые мафиози не стали задерживаться в палате и по предложению охранника пошли на балкон, который был в конце пролёта.

Саня вернулся в палату далеко за полночь. Судя по блаженной улыбке на пухлых губах и расширенным зрачкам, его организм подвергся небольшой химической обработке. Скорее всего, сердобольные кореша восполнили ему нехватку наркоза. К тому же Саня стал очень разговорчивым и дружелюбным.

– Братишка, давай потрещим, – обратился он ко мне. Мне не очень-то хотелось «трещать» с обдолбанным Саней, но выбора не было, так как я был единственным человеком, который не спал в этот поздний час.

– Ты кто по жизни? – Саня видимо решил, что это лучшая завязка для разговора.

– Я…в смысле…простой человек – я уже много раз слышал этот вопрос, и каждый раз он ставил меня в тупик. Мне была непонятна сама формулировка. Что значит «по жизни»? На этот вопрос нельзя ответить: «я по жизни студент», или «я по жизни военный». «Я врач по жизни» – тоже звучит довольно странно. Позже я понял, что на этот вопрос есть только один правильный ответ: «Я по жизни бродяга». Все другие ответы звучат или неуместно, или глупо.

– А я по жизни бродяга! – правильно ответил Саня на свой же вопрос.

– Чем дышишь?

Второй вопрос снова поставил меня в тупик. Глупо будет ответить на него «Дышу воздухом…», неуместно будет «дышу тем, что учусь на втором курсе института».

«Дышу больничным смрадом и перегаром, исходящим от тебя» – это, было бы самым честным вариантом, но я снова решил ответить неправильно.

– Да так…работаю, учусь, семья есть…– Я ощущал себя студентом, который прогулял курс и сейчас совсем не в теме экзамена.

Саня снисходительно хмыкнул. В его ухмылке читалось: «Всё ясно – лох! О чём же с тобой разговаривать?». Поняв, что я так себе собеседник, он начал рассказывать о себе. Он возлежал на кушетке, мечтательно глядя в потолок, и вёл свой монолог с видом успешного, добившегося больших результатов в жизни человека, который щедро делится фактами из своей богатого жизненного опыта. Признаюсь, что мне не очень-то была интересна биография Сани, и я слушал его рассказ в полуха, периодически проваливаясь в дрёму и снова просыпаясь от безостановочного бухтения. Он, видимо тоже не замечал, слушают его, или нет. Наверное, перед его мысленным взором была огромная аудитория наполненная молодыми пацанами, которые открыв рты, слушают его откровения.

Из всей его истории я выхватил только те моменты, когда он раз за разом попадал на зону. Первый раз его замели за торговлю наркотиками. Они с дружком приехали в цыганскую деревню, чтобы купить там травы. Когда они находились у барыги, в его дом нагрянул милицейский рейд. Парней, схваченных прямо на пороге, обыскали и нашли у них большой пакет конопли. Менты решили обыскать жилище барыги, но тут в дом один за другим стали вваливаться дядьки, тётки, племянники и братья подозреваемого. Они в голос кричали, что он никогда ничем не торговал, а то, что траву у этих парней нашли, так это они сами принесли на продажу. В общем, обыскать ментам больше никого не удалось, и они удовольствовались Саней и его подельником. Так из покупателей наркоманов они вмиг превратились в наркодиллеров и получили по три года сроку.

Следующую ходку Саня получил за кражу. Точнее за её попытку. Его взял на дело матёрый вор, с которым он отбывал первый срок. Их взяли с поличным, прямо на квартире, в которую они залезли. Оказывается «матёрый» обнёс половину района, и его поимка была делом времени. Саня так и не сумел доказать ментам, что на краже только в первый раз и на него вместе с «матёрым», который почему то не захотел быть паровозом, повесили целых пять эпизодов. В итоге ещё пять лет строгача. Примечательно, что и в автоподставе он тоже участвовал в первый раз. У него и машины то своей не было. Volvo, которая засветилась везде, где только можно, была передана ему по доверенности одним из корешей.

– А тебе сейчас могут опять серьёзный срок впаять. Ты уже не в первый раз…типа рецидивист. – Это было первое, что я сказал за час этой беседы. Мои слова вывели его из транса. Он как будто только меня заметил, увидел, что его не только слушают, а ещё и сопереживают.

– Так оно…если не подсуетиться, на пятёру точно укатают. Хочешь курнуть? – неожиданно предложил он.

Не знаю, то ли от скуки, то ли ради интереса я согласился. Пока Саня начинял папироску бурым зельем, проснулся Мухтар. Оказалось, что он тоже не прочь разделить с нами компанию. Саня раскурил папиросу и ходил по очереди от меня к Мухтару, пуская нам паровозы. Палата наполнилась пряным дымом. Рустам, пробуждённый всей этой суетой, тоже попросил дать ему затянуться. Через час вся палата (кроме, разумеется, Коли) была на ушах. Анекдоты, которые мы наперебой рассказывали с Мухтаром вызывали дикий до коликов в животе хохот. Громче всех смеялся Саня, превратившийся в маленького ребёнка. В конце каждого анекдота он ржал взахлёб и сучил поднятыми вверх ногами. Подозреваю, что его хохот был слышен на всю больницу, потому, что в какой-то момент в палату ворвалась медсестра Лидия.

– Это что такое? – кричала она, бросая на нас уничтожающие взгляды. – Вы в курсе, что сейчас три часа ночи? – она вдруг поморщилась. – Вы что здесь анашу курили?

В этот момент она напомнила мне школьную училку. «Интересно, откуда она знает запах анаши», – подумал я и попробовал оправдаться.

– Лидия, вы что? Какая анаша? Это вон Беломор у Сани так воняет.

Саня тут же выщелкнул из пачки папиросу и закурил, как будто это автоматически делало мои слова правдой.

– Что я запаха анаши не знаю? Устроили тут притон…завтра доложу начальству. – с этими словами Лидия задрав голову горделиво вышла из палаты (ну точно училка).

Саня выскочил за ней следом делая нам знак двумя пальцами сомкнутыми в колечко, мол сейчас всё улажу. Вернувшись, он повторил этот знак, но дальше, почему то разговаривал шёпотом.

– Ну, давайте, пацаны, ещё…отмочите чё нибудь про русского татарина и киргиза – прошептал он и сам же засмеялся своим детским заливистым смехом.

Анекдоты закончились, когда в окнах забрезжил рассвет, а по кругу прошла уже третья папироска. Смеяться уже устали, поэтому хотелось перейти к более серьёзным темам.

– Саня, а зач…почему ты всем этим занимаешься? – спросил я, крутя в руках пластиковые чётки, взятые с тумбочки у приблатнённого соседа.

Саня пожал плечами.

– Почему? А я больше ни чё и не могу. Судьба моя такая…Я же тебя не спрашиваю, почему ты на завод каждый день ходишь?

– Ну да…просто…ты уж извини…– я пытался подобраться поближе к сути и в то же время не обидеть соседа. – По-моему у тебя и это всё не очень получается. Я вот тебя послушал….знаешь, без обид…ты так себе вор.

Я увидел, как на кровати напротив трясётся в немом смехе голова Мухтара.

К моему удивлению Саня нисколько не обиделся.

– Ну да, что есть то есть…всё ещё впереди, – как то грустно ответил он.

– Чё впереди? Очередная ходка? – я повернул голову и посмотрел ему в глаза.

– А ты мне чё-то другое предложить хочешь? – спросил он с вызовом.

– Нет…просто, когда что-то не идёт, невольно задумываешься, может ты не на том пути. Ну ты сам посуди, ты ещё не успеваешь за что-то взяться а тебя уже менты принимают. Я не говорю о том, что это всё плохо. Наверное, если это есть, то имеет право существовать. Но люди, которые этим занимаются…они же не попадаются, хотя бы какое- то время. Успевают нагрести бобла, пожить по-человечески, а потом может и в тюрьму. Это же, как бы профессия? – для продолжения моей мысли мне было нужно, чтобы Саня ответил утвердительно.

– Ну да…

– Просто бывает так, что человек выбирает не ту профессию. Ну, типа решил ты плотником стать. Бьёшь по гвоздю, а попадаешь по пальцу. Один раз, второй, третий…А потом задумываешься, а может ну его на фиг? Может это не моё? Может чем-нибудь другим заняться? Пальцы то они не казённые, да и больно…

– Поздно уже думать, братишка…назад пути нет, – обречённо сказал Саня, глядя в потолок.

– А чё поздно? Тебе сколько лет?

– Двадцать пять уже…

– Ха-ха-ха двадцать пять и чё? Самое время всё изменить. Тебя чё друзья держат, или эти портаки? Наколешь себе, что-нибудь поверх этих куполов…

– Чё? – улыбался Саня.

– Ну, я не знаю, что-то большое нужно. «Утро в сосновом бору» видел? – эта картина первое, что пришло мне в голову, так как была запечатлена на ковре в моей детской комнате. – Ну, или чёрный квадрат на крайняк…

При этих словах мы все засмеялись.

– Хорош угарать…– покатывался Саня. Он обладал самоиронией, а это значит, что не всё потеряно.

– Ну подумай сам Саня, из тебя вор, как из твоего друга охранник…– продолжал смеяться я.

– Нет уж, братцы! Каждому своё, – Саня вдруг стал серьёзным. – Я босо̀той родился босо̀той и помру…

– С чего ты взял, что ты босота? – я сел на кровати. – Ты нормальный пацан, мамка у тебя вон какая, видимо семья хорошая….

– Хорош меня лечить, братан…– Саня махнул рукой, желая закрыть тему, но меня уже понесло.

– Ты пойми, Саня, не твоё это всё. Мне со стороны виднее. Вон и Мухтар если чё подтвердит. – Я перевёл взгляд на казаха, который утвердительно кивнул. – Понимаю, друзья у тебя и всё такое. Они тебя на дно утянут, брат. У меня самого такие же дружки. Вот я здесь лежу, а они спокойно дома спят. Ни ходки твои, ни наколки, ни к чему тебя не обязывают. Ты можешь ещё всё поменять…

– Да не хочу я ничего менять, чё пристал? – раздражённо буркнул Саня и отвернулся к стене.

Я, тем не менее, продолжал развивать свою мысль.

– Ты думаешь, мы просто так все здесь оказались: я, ты, Мухтар, Рустам. Да это жизнь нам урок преподносит. Эти уроки нужны, чтобы мы выводы делали. Ведь если всё через жопу в жизни получается нужно в ней что-то менять. В себе нужно что-то менять! – Я слышал свой голос будто со стороны и мне самому нравилось, как и что я говорю. Может быть это было остаточное действие марихуаны, но во мне будто пробудился оратор.

– У нас нет выбора! Мы должны либо измениться, либо будем попадать сюда снова и снова. А можно в следующий раз уже не сюда заехать, а прямиком в подвал. Вот Мухтар, – казах удивлённо встрепенулся, услышав своё имя. – После того, что с ним случилось он точно сделает выводы. Он будет знать, что во всём нужна мера. Даже распитие безобидного напитка в компании безобидных программистов может привести к плачевным результатам, если ты не видишь краёв. Рустам, я уверен, больше никогда не прикоснётся к самогону и к салу. Хотя сало тут не причём. Я вот тоже…

На этом месте моё красноречие иссякло. А что «я тоже»? А какие выводы сделал я? Легко делать их за других! – Я видел, с каким вниманием смотрят на меня Мухтар и Рустам, даже Саня, который прикидывался, что спит, задержал дыхание.

– Я вообще всё поменяю. И друзей и образ жизни…пить брошу, в институт поступлю. В конце то концов, пацаны, мы чё здесь просто так? Должен же быть какой-то плюс…

Кульминацию моего выступления разрушила Лидия, яростным вихрем залетевшая в палату.

– Так, ты сегодня замолчишь? Троцкий хуев!

После секундной паузы палата снова взорвалась хохотом. Закатывался Мухтар, взахлёб хохотал Рустам, вытирая простынью слёзы. Саня опять сучил поднятыми вверх ногами (точно малое дитя). Даже Коля, судорожно тряся головой, прыскал в усы.

– Ну всё, всё – не могла удержаться от смеха Лидия. – Замолчали и чтобы я вас больше не слышала.

Последний звонок

Я долго пытался заснуть под щебетание пробудившихся птиц. Мне было хорошо. Возбуждение сменилось сладостным облегчением. Такое бывает после хорошего секса. Этой ночью я услышал всё то, что хотел, и услышал это от себя самого. Конечно, эта речь предназначалась не парням в палате. Это был выплеск эмоций, ответ самому же себе на наболевшие вопросы. Хотя, кто его знает, может и парням это пошло на пользу. Иногда бывает такое, что услышанные от незнакомого человека слова могут изменить твоё представление о тех или иных вещах.

Наконец я провалился в глубокий лёгкий сон. Я парил в ярко синем небе, и подо мной огромным заснеженным полем проплывали кучевые облака позолоченные солнцем.

«Как это здорово! Это прекрасно» – мягкий приятный голос звучал в моей голове. «Это великолепно, это…это больница…это вам не курорт…устроили тут притон…» – приятный голос постепенно набирал силу и превращался в баритон Васюкова.

Я открыл глаза. Он стоял посреди палаты, как обычно держа руки в карманах своего застиранного халата.

– Я вас всех сегодня же могу разогнать по домам за нарушение больничного режима! Будете в домашних условиях капельницы ставить…– в голосе Васюкова не было злобы. Это был голос взрослого мужика, поучающего шкодливого сына. Разве отец может всерьёз злиться на своего сынишку?

– Сергей Иванович, я тут не причём! Мне самому всю ночь спать не давали. – Коля снова обрёл дар речи при виде доктора.

Васюков игнорировал его реплику и стал подводить черту.

– Предупреждаю в первый и последний раз. Ещё один такой сабантуй и поедете по домам. – За спиной Васюкова стояла Лидия, которая кивала головой на каждое его слово. Сейчас это напомнило мне школьный педсовет.

– Лида, это он у нас самый громкий? – спросил Васюков у сестры, указывая в мою сторону. Лидия почему-то покраснела и кротко кивнула.

– Кто бы мог подумать! – Васюков, улыбаясь, качал головой. А мы ещё месяц назад думали не жилец, потеряем его…Смотри-ка ты, ожил. Ну, давай, оратор, готовься к выписке. Перевожу тебя на домашнее лечение.

Так внезапно подошла к концу моя больничная история. Теперь мне оставалось ждать, когда Васюков подготовит историю выписки и за мной приедет шурин, который отконвоирует меня в одиночку. Скоро я выйду на больничное крыльцо и подставлю лицо жаркому августовскому солнцу. Мир, на два месяца сжатый больничными стенами, раздвинется, разрастётся до необычайных размеров. Разве мог я видеть этот мир таким раньше, до того как сюда попал. Нет, он был серым и неуютным, как тёмный тоннель. Чтобы увидеть его таким ярким и многогранным, какой он есть, нужно немного постоять на краю.

Я прощался с палатой и со всеми её обитателями. Было немного грустно, как в конце смены в пионерском лагере, когда все записывают адреса друг друга в надежде встретиться там, в холодном мрачном городе. Но, как правило, никто уже не встречается, потому что, стоит только попасть в другую среду, всё тут же меняется. Меняется обстановка друзья, наваливается куча дел и обязанностей и та милая лагерная компания остаётся только воспоминанием. Так же и здесь. Пока мы находимся в этой палате, мы связаны общим недугом физическим и душевным. Здесь мы команда, которая коллективно борется с болезнью, депрессией и скукой, а там чужие люди, не имеющие общих интересов и целей.

Тяжелее всего мой уход давался Мухтару, это было заметно по его тоскливому взгляду. Что тут говорить, ведь мы провели вместе два месяца. Два месяца друг напротив друга в одном помещении. Я подумал, что, наверное, эта палата в его глазах тоже изменится, когда в ней не будет меня. Скоро на этой койке будет лежать другой человек и Мухтар, глядя на него, будет вспоминать меня. Конечно, всё забывается, но что-то остаётся навсегда. Встречаясь друг с другом в таких нелепых условиях и в критической обстановке, мы хоть на капельку, но меняем друг друга. Какая-то маленькая часть Мухтара навсегда останется во мне, надеюсь, что и в нём до сих пор живёт микроскопическая частичка меня. И все эти парни, врачи, медсёстры оставили во мне частички себя, не зря же я до сих пор храню в памяти всю эту историю. В этом месте мы были настоящие, только здесь мы могли увидеть души друг друга в разрезе.

На короткое время мы были выброшены, каждый из своего беличьего колеса, чтобы задуматься, возвращаться ли обратно. Не знаю, как они, а я со временем вернулся в это же колесо, и перебирал в нём лапками до тех пор, пока другая более мощная волна не выбросила меня оттуда. Но это уже другая история. Что же касается моих сопалатников, то я очень надеюсь,

что все кровавые мясорубки этого мира вдруг стали обходить стороной Вову-Терминатора,

что Саня, каким то чудом попал на другую, далёкую от криминала дорожку,

что Рустам наконец-то стал ценить то, что имеет и перестал гоняться за запрещёнными свиньями,

что Женя десантник научился делать свою работу ещё лучше, чем до того, когда у него были все пальцы;

что морячок покинул свой скафандр живым;

что Лариска нашла себе хорошего мужика (пусть даже в стенах этой больницы).

Ещё я надеюсь, что Мухтар больше никогда не встретит в подъезде маленького серого чёртика.

Надеюсь, что чёртики, которых я прогнал, больше не вернутся ко мне. Я оставил себе только одного, самого маленького. Он и диктует мне то, что я пишу…

– В оформлении обложки использована фотография автора Shootdiem «The Mosque-Madrassa of Sultan Hassan located near the Saladin Citadel in Cairo, Egypt» с https://www.shutterstock.com.

14.08.2019. Олег Механик