Эрнст Медзаботт
Иезуит

© ООО ТД «Издательство Мир книги», оформление, 2009

© ООО «РИЦ Литература», 2009

* * *

Пролог

I. Монастырь Монсеррато

Мы находимся в самой суровой, гористой стране Каталонии. Главный город этой провинции – богатая и густонаселенная Барселона, центр торговли, литературы и патриотизма, не уступающий никакому городу Европы; но стоит выйти за заставу Барселоны – начинается пустыня, царство нищих и бандитов. Разумеется, мы не говорим о настоящей Каталонии, не уступающей своим прогрессом, образованием и либерализмом другим провинциям Испании. Рассказ наш относится к началу страшного XVI столетия, к той религиозной борьбе, когда проливались реки крови по всей Европе. XV столетие было веком муниципальной вольности и феодального величия, кончившихся к первой четверти XVI столетия. На развалинах феодальных владений возникла единственная, сосредоточенная власть, перед которой склонились вольные мещане и гордые бароны.

Италия, обогатившая мир передовыми идеями и боровшаяся со всей Европой, подпала наконец под чужеземное иго. Ее лучшие сыны воевали в чужих странах. Петр Строцци воевал с Францией, маркиз Пескара и Жероломо Мароне – с Испанией. Если бы в Италии в ту страшную эпоху было согласие, она могла бы противиться врагам, к сожалению, единодушия не было даже между самыми храбрыми гражданами и гениальными военачальниками, они враждовали между собой, нападая друг на друга; враги воспользовались распрей, и Италия пала.

В Европе в ту пору выделялись две личности. Король Франции Франциск I[1] и король Испании и Германии Карл V[2]. Соперничество этих двух сильных правителей христианского мира уже доходило до крайних границ, окончившись катастрофой при Павии. Турки, разбившие монголов и занявшие Центральную Азию, покорив Константинополь, угрожали Европе. Великий Сулейман[3] достиг высокой степени могущества и славы повелителя османов. Флот калифа покрывал моря, его полчища были несметны, они доходили до Отранто, даже до Франции. Казалось, никакая человеческая сила не могла сразиться с этим великаном. Если бы не геройское сопротивление поляков и венгерцев, то царство луны вытеснило бы царство креста и варварство ислама остановило бы распространение христианской цивилизации. К несчастью, среди веровавших в крест Голгофы не было единодушия, религиозные войны последователей католицизма были гораздо ожесточеннее войн с неверными.

Безнравственная роскошь римского двора, унижающая христианство, продажа индульгенций, с наглостью грабителей совершаемая монахами ордена святого Доминика, дикая ненависть и варварские гонения католической церковью каждой новой мысли и прогресса составляли основу религиозной политики папы Льва X[4], разъедая христианский мир хуже язычества. Вот главный повод протестантизма и страшной кровавой борьбы католиков с так называемыми еретиками. Одним из первых апостолов нового учения стал молодой монах из Вюртемберга Лютер[5]. Юношей, посетив Рим, он был поражен безнравственностью католического духовенства, и вера молодого монаха в догматы католицизма была подорвана в самой основе. Чувство уважения к церковной иерархии в нем исчезло. Гнусное поведение кардиналов того времени поразило серьезного и набожного молодого человека.

Замечания Макиавелли[6] были вполне справедливы. Глава церкви сам был причиной упадка веры. После Александра VI[7], занимающего такое видное место в истории как развратник и отравитель, честолюбивого солдата Юлия II[8] на папский престол вошел неверующий атеист Лев X, сибарит из дома Медичи, публично осмеивающий великое учение Того, Кого он удостоился быть викарием на земле. Все это не могло не повлиять на религиозного и впечатлительного Лютера. Возвратившись из Рима в Германию, он открыто стал проповедовать реформу церкви, употребив все средства, дабы привлечь на свою сторону прежде всего власть имущих, так как народ в ту эпоху умел лишь платить подати и беспрекословно повиноваться. Вюртембергский реформатор доказал феодальным князьям Германии всю реальную пользу для них от Реформации, последствием которой будет отпадение богатых церковных владений католических пастырей и полная их независимость. Пропаганда Лютера имела серьезные последствия.

Большинство немецких властителей сделались протестантами и завладели католическими, церковными землями. Император Карл V понял, что удар, нанесенный католицизму, неизбежно должен отразиться и на нем, союзнике папы, поспешил в Германию, уже объятую пламенем восстания, однако, убедившись в невозможности его остановить, не в силах был ничего другого сделать, как войти в переговоры с протестантами и в конце концов санкционировать их права. Таким образом, римская церковь в продолжение нескольких лет потеряла Германию, Голландию, Швейцарию, Англию и Скандинавию. Протестантское пламя проникло также во Францию и Италию, и был момент, когда трон святого Петра, казалось, должен был быть вот-вот снесенным бурей Реформации. В этот критический момент римская церковь перед целым миром развернула свои могучие силы. Началась жестокая, кровавая борьба с протестантами. В продолжение двенадцати веков абсолютно господствуя над совестью людей, подчиняя их папской власти, католическая церковь владела еще и другим могучим орудием защиты: разницей характеров латинских народов с племенами германским, скандинавским и английским. Когда северные народы стремились, так сказать, реализовать свой мистицизм, углубляясь в сущность великого учения Иисуса Христа, отвергая форму, созданную католицизмом, народы Испании, Италии, Франции вполне подчинились внешней пышности обрядов, устраиваемых им католическим духовенством, авторитет которого порабощал их мысль, не допуская критики, а требуя лишь одной слепой веры.

В странах, оставшихся верными католицизму в эпоху Реформации, борьба партий вспыхнула с особенной силой. Католическое духовенство, руководимое своими епископами, поголовно восстало, и начались беспощадные гонения реформаторов и подозреваемых в ереси; духовенство задалось целью искоренить ее в самом начале и не допускать, чтобы реформа перешла границы. Предводители католицизма употребили два способа для достижения своих целей. Насилие, грабеж, массовые убийства граждан и учреждение так называемой святой инквизиции. Властители народов, подстрекаемые католическим духовенством, употребили меч против реформаторов, а святая инквизиция зажгла костры во всех концах Европы. Резня еретиков во Франции по приказанию Франциска I, Варфоломеевская ночь в царствование короля Карла IX[9], систематическое избиение инквизицией в Испании всех подозреваемых в ереси, Тридцатилетняя война, перед которыми преследование католиков королем английским Генрихом VIII[10] было ничто. Во имя истинной веры злодейства совершались тайно и явно. На королей влияли католические духовники и превращали их в палачей. Подозреваемых пытали в подземных тюрьмах и жгли публично на площадях. Инквизиция силилась поработить совесть людей не силою убеждения, а лютыми казнями. Затем орден иезуитов принял на себя ту же миссию.

Мы постараемся передать начало, развитие и господство этого мирового бича всего человечества, зародившегося в горах Каталонии, известного под названием ордена иезуитов, перед которым столько веков трепетали короли, народы и папы.

День приближался к концу, последние лучи закатившегося солнца слабо освещали хребты Монсеррато, вершины которого поднимаются к небесам; Монсеррато находится в двадцати четырех милях от Барселоны. Название горы Серрато в Каталонии происходит от латинского слова serratus. Этимологи считают, что римляне назвали эту скалу так из-за ее зубчатых вершин, походивших на зубья пилы – serra.

В начале побед франков над Испанией со времен Карла Великого несколько монахов поселились среди горы и основали монастырь, назвав его Монсеррато. Этот монастырь впоследствии был обогащен магнатами Барселоны и Каталонии, королями Арагоны и Испании. Враги распространяли слух, что монсерратские монахи сочувствуют ереси арганизму, который впоследствии стал официальной религией визиготов[11], истребленный духовенством обманом, а светской властью – огнем и мечом. Рассказывали также, что из Африки, находящейся в близком соседстве с Испанией, в монастырь проникли донатические идеи, также истребленные мечом и огнем. Затем утверждали, будто там нашли убежище спасшиеся от гонений храмовые рыцари[12] – военно-духовный орден, основанный для защиты Гроба Господня. Орден владел несметными богатствами, которые во что бы то ни стало пожелал захватить французский король Филипп Красивый[13], для этого он способствовал в выборе папой француза Климента V[14], чтобы сообща с наместником Христа преследовать орден храмовых рыцарей как еретический, противный христианскому учению; между тем как на деле единственная «вина» храмовых рыцарей заключалась в том, что они обладали несметными богатствами. Папа Климент V был вполне достойным союзником Филиппа Красивого, он объявил орден еретическим. Начались беспощадные гонения храмовых рыцарей: их мучили, грабили, убивали. Главу ордена, Жака де Молэ[15], живым сожгли на медленном огне. Несчастный мученик простер руки к небу и молил провидение призвать на суд своих палачей-грабителей. Всевышний услыхал молитву Жака де Молэ, через год погибли король и папа. Филипп Красивый на охоте упал с лошади, и рассвирепевший кабан распорол ему живот клыками[16]. Папа Климент V последовал за ним. Народ в этом видел перст Бога, покаравшего злодеев союзников.

После казни де Молэ преследование храмовых рыцарей сделалось общим, оставшиеся в живых члены ордена спешили укрыться в итальянских и испанских провинциях. Многие из них нашли убежище в монастыре Монсеррато, монахи которого сочувствовали их идеям. Папа и католическое духовенство Кастилии и Каталонии с епископами во главе озлобились против монахов; но монастырь Монсеррато был очень силен своим неприступным положением, богатством и любовью народа. Эти каталонские скалы нельзя было осадить, не рискуя возбудить всеобщего поголовного восстания окружавшей их местности. Волей-неволей папа и духовенство, затаив злобу, были вынуждены оставить в покое монастырь Монсеррато.

Сделав беглый обзор событий в Европе, мы приступим к рассказу о деятельности главных персонажей этой правдивой истории.

II. Пилигрим

По горному склону к монастырю Монсеррато, слегка прихрамывая, тихо шел молодой мужчина. Его лицо было бледно, измождено, отчего он казался старше, чем было в действительности. Путешественник на каждом шагу встречал богомольцев, шедших из монастыря и в монастырь. И странное дело: никто из пилигримов не приветствовал молодого человека обычным у испанцев: «Да хранит вас Господь!» Напротив, все его сторонились с каким-то ужасом – как будто на челе этого несчастного лежала печать проклятия. Какая же причина отталкивала всех от пилигрима? Незнакомец был красив и, хотя казался изнуренным продолжительным путешествием, но вся его фигура была даже привлекательной.

Его одежда состояла из лохмотьев, но по его гордой осанке и смелым движениям было видно, что этот человек еще недавно носил благородное одеяние рыцаря. Хромота пилигрима также не могла служить причиной отчуждения окружающих. В те времена свирепых войн вид неизраненного молодого человека возбудил бы более удивления, чем раненного.

Дорога, ведущая к церкви монастыря, была точно усеяна хромыми, горбатыми, искалеченными, идущими просить милости и исцеления у чудотворной иконы Богородицы монастыря Монсеррато. Причину всеобщей антипатии к молодому пилигриму следовало искать в его взгляде. Несмотря на правильные и красивые черты лица, не лишенного благородства, глаза его горели зловещим огнем, который леденил кровь каждого, кто встречался с ними. Выражение этих сверкающих глаз отпугивало. В них светилось что-то безжалостное, осуждающее на адские муки без милосердия, без надежды. Страшный взгляд молодого пилигрима, казалось, повторял слова фанатика аббата Цитео, сказанные Лавуру: «Убивайте, всех убивайте; Бог различит верных».

Прибыв на площадь монастыря, пилигрим остановился и, как казалось, стал что-то припоминать. Кое-какие перемены в стенах и воротах приводили его в недоумение. Некоторое время он стоял в нерешительности. «Двери были здесь, – размышлял он, – это я хорошо помню. Неужели рана в ногу повлияла на мою память? Кругом мертвая тишина, никого не видно. Разве братья оставили аббатство или они уже спят?» При мысли, что монастырь закрыли, пилигрим содрогнулся; такое положение, как видно, представлялось ему большим несчастьем, холодный пот выступил на его истомленном лице, он опустил голову и тихо, едва передвигая ноги, побрел вдоль каменной стены. Пройдя несколько шагов, он поднял голову и оживился: он увидал дверь, над которой сияла металлическая звезда, он нашел то, что искал. По толстому слою пыли, покрывавшему дверь, было видно, что ей долго не пользовались. Пилигрим дождался, когда совсем закатилось солнце, подошел к порогу, упал на колени и, стуча в дверь, вскричал:

– Я искал света и нашел тьму, я стучался в дверь, она была заперта. Сжальтесь надо мной!

Дверь тихо отворилась, и пилигрим вошел в сырой и мрачный коридор. Кругом было темно, как в могильном склепе. Пилигрим остановился, не зная, куда идти.

Вдруг на его плечо упала чья-то тяжелая рука, и он услыхал шепот:

– Знаешь ли ты, что путь, который ты избрал, может привести тебя к смерти?

– Я один из вождей, – отвечал с совершенным спокойствием пилигрим.

– Один из вождей, глава?.. А что ты можешь представить в доказательство?

– Изображение того, кто окружен последователями.

– Большую медаль! – вскричал кто-то с удивлением и вместе с тем с особенным уважением.

– Да, большую медаль семи светильников ордена, – строго отвечал пилигрим, – теперь, брат, ты должен мне сказать, долго ли я буду стоять в темноте?

– Для тебя, учитель, тайны быть не может, – отвечал голос, и в конце коридора показался яркий свет.

Монах, плотно закутанный в мантию, попросил пилигрима следовать за ним. Пройдя коридор, они дошли до незаметного склона, идущего к отверстию подземелья, устроенного под алтарем церкви монастыря Монсеррато. Многочисленные горные пещеры дали вполне надежное убежище монахам. Пилигрим и его проводник вошли в обширный зал со сводами, вдоль стен которого сидели около пятидесяти монахов. В одном месте около стены стояла каменная скамья с семью углублениями. Шесть мест были заняты, седьмое оставалось пустым. При входе в зал пилигрима все пришли в крайнее изумление и, видя, что вошедший, не обращая ни на что внимания, твердыми шагами идет к пустующему месту скамьи господ (banco dei signori) – предводителей собрания, страшно взволновались. Со всех сторон послышались крики: «К выходу! К выходу!» Некоторые вскочили со своих мест и схватились за рукоятки мечей, скрытых под монашеской одеждой. Пилигрим, как бы не замечая произведенного им волнения, подошел к свободному месту скамьи. Тогда шесть предводителей встали и загородили ему дорогу. Пилигрим остановился, достал с груди медаль и показал ее. Крик изумления и восторга потряс своды зала, и предводители расступились, приглашая вошедшего занять седьмое место. Пилигрим сел, приняв знаки уважения так же, как и угрозы, с которыми его встретили.

Все собрание выражало крайнее удивление.

– Седьмой предводитель жив, между тем мы считали его погибшим, – слышалось отовсюду.

– Теперь храмовые рыцари начнут действовать! Их силы укрепились!

В это время один из сидящих на скамье предводителей, очевидно, председатель собрания, встал. Спустив капюшон, для того чтобы говорить, он обнажил свое красивое лицо, опушенное длинной белой бородой.

– Братья, – спросил председатель, – хорошо ли охраняются наши двери, берегут ли их ангелы с мечами?

Все отвечали утвердительно.

– Братья, – продолжал он, – все ли мы здесь знаем друг друга? Можем ли мы бояться измены?

Один из монахов вышел на середину зала и сказал:

– Мне известны все, кроме незнакомца, сидящего около тебя.

Председатель продолжал:

– Братья, если кто-нибудь из вас нерешителен, страшится строгих правил ордена, пусть дает клятву молчания и удалится. Потом уже будет поздно; а трусость и измена по нашим правилам наказуются смертью.

Помолчав немного, председатель добавил:

– Теперь, братья, мы можем открыть наши лица, дабы все могли видеть друг друга.

Итак, заседание храмовых рыцарей началось.

III. Заседание храмовых рыцарей

По данному знаку председательствующего капюшоны и монашеские мантии были сняты. В зале уже не было монахов, все преобразились в воинов, закованных в сталь. На латах каждого из них был крест, обозначавший эмблему храма. Здесь собрались остатки рыцарей, от которых когда-то трепетала Европа. Народ утверждал, что их всех истребили два века назад. Между тем это было не так. Многие из них уцелели, правда, претерпев гонения и опасности. Но благодаря их сказочному богатству, удивительной способности хранить тайну даже под пыткой рыцари храма далеко не все погибли.

Хранитель имен, или по-современному секретарь, стал по списку вызывать присутствующих.

– Алан Бомануар!

– Здесь! – отвечал старик, занимавший место председателя.

Имя Бомануара хорошо известно в истории храмовых рыцарей, а также и в истории Франции. Он пользовался громадной популярностью среди французских войск.

– Перси де Суссек! – Британский граф вытянулся во весь свой колоссальный рост.

– Педро Калдерон! Франциск Барламакки! Ульрих Цвингли! Гуарниер Хатцинг!

Вызывавшиеся отвечали по очереди, когда произносились их имена. Эти представители разных народов Европы отличались друг от друга по своим национальностям. Так клинообразная борода, жесткие усы, угловатое и костлявое лицо Калдерона составляли контраст с детским, полным неги лицом Барламакки из тосканского города Лукки, Цвингли, швейцарский реформатор (впоследствии павший в битве против католиков), был совершенной противоположностью немецкому барону Хатцингу, розовый цвет лица и светлые волосы которого выдавали уроженца Саксонии.

– Игнатий Лойола![17] – вызвал секретарь.

– Здесь! – отвечал новоприбывший пилигрим.

– Брат! – сказал Бомануар, обращаясь к Игнатию. – В день, когда ты оставил нас, три года тому назад, мы сберегли твои блестящие доспехи, сделанные самым лучшим мастером Толедо, облекись в них и сбрось свои лохмотья.

– Это совершенно лишнее, – отвечал Лойола, – лохмотья я ношу не из бедности, а по данному мною обету. Каждый член нашего ордена имеет право связать себя обетом, если он не противоречит правилам.

Присутствующие не могли не согласиться с основательностью этого довода, и Лойола остался в своих лохмотьях среди рыцарей в блестящих доспехах.

– Братья! – сказал, встав, Бомануар. – Вот уже двухсотый раз мы собираемся с тех пор, как два проклятые человека, папа Климент и король Филипп, рассеяли наших братьев и старались уничтожить орден. Я лично участвовал в заседаниях ордена сорок раз, так как уже сорок лет принадлежу к нему, унаследовав эту честь от моего отца. Вначале я получил маленькую медаль простого рыцаря, вскоре все члены того времени вымерли, их места заняли другие, и я стал старшим там, где был младшим. Все вы, господа, разумные, храбрые, сильные, но и те, которые занимали эти скамьи в продолжение сорока лет, были вполне достойны принятой ими на себя святой великой миссии. Мир праху героев-праведников, – добавил старик, опуская свою седую голову на грудь, мысленно погружаясь в воспоминания прошлого.

На минуту в обширном зале наступило торжественное молчание, после которого Бомануар продолжал:

– Братья! Если верить предсказаниям наших прежних старшин, мы близки к полному торжеству наших идей.

Радостный шепот пробежал по собранию, лишь один Лойола, по всей видимости, не разделял общей надежды, он сидел, скрестив руки на груди, глаза его горели и рот кривился от саркастической улыбки, к счастью, не замеченной собранием при всеобщем энтузиазме.

– Да, братья, – продолжал председатель, – силы, угнетающие наш орден, пали. Свет севера осветил мрак юга; гордая, непобедимая Испания и ученая Италия содрогнулись. Немец севера возвысил голос, и трон папы пошатнулся. Падение злодеев – близко, царство избранников Божьих настает.

– Верны ли сведения, сообщенные тобою? – спросил один из членов.

– Да, принц Конде, ты сам хорошо знаешь, как быстро распространяется новое учение, в глубине твоей души ты сочувствуешь ему и, конечно, давно бы сделался лютеранином, если бы не боялся потерять общественное положение и свои несметные богатства.

Принц Конде сконфузился, покраснел и сел на место. Председатель продолжал:

– Германия пылает, пропаганда Лютера учит народы презирать авторитет Митры и Шлема[18]. Пламя распространяется повсюду. Швейцария, Франция, Италия чутко прислушиваются к истине нового учения, папский авторитет падает. У нас везде есть друзья и помощники, мы обладаем сокровищами, вырванными из рук жадного Филиппа Красивого. Соединимся же все вместе и поможем великому Мартину Лютеру уничтожить авторитет римской церкви, на развалинах которой мы восстановим орден храмовых рыцарей!

– Да здравствует орден храмовых рыцарей! – раздались многочисленные крики.

Один из братьев попросил слова.

– Имеешь ли ты, почтенный принц, – спросил он, – готовый план для достижения цели?

– Да, имею, – последовал ответ. – План всесторонне обдуман и составлен на общем собрании братьев.

– Не забудьте, что после смерти де Молэ наш орден не избрал другого великого магистра, предоставив власть совету семи братьев, из которых самый старший должен быть председателем. Вот почему я занимаю этот пост, – добавил старик. – Между мной и моими товарищами, кроме брата Игнатия Лойолы, отсутствовавшего, мы собрали некоторые данные, которые я и желаю отдать на суд ваш.

Сказав это, председатель вынул из кармана несколько пергаментов и начал читать:

– «Товарищество, состоящее из рыцарей, священников и народа, имеет своей задачей освобождение человечества от цепей рабства и деспотизма католического духовенства. Товарищество разделяется на три класса. К первому относятся вступающие новички, знакомящиеся с целью ордена. В продолжение трех лет они должны знакомиться со средствами и правилами, указываемыми орденом. У них двоякого рода обязанность: учеников и учителей. К второму классу принадлежат братья действующие. Им поручает орден исполнение некоторых задач, относящихся к политическим и церковным реформам. К третьему классу принадлежат немногие лица, которым уже известны тайны ордена, цель его и средства, которыми он обладает; этот класс совокупно с гроссмейстером управляет делами товарищества. Никто не может быть переведен в высший класс без предварительного пребывания, в продолжение трех лет, в низших классах. Гроссмейстер избирается из достойнейших высшего класса. Затем, в союзе со всеми апостолами науки разума, орден вступает в отчаянную борьбу с католической церковью и тиранами и тогда только будет считать цель свою достигнутой, когда восторжествует свобода и совесть человека избавится от страшных пут католицизма».

Программа была встречена общим холодным молчанием: тем не менее она произвела глубокое впечатление на присутствующих. Один из братьев встал – это был благородный голландец, прибывший из своей страны, чтобы найти союзников для пропаганды великого учения среди рыцарей храма. Он сказал:

– Пока мы должны везде искать членов для воскресшего ордена. Мы должны открыть ряды нашего общества для каждого сочувствующего великому делу свободы совести, что прежде, как вам известно, было запрещено.

– То, что ты предлагаешь, брат, уже обсуждалось семью главными членами совета и найдено весьма разумным. Старые положения заменились новыми. Решено это здание назвать храмом свободных каменщиков.

– Да будет так! – раздалось единодушно, и голос принца Конде звучал восторженнее всех.

– Итак, – сказал Бомануар, вставая, – собрание одобряет решение членов семи. Отныне наше общество сделается могущественнейшим в целом мире!

– Да, да! – кричали восторженно все. Но вдруг послышался голос:

– Я не признаю решения!

– Как! – вскричали многие члены. – Кто осмеливается не признавать решение совета семи?

– Я – Игнатий! – вскричал громовым голосом Лойола, вскакивая со скамьи.

Негодованию собравшихся не было границ. Восемь или десять испанцев приблизились к Лойоле, точно желая защитить его, но Бомануар одним жестом восстановил спокойствие и, обращаясь к Лойоле, мягко спросил:

– Брат, ты разве желаешь, чтобы все оставалось по-прежнему? И это ты, энергичный, смелый, предприимчивый, которого мы хотели выбрать великим магистром, и ты отвергаешь необходимые реформы?

– Я обдумал более обширные перемены, но совершенно противоположные вашим; я изложил их письменно и, если желаете, могу их сейчас прочесть, – отвечал Игнатий.

– Почему же ты не заявил об этом ранее в совете семи?

– Я был уверен, что вы не согласились бы со мной, и потому решился обратиться к собранию всех братьев.

– Все это прекрасно, – сказал Бомануар, – но ты не должен забывать наши правила и свои обязанности. Впрочем, изложи свой проект.

IV. Игнатий Лойола

– Вы знаете, братья, – начал Лойола, – по какой причине я должен был оставить общество храма. Мой двоюродный брат, Антон де Монрекуец, герцог Наварры и великой Испании, призвал меня служить под его знаменем. Мои семь братьев уже вступили на военную стезю, и я в свою очередь считал обязанностью сделать то же самое. Я был зачислен в отряд, назначенный для обороны Пампелуна. Эта крепость по трактату отходила Франции, но наш славный Карл V, обиженный королем Франции, решил оставить ее себе. Я принял начальство, когда Андре де Фоа во главе французов прибыл осаждать крепость. После взятия города врагами, превышающими нас численностью, я заперся в крепости с твердой решимостью отстаивать ее. Я боролся до конца, но однажды на валу был ранен осколком камня в ногу, упал без чувств, и, когда опомнился, крепость была уже во власти французов. Неприятели со мной обращались очень вежливо, меня вылечили и по приказанию господина де Фоа отослали в отцовский замок – Лойола в Бискайе. Там я долго страдал: пришлось снова сломать ногу, чтобы лучше ее вправить. Простите меня, братья, – говорил Лойола, – если я столь долго занимаю ваше внимание, описывая свои телесные страдания, но мне необходимо передать вам все, дабы была понятна чудотворная перемена, совершавшаяся в моей душе. Раньше я имел все основания считать себя красивым и изящным кавалером. Вообразите же мой ужас, когда я узнал, что должен остаться навек хромым!.. Прощайте радужные мечты, успех в обществе и любовь дам! Ни с какой человеческой казнью, верьте, братья, не может быть сравнимо известие об этом несчастии, которое я теперь считаю благословением неба. Одна выступающая кость, как мне казалось, была причиной моего недуга, я решил ее срезать и, несмотря на страшную боль, выдержал операцию, но и это не помогло – одна нога осталась короче другой; я подвергнул себя еще одному ужаснейшему мучению: вложил изуродованную ногу в железную машину, которая постоянно сжимала и вытягивала ее; мучения были нестерпимы, кости хрустели, от боли холодный пот струился из-под корней волос, но все было напрасно – я остался хромым навсегда.

Во время болезни Бог послал мне желание читать, я просил, чтобы мне принесли рыцарские романы, но Провидение решило иначе – мне попались в руки «Жизнь Иисуса Христа» и «Цветок святых», сначала я их читал с отвращением, потом с уважением и, наконец, с восторгом.

Когда нога моя зажила, я уже не был кровожадным солдатом и тщеславным щеголем – я сделался христианином.

Все глаза присутствующих были с участием обращены на рассказчика.

– Когда мой разум просветлел, – продолжал Игнатий Лойола, – я простерся перед изображением Пречистой Девы и у ее алтаря дал обет целомудрия. Всю ночь я провел пред престолом Господа с молитвой и рыданием, дал клятву быть воином Христа. На другой день я повесил на стену мою шпагу, отдал нищему богатые одежды, облекся в рубище монаха, опоясал стан веревкой и пешком пошел в Монрези. Я прибыл туда в день Благовещения. Поддерживаемый сверхъестественной силой, я принял на себя жестокие лишения, подвергнул тело свое страданиям, опоясал себя власяницей, просил милостыню у ворот больниц, спал на голой земле, был очень счастлив, когда меня оскорбляли, и, представьте себе, братья, все это нисколько не пошатнуло моего железного здоровья. Близ Монрези я нашел укромную пещеру, которую избрал для себя жилищем; там я испытывал мучения и принимал их, как небесное благо, там я был под влиянием божественного экстаза. Там, наконец, мои братья… – Игнатий остановился, как бы боясь того, что хочет сказать.

– Говори, говори! – послышались возгласы со всех сторон.

– Итак, – продолжал оратор, делая над собою усилие, – я должен вам признаться, что в пещере явились мне ангелы Божьи и научили меня, как управлять людьми и вести их к вере, послушанию и райскому блаженству. Эти внушения ангелов я записал. Они чрезвычайно поучительны и ведут человечество к безусловному повиновению духовенству – как труп в руках хирурга[19].

Среди всеобщего молчания вдруг раздался громкий голос Франциска Барламакки:

– Брат, – сказал он, обращаясь к Игнатию, – ты забываешь, что Господь Бог иногда посылает ангелов ада искушать тех людей, которые убеждены в своей непогрешимости. Я бы очень хотел знать, к чему ты в продолжение столь долгого времени рассказываешь собранию храмовых рыцарей о своих видениях?

Смелая речь молодого итальянца будто пробудила от умственной спячки всех, слушавших Лойолу.

Послышались громкие голоса, протестовавшие против речи Игнатия. Последний окинул злобным взглядом всех и в особенности Барламакки и сказал:

– Сейчас я перейду к заключению. Ввиду внушения, которого я удостоился свыше, я убедился, что цель ордена должна быть иная, и не могу согласиться с проектом, высказанным уважаемым председателем Бомануаром.

Мятежные идеи, дух непокорности, сотрясающие в настоящее время Европу и в особенности Германию и Италию, должны быть безусловно уничтожены – и вот в чем наша главная задача. Мы обязаны сломить мятежный дух; орден храма не должен быть собранием вольных каменщиков, но преобразоваться в общество Иисуса!

Эти слова вызвали шум возмущения в собрании. Большинство храмовых рыцарей были поражены предложением Лойолы и уже схватились за мечи, как раздался могучий голос Бомануара:

– Братья! – призвал он. – Игнатий имеет право высказывать свои убеждения так же, как и вы – отвергнуть их или принять. Продолжай, брат, – обратился он к оратору.

Мгновенно воцарилась тишина. Лойола продолжал:

– Братья! Цель нашего ордена – восстановление нашей власти над всем светом, но это невозможно сделать с народами севера, отвергающими всякого рода авторитет, а потому нам необходимо действовать на юге и западе среди католических наций – девизом нашего учения должно быть: «Вера и повиновение».

Мы окружим папский престол, как преторианцы[20] древней империи и вместе с тем как владыки его, мы расширим власть римского первосвященника, который в силу обстоятельств, как пленник, должен будет исполнять наши желания. Народам мы должны внушить страх повиновения властям, мы будем поддерживать королей с тем, чтобы управлять ими для высоких целей общества Иисуса. В училищах мы будем управлять развитием юношества, исповедь даст нам полное господство над совестью кающихся; строгости доминиканцев и францисканцев пугают грешников, они с боязнью и неохотно исповедуются им. Мы примем другую систему – будем поучать, судить нестрого и прощать кающихся. Вот средства, которые я предлагаю вам, братья; если вы согласитесь их принять, то через двадцать лет, не более, вы будете господствовать над всем миром!

– Мы также будем твоими рабами – не правда ли? – вскричал Барламакки.

Собрание разделилось на два лагеря – одни подошли к Игнатию Лойоле, другие к молодому итальянцу.

– Братья! – вскричал последний. – Вы слышали проект, предложенный нам Игнатием Лойолой: рабство всего человечества. Монах из своей тайной кельи предписывает нам свою волю; мы рабски, без рассуждений, покоряемся велению монаха и служим главным орудием порабощения людей целого мира. Мне кажется, подобный проект противоречит всему, что было сделано нашим орденом – к чему мы стояли за свободу, науку, стремились уничтожить невежество и суеверие, к чему все это, повторяю я, если с этих пор девизом нашим должно быть одно рабское повиновение? Нет, братья, – продолжал луккский патриций, – будем по-прежнему восставать против невежества и суеверия, которые цепями рабства оковали весь мир. В нас несомненная сила, употребим ее для процветания науки и свободы. Зачем Европу превращать в ужасную могилу? Пусть она действует открыто, благородно, мы не должны быть поборниками грубой силы, суеверного невежества – девиз наш должен быть: «Любовь и свобода», а потому я призываю вас, братья, отвергнуть предложение Игнатия Лойолы и объявить здесь, в нашем святом собрании, что орден храма отныне преобразовывается в общество вольных каменщиков.

– Да здравствует общество вольных каменщиков! – вскричал принц Конде.

Почти все повторили то же самое.

Между тем председатель Бомануар встал и обратился к собранию:

– Не забывайте, братья, что здесь мы все равны – никто не должен принимать перемены, если она не согласуется с его убеждениями. Дослушаем до конца Игнатия Лойолу.

– Мое решение неизменно, – сказал Игнатий, – я был братом ордена храма и верно исполнял его уставы, но теперь орден храма прекратил свое существование, я не признаю нового постановления, провозглашенного господином Барламакки, и объявляю учреждение общества Иисуса.

– В таком случае, – сказал Бомануар, – нам необходимо знать, кто желает последовать за Игнатием Лойолой и кто пристанет ко вновь учрежденному обществу вольных каменщиков.

В это время шесть рыцарей молча поднялись и стали около Лойолы – это были: Петр Лефевр из Вилларета в Савойе, Франциск Саверо – кавалер наваррский, Иаков Лаунец из Алсназара, Альфонс Сальмерон из Столеды, Николо Альфонс из Бабадилла и Симон Редругеур из Аведии.

– Теперь, – сказал Бомануар, обращаясь к остальным, – поклянемся быть верными обществу вольных каменщиков.

Рыцари, стоявшие около Бомануара, подняли руки.

– Прощайте, братья, – сказал Лойола, – мы долго были соединены и действовали для торжества одной идеи, теперь расходимся в разные стороны и будем бороться друг против друга. Но я надеюсь, что Господь просветит вас, и вы встанете под знамя Иисуса.

– Напрасно будешь надеяться, – пробормотал Барламакки, – тебе никогда не удастся сковать цепями рабства вольных каменщиков.

Игнатий Лойола уже собрался уходить со своими последователями, когда председатель остановил его словами:

– Ты перестал принадлежать храму, но клятвы, данные тобой, всегда имеют силу – берегись их нарушить.

– Бомануар, – отвечал Игнатий, позеленев от злобы, – в плохую минуту ты мне напомнил о клятвах, данных мной; я не думаю их нарушать.

– Да, – отвечал председатель, – ты, конечно, не забыл о последствиях нарушения клятвы.

На это Игнатий Лойола ничего не ответил и вышел со своими последователями. Вскоре по склону горы Монсеррато сошли семь человек, основавших общество, темные действия которого угнетали весь мир в продолжение нескольких сот лет.

Часть первая. Король-кавалер

I. Исповедь Дианы

Дворец де Брези, одно из самых феодальных зданий в древней части Парижа, давно уже потерял праздничный блеск, когда-то оживлявший его. Бывший великий наместник Нормандии Йанн де Брези предложил руку дочери графа де Сент-Валье, и дворец вновь ожил благодаря присутствию молодой кокетливой красавицы. Прекрасную Диану окружала, как венец, группа самых блестящих современных рыцарей. Именитые вельможи двора охотно посещали дворец великого наместника; все они наперебой ухаживали за прелестной хозяйкой. Диана принимала эти ухаживания как должное и не давала ни малейшего повода к злословию. Она выказывала явную любовь своему седовласому мужу, которому больше годилась в дочери, чем в жены. Развращенный двор не верил в супружескую добродетель юной наместницы, уверяя, что ее поведение есть не что иное, как хитрый маневр. Диана знала, кто первый распустил этот слух, и, хотя ничем не показывала недовольства, но в душе поклялась рано или поздно отомстить дерзкому.

Вскоре после свадьбы Йанн де Брези умер. Молодая вдова горько оплакивала его смерть и отрешилась от всех светских удовольствий. Ее дворец, в котором еще так недавно устраивались роскошные балы и блестящие праздники, уподобился монастырю, куда имели доступ лишь серьезные и набожные люди. Поведение Дианы, ее религиозность и благотворительность сделались предметом разговоров целого Парижа. Красавица всегда была в трауре, составлявшем разительный контраст с богатыми нарядами придворных дам, имевших в эту эпоху обыкновение обманывать живых мужей и, конечно же, не сохранять верность усопшим.

Теперь, когда мы познакомились с прелестной наместницей, мы можем посетить ее дворец. Диана вообще принимала очень редко, но в данную минуту она была занята разговором с юношей, который, судя по уважению, оказываемому графиней, должен был принадлежать к высшему обществу.

– Монсеньор, – говорила красавица, – разве вы не видите траура, окружающего меня, я отреклась от света и его пышности; притом я, по летам, могу быть вашей матерью! Зачем вы смущаете бедную душу, монсеньор.

С этими словами Диана подняла глаза к небу и придала своему лицу такое чудное выражение, что юноша, которого она хотела обратить на путь истинный, обезумел от восторга и вскричал:

– Но поймите, Диана, я люблю вас! Будьте моей, Диана, и при дворе, где я буду королем, вы станете королевой!

Гордое молчание было ответом Дианы. Она уже давно ждала любовного признания Генриха II[21], наследника короля Франциска I. Принцу в то время исполнилось восемнадцать лет, это был красивый, стройный юноша, для своих лет чересчур развитой. Охота, война и любовные похождения рано состарили молодого орла – он более походил на бравого солдата, чем на изнеженного принца. Как и его отец, он был высокого роста, с округленными формами, красивый, с резкими движениями. В эту минуту он стоял перед красавицей, столько лет царившей при дворе Франции – Дианой де Брези. Знаменитый Бенвенуто Челлини[22] и многие другие художники обессмертили красоту этой сирены Дианы де Пуатье[23]. Графине исполнилось в то время тридцать пять лет, но она еще была дивно хороша. Разве кисть бессмертного Тициана[24] могла передать жемчужный цвет ее стройного тела. У нее были пепельного цвета волосы, столь тонкие и мягкие, что шелк в сравнении с ними казался грубой шерстью; глаза, черные, большие, нежные, глубокие, излучали нежную прелесть. Графиня была одета в простое черное платье. Четырехугольный вырез лифа позволял видеть ослепительную белизну шеи и груди. Из под коротких рукавов, по моде того времени, видны были руки, казавшиеся изваянными из мрамора, если бы не голубые жилки, видневшиеся под нежной кожей. На шее и руках не было украшений, лишь обручальное кольцо покойного де Брези.

– Монсеньор, – сказала графиня, – то, что вы мне предлагаете, могло бы осчастливить каждую принцессу двора, но не меня, бедную вдову.

– Диана!..

– Позвольте мне продолжать; сегодня вы наследник престола, но завтра можете стать королем Франции. Вам, конечно, известно, что монархи могут вступать в брак только с принцессами крови. Сохрани бог, если бы ваш батюшка король услыхал эти слова, – меня бы заключили в тюрьму на всю жизнь.

Лицо Генриха побагровело.

– Он не посмел бы этого сделать! – вскричал принц, хватаясь за эфес шпаги.

– Быть может, вы бы и отстояли меня, монсеньор, но какова была бы моя жизнь; сознание, что я стала между сыном и отцом, свело бы меня в могилу. Король, ваш батюшка, всегда так добр к бедной Диане. Вы были чересчур малы и не можете припомнить одного кошмарного эпизода в моей жизни. Знайте же, что мой отец, граф де Сент-Валье, участвовавший в побеге коннетабля[25] Бурбона, был приговорен к смертной казни. Заговор был страшный, бунтовщики с оружием в руках восстали против законной власти; суд был строгий, но вполне справедливый; никто из родственников приговоренных не осмелился просить милости у его величества. Тогда Господь Бог внушил мне смелую мысль, я проникла в Лувр, подождала прохода короля и, когда он показался, упала к его ногам.

– Вы, вы… – почти крикнул дофин с выражением ревности к отцу, славившемуся своими любовными похождениями. – Вы были у него, и он вас принял?

– Да, принял как дочь, умолявшую его о помиловании отца, приговоренного к смерти.

В голосе красавицы звучало столько благородных нот, меланхолических, с оттенком легкого упрека Генриху.

– Король, увидев меня на коленях, поднял меня, с участием расспросил о моем горе, рекомендовал особому вниманию своей матери Луизы Савойской и в конце концов – о милый принц, разве я могу забыть это – король исполнил мою просьбу, и спустя несколько часов я обнимала моего отца.

– Ну а потом вы не видались больше с королем? – спросил дофин.

– Нет, ваше высочество, – гордо отвечала Диана, – спустя несколько недель я вышла за графа де Брези, имя которого я с достоинством носила…

Генриху показалось, что на глазах красавицы блеснули слезы, и он упал к ее ногам.

– Простите, прелестная Диана, простите, любовь к вам помрачила мой разум. Но, мне кажется, в мире не существует смертного, который не преклонился бы пред вашей красотой… не отталкивайте меня, Диана, иначе, даю вам слово Валуа, я… совершу убийство. О Диана, прошу вас, сжальтесь надо мной, и вы будете спасительницей Франции.

– Ваше высочество, прошу вас встать, – говорила в испуге графиня, – я слышу чьи-то шаги, сюда могут войти.

И действительно, кто-то постучал в дверь маленького зала, вошла горничная и сказала:

– Преподобный отец Лефевр ожидает ваше сиятельство для духовной беседы.

– Попросите преподобного отца быть так любезным пройти в молельню, – отвечала графиня. – Простите, монсеньор, – обратилась она к принцу, – я иду беседовать с Господом Богом при посредстве его благочестивого служителя.

– Вы святая! – вскричал принц, целуя руки графини.

Томный взгляд, полный любви, был ответом красавицы на горячий порыв влюбленного Генриха.

Проводив его до дверей, графиня отправилась в молельню, где ожидал ее отец Лефевр.

Если бы сын Франциска I мог видеть графиню в эту минуту, его любовь к ней несколько бы поостыла. Лицо графини дышало злобной радостью, по губам скользила улыбка презрения и насмешки. Идеальная красота кроткой, добродетельной вдовы исчезла, и ее заменила какая-то фурия, раба темных, грязных страстей.

II. Преподобный отец Лефевр

Пройдя зал, где она принимала принца, и накинув на свои обнаженные плечи мантилью, Диана отправилась в молельню.

Отец Лефевр мало изменился с тех пор, как мы видели его между храмовыми рыцарями, приставшими к Игнатию Лойоле, основателю общества ордена Иисуса[26]. Он был высок, с сухим угловатым лицом, тихой, еле слышной походкой, глаза его были вечно опущены, но, когда он их поднимал, в них нетрудно было заметить огонь озлобления и надменности. Графиня приветствовала его низким почтительным поклоном, на который монах отвечал чуть заметным кивком головы.

– Простите, святой отец, – проговорила графиня, – если я не тотчас же явилась сюда, но один важный посетитель…

– Вы, вероятно, для посетителя обманываете своего духовного отца?

– Я обманываю? – воскликнула с ужасом графиня.

– Да, вы. К чему было менять светский наряд, набрасывать мантилью на плечи, разве глаз священника может смущаться тем, что возбуждает восхищение в светских людях?

Графиня уже имела случай убедиться не раз, что духовнику известны все ее дела и помыслы.

– Простите, святой отец, я согрешила.

Иезуит пожал плечами.

– Грех? Нет, вы должны знать, дочь моя, что мы очень осторожно называем грехом некоторые деяния людей. Впрочем, не будем более говорить об этом; вы, вероятно, пришли исповедаться?

– Да, святой отец, более чем когда-нибудь я нуждаюсь в ваших мудрых советах.

– Я не откажу вам в них, дочь моя. Общество Иисуса благословлено самим Господом, оно руководит совестью всех верных католиков, от простого селянина до властителя. Вы можете покаяться мне в ваших грехах, – я вам отпущу их и открою путь к небу.

– Отец мой, – сказала Диана, – я должна исповедаться вам в весьма серьезном деле; но сперва я хотела бы знать… правда ли… как говорят…

– Позвольте мне докончить, дочь моя, – прервал ее иезуит, – вы хотите знать, что братья общества Иисуса более снисходительны к исповедующимся, чем другие духовники, и справедливо ли они находят способ уменьшать в глазах грешника тяжесть его падения и примирить его с Богом без особой кары… Это вы хотели знать, дочь моя?

– Да, преподобный отец.

– Лишь одни неверующие считают это грехом, – сказал иезуит. – Но нужно понимать нас, мы также строги, как и другие, если грех совершен со злым намерением. Когда же обстоятельства сложились так, толкали человека на греховное деяние, мы прощаем падение.

– Я вас не совсем поняла, – сказала задумчиво молодая вдова.

– В таком случае я поясню примером: мы знаем одну молоденькую девушку, которая, увидя проходящего красивого и храброго короля, кинулась ему навстречу, бросилась к его ногам и предложила свою невинность; эта молодая девушка была бы потерянная женщина, бесстыдная куртизанка, присужденная к мукам ада…

– И что же? – спросила, задыхаясь, Диана.

– Но цель, с которой она это сделала, вполне ее оправдывала. Ценою своего падения она купила жизнь родному отцу и, таким образом, вместо падшей грешницы сделалась героиней, второй Юдифью.

– Боже! Святой отец, что вы говорите? – вскричала графиня.

– Может быть, вы знаете такую самоотверженную девушку? – спросил совершенно спокойно отец Лефевр.

Диана в отчаянии опустила руки. «Им все известно, – промелькнуло у нее в голове, – они все знают, а я, глупая, еще хотела тягаться с ними… С такими союзниками я буду – все, без них – ничего; мне необходимо решиться». И, повернувшись к иезуиту, она спросила:

– Отец мой, угодно ли вам выслушать мою исповедь?

– Я готов, дочь моя, – отвечал иезуит.

– Вы знаете, святой отец, что я дочь графа де Сент-Валье, этого благородного вельможи, который помог герцогу Бурбону в побеге, за что был приговорен к смертной казни. Никакие мольбы друзей и родных не могли укротить гнева короля Франциска. Тогда я кинулась ко двору, бросилась в ногам монарха и… Не правда ли, святой отец, это был страшный грех?

– Нет, – отвечал иезуит, – это не был грех, а долг дочери.

– Король Франциск принял меня благосклонно и тотчас приказал отложить исполнение казни, назначенной на другой день. Когда он меня поднял, стоявшую на коленях, он мне шепнул на ухо: «Сегодня вечером я тебе отдам прощение твоего отца». Я хотела протестовать, но король холодно прибавил: «Скажи нет, и голова графа де Сент-Валье покатится с лобного места на Гревской площади». Святой отец, я любила отца, притом же казнь вела с собой опись имущества, я бы осталась одна на белом свете, бедная, без всякой надежды… Я пала. Не правда ли, святой отец, – это был большой грех, непростительный?

– Да, если бы это совершилось для вашего личного удовольствия, – но вы спасли отца. Вас Бог не покарает, а, напротив, наградит за самопожертвование.

– Благодарю вас, святой отец, но это не все… король несколько раз приходил ко мне. Впоследствии он выдал меня замуж за господина де Брези. И потом, после свадьбы… Ах, отец мой, я великая грешница.

– Конечно, дочь моя, вам может показаться великим грехом все то, что вы по обстоятельствам должны были сделать, но, принимая во внимание ваше чувство дочери к несчастному отцу, затем благодарность, которой вы были обязаны королю Франциску I за богатства и привилегии, данные им вашему мужу, я нахожу, что вы чересчур преувеличиваете грех.

– Мой муж по милости короля действительно оставил мне значительное имущество, – отвечала Диана.

– Итак, дочь моя, вы к себе несправедливы. Не тщеславие побудило вас сносить ухаживание человека некрасивого и немолодого. Вы спасали отца и желали увеличить имущество вашего мужа. Во всей этой исповеди я не вижу повода, по которому бы мог осудить вас.

Диана пытливо взглянула на духовника; глаза его были опущены вниз.

– Я еще имею грех, в котором должна покаяться вам, – сказала вдова.

– Я слушаю вас, дочь моя, хотя вперед утверждаю, что и этот грех ваш окажется мнимым.

– Слушайте же меня. Наследный принц Генрих, вернувшись с войны, стал настойчиво преследовать меня.

– И вы боитесь в одно и то же время сделаться любовницей отца и сына?

– Да, я ужасно этого боюсь, – отвечала Диана, закрывшая лицо руками, сквозь пальцы которых можно было следить за выражением лица священника.

– Дорогая моя дочь, – сказал с благосклонной улыбкой Лефевр, – церковь не имела бы в достаточной степени молний, демоны не могли бы располагать страшными для вас муками, если бы ваша связь с наследным принцем была единственной целью своего собственного удовольствия; о, этим вы оскорбили бы небо, но я вас знаю, вы благородная и высокая душа, и я уверен, если вы согласитесь открыть ваши объятия принцу, то это сделаете единственно в виду высшей цели, для которой должны быть прощены и более тяжкие грехи.

– Высокие цели? – шептала графиня. – Укажите мне их… направьте мои шаги.

– Дочь моя, вообразите, что вы приобретете власть над принцем Генрихом, и, когда он взойдет на престол, это будет католический принц, враг еретиков, защитник ордена иезуитов и привилегий инквизиции.

– И вы думаете, святой отец, – спросила Диана, – что если я буду поддерживать все это в принце Генрихе, то мне Господь Бог простит мое прошлое?

– Не только простит, но даже наградит вас через наш орден всеми земными благами.

– Это богатство я должна раздать бедным, не правда ли, отец мой? – сказала с оттенком грусти вдова де Брези, что не ускользнуло от тонкого слуха иезуита.

– Бедным! – отвечал он. – Можете помочь бедным, дочь моя, но вы должны быть богаты. Ваше звание требует блеска и роскоши. Бог сотворил неравные условия жизни людей, и кто старается уничтожить данное ему Богом, тот, значит, восстает против Его святой воли. Нет, дочь моя, вы должны быть богаты – таково ваше общественное положение.

Диана встала, выпрямилась во весь рост, глаза ее загорелись, она вся вмиг будто преобразилась и сказала:

– Покончим, отец святой, эту комедию, все это переливание из пустого в порожнее. Поговорим откровенно. Вы от имени вашего ордена предлагаете мне союз?

– Да, дочь моя, я вам его предлагаю.

– Вы мне гарантируете богатство, почести, славу и опору вашего всемогущего ордена с тем, чтобы я влияла на короля и дофина и чтобы они притесняли еретиков с такой жестокостью, какой еще не бывало до сих пор?

– Да, моя дочь, я вам это поручаю.

– Принимаю, – сказала графиня, – кстати, сегодня вечером у меня будет король Франциск.

– Знаю, – отвечал иезуит, – он возвратится сегодня вечером и, переодетый в платье простого кавалера, приедет к вам, постучится в двери сада, и кормилица Алисон ему откроет.

– Боже! Как это вы все знаете! – вскричала Диана. Ее удивление превратилось в страх.

– О дочь моя, я знаю вещи только необходимые для пользы общества и всегда их забываю, когда минует надобность, но оставим этот вопрос. Завтра в Лувре, как вам, вероятно, известно, состоится заседание по поводу религиозных событий в Германии.

– Да, я об этом слышала, – с некоторым замешательством отвечала госпожа де Брези.

– Итак, в совете будут обсуждаться эти вопросы. Некоторые из приближенных короля выступают против преследования реформаторов, будто бы не затрагивающих авторитет догматов церкви, и утверждают, что гонение еретиков только увеличит их силу.

– А знаете, святой отец, я с этим отчасти согласна, ибо история нам говорит, что религиозные преследования никогда не достигали своей цели.

– Вздор! – почти крикнул иезуит, вскочив со стула. – Паллиативные меры, конечно, только увеличивают силу еретиков, но меры радикальные всегда, безусловно, полезны: они с корнем вырывают зло. Обратите внимание на еретиков прежних веков: донатистов[27], ариан[28], наконец, на еретиков близких к нашему веку – альбигойцев[29]; трон и церковь уничтожили даже воспоминание об их лжеучениях, потому что против них приняты были радикальные меры: не щадили ни стариков, ни женщин, ни детей – их всех уничтожили.

– Но, святой отец, я не чувствую в себе достаточно храбрости предлагать королю такие жестокие меры, – со страхом отвечала графиня. – Быть может, я не сумею оправдать надежды, возлагаемые на меня обществом.

– Король Франциск и дофин очень религиозны, мне это известно, потому что они избрали себе духовников из членов нашего ордена, вы имеете влияние на короля и его сына и можете действовать в интересах церкви.

– Но, святой отец, – продолжала графиня, – право, я боюсь: буду ли я в состоянии уничтожить дух терпимости, господствующий в совести короля?

– Вы будете не одна, дочь моя, вас поддержит весьма влиятельный сановник.

– Могу я знать его имя?

– Разумеется, коннетабль Монморанси[30]. В нем вы найдете самого верного и преданного союзника.

– Как! Этот грабитель! – вскричала Диана, услыхав имя известного своей жадностью временщика.

Иезуит пристально взглянул на красавицу, легкая, едва заметная улыбка скользнула по его тонким губам.

– Будьте спокойны, дочь моя, – сказал он, – жадность Монморанси для вас не опасна, мы сумеем достойно вознаградить вас за ваши услуги. Еретики очень богаты, и список их имений находится в наших руках.

– Ах да, я и забыла. Впрочем, святой отец, вы не подумайте, что я жадна, я только желала бы иметь возможность прилично содержать себя, сообразно моему званию.

– Да, конечно, но я уже высказал вам мое мнение на этот счет. Теперь пока прощайте, я ухожу с полным убеждением, что вы позаботитесь о вашей душе, оказав услугу святой католической церкви.

– Но, святой отец, – вскричала графиня, – вы уходите, не благословив меня и не дав мне разрешение в грехах?!

Иезуит остановился. В его стеклянных глазах сверкнула искра интереса. Он с особенным удовольствием, более даже, с восторгом взглянул на эту красавицу, сохраняющую маску лицемерия даже перед ним, видящим ее насквозь.

«В самом деле она сильная женщина, – подумал Лефевр, – и вполне достойна быть членом общества Иисуса».

– Встаньте на колени, дочь моя, – сказал священник.

Графиня повиновалась, и Лефевр произнес над ее головой традиционную молитву отпущения грехов.

III. Феодальная месть

Замок Монморанси производил впечатление настоящей крепости с толстыми зубчатыми стенами и многочисленным войском, наполнявшим дворы и казармы этого огромного здания.

Париж в ту эпоху изобиловал домами, похожими на крепости. Монархический принцип еще не вполне восторжествовал. Король не смел гневаться на феодалов – он в них нуждался. Последствием таких порядков было появление Ришелье, уничтожившего своевольства дворян при помощи топора палача, но Ришелье тогда еще не родился. В описываемую нами эпоху каждый дворянин был королем в своем замке; самые вопиющие преступления дворян оставались безнаказанными; права имели лишь очень сильные вельможи и духовенство – остальной народ не пользовался никаким правом, он только платил подати.

Герцог Монморанси занимал должность коннетабля, что делало его главой всех вооруженных сил христианского короля Франции. Монморанси формировал французские войска, которые были большей частью феодальные, даже после реформ Карла V. К тому же король Франциск I не отличался военными способностями, он более походил на галантного кавалера, чем на воина, и не позволял себе нарушать привилегии феодальных баронов. Герцог де Монморанси по происхождению был одним из первых баронов Франции[31]. Его предок первым принял христианство, вследствие чего Монморанси носил титул первого христианского барона. Разве одни принцы Гизы, властители Лорена или Куртено, давшие императоров Константинополю, могли равняться с Монморанси; затем он был в родстве с самыми знаменитыми домами, а потому и имел двойную привилегию: первого дворянина Франции и первого генерала королевских войск, что давало громадную власть временщику. Монморанси не имел друзей, его жадность, чрезмерное честолюбие и свирепость отталкивали от него всех. Заслужить гнев страшного временщика было опасно. Чтобы познакомиться ближе с Монморанси, войдем к нему в кабинет. Герцог был занят разговором с отцом Лефевром. В чем заключалась эта беседа, нам неизвестно, но почести, оказываемые всемогущим временщиком иезуиту, были поистине королевские. Он проводил Лефевра до самых дверей. Слуги гордого временщика немало удивлялись, отчего их господин оказывал почести простому священнику.

Когда гость ушел, любезная улыбка исчезла с лица Монморанси, оно приняло обычное свирепое выражение. Он отдал приказание позвать к себе старшину. Минуту спустя последний явился. Это был человек небольшого роста, коренастый, косой, с низким лбом и физиономией, на которой резко отпечатались самые низкие инстинкты. Старшина был одет в куртку из буйловой кожи, за поясом кушака виднелась связка ключей, а сбоку короткая шпага. Звали его Конрад Черный, это было пугало всех обитателей дворца и феодальных владений коннетабля. Одной из главных обязанностей Конрада была расправа с несчастными, заслужившими гнев Монморанси.

– Конрад, – сказал Анн Монморанси, – ходил ли ты смотреть пленного?

– Точно так, господин герцог, я в точности исполнил ваше приказание.

– Ну, что делает арестант?

– Как всегда – молится Богу и проклинает вашу милость.

– Ну до последнего мне дела нет, самое главное, чтоб не убежал, впрочем, этого едва ли следует опасаться – тюрьма, кажется, очень надежная.

– Конечно, – отвечал с грубой улыбкой старшина, – душа его вылетит, а тело останется в тюрьме.

Монморанси улыбнулся на эту шутку и сказал:

– А исполнил ли ты мое другое приказание?

– Разумеется исполнил; я скорее позволю содрать с себя живого шкуру, чем ослушаюсь приказа вашей милости. Как бы нечаянно я положил около арестанта острый кинжал и рядом с его скамейкой поставил склянку, данную вами, предупредив, что в ней находится самый смертельный яд.

– Хорошо.

– Я ему также доказал, как вы меня учили, необходимость добровольного путешествия на тот свет. Но это не помогло.

Герцог с лихорадочной поспешностью шагал по комнате. «Непонятная настойчивость, – шептал он. – Каждый другой человек на его месте при таких обстоятельствах лишил бы себя жизни не один, а десять раз. Сколько пленных, сидя в тюрьме, изощряют свои способности, чтобы уничтожить себя, и, не имея под руками для этого средств, разбивают головы о тюремные стены… А этому негодяю мы дали все, чтобы он себя уничтожил, и яд, и кинжал, но он отказывается принять мое благодеяние и исполнить мое искреннее желание».

– Господин герцог, – сказал главный палач Монморанси, – я имею некоторые основания полагать, что дело обойдется само собой. Яма, где сидит арестант, сильно расстроила его здоровье, его телесный недуг быстро развивается, и, мне кажется, он скоро должен перейти в иной мир.

– Как это ни будет скоро, но для меня может показаться слишком долгим. Быть может, смерть его мне понадобится через день, через час!

– В таком случае, – сказал, оскалив зубы, палач, – почему же вы не даете мне приказание покончить с ним разом.

– Не могу, Черный Конрад, король взял с меня клятву, чтобы я не убивал пленника. Нам остается одно средство: довести до полного отчаяния арестанта, чтобы он сам с собой покончил.

– В таком случае, – предложил палач, – можно устроить таким образом, что в самоубийстве не будет сомнения.

– Нет, Конрад, нельзя, я дал клятву на образе чудотворной иконы, которую епископ Ангулемский сам повесил на шею королю. Нет, нет, Конрад, я не могу стать клятвопреступником – это смертный грех!

Конрад ничего не отвечал, он давно привык слепо повиноваться воле господина. Притом же палач был сыном своего времени. Подвергнуть жертву адским мукам, довести ее до полного отчаяния, предоставить все средства к самоубийству – это можно, но нарушить клятву, данную на чудотворной иконе – смертный грех.

– Возьми фонарь и пойдем, – сказал после минутного молчания герцог.

Конрад зажег фонарь, надавил пружину, и в стене открылось большое отверстие. Оба осторожно стали спускаться вниз, в подземелье, по крутой лестнице. Несколько раз герцог чуть не упал, скользя по влажным ступеням, а его спутник, как видно, привыкший к этому маршруту, шел смело и уверенно.

– Скоро ли дойдем? – спросил Монморанси, останавливаясь на одной из площадок.

– Еще немного нужно спуститься вниз, монсеньор, мы уже находимся близ леса; слышите, как сладко пташки поют? – добавил палач, холодно улыбаясь.

И действительно, вскоре будто из недра земли послышался шум, крики, плач, рыдания.

– Они все обозначены в списке? – спросил герцог.

– Да, монсеньор, только одного я не записал – мужа молочницы Пьерины, Доминико.

– Это каким образом? Кто осмелился посадить в яму Доминико, который был всегда верным и послушным слугою?

– Герцог де Дамвиль, старший сын вашей милости, приказал.

– Мой сын? Хорошо же он начинает в восемнадцать лет; за какое преступление он наказал Доминико?

– Вашей светлости, вероятно, известно, что герцог де Дамвиль оказывал некоторое внимание Пьерине, что весьма естественно. Представьте себе, до какого безумия дошел Доминико, он осмелился запретить своей жене ходить к герцогу и даже ее ударил, когда заметил на лице ее улыбку.

– На сколько же времени герцог приказал тебе арестовать Доминико?

– До тех пор, пока я не получу приказа об его освобождении, но так как господин герцог вчера уехал в свои владения, то приказ этот едва ли скоро последует.

– Хорошо, сегодня вечером выпустить Доминико и сказать, что герцог Дамвиль, ввиду слезной просьбы Пьерины, прощает его. Затем послать гонца к герцогу с приказом от моего имени немедленно вернуться в Париж.

– Слушаюсь, ваша светлость, все будет исполнено по вашему желанию.

Наконец они дошли до самой нижней части тюрьмы. Здесь зараженный воздух, страшные вопли, раздававшиеся со всех сторон, олицетворяли собой ужас католического ада, так картинно рисуемого благочестивыми отцами иезуитами.

– Открой дверь каземата и наблюдай, – сказал Монморанси. – Однажды раздраженный пленник разорвал цепи и чуть было не убил меня.

– Монсеньор, можете быть совершенно спокойны, – сказал, осклабившись, палач, – цепи, скованные мной, никогда не разрываются.

Дверь каземата была открыта. Луч фонаря осветил ужасную картину. На низком каменном ложе виднелась бесформенная масса лохмотьев, цепей и человеческих членов; вонь стояла нестерпимая; два огненных глаза казались одни живыми в этой массе; белая всклокоченная борода; почти нагое исхудалое тело приподнялось, пленник встал и сел на своем ложе. Это был человек до крайности изнуренный, худой, но лицо его и до сих пор носило следы красоты. Арестант, увидев вошедших, бросился на них с сжатыми кулаками и, сдержанный цепью, прикованной к стене, бессильно упал на скамью. Вошедшие злобно расхохотались.

– Напрасно ты делаешь такие скачки, мой милый, – сказал палач, – ты можешь сломать себе кости: ведь эти цепи скованы мной специально для тебя.

– Убирайся вон, – вскричал Монморанси, – я желаю остаться с пленником наедине!

Палач ушел.

При звуке этого голоса пленник задрожал.

– Герцог, – прошептал он. – Боже мой! Боже мой!

– Да, – сказал Монморанси, – это я, которому ты изменил в дружбе, которого ты опозорил, соблазнив его жену. Теперь смотри на меня, граф Виргиний де Пуа, и скажи мне откровенно: чье положение лучше, твое или мое?

– Он мстит, – тихо лепетал узник, – наказывает меня! Бог с ним!

– Может, Бог тебя и простит, – отвечал грубо коннетабль, – но мое проклятие и моя месть неизменны.

– Я терплю мучения ада, – шептал узник.

– О, я вполне понимаю, это не прелестный альков замка Дамвиль, солома несколько тверже мягкой брачной постели, прикосновение цепей не так приятно, как нежные ручки герцогини Жильберты; что же делать, мой милый? Нужно применяться к обстоятельствам – так уж устроен свет.

– Наконец, что же ты хочешь от меня? – вскричал узник в припадке отчаяния. – Надеюсь, что теперь твоя месть удовлетворена?

– Моя месть удовлетворена? – отвечал с адским хохотом Монморанси. – Как мало ты меня знаешь, граф Виргиний, а ведь мы были с тобой когда-то друзьями. Если бы я видел тебя в глубине ада, терзаемого демонами, если б я был убежден, что твоя бессмертная душа обречена на вечные муки, и тогда едва ли я утешился бы. Но, несмотря на все это, я пришел предложить выход из этого страшного положения.

Узник приподнялся на колени, внимательно слушая Монморанси, и в его потухающих глазах загорелся луч надежды.

– Хочешь ли ты, – начал герцог после некоторого размышления, – хочешь ли заменить ужас тюрьмы спокойной жизнью в монастыре? Взамен этих цепей опоясаться монашеским поясом и окончить жизнь в раскаянии и молитве?

Узник жадно ловил каждое слово герцога.

– О Монморанси! – вскричал он. – Если ты дашь мне эту милость, ты будешь великодушнейшим из людей, и я окончу мою жизнь молитвой к Богу, дабы Он простил мои грехи и твои.

– Это будет зависеть от тебя.

– От меня! Да разве ты можешь думать, что я буду колебаться принять какие бы то ни было условия?

– Прекрасно. Подпиши эту бумагу, и цепи твои сегодня же спадут.

Узник взял бумагу и прочел следующее:

«Я, нижеподписавшийся граф Виргиний де Пуа, маркиз де Мевилль, владелец де ля Форте, де Дигане и других мест, кавалер ордена святого Михаила, клянусь перед Богом и людьми удалиться от мира и окончить жизнь мою в монастыре.

Вследствие чего отдаю все мои владения, титулы, богатство и привилегии моему дорогому племяннику Анри, герцогу де Дамвилю – сыну монсеньора Монморанси, великого коннетабля Франции.

Моего сына Карла, именующегося графом де Пуа, объявляю незаконным».

– Наглец! – вскричал узник, бросая бумагу в лицо Монморанси.

Тот не обратил на это никакого внимания и спросил:

– Хочешь ты подписать бумагу или нет?

– Чтобы объявить незаконным сына самой святой женщины, которая когда-либо существовала на свете! Лишить его привилегий? Ты, верно, обезумел! Где же бы я мог найти убежище против моей совести и против справедливого гнева Господа Бога?

– Но все равно твой сын не будет иметь ничего, твои владения описаны. Если они перейдут в мое семейство, то сын твой Карл может рассчитывать на наше великодушие, иначе он умрет с голода, ибо владения графа де Пуа должны перейти к графине де Брези, герцогине де Пуатье.

– Пусть будет, что будет, – отвечал несчастный, – но я не желаю разорять и предавать позору моего сына. Я скорее готов сжечь мою руку, чем подписать этот гнусный документ. Ты мог оковать меня цепями, подвергнуть страшным мукам, но тебе не удастся сделать меня сыноубийцей!

– Как знаешь, – сказал Монморанси, желая оставаться хладнокровным. – Но ты очень скоро раскаешься. Страдания твои увеличатся, и ты будешь просить смерти, как дара небес.

– Смерти! Ты давно обрек меня на самоубийство, предоставив к этому все средства.

– Это служит доказательством только моей к тебе дружбы. Жить без надежды нельзя, а у тебя ее давно нет.

– Быть может, при помощи Бога друзья мои узнают, где я, и освободят меня из этой могилы.

– Однако до сих пор они этого не сделали. Вот уже пять лет, как ты сидишь в тюрьме.

– Да, когда я предательски был брошен в эту яму, моему сыну было пятнадцать лет – теперь он скоро станет совершеннолетним, получит феодальные права и, быть может, отомстит тебе, подлый душегуб, за мои страдания.

– Ты бредишь, старик, – отвечал Монморанси, – я постараюсь заручиться приказом короля и уничтожить, стереть с лица земли твоего сына.

– Нет, король не даст тебе такого гнусного приказа, ты заблуждаешься. Притом же мой замок де Пуа очень солидно укреплен, потребуется по крайней мере шесть месяцев, чтобы взять его. Едва ли король, нуждающийся в войске постоянно, отдаст его тебе для личной мести.

– Хорошо. Оставайся здесь, если желаешь, а я постараюсь найти средства сломить твое упрямство.

– Средства? Понимаю, – ты говоришь о пытке.

– О нет, я знаю твою железную волю – ты пытку перенесешь; я придумал средство совершенно иное. Вот к этой стене я думаю приковать твоего сына, – холодно сказал Монморанси и вышел из каземата.

Крик отчаяния вырвался из груди несчастного узника.

– Бог мой, – говорил он, поднимая к небу окованные цепями руки. – Ты не допустишь, чтобы совершилось такое страшное преступление, у него нет другой надежды, кроме Тебя! – И крупные слезы покатились по исхудалым щекам и седой бороде старика.

Эти слезы облегчили страдальца, в его душе зародилась надежда. Немного погодя он заснул, шепча имя дорогого сына.

Узник обманывался, полагая, что сын его лишен опоры в свете. Вскоре мы увидим, что молодой человек имел сильных друзей.

IV. Отец и сын

Прошло три дня после описанной нами сцены, происходившей между герцогом Монморанси и графом де Пуа.

Суровый коннетабль шагал из угла в угол по обширной зале своего дворца, нетерпеливо поглядывая на дверь.

– Господин герцог де Дамвиль, – доложил слуга.

– Проси!

Вскоре на пороге появился Анри де Монморанси, герцог де Дамвиль – старший сын коннетабля. Хотя юноше едва минуло восемнадцать лет, но по его высокому росту, широким плечам и бороде он казался двадцатишестилетним мужчиной. Лицо молодого человека выражало холодную надменность. Монморанси любил своего первенца – он видел в нем самого себя.

– Господин герцог, – сказал коннетабль, – я уже два дня жду вас.

– Монсеньор, я не знал, что вам угодно было меня видеть.

– Как? Разве вы не получили мое приказание, посланное вам с берейтором.

– Нет, не получал. В Дамвиль действительно прибыл один из ваших слуг и передал мне приказание от вашего имени: тотчас же вернуться в Париж, но, признаюсь, я не поверил и потребовал письменный приказ.

– Ну а потом?.. – спросил герцог.

– Письменного приказа он мне не доставил, я велел заковать его в цепи и бросить в тюрьму.

– Вы ошибаетесь, герцог, приказ мной был дан перед вашим приездом, – я было хотел послать за вами и привести вас ко мне силой.

– Весьма сожалею, что произошло такое недоразумение! А теперь, монсеньор, что побудило вас призвать меня в Париж?

– Причина очень важная. Вы, господин герцог, позволяете себе в замке вашего отца чересчур бесцеремонно обращаться с мужьями, неудобными для ваших любовных похождений.

– Монсеньор!..

– Но вы ошибаетесь, господин герцог, полагая, что вошли уже в права наследства. Пока я жив и по милости неба рассчитываю жить еще много лет, в моих замках и дворцах существует только одна воля – моя!

– Я вижу, монсеньор, что вам передали историю с Доминико не так, как она произошла в действительности. Я наказал Доминико за то, что он осмелился в моем присутствии ударить слугу дома Монморанси.

– Но этим слугой оказалась его неверная жена? Это значительно смягчает его дерзость.

– Монсеньор, вы слишком высоко поставлены, чтобы замечать настроение черни, я же как простой дворянин, постоянно встречаясь с людьми мелкого сословия, замечаю, что абсолютное господство феодального права начинает колебаться.

– Черт возьми! – вскричал коннетабль. – Я не имел это в виду.

– Да, монсеньор, заседатели и главы общин начинают обращаться с нами, как с простыми гражданами.

– Есть много правды, сын мой, в том, что вы говорите, – сказал задумчиво коннетабль. – К моему крайнему изумлению, король как будто одобряет поведение общин. С тех пор как я нахожусь в государственном правлении, большее число документов, в которых излагается свобода общин, разрешена и даже санкционирована самим королем.

– Отец, это вполне понятно, король должен поддерживать права граждан в ущерб прав дворянских. Собственно говоря, что такое дворяне? Равные королю его союзники, а иногда и враги. Мы не платим податей, мы часто вынимаем из ножен шпагу для защиты короля, но иногда эту самую шпагу мы направляем против него. Отсюда весьма естественно, если король ищет точку опоры в союзе с советами городов. Верьте, отец мой, дворяне неизбежно должны лишиться своих прав, сдавленные, с одной стороны, властью короля, а с другой – силою народа. Дворянам необходимо сплотиться, чтобы одолеть роковые обстоятельства.

– Или заводить связь с женами своих подданных, – заметил, улыбаясь, Монморанси.

– О монсеньор, не обращайте внимания на мою минутную слабость, за которую я и так достаточно наказан. Позвольте мне продолжить о средствах. Средства эти, по моему мнению, в укреплении феодального авторитета. Дворянин не должен останавливаться ни перед чем для утверждения своей власти. Если подчиненный ему вассал, хотя возбудит подозрение, этого достаточно. Виновный должен быть не только ввергнут в тюрьму, но даже казнен без всяких рассуждений!

Старший Монморанси, улыбаясь, слушал своего достойного сынка. Помолчав некоторое время, он сказал:

– Дворянам необходимо объединиться с одним из могущественнейших религиозных обществ, недавно учрежденных; я уже являюсь агентом этого общества.

– Как! Вы, великий Монморанси, – агент кого-то?

– Да, мой милый, я обещал этим людям способствовать влиять на короля и как глава армии исполнять все, что они пожелают. В свою очередь общество зорко будет следить за всеми моими врагами и недоброжелателями, нейтрализуя их враждебные действия.

– Но кто же они, эти сильные люди? – с удивлением спросил сын. – Не ошибаетесь ли вы, отец?

– Ты слышал что-нибудь об иезуитах?

– Да… Мне говорили, что недавно основано какое-то религиозное общество, отличающееся своим милосердием. Говорят, они очень сильны.

– А вот ты сам убедишься в этом, мой сын, – отвечал герцог, – я сейчас познакомлю тебя с одним из представителей ордена во Франции. Он докажет тебе, что их общество лишь одно может затушить пламя пожара, охватившее католический мир.

Говоря таким образом, герцог Монморанси нажал на скрытую в стене пружину, дверь отворилась, и в комнату вошел священник, очевидно, подслушавший их разговор от начала до конца. Одет он был в скромную сутану. Личность его уже несколько знакома – то был преподобный отец Лефевр.

V. Контрмина

В эпоху, когда происходит действие нашего рассказа, Париж далеко не был так велик, как теперь. В то время столиц во Франции было много. Почти все провинции управлялись независимыми владетельными князьями, например: Бретань была прямо иностранная и лишь часть ее принадлежала Франции. Все большие провинции являлись уделами принцев королевского дома, жили своей собственной жизнью. Феодализм не угнетал свободы граждан так, как в наш образованный век угнетают ее бюрократическая формальность и административный произвол.

Но вместе с тем в те времена полного застоя владетелями совершались страшные преступления. Одним из красноречивых доказательств этого может служить голодная смерть Карла VII[32], который подверг себя ей, боясь, что сын его Людовик XI[33], впоследствии король Франции, отравит его.

Пышность двора Лувра, любезность короля Франциска I и университет обращали внимание всей Европы на Париж, начинавший в ту эпоху значительно разрастаться. Затем французская кавалерия пользовалась громкой славой. Сам великий король Карл V, владения которого распространялись по всей Германии, Италии, Фландрии и Америке, не смел бросать своих хищных взглядов на Францию, опасаясь ее знаменитой кавалерии.

Но хотя Париж рос очень быстро, здания его строились без всякого плана и архитектуры. Каждый брал себе землю и строил дом по своему вкусу, как хотел. Ряд оригинальных построек был очень живописен, но приводил в ужас Бенвенуто Челлини и Приматиччио[34], гениев искусства той эпохи, пользовавшихся милостями короля Франции Франциска I, как мы уже заметили выше, очень любившего прекрасный пол. Этот король и впоследствии Генрих IV занимают видную страницу в истории романтических похождений дома Валуа.

Мы уже знаем, какой ценой прелестная Диана купила жизнь своему отцу. Но король-волокита не довольствовался придворными победами над женщинами. Переодевшись, он нередко, как простолюдин, по целым ночам проводил время в самых отдаленных кварталах Парижа. В то время в столице Франции ночные приключения были в моде. Искатели приключений и грабители подстерегали свои жертвы; одни – запоздалых женщин, другие – прохожих.

Пренебрежение к жизни и физическим страданиям в разбойниках было удивительное: они не боялись ни пыток, ни казней и вместе с тем верили в чертей, колдунов и ведьм и трепетали при одной мысли сделать несколько шагов близ кладбища.

Одной из самых страшных местностей в окрестностях Парижа в те времена считался Монфокон. Это был холм, на котором стояли виселицы с болтавшимися на них трупами повешенных. Благочестивые отцы католической церкви вопреки христианскому милосердию лишали преступников обряда погребения. Казненные истлевали на столбах виселицы до тех пор, пока их трупы не расклевывали птицы и кости не разносили хищные звери.

В одну темную очень бурную ночь какой-то пешеход с поникшей головой шел к проклятому холму. Раскаты грома беспрестанно гремели над его головой, он, казалось, ничего не слыхал и все шел вперед, взбираясь в гору. Но вот сверкнула молния и ярко осветила жуткую картину. Кругом стоял ряд виселиц, на которых, точно живые, болтались мертвецы, раскачиваемые бурей. Путник остановился, поднял голову и оцепенел от ужаса. Слабый крик вырвался из его груди.

– Нет, не могу, не могу! Пресвятая Дева, спаси меня, – шептал несчастный.

Едва он произнес эти слова, как земля, на которой он стоял, точно заколебалась под ним, он хотел сделать движение и не мог. Несчастный почувствовал, что проваливается, и лишился сознания.

VI. Собрание мстителей

Когда он пришел в чувство, то увидел себя лежащим на тюфяке посредине хорошо освещенного низкого подземелья. Несколько замаскированных личностей наклонились над ним. Один из них вынул из кармана четырехугольную склянку и влил из нее несколько капель жидкости в рот пострадавшего. Лекарство произвело быстрое действие, он приподнялся и стал боязливо осматриваться.

– Доминико! – воскликнул один из замаскированных.

– Вы меня узнали? – спросил слуга Монморанси.

– Да, – сказал замаскированный, – теперь ты нам отвечай, как ты попал туда, где мы тебя нашли.

– Я хотел купить месть ценою моей души.

– Слышите, братья, – сказал грустно замаскированный, – этот человек, созданный по образу и подобию Божию, тиранством доведен до полного отчаяния, он не боится вечного мучения, лишь бы насладиться хоть одну минуту чувством мести. – Обращаясь к Доминико, замаскированный указал на распятие. – Вот Тот, Кто столько выстрадал, Кто был бит господами, принцами и священниками, во имя Его мы работаем, дабы освободить несчастное человечество от феодального гнета и фанатизма духовенства.

Вассал глубоко вздохнул.

– Да, – проговорил он тихо, – прошлой ночью в тюрьме я поклялся отомстить.

– Скажи, что тебя заставило страдать?

– Разве вы не знаете?

– Все равно рассказывай!

– Хорошо, я повинуюсь и передам вам все подробно, – начал Доминико. – Родился я в одном из многочисленных феодальных имений дома Монморанси. Семейство наше уже двести лет служит герцогам; мы всегда были верны до самоотвержения: несколько дней тому назад я готов был отдать жизнь за моих господ, как вдруг над моей головою разразилось несчастье. Я полюбил страстно молодую девушку Пьерину, она, как и я, была слугою герцогини, которая ее очень любила. Мы получили дозволение от господ и сочетались законным браком. Но вот мне, как раскаленным железом, обожгла мозг мысль, что кто-нибудь из семейства герцога может воспользоваться над моей женою феодальным правом. Но вскоре я утешился тем, что моя верная служба господам, с самых детских лет, избавит меня от позора, которому подвергаются все остальные слуги; более всего я рассчитывал на покровительство герцогини, но мой расчет оказался неверным. Раз здесь, в Париже, я шел, чтобы занять караул на башне и, встретив Черного Конрада, нашего главного прево[35], услышал от него такой вопрос: «Как здоровье твоей достойной супруги?» – спросил он с демонической улыбкой. Я взбесился и просил оставить в покое меня и мою жену. Прево расхохотался и прибавил: «Представь себе, твоя невинная жена полагает, что ты на карауле, воротись к ней, сделай ей сюрприз, я пока займу твой пост». Все это было мне сказано с такой уверенностью, что я ни минуты не сомневался в истине и тотчас же воротился домой. Я хотел отворить дверь, но она была заперта. Я стал стучать сильнее. Вдруг дверь отворилась, и на пороге моей комнаты появился молодой Монморанси. Как я его не убил, до сих пор понять не могу. Весь мой гнев был обращен на жену, но она в слезах валялась у моих ног, уверяя меня, что уступила только силе и страшилась навлечь на мою голову гнев господина. Что было делать мне? На этот раз я простил. Вскоре, однако, я мог убедиться, что не страх гнева господина толкал мою жену на этот путь, а женское тщеславие, и, когда я стал укорять Пьерину, она имела наглость заявить мне, что не хочет знать моего запрещения, потому что любит герцога и будет принадлежать ему. Взбешенный таким ответом, я ударил жену в присутствии ее любовника.

Доминико остановился, он сильно волновался, передавая историю своего несчастья.

– Ну а потом? Тем и кончилось? – спросил один из замаскированных.

– Вы плохо знаете наших господ, – отвечал Доминико. – Час спустя, когда я блуждал по коридорам дворца, обдумывая, как мне поступить: просить ли справедливости у старого герцога или моими собственными руками учинить расправу, – двое драгун, сопровождаемые Черным Конрадом, накинулись на меня, заковали в цепи и бросили в одну из тех ужасных могил, где умирает медленной смертью враг Монморанси. Меня цепью приковали к стене и со смехом объявили мне, что я должен умереть в этой зловонной яме.

– Ужасно! – воскликнул кто-то из присутствующих.

– Да, мои страдания невообразимы, – продолжал Доминико. – Вот тогда-то я и поклялся отомстить, если освобожусь, хотя бы мне пришлось продать душу мою дьяволу.

– Но ты вышел, надеюсь, не при помощи черта? – спросил один из замаскированных.

– Старый герцог освободил меня! Ему не понравилось, что сынок стал распоряжаться в его дворце. Но вот что важно: меня заставили просить прощения у любовника моей жены. Чтобы не околеть в этом ужасном колодце, куда меня бросили, я вынужден был кротко перенести и этот позор. На коленях, глотая слезы, я прикасался губами к руке моего оскорбителя, едва сдерживая желание растерзать его в клочья!

Доминико замолчал. Очевидно, последнее оскорбление терзало его душу еще более, чем предыдущие.

– Как тебе удалось скрыть свою ненависть?

– Как! Чувство мести поддерживало меня, мне удалось всех обмануть моей покорностью. Были минуты, когда я ногтями раздирал свою грудь, и, несмотря на это, на губах моих играла улыбка покорности. О герцог де Монморанси, как счастлив буду я в ту минуту, когда тысячу раз вонжу мой кинжал в твое сердце!

Доминико выпрямился во весь рост, сжал кулаки и поднял руки, будто в самом деле перед ним стоял его ненавистный враг. В его глазах и лице горел огонь ярости человека, угнетенного долгим рабством и освободившегося для того, чтобы отомстить. Снова настало молчание.

– Итак, Доминико?.. – спросил один из замаскированных.

– Да, я пришел сюда только для этого.

– А что ты можешь дать нам за то, что мы будем содействовать исполнению твоего желания?

– А что же вам может дать бедный слуга? У него ничего нет, кроме жизни, – возьмите ее.

– Жизнь твоя и без того нам принадлежит с тех пор, как ты проник в это подземелье. Мы спрашиваем тебя, какими услугами отблагодаришь ты нас, если мы предоставим тебе средства отомстить Монморанси?

– Я буду сообщать вам все, что творится во дворце Монморанси, – в этом клянусь вам!

– Но после того как ты провинился, молодой герцог едва ли будет доверять тебе?

– Не беспокойтесь, – отвечал со зловещей улыбкой Доминико, – я сумею заслужить его доверие. Поведу его в комнату моей жены и буду сторожить, чтобы никто не помешал их свиданию, затем я знаю еще один секрет. Герцог Монморанси отдал бы мне за него все сокровища.

– Секрет Монморанси! Главы наших врагов!

Доминико молчал, подозрительно оглядываясь.

– Можешь смело говорить, – сказал один из замаскированных.

– Ты также будешь равным, самым сильным из нас, если пройдешь известные испытания, – добавил другой.

– Хорошо, я скажу вам, но помните, надо быть очень осторожными, чтобы герцог ни о чем не смог догадаться.

В ответ на это один из присутствующих поднял капюшон, и все увидели благородные черты маркиза де Бомануара.

– Повторяю, можешь смело говорить, – сказал маркиз, – мое слово тебе порукой!

Всякое сомнение исчезло в душе Доминико, и он сказал:

– Хорошо, господа! Я открою вам эту кровавую тайну.

VII. Карл де Пуа

– Мое открытие, господа, – начал Доминико, – относится к тому времени, когда я был заперт в подземелье дворца Монморанси. Около моего каземата был другой, в котором уже пять лет заключен важный преступник.

– Пять лет! – вскричал один из замаскированных; при этом его капюшон спал, и Доминико увидал молодое энергичное лицо.

– Да, – продолжал рассказчик, – узник томится уже пять лет, я это узнал случайно, когда Конрад приносил ему еду.

– Видел ты пленника? Как он выглядит?

– Это старик с длинной белой бородой, сгорбленный, похожий больше на скелет, чем на человека.

– Это не он, – прошептал молодой человек, опуская руки.

– Продолжай твой рассказ, Доминико, – сказал Бомануар.

– Всякий раз, – продолжал слуга, – когда мне самому случалось входить к заключенному еще прежде, до моего ареста, старик всегда смотрел на меня, злобно сверкая глазами. Я не старался заводить с ним разговор и, сделав свое дело, спешил поскорее убраться из этой зловонной могилы. Когда же меня самого арестовали, после того, как я молил Бога, плакал, проклинал, ругался, я наконец стал осматривать мою темницу; при слабом свете из коридора я заметил над моей головой в стене круглое отверстие. Мои цепи были довольно длинны и позволяли влезть наверх. Я взял камень, заменявший мне подушку, сделал себе подставку и увидал, что это отверстие идет в камеру несчастного старика.

Люди в масках с особенным вниманием слушали рассказ Доминико.

– Я пробовал завести разговор с несчастным, но это была вещь почти невозможная; узник с недоверием смотрел на меня и не отвечал на вопросы. Тогда я рассказал ему свою историю и умолял сообщить мне, кто он и за что посажен, причем клялся спасением моей души посвятить мою жизнь для его освобождения. Эта клятва наконец его убедила.

– Если ты такой же несчастный, как и я, – сказал он, – то дай Бог тебе поскорее выйти и помочь мне. Если же ты изменник и говоришь со мной для того, чтобы после еще увеличить мои страдания, тогда – пусть Бог тебя накажет. Если тебе удастся выйти из тюрьмы, – продолжал узник, – то постарайся дойти до короля; Франциск хотя и легкомысленный, но очень добрый – он выслушает тебя. Скажи ему, что уже пять лет один из его вернейших подданных томится в этой страшной тюрьме как жертва мести герцога Монморанси. Передай королю, что если ему не угодно освободить меня, то пусть он по крайней мере защитит моего бедного сына Карла, которого они хотят ограбить.

При этих словах Доминико молодой человек почти крикнул:

– Имя, имя этого пленника!

– Граф Виргиний де Пуа, – отвечал Доминико.

Из груди юноши вырвался раздирающий душу крик, и он, как сноп, повалился на землю.

Произошел общий переполох.

Все бросились к юноше, причем капюшоны их упали, и Доминико к величайшему своему изумлению увидел, что многие из присутствовавших принадлежали к высшим аристократическим домам и даже были принцы крови, как, например, Конде. Тогда Доминико понял христианское значение слов Бомануара, что он, простой слуга, сделавшись их братом, станет равным самым высокопоставленным лицам на земле и что обещание мести этих господ не есть пустые слова. Между тем все старались привести в чувство молодого человека.

– Скажите, сеньоры, – спросил вполголоса Доминико, – этот молодой человек, должно быть, Карл де Пуа?

– Почему ты так думаешь?

– Он очень похож на старика-пленника.

– Да, это его сын, – отвечал с грустью Бомануар. – Бедный Виргиний! Он так им гордился. Но герцог Монморанси не уйдет от мщения! – вскричал старик, и глаза его заблистали. – Клянусь вот этим святым крестом, – прибавил он, указывая на крест, висевший у него на груди, – мы отомстим злодею и освободим его жертву.

Барламакки, который также находился здесь, поднес к губам Карла де Пуа пузырек и влил ему в рот несколько капель жидкости. Молодой человек очнулся, точно пробудился от долгого тяжелого сна. Его лицо хотя и выражало страдание, но было покойно. Увидав Доминико, он вздрогнул и начал его расспрашивать о самых мельчайших подробностях, касающихся ареста его несчастного отца.

Доминико передал ему все, даже разговор, который вел герцог Монморанси с заключенным. Доминико не умолчал и о том, что герцога страшно стесняет клятва, данная им королю – не убивать графа де Пуа, и что Монморанси употреблял все средства, дабы чаша страдания узника переполнилась, и он сам лишил себя жизни.

– Для этого, – продолжал Доминико, – злодеи оставляли около заключенного сосуд с ядом и острый кинжал.

Рассказ этот произвел глубокое впечатление на все собрание, в особенности страдал сын заключенного.

После некоторого молчания Бомануар сказал:

– Не печалься, друг мой Карл, мы постараемся вырвать из когтей палача Монморанси твоего отца. Я товарищ и брат по оружию короля Франциска – я сам тебя поведу к нему, и, надеюсь, он исполнит твою просьбу.

– Я готов повиноваться вам, – отвечал молодой человек. – Вы мой второй отец и руководитель, но не могу не выразить некоторого сомнения. – И затем, обратившись к собранию, продолжал: – Господа, я не имею права призывать к себе на помощь все силы вольных каменщиков – ведь это мое личное горе, мое несчастье. Я могу лишь некоторых из вас просить помочь мне.

– Почему некоторых, мы все идем! – единодушно отвечали присутствующие.

– Ты был не прав, друг мой, – сказал Бомануар, – предприятие, на которое ты идешь, одинаково близко сердцам всех каменщиков, так же как и твоему. Нельзя не разделять желания сына освободить отца.

Карл искренно поблагодарил всех, и на лице его хотя еще видны были следы грусти, но оно уже начинало принимать оживленное выражение, в глазах засветился луч надежды.

VIII. При дворе Франциска I

Между тем как придворные интриганы употребляли все зависящее от них, чтобы завладеть душой Франциска I и распоряжаться его благосклонностью, Монморанси желал лишь извлечь пользу из гибели заключенного им графа де Пуа путем конфискации его имущества.

В то время еще не существовало Тюильри; короли Франции жили в Лувре, где были сосредоточены все сокровища искусства. Франциск I обратил дворец в настоящий музей. Король был постоянно в долгах; он всегда нуждался в деньгах для осуществления своих фантастических замыслов, войн и любовных похождений. Франциск I имел удивительную способность находить деньги там, где их вовсе не было. Записки Бенвенуто Челлини о придворной жизни Франциска I и его времяпрепровождении чрезвычайно интересны. Главным образом обращает на себя внимание отношение короля-куртизана к красавице Диане, разыгрывавшей роль благочестивой перед дофином и в то же время бывшей любовницей короля-отца; и то и другое в угоду благочестивых отцов иезуитов.

Диана де Брези известна в истории королевских куртизанок. Она была необыкновенно красива, хитра, кокетлива и бесстыдна до наглости. Бесхарактерный старый волокита Франциск I, живший для женщин и умерший за одну из них – за красавицу Фероньер, – понятно, должен был находиться под обаянием опьяняющих чар Дианы, этой сирены, которую знатоки сердца человеческого иезуиты выбрали орудием своей цели.

В данный момент мы войдем в покой красавицы фаворитки и послушаем ее беседу с августейшим любовником.

– Вот как, мой милый повелитель, – говорила, улыбаясь, Диана, – вы делаете честь ревновать меня?

– Черт возьми, графиня, – отвечал Франциск, – что же вас тут удивляет – вы так прелестны, и даже корона менее дорога мне – Бог меня прости, – чем ваши атласные ручки, иногда меня ласкающие. Когда я не вижу вас – я не живу! И вы хотите, чтоб я не был ревнив, да разве это возможно?

Король Франциск I, как известно, очень любил мадригалы и некоторые из его сочинений, как, например, «Послание к г-же Агнессе Борель», попали в историю. Поэтому галантный король и при этом удобном случае разразился комплиментами своей красивой фаворитке.

– Право, вы ошибаетесь, ваше величество, – отвечала Диана, – при дворе есть много женщин гораздо красивее меня…

– О, с этим я не могу согласиться, – отвечал страстный любовник, – вы не только красивейшая женщина французского двора, но и целого мира.

– Будто бы? Ваше величество, – продолжала сирена, – а мне казалось, что вы осчастливили вашим благосклонным вниманием некоторых придворных дам?

Стрела попала в цель. Куртизанка намекала на интригу короля Франциска с герцогиней де Шатору.

– Черт возьми, – вскричал он, – знаете, Диана, если вы поклялись рассердить меня, вы вполне в этом преуспели! На мою пламенную любовь к вам вы отвечаете упреками. За мимолетную неверность, сделанную из любви к вам же.

– Из любви ко мне? – вскричала Диана. – Право, это любопытно: соблаговолите, ваше величество, объяснить мне.

– Очень просто, мне иногда приписывают то, чего я и в мыслях не имею.

– Будто бы?

– Разумеется.

– Но, ваше величество, согласитесь же, что вы очень галантный государь…

– О графиня, я иначе не могу себя вести. Если бы я не одаривал некоторым мимолетным вниманием других женщин и был бы хорош только с вами, вообразите, что бы сказали при дворе и в целом Париже?

Диана от души расхохоталась.

– Право, вы так мило защищаетесь, мой очаровательный повелитель, что судья и менее снисходительный, чем я, простил бы вас.

– Но, графиня, – продолжал король, – вы забыли, что обвиняемой, прежде меня, явились вы.

– Но, ваше величество, вы не имеете никаких оснований посадить меня на скамью подсудимых.

– Напротив, обвинение есть и очень веское – сын мой, принц Генрих, вчера был у вас и долго разговаривал с вами!

– Но, ваше величество, в моем общественном положении я не могу отказать в приеме в моем доме принцу Франции, я никак не отвергаю факта, что его высочество удостоил меня посещением. Если бы я захотела скрыть этот визит, я бы не приняла принца с официальной пышностью, он мог прийти ко мне по потаенной лестнице, а не по парадной, не сопутствуемый громким возгласом мажордома: «Его высочество монсеньор – дофин Франции!»

– Но вы не можете отвергать того, что сын мой признавался вам в любви и клялся отомстить сопернику, если он его узнает?

– И этого я нисколько не отвергаю, но тот, кто передал вам наш разговор, напрасно не сказал, что именно я отвечала на объяснения в любви вашему сыну!

– Нет, мне этого не сказали, и мне было бы чертовски любопытно знать, как вы приняли его объяснения?

– Я ему отвечала, что Диана де Сент-Валье, вдова наместника де Брези, честная женщина, и что такою она останется на всю ее жизнь, и что даже королевская корона не в состоянии была бы заставить меня нарушить мой долг. Но вы знаете, Франциск, все это была ложь, – продолжала со слезами на глазах куртизанка, – я не была честной девушкой, ни верной женой, ни добродетельной вдовой. Мою честь, мою верность я пожертвовала одному человеку, которого люблю больше всего на свете, и этот человек меня обвиняет! – вскричала она, заливаясь слезами.

Если бы Диана не была так прекрасна, ее доводы едва ли убедили бы короля, но обворожительная красота сирены, ее глаза, полные слез, сделали свое дело.

Августейший любовник упал перед ней на колени.

– Простите, божественная Диана, – молил он, покрывая ее руки поцелуями. – Я виноват, и сам не знал, что говорил. Можно ли вас осудить за то, что ваша необыкновенная красота кружит всем головы! Чем виноват мой сын, этот бедный мальчик, если вы произвели на него такое же впечатление, как и на меня? Простите, я повел себя, как грубый эгоист. Скажите, что я должен сделать, чтобы ваши прелестные глаза мне снова улыбались.

– Вы заслуживаете того, чтобы я вечно сердилась на вас, злой человек, – сказала Диана, грозя ему пальчиком. – А я, бедная женщина, слишком влюблена и не понимаю вашу политику… Но я должна просить вас об одной милости.

– Диана! Скажите, что бы это ни было, даю вам слово дворянина…

В эту минуту раздались несколько тихих ударов в дверь, заставивших Франциска встать.

– Какой черт там надоедает, – пробормотал он. – Ах! Это ты, Тасмин, – проговорил он более ласково, узнав своего верного слугу, посвященного во все его тайны.

– Государь, один дворянин принес это письмо и умоляет ваше величество сейчас же прочесть его.

– Тебе хорошо известно, что сегодня я не принимаю никого, пусть этот дворянин придет завтра.

– Государь, человек, о котором я говорю, товарищ по оружию в войне вашего величества в Италии, а именно маркиз де Бомануар.

– Бомануар! – воскликнул король. – Мой лучший друг! Непреклонный, гордый человек, никогда не позволявший себе просить что-нибудь у меня! О, верно, дело серьезное, если он явился ко мне.

Сказав это, король немедля распечатал письмо.

«Государь, – писал старый дворянин, – во имя нашего братства по оружию и во имя чести Вашей и спасения души, умоляю не отказать мне в минутном приеме. Всякое промедление будет неисправимо и гибельно.

Маркиз де Бомануар».

– Маркиз прав, я должен его выслушать, – сказал Франциск. – Он не явится с пустяками… – И, подойдя к графине, поцеловал ей руку. – Прелестная Диана, ваш раб на минуту оставляет вас, дабы выслушать важное дело. Я тотчас же вернусь и попрошу вас объяснить мне, чем могу быть вам полезным и приятным.

Графиня взглянула на него многообещающим взглядом, и король поспешно удалился.

Как только затих шум шагов короля, боковая дверь, которую графиня ранее не заметила, отворилась и в ней показалась бритая голова. Голова эта приложила палец к губам, как бы приказывая молчать. Если бы не этот знак, графиня вскрикнула бы от удивления, узнав в бритой голове отца Лефевра.

Он быстро вошел в кабинет, оглядываясь по сторонам, боясь быть замеченным.

– Вы здесь, святой отец! – воскликнула удивленная графиня.

– Тсс!.. – поспешно сказал шепотом иезуит. – Вы знаете, кто вызвал теперь короля?

– Нет, не имею ни малейшего понятия о нем.

– Это маркиз де Бомануар, ваш злейший враг.

– Но я не имела никогда с ним никакого дела! – воскликнула Диана.

– Говорите тише, повторяю вам. Ведь маркиз де Бомануар смертельный враг нашего ордена и герцога Монморанси, вашего союзника, следовательно, он и ваш враг.

– Теперь я понимаю, – сказала Диана, улыбаясь.

– Маркиз, наверное, просит милости для одного дворянина, которого Монморанси, с позволения короля, держит заключенным в своем замке. Франциск слабохарактерен, а Бомануар его друг, ведь они вместе воевали в Италии.

И, приблизясь еще более к графине, он продолжал тихим голосом:

– Нужно, чтобы король отказал в этой просьбе; если же он уже обещал, необходимо заставить его взять свое обещание обратно… Это уж ваше дело, графиня.

– Но я не представляю, каким образом…

– Я вам сказал уже, графиня, что это «нужно», – холодно прервал ее иезуит, – наш орден никогда не употребляет напрасно этого слова. Вы слышите, графиня? Подумайте сперва хорошенько, прежде чем ответить – нет.

– Я повинуюсь, – сказала быстро Диана. – Но спрячьтесь, я слышу, что король идет сюда.

Отец Лефевр тихим шагом направился к потайной двери, но, прежде чем скрыться, он обернулся и требовательно взглянул на Диану.

Вошел Франциск I, нахмуренный и молчаливый, и едва ответил поклоном на сладкую улыбку своей любовницы.

«Уже начинается», – подумала сирена, собираясь с силами для предстоящей борьбы.

IX. Король-кавалер

Когда король вышел в зал, где его ожидал маркиз де Бомануар, то рядом с маркизом он заметил молодого человека.

– Здравствуй, старый друг! – сказал весело король. – Верно, у тебя очень важные дела, если ты явился ко двору, к которому питаешь такое глубокое отвращение.

– Государь, – отвечал маркиз с поклоном, – каково бы ни было мое мнение о лицах, окружающих ваше величество, но все-таки мое почтение и привязанность к моему королю не изменились со дня… Со дня…

– Со дня, когда ты спас мне жизнь! Отчего же не сказать это, мой старый Бомануар? Франциск не из тех людей, которые забывают оказанные ему услуги. С того времени я остался твоим должником, мой честный друг, и если я радуюсь, видя тебя здесь, в Лувре, то потому, что имею случай выплатить тебе хоть частичку долга. Черт возьми! А ведь довольно непристойно королю Франции быть несостоятельным должником.

– Государь! – воскликнул Бомануар. – Не откажите мне в той милости, о которой я хочу просить вас, и я буду считать себя настолько вознагражденным, что если бы мне пришлось пожертвовать свою кровь, то я думал бы, что дал еще слишком мало.

– Ты меня начинаешь пугать! Верно, велика эта милость, если Бомануар прибегает к подобным заклинаниям, чтобы получить ее.

Маркиз казался нерешительным; вдруг, взяв за руку молодого человека, он быстро подвел его к королю.

– Государь! – сказал он. – Позвольте вам представить этого молодого человека, носящего имя Карл де Пуа.

Лицо Франциска, бывшее до сих пор веселым и изображавшее довольство, сразу нахмурилось. Он немного отступил, опустил руки и досадливо пробормотал: «Я понял».

– Так как ваше величество уже поняли мою просьбу, то я смею надеяться, что она будет удовлетворена, – произнес маркиз. – Государь мой! Исполните эту справедливую просьбу: возвратите отца сыну и верного слугу королю.

– Верного слугу, верного слугу!.. – проворчал Франциск. – Разве вы думаете, что я не имел причин посадить его в тюрьму. Граф Виргиний де Пуа замышлял против меня, я это точно знаю. Мой бедный Бомануар, ты, который привык сражаться со своей благородной шпагой при свете солнца, не знаешь о заговоре, который скрывается в тени, но я, к несчастью, узнал о нем, и граф де Пуа наказан именно за эту вину.

Тут приблизился Карл де Пуа:

– Вам солгали, сказали неправду, клянусь! Бедный отец мой! В продолжение немногих, к сожалению, лет, проведенных мною около него, он не переставал меня учить, что первый долг дворянина – бороться за короля и умереть за него… Мой отец заговорщик?! Но кто его обвиняет? Где документы, где доказательства? Пусть его приведут в парламент или к трибуналу замка, и тогда мы увидим, кто прав!

– Сударь, – ответил холодно Франциск, – вы забыли, что во Франции король выше трибуналов и парламента и что решение короля есть сама справедливость.

Настало глубокое молчание. Король был более смущен, чем оба просителя.

– Государь, – проговорил вдруг Бомануар, – позвольте мне просить вас о другой милости?

– Говори, мой друг.

– Граф Виргиний де Пуа был заговорщиком, я признаю, что он справедливо наказан, я соглашаюсь. Ваша рука, сударь, как рука Бога, не может ошибиться и если она наносит удар, то наказанный уже признан виновным именно потому, что обвинен королем. Я вполне верю и понимаю, что этот закон должен быть выше всех других законов, в противном случае во что превратилась бы французская монархия?

– Приди сам к заключению, – сказал удивленный король, слыша эту абсолютную теорию от Бомануара, которого он знал как человека независимого и гордого.

Маркиз продолжал:

– Непогрешимость короля не делает его придворных тоже непогрешимыми. Если Виргиний де Пуа согрешил против своего короля, зачем же другие вымещают на нем свою собственную месть? Если он преступник, то почему он не заключен в Бастилии или Винденне, а заживо погребен в одной из тюремных ям дворца де Монморанси?

Хотя король давно уже ожидал услыхать это имя, но все же не мог удержаться, чтобы не вздрогнуть.

– Ах! Монморанси! – бормотал он. Совесть заставляла его скрыть правду. – И кто мог заставить вас верить…

– Государь, государь! – возразил смущенный Бомануар. – Неужели так тяжела цепь, связывающая вас с Монморанси, чтобы заставить самого честного человека на земле прибегать к окольным путям, дабы скрыть правду?

– Берегись, Бомануар, – прошептал бледный и весьма раздраженный король, что вообще бывало с ним крайне редко.

– О государь! Я не боюсь вашего гнева, если гнев кипит в груди Франциска – короля Франции, то я обращусь к другому Франциску, к тому благородному, храброму королю, которому принадлежит моя привязанность до последней минуты моей жизни. Если я уважаю короля, я ненавижу куртизан, которые во имя его совершают гнусные дела. Граф Виргиний де Пуа закован и содержится в секретной тюрьме, где, казалось бы, невозможно провести человеческому существу хотя бы один день. Его постель состоит из пучка вонючей гнилой соломы; пищу его составляет кусок черного хлеба; тряпье, покрывающее его скелетообразное тело, обратилось в клочки; кто видел его, тот принимал его за шестидесятилетнего старца. И кто это? Молодой, блестящий дворянин, который всего пять лет тому назад был украшением вашего двора. Будьте справедливы, государь; король не обязан отдавать своим подданным отчета в своих поступках, но он должен помнить, что выше людского суда суд Божий!

– Ты обманут, мой добрый Бомануар! Коннетабль просил, чтобы я доверил ему охрану графа де Пуа… Я согласился, желая облегчить его участь, потому что я был уверен, что во дворце Монморанси ему находиться лучше, чем в угрюмых тюрьмах королевства. Смотрите, например: если бы граф был заперт в Винденне, он продлил бы там свою жизнь не более года; здесь же, напротив…

– Между тем он еще жив! – резко возразил Бомануар. – Ну да, совершенная правда, государь, граф, несмотря на страшные мучения, которым он подвергается, все еще жив, хотя Монморанси с большим усердием старался скорее угасить так упорно сопротивляющуюся жизнь. А знаете ли вы, государь, каким образом этот христианин, этот честный дворянин оберегал жизнь порученного ему пленного и за которого он дал вам клятвенное обещание не лишать его жизни?

Франциск кивнул ему, чтобы тот продолжал.

– О, самым прелестным образом, показывающим истинное великодушие нашего коннетабля. Ежедневно навещая пленного, он ругал его, угрожал и насмехался над ним; доказывал ему, что жизнь его несносна и что у него нет ни малейшей надежды на улучшение участи. Доводя таким образом душу несчастного до полного отчаяния, он уходил, оставляя предупредительно поблизости от пленного склянку с ядом или острый кинжал, для того чтобы, когда у графа де Пуа явится желание покончить с собою, у него не было недостатка в средствах.

Франциск невольно вздрогнул.

Хотя ему известна была жестокость Монморанси и он знал, как страшно мстит старый злодей за нанесенное оскорбление, но чтобы самая утонченная месть могла дойти до подобных пределов, этого король никак не мог себе представить.

– Тебе, наверное, все преувеличили, Бомануар, – сказал сострадательно король. – Возможно ли, чтобы человек опустился до такого зверства?

– Клянусь честью, государь, честью дворянина, что все, о чем я вам рассказывал, совершенная правда.

Франциск наконец поверил. Он прекрасно знал, что Бомануар скорее лишит себя жизни, чем скажет хоть один раз неправду; потому уверения его произвели должное действие на короля. Он стал ходить по комнате; было ясно, что в душе его боролись различные чувства; лицо его поминутно менялось, смотря по тому, что брало перевес – гнев или жалость.

– Монморанси большая сила, глава моих воинов, – произнес, как бы рассуждая сам с собою, король.

– Ах, государь! – воскликнул горячо молодой Карл де Пуа. – К чему вам другая сила, когда вы обладаете своей собственной! Где царствует Франциск Первый, там никто не может претендовать на силу. Сделайте опыт, государь, созовите на войну наших дворян, и вы удостоверитесь, что не будет надобности прибегать к услугам Монморанси.

Франциск пристально посмотрел на молодого дворянина. Его смелость и честное открытое лицо весьма ему понравились.

– Очень может быть, что ты прав, молодой человек, – сказал задумчиво монарх, – и ты так хорошо и горячо говоришь, что я хотел бы удовлетворить твою просьбу. Так ты уверен, что отец твой не запятнал себя неблагодарностью и изменой и нигде не восставал против меня?

– Государь, чтобы Бог мне помог так же, как я уверен в моем отце! – воскликнул Карл де Пуа.

– Итак, хорошо; я желаю, чтобы твоего отца судили по законам нашего государства и чтобы ему позволили оправдаться. Если же, по законам суда, он будет признан невиновным, то клянусь, молодой человек, что я сумею осыпать его такими милостями, что он забудет перенесенные страдания.

Искренне растроганный Бомануар схватил руку короля и покрыл ее поцелуями.

Карл же глубоко поклонился и сказал почти холодно:

– Король знает, что теперь, как и всегда, он может располагать нашей жизнью.

И оба дворянина откланялись. Как только они вышли из Лувра, Бомануар обнял радостно своего товарища и сказал:

– Он согласился, я знал заранее, что он не откажет нам. Не правда ли, Карл, я тебе говорил, что он слишком великодушен, чтобы не исполнить нашей просьбы?

– Да, но мой отец находится еще в темнице замка де Монморанси! – сказал грустно Карл де Пуа.

– Да ты никак сомневаешься? Королевское слово!

– Отец мой – я имею право и желание дать вам это имя, – если бы король был поражен и возмущен нашей речью, тогда я бы надеялся. Если бы он разгневался при мысли, что другой хочет присвоить себе часть королевской власти, он велел бы тотчас же призвать Монморанси и в нашем присутствии заставить его исправить свой поступок, вот тогда я знал бы, что у нас действительно есть монарх.

– Как же ты смеешь сомневаться, Карл?

– Я не сомневаюсь, отец, но я уверен, что тронутый нашими просьбами и слезами, а также и уважением, которое внушают честные люди, Франциск обещал все; но через четверть часа какой-нибудь из придворных или одна из его любовниц подействуют по своему желанию на слабохарактерного Франциска, и он изменит данному слову… Что он честный и порядочный человек, я знаю; но он окружен священниками и женщинами, которые станут доказывать ему, что данное слово не имеет никакого значения.

– Ну если это случится, – сказал грустно маркиз де Бомануар, – то нужно тогда никому не верить в честность другого и быть всегда наготове, боясь постоянно измены с любой стороны.

– И я буду постоянно теперь таким, – сказал угрюмо виконт де Пуа, – и никто не услышит от меня жалобы или недовольства, а только мое намерение мстить…

– Все-таки пока нужно подождать доказательств вероломства короля.

– Ждать?! А тем временем мой отец гниет заживо в той пропасти, и, может быть, пока мы здесь разговариваем, он собирается уже воспользоваться теми средствами, которыми так заботливо снабжает его Монморанси.

– Твой отец теперь, наверное, уже утешен, – сказал маркиз. – Я думаю, что Доминико нашел способ доставить ему известие, что мы собираемся спасти его, а это очень укрепит и успокоит его.

После небольшого раздумья Карл подал руку Бомануару и сказал:

– Если так, то подождем еще три дня. Но обещайте мне, что если по прошествии этих трех дней мы получим доказательства измены данного королем слова, то вы будете действовать со мной заодно!

– Все мои силы и все наши, – старик нарочно сделал ударение на последнем слове, – будут к твоим услугам. Мы спасем твоего отца, даже если бы он был заключен в глубоких недрах самой Бастилии.

После этих слов Бомануар крепко пожал руку виконта де Пуа, и они расстались.

X. Возможности женщины

Мы уже сказали, что король Франциск вернулся в кабинет с нахмуренным челом, где ожидала его Диана, и, несмотря на ее ласки, лицо его не прояснилось. Диана хорошо знала через иезуита, что именно беспокоит короля. Но как умная женщина, она не расспрашивала его, дожидаясь, когда Франциск сам ей все скажет, как слабохарактерный человек, поддаваясь необходимости довериться кому-нибудь.

– Дорогой государь, вы долго заставили себя ждать. Эти скучные государственные дела – мои злейшие враги: они отнимают от меня моего короля, моего милого и, кроме того, возвращают мне его скучного и в дурном расположении духа.

Франциск принял грустную позу.

– Ах, Диана! – сказал он, вздыхая. – Как вы счастливы, что вы лишь королева грации и красоты. Вы не должны страшиться измены, вы не имеете ни придворных, которые обманывают вас, ни фальшивых друзей, творящих гнусные дела вашим именем.

– Насколько я успела заметить, ваше величество находится именно в таком положении, – проговорила спокойно наложница. – Кто же осмелится изменить самому сильному и умному королю в мире, не содрогаясь от угрызений совести и страха?

– Ваша привязанность ко мне, Диана, затмевает ваше суждение, – сказал монарх, невозмутимо принимая все ее слова за чистую монету. – Сегодня я испытал большое разочарование, потому что невольно узнал, что тот, к которому я был искренно расположен, изменил моей воле и старался уронить мое достоинство и обесчестить меня.

Диана всплеснула руками.

– Господи! И такие чудовища живут при вашем дворе? Скажите мне сейчас, в чем дело, Франциск, чтобы я могла оберегать себя.

Король горько улыбнулся.

– И кто же оказался неблагодарным?! – воскликнул он. – Конечно, тот, который осыпан милостями! Кто же изменит другу, если не тот, который получил от моей дружбы все. Одним словом, кто может вредить и сделаться опасным Франциску Франции, кроме коннетабля де Монморанси!

Графиня давно ожидала услышать имя коннетабля, тем не менее лицо ее выразило столь невинное удивление, что даже человек гораздо умнее короля-кавалера, и тот ей поверил бы.

– Да, Диана, – продолжал грустно Франциск, – да, Анн де Монморанси обманул мое доверие; он воспользовался данным ему полномочием, творя несправедливость; он стал причиной того, что много проклятий притесненных поднимались к небу рядом с моим имением. К счастью, меня вовремя уведомили, и эта неприятность кончится ранее, чем приведет к пагубным последствиям.

– О, расскажите мне, расскажите мне все! – воскликнула молодая женщина с кокетливой улыбкой. – Вы знаете, я схожу с ума от страшных рассказов. Ну что же сделал ваш верный коннетабль?

Король улыбнулся, весьма довольный, что может рассказать о романическом происшествии.

– Вообразите, Диана, – сказал он, – что этот бедный Монморанси лет двадцать тому назад женился на особе старинного дворянского рода, на Жильберте де л’Иль Адам. Она была прекрасна, как богиня, но и горда, как орел; выходя замуж за Монморанси, она считала, что сделала только посредственную партию, по ее мнению, она была достойна сидеть на троне, украшенном лилиями.

– Я знала в детстве одну госпожу, – сказала Диана, – она совершенно походит на портрет, описанный вами.

– Итак, случилось то, что обыкновенно бывает тогда, когда муж много старше жены. Однажды герцогиня поведала свое горе молодому и красивому кавалеру, феодалу графу Виргинию де Пуа, который по своему роду и по числу своих замков был немного знатнее де Монморанси. Вскоре после того посещения графа де Пуа участились. Эта история продолжалась много лет, наконец одна из служанок передала все коннетаблю, и он страшно разгневался. Нужно вам сказать, что эта прислуга-изменница попалась в руки моих прево как соучастница в колдовстве. Я так скверно о ней отозвался, что ее присудили сжечь заживо. По всей вероятности, она вовсе не была колдуньей, но мне захотелось ее наказать за отвратительную измену – продажу тайны своей госпожи.

– О государь! Сколько у вас снисходительности к людям грешным в прелюбодеянии!

– Милейшая Диана, если я не буду снисходителен к ошибкам любви, то могу ли я тогда надеяться на милость Бога?

Диана, улыбаясь, протянула королю руку, который страстно, но почтительно поцеловал ее и продолжал свой рассказ:

– И вот однажды Монморанси застал своего соперника в комнате герцогини; преступность обоих была очевидна.

Герцогиня упала без чувств: болезнь, которая давно точила ее сердце и усложнившаяся страданиями последних лет, вызвала нервный удар у герцогини от страха, когда в комнату вошел Монморанси. Ее похоронили две недели спустя с королевской пышностью в часовне Дамвиль. Что касается графа де Пуа, то оскорбленный муж взял его в плен и с тех пор держит в заточении и обходится с ним, как мне передавали, с неслыханным варварством.

– Но как вы дозволили это господину де Монморанси?

– Он пришел ко мне и рассказал, что застал графа Виргиния со своей женой. Он имел полное право убить обоих, но простил свою жену, а что касается графа, то он просил у меня позволения держать его в заключении. Я сам подозревал, что он это захочет сделать, чтобы мучения графа были медленнее и сильнее, а потому объявил коннетаблю, что принимаю это дело на себя и временно запру графа де Пуа в моем замке Бастилия. Но я поддался просьбам Монморанси и согласился, взяв перед чудотворным образом с него клятву, что он никогда не покусится на жизнь пленника. Герцог мне обещал, и вот теперь уже пять лет как граф Виргиний влачит свое несчастное существование в тюрьме замка Монморанси.

– Мне кажется, – сказала Диана, вспоминая наставление иезуита, – что господин де Монморанси во всем доказал, что он весьма мягко поступил, имея права оскорбленного мужа. Ваше величество всегда соединяете справедливость с великодушием по отношению к дорогим вашему сердцу людям.

– До сих пор я руководствовался этим правилом, графиня. Но мы – люди, короли или простые смертные, мы часто сильно ошибаемся и бываем очень счастливы, когда какой-нибудь благородный человек вовремя укажет нам на наш промах. И Монморанси, как я слыхал, мстит во сто раз сильнее, чем это следует, так что я невольно сделался соучастником преступления, ибо граф находится в тюрьме во сто раз хуже королевской, и если это правда, то Монморанси уже потерял право мстить, мой же священный долг освободить несчастного.

– Кто это вам сказал? – резко спросила графиня, вставая. – Кто?

– Кто?! Люди, которые только что были у меня и просили за этого несчастного: маркиз де Бомануар и виконт де Пуа, сын пленного. И я им обещал, что моя справедливость сумеет восстать против частной мести моих подданных и что граф де Пуа будет по моему приказу переведен из дома коннетабля в один из моих замков!

– У вас это просили, мой государь, и вы без размышления обещали?! Обещали, вместо того чтобы бросить в Бастилию дерзких, осмелившихся вымаливать у короля позволения нанести оскорбление первому дворянину Франции!

– Бросить в тюрьму молодого человека, который просит милости у короля за своего родного отца? Вы не подумали серьезно, сказав мне это, милая Диана; ведь подобное решение привело бы все мое королевство в негодование!

– Но кто вам говорит про сына? Этого бедного мальчика, у которого помешался ум от несчастья, его нужно пожалеть и простить. Но другой, этот Бомануар, который осмеливается критиковать справедливость суда вашего величества, даже решается просить у вас, Франциска Франции, нарушить данное герцогу Монморанси слово…

– Монморанси не был верен своему слову, – заметил в замешательстве монарх.

– В чем? Где была его измена? Он обещал не лишать жизни графа – и граф жив; его друзья сами вас в этом уверили. Разве он вам обещал содержать его в золотом плену, как содержат пленного короля?

Франциск прервал ее с кислой гримасой:

– И королей не всегда содержат в золотом плену… Этому свидетельство, как Карл V держал меня в тюрьме, где у меня ощущался даже недостаток в белье.

Диана прикусила губы, сообразив, что невзначай навела короля на неприятные воспоминания.

– Ну, государь, – сказала она горячо и быстро, стараясь загладить свой промах, – и что же делает герцог де Монморанси? Он с таким милосердием наказывает столь тяжкое преступление, как прелюбодеяние, – это доказывает его великодушие. Если человек осмелился запятнать брачное ложе первого христианского барона, кто же решится защитить его от мести мужа? Вспомните, государь, что в этих случаях даже королевская власть бессильна! Вы помните испанского короля, который имел связь с одной из подданных. Честность и верность обиженного мужа не позволили ему посягнуть на жизнь короля, но зато соучастница была зарезана мужем, и король даже не осмелился спасти свою любовницу от кинжала справедливого судьи.

– Ну уж это и вовсе глупо! – вскричал король. – Если бы поступили так же с дамой, хорошо мне знакомой, то я сделал бы совсем иначе: тело дурака короля Испании и тело господина де Брези висело бы на самой высокой виселице Монфокона, даже если бы за них ходатайствовала сама Пресвятая Дева!

– И вы были бы не правы, государь, – сказала Диана, скромно опуская глаза. – Увы! Как бы не был мой сладкий грех простителен, тем не менее я его замолила многими слезами и покаянием; даже если бы граф, мой муж, открыл бы мое преступление и решил меня наказать так же, как поступил тот испанский муж, то я считала бы подобный суд вполне справедливым и, умирая, заклинала бы короля не трогать ни единого волоска с головы моего мужа…

Она вытерла слезы; женщина, которая не имеет в своем распоряжении сей аргумент в нужный момент, не годилась бы в куртизанки.

– Ах, государь! – продолжала она с несколько драматическим оттенком. – Вспомните, что вы – король и глава Франции, прямой и законный хранитель добродетели в семействах, защитник святости брака! Ваша рука не должна покровительствовать прелюбодеянию! Нужно, чтобы за это наказания не уменьшались, чтобы нельзя было сказать: любострастие нашло приют под сенью трона.

Она действительно была хороша в своем нравственном гневе. Эта женщина умела соединять со своей развращенностью большое лукавство; эта Мессалина, которая без любви, единственно из-за расчета и ненасытной алчности, приготовлялась сделать сына соперником по любви своему отцу, имела вид чистого, святого ангела, когда заступалась за право добродетели, возбуждающей заснувшие нервы короля-кавалера.

Как все распутники, Франциск любил грешить с набожными женщинами; ему нравилось сочетание набожности с распутством; вот почему он, как нектар, вкушал нравоучения красавицы моралистки, зная наперед, что из этой морали ничего не выйдет.

Но Диана тем не менее далеко еще не выиграла свое дело.

– Дорогая моя, – сказал король, – в вашей горячей защите вы кое-что забыли.

– А именно?

– То, что я дал слово Бомануару и Карлу де Пуа и что слово, данное королем, не может быть нарушено.

– Да, государь! Но ведь вы дали то же королевское обещание и господину де Монморанси! Почему же вы первое обещание ставите ниже второго?

Франциск серьезно задумался; и как всегда, когда он занят был какою-нибудь мыслью, встал и, напевая, подойдя к окну, барабанил по стеклу пальцами.

В то время, когда Франциск повернулся спиною к графине, она услыхала легкий шорох. Взглянув на пол, она заметила маленькую, бережно свернутую бумажку, лежавшую у ног. Графиня быстро подняла ее, незаметно от короля развернула и прочла:

«Б. Гугенот. Л.».

Победная улыбка озарила лицо Дианы. В этих немногих словах заключалось оружие для победы, и теперь она знала, как действовать.

– Впрочем, графиня, – сказал Франциск, приближаясь снова к своей любовнице, – мне кажется, Монморанси не может жаловаться на мою честность. Я позволял ему пять лет мучить своего врага, но теперь нужно это прекратить. Это верно, что подобное решение не понравится господину коннетаблю, но зато доставлю много радости другому верному моему другу и товарищу по оружию, маркизу Бомануару.

Диана насмешливо взглянула на короля и потом вдруг разразилась таким гомерическим хохотом, что совсем поставила его в тупик.

– Что вы нашли смешного в моих словах? – спросил озадаченно король. – Вы, верно, находите глупым то, что я говорю о таких серьезных делах с такой ветреницей, как моя прелестная Диана?

– Нет… Ох! Нет… Напротив… Но, что хотите, слыша от вас, что Бомануар ваш друг – ха, ха, я не могу удержаться от смеха, извините меня!

Лицо Франциска еще более нахмурилось.

– Сударыня, – сказал он коротко и резко, – я вас прошу воздержаться от подобных неприятных замечаний по поводу человека, которого я люблю и уважаю; это один из первых дворян Франции.

Графиня моментально сделалась серьезной.

– Простите меня, сир, – сказала она с достоинством, – но мне кажется, что христианский король не может иметь верного и милейшего друга… гугенота.

Франциск был поражен. Он всегда боялся и презирал еретиков. В любовных своих похождениях он не делал никогда разбора. Ему было безразлично: поддавалась ли его ухаживаниям горожанка, крестьянка или просто потерянная женщина самого низкого сорта; но он умер бы от страха и ужаса, если бы знал, что дотронулся до еретички и, не задумавшись, предал бы ее сожжению, как последовательницу Кальвина[36] или Лютера.

И вдруг с розовых губок графини де Брези слетело столь страшное и опасное для Бомануара обвинение в ереси. От подобного обвинения ничто не могло спасти человека: ни знатность рода, ни чин, ни военная храбрость. Тот, которого обвиняли в ереси, рано ли или поздно, но должен был ожидать строгого суда.

Инквизиция, появившаяся сначала в Тулузе, быстро распространилась по всей Франции и не щадила намеченные ей заранее жертвы. Если все же принцы королевской крови, подобно Конде, избегали ее, то не по своему высокому роду или положению, а только потому, что были сильно вооружены и укреплены в своих замках и, таким образом, составляли настолько крепкую кость, что она приходилась не по зубам воинам веры. Именно это слепое настойчивое преследование, без различия сословий или положений, заставляло дворян и граждан – кальвинистов – браться за оружие для защиты свободы своей веры и сделало прекрасную Францию несчастной и проклятой страной.

Обвинение в ереси Бомануара произвело глубокое впечатление на суеверного Франциска. Последствие этого обвинения, хотя и без доказательств, по одному простому подозрению или капризу, обычно губило человека.

– Еретик! Бомануар еретик?! – воскликнул король неуверенным тоном. – И вы в этом вполне уверены, Диана?

– Уверена ли я?! Не он ли вместе со своим другом Конде заседает в тайных собраниях гугенотов в окрестностях Парижа? Разве не он запретил доминиканцам – посланным от святого отца папы – проповедовать на своих землях и собирать с его вассалов деньги за индульгенции?

Эти факты были явным плодом фантазии самой графини. Эта вновь принятая в общество Лойолы союзница отлично знала, по правилам своего господина, что клеветать всегда выгодно: ибо от клеветы всегда что-нибудь да останется.

– Неужели это правда? – негодовал монарх. – Все мне изменяют: идут спасать других, между тем как сами должны быть судимы. Ах, Бомануар! Ты намерен спасти другого из тюрьмы, когда сам должен быть не менее наказан!

В это время слуга короля Тасмен постучал в дверь и спросил, не угодно ли будет королю принять великого коннетабля де Монморанси.

– Монморанси здесь?! – заволновался король. – Но если он увидит вас со мной, графиня, он может предположить…

– …самые невероятные вещи, – продолжила она совершенно спокойно. – Тем не менее, Франциск, вам необходимо принять его, так как он может дать важные разъяснения…

– Пусть будет так, как вы хотите, Диана, – решил король. – Тасмен, попроси герцога де Монморанси войти!

Минуту спустя на пороге комнаты появилась статная и строгая фигура старого герцога. Он низко поклонился королю и вежливо поцеловал руку Диане, не выказывая между тем ни малейшего удивления тому, что видит ее здесь. И, пользуясь правами своих лет и чина, сел.

XI. Союз злодеев

– Итак, мой верный слуга, – сказал Франциск, – у вас, должно быть, есть известие, которое настолько серьезно и важно, что не терпит отлагательства?

– Вы угадали, сир. Я должен вам сказать, что… был заговор, имевший целью отнять у вас корону.

– У меня! – вскричал король с неестественным смехом. – Интересно, кто это возымел смелость посягнуть на мою корону, которая оберегается моей шпагой?

– Кто?.. Во-первых – ваши двоюродные братья: де Конде и де Бурбон, а во-вторых – гугеноты.

– Гугеноты! – произнес король, на самом деле гораздо более испуганный, чем казался. – И вы думаете, что они решатся на такое злодейство?

Монморанси резко и презрительно пожал плечами и грубо сказал:

– Какой вы странный, король! Вы, христианский король, который сжигает этих гугенотов, сажает их в тюрьмы, пытает их, они вас называют мучителем и притеснителем, – и вы ожидаете, чтобы они любили вас?! Вы, сир, ищете их смерти, а они ищут вашей! Это вполне понятно.

– Что же вы хотите, – сказал угрюмо король, – чтоб я позволил распространяться чуме ереси по моему королевству и вселять презрение к церкви и неповиновение королю? Неужели вы осмеливаетесь дать мне подобный совет?

– Я ничего не могу от вас требовать, а также не могу давать вам советы. Вы желаете уничтожить гугенотов? Дайте мне приказ, и я уничтожу их, как собак. Хотите оставить их в покое? Оставляйте. Это уж не мое дело. Столько лет я вам повинуюсь, что, поверьте, на старости лет не стану изменять своих привычек.

Эта гордая и резкая откровенность де Монморанси была не более как хитрость. Он прекрасно знал, что его грубые манеры производили большое впечатление на короля; и действительно, у Франциска не хватало проницательности распознать под солдатской простотой ловкого хитреца.

– Но, может быть, ложные предуведомления ввели тебя в заблуждение, – заметил кротко король. – Заговор такого рода не открывается так внезапно…

– Это хорошо… Он до тех пор не поверит, пока не услышит пушечную пальбу… – пробормотал тихо коннетабль, но достаточно внятно, чтобы король мог слышать. И повернувшись к Франциску, он уже громко добавил: – Если вы так недоверчивы, сир, то что вы скажете насчет вчерашнего собрания в пещерах Монмартра отлученных от церкви, под председательством принца де Конде, маркиза де Бомануара и еще одной замаскированной черной личности, которой они оба оказывали почести?

– Черная замаскированная личность! – вскричал король. – А вашей полиции не удалось узнать, кто это был?

– Стоит ли моей полиции стараться, – грубо ответил коннетабль, – открыть правду, когда она находит господ, которые отказываются верить?..

– Это уже слишком, Монморанси! – вспылил Франциск.

– Ах, государь! Вы знаете, что я человек не придворный, я говорю откровенно… Если моя манера говорить вам не нравится, скажите, кому я должен передать шпагу коннетабля, и, час спустя, довольный и счастливый, я буду на пути к моему герцогству.

– Полно, Анн, не будем детьми, – нетерпеливо бросил король. – То, о чем я спросил, настолько важно, что стоит, чтобы вы оставили вашу обидчивость в стороне.

Коннетабль понял, что пора переменить манеру разговора.

– Нет, я не имею никаких точных сведений, – отвечал он. – Некоторые говорили, что дело идет о самом Кальвине, лично прибывшем из Женевы, дабы приободрить и наставить его последователей; другие же говорили, что эта личность гораздо более могущественна.

– И кто же это такой? – воскликнул король. – Кто в моем королевстве, кроме Конде, действует открыто? Я не знаю мятежника сильнее моего двоюродного братца.

– Есть такой, ваше величество, который выше, и это – сам черт, – сказал спокойно Монморанси. – И по признакам, которые я получил, этот третий председатель – сам великий господин с козлиной ногой.

Франциск, пораженный ужасом, набожно перекрестился. Этот маленький ум Валуа был из таких, которые склонны верить самым невероятным слухам и небылицам.

Полиция, которая объявила бы, что на собрании председательствовал князь ада, была бы поднята на смех, но королю Франции можно было поднести столь нелепую вещь, и он готов был принять ее за чистую монету.

Диана с видом победительницы взглянула на короля. Слова Монморанси подтверждали ее утверждения.

Бомануар в глазах короля был не только еретик, но даже заговорщик, который собирал оружие и солдат против монарха. Франциск, может быть, простил бы первое преступление, но ко второму он должен отнестись без малейшей жалости, ибо не без причин коннетабль сплел эту паутину клеветы против маркиза. Наших читателей не надо предупреждать, что вся сплетня была очень хитро придумана самим Монморанси. Ведь иезуит Лефевр, скрывшийся через потайную дверь, успел вовремя предупредить Монморанси и научить его, что сказать королю, чтобы его слова вполне согласовались со словами графини.

– Ну, что вы мне предложите? – спросил после недолгого молчания король. – Я полагаю, что, придя ко мне сообщить такие новости, вы приготовили уже все средства?

– Да, государь, если только я осмелюсь вынести их на ваше усмотрение.

– Говорите, я приказываю.

– Я повинуюсь. Насколько я успел узнать, все эти заговорщики нуждаются в средствах и в людях и только-только начали свои действия. По-моему, лучше всего выследить их, потом нагрянуть и уничтожить сразу всех.

– Делайте так, как вы находите необходимым, герцог, – скрывая свое волнение, проговорил король. – Если бы я знал, что они только пугают меня, то, собрав дюжину-другую моих верных воинов, заставил бы их навсегда перестать шутить с королем.

– Здесь дело не в осмотрительности со стороны вашего величества, – сказал почтительно коннетабль, – а справедливость требует, чтобы каждый, кто нарушает спокойствие государства, был строго наказан. Думаю, что больше не нужен вашему величеству и могу немедленно идти заняться своими обязанностями.

– Еще минуту, герцог, – сказала графиня, – его величество хочет кое о чем спросить вас и собирался даже специально послать за вами.

Король недовольно поморщился.

– Диана, – сказал он умоляющим тоном, – разве нельзя было это дело отложить до другого раза?

– Мне кажется, дела подобной важности откладывать нельзя, – и, обращаясь к коннетаблю, она пояснила: – Речь идет о деле де Пуа.

– Де Пуа! – крикнул герцог с притворным, полным ярости удивлением. – О нем не может быть речи, так как оно основано на слове короля; а другого закона я не признаю!

Король нахмурил брови.

– Позвольте, Монморанси, – сказал иронически Франциск, – ваша правда, что вы не признаете других законов; это я знаю про закон человечности, который вы так ужасно нарушили поступком против несчастного графа Виргиния!

– Спешу напомнить вам, государь, – сказал старик с почтением, – что я имел полное право убить его, а между тем сохранил ему жизнь; конечно, я не окружил его удовольствиями, – добавил язвительно коннетабль. – Но все-таки, если бы мне вздумалось употребить полное мое право, то де Пуа был бы теперь уже мертвым и все нашли бы это вполне естественным.

– Убийство я допускаю, потому что вы убили бы, спасая свою честь, но подобное медленное мучение, к которому вы его приговорили, Монморанси, это уж слишком жестоко.

– Поверьте, государь, что я охотно бы поменялся мучениями, которые переносит граф де Пуа в своей тюрьме, с теми, которые пять лет терзают мою душу, – проговорил герцог.

Эта громкая фраза была произнесена с полным достоинством и величием и весьма тронула Франциска.

– Итак, – спросил он, – что вы от меня хотите?

– Я?.. Ничего. Вот уже пять лет, как вы позволили мне мстить моему оскорбителю, и единственно, о чем я могу просить вас, это не мешать моему праву и не дозволять другим вмешиваться в частное дело первого дворянина Франции. И больше я не позволю себе обеспокоить ваше величество ни малейшей просьбой.

– Но я, герцог, которая первая открыла и донесла, что Бомануар еретик и изменник, я просила бы еще что-нибудь, – сказала Диана.

– Что же, графиня, – резко заметил Франциск, – может быть, вы желаете, чтобы я уступил полдержавы монсеньору Монморанси, с правом высшего и низшего суда над подданными?

Монморанси понял, что игра зашла слишком далеко и что нужно ее прекратить.

– Ваше величество, позвольте уверить вас, – сказал он с низким поклоном, – что я ничего не желаю и счастлив служить интересам вашим и вашему королевству.

– Вот именно для интереса и для славы нашего государя, – воскликнула Диана, – я нахожу необходимым, чтобы король дал вам письмо, герцог, в котором он одобряет ваши действия и тем ставит преграду попыткам ваших врагов!

– Но ведь я дал слово Бомануару… – начал Франциск.

– Разве можно считать действительным обещание, данное еретику? Ведь вы знаете, государь, что святая церковь разрешает верным католикам не соблюдать обещаний, когда эти обещания идут на пользу еретикам.

– Ну пусть будет по-вашему, Диана, – проговорил король. – Дайте мне мой письменный прибор, и я напишу герцогу это письмо.

Воспользовавшись минутой, когда Франциск уселся писать, Диана победоносно посмотрела на Монморанси, который ответил ей взглядом полным благодарности.

– Вот, герцог, – сказал Франциск, передавая письмо, – то, что вам нужно. Прочтите.

Приняв письмо с глубоким поклоном, коннетабль стал читать:

«Кузен! Бумага сия дана в знак удостоверения, что действия ваши против графа де Пуа доподлинно нам известны и получили наше одобрение, в чем и дано вам сие свидетельство, с полным сознанием, нашею королевскою властью. Затем, кузен, прошу Бога не оставить вас Своим святым покровительством.

Франциск».

Коннетабль поцеловал письмо и спрятал его; затем, сделав глубокий поклон королю и графине, он с достоинством вышел.

– Слава тебе господи! – воскликнул монарх, бросаясь как бы усталый на диван около графини. – Наконец-то мы можем поболтать вместе свободно.

– Вы это вполне заслужили, мой милый государь, – сказала ласково Диана, протягивая ему обе руки, которые король покрыл поцелуями…

В то время когда графиня де Брези награждала своими ласками измену и подлость своего короля-любовника, два дворянина, одетые в скромные темные одежды, явились к замку де Монморанси и просили доложить о них.

Услышав, что маркиз Бомануар и виконт де Пуа желают его видеть, герцог язвительно улыбнулся и приказал попросить их тотчас же войти в приемную залу.

– Будьте, мой сын, осторожны! – уговаривал маркиз Бомануар своего молодого любимца. – Забудьте пока, что коннетабль убийца вашего отца, и помните, что здесь он в своем доме, а потому сдерживайте себя, чтобы не наделать беды.

Виконт холодно улыбнулся.

– Как мало вы меня знаете, отец мой! – сказал он. – Поверьте, я не хочу оказаться виновным, если наша миссия окончится неудачно.

Бомануар успокоился, зная твердый характер молодого человека. В это время вошел Монморанси и, поклонившись им с напускной вежливостью, попросил обоих сесть. Они ответили ему поклоном, но остались стоять.

– Господин герцог, вероятно, догадывается о цели нашего посещения, – сказал Бомануар.

– Я точно не знаю причины оказанной мне чести вашим посещением, – ответил, продолжая тоже стоять, Монморанси. – Услыхав имя одного из вас, я мог лишь предполагать, но тем не менее я буду очень обязан вам, если вы потрудитесь объяснить мне все подробнее.

Бомануара всего передернуло, когда он услышал ответ герцога, не предвещавший ничего хорошего.

– Мы были сегодня утром у его величества короля Франциска, – прибавил старый дворянин, – и получили новое доказательство его неистощимой доброты.

– Это неудивительно, господа: король знает лучших дворян своего государства и обходится с ними по их заслугам.

– Его доброта относилась к нам только как к просителям. Мы объяснили монарху бедствия, столько лет обременяющие несчастного графа де Пуа; и король своей королевской волей обещал дать свободу несчастному мученику.

– И так как, – сказал коннетабль с насмешливой иронией, – по вашему мнению, виновник этого несчастья герцог де Монморанси, то я могу думать, что вы пришли велеть мне дать свободу моему пленнику. Не так ли?

– Мы пришли просить вас, герцог, по крайней мере не ждать приказа короля и сделать из вежливости то, что придется делать по приказанию.

– По приказу короля?! – притворно удивляясь, воскликнул герцог. – Но уверены ли вы в том, господа, что король даст мне такое приказание?

– Его величество дал нам свое королевское слово два часа тому назад.

– Это вещь неизъяснимая… – начал де Монморанси.

– Как, вы не доверяете моему слову? – крикнул, покраснев от гнева, Бомануар.

– Сохрани меня Боже, господин маркиз. Но позвольте мне предполагать, что здесь произошло недоразумение; потому что как же я иначе могу согласить ваше утверждение с письмом, которое я полтора часа назад получил от его величества?

Сказав это, он подал маркизу знакомое уже нам письмо. Холодный пот выступил на лице честного дворянина. Это письмо было не только приговором, а и доказательством того, что первый человек Франции, тот, в котором дворяне олицетворяли честность и великодушие, был не кто иной, как негодяй, плут, лгун, подлец, для которого измена своему слову была шуткой.

– Читайте, сын мой, – сказал маркиз, подавая письмо виконту.

– Бесполезно, господин маркиз: я знаю, в чем дело, – ответил молодой человек, отстраняя рукой письмо.

Звук этого чистого, спокойного и твердого голоса кольнул де Монморанси, и он в первый раз пристально взглянул на это молодое лицо, взгляд которого выражал непоколебимую решительность.

В первый раз на него подействовал человеческий взгляд, затронул его каменное сердце, и он подошел к виконту.

– Может быть, король недостаточно взвесил все обстоятельства, – сказал герцог неуверенно. – Если, господа, вы получите новый приказ короля, то даю вам слово Монморанси не противодействовать его исполнению.

– Мы знаем, что значит слово Валуа, – тихо сказал маркиз.

Виконт же ответил:

– Не нужно, господин герцог, его величество написал свой приказ в полном сознании, как сказано в письме; нам остается покориться его королевской воле и сказать вам, герцог, до свидания.

Монморанси невольно вздрогнул, но, чтобы не уронить свое достоинство, ограничился холодным поклоном.

Оба дворянина были уже почти у двери, держа шляпы в руках, когда виконт обернулся и, обращаясь к герцогу, спросил:

– Господин герцог, есть у вас сыновья?

Монморанси смутился от неожиданности вопроса.

– Да… Два сына, – ответил он. – Но зачем…

– Так, я только от души жалею их, – сказал виконт, и, резко махнув рукой, как бы проклиная и отца, и сыновей вместе, он медленно вышел, оставив пораженным этими словами герцога.

XII. Странная игра

Самые длинные дни имеют конец; также и самая горькая, безотрадная жизнь доходит до старости или до предела смерти.

Какие горести жизни не угасают со временем?

Сколько несчастных обрек Бог на постоянные страдания, а между тем новые страдания находят новые силы для перенесения их.

Большая часть людей, обреченных на большие или меньшие страдания, часто примиряются с судьбой, и уже одно это примирение облегчает их жизнь.

Счастье любит наносить удары тому, кто сопротивляется; несчастье тем больнее раздирает тело, чем выносливее оно. Есть форма несчастья, которая с каждым днем все более и более угнетает человека и тем лишает его надежды на улучшение участи.

Такая именно форма постигла графа де Пуа. Какая у него имелась надежда впереди? Никакой. С того дня, когда его кинули живым трупом в тюремную камеру замка Монморанси, он считал себя мертвым. С каждым днем мучения его усиливались, тело начало разлагаться; чего же, кроме смерти, он мог ожидать?

И граф ждал, моля Бога укоротить его муки, иногда соглашаясь страдать более, чтобы замолить грехи свои.

Но с некоторого времени моральное состояние пленника изменилось. Он даже перестал чувствовать свое могильное одиночество; жизнь, которая давно покинула эту страшную темницу, воротилась туда и волновала иссохшую грудь мученика.

Граф де Пуа обрел надежду. И все томления ожидаемой надежды мучили его. Но что заставило графа надеяться?

Все дело в том, что недавно кому-то удалось подкинуть графу небольшую записку.

Несмотря на лаконичное содержание: «Надейтесь, кое-кто заботится о вас», записка эта произвела настоящий переворот в душе графа. Более чем бесконечная радость наполнила его душу. И не имей он железную волю, он умер бы от радости!

С того дня граф де Пуа преобразился. Пренебрежение к самому себе и отвращение к тюрьме исчезли; насколько позволяла ему цепь, он ходил или, вернее, старался ходить, чтобы как-нибудь укрепить свои мышцы, которые от долгого бездействия как бы атрофировались.

Несколько дней спустя он получил вторую записку. На этот раз можно было опасаться, что граф сойдет с ума от радости. Эта записка заключала ту же фразу, как и первая, но с добавлением: «Ваш сын».

Благородный молодой человек поборол ненависть свою к Монморанси и поселился, несмотря на преследования, в окрестностях дома герцога, в котором, наверное, имел связи; полученные записки доказывали это вполне.

И вот граф горячо молился. Молился, чтобы сын его, который по добродетели оказался достойным отца и который готовился к страшной борьбе, был бы сохранен и спасен.

Крупные слезы текли по исхудалым щекам молящегося узника, и эта сладкая грусть облегчала его сердце. Единственное, над чем он задумывался, так это над тем, как записки могли попасть к нему. В его темницу входили только двое: герцог де Монморанси как палач, приходивший любоваться на свою жертву, и, кроме него, приходил еще тюремный служитель, казавшийся еще более жестоким, чем его хозяин.

Однако вот уже несколько дней, как этот служитель более не показывался. Как вскоре оказалось, он был заменен другим, с такой темной, разбойничьей физиономией, что граф невольно предполагал, будто он много потерял в этой перемене.

Между тем герцог стал замечать, что лицо его пленника с каждым днем прояснялось, и это не на шутку встревожило его. Но, несмотря на всякие предположения, он вполне был уверен в невозможности побега своего пленника, во-первых потому, что дворец его был прекрасно охраняем, и, во-вторых, ключи от тюрьмы висели постоянно на поясе самого коннетабля.

Однажды слуга, сопровождавший Монморанси в темницу, заметил ему:

– Монсеньор, я полагаю, что пленник наш сошел с ума. Он кусает свои цепи, как бешеный.

– В самом деле? Вот почему последние дни он казался так спокоен. А что, он теперь бешеный?

– Да; если вы пожелаете видеть его, то нам необходимо взять еще одного провожатого.

– Ах вот как! Ну что ж, выбери самого верного из наших слуг, и пойдем.

– Монсеньор, если вы позволите, я возьму с собой Красного.

– Это твоего племянника, того молодого человека, для которого ты просил место помощника палача Парижа? Скажи ему, что я доставлю ему это место. Если ты считаешь нужным взять его с собой, то возьми.

Вскоре явился племянник Доминико. Это был здоровый детина, крепкий, со взглядом, полным жестокости. Все вместе они двинулись в путь. Герцог открыл потайную дверь и спустился вниз, сопровождаемый двумя слугами. Один факелом освещал путь, а другой держал обнаженную шпагу для охраны своего господина на случай чего-либо непредвиденного. Таким образом они достигли конца темной лестницы, где начинался коридор, ведущий в подземелье темницы.

Дойдя до дверей заключенного, герцог отворил дверь, и все трое взошли в камеру пленного.

Граф де Пуа полулежал на соломе. При виде вошедших он вздрогнул и осмотрел их.

Случайно отсвет факела упал на лицо Красного, племянника Доминико. Сдавленный крик вырвался из груди пленного. Глаза его расширились, лицо выражало полнейшее изумление. Красный поднял руку и приложил палец к губам.

Этот знак удостоверил графа, что он не ошибся. Заключенный поднял глаза к небу с благодарностью, и по щекам его полились слезы.

– Плачет, бедняга! – сказал, как бы сожалея, Доминико. – Ну, значит, теперь он не опасен.

– Не нужно доверяться его слезам – эти негодяи иногда просто притворяются сумасшедшими.

В то время пока Красный говорил это, пленный внимательно прислушивался к его словам, и по выражению его лица можно было подумать, что голос Красного доносится с неба.

Монморанси этого не замечал и, наклонившись над пленником, сказал:

– Итак, граф Виргиний, правда ли, что мне рассказывают? Вы потеряли рассудок?

Пленник улыбнулся.

– Разум на земле не всегда бывает разумом и на небе, – ответил он. – Есть многие, которые считаются на земле разумными, а на небе слывут безумцами.

– О, ты начинаешь говорить проповеди! Напрасно ты отказался от монастыря, в который я тебе предлагал постричься. Ты мог бы там проповедовать монахам, – сказал Монморанси.

– Монморанси, – проговорил граф, поднимаясь на локоть, – гордость ослепляет тебя. Ты сильный и храбрый старик, но ведь и для тебя придет день смерти!

– Я христианин, как все Монморанси, – сказал коннетабль, невольно содрогаясь при словах графа. – Когда смерть придет за мной, она найдет меня приготовленным и утешенным моей религией.

– И твоя религия одобрит, что ты столько лет истязаешь несчастного, который давно искупил свои грехи? И ты думаешь, что Бог простит тебя, когда ты скажешь Ему, что никакая мольба не могла склонить тебя к прощению.

Герцог усмехнулся.

– Ты уже перестал понимать, бедный старик. Ты напрасно беспокоишься. Преподобный отец Лефевр из общества Иисуса отпустил мне уже грех мой за то, что я содержу тебя здесь, и за то… что буду всегда держать тебя в заключении.

– Ну теперь настало время с этим покончить! – закричал внезапно Красный и набросился на Монморанси, повалив на пол и навалившись на него.

– Подлец! – завопил испуганный неожиданным нападением герцог. – Оставь меня… Я велю тебя повесить… Доминико, помоги мне, ударь этого негодяя в спину!

– Я занят совсем другим делом, господин, – отвечал Доминико, разражаясь смехом.

Между тем герцог яростно боролся с Красным, но ничего не мог поделать против его железных рук.

А Доминико в это время, подойдя к герцогу, развязал его кожаный пояс и быстро связал ему руки. Таким образом, Монморанси сам оказался пленником.

– Успокойтесь, герцог, – говорил Доминико, обыскивая его. – А! Наконец я нашел то, что искал.

И, говоря это, он вынул длинный и острый кинжал, который был спрятан в верхней одежде герцога.

– Ради бога, не проливайте кровь! – воскликнул скованный старик. – Освободите меня, как сможете, только не ценою крови!

– Как ты, отец, прикажешь, так и будет сделано, – сказал почтительно Красный, которым оказался не кто иной, как виконт де Пуа.

А Доминико продолжал обыскивать герцога, который счел за лучшее молчать, и вскоре нашел маленький ключик. По злобному взгляду герцога Доминико угадал, что отыскал то, что было необходимо.

– Вот! – воскликнул он. – Вот этот ключ! Господин герцог облегчает наши труды и возвращает вам, граф, свободу. Вот уже готово!

И цепи графа де Пуа, открытые найденным ключом, со звоном упали на каменный пол темницы.

Пленник поднялся на ноги; он слегка пошатнулся, но вскоре встал твердо и подошел к коннетаблю.

– Герцог! – сказал он величаво и грустно, скрестив на груди руки. – Как ты видишь, недолго пришлось издеваться тебе над Богом.

Монморанси ничего не отвечал, с ужасом сознавая, что именно собирались с ним сделать его слуга и сын графа.

В один миг они сняли с коннетабля все платье, оставив его в нижнем белье, и подтащили к цепям.

– Смилуйтесь! – шептал герцог. – Лучше убейте меня, чем такая ужасная смерть! Будьте христианами.

– А ты разве был христианином по отношению к моему отцу? – спросил виконт, замыкая цепи на запястьях герцога.

– Сын мой, – предостерег граф, – смотри, что делаешь. Как бы мы не превысили свою власть?

– Отец, это просто необходимо. Если он останется на воле, то скоро опять проявит свое тиранство над нами. Нужно, чтобы он остался здесь, пока не придут его освободить. Но пока придут за ним, мы успеем скрыться.

Граф вздохнул и замолчал.

Вскоре герцог был надежно закован.

– Теперь попробуй-ка на себе тяжесть этих цепей, – сказал ему желчно молодой человек. – А мы с тобой, отец, приступим теперь к делу.

Виргиний де Пуа сел на камень. Доминико вынул из кармана бритву и сбрил графу его густую бороду, оставив только усы и маленькую бородку клинышком, по тогдашней моде. После этой операции они быстро надели на де Пуа платье, оружие и даже сапоги де Монморанси. Пленник стал совершенно неузнаваем.

После этого все трое направились к дверям камеры.

– Остановитесь! – кричал герцог, протягивая закованные руки. – Если вы меня освободите, клянусь, что не причиню вам никакого вреда и помогу всеми своими силами.

– Чересчур поздно! – воскликнул Доминико. – Ты должен был сделать это гораздо раньше.

И они удалились, с шумом захлопнув за собой железную дверь.

И тогда великий коннетабль Франции, человек, участвовавший в двадцати битвах, насмехавшийся над опасностями, опустился на пол и заплакал. Плакал, как дитя, как женщина. Несчастье сломило его железную волю, и неумолимый человек превратился в бессильного страдающего узника.

XIII. Критическое положение

Три заговорщика, закрыв подземную тюрьму, пошли по коридору. Только старший де Пуа приостановился на минуту, прислушиваясь к воплям несчастного, занявшего его место.

Граф поднял умоляющий взгляд на своих спасителей. Но на лице Доминико и виконта он прочел такую непоколебимую решимость, что не осмелился и ходатайствовать за наказанного. На самом деле это наказание было вполне заслуженное. Спутники направились далее. Доминико шел впереди, указывая дорогу. Он поднимался с легкостью и быстротой по лестницам, знакомым ему. Так они дошли до железной двери, ведущей из кабинета герцога в подземную тюрьму. Вдруг слуга вскрикнул сдавленным голосом.

– Что там? – спросил виконт де Пуа.

– А то, что пока мы находились в подземелье, кто-то запер железную дверь, и то… что один Монморанси знает, где находится тайная пружина, которую надо надавить, чтобы дверь открылась.

– Придется искать ее! – сказал виконт, и все трое принялись обыскивать дверь и стены, но это не дало никаких результатов. Другого же выхода они не смогли отыскать и побрели дальше наугад. Бедный старик, обессиленный долгим заключением, не мог идти далее; сын же, спокойный и сильный, поддерживал его и почти нес, но наконец усталость одолела обоих.

– Сюда… сюда, – позвал запыхавшийся Доминико, – я, кажется, нашел выход.

Слабый свет проникал из почти незаметной щели в стене и в потолке. Беглецы бросились в коридор, открывающийся направо, и при тусклом свете факела увидели дощатую гнилую и ветхую стену. За этой стеной через многочисленные щели виднелся свет.

– Вот спасение, вот свобода! – кричал слуга с энтузиазмом и так сильно толкнул слабую деревянную стену, что доски разломались и вывалились, образовав широкое отверстие. Но, взглянув в него, Доминико в ужасе отскочил назад. Его спутники также прибежали и увидели, в чем дело. Доски заслоняли вход в круглую комнату, куда падал свет из отверстия в потолке. Но эта комната… не имела пола! Она представляла собой большой и глубокий колодец, вокруг которого имелся узкий карниз. В этот-то колодец и свалились доски, и если бы Доминико вовремя не остановился, то тоже упал бы туда. На дне колодца при свете сумерек виднелись стальные лезвия, воткнутые остриями кверху.

– Я уже слышал об этом! – прошептал Доминико, на лбу которого выступил холодный пот.

Это было в самом деле последнее слово феодального суда: на эти острия в колодец бросали несчастных, заслуживших немилость своего феодала.

– Какой ужас! – шептал граф де Пуа. – Теперь я понимаю, что человек, привыкший с самого раннего возраста видеть подобную жестокость, смотрит на страдания других равнодушно.

Между тем настал вечер, и свет в потолочном окне померк, факел вскоре угас. Наступила глубокая тьма, и наши несчастные беглецы вынуждены были дальше продвигаться по коридорам ощупью, ежеминутно опасаясь провалиться куда-нибудь.

XIV. Демон против демона

Сколько времени продолжалось то изнеможение, в котором находились наши герои? Может быть, считаные минуты, а может быть, часы. Они не могли дать себе отчета в чем-либо, ибо все упали духом. Тем не менее нельзя было назвать их малодушными, так как они находились во тьме подземелья. Поэтому о проявлении здесь геройства или необдуманной поспешности не могло быть и речи. Довольно долго шли они ощупью. Вдруг Доминико встрепенулся.

– Слушайте, – воскликнул он, – слушайте, здесь где-то близко говорят!

Эти слова ободрили его спутников. Виргиний де Пуа обладал наиболее чутким слухом, как все заключенные, привыкшие быть постоянно в тишине. Внимательно прислушавшись, он с уверенностью сказал:

– Говорят в двух шагах от нас, и я различаю два голоса.

– Должно быть, поблизости находится тонкая стенка, так как она так хорошо пропускает звук! – решил Доминико и, сделав два шага по направлению голосов, дотронулся до препятствия. Недолго думая, он вынул свой кинжал и воткнул в стену, ожидая встретить каменную перегородку. Но каково было его удивление, когда его кинжал вошел в какую-то щель.

– Стена деревянная! – шепнул он. – И кажется, довольно тонкая.

Беглецы принялись было проделывать проход, но случайно кто-то из них дотронулся кинжалом до где-то скрытого механизма пружины. Послышался легкий скрип, и целая деревянная панель без шума опустилась вниз. Им стоило большого труда удержаться, чтобы не вскрикнуть. Эта открывшаяся стена выходила в комнату и была заслонена стеллажами, сплошь уставленными книгами. Между книгами имелись проемы, через которые можно было видеть, что происходило в помещении. Наши беглецы забыли про голод и усталость и начали смотреть, потому что все это их крайне заинтересовало.

В этой скромной комнате находились и другие стеллажи и шкафы, наполненные книгами, дверь, закрытая зеленой портьерой, и широкое окно. Простой соломенный ковер с цветными полосами покрывал пол и заглушал шаги. Посередине стоял большой письменный стол, заваленный книгами и бумагами. Около стола сидел в огромном кресле священник, на вид строгий и холодный.

– Это преподобный отец Лефевр, – шепнул Доминико на ухо виконту де Пуа.

Виконт вздрогнул; он знал, каким непримиримым врагом отца был этот иезуит и какие интересы связывали его с герцогом де Монморанси. Находясь так близко около такого врага, молодой человек чувствовал скорее отвращение, чем страх.

Преподобный Лефевр был не один. Перед ним стоял восемнадцатилетний юноша, смущенный, с опущенными глазами, и отвечал на вопросы иезуита, которые, по-видимому, были для него весьма неприятны.

– Так, мой милейший паж, – сказал Лефевр, поднимая голову, – вас причислили к тем пажам, которые наиболее любимы первой дамой красоты наших дней, волшебницей Дианой?

Дрожь пробежала по жилам виконта, когда он услыхал имя другого своего врага. Что же касается юноши-пажа, то при словах иезуита его щеки сделались совсем пунцовыми.

– Преподобный отец!.. – лепетал он.

– Ну полно, – воскликнул весело иезуит, – отбрось лишнюю скромность! Разве я доминиканец или капуцин, чтобы ужасаться подобными вещами? Я тоже человек и был молод, как и ты, мой милый Танкред.

Юноша удивленно посмотрел на иезуита.

– Да, да, – продолжал тот, – я тоже был молод и имел свои слабости. Оно, впрочем, немудрено: госпожа твоя молодая, красивая, влюбленная и вдова, что дает много надежд… Бывают встречи в каком-нибудь уголке, поцелуи… обещания…

– Сударь!.. – воскликнул Танкред гневно, забывая, что говорит со священником.

– Ну, ну… понимаю, бедный мальчик, что есть вещи, которые желательно таить в сердце. А тайны любви очень сладки! Ха-ха! Видишь, я умею говорить красивые речи, как будто изучал итальянских поэтов-лириков, которых наш двор теперь также предпочитает читать.

– Но я исполняю всегда только свои обязанности, – сказал несчастный юноша, не зная, что говорить.

– Что ты исполняешь свои обязанности, это похвально, но ты не должен упускать из виду также обязанности христианина и католика и тех необходимых для дворянина и вежливого кавалера правил, которые составляют долг благородных. Ну теперь, Танкред, что тебе доверила твоя прелестная госпожа?

– Преподобный, – сказал решительно юноша, – моя госпожа не имеет привычки доверять мне что-либо… и если бы она это сделала…

– Ты бы находил, что не обязан исповедоваться в этом мне, не правда ли? – сказал с холодной улыбкой иезуит. – Я, твой духовный отец, имею право и считаю долгом требовать твоей откровенности.

– Но исповедь не должна передавать тайны других лиц, – ответил опрометчиво юноша.

– Ах! Так есть же тайны! Тайны других, так как ты не хочешь в них исповедоваться! Тут дело идет о принце Генрихе, дофине Франции, не так ли?

Танкред побледнел. Слова иезуита метко попали в цель, и юноша понял, что ему, Лефевру, все известно.

– Что, я прав? – настаивал священник. – Что ты видел? Что тебе доверила Диана? Что заговор на верном пути?

– Отец мой, – умолял несчастный паж, – не мучьте меня более!

– Я понимаю, что ты боишься… Но я не боюсь и хочу все, все знать!

Паж молчал. По его сжатым губам видно было непоколебимое решение сопротивляться этой чрезмерной власти. Лефевр понял все по выражению лица пажа.

– Вы сумасшедший, Танкред, – сказал иезуит строго, – и притом у вас недоброе сердце. Ваша голова переполнена темными мыслями, и вы думаете о других то же самое?

– Но, преподобный отец…

– К чему здесь «преподобный»? Выслушайте меня. Я согласился поместить вас около Дианы, хотя отлично знал, что может случиться между молодым и красивым пажом и молодой красавицей, полной страсти. Но я ждал от этого менее зла, для наибольшей славы Бога. Глубокая, серьезная любовь, которую вы питаете к особе по роду и по религии знатной, охраняла вас от других соблазнов; с другой стороны, обращая внимание Дианы, моей духовной дочери, на вас, я имел в виду дать другое направление кипящей страсти вдовы и тем спасти ее от разврата двора. Так видите, сын мой, хотя мой поступок может казаться достойным осуждения отуманенным глазам света, тем не менее он заслуживает похвалы, ради той цели, которой я хочу достигнуть.

– Цель для вящей славы Бога! – горько проговорил юноша.

– О мошенник! – произнес возмущенный Доминико. – Этим мерзким принципом прощается всякое злодейство, и всегда как бы для наибольшей славы Бога.

Граф де Пуа молчал; ненавистные теории учеников Лойолы явились ему в печальном свете. Между тем Лефевр продолжал:

– Я имею право надеяться на твою благодарность. Помещая тебя около Дианы и доставляя тебе внимание женщины, которая сводит с ума всех вельмож двора, начиная с короля и дофина, я полагал, что ты взамен этого поможешь моей отцовской руке отстранить Диану от пути заблуждения и повести ее к самым небесным добродетелям.

– Я на это всегда готов, отец мой! – воскликнул с невинным энтузиазмом юноша.

Танкред по природе своей был честен и добр, потому он и сопротивлялся сначала воле иезуита. Но действие пагубного учения последователей Лойолы имело быстрое и верное влияние на умы их воспитанников, потому паж и находил простым и естественным разговор своего духовного отца. Он считал ясной и понятной присвоенную священником формулу, в которой самое отвратительное шпионство мужчины против женщины называлось «средством привести заблудшую душу к небу». Еще несколько лет, и Танкред стал бы совершенным иезуитом и признавал бы как законную теорию, по которой убить монарха называлось «устранить препятствия», ну а другие преступления были услащены еще более мягкими формулами. Но в эту минуту паж вовсе не был расположен покоряться вдохновению отца Лефевра.

– Ты должен мне сказать, что происходило между дофином Генрихом и графиней, – настаивал иезуит.

– Но я ничего не знаю, ничего не знаю! – умоляющим голосом повторял Танкред.

Иезуит молча пожал плечами.

– Ну нужно, я вижу, помочь твоей памяти. Слушай! Вчера вечером, через два часа после того как потушили огни во дворце, молодой паж, позванный дамой своего сердца, вошел в ее вдовью комнату. Эти двое молодых людей были заняты… чтением жизни святых…

– Я не понимаю, про что вы хотите сказать, преподобный, – прошептал юноша, склонив голову на грудь.

– Подожди минуту, и ты узнаешь. Красноречие пажа и набожность госпожи были столь велики, что для этих двух голубков время летело, как стрела, и они не заметили, как кто-то в это время приближался и дверям комнаты, а этот кто-то имел право входить в спальню дамы, когда ему вздумается… Паж, нужно отдать ему справедливость, более испугался за свою даму, чем за свою участь, и согласился спрятаться в шкаф, и оттуда он видел… и слышал… более того, что ему следовало бы видеть и слышать.

– Помилуйте, святой отец! – шептал молодой человек чуть слышно и со слезами на глазах.

– Я понимаю, что это вещи неприятные, но те, которые охотятся за чужой дичью, не имеют права обижаться, когда их место занято законным хозяином. Теперь же я должен сказать, что наш спрятанный паж, о присутствии которого благородный посетитель и не подозревал, услышал, по воле или невольно, весьма важный разговор.

Танкред поднял голову. Все смущение в нем исчезло, и глаза его загорелись огнем.

– Преподобный отец, уверяю вас, я ничего не слыхал.

– Такой ответ показывает благородство дворянина. Если бы ты другому ответил иначе, я объявил бы тебя изменником чести дворянина и недостойным носить это имя. Но со мною… другое дело.

– Я вам повторяю, я ничего не слыхал! – ответил паж.

– Придется сказать тебе, что я уже все знаю и теперь только испытываю тебя. Разве я не знаю, что в этом разговоре шла речь о возможной перемене в царстве… и что сделаны были намеки на то, что король Франциск слаб здоровьем.

Говоря эти слова, иезуит наблюдал за пажом, желая узнать, какое впечатление произвели они на него. Страшное томление сжимало грудь иезуита, он чувствовал, что если он не так принялся за дело, то вся его надежда иметь союзника около Дианы рухнула бы. Но все-таки он ожидал, что слова его произведут должное действие. Танкред же, услышав Лефевра, потерял голову и бросился к ногам иезуита, воскликнув:

– Убейте меня, но помилуйте ее!

– Наконец ты решился говорить, – произнес Лефевр, вперяя в молодого человека холодный и острый взгляд. – Ну хорошо, расскажи подробно, если же нет…

Но паж уже оправился от минутной слабости и сказал:

– Ваше преподобие меня неверно поняли; я признаюсь в моей связи… с госпожой, но должен сознаться, что я испугался, услышав ваши слова, потому что, если слабость Дианы ко мне будет известна, то это может принести ей большой вред. Что же касается другого, то я ничего не знаю… ничего.

Иезуит размышлял. Он знал, что происшедший между дофином и его любовницей разговор затронул именно ту ужасную тему, о которой он предполагал. Дофин, горячего характера и жаждущий трона, несколько раз спорил с отцом, и доходило иногда до того, что оба вынимали шпаги из ножен. И с тех пор у дофина зародился адский замысел устранить отца.

Для иезуитов этот план имел великое значение, так как если бы на престоле воцарился Генрих II, то тогда они сосредоточили бы в своих руках власть над ним. И эта власть могла стать абсолютной, если бы они имели господство также над Дианой, его любовницей. Если бы иезуиты точно знали предмет разговора между Генрихом и Дианой, направленный против Франциска, и что этот замысел принял бы огромные размеры, то Лефевр получил бы неограниченную власть над Дианой, зная ее тайну, точнее, даже преступление. Вот адский план, который отец Лефевр придумал, и, казалось, ничто не препятствовало ему, если бы не упрямство Танкреда, угрожавшее разрушить замыслы иезуита.

– А! Ты не хочешь добровольно говорить, так я заставлю тебя! – И прежде чем паж опомнился, иезуит повалил его, поставил ему колено на грудь и вынул кинжал.

– Будешь ты говорить теперь? – прошипел иезуит. – Или, может быть, хочешь почувствовать острие кинжала?

– Нам пора вступиться, – шепнул граф де Пуа, который не мог оставаться спокойным при этой сцене.

Но Доминико остановил его жестом.

Паж, чувствуя себя во власти иезуита, даже не крикнул.

– Можете убить меня, – прохрипел он, сдавленный за горло, – но все-таки я не буду говорить.

У Лефевра вырвался дикий смех.

– Мне убить тебя?! Ты совсем с ума сошел, сынок! Твоя жизнь мне более дорога, чем моя собственная… Я только хочу уменьшить твою красоту, выколов тебе глаза, потому что ты противишься нашему делу.

Сдавленный крик был ответом на эти слова. Танкред видел по глазам иезуита, что тот сделает, что сказал, и сердце бедняги разрывалось.

– Сжальтесь, мой добрый отец, лучше убейте меня, я не буду сопротивляться!

Но Лефевр был неумолим:

– Решайся скорее, а то я приведу в исполнение свое обещание.

Танкред молчал, и Лефевр занес над ним кинжал.

– Раз, два, тр…

Он не закончил отсчета – послышался грохот опрокинутой и сломанной мебели. Лефевр с ужасом обернулся, но был схвачен за горло и обезоружен в один миг человеком, весьма походившим на демона, покрытым пылью и грязью. В одну секунду иезуиту был заткнут рот. Граф и его сын хлопотали около Танкреда, который от волнения был без чувств, тогда как Доминико награждал пинками лежавшего на полу связанного иезуита с таким усердием, что тот выл от боли.

– О! Господа, – говорил пришедший в себя Танкред, – спасите меня, моя благодарность…

– Не говори о ней, молодой человек, – ответил граф де Пуа, – ты нас проводишь к дверям дворца и этим отплатишь нам более, чем нужно.

– К дверям дворца?.. Монастыря, хотите сказать: вы ведь в монастыре иезуитов, и я не знаю, как мы уйдем отсюда; привратник сторожит…

– Это уже мое дело, – заметил Доминико. – Но прежде всего решим, что нам сделать с этой неприятной личностью. Мой совет, его в колодец с остриями.

Услышав это, иезуит, несмотря на свою храбрость, содрогнулся и с трепетом ждал ответа.

– Не принимайте таких решений, мой друг, – сказал мягко де Пуа, – мы можем убивать лишь тех, кто станет препятствовать нам на пути бегства, но совершать абсолютно не нужные убийства излишне.

Виконт де Пуа между тем уже заметил какой-то ящик вроде шкафа, высотой в человеческий рост, с маленьким оконцем.

– Что это такое? – спросил он у Танкреда.

– Это шкаф кающихся. Когда какой-нибудь послушник погрешил в чем-нибудь, его запирают туда, оставляя открытым окошечко, чтобы он мог дышать.

– Вот отличное место для преподобного, – решил виконт. – Там внутри он будет находиться, как принц, и может там размышлять об опасности выкалывать глаза юношам, которые не желают становиться шпионами.

Но шкаф был заперт на ключ. Доминико обыскал иезуита и вскоре нашел ключ именно от этого шкафа. Несмотря на сопротивление, Лефевр был втиснут в шкаф и заперт. Пространство в этом новомодном карцере было настолько мало, что иезуиту пришлось стоять навытяжку. Эта образина священника, с завязанным ртом и испуганно выпученными глазами, была так забавна, что Танкред, весьма, впрочем, необдуманно, громко расхохотался.

– Теперь пойдемте, – сказал Доминико. – Будьте здоровы, преподобный отец, и опасайтесь более всего задохнуться, потому что мы вас запрем, и вам нужно беречь дыхание, покуда вас не освободят.

Беглецы, к которым присоединился и Танкред, дошли до больших ворот. Привратник не хотел их пропустить, но Доминико объявил ему, что он принадлежит к дому Монморанси и пришел по поручению своего хозяина, тогда привратник открыл ворота. Великий коннетабль считался самой крепкой опорой иезуитов во Франции.

Когда беглецы вышли из монастыря, граф де Пуа впервые за пять лет вздохнул свободно, его лицо просветлело. Но сын, напротив, казался озабоченным.

– Я все-таки думаю, – сказал наконец виконт, – что мы глупо поступили, оставив так Лефевра. Таких змей следует уничтожать без размышления.

– Одно слово, – воскликнул Доминико, остановившись, – и я избавлю вас навсегда от этого негодяя!

Но граф де Пуа удержал его:

– Зачем нам напрасно проливать кровь?

Таким образом, снисхождение честных людей порой обеспечивает безопасность и счастье негодяев.

XV. Королевские похождения

Пока вокруг Франциска I, короля-кавалера, замышлялись темные дела и различные партии оспаривали трон, кое-кто даже внушал сыну покуситься на жизнь отца, он, то есть Франциск, наслаждался высшим для него блаженством. Он, по своему обычаю, пренебрегал делами государства для искусства и женщин. Хотя прелестная Диана была самой главной его страстью, но все-таки король не пренебрегал и другими приятными любовными похождениями. Пламя, которое теперь так горячо пылало в сердце короля-обольстителя, принадлежало красивой мещанке Арнудине, вскружившей головы всем приказчикам и писарям своего квартала. Она была женой плешивого пятидесятилетнего золотых дел мастера, человека весьма ревнивого, но не настолько, чтобы сопротивляться королю. В то счастливое время, если муж показывал ревность к жене, на которой останавливалось внимание короля, то такого строптивца заключали в Бастилию.

Эта новая страсть короля была известна графине Диане. Но она, как все любовницы, долго державшиеся в фаворе, вовсе не устраивала серьезных сцен ревности, а, напротив, способствовала его свиданиям с мещанкой. Поступая таким образом, Диана почти имела положение законной жены, которую хотя и обманывают, но зато всегда возвращаются к ней с удвоенной любовью, надеясь получить прощение за неверность. Франциск в этих похождениях развертывал весь свой отважный характер, отличавший его, как любовника-авантюриста.

Вместо того чтобы думать о делах государства, он занимался франтовством и заботой о том, чтобы о нем как можно больше судачили. Сначала он искал случая блеснуть воинскими победами, но скоро генералы Карла V обрезали ему крылья на этом поприще. Тогда побежденный, разоренный король бросился удовлетворять свою страсть искателя приключений. Любовь и турниры занимали все его время, которого у него не хватало для занятий делами своего государства, и тот, кто мерился прежде своей шпагой с Карлом V, ночью по улицам Парижа преследовал хорошеньких девушек, дрался с мошенниками и тому подобными людьми, которые в то опасное время шлялись ночи напролет по улицам французской столицы.

Многочисленные успехи короля доставили ему громкую славу авантюриста-волокиты. Франциск был настоящий великан, и даже вне круга придворных льстецов он имел славу самого сильного и удалого во всем королевстве. Итак, король один и скромно одетый в темную одежду, под которой были латы, направлялся в одну из ночей к дому Арнудины. Она, предупрежденная о его посещении, поставила на окно свечку и ожидала его. Это была свеженькая красивая женщина, с огненными глазами и всегда улыбающимся ротиком, украшенным рядом жемчужных зубов. Король, писавший иногда стихи, называл этот ротик своим «шкафчиком с жемчугом».

Арнудина нравилась королю более всего своим веселым нравом, искренним смехом, простотой выражений и своей привязанностью к нему. Она никогда не говорила с ним о делах государства, не просила ничего и даже хмурилась, когда король дарил ей драгоценные безделушки.

И вот она ожидает у окна своего короля-любовника. Одета она была в одежду очень возбуждающего свойства. На ней было беленькое платьице, опоясанное шелковой лентой, подаренной королем; рукава были сделаны с разрезами, из которых выглядывали белые круглые руки; вырезной лиф позволяет видеть плечи и грудь, походившие на высеченные из мрамора. Очень немногие женщины могли позволить себе такой простой наряд, разве одна только Диана, королевская Юнона, могла, как Арнудина, пренебрегать искусством прихорашивания своей особы, уже без того дивной и красивой.

На башне ближней церкви пробило девять часов. Молодая женщина уже соскучилась ожидать и, скрестив руки над головой, потянулась и зевнула. В этой позе она была бесподобно хороша.

– Как долго не приходит мой господин, – проговорила она.

Вдруг дверь отворилась. Молодая женщина улыбнулась, довольная собой.

– Это ты, мой прекрасный государь! – протянула она, как бы утомленная, даже не оборачиваясь к дверям.

– Арнудина, можешь ты выслушать меня? – произнес кроткий, но повелительный голос.

Арнудина вскочила. Вовсе не Франциск вошел в комнату, а какая-то высокая женщина, покрытая черной вуалью, появилась на пороге.

Арнудина, донельзя испуганная, поклонилась до земли.

– Госпожа графиня, – шептала она, дрожа и осматриваясь кругом себя, чтобы прикрыть свою полунаготу.

Диана это заметила.

– Успокойся, дурочка, – сказала она, улыбаясь, – хорошо, если король найдет тебя в такой одежде; ты в самом деле мила, и мой Франциск действительно обладает отменным вкусом.

Арнудина, еще не оправившись от испуга, приблизилась к наложнице короля.

– Госпожа, – произнесла она, – вы хорошо знаете, что я не осмелилась бы никогда… Это по вашему приказанию…

– И кто тебе говорит другое? Разве мне нужно напоминать нашу историю. Ты родилась в семействе одного из слуг моего отца, я тебя привезла в Париж и нашла тебе мужа выше твоих желаний; после того я способствовала твоей встрече с Франциском, который, как я и ожидала, влюбился в тебя. Ты же, со своей стороны, всегда исполняла наши условия.

– О да, госпожа, клянусь вам. Никогда ни слова не говорила я о делах государства, тем более что я в них ничего не понимаю; и затем…

– Затем, ты любишь человека, а не короля. Не так ли?

– Да, госпожа, – ответила, приободрившись, молодая женщина, – и когда я прижимаю его к груди, мне кажется, что это человек моего сословия, а не великий король, господин нашей жизни и нашего имущества.

– Хорошо, хорошо… я верно угадала, отдавая тебя Франциску на развлечение. И заметь, Арнудина, исполнять наши условия честно в твоих собственных интересах; потому что я иная, чем ты: я занимаюсь более монархом, чем человеком, и если ты будешь мешать мне… знай, что вся инквизиция в моем распоряжении.

Арнудина сложила руки. Ужас сковал ее уста.

– Будь всегда послушна, – прибавила Диана, – берегись, у меня везде есть шпионы, и от меня не скроется ни одно твое слово, ни один твой жест.

– Приказывайте госпожа, – сказала бедняжка в слезах, – я повинуюсь.

– О! Мое приказание будет тебе приятно. Я требую, чтобы эту ночь Франциск остался около тебя долее, чем всегда, и чтобы твои ласки пленили его сегодня так сильно, как никогда…

– Это будет исполнено, госпожа.

– И если король по какой-либо причине почувствует усталость или мало охоты продолжать шутить, то…

Диана вынула при этих словах из кармана склянку.

Хотя в то время яды были в большом употреблении при дворе, однако Арнудина при виде склянки вскрикнула так ужасно, что графиня поняла ее страх. Она начала смеяться.

– Сумасшедшая! – воскликнула она. – Неужели ты думаешь, что я даю тебе яд, я, которой здоровье и жизнь Франциска дороже, чем кому-либо другому? Если он умрет, то ведь я буду изгнана или заперта в монастыре. Это просто благовонный бальзам, восстанавливающий силы, и ты влей его в воду, которой будешь поливать руки короля.

– Но если король… не будет чувствовать усталости, тогда как?

– Все равно, ты вольешь эти духи в воду; это просто моя предосторожность, чтобы монарх, когда оставит тебя, не пошел искать других развлечений. Если на нем будут именно эти духи, без посторонней примеси, то я буду покойна и уверена…

Арнудина хотела еще возражать, но страх, который ей внушала госпожа, заставил ее молчать.

В эту минуту послышался продолжительный свист на улице.

– Это он, – сказала молодая женщина со страхом, – это он, госпожа!

– Вот тебе склянка, – сказала Диана. – Помни все, и если ты что-либо забудешь… трепещи!

При этих словах Арнудина подняла голову. Но Диана уже успела исчезнуть. Молодая женщина еще не оправилась от испуга, как вошел король Франциск.

– Добрый вечер, моя милая! – воскликнул король, целуя Арнудину в плечо. – Как ты сегодня хороша! Я никогда еще не видал тебя такой очаровательной. Если бы тебя видели придворные дамы и даже Диана, они умерли бы от зависти.

– Государь, умоляю вас! – шептала она, сложа руки.

Франциск, который в это время отстегивал пряжки у своих лат, остановился пораженный.

– Государь?! Умоляю вас?! – повторил он вопросительно. – Ты ли это говоришь, Арнудина? Прежде ты не осмеливалась называть меня государем, а я был тебе только Франциск, бедный влюбленный кавалер.

– Вы действительно всегда и есть такой, мой красивый повелитель, – отвечала Арнудина. – Но все-таки, как бы вы ни были добры ко мне, вы все же остаетесь королем Франции.

– К черту короля Франции и его корону! – воскликнул весело Франциск. – Тут, кроме влюбленного кавалера, никого нет, и я хотел бы при всех придворных дамах провозгласить, что мещанка победила их всех своей добротой и красотой.

– Тише, тише, государь! – проговорила его любовница.

Это озадачило короля.

– Два раза ты предупреждаешь меня говорить тише. Что это значит? Почему?

– Я боюсь, что… кто-нибудь нас подслушает…

– Что? – вскричал он, ударяя что есть силы по столу. – Меня подслушивать и мешать мне в моих удовольствиях? Да если даже господин де Монморанси или Диана осмелились бы явиться сюда мешать мне, то клянусь, что на Гревской площади воздвигнется для них виселица!

Арнудина смотрела с нежной гордостью на этого человека, самого красивого, сильного и властного в королевстве. В гневе брови монарха сблизились, и глаза его сверкали молнией. Действительно, в припадке гнева Франциск был очень хорош, и его любимый скульптор Бенвенуто Челлини охотно бы взял его моделью для Юпитера-громовержца.

– Простите меня, дорогой мой, я сказала это, чтобы не мешать сну…

– Твоего мужа! – подхватил Франциск с таким громким смехом, что его было слышно на улице.

В самом деле, мысль, что золотых дел мастер Никола Арнонде пришел бы в своем классическом ночном колпаке мешать времяпрепровождению короля Франции, была так невероятна и уморительна, что Арнудина расхохоталась вместе со своим королем-любовником.

– Прелесть моя! – сказал король, взяв ее в свои объятия. – Когда ты смеешься, я вижу твои жемчужные зубки, твоя мраморная грудь колышется, малютка моя, как ты хороша! – восклицал счастливый монарх.

Она же, порывисто дыша, горячо отвечала на его ласки. Диана была права, говоря, что Арнудина любит человека, а не короля, и в его объятиях она забывала и свое положение второстепенной любовницы, и что она служила орудием Дианы.

Вскоре слова затихли и только слышались вздохи…

– Какой удивительно приятный запах, моя красавица, – сказал монарх, умывая руки в воде, в которую была влита жидкость из склянки графини Дианы. – Можно подумать, что чудные душистые цветы, росшие под голубым небом Италии, отдали свой аромат этой воде. Кто это тебя снабжает этими великолепными духами?

Молодая женщина покраснела до корней волос.

– Один иностранец… покупатель моего мужа… предложил мне из любезности…

– И ты их употребила для моих рук, – сказал, смеясь, король. – Но ты забыла об одном условии. Нельзя ничего предлагать королю, не испробовав сначала на себе, ты это знаешь хорошо; а вдруг эти духи ядовитые?

Арнудина побледнела и, не обращая внимания на короля, черпнула обеими руками немного воды и поднесла конвульсивно к лицу. Франциск захохотал во все горло.

– Скажите на милость, она придралась к моим словам! – воскликнул он. – Если эти духи отравлены, то мы умрем вместе, моя красавица! Я даже жалею, что это не настоящий яд, какая бы это была сладкая смерть в твоих объятиях!

Между тем Арнудина начинала чувствовать действие этой воды. Какой-то упоительный хмель проник в ее мозги: она чувствовала себя веселой, живой и склонной делать разные глупости. На Франциска вода произвела то же самое приятное действие.

Наконец любовники попрощались с удвоенной нежностью. Король, по обыкновению вооруженный, вышел, напевая.

– Какая я была глупая сегодня, – раздумывала Арнудина, оставшись одна, – приписывая бог знает что моей госпоже. Эти духи достойны великого короля, и я никогда так хорошо себя не чувствовала, как с той минуты, когда омыла ими лицо…

Но внезапно колени у нее подогнулись. «Боже мой! Что это такое?» – подумала она, ничего не понимая, и упала на диван. Бедняжка делала невероятные усилия подняться или пробовала кричать, но напрасно: ее стало клонить ко сну, и она, как была, полунагая, так неподвижно и заснула. При первом взгляде ее можно было принять за мертвую.

Благовонная лампа, горевшая в соседней комнате, вспыхнула и погасла…

XVI. Смерть монарха

В Лувре с семи часов утра поднялся всеобщий переполох. Привратники и офицеры бродили, как унылые тени. Тяжелая траурная атмосфера царила по всему дворцу, чувствовалось, что смерть вошла в обитель королей, и удар был нанесен не простой жертве.

Действительно, тот, который лежал бездыханным на своей кровати, под большим балдахином из красного бархата с вышитыми лилиями, был не кто иной, как Франциск де Валуа, король Франции и Наварры… Известие о его смерти, как молния, распространилось по городу. Смерть эта казалась тем более трагичной и загадочной, что на другой день никто не знал, куда пропал великий коннетабль Франции герцог де Монморанси, глава военных сил и охранитель общественного порядка. Впрочем, принц Генрих, сделавшись так неожиданно королем, взял тотчас же бразды правления в свои руки с такой энергией, с такой осмотрительностью, каких никто не ожидал от него.

Но каковы же подробности смерти короля? Случилось так. Офицер, который охранял дверь королевского покоя, был допрошен кардиналом д’Оссе и великим прево Дюшателем и объявил, что на рассвете он услышал в комнате короля сдавленный крик. Он очень испугался и постучал в дверь, но не получил никакого ответа; предчувствуя что-то недоброе, он побежал искать герцога де Гиза, начальника дворцовых покоев, и вместе они решили войти в опочивальню короля.

Франциск лежал на постели. По положению тела видно было, что его захватило внезапное удушье: очевидно, он старался вскочить с постели, но почувствовал боль, обессиленный упал и остался лежать без движения и без дыхания.

Амбуаз Паре[37], первый медик тех времен, пришел немедленно и приложил руку свою к сердцу короля, но оно не билось более. Зеркало, которое поднесли к его рту, не потускнело от его дыхания. Тогда только капитан стражи, получив приказание от нового короля Генриха II, объявил во всеуслышание с дворцовой лестницы:

– Божией волей король Франциск I скончался; да здравствует король Генрих II!

– Да здравствует король! – повторила небольшая группа придворных, уже оказавшихся так рано в передней дворца.

Спустя немного времени седой высокий дворянин входил в решетчатые ворота Лувра и направлялся к королевским покоям.

– Куда вам нужно пройти? – вежливо спросил его один из офицеров.

– Мне нужно говорить с королем, это мне дозволено, – сказал дворянин.

– К какому королю? – спросил офицер.

– Как к какому королю? Я знаю только Франциска Первого!

– Король Франциск Первый умер, сударь, и теперь сын его провозглашен королем.

Бомануар, которого читатели уже, наверное, узнали, остался, как пораженный громом.

– Умер?! – вскричал он. – Король Франциск умер!

– Умер! – отозвался испуганный голос снизу лестницы.

И Анн де Монморанси, бледный, зеленый, с признаками перенесенных страданий, вошел в залу. Бомануар и коннетабль обменялись взглядом, полным ненависти. Но в настоящую минуту более серьезная причина поглощала их мысли, это мысль о приключившемся несчастье.

– Могу повторить, монсеньор, – сказал офицер, кланяясь герцогу Монморанси, – что это несчастье постигло нас сегодня утром; его величество находится все еще на своей постели; может быть, вы желаете посмотреть его?

Коннетабль утвердительно кивнул и направился к комнате короля, сопровождаемый Бомануаром, который брел, точно пьяный. Войдя в комнату, они остановились перед смертным одром короля. Смерть уже наложила свою печать на лицо Франциска.

Монморанси, который перед тем был в положении во сто раз худшем смерти, смягчил свое сердце и, став на одно колено, шептал молитву. Бомануар, видя своего соратника мертвым, не мог удержаться и, схватив висевшую на краю постели окоченелую руку монарха, поцеловал ее и начал рыдать. И никто из окружающих не сомневался в искренности его отчаяния.

Но Монморанси внезапно прервал наступившую тишину.

– Господа, – сказал он, подымаясь, – пока нет другого приказа короля, высшее правление принадлежит мне, так же как ключи от королевских замков, арсенала и казначейства.

Несколько придворных тотчас же поспешили объявить это всем.

– А что касается до вас, маркиз де Бомануар… – продолжал он угрожающим тоном. Но вдруг остановился. Бомануар незаметно исчез.

– Он испугался, – прошипел про себя коннетабль.

Тем, что Монморанси так вовремя явился во дворец, чтобы принять в некотором роде политическое и военное наследство, он обязан был отцу Лефевру. Один из новичков, пришедший к преподобному для исповеди, увидел иезуита с завязанным ртом, запертым в шкафу раскаяния. Новичок приблизился к шкафу, и, не колеблясь, освободил своего учителя, и был настолько благоразумен, что не спросил, по какой причине отец Лефевр попал в шкаф. Спустя немного времени новичок получил полное одобрение за свой поступок и назначен был священником церкви де Сент-Жермен, в самый богатый приход Парижа; вскоре после того его произвели в епископы де Сэнли, а через несколько лет он сделался кардиналом.

Тайное и властное покровительство общества Иисуса окружало его и заменяло ему достоинство и ученость. Вообще общество это не забывало тех, кто был ему полезным. Освобожденный Лефевр не терял времени и даже не позволил себе маленького отдыха. Первым делом он стал искать вход, по которому ворвались его враги в комнату. Он скоро нашел его, так как беглецы вовсе не думали поставить поваленный шкаф на место. Иезуит, сопровождаемый новичком, прополз в отверстие, ведущее в подземелье. Благодаря свету факела отец Лефевр мог легко проследить по грязному грунту шаги беглецов. Вскоре он дошел до тюрьмы, откуда слышались громкие стоны Монморанси.

Когда иезуит появился перед ним, герцог подумал, что это ангел явился спасти его. Разговоров было мало, двух слов оказалось достаточно иезуиту, чтобы понять, что случилось. Кроме того, не было лишнего времени для расспросов. С помощью новичка и инструментов, оставленных Доминико на земле, цепь была отделена от стены, и Монморанси, влача за собой эту неприятную тяжесть, прибыл в монастырь иезуитов, где его окончательно освободили от оков. Вскоре после этого герцог пошел во дворец и встретил там Бомануара.

Уходя поспешно из дворца, Бомануар увидел на пороге Лувра знаменитого Амбуаза Паре.

– Ах, доктор, – воскликнул Бомануар, бывший большим другом Паре, – какое ужасное несчастье!

– Да, действительно несчастье, – ответил серьезно Амбуаз, – Франциск имел недостатки, но был истинный король!

– И вот от моего друга только и осталось одно воспоминание – вот этот платок. Я взял его на память с тела усопшего.

Паре был поражен особенно острым запахом, который распространялся от этого куска батиста.

– Великий Боже! – воскликнул он. – Вы говорите, что этот платок взят вами у короля?

– Даже из его рук, – ответил Бомануар.

– Идемте скорее, маркиз! – вскричал медик, таща за собой Бомануара. – Может быть, мы напали на след большого преступления!

Бомануар шел за ним, не понимая, в чем дело. Медик же мчался как угорелый.

– Вообразите себе, сегодня утром, перед приходом в Лувр, я был позван к одной моей молодой соседке, умершей тоже внезапно этой ночью. В комнате, где она лежала, чувствовался острый запах, точно такой же, каким пропитан этот платок.

И Паре, сжав конвульсивно руку пораженного Бомануара, спросил:

– И знаете вы, кто была женщина, умершая такой же таинственной смертью, как король? Это была красотка Арнудина, любовница Франциска, с которой он провел прошлую ночь!

Бомануар вскрикнул.

– Они нанесли двойной удар, – продолжал медик, – и королю, и его любовнице… тут или ревность… или же принц Генрих…

Разговаривая таким образом, они дошли до лаборатории Паре; это было красивое и большое каменное здание, составлявшее собственность медика. Паре вынул из кармана ключ и, открыв дверь, вошел в прихожую, сопровождаемый грустным и задумчивым Бомануаром.

XVII. Воскрешение мертвых

Они вошли в большую комнату, облитую ровным светом, струившимся из круглого окна в потолке. Комната эта служила лабораторией и располагалась в самом верху дома, так что никакой шум не доходил до слуха медика, когда он работал здесь, и, кроме того, никто не мог проследить все тайны его работы. Несколько печатных книг, много исписанных пергаментов на латинском, греческом, коптском и армянском языках составляли библиотеку ученого Амбуаза Паре. Стол, стоявший у одной из стен, был заставлен колбами, ретортами и банками. В глубине комнаты стояла кровать.

– Сядьте, мой друг, – сказал врач, – в двух словах я вам объясню все. Сегодня утром я стал читать в одной из моих книг параграф об отравлениях, как вдруг услыхал настойчивый стук в дверь. Я велел открыть, и ко мне в комнату, рыдая, ворвался золотых дел мастер Никола, муж Арнудины. Он мне объяснил, что вскоре после ухода короля вошел к жене и хотел поцеловать ее, но нашел ее холодной и окоченелой. Он просил меня пойти с ним, так как ему казалось, что ее можно было спасти. Надеясь открыть какое-нибудь новое средство, я поспешил туда. Но, несмотря на все мои старания, Арнудину привести в чувство не удалось. Я не знал, чему приписать такую скоропостижную смерть, как вдруг ощутил странный запах, в точности походивший на запах платка, который вы мне показывали. Я удалил всех из комнаты и начал подробно все осматривать. Вскоре я убедился, что запах исходил из двух источников: из умывальной чашки, где вода имела этот запах, и этой склянки… в которой осталась еще одна капля. Посмотрите, если хотите, но не очень приближайтесь к этой склянке, испарение этой жидкости, наверное, смертельно. И вот в ту минуту, когда я был занят розысками, прибежали из Лувра позвать меня, уверяя, что король умер… Я тотчас же поспешил и увидел то, что вы уже знаете. Теперь я возвратился и не буду иметь покоя, пока не открою этой тайны.

И медик, закатав рукава, открыл ящичек и вынул оттуда различные бутылочки. Открыв одну из них и взяв золотую пластинку, он налил на нее немного кислоты, а в кислоту влил каплю из склянки Дианы.

– Это странно, – сказал Паре, внимательно наблюдавший действие этой смеси. – Не происходит никакой окраски! Ничего! Значит, здесь нет разъедающего вещества.

Медик замер в размышлении, подперев голову рукой.

– Да, да, – сказал он минуту спустя, – иначе быть не может. Тут сильное усыпляющее средство; взятое в большом количестве, оно смертельно. Но каким образом мог проглотить монарх такое значительное количество яда? Если Арнудина была замешана в этом, каким же образом умерла и она? О наука! Будь мне путеводителем в этом лабиринте тьмы!

При этих словах его блуждающие по комнате глаза упали нечаянно на занавес, скрывающий постель.

– Ага! – воскликнул он удовлетворенным тоном. – Я не могу дотрагиваться до священного тела короля для доискания причины его смерти; но это тело принадлежит мне, и в его внутренностях я буду искать разгадку его гибели…

И, встав с места, он открыл занавеску. Бомануар, о котором медик совсем забыл, издал громкий крик удивления и жалости.

Арнудина, все еще одетая в тот же самый костюм, лежала, как заснувшая, на постели. Руки ее были сложены на груди, сверкавшей ослепительной белизной.

– Боже!.. Какое прелестное создание! – шептал маркиз.

– Того же мнения придерживался и Франциск, – сказал Амбуаз Паре, который, будучи углублен в науку, никого и ничего не уважал. – И все же это прекрасное тело вскоре разложится, на этих губах не останется ни малейшей краски. Но прежде чем это случится…

И медик схватил свой скальпель.

– Боже! – воскликнул испуганный маркиз. – Ведь это святотатство!

– Вы называете святотатством то, что безжизненная материя служит для здравия живых созданий Бога? Разве вы не знаете, что тайны, открытые в трупах людей, дают мне возможность излечивать сотни живых. Полно, Бомануар, будьте же мужчиной!

Сказав это, медик совершенно обнажил грудь молодой женщины и, взяв поудобнее скальпель, готовился сделать разрез… Но неожиданно он побледнел и весь затрясся, так что Бомануар не мог не заметить его страха. Вооруженная скальпелем рука упала, прежде чем нанести удар.

– Что случилось, маэстро? – спросил Бомануар, испуганный внезапной переменой лица доктора.

– Содрогание… трепет… – шептал Паре. – Неужели остаток жизни сохранился в этом теле?..

И он прибавил, содрогаясь:

– Может быть, я находился в положении Весалия и чуть-чуть не взрезал плоть человека, который еще жив…

– Как? Она жива? – вскричал Бомануар. – Но признаки смерти… те же самые, как у короля… И если это правда…

Амбуаз уже больше не слушал его. Между бесчисленным множеством склянок, бывших в шкафу, он выбрал сильнодействующее средство и поднес к носу Арнудины. Мнимоусопшая вздрогнула всем телом.

– Она жива! – воскликнул Паре, почти обезумев от радости. – Да будет благословенно мое любопытство! Благодаря ему я спасу несчастную от самой ужасной смерти, а может быть, спасу и самого Франциска.

Между тем у любовницы короля признаки возвращения к жизни усилились: сперва она шевельнула рукой, потом головой и наконец открыла глаза. Сначала сознание было неясно, но вскоре оно вполне возвратилось. Она потянулась и села на кровати, но, увидав двух незнакомых мужчин, вскрикнула от страха.

– Не бойтесь ничего, дитя мое, – сказал Амбуаз Паре. – Я маэстро Амбуаз Паре, медик его величества, и по его приказу должен лечить вашу болезнь.

– Король? – спросила молодая женщина, сложив руки. – Так король жив?

– Я вам повторяю, что вы здесь по его приказанию.

Молодая женщина подняла глаза к небу, и взгляд ее был полон благодарности.

– Но, дочь моя, – прибавил медик, бросив выразительный взгляд на маркиза, как бы прося его содействия, – король имел ту самую болезнь, какая постигла вас. И так как мы думаем, что здесь кроется преступление, то покорнейше просим подробно рассказать все.

Арнудина побледнела, не зная, что сказать, и, видимо, волновалась.

– Вы колеблетесь, – сказал медик, нахмурив брови. – Значит, вы боитесь чего-нибудь? Почему вы отказываетесь все рассказать нам?

– Потому что, – решилась наконец Арнудина, – тут идет дело об очень могущественных людях… и они заставили меня поклясться…

– Любая клятва недействительна, когда она покрывает преступление, – сказал строго медик, – и если вы опасаетесь открыть нам правду, то я и господин Бомануар даем вам честное слово, что все останется между нами.

Арнудина посмотрела внимательно на обоих стариков и решилась наконец поведать им все, начиная с появления Дианы и кончая последним словом короля. Она объяснила им также, что впала, по всей вероятности, в сон, потому что понюхала воду, в которой Франциск мыл руки.

При этих словах медик и Бомануар вскочили со своих мест.

– Вы слыхали, Бомануар? – воскликнул Паре. – Оказывается, дело идет об усыпляющем средстве, которое, однако, не убивает. Под этим кроется какое-то страшное злоумышление. Бежим, может быть, мы поспеем вовремя.

Бомануар был готов в одну минуту.

– Ты подожди нас здесь, – сказал он Арнудине. – Если наши заботы окончатся удачей, то я могу смело сказать, что ты станешь первой дамой во Франции по почету.

И после этого они удалились, оставив удивленную Арнудину ожидать их. Минуту спустя в комнату вошел какой-то человек лет пятидесяти, доброго и честного вида, одетый в длинную мантию черного цвета, какие носили в то время практикующие врачи. Он нес в руках поднос с чашкой, наполненной дымящимся бульоном, издававшим аппетитный запах.

– Мой учитель доктор Паре поручил мне приготовить вам этот бульон. Я не такой хороший медик, как он, но зато умею приготовлять чудный бульон, – и улыбка гордости озарила лицо говорившего.

Хотя вид его внушал полное доверие, тем не мензе Арнудина не решалась выпить бульон. Ученик Паре заметил ее колебание, но не подал вида.

– Позвольте, – сказал он, – отведать мне, достаточно ли в нем соли… Это довольно важная вещь, пересолен бульон или недосолен. Отличный, – прибавил он, отпив пару глотков.

Видя, что он отпил, Арнудина более не опасалась: она взяла чашку и с удовольствием выпила все до дна.

Внезапно она побледнела, выпустила из рук чашку, которая, упав на пол, разбилась вдребезги, и Арнудина свалилась на постель. Она вздрогнула, на губах появилась кровавая пена, и все было кончено.

Тогда невинная улыбка помощника пропала, и ее заменило темное лицо со злобной ухмылкой преподобного отца Лефевра.

Это был он, с чертовской ловкостью сумевший бросить смертельный порошок в бульон, перед тем отпив немного, чтобы успокоить свою жертву. Лефевр нагнулся над Арнудиной и, положив ей руку на сердце, воскликнул:

– На сей раз нам удалось! Этот болван Паре не поспеет вовремя вернуться, таким образом, самый важный свидетель отстранен, и если этим двум и удастся спасти Франциска, то они останутся обманщиками и клеветниками… Обидно, что пришлось уничтожить такое прелестное создание: каприз короля мог бы продлиться еще долее…

И ворон, принесший смерть, ушел, не взглянув даже на свою несчастную жертву.

XVIII. Кабан в сетях

– Черт возьми! Господа, скоро ли кончится эта несносная комедия? Клянусь святым Дионисием, моим покровителем, я велю вас всех повесить от первого до последнего, ослы вы этакие!

И человек, полураздетый, с перекосившимся от ярости лицом, вбежал в трапезную, где пять монахов сидели за завтраком. Служители Бога при виде этого взбешенного человека вскочили с мест и схватили что попало под руку, вилку или ножик, и стали за стулья. Но тут появились четверо дюжих горцев, которые по знаку монахов схватили и связали буяна. Он стал кричать, как сумасшедший, но на это не обращали внимания и снесли его в ближайшую келью. Там он наконец опомнился: почувствовал себя слабым, одиноким и обессиленным. Тогда он осознал весь трагизм своего положения и глубину своего несчастья и заплакал. Опишем этого несчастного. То был человек высокого роста, с благородным лицом. К нему в келью вошел настоятель монастыря, монах с умной физиономией, высоким лбом и глубоким, пронизывающим взглядом. Он подвинул себе кресло и сел около постели связанного.

– Меня уведомили, – сказал он гнусаво, – что вас одолел новый припадок ярости. Я сомневался, но ваши путы подтверждают это.

Пленник хранил угрюмое молчание.

– Ну полно, скажите мне, как аббату этого монастыря, с вами худо обращались? Вы чем-нибудь недовольны? Говорите спокойно, сын мой, чего вы хотите?

– Я желаю, чтобы кончилась эта отвратительная и подлая комедия, – ответил резко пленник. – Хочу, чтобы мне возвратили мой сан, мое положение и мою власть!

Аббат с жалостью посмотрел на него.

– Если вы извинитесь все передо мной за всю эту мерзкую комедию, – продолжал пленник, – то я прощу вас, в ином случае…

– Позвольте, сын мой, вы говорите про сан, про почтение… За кого же вы себя, принимаете? Кто вы?

– Кто я? – закричал пленник. – Я Франциск Первый, король Франции.

Аббат грустно покачал головой:

– Послушайте, сын мой, хотя ваши слова вполне доказывают полнейший беспорядок в вашей голове, тем не менее вы совершенно здраво рассуждаете о других вещах, не касающихся мании величия, и этим вы внушаете мне столько симпатии, что я готов разъяснить вам ваше положение.

Король, действительный или мнимый, молчал. Аббат между тем начал:

– Вчера я возвращался с моим братом от наших бедных, которым мы помогаем, и брат мой заметил безжизненную фигуру, лежащую поперек дороги. Полагая, что это какой-нибудь заснувший пьяный или мастеровой – видите, как я вам все подробно рассказываю, – мы хотели приподнять это тело и положить на край панели, чтобы его не раздавили. Но, к нашему удивлению, мы заметили, что это был больной или умирающий человек, так как у него еле-еле прощупывался пульс… Это тело, бывшее в таком плачевном состоянии, было вы сами, сын мой!

– Это был я! – вскричал удивленный пленник.

– Да, это были вы, и нам с братом не хватило силы снести вас, но, к счастью, в это время проезжала крестьянская телега, и мы привезли вас к нам в монастырь, где и лечили вас, ухаживая за вами с любовью и заботой.

– Да, голодом, холодными душами и веревками! Хорошо лечение! – сказал глухо король.

– Сын мой, – отвечал аббат, – вы своим злым и буйным характером заставили нас поступать так. Если вы дадите мне сейчас слово вести себя тихо и смирно, то я даже сам развяжу вас сию же минуту.

– Даю вам слово дворянина, что я буду тих и смирен.

– Я вам верю, сын мой, – продолжал аббат. – Как бы я был счастлив, если бы мог забыть вашу злополучную манию!

И, говоря так, он развязал короля, который, освободившись, уселся на кровать.

– Отец, – сказал он после минутного молчания совершенно спокойно, – я понимаю вполне, что многие обстоятельства могли дать вам повод думать, что я сумасшедший.

Аббат поднял руки к небу.

– И все же, – продолжал король, – у меня есть маленькая просьба, в которой, надеюсь, вы мне не откажете.

– Скажите какая, сын мой, я весь к вашим услугам.

– Благодарю вас, хорошо; пошлите кого-нибудь из ваших братьев в Лувр, чтобы он там попросил позволения поговорить с королем Франциском и рассказал бы ему, что есть сумасшедший, который присваивает себе его имя. Когда это будет сделано…

– Вы на что-то надеетесь, сын мой? – спросил грустно аббат.

Король вскочил на ноги.

– В эту минуту, господин аббат, двор Франции в страшной тревоге; курьеры скачут по всем дорогам, ища короля Франциска, который пропал; министры, собравшись в совете, не знают, что делать, и боятся объявить народу столь ужасное известие. Прошу вас, аббат, успокойте их всех от моего имени; вас же, так как вы действовали по совести и без всякого предумышления, я назначу епископом и дам вам кардинальскую шапку как спасителю короля, сделавшегося жертвой недоразумения.

Аббат покачал головой.

– Сын мой, то, о чем вы просите меня, уже сделано.

Король даже привскочил.

– Как?! Уже сделано? – проговорил он.

– Конечно. Первоначальное уверение ваше звучало так правдиво и утвердительно и к тому же вы имеете такое сходство с личностью короля, что я тотчас послал курьера в Лувр для необходимых разъяснений.

– И что же курьер нашел в Лувре? То, что я говорил вам? – спросил с жаром тот, который выдавал себя за Франциска.

– Увы, – сказал грустно аббат, – весь двор был объят ужасом, но не потому, чтобы не знали, где король, а по той причине, что было слишком известно, что именно с ним случилось. И курьеры заполнили все дороги не для того, чтобы искать короля, а для того, чтобы объявить всем траурную весть.

Король с ужасом слушал.

– И наконец, – продолжал аббат, – брат, которого я послал в Лувр, по милости Генриха II и благодаря своему монашескому одеянию, был допущен в часовню поцеловать руку покойного короля.

Король громко вскрикнул:

– Умер! Франциск Первый умер?!

И, закрыв лицо руками, он повалился на кровать.

То, что случилось с ним, в действительности переходило всякие границы. В таком положении можно в самом деле сойти с ума. Живого человека оплакивали, считая его мертвым; кроме того, вполне справедливо считая себя королем Франции, слышать, что другой взошел на трон, и, имея полное сознание своей личности, не иметь возможности доказать все свету. Немудрено, если после таких волнений и страданий Франциск начинал бушевать.

– Если даже я не король Франции, – сказал он, – то должен же я быть кем-нибудь. Ведь невозможно, чтобы человек такой величины, как я, мог внезапно свалиться с неба.

Бедняга старался шутить, но слезы наполнили его глаза. В это время аббат вынул из кармана письмо и подал пленнику, говоря:

– Умеете вы читать?

– Я, – сказал Франциск, – поэт.

– Хорошо, хорошо, – ответил снисходительно монах. – Тогда прочитайте это письмо.

Король схватил бумагу и прочел:

«Монастырь Св. Варнавы.

Воскресенье, 2 апреля.

Милый мой брат во Христе!

Отвечая на письмо вашего преподобия, мы должны вас предупредить, что в пленнике, описанном вами, мы признали бедного помешанного служку, убежавшего пять дней тому назад из монастыря.

Этот служка зовется Матурин Гранже; ему сорок пять лет, и он имеет замечательное сходство с нашим королем Франциском I; у него отличный характер, и он весьма послушен, кроме дней припадка, когда он считает себя королем.

Так как бедный помешанный очень любим всеми нами, то мы все очень благодарим вас за попечение о нем. Отошлите, как можно скорее, его обратно к нам, где его ожидает его келья и где он снова будет жить покойно. Мы надеемся, что вы присоедините молитву вашу к нашим мольбам, чтобы бедный Матурин скорее поправился.

За сим, милый брат по Христу, я молю Бога, чтобы Он сохранил вас под своим святым и достойным покровительством, и прошу вас не забыть меня в святых молитвах ваших.

Вильгельм, аббат».

Франциск остановился, смущенный и побежденный. Таким образом, личность его вполне разъяснилась. Он был Матурин Гранже, в этом не было ни малейшего сомнения; а великий и властный Франциск Франции покоился теперь вечным сном. Внезапно другая мысль заставила его встревожиться.

– Скажите, отец мой, – сказал он, – что думает церковь о переселении человеческой души?

Аббат вовсе не изумился подобным вопросом. Он угадал мысли пленника.

– Сын мой, – сказал он степенно, – церковь учит нас, что человеческие души после смерти тела судятся Господом и идут, смотря по назначению, или наслаждаться радостями, или терпеть муки окаянных. Но есть примеры, когда души, покинувшие одно тело, переходят в другое, и это потому, что Бог по своей бесконечной доброте приостанавливал окончательный суд и давал душе время покаяться в первых своих грехах.

Франциск громко вскрикнул:

– Вот то-то и есть! Отец мой, вы видите во мне большого грешника. Прежде я был в самом деле Франциском Франции…

Аббат слегка улыбнулся, а король продолжал:

– Самый большой мой грех был любострастие, и разгневанный Господь Бог послал мне смерть в большем грехе, в объятиях женщины, которая была женой другого. Я был предназначен аду; но Бог, давая мне время покаяться, перенес душу мою в тело Матурина Гранже. Я каюсь, искренно каюсь! Господь Бог, открой мне путь в рай!

И кающийся преклонил лоб к ногам аббата.

Аббат, стоя, смотрел с гордостью на смиренного и валяющегося у его ног. Неужели это был великий, гордый Франциск де Валуа?!

Выдуманная сказка, которая бы заставила улыбнуться самого глупого, простого священника Сорбонны, подействовала настолько, что могла свернуть ум первого повелителя католического мира.

И аббат имел причину гордиться. Король, лежащий у ног священника, который нагло подсмеивался над ним, – вот высшая победа этих злобных людей с черными душами, собранных Лойолой и которых он намеревался вести к победе!

XIX. Лисицы и львы

Доснанже – так звали аббата монастыря – наслаждался некоторое время своей победой и затем сказал мягким голосом, протягивая руки лежащему у его ног и помогая ему встать:

– Встаньте, дорогой сын мой! Если то, что вы говорите, правда, то благодарность ваша к Богу должна быть огромна и вы должны признать это чудо с большим раскаянием.

– Что нужно делать? Я готов.

– Прежде всего держите в тайне этот факт. Потом, если вы желаете спасти себя в вашей новой жизни, как я надеюсь, то вы можете это сделать только через добродетели под видом Матурина Гранже, и из этих добродетелей, поверьте, первая есть скромность…

– Я буду скромен, отец, – сказал, вздыхая, король.

– Потом, когда вас признают достойным принадлежать к нашему святому обществу, вы должны произнести три обета: бедности, целомудрия и послушания, которые составляют основание монашеской жизни. Вы будете заперты в келью этого ордена и проведете ваши дни в уединении и в молитве, оплакивая горькими слезами грехи ваши.

– Я готов послушаться, отец! – прибавил Франциск, желая оставить все сладости жизни, изведанные им.

– И если, – продолжал аббат, особо подчеркивая эти слова, – если случится, что демон, приняв образ какого-нибудь вашего друга… даже самого дорогого, и захотел бы вас заставить принять прежнее ваше величие, то вы должны решительно отринуть его соблазн.

– И в этом я с вами согласен, – сказал Франциск, наклоняя голову и вздыхая смиренно.

Вдруг раздались истошные крики в прихожей монастыря. Две сторожевые собаки бешено залаяли, потом отчаянно завизжали и наконец затихли. Страшный шум слышался по коридорам.

– Что это такое? – воскликнул король, вскочив на ноги.

В это время раздался голос за дверьми:

– Отец мой, напали на монастырь, сторожевых собак убили!

– Нужно защищаться, непременно! – вскричал король и, возвратясь к своей наклонности, схватил скамейку и поднял ее кверху в такой угрожающей позе, что аббат побледнел. Плоды его поучений пошли прахом.

– Вспомните, – сказал монах, – о моих предупреждениях. Демон, чтобы соблазнить вас, может принять вид какого-нибудь вашего друга… отвергайте соблазн, если хотите быть спасенным!

Но дверь внезапно открылась. На пороге появился вооруженный человек: это был маркиз де Бомануар! За ним виднелся отряд солдат, с которыми боролись пять или шесть монахов, крича и протестуя.

– Государь! – кричал Бомануар, входя в келью со шпагой в руке. – Нам удалось открыть место вашего пленения!.. Государь, возвратитесь в ваше королевство, утешьте ваше семейство и ваш народ. Друзья! Наш монарх найден, да здравствует Франциск!..

– Да здравствует Франциск! – кричали все, входя и наполняя келью короля.

– Это демон… – шептал монах, – не поддавайтесь искушению…

Но Франциск, уронив скамейку, всматривался в вошедших. Его ум, осажденный различными потрясениями, блуждал.

– Бомануар, – прошептал он наконец, – ты ли это или это призрак, походящий на тебя?

– Государь, вы не узнаете меня? – воскликнул Бомануар. – Вы вполне можете довериться мне и последовать за мной, уверяю вас!

Король был убежден; после недолгого раздумья он со слезами на глазах протянул руку маркизу.

– Я верю тебе, Бомануар. Первый раз ты мне спас жизнь, теперь ты спасаешь мне трон и честь! Добудь мне одеяние, чтобы я мог спокойно и с полным величием въехать в Лувр.

Один из оруженосцев принес богатое одеяние кавалера, заранее приготовленное Бомануаром.

– Обождите минуту, – сказал, входя неожиданно, совершенно седой величавый старик. – Государь, узнаете вы меня?

Король пристально посмотрел на него.

– Нет, – сказал он грустно, – хотя черты немного знакомы мне.

– Я граф Виргиний де Пуа, государь, – сказал дворянин. – И я первый готов предложить жизнь свою для спасения жизни короля.

Франциск покраснел. Ему было совестно, что человек, находившийся его повелением в таком ужасном и долгом плену, отвечает на это таким великодушием!

– Граф, вы хотите упрекнуть меня! – сказал смущенно монарх.

– Сохрани Бог, государь! Я осмелился потому говорить, что предполагаю в заключении вашем здесь, в монастыре, большое преступление. Я предлагаю сейчас же арестовать и допросить этих монахов, пока они не скажут правды.

– Сын мой! – испуганно вскричал аббат.

Франциск злобно взглянул на него.

– Не вмешивайся теперь, чтобы не ухудшить свое положение, – сказал он строго. – Граф де Пуа, есть ли при вас солдаты?

– Сто дворян, государь, пришедшие по первому призыву господина де Бомануара, чтобы исполнить свой долг.

– Хорошо. Пусть половина их сопровождает нас в Лувр. Другие же пусть оберегают все выходы аббатства; связать всех монахов, конфисковать все письма и послания, которые будут найдены при них; граф де Пуа с избранными им самим дворянами останется управлять монастырем и пусть произведет, как можно скорее суд. Теперь, господа, в дорогу!

Король с помощью де Бомануара в один миг облачился в костюм кавалера и вышел из кельи со своей свитой.

Аббат, хотя охал и протестовал, говоря о праве церкви, был взят и крепко связан теми веревками, которые остались от Франциска.

– Лошадь его величеству! – закричал Бомануар с лестницы и, обратившись к королю, сказал: – Я должен сознаться, государь, что приготовил также и носилки, с грустью подозревая, что здоровье моего короля расшатано. Но так как благодаря Богу я вижу ваше величество крепким и здоровым, то попрошу сесть на лошадь.

– Ты мой хороший и верный слуга, Бомануар, – сказал Франциск. – Также граф де Пуа, – продолжал он, возвысив голос, – и вы все, дворяне и господа, будете вознаграждены мной по заслугам… Черт возьми! Я найду руководителей, заставляющих монахов так злодейски поступать, и тогда… палач устанет от работы!

Минуту спустя блестящая кавалькада, состоящая из лучших дворян Франции, во главе с королем двинулась к Парижу, оставив монахов и монастырь под неусыпным надзором неподкупного графа де Пуа.

XX. Духи тьмы

В Лувре царил всеобщий траур. Между тем Генрих II, вскоре утешившись после потери отца, готовился председательствовать в большом заседании, где должны были принять весьма строгие меры против реформаторов. И в то самое время, когда старые министры Франциска, смущенные и огорченные, удалялись из дворца, где светило теперь новое солнце, эскадрон кавалеров с шумом въехал в Лувр. Караульный солдат, который, как и все другие, думал, что король умер, вскрикнул от ужаса, увидев «усопшего» вновь воскресшим и с угрюмым выражением ехавшим по площади. Как молния, распространилось это известие по дворцу и скоро дошло де Генриха.

Бессердечный принц, который, конечно же, знал как о снотворном средстве, данном его отцу, так и о похищении из гробницы и заточении в монастырь, решил сначала сопротивляться. Он обвел взглядом своих министров, придворных, солдат и у всех на лице прочитал только страшный испуг. Генрих II, увидав это, не нашел ничего лучшего, как броситься навстречу отцу, схватить его руку и поцеловать ее, крича с притворным энтузиазмом:

– Отец мой!.. Небо сжалилось над моим горем!

Но король так сурово и угрожающе взглянул на сына, что у того затряслись и руки и ноги и он понял, что его замыслы стали известны отцу.

– Господин великий коннетабль и мой капитан охраны, приблизьтесь ко мне, – сказал король; но, заметив, что все смотрят друг на друга с недоумением, не видя ни герцога Монморанси, ни капитана охраны, он прибавил:

– Ах да, господа, позвольте представить вам и прошу признать великого коннетабля Франции маркиза де Бомануара и капитана охраны виконта де Пуа…

Оба дворянина, удивленные и задыхающиеся от гордости, приблизились к королю. Трепет ужаса пробежал по рядам придворных. Если король начинал наносить удары столь важным личностям, как Монморанси, то чего же могли ожидать придворные низшего ранга. Некоторые начали подумывать о бегстве и с волнением смотрели на выходные ворота Лувра, но король предупредил их желание.

– Пусть охраняют входы, – приказал Франциск вновь назначенным. – Никого не выпускать без моего позволения.

– Иду исполнить это приказание, – сказал поспешно принц Генрих.

– Оставайтесь, Генрих, – сказал холодно король. – Мое приказание исполнят коннетабль и капитан охраны. Вы слышали, господа? И знайте, что вы мне отвечаете за исполнение этого приказания. Идите!

Бомануар и де Пуа поклонились с почтением и ушли. Франциск слез с лошади и направился внутрь двора. Сын и старые придворные засуетились вокруг него, но король сделал знак, и вооруженные дворяне, сопровождавшие его до сих пор, окружили монарха. С такой охраной он вновь вошел в королевские покои. Шествие это носило угрюмый и грустный характер.

Король шел молчаливый и строгий; тяжелые шаги солдат громко раздавались по залам. Что же касается министров, то они имели вид приговоренных: они бросали растерянные взгляды вокруг себя, ища хотя бы малейшую надежду на спасение.

Войдя в свой кабинет, король отослал дворян свиты, которые более не были ему нужны. Вся власть вновь сосредоточилась в руках монарха; министры готовы были задушить того, на кого указал бы пальцем Франциск.

Перейдя из своей комнаты в залу совета, король приказал пажу:

– Позвать сюда кардинала-канцлера, великого прево, герцога де Энжена и принца Генриха!

Немного спустя все четверо, испуганные и бледные, вошли в кабинет.

Наиболее испуганным казался Генрих: он отлично знал, что главная вина ложилась на него и тяжесть вины этой была так велика, что самое жестокое наказание могло его ожидать.

Канцлер, кардинал де Турнон, положил на стол перед королем свой портфель с бумагами.

– Уберите эти бумаги, господин кардинал! – сказал высокомерно монарх. – Я вас позвал не для того, чтобы работать с вами, как с министром, а для того, чтобы вы исполнили здесь ваши духовные обязанности.

И, бросив полный злобы взгляд на своего сына, он продолжал:

– Вы должны будете утешить в последние минуты большого преступника, который уже близок к смерти!

Генрих чувствовал, как сердце у него леденело и волосы становились дыбом, но он был солдат и переносил все молча.

– Что касается вас, великий прево, то вы должны исполнить суд. Я потому велел призвать именно вас, что ничья рука, кроме вашей, не может исполнить приговор над персоной королевской крови.

Герцог де Энжен выступил вперед. Это был молодой, красивой и благородной наружности человек, с честным, открытым взглядом.

– Государь, – сказал молодой принц с решимостью, – это для меня вы хотите заставить работать великого прево?

В тоне его слышалась гордая покорность.

– Нет, кузен, – сказал ласково король, взяв его за руку. – Напротив, я вас позвал как первого принца крови, как человека, наиболее близкого к короне, и для того, чтобы вы высказали мне ваше личное мнение по поводу государственной измены.

Де Энжен нахмурился.

– Я вас понимаю, – сказал он с горячностью.

– Вы намекаете на прошлое и хотите напомнить мне, что я притеснял ваших родных… Но вам, герцог, я всегда отдавал справедливость, и мое постоянное расположение должно вам показать, что если я наносил удары вашим родным, то делал это не из ненависти к вашему дому… Во всяком случае, если я ошибся, небо жестоко наказало меня, заставив узнать в моем наследнике душегуба.

– О, отец мой!.. – вскричал невольно принц Генрих.

– Замолчите! – прервал его строго Франциск, побагровев от злобы. – Душегуб, да, даже отцеубийца! Вы скажете, что берегли жизнь мою, когда с помощью усыпляющего зелья выдавали меня за мертвого, когда по вашему приказанию ваш отец и монарх был заключен в монастырь, где монахи принимали его за сумасшедшего и обходились с ним, как с последним слугою. Подлец! Если бы не честность и храбрость нескольких дворян, несмотря на то что они были мною обижены напрасно, Франциск умер бы от горя и страданий, от козней своего родного сына!

Все присутствующие, исключая Генриха, громко вскрикнули от ужаса.

Обвиняемый же, склонив голову, более остальных сознавал тяжесть своего преступления, совершенного по наущениям священника и женщины.

– Герцог де Энжен, – сказал король, – вы будете призваны наследовать мне, если сын мой будет лишен короны. Я знаю, что надежда трона благодаря вашему благородному сердцу не сделает вас пристрастным, а потому еще раз прошу откровенно высказать мне ваше личное мнение по делу принца Генриха.

Герцог де Энжен, бледный, вытер платком вспотевший лоб.

– Я думаю, – ответил он, – что ваше величество должны бы осчастливить вашим снисхождением принца Генриха и простить ему первое прегрешение.

– Я не спрашиваю вас, что я должен делать, – сказал резко Франциск, – я спрашиваю у вас только, что вы думаете об участии моего сына в этом преступлении? Уверены ли вы, что принц Генрих в самом деле замышлял против меня?

Но на этот вопрос не было необходимости отвечать, стоило только взглянуть на Генриха: вид его показывал полное признание в своей вине.

Герцог же поник головой и ответил:

– Он раскаивается.

– Это принесет ему пользу для вечного блага, – сказал холодно король. – Кардинал, уведите с собой принца и приготовьте его к смерти, как подобает христианину и дворянину-принцу. Господа, вы мне отвечаете за него головой.

Генрих протянул умоляюще руки к отцу, но тот отвернулся от него, и по знаку короля все оставили кабинет.

Оставшись один, король почувствовал, что силы покинули его. Приговор сыну хотя и был жесток, но справедлив, и если не волновал совесть короля, то глубоко раздирал его сердце.

– Мой сын! – шептал он. – Убить его по моему распоряжению!

И невольная дрожь пробежала по жилам короля. Вспомнилось ему, как сын его появился на свет и сколько надежд возлагал он на этого младенца, наследника династии, и потом, когда наследник, юношей уже, участвовал в войне и, побеждая врагов, наполнял гордой радостью сердце отца… И что же вышло в конце концов? Сын его изменник и отцеубийца! И скоро по одному только знаку отца эта молодая жизнь перестанет существовать, и шпага великого прево заставит покатиться голову, предназначенную со дня рождения носить корону Франции.

Тысячи мыслей бродили в голове этого всемогущего властителя. Зарождалась мысль о прощении сына, но совокупность поступков отодвигала прощение на задний план. Король все мог бы простить, но не подобное ужасное оскорбление, о котором, впрочем, Генрих ничего не знал, так как, составляя замысел, он сделал условие, чтобы отец его имел богатое и спокойное убежище. Король встал, бледный и решительный.

– Генрих умрет, – сказал он глухо, – я решил это, и сам Бог не заставит меня изменить решение.

– Бог всемогущ, сын мой, – произнес позади него какой-то голос.

Франциск обернулся. Перед ним стоял старичок, невысокий, бедно одетый и хромой; его можно было принять за самого простого, если бы не глаза, горевшие каким-то жгучим огнем. Король почувствовал какой-то суеверный страх. Но он тотчас же оправился и, приняв строгий вид, спросил:

– Кто вы такой?

– Я Игнатий Лойола, – отвечал скромно старик, просто произнося это знаменитое имя, которое во всей Европе возбуждало страх и почтение в народе и королях.

Монарх содрогнулся: странность неожиданного посещения отвлекла его немного от грустных мыслей.

– Так это вы, – произнес король, проницательно смотря на Лойолу, – тот, которого считают теперь уже святым, когда он еще жив.

– Один Господь Бог свят, – возразил Игнатий, – мы бедные грешные, только веруя и раскаиваясь, надеемся спастись.

– Как вы оказались здесь, несмотря на мой приказ, запрещающий вход сюда кому-либо?

– Бог направлял мои шаги, дабы я мог исполнить поручение, данное мне Им.

Святой человек не сказал настоящей причины, что, кроме путеводителя Бога, он имел пособниками нескольких хранителей – тайных членов общества, которые хотя понимали ответственность, которую они принимали на себя, но все-таки не осмелились преградить дорогу генералу ордена.

– Поручение! – воскликнул король с подозрением. – Бог послал вас с миссией ко мне, святой отец?

– Да, – отвечал серьезно основатель ордена иезуитов.

– Хорошо, я вас выслушаю… Человек, подобный вам, имеет право рассчитывать на мое внимание. Но попрошу вас немного обождать здесь; я должен сперва выполнить одно важное дело.

– Государь, – воскликнул Игнатий, – именно ради этого важного дела Бог и послал меня к вам!

Король резко от него отвернулся.

– Преподобный отец, это дух Божий вдохновил вас или вы пришли по просьбе кого-либо другого?..

– Государь, позвольте вам доказать…

– Часто, – перебил его монарх с иронией, – часто даже люди, носящие святое звание, путают свои желания с желанием Бога.

– Хорошо, король, представляю вам доказательства, – гордо произнес Лойола. – Бог мне сказал: иди в Лувр! Там теперь король Франции совместно с кардиналом и прево, а также и герцогом Энженом, осуждает сына своего на смерть…

– Вы ошибаетесь, святой отец, – пытался оправдаться король, все же сильно побледнев при этом.

– Они там, – продолжал Лойола, указывая на дверь, в которую вышли названные четыре личности. – Они в той комнате ожидают вашего приказания, монарх, и если этому приказу не воспрепятствует сверхъестественная сила, то будет запятнана кровью благородная корона Франции.

Игнатий простер вперед руку и продолжал:

– Но Бог обо всем подумал и послал меня сказать вам, как некогда он Сам сказал Аврааму: «Король, не проливай крови сына твоего!»

Франциск, бледный, отступил немного и сказал:

– Монах, святой ты человек или нет, но ты обладаешь непонятной покоряющей силой. Я готов выслушать тебя!

XXI. Трон и алтарь

Лойола начал:

– Ваше величество, очевидно, забыли, что король выше человека. Франциск Франции, занятый мщением за свои частные обиды, забывает интересы своей короны.

– Ты ошибаешься, Лойола, – сказал гордо король, – Франциск как человек простил бы: никакая обида не может заставить отца приговорить к смерти сына. Но как монарх великого народа, я должен в первую очередь блюсти интересы царства, а потом уже свои, а потому тот, кто поднимает руку на своего короля, должен умереть.

Игнатий сделал порывистое движение.

– Ты, может быть, не одобряешь моего мнения, монах? – продолжал Франциск. – Однако, как мне рассказывали твои последователи, вы считаете, что конечная цель оправдывает средства, которые были употреблены для достижения цели, даже если бы эти средства были кровавые и подлые.

– И тебе верно сказали; но ты упускаешь из виду свою цель и ошибочно судишь о своей обязанности. Уважение, смешанное с ужасом, которое в прежнее время окружало корону, теперь исчезло, и народ стал рассуждать и видеть в короле Франции прежде всего человека.

– И я тоже хочу, чтобы меня считали им, – прервал Франциск.

– И ты не прав. Одно время народы не были уверены, кто именно должен быть их повелителем, но что необходимо иметь повелителя, это они вполне сознавали. Прежде эти семейные раздоры, заговоры сыновей против отцов, ужасный суд отцов над сыновьями, на все это смотрелось с религиозным страхом, ибо победитель – повелевал. Теперь все изменилось, народ смотрит не только на корону, но и на самого короля.

– Знаю, – ответил задумчиво Франциск.

– Теперь, – продолжал иезуит, – в каком положении находится королевская власть? Монархам остается один только открытый путь, чтобы сохранить себе трон, а именно: чтобы король соединился с церковью; главное же, чтобы ни один скандал не выходил из стен Лувра и не касался плебейского слуха. Преступление сына твоего отвратительно, это верно, но берегись, чтобы оно не сделалось публичным, ибо, когда французы узнают, что в доме Валуа есть отцеубийца, они, пожалуй, сочтут дом Валуа лишним в Лувре.

– Так, по-твоему, – сказал удивленно король, – каждая обида, причиненная королю одним из членов его семейства, должна остаться без наказания?

– Кто об этом говорит? Наказание делается негласным – яд должен заменить шпагу. Более всего следует избегать публичного скандала.

– Так ты советуешь мне совершить тайное убийство? И буду ли я менее грешен перед Богом, если совершу скрытый грех?

– Те, которые управляют землей, – сказал невозмутимо иезуит, – не подчинены правилам жизни остальных людей. Если твой грех принесет вечное благо миллионам душ, тогда он достойнее тысячи добрых дел.

– И кто же, – спросил иронично король, – будет отличать грех мой, каков он: достоин похвалы или порицания?

– Мы! – сказал Игнатий Лойола. – Мы будем обсуждать грех твой.

И, встав, он подошел к королю и, пронизывая его насквозь своим огненным взглядом, сказал:

– Вы все еще не можете привыкнуть к этой мысли – вы, сильные мира. Вы, привыкшие развязывать узлы одним ударом меча, вы не можете еще познать эту чисто идеальную власть; власть, которой никому не известный священник из своей кельи управляет делами мира. В наши дни меч недостаточно силен для управления; теперь рука бедного плебея убивает сына императора. Окончилась ваша власть шпаги; если хотите царствовать еще, то вы должны стать нашими союзниками, потому что мы одни повелеваем чернью, мы одни направляем, по нашему желанию, руки, носящие оружие.

– Ах! Карл Испании! – воскликнул Франциск.

Этот возглас, невольно вырвавшийся у короля, выдал думы его во время речи Лойолы.

В самом деле, эта темная, тайная политика интриг, направляемая священниками, довела его соперника, Карла V, до высоты его настоящего величия.

Франциск, обладавший живым умом, сразу понял всю выгоду положения, которое иезуит так красноречиво толковал ему. В то время религиозная реформа пошатнула последнюю власть, источник всех властей того времени – это власть церкви. Прежние учреждения имели поэтому только единственное средство: соединиться вместе и сделаться одним целым, сообща наносить удары тому, кто вздумал бы помешать им. Монархия и царство, трон и алтарь могли продлить свое существование только при одном условии: быть крепко связанными друг с другом, и впоследствии было доказано, какая ужасная опасность угрожала тем, кто пытался разъединить так крепко соединенные монархию и религию.

– Мне приходится тогда сохранить жизнь сыну?

– Зачем? – пожал плечами Лойола. – Измените казнь, как я уже вам советовал.

– Нет, я на это не согласен. Раз мое решение не будет публично известно моему народу, то мой суд станет всего лишь местью; а я не могу мстить моему сыну.

– Ваше величество имеет чувства христианского короля, – сказал невозмутимо иезуит.

– Если я сохраню ему жизнь и даже скрою от всех его вину, что же я должен сделать с аббатом и монахами, которые нанесли такую обиду моей личности?

– Какая обида? – наивно спросил монах.

– Как? Разве вам неизвестно, как со мной поступали в монастыре? С преступником обращаются лучше.

– Ваше величество не совсем верно говорит, – мягко сказал Игнатий Лойола. – Если эти монахи в самом деле решили бы поднять руку на избранного Богом, на законного короля, то самая жестокая казнь была бы незначительна для подобных злодеев.

– Что! – крикнул гневно монарх. – Вы осмеливаетесь оспаривать то, что я сам лично испытал?

– Я должен заметить, что не с вашим величеством они так мерзко обращались, а с бедным сумасшедшим, который требовал признания его королем Франции. Таким образом, каждый удар, нанесенный вам, был в некотором роде знак уважения к персоне вашего величества.

Монарх не мог удержаться от улыбки, услышав такую оригинальную трактовку происшедшего, впрочем, так подходящую к тонкой казуистике, в которой иезуиты были признаны профессорами.

Но скоро король вернулся к прежнему нерасположению и строго сказал:

– Я все обдумал, отец мой! Мои решения иные, чем ваши советы. Пусть будет, что будет, а я не позволю, чтобы какой-нибудь монах хвастался, что смеялся безнаказанно над королем. Обидчики, кто бы они ни были, должны умереть!

– Ваше величество решает это, не думая, что от этого последует в будущем вред для религии и для монархического управления.

– Ах! – перебил его король. – Сколько же, по-вашему, требуется лет, чтобы мятежный дух и ересь могли подействовать на падение трона Франции?

– Почем я знаю? Может быть, пятьдесят лет.

– Ну а через пятьдесят лет я буду уже в могиле и не нахожу нужным думать, что будет с монархией, когда меня не станет.

– Но меня, – сказал иезуит, – заботит будущее, понимаете ли вы, король Франции?

Король с удивлением поглядел на хилого старичка, одной ногой стоявшего уже в могиле и все еще заботившегося о будущем более, чем он, в расцвете сил человек.

– Да, я забочусь о будущем, – прибавил Игнатий с гордым величием, выпрямляясь во весь рост. – Основание, положенное мной, не может принести плоды ранее, чем через одно или два столетия; тогда только братья Иисуса, оживленные моим духом, распространят свое господство над всей Европой. Тут необходимы борьба, мучения, необходимы целые века постоянства, чтобы план мой мог принести результаты. И что же, ты намерен воспрепятствовать моей воле? Ты, король Земли, не знаешь, что король Неба может истребить тебя одним дуновением?

Эти запальчивые слова заставили монарха вздрогнуть. Действительно, непобедимая решительность этого священника, который жертвовал себя и свои честолюбивые надежды для будущего, победы коих будут тогда, когда он уже будет прахом, была поразительна.

Франциск знал цену фанатикам. Никакая сила не могла стать им преградой, так как их слепая вера разбивала все препятствия. В первый раз королю пришлось убедиться, что в его царстве находилась сила, против которой его власть казалась бессильной!

– Что ты сделаешь, если я все-таки решусь наказать и царствовать?

– Государь, – отвечал Игнатий, – ваши друзья-гугеноты освободили вас из тюрьмы и вырвали из рук врагов Арнудину, женщину, из-за которой…

– Довольно! – прервал его строго Франциск. – Арнудина в верных руках, и от нее я узнаю точно все подробности.

– Арнудина умерла, государь. Провидение Божье взошло в лабораторию Паре, когда он вышел из нее, и теперь свидетельство, на которое рассчитывали гугеноты, уничтожено.

– Умерла! – вскричал с тоской король. – Умерла потому, что любила меня!

– Нет! За то, что препятствовала планам церкви, – холодно возразил иезуит.

Франциск вздрогнул; теперь он стал понимать слова Лойолы. Король приблизился к нему и посмотрел пристально в лицо монаха.

– Так эта смерть дело какого-нибудь агента общества Иисуса? – спросил король.

– Да, усердие одного из них исполнило волю неба.

– И ты хочешь сказать, – прервал его король, – что если и я откажусь от вашей опеки, то могу подвергнуться той же самой участи?

– Не ранее, чем я помолюсь Господу, который может избавить меня от такого горя! – хитро отвечал генерал иезуитов.

Франциск стоял смущенный. Наглость иезуита его раздражала.

– Разве ты не знаешь, иезуит, что я в своем дворце и окружен верными телохранителями?

– Я это отлично знаю, и потому, избегая проклятых протестантов, оберегающих вход к тебе, государь, я явился сюда через ход, мне одному известный!

– Сделай я только знак, – продолжал король, – и генерал иезуитов будет захвачен и после двухдневной пытки убит.

Лойола улыбнулся.

– Когда я жил в свете, – сказал он, – я получил на войне рану, и поэтому одна нога осталась кривой. Мое самолюбие было жестоко уязвлено этим, потому что в то время я еще был очень занят собой. Желая выпрямить ногу, я, по совету одного медика, повесил себе на ноги громадные гири, от тяжести которых кости трещали и причиняли мне страшные страдания. Самые смелые и закаленные страданиями не могли перенести этой муки более часа. А знаешь ты, король, сколько времени переносил это Игнатий Лойола?

– Откуда же мне знать, – отвечал король. – Ну полдня… день…

– Нет! Я терпел эти муки в продолжение тридцати пяти дней, – отвечал иезуит, торжествующе глядя на Франциска.

Монарх смущенно наклонил голову.

– Полно, король Франции, – продолжал иезуит, – будь с нами, и мы спасем и защитим твою корону; царство твое наполнено еретиками, а в каждом еретике сидит враг твой. Прими мои условия!

– Сперва выслушаем их, – сказал в изнеможении король.

– Прежде всего ваше величество должны забыть несчастное приключение последних дней и вернуть милость свою принцу Генриху, коннетаблю де Монморанси, госпоже де Пуатье и всем тем, кто эту милость потерял.

– На это я согласен, – сказал король.

– Открытые гугеноты, которые приняли веру протестантов, должны быть выгнаны из двора, преследуемые всеми средствами, и в особенности с помощью святого трибунала инквизиции. А что касается тех, которые, хотя носят в душе зачаток ереси, но еще не провозгласили ее открыто…

Иезуит остановился, чтобы наблюдать за действием своих слов на короля. Король в самом деле нахмурил брови при мысли, что у него требовали в жертву Бомануара, де Пуа и других верных ему. Игнатий Лойола ясно увидел, что на этом настаивать бесполезно.

– Что касается тех, – продолжал мягко иезуит, – то король будет продолжать держать их как добрых друзей и употреблять их для своей службы, пока они публично не станут врагами религии.

Франциск облегченно вздохнул.

– Я надеюсь, что ваше величество удостоит принять эти скромные предложения, – сказал иезуит, стараясь почтением смягчить свои жестокие условия.

Франциск в знак согласия наклонил голову.

Вскоре принц Генрих, чудом спасенный от смерти, стоял на коленях перед отцом, возобновляя клятву верности и уверяя в своем искреннем раскаянии.

– Помни, чтобы никто по крайней мере ничего не знал, – сказал король, припомнив совет иезуита.

XXII. Пламя костра

Гревская площадь, место обычного исполнения казней, была наполнена людом, по причине скорой казни, столь любимой парижским народом. Целая толпа еретиков, мужчин и женщин, пойманных во время слушания проповеди евангелического пастора, должна была быть сожжена.

Если бы дело шло о каких-либо ворах или мошенниках, то можно было рассчитывать на народную симпатию к осужденным. Но здесь были еретики, проповедями которых парижане были возмущены и поэтому питали к ним искреннюю ненависть.

Казнь, назначенная еретикам, была ужасна благодаря дьявольскому изобретению кардинала де Турнона и отца Лефевра. Несчастные еретики не были приговорены к обыкновенной казни – сожжению, им приготовили более мучительную смерть: изуверами был придуман род стульев, прикрепленных на длинные железные цепи, которые спускались в огонь и поднимались оттуда, так что жертвы сгорали постепенно. В те варварские времена различные партии старались доказывать свое первенство не поступками и делами, а своей жестокостью.

Между тем на Гревскую площадь въехали трое хорошо вооруженных дворян в окружении многочисленной свиты. По-видимому, они направлялись в это ужасное место не для присутствия при казни, потому что чересчур спокойно приближались к площади. Они или забыли, что на этот день назначена казнь, или скорее не знали вовсе о ней, а избрали путь через площадь как самый короткий.

– Да, дорогой мой спаситель, – говорил один из них, красивый старик, бодро выглядевший, – да, я решил искать себе приют в соединенных провинциях или в Швейцарии. Хотя король по-прежнему благоволит ко мне, но я уже заметил в нем кое-какую перемену.

– Позвольте мне присоединиться к вам, дорогой граф, – отвечал другой, в котором можно было узнать маркиза Бомануара. – По своей натуре Франциск очень добр, но окружающие портят его, и я ожидаю каждую минуту, что меня лишат шпаги коннетабля и арестуют.

Граф де Пуа не сразу отвечал, так как был занят осмотром происходившего на площади. Бомануар, заметя это, продолжал свой разговор, обращаясь к молодому виконту де Пуа.

– И как же вы, молодой человек, решаетесь удалиться от столь веселого, самого блестящего двора в мире, где вы во многом сумели бы достичь выдающихся успехов.

– Я не светский человек и не ищу успехов, – отвечал скромно виконт.

Действительно, все знали, какую строгую жизнь вел молодой виконт, и строгость эта отражалась на всем его облике. После ответа его на слова Бомануара последовало молчание.

Вдруг лошадь Бомануара остановилась. Он удивленно взглянул вниз и увидел около сорока человек простонародья, оборванных и босых, угрожающе окруживших его лошадь. Два монаха сновали среди оборванцев, повторяя наставления и приказы.

– Эй, честные люди, – сказал Бомануар, – пропустите меня, не задерживайте!

На эту просьбу откликнулись несколько угрожающих голосов.

– Мы на Гревской площади, – закричал один из оборванцев, – и здесь могут приказывать только инквизиция и народ Парижа!

– Дорогу монсеньору маркизу де Бомануару, великому коннетаблю Франции! – закричал берейтор, выехав вперед. На это один из монахов крикнул со злостью:

– Бомануар! Гугенот, проклятый враг нашей веры! Нападайте, друзья! Бейте гугенотов!

Но в это время оруженосцы коннетабля окружили его и тем прекратили неприятную встречу. В этот момент на площади раздался крик: «Вот они!.. Вот они!..»

На другой стороне площади показалась телега, окруженная солдатами, монахами и толпой полунагого, оборванного народа. В телеге сидели двенадцать приговоренных к смерти: семь мужчин и пять женщин, которых Франциск I, повинуясь приказанию черного папы, приговорил к сожжению.

Де Пуа обратил взор свой на телегу, силясь кого-нибудь узнать. Но это было невозможно, головы осужденных были закрыты капюшонами.

Вскоре прибыл Франциск, встреченный восторженными криками черни, и поместился в королевской ложе, вместе с королевой, госпожой де Пуатье, принцем Генрихом и герцогом де Монморанси. Королевская ложа была так устроена, чтобы ничто не укрылось от глаз Франциска во время исполнения казни. Жертвы уже были посажены на железные стулья, и палачи ждали только знака, чтобы зажечь нагроможденные дрова и заставить действовать механизм. Когда все было готово, с приговоренных сняли капюшоны. Тогда все принялись разглядывать осужденных: тут были старцы, старухи, офицеры и даже девочка лет пятнадцати, и ее не пожалели бессердечные иезуиты.

Внезапно виконт де Пуа, невольно повернувший голову в сторону казни, смертельно побледнел, и сдавленный крик замер на его губах. Один из осужденных поклонился ему и горько улыбнулся. Это был Доминико, освободитель графа де Пуа.

Монморанси нашел случай отомстить своему слуге и приговорил его к сожжению вместе с гугенотами.

– Отец, – проговорил дрожащим голосом виконт, – этого человека мы должны спасти, потому что мы обязаны ему нашей жизнью и свободой.

– Ты прав, мой сын, – сказал взволнованный граф. – Пока нас самих не заковали в цепи, мы должны попытаться спасти его.

– Вы с ума сошли! – прервал строго Бомануар. – Вокруг множество солдат, и к тому же сам король присутствует при казни. Попытка ваша может привести нас к смерти.

– Что же из того? – горячился виконт. – Если нам не удастся их спасти, то мы можем избавить этих несчастных от мучительной смерти, послав им мгновенную смерть.

И виконт выхватил было свой пистолет. Бомануар схватил его за руку:

– Подождите минуту, я отвечаю за все…

Виконт оглянулся и обвел глазами их вооруженный конный отряд, который, как островок, выделялся в толпе. Но скоро виконт заметил в толпе людей, делавших друг другу какие-то знаки и обращавших свои взгляды в сторону Бомануара. По-видимому, присутствие великого коннетабля ободряло их. Тогда де Пуа все понял. Вольные каменщики собрались в большом количестве на площадь, решив сделать последнее усилие освободить своих осужденных братьев, тем более что они заметили присутствие их тайного главы, маркиза де Бомануара.

В это время король поднялся в своей ложе, с очевидным удовольствием оглядывая густую и радостную толпу, и, обменявшись утвердительным кивком головы с королевой и прекрасной Дианой, громко приказал:

– Начните казнь!

Тотчас же костры запылали, и вскоре пламя стало опалять одежду осужденных. На вопль толпы лишь стон был ответом несчастных. Только девочка, упомянутая нами, подняв глаза к небу, громко крикнула:

– Боже мой! Избавь меня скорее!

Не успела она окончить этот возглас, как стрела со свистом рассекла воздух и вонзилась ей прямо в сердце. Она вздрогнула и, улыбнувшись, склонила на плечо головку и умерла. После оказалось, что этот смелый поступок совершил молодой стрелок, горячо любивший эту девушку, и, желая избавить ее от мучительной смерти, поразил ее стрелой.

– Измена! – кричали в толпе. – Приговоренных убивают стрелами!

В ответ на эти крики раздалось:

– Измена! Гугеноты окружили площадь! Спасайся, кто может!

Эти крики издавали вольные каменщики, с целью произвести больший переполох. И в то же время раздался залп из пистолетов, который многих ранил и убил. В толпе распространился слух, что будто тысячи гугенотов собрались здесь для резни, и это заставило народ разбежаться. Стрелки, которые хотели остановить бегущих, были оттеснены; впрочем, им помогали вольные каменщики, делая это для большего беспорядка.

Тогда двинулся отряд Бомануара. Король, как и все другие, предполагал, что это делается для восстановления порядка, а потому войска, окружавшие ложу короля и костры, пропустили его без сопротивления.

Виконт де Пуа подошел к одному из палачей, приставил к виску его пистолет и приказал: «Развяжи приговоренных, или я пущу тебе пулю в лоб!» С другими палачами поступили так же, и они, видя перед собой великого коннетабля, повиновались. Для многих приговоренных освобождение запоздало, потому что они были довольно сильно обожжены. Но, несмотря на это, несчастных умирающих поместили на спинах лошадей. Что касается Доминико, то он почти не пострадал и без посторонней помощи мог ехать верхом.

Тогда наконец толпа поняла, в чем дело, и раздался истошный вой.

– Осужденных хотят увезти! – кричали из толпы неистово.

Но не было ни малейшей возможности сопротивляться отчаянному натиску воинов Бомануара и вольным каменщикам. Четверть часа спустя великий коннетабль и де Пуа со своей свитой исчезли из виду. Борьба на площади продолжалась еще долго и бешено. Король, видя, что приговоренных спасли, яростно кричал, приказывая во что бы то ни стало догнать беглецов. Наконец мало-помалу все успокоилось, и тогда все увидели, что множество убитых и раненых было результатом этого страшного смятения.

Герцог де Монморанси и герцог де Дамвиль, его сын, услышав о происшедшем и получив приказание короля, с невиданной поспешностью пустились в погоню. Но догнать беглецов было немыслимо, ибо Бомануара как великого коннетабля везде беспрепятственно пропускали; он же, кроме того, отдавал приказания задерживать всякого, кто за ним следовал. Тем не менее погоня преодолела все препятствия и несколько дней спустя уже нагоняла беглецов. Но они приближались к швейцарской границе, и с другой стороны ее вооруженные женевцы во главе с Кальвином радостно встречали своих братьев по вере. На швейцарской земле французов приняли с искренней любовью; что же касается протестантов, избежавших костра, то их почитали как мучеников за веру. Несмотря на ласковый прием, Бомануар и его друзья, увидев исчезающую за горизонтом французскую границу, глубоко вздохнули.

– Прощай, Франция! – шептал маркиз де Бомануар. – Прощай, земля моих предков, благородная страна, попавшая в руки инквизиторов и священников! Хотел бы я снова увидать мою родную страну, но свободной от иезуитов!

– Прощай, Франция! – сказал задумчиво граф де Пуа. – Моя родина, где я любил, страдал и совершал великие грехи, и там же искупил их жестокой жертвой. Оставляя тебя, я надеюсь снова увидеться с тобой.

– Не оплакивай Францию, отец! – сказал мрачно виконт де Пуа, бросая злобный взгляд на горы Юры. – Там нет более людей, там остались только фанатики; король наш изменился, и там царствует теперь повелитель не Лувра, а Рима… Хоть бы на этом все и остановилось!.. Но нет, я, как в тумане, вижу, что это еще не все. Я вижу иезуитов, захватывающих католическую власть. Нам не на что надеяться, отец, все кончено, ибо власть римского папы уступает место всемогуществу черного папы!

Часть вторая. Черный папа

I. Высокопреосвященный кардинал

Ватикан давно уже перестал считаться центром, вокруг которого вращался весь христианский мир. С Юлием II окончился средневековой период папства. Этот человек одно время думал, что с ним возобновляется древняя власть Григориев и Иннокентиев, покорителей народов и тронов. Повинуясь его голосу, Европа в первый раз соединилась с Камбре, чтобы притеснить цветущую республику, которая, как казалось, не слишком уважала приказания папы. Позже, когда Юлий стал опасаться чрезмерного усиления французов, он решил составить святой союз, созывая всех монархов Европы воевать против Франции, на что Европа, послушная папской воле, сейчас же откликнулась. Но после смерти Юлия II святой папский престол видел с каждым днем падение своей власти. Лютер поднял знамя Реформации, и за ним добровольно последовали принцы и народы; постепенно Германия, Швейцария, Голландия и Англия отшатнулись от папского престола.

Папы сами способствовали падению престижа католической религии. Весьма грустна и непривлекательна была история папства от Юлия II и далее; папы более заботились о себе и своих родных и отдавали богатство и имущество церкви своим родственникам, обеспечивая им роскошную жизнь, и в конце концов разорили Рим. Тем более нужно помнить, что после Тренского собора духовенство стало жить гораздо скромнее; но церкви это не принесло должной пользы, ибо гниение было в корне, у самого подножия престола великих римских пап.

В эпоху, в которую мы вводим читателя во дворец Ватикана, тогдашний папа не был испорченным человеком; напротив, если бы папский двор был тогда испорчен только поверхностно, то мог бы при нем исцелиться от своих недугов. Но порча была слишком велика, и поэтому крайне трудно было излечение. Итак, восседавший на папском престоле Юлий де Медичи из Милана, который принял имя папы Пия IV[38], был человек небольшого ума, но добрый, честный и неспособный на какие-нибудь подлости.

Мы продолжаем свой рассказ с 1565 года, когда Пий IV властвовал уже пять лет. В делах Франции и Европы произошли заметные перемены. Италия попала под власть Испании, когда она уже имела герцогство Милан и Неаполитанское королевство, когда все монархи, включая дожа Венеции, зависели от воли Мадрида.

Сам папа был самый усердный слуга Испании. Хотя между кардиналами были французские, австрийские и итальянские партии, но, даже соединившись все вместе, они не могли бы бороться против громадной силы католического короля святой коллегии. Это все стало ясно позже, когда папа Клемент хотел лишить церковного покаяния короля Генриха II и встретил протест со стороны решительных испанцев. В это время в римском приходе были кардиналы, которые носили звание покровителей короны Испании, Франции, Португалии и т. д. Это было просто тщеславное звание, сохранившееся с того времени, когда папы по своему желанию располагали коронами, и хотя оно теперь не имело никакого значения, но все-таки употреблялось как память былых времен.

Теперь введем читателя в помещение кардинала Юлиана де Санта Северина, покровителя короны Испании. Помещение его не было велико, но входивший в него сразу понимал, что попал в покои знатока и художника. Комнаты не были велики, но зато были весьма уютны и роскошно убраны. Драгоценные художественные вещи, бронзовые статуи Челлини, мраморные изделия резца знаменитого Донателло[39], картины великих мастеров Перуджино[40] и Рафаэля Санти[41] украшали стены комнаты. В кардинале Санта Северина можно было признать одного из тех покровителей искусства, которые во времена, более благоприятные для авторитета церкви, способствовали становлению великих художников, создавая им мировую славу и почет. Кардинал этот родился в бедном семействе и дошел до своего высокого положении благодаря лишь личным своим качествам и достоинствам. Все свои доходы он щедро жертвовал искусству, и даже слишком щедро, так как входил в долги. Очень часто папа, который его очень любил, помогал ему: но эти вспомоществования делались все реже и реже, так как сам папа уставал помогать ему.

Теперь продолжим повествование. Кардинал возвратился в один прекрасный день в свое помещение весьма раздраженным. Его старый лакей, прибежавший помочь ему переменить одежду, испугался, увидев его в таком дурном расположении духа.

– Монсеньор, – вскричал он, – что случилось?

– Ах, Сильвестр, я просто не знаю, в каком мире я нахожусь! – воскликнул кардинал, опускаясь на мягкий диван.

– Что же случилось? – повторил слуга.

– Вообрази себе, что мне пришла сегодня глупая мысль, спросить в долг две тысячи скудо у моего коллеги Медичи, самого богатого из кардиналов, который мог бы купить весь Рим, с папой в придачу…

– И он отказал вам? – воскликнул лакей удивленно. – Это кажется невозможно, потому что этот господин очень щедр!

– Ты послушай, как он со мной обошелся. «Две тысячи скудо! – сказал он мне. – Хорошо, монсеньор, я могу дать вам двадцать тысяч красивой флорентийской золотой монетой; но взамен этого я хочу…»

Сильвестр слушал с озабоченным лицом, потому что знал, чем кончится речь кардинала.

– И этот негодяй, – продолжал Санта Северина, – знаешь что потребовал у меня? Моего греческого Фавна, самую восхитительную вещь родинианской школы, может быть, работы самого Аполлония[42].

Надо сказать, что у кардинала Санта Северина были собраны лучшие образцы искусства, и завистники, пользуясь его нуждой, давали ему громадные деньги, лишь бы заполучить ту или другую драгоценную вещицу.

Сильвестр осмелился возразить своему хозяину.

– Но, монсеньор, – сказал он робко, – ведь у нас много фавнов из мрамора, и я полагаю, что того, которого вам привез капитан мальтийского судна, можно было бы уступить монсеньору Медичи, если он будет согласен…

Но он не мог окончить, потому что раздраженный кардинал соскочил с дивана и закричал:

– Замолчи, несчастный! Ты разве не знаешь, что всякая вещица, которая у меня здесь, дороже мне моей жизни! Об этом ты не смей рассуждать. Скажи мне лучше, где ты был?

– Монсеньор, я был у еврея также…

– Ну и что же? – спросил нетерпеливо кардинал.

– Он отказывается принять вашу двойную подпись, потому, он говорит, что город наполнен вашими подписями.

– Черт с ним! Скажи, ты был у эконома аббатства?

– Он более не имеет ни гроша, монсеньор, я уже несколько раз спрашивал у него… а теперь у нас все заложено.

«Обратиться к Пию невозможно, – раздумывал кардинал, – он резко отказал мне в последний раз, назвав меня плохим кардиналом и расточителем, а все-таки после смерти все мои богатства останутся Ватикану».

– Могу я вам напомнить, монсеньор, что у нас в доме давно уже нет ни гроша?

– Ах, Сильвестр, подожди до конца месяца; я получу тогда деньги из Испании и щедро тебя награжу.

– Но, монсеньор, мы находимся в крайнем затруднении: кучер вот уже два месяца содержит лошадей на свой счет.

– Пускай он продаст их и возьмет деньги себе; я буду ходить пешком: я еще молод и здоров. Ведь и у Иисуса Христа не было кареты.

Сильвестр грустно вздохнул. Кардинал махнул ему, и он удалился, ворча, но вскоре снова появился на пороге комнаты.

– Монсеньор, – сказал он, – там монах Еузебио из Каталонии желает говорить с вами по очень важному делу.

– Пусть войдет, – сказал кардинал, бывший, не в пример другим, очень любезен с низшими подчиненными.

Вошел отец Еузебио. В нем сразу можно было узнать испанца. Он был высокого роста, с угловатыми чертами костлявого лица; испанский монах приблизился с почти церемониальным уважением, но поклонился, не теряя все-таки своего достоинства.

– Может ли монсеньор кардинал терпеливо меня выслушать? – спросил он.

Этот вопрос не понравился монсеньору, так как он доказывал, что на его лице можно было заметить внутреннее беспокойство.

– Говорите, брат мой, – произнес он, стараясь улыбнуться, – но скорее, потому что если это очень длинно, то отложим на другой раз…

– О! Я весьма кратко объясню, – сказал монах. – Не угодно ли, монсеньор, взглянуть на это?

И монах вынул из кармана длинный футляр и положил его перед кардиналом. Кардинал открыл его, и возглас изумления раздался по комнате. Действительно, находившаяся в футляре вещь была достойна восхищения: распятие, сделанное из слоновой кости, потемневшее и пожелтевшее от времени. Вся душа художника, казалось, была вложена в это произведение. Лицо Спасителя было преисполнено страданий и казалось живым. В этой вещи искусство достигло высших пределов. Каждая жилка была выполнена чрезвычайно тщательно и искусно.

– Восхитительно! – произнес кардинал. – Откуда это распятие, преподобный отец?

– Из церкви Святой Марии в Сарагосе, – отвечал отец Еузебио.

– Испанская работа… и понятно: только испанцы, видевшие страдания при инквизиции, могли так точно передать их. Какая строгость формы! Тот, кто изваял это распятие, мог бы смело занять место возле божественного Микеланджело!

– Эта вещь принадлежит резцу бедного монаха, – сказал отец Еузебио. – Наш брат, который и не предполагал, что сотворит такое чудо. И не думали мы, что это творение послужит нам главным пособием и единственной надеждой нашей общины.

– Последним пособием? – воскликнул кардинал. – Разве вы собираетесь продать эту вещь?

– Да, я имею такое поручение от настоятеля монастыря, как видно из этого письма отца приора, с приложением печати ордена.

– И за какую же цену вам было поручено продать это? – спросил кардинал, едва взглядывая на вручаемое письмо.

– Если бы у меня было время, – сказал горько монах, – я мог обойти Европу и продать эту святую вещь за ту цену, которой она стоит, и этим поправить финансы общины… Но мы крайне нуждаемся, и если я могу тотчас получить за нее деньги, то я уступлю ее за… пятьсот скудо.

– Пятьсот скудо! Но она стоит в десять раз больше! – воскликнул кардинал, не в состоянии умерить свой восторг.

– Оценка вещи такой авторитетной личностью, как монсеньор, неоспорима… Но тем не менее пятьсот скудо пожалуйте, кардинал, и распятие ваше.

Кардинал молчал; крупные капли потекли по его лицу… Он уже успел вообразить, что вся его коллекция без этого сокровища ничего не стоит. Но пятьсот скудо!.. В то время, когда лакей пришел сообщить ему, что даже булочник больше не доверяет!..

– Преподобный отец, – начал кардинал с усилием, – я, конечно, сделал бы эту покупку, но… по некоторым обстоятельствам… я нахожусь в несколько затруднительном финансовом положении… Если моя подпись…

При этом лицо кардинала сразу вспыхнуло, что не ускользнуло от монаха.

– Я готов принять ее, – спокойно сказал испанец. – Прошу только указать банкира, который управляет делами монсеньора. Я рад, что наше распятие попадет в достойные руки.

Санта Северина молчал. Очевидно, тяжкая борьба происходила в его душе. Наконец, как ни сильна была страсть его к искусству, честность взяла верх.

– Возьмите ваше распятие… брат… – проговорил он прерывающимся голосом, – я не в состоянии купить его…

Лицо отца Еузебио изобразило полнейшее удивление.

– Как? Даже тогда, когда я довольствуюсь вашей подписью?

– Благодарю вас за доверие, преподобный отец, но я, как честный человек, обязан предупредить вас, что подпись моя ничего не стоит.

– Итак, оказалось правдой то, что я уже слышал от многих. Знаменитый кардинал Санта Северина, слава религии и искусства, разорен!

Кардинал гордо встал.

– Разорен или нет, – сказал он высокомерно, – я ни у кого не прошу помощи и никому не позволяю вмешиваться в мои дела.

– Никому?.. Даже человеку, который хочет спасти вас?

И отец Еузебио пристально поглядел в глаза покровителя короны Испании.

– Спасти? – повторил ошеломленный кардинал. – Разве это может быть, когда даже мой хороший приятель, кардинал…

– Кардинал де Медичи, хотите вы сказать, монсеньор, – проговорил спокойно монах, не обращая внимания на крайнее удивление Северина. – Да, он не отказался прийти к вам на помощь, но поставил невозможное условие, которое ваша оскорбленная гордость отринула…

– Отец преподобный, откуда вы это все знаете?

– Я уже вам сказал, монсеньор, что явился к вам как спаситель. Ведь мне интересно знать всю подноготную человека, которого я хочу спасти. И я хорошо все исследовал и открыл причину, доведшую вас до такого положения, хотя и честного, но весьма грустного для такой личности, как вы, который должен иметь силу и богатство Льва X, так как уже обладает благородством и просвещенным вкусом.

– И эта причина? – спросил кардинал, не замечая, что своими расспросами он подтверждал мотивы, которые предполагал монах.

– Вот она. Папа Пий Четвертый стар и хвор; и можно думать, что в скором времени святая коллегия будет созвана для избрания нового главы католического мира. Кардиналы, которые не могут претендовать на папский трон, желают, чтобы новый папа был избран по их вдохновению и выбору, потому что они до смерти боятся человека, намеченного уже теперь народом и духовенством для папской митры и как установителя папского величия. Этот человек, этот ожидаемый спаситель…

Отец Еузебио сделал точно рассчитанную паузу и прибавил:

– Это вы, монсеньор!

– Я! – воскликнул кардинал удивленно, хотя целых десять минут ждал этого слова.

– Да, вы… единственный по знанию и праведности жизни, могущий с успехом руководить крестовым католическим походом в пику протестантам; вы, который к знанию Сильвестра и храбрости Юлиана II присоединяете умственное величие Льва X и дадите наконец церкви настоящего папу.

Кардинал самодовольно улыбался. Монах продолжал:

– И вот почему: ваши коллеги делают вид, что расположены к вам, но они боятся вас и жаждут вашего разорения. Но вы не пугайтесь их ловушек; я хотя беден и не знатен, но имею столько силы, что смело могу сказать вам: «Кардинал Санта Северина, вы будете папа и король!»

И стройная фигура монаха приняла при этих словах гордую осанку.

Кардинал опять хотел сыронизировать на счет будущих благ, но ему пришли на память сетования лакея и кучера, и горькая гримаса изобразилась на его лице.

– Монсеньор как будто не верит в мои предсказания? – спросил монах.

– О! В настоящую минуту я вовсе не думал о вашем предсказании, – сказал грустно кардинал, – совсем другое меня занимает. Можете ли вы думать, какой приказ я отдал лакею перед вашим приходом? Не знаете; так я вам скажу: я приказал ему продать лошадей, чтобы было на что есть и пить. С этих пор я принужден буду ходить пешком.

Глаза монаха заблестели от радости, когда он увидал, что одержал победу.

«Наконец!.. – говорил он про себя. – Долго пришлось нам ждать… слишком долго… но наконец час настал, и этот человек принадлежит нам…»

II. Иезуит действует

Отец Еузебио весь просиял, его угловатое костлявое лицо сделалось почти красивым.

– Ваше преосвященство, позволите мне сесть, – сказал он скромно, – я стар, и усталость…

– Ах, простите, преподобный отец! – воскликнул кардинал, сконфуженный. – Я был так поглощен своими мыслями и неприятностями, что совсем забыл… Но могу вас уверить, я так огорчен…

– Ваше преосвященство смущаете меня своими новыми извинениями, – сказал просто отец Еузебио. – Все знают, насколько монсеньор любезен с низшими… Итак, мы говорили, – продолжал монах, – что кардинал Санта Северина по своим достоинствам и по общему мнению предназначен для папской тиары. Другие кардиналы завидуют будущему папе и ищут случая разорить его, прежде чем он одержит окончательную победу.

– Но я уже вам сказал, – повторил Санта Северина, – что я разорен и что через какое-то время крах моих финансов будет полным и, может быть, постыдным.

– Мне кажется, – сказал монах, – монсеньор не представляет хорошо, как велико его разорение?

– Что же вы можете еще сообщить мне? – воскликнул несчастный кардинал. – Скажите все, преподобный отец, я уже ко всему приготовился.

– Извольте слушать. Кредиторы монсеньора, видя, что им ничего не уплачивается, и видя, что все деньги ваши растрачиваются на художественные произведения, просили у святого отца позволения начать опись всех антикварных вещей в этом самом помещении.

– Но Пий не дал на это позволения! – возразил, волнуясь, кардинал. – Он один из лучших моих друзей, мы с ним были с детства.

– Пий вынужден был дозволить, ибо у него, в числе просителей, был кардинал де Медичи, который желает во что бы то ни стало присвоить себе художественные сокровища, которые ваше преосвященство отказались продать ему.

– Но это подлость! – воскликнул, почти плача, кардинал. – Воспользоваться моим несчастьем… чтобы…

– Монсеньор несправедлив, – заметил ему монах. – Страсть, которой одержим кардинал де Медичи, совершенно тождественна с той, которая горит в сердце вашего преосвященства; а кто находится под влиянием такой страсти, тому трудно сопротивляться ее притягательной силе! Подумайте, монсеньор, ведь ваша коллекция считается самой лучшей в Риме!

– Это правда, – ответил кардинал с наивной гордостью. – Страшно подумать, что вся коллекция разбредется по свету, разрознится, попадет бог знает в чьи руки.

– Но, без сомнения, кардинал де Медичи приобретет всю коллекцию, – сказал монах, желая утешить его, но вместо того растравляя больше его рану.

Действительно, с Санта Северина произошла перемена, когда он услыхал эти слова, и скорбь его превратилась в ярость.

– Это он! – вскричал кардинал. – Он виновник моего разорения, и он хочет извлечь из него пользу!.. Мой мрамор… мои картины… пойдут услаждать глаза того, который столько времени шпионил за ними и который не постыдился прибегнуть к подлости, чтобы только получить их! Нет, я скорее все уничтожу…

– Ах, монсеньор, вы не заботитесь о будущем, которое вас ожидает? Вы помните, что каждый скандал отдаляет вас от папской тиары?

– Тиара! – воскликнул кардинал. – В самом деле, перспектива тиары стоит, чтобы ее лелеял тот, кто не уверен, что будет завтра спать под своей кровлей!

– Монсеньор, – продолжал отец Еузебио торжественно, – я уже сказал вам, что пришел как спаситель сюда. Выслушайте меня. Ваши долги доходят до двухсот тысяч скудо, сумма слишком большая, чтобы частный человек мог уплатить ее…

– Это правда, конечно, – шептал кардинал.

– Теперь вот что мне поручили предложить вам. Ваши долги будут полностью уплачены, и уполномоченный моими господами купил все ваши долговые обязательства и держит их для вашего распоряжения. Кроме того, мои господа обязуются предложить вам ежегодную субсидию в десять тысяч скудо и доставить вам богатое аббатство, которое даст возможность удовлетворить все ваши благородные художественные вкусы.

– Но кто эти господа? – прервал кардинал, думая, что все это ему снится. – И кто же вы, который только что просил у меня пятьсот скудо за распятие, а теперь…

– А теперь осмеливается предлагать миллионы! Вы это хотите сказать, ваше преосвященство?

Кардинал утвердительно кивнул.

– Я сам по себе ничего не значу, – продолжал монах, – я всего лишь уполномоченный монастыря святой мадонны из Пилара! Я бедняк. Но для вас, монсеньор, я представитель самого могущественного общества, которое только существует, для которого ни богатство, ни время, ни человеческая жизнь ничто, потому что оно имеет свое начало на небесах и будет существовать вечно… Я представитель общества Иисуса, монсеньор.

Кардинал даже привстал от удивления. Действительно, в Риме имели весьма смутное понятие об этом обществе. Основанное четверть века назад, тайное общество работало главным образом для приобретения влияния во Франции и Испании. Во Франции главным помощником оно имело принцев Лотарингского дома, которые намеревались изменить порядок наследования трона: то есть устранить дом Валуа и занять трон самим; но своими силами это они не могли привести в исполнение, а сделали с помощью религиозной распри, став ярыми защитниками католичества, духовенства в иезуитов.

В Испании главный представитель и деятель общества был сам король Филипп II[43], ярый фанатик, для которого религия была предлогом и средством управления. Он был настоящим основателем католического пробуждения, которым был полон тот век и которое так широко распространилось в будущем; и общество Иисуса настолько тесно было связано с Эскуриалом, что в его статуте было установлено, что генерал ордена обязан быть подданным Испании.

Но Риму, куда все эти слухи доходили, как слабое эхо, общество Иисуса представлялось только как один из многих религиозных орденов, возникших в эти годы и имевших целью препятствовать реформе. Даже на иезуитов глядели как на самых покорных и безвредных для святого престола и имели твердую уверенность в их слепом повиновении папе.

Поэтому не без причины кардинал Санта Северина удивился, услышав такое великолепное предложение от имени общества, почти совсем ему не известного.

– Общество Иисуса? – удивился он. – Разве оно получило от испанского короля сокровища Индии?

– Монсеньор, не теряйте времени на шутки над нами; мы весьма сильны, и я вам тотчас же дам этому доказательство.

Отец Еузебио вынул из кармана довольно большой сверток и сказал:

– Это, монсеньор, ваши долговые обязательства; общество дало приказание их скупить, и они скуплены. Теперь уполномоченный ордена в Риме – ваш единственный кредитор; один он может присвоить себе ваши драгоценные коллекции и распоряжаться ими по своему усмотрению. Я думаю, этого доказательства нашей власти вам вполне достаточно.

Кардинал онемел от изумления и ничего не ответил.

– Полно, монсеньор, – прибавил монах, – не вашей светлой голове удивляться всему этому. Примите наши дары и будьте нашим; мы обеспечим вам богатую, счастливую жизнь, пока Пий будет жить, и возведем вас на папский престол при первой вакансии. Ведь мы располагаем голосами испанских кардиналов, которые составляют здесь большинство. Кроме того, ваши личные достоинства и уважение, которое питает весь приход к вашей личности, сделают ваш выбор неминуемым.

– Что же я должен сделать взамен? – спросил грустно кардинал, видя, что ему придется покориться.

– Ваше преосвященство не заставят делать то, что не приличествует званию кардинала, – сказал холодно монах.

– Но это все еще так неясно… неточно… я не знаю цели, намерений вашего общества, которое, как вы говорите, может избирать пап.

– Общество не афиширует себя, монсеньор; оно знает, что ваше преосвященство надеется на папскую тиару, и предлагает вам союз. Что же касается цели общества, то она весьма ясна: «Для вящей славы Бога». Так монсеньор соглашается?

– Соглашаюсь, – прошептал кардинал, склоняя голову. – Я ваш… но если намерения ваши нечисты, то вы отдадите отчет Господу.

– Аминь! – сказал торжественно монах. – По распоряжению генерала ордена, имя которого я не имею права вам пока сообщить, я буду передавать вам вспомоществование общества и… его приказы.

При последних словах кардинал содрогнулся, но вскоре оправился и спросил:

– Что же мне теперь делать?

– Пока ничего, кроме того, что вы должны сжечь долговые бумаги. Я уверен, монсеньор, что пламя от них будет для вас самым радостным огнем.

Сказав это, монах передал кардиналу его обязательства и, сделав глубокий поклон, удалился.

Кардинал взял эти несчастные листки, быстро подошел к камину, где горел большой огонь, и хотел их бросить в пламя, но удержался.

– Если я сожгу эти бумаги, – шептал он, – я навеки буду предан этим людям… Не лучше ли потерять все и сохранить свободу совести? До сих пор горе, настигшее меня, не внушало мне угрызений совести, не отнимало сна, но теперь, напротив… Полно, священник Христа, будь храбр, покорись бедности и даже нищенству, но останься честным и чистым. Твои мучения не продолжатся долго… возвращу я эти обязательства иезуитам.

В эту минуту постучал и вошел Сильвестр, очень веселый.

– Монсеньор, – сказал он, – двести скудо, которые передал мне от вашего имени преподобный отец, выходя от вас, совершили чудеса. Надеюсь, приказание продать лошадей отменяется; кучеру заплатили, и он остается у вас…

– Хорошо… пусть будет отменено… – сказал Санта Северина, отказываясь бороться далее. – Уйди прочь, Сильвестр.

Лакей удалился. Вскоре от долговых обязательств не осталось ничего, кроме пепла. Спустя некоторое время Сильвестр вернулся и подал кардиналу запечатанную записку. Не зная сам почему, тот вздрогнул; ему показалось, что это послание было от иезуитов. Действительно, вскрыв записку, он увидал аббревиатуру A.M.D.G., которая означала: «Ad maiorem Dei gloriam» (К вящей славе Бога).

Письмо было следующего содержания:

«Кардинал Санта Северина избран предстать в трибунале, которому предстоит судить еретика и мятежника Франциска Барламакки. Необходимо виновного приговорить к костру».

Бумага выпала из рук кардинала. Люди, купившие его, не теряли времени даром… и первую службу, которую они от него требовали, – предать смерти человека.

– О Боже! За что Ты оставил меня! – шептал кардинал, совсем растерявшись.

Но вскоре он опомнился и как бы примирился со своим новым положением.

Вскоре, после сытного обеда, кардинал получил от папы приказ председательствовать над судьями, уполномоченными судить Барламакки.

III. Наследница дома Борджиа

– Ну, дорогая моя, сегодня вы не получите сахара… вы были очень непослушны. Нет, нет и нет, напрасно вы ласкаетесь ко мне, сказала – не получите сахара, так и будет!

Так разговаривала молодая красивая восемнадцатилетняя девушка, смуглая, стройная, с большими выразительными глазами; и с кем? – с великолепной испанской белой и черной шерсти собакой, одной из превосходных пород, сохранившихся в Арангуеце исключительно только у короля Испании. Можно было предполагать, что эта девушка так или иначе была близка к испанскому двору, потому что было известно, что его величество король Филипп II гордился этими собаками и даже отказался подарить пару таких животных своему доброму соседу и брату королю Франции, боясь, что эта редкостная порода будет принадлежать другим. И в самом деле предположение это не было ошибочно, так как она, то есть эта девушка, была племянницей монарха всей Испании и звалась Анной Борджиа, герцогиней Гандийской.

Герцогиня происходила из одного знаменитого семейства, давшего двух пап и одного святого – Франциска Борджиа. В ней соединялось блестящее имя с огромным наследственным богатством, и, кроме того, она имела то преимущество, что если бы выбрала себе мужа даже из низшего класса, то он делался равным самому знатному принцу. Анне Борджиа, как мы уже сказали, едва минуло восемнадцать лет. Толпа молодых римлян и иностранцев окружала ее. Бедные и богатые искали ее внимания. Герцог де Фериа, сильнейший и благороднейший господин, потомок древних королей Леона, публично сожалел, что молодая девушка была так знатна и богата, потому что, если бы она была бедна, то он мог бы надеяться, что она примет его герцогскую корону; но главным ее достоинством была девственная невинность, отражавшаяся в ее глазах. Ее чисто детские шалости были всем известны. В ее саду находилась большая клетка, наполненная массой птиц, распевавших весь день свои песни. Второй ее забавой была известная уже нам испанская собака. Кардинал де Медичи всегда говорил, что он отказался бы от пурпура и владений в Тоскане, только бы иметь то предпочтение, которое Анна Борджиа отдавала своей собаке. Таким образом, боготворимая и кружившая всем головы, Анна проводила жизнь в своем феодальном дворце вблизи Камнидолия, крепости времен Ганнибала, перешедшем вследствие описи к дому Борджиа. Анна имела в своем распоряжении целую армию лакеев и разного рода слуг; над нею не было никакого опекунства со стороны родных, так как отец ее, Геркулес Борджиа, умирая, приказал, чтобы она была свободна и сама себе госпожа. Слуги очень часто менялись в доме Борджиа. Один только неизменно оставался, это был старый каталонец с седыми волосами, родившийся в одном из семейств замка, он считался мажордомом отца Анны Борджиа. Его звали Рамиро, он был высокого роста, очень сильный, имел очень проницательные глаза и все нужные качества для начальствования над множеством слуг.

Наигравшись вдоволь с собакой, Анна встала с ковра, на котором лежала.

– Иди прочь, Испанец, – сказала она серьезно, – довольно с тобой наигрались.

Собака, по-видимому, не была довольна таким приказанием, так как подошла к госпоже, вертя хвостом и умильно глядя на нее. Это непослушание рассердило герцогиню.

– Испанец! – закричала она, дрожа от гнева, и протянула руку к хлысту с золотой ручкой, лежащему на кресле. Лицо Анны в эту минуту было красиво и одновременно ужасно, так в нем отразилась вся жестокость и злоба герцогини.

Собака, увидав хлыст, пригнулась к земле и, как змея, выползла в другую комнату. Герцогиня, положив хлыст, долго еще оставалась задумчивой. Наконец она встрепенулась, протянула руку к звонку, стоявшему на столе, и громко позвонила. Тотчас же явился мажордом Рамиро. Мажордом взглянул на госпожу и по ее выражению понял, что, наверное, будет какое-нибудь строгое приказание.

– Рамиро, – сказала сухо донна Анна, – к сегодняшнему вечеру…

Мажордом весь затрясся.

– Но, ваше сиятельство…

– Я не прошу рассуждать тебя о моих приказаниях! – крикнула Анна раздраженно, быстро протягивая руку к хлысту.

Старик встал на колени.

– Ваше сиятельство можете убить меня, но я должен сказать правду. В Риме начинают роптать; эти последовательные исчезновения возбуждают подозрение и ярость в народе… Если еще какое-нибудь приключение направит подозрение к дворцу Борджиа… мы все погибнем.

– Вы будете все, ты хочешь сказать, сумасшедшими. Народ убьет вас всех, прежде чем согласится подозревать чистую, всеми обожаемую донну Анну Борджиа.

– Ваше сиятельство, простой народ легкомыслен, и достаточно самой малости, чтобы превратить его любовь в ненависть!

– Ну довольно; встань и повинуйся! В самом деле, Рамиро, ты делаешься стар, начинаешь опасаться за свою душу – так тогда, прежде чем изменить мне, удались в монастырь…

Мажордом приложил руку к груди.

– Правда, госпожа, я трясусь за свою душу, потому что Рамиро Маркуэц родился добрым католиком, и мать, которая его воспитала, была святая женщина. Но вам, дому Борджиа, я давно уже посвятил мою жизнь и душу, и я на все готов, чтобы охранить вас от малейшей неприятности.

И энергичное лицо старого каталонца выражало такую непоколебимую решимость, что Анна Борджиа убедилась в его преданности.

– Я знаю, что ты мне верен, Рамиро, – сказала она на этот раз мягко, – ты хорошо сам знаешь, что твои рассуждения ни к чему не ведут, раз дело идет о моем капризе. Так исполни то, что я тебе приказала.

– Слушаю, – ответил старик, сдержав вздох.

– Кстати, что делает пленник?

– Он пребывает в отличном расположении духа: поет, пьет и объявляет, что если хотят его вскоре убить, то пусть по крайней мере дадут ему возможность хорошенько пожить несколько дней.

– Ему ни в чем не отказывают?

– Ни в чем; я в точности исполняю данное приказание. Впрочем, это приказание вполне понятно и справедливо.

Слуга снова нахмурился. Герцогиня оставалась невозмутимой.

– Он подозревает, где он находится?

– О нет… Он полагает, что находится в римской окрестности. Карета, которая его везла, делала такие зигзаги, что он совершенно сбит с толку.

– Отлично, – прибавила Анна после недолгого раздумья, – чтобы сегодня вечером все было готово, а также две египетские невольницы и ужин.

– Где прикажете? – спросил мажордом дрожащим голосом.

– Как ты надоедлив, Рамиро; устрой все в зале змей, как обыкновенно.

Мажордом вышел и грустно подумал: «Бедный молодой человек! Пусть Бог будет к нему милостив и спасет душу его… Что касается его жизни, то никакая человеческая сила не в состоянии сохранить ее».

Анна Борджиа пригладила растрепавшиеся волосы и, подбежав к большому стенному венецианскому зеркалу, стала на себя любоваться.

– Какая я хорошенькая и все не меняюсь, – сказала она самодовольно, – буду жить и веселиться.

IV. Пленник

Карло Фаральдо, пленник, о котором говорил Рамиро, был весьма счастливый человек. Его помещение никак нельзя было назвать тюрьмой. Это была уютная, светлая, прекрасно обставленная комната. Окошко ее выходило в чудный сад, в котором в назначенные часы он имел право прогуливаться. Кормили и поили его превосходно, так что, живя в этой комнате, Карло зачастую забывал, что он находится в тюрьме.

Странный случай привел его сюда.

Карло, красивый молодой человек двадцати лет, прибыл недавно со своей родины, из Венеции, в Рим и стал искать средств для пропитания. Но это не было легко в то время, когда мало обращали внимания на искусство. Карло же надеялся найти свое призвание именно в живописи, так как ему давно говорили, что у него есть дарование. Но в те времена даже художники с именем не находили себе работы; на что же мог надеяться молодой новичок, к тому же без рекомендации.

Поэтому небольшая сумма цехинов[44], привезенных из Венеции, была вскоре истрачена, и молодому человеку предстояла перспектива голода. Бродя в один прекрасный день по берегу Тибра и раздумывая о своем бедственном положении, он вдруг услыхал сильный крик. Он поднял голову, масса народу смотрела в Тибр, на то место, где кипел водоворот. Оказалось, что какой-то мальчик, катаясь на лодке, слишком перегнулся за борт и упал в воду. Карло долго не раздумывал: вмиг скинул свою бедную одежду и бросился в воду. Ему пришлось преодолевать сильное течение, но тем не менее удалось подплыть к ребенку и схватить его за волосы.

Когда он возвратился на берег весь мокрый и вынес на землю спасенного, толпа радостно его приветствовала. В это время к месту происшествия приближались большие носилки, предшествуемые двумя слугами верхом на лошадях. В носилках сидела Анна Борджиа, самая популярная из римских дам, славившаяся своей добротой и милосердием. Пока мажордом Рамиро расспрашивал людей и самого ребенка, положив ему в руки кошелек с золотом, Анна впилась глазами в молодого венецианца, спасителя мальчика. Потом, обернувшись к мажордому и показав ему рукой на юношу, она вышла из носилок и, опираясь на руку своей фрейлины, задумчиво направилась за город.

В тот же день, вечером, к прогуливавшемуся Карло Фаральдо подошла какая-то старуха и таинственно передала ему раздушенную записку следующего содержания: «Молодая женщина, красивая, богатая, видела вас во время вашего геройского подвига и желает лично изъявить вам свою признательность».

– О! – воскликнул Карло. – Здесь кроется что-то хорошее. А если и худое, то чем я рискую? Я и без того хотел покончить с собой. Пойду рискну!

Старуха его ожидала. Узнав, что он решился, она повела его по улицам и скоро привела к закрытой карете – редкой роскоши в то время. Карло не успел вымолвить слова, как ему завязали глаза и посадили в карету, которая тотчас же понеслась, как вихрь. После бесконечных поворотов и кружений, которые карета описывала, чтобы невозможно было запомнить дорогу, она наконец остановилась. Фаральдо вывели из кареты с завязанными глазами и повели через какой-то сад, он догадался об этом по траве под ногами и по шелесту деревьев, потом ввели в какой-то коридор, где Карло приходилось то спускаться, то подниматься по лестницам, и наконец его усадили на что-то мягкое, должно быть, диван. Раздавшийся откуда-то голос велел Карло снять повязку. Когда он это сделал, то возглас изумления вырвался из его груди. Он находился в роскошно обставленной комнате. Посредине стоял стол, ломившийся под тяжестью яств и напитков. Сервировка была превосходная: золото, серебро и хрусталь. Скатерть отличалась удивительной белизной. Осмотрев все и оставшись в восхищении, Карло спокойно уселся за стол и стал нещадно истреблять яства и вина. Через полчаса он кончил насыщаться и с отяжелевшей головой, от излишне выпитого вина, растянулся на диване и скоро заснул. Ему снилось, что он был одет в роскошную одежду и сидел рядом с какой-то красивой женщиной в небрежном туалете, соблазнявшей его.

Когда Фаральдо проснулся, солнце стояло уже высоко. Он думал, что сон его все еще продолжается, но, осмотревшись кругом, убедился, что все было наяву. Обеденный стол исчез. Молодой человек встал и пошел осматривать свое помещение и вскоре заметил маленькую полуоткрытую дверь. Он приотворил ее и вскрикнул от удивления. Дверь вела в кабинет, снабженный всеми предметами для туалета. На одном из стульев было разложено роскошное одеяние, с прикрепленным ярлыком: «Господину Карло Фаральдо». На столике лежали кольцо, цепочки, часы и тому подобные украшения. Тут же оказались превосходная шляпа с пером, великолепная шпага и кинжал. Карло мигом сбросил свое тряпье и, вымывшись хорошенько, оделся во всю эту роскошную одежду. Подойдя затем к зеркалу, он не узнал себя: он видел отражение какого-то красивого дворянина, а никак не бедного живописца. Вдоволь налюбовавшись собой, он вернулся в комнату, где уже был накрыт прекрасно сервированный завтрак. Не успел он окончить завтрак, как дверь, которую он ранее не заметил, отворилась, и на пороге явился слуга в ливрее мажордома.

– Может быть, я мешаю вашему сиятельству? – спросил он, низко кланяясь.

Прежде эти слова Карло принял бы как насмешку и рассердился, но теперь, так изысканно одетый, а главное, под влиянием выпитого вина, он сразу вошел в роль важного господина и потому ответил:

– Войдите, милейший. Что вы хотите сказать мне?

– Я пришел, – сказал мажордом, – известить ваше сиятельство, что погода хорошая, и спросить, не желаете ли вы прогуляться по саду?

– С большим удовольствием! Но скажите, милейший друг, когда я буду представлен моей госпоже, чтобы изъявить ей мое почтение?

Лицо мажордома изобразило полное удивление.

– Госпоже?! О какой госпоже ваше сиятельство изволит спрашивать?

– Ах, боже мой!.. Я думал… так как… Наконец, у кого же вы находитесь в услужении? Мне кажется, что вы состоите мажордомом?

– Я служу у вашего сиятельства! – ответил слуга, низко кланяясь.

– У меня в услужении! – воскликнул Карло, не зная, что и думать. – Но я-то должен был об этом знать хоть что-нибудь? И в чем же заключается ваша служба у меня?

– В управлении имуществом вашего сиятельства и в исполнении ваших приказов.

– Ах! Вы управляете… мое имущество… – сказал Карло тоном человека, окончательно сбитого с толку. – И вам трудна эта служба у меня?

– Действительно, немало труда она составляет, но мне приятно, потому что я все делаю для блага вашего сиятельства.

– Слишком вежливо, в самом деле, мой добрый друг. А управляющие исправно платят или нет?

– Мы не можем на них жаловаться… Я именно нес вашему сиятельству арендные деньги, недавно доставленные мне. Ваше сиятельство, извольте проверить, все ли верно?

И мажордом учтиво положил на стол четыре свертка, которые были наполнены двойными венецианскими цехинами.

После этого в голове Фаральдо произошел целый переворот. Его положение прошлых дней, бедность, скромность рождения, все это ему казалось сном; он уверил себя, что был в самом деле дворянином высокого рода и королевского богатства, которое мажордом столь благоговейно чтил. Карло положил золото в кошелек, висевший у него с боку, и гордо сказал:

– Мажордом… кстати, я так рассеян! Я забыл ваше имя…

– Жеромо, к услугам вашего сиятельства.

– Так вот что, Жеромо… я доволен вами и с сегодняшнего дня удваиваю ваше жалованье. Ах, пожалуйста, не благодарите!

– Бог вознаградит ваше сиятельство! – ответил с поклоном мажордом.

Карло, опираясь на руку услужливого Жеромо, гуляя, обошел весь сад. Когда мажордом удалился, он остался один под сенью деревьев. Сердце Карло было переполнено счастьем. Но вскоре он задумался: какая это красивая богатая дама написала ему записку?

«Может быть, это только предлог затащить меня сюда… или в самом деле это красивая дама, влюбленная в меня до безумия, исполняет свои капризы? И почему нет? Есть масса примеров, когда молодые люди, гораздо хуже меня, достигли с помощью женщин неслыханной высоты!»

Он поднял голову и остолбенел. Между деревьями возникла белая фигура, в которой опытный глаз Карло узнал тотчас же молодую девушку, одетую в белое. Она как-то странно смотрела на него.

Фаральдо мигом бросился в ее сторону, но когда подбежал к тому месту, то видение куда-то пропало. Напрасно он осматривал землю, надеясь найти какие-нибудь следы, он ничего не нашел.

Спустя некоторое время мажордом пришел к нему и предупредил, что делается сыро и не мешало бы его сиятельству вернуться в комнаты. Карло сначала делал вид, что не слышит, но должен был уступить просьбе слуги.

Так прошло пять или шесть дней. Венецианец соскучился бы в этом золотом плену, если бы его не развлекали постоянные явления таинственного видения. Он пробовал расспросить мажордома, но ничего от него не добился. Когда прошло опьянение восторгом первых дней, Карло понял, что стал временной игрушкой какого-то сильного скрывающегося существа, которое играло с ним, как кошка с мышкой. В один из следующих дней мажордом вошел к Карло угрюмый и нахмуренный. Венецианец испугался, предчувствуя недоброе.

– Что такое, милый Жеромо? – спросил Карло, стараясь скрыть смущение.

– Кое-что готовится сегодня вечером… вы узнаете свою участь… – ответил мажордом. – Личность, которая приказала привести вас сюда… хочет сегодня вечером видеть вас…

– Это мужчина… или женщина? – спросил живо Карло.

Мажордом еще более нахмурил брови.

– К чему вам знать это?

– Мне даже очень нужно знать, – ответил также живо Фаральдо, – если это мужчина, то всякий наряд будет хорош, если это женщина, то я ничего не должен упустить в моем костюме, чтобы выгодно подчеркнуть свои природные физические качества.

– Вообразите себе, что дело идет о старой и очень некрасивой женщине.

– Это безразлично, мы, мужчины, чтим не особу, а женщину; но, извините, это между прочим, – почему вы не называете меня более сиятельством?

– Потому что комедия окончена, – ответил мажордом, – и каждый из нас принимает свой облик и имя.

И он продолжал, говоря сквозь зубы:

– Дай бог, чтобы переход из комедии в трагедию не был бы ему слишком грустен.

Карло сделал недовольную гримасу. Он только что стал входить в роль аристократа и вдруг такое разочарование!

– Так я более не знатный господин? Я более не сиятельство?

– Вы просто Карло Фаральдо, прелестный молодой венецианец, с которым я с большим удовольствием познакомился…

И мажордом прибавил про себя: и которого я хотел бы никогда не знать.

– И лишаюсь всего моего имущества? – спросил Карло.

– Вам более ничего не принадлежит, – сказал мажордом. – А, признаться, вы отлично играли роль маркиза.

– А скажите, вы более не мажордом?

– Мажордом, но не ваш. Я принадлежу весьма влиятельной и важной личности, которая и заставила меня сыграть с вами эту комедию, за которую прошу прощения.

– От всего сердца прощаю вас, милейший, но все-таки скажите мне, кто будет сегодня вечером моим хозяином, мужчина или женщина?

Мажордом задумался.

– Даю вам совет: постарайтесь сделать себя сегодня обаятельным и красивым, – сказал он коротко.

– Дело идет о женщине! – вскричал радостно Карло. – Да еще и влюбленной!

Мажордом между тем удалился, размышляя про себя: «Дай бог, чтобы его красота произвела должное впечатление на мою жестокую госпожу и тем спасла бы ему жизнь. О Боже! Спаси душу моей госпожи, всели в нее жалость и избавь ее от нового преступления».

Размышления Карло были гораздо менее грустны. Остаток времени до заката он употребил на разные туалетные ухищрения. Поразмыслив, молодой человек надел перевязь со шпагой, а кинжал заткнул за пояс под камзол.

Когда мажордом пришел за ним, то нашел его очень красивым.

V. Зал змей

Жеромо, или, называя его настоящим именем, Рамиро Маркуэц, повел его по бесконечным коридорам, давая советы, как обходиться с особой, пригласившей его на ужин.

– Эта особа, – проговорился наконец мажордом, – весьма красивая женщина.

Между советами он часто употреблял фразу: «Думайте о своей душе». Но эти слова молодой Карло Фаральдо понял в смысле необходимости противиться искушениям, которые, по его мнению, ему готовились, и усомнился в них.

Но когда он вошел в комнату, где его ожидал пир, все его сомнения исчезли, предоставив место сильному удивлению. Зал не был велик, и накрытый посредине стол на две персоны занимал большую часть места. Вообще же убранство зала было бесподобно, везде сверкали драгоценные вещи, и стол блистал роскошной сервировкой. Четыре бронзовые змеи, прикрепленные по стенам, держали в своих пастях зажженные канделябры, испускавшие мягкий, приятный свет. По этим змеям зал носил свое название. Мажордом подвел Карло к одному из стульев и удалился. Карло снял шляпу и плащ, он хотел снять шпагу, но шум в ближайшей комнате отвлек его внимание. Поэтому он уселся, держа шпагу между коленями, поглощенный осмотром великолепного помещения.

Но вскоре он услыхал приближающуюся откуда-то чудную тихую музыку. Чудная страстная мелодия тихо зазвучала по комнате. Карло, слушая ее, думал, что все это ему снится. Мало-помалу музыка становилась все слышнее и слышнее, и наконец ему показалось, что она раздается из соседней комнаты. Дверь отворилась, вошли две женщины… Венецианец чуть не упал со стула от удивления. Эти женщины, обе очень молоденькие, имели золотистую кожу египтянок. Их одежда была сшита из очень легкой материи, оставляя открытыми плечи, руки и грудь. Ничего более соблазнительного нельзя было представить себе; красота их увеличивала притягательную силу соблазна. Изумленный Карло протянул вперед руки. Обе женщины приблизились; невидимая музыка все еще играла. Они начали странный танец, почти не касаясь пола ногами. Обе сирены кружили вокруг венецианца, полные восточной неги, и вдруг сразу набросились на него, обвили голыми руками его голову и страстно стали целовать.

Когда Карло очнулся, обе вакханки исчезли, оставив после себя упоительный аромат. Шпага его тоже исчезла, а кинжал за поясом остался. Фаральдо не мог устоять. Голова его была, как в огне, и кружилась. В горле пересохло, грудь волновалась, лицо горело. Он подошел к столу, взял стакан, наполнил его холодным греческим вином и выпил залпом. Вино утолило жажду, но и еще больше разгорячило его. Он опустил руку на стол и вдруг остановился. Пальцы, которые благодаря сильному возбуждению Карло получили большее осязание, почувствовали под тонкой пеленой нежной скатерти какую-то шероховатость. Убедившись, что он один в комнате, Фаральдо приподнял скатерть. На его губах замер крик ужаса, все его опьянение сразу пропало. На полированной поверхности кедрового дерева стола были вырезаны несколько букв. Венецианец с первого взгляда разобрал те, которые остались ясными: «Умер… Отрав… д’Арманд».

Лоб Фаральдо покрылся холодным потом. В голове пронеслась целая драма. Этот д’Арманд – он хорошо его помнит – был молодой француз, с которым Карло был знаком. Исчезновение д’Арманда наделало много шума в свое время. Его нашли за Народными воротами убитым, с кинжалом в груди, хотя при вскрытии оказалось, что он отравлен, а не убит. Тайна этого случая осталась неразъясненной и окончилась полным забвением. И вот теперь Карло узнал тайну его гибели. Они оба были завлечены в адский дом под предлогом любви.

У Фаральдо сжималось сердце. Он был один и беззащитен, так как не знал, от какого врага ему предстоит обороняться. Положение Фаральдо было хуже, чем д’Арманда, тем, что тот не знал, что ему готовится, а он был предуведомлен. Сначала Карло решил было покориться своей участи, но, снова увидев роковые буквы на столе, переменил решение. Решил во что бы то ни стало сопротивляться и по возможности отомстить за несчастного д’Арманда, который медленно, очевидно, умирая от отравления, успел начертать эти буквы ради спасения другого. Но в то время когда Карло подготовлялся к обороне… дверь снова открылась.

Твердое намерение Карло быть настороже и считать себя на неприятельской земле разом исчезло, как дуновение.

На пороге в белой одежде и с сияющей улыбкой на губах, со своей девственной фигурой появилась Анна Борджиа. Никакая человеческая сила не могла бы устоять против обворожительности этой сирены. Карло был обезоружен перед этой девушкой, с чистым, наивным лицом, которая стояла перед ним в скромной одежде и со стыдливо опущенными глазами. Невидимая сила притягивала его к ней. Он встал и приблизился к дивному видению. Помимо его воли ноги его подогнулись, и он пал к ногам ее. Анна протянула к нему руки, как бы приглашая к себе. Он поднялся, с жаром прижал ее к груди, и долгий поцелуй ожег его губы.

. . . . . . .

– Теперь, – сказала весело герцогиня, встряхивая грациозным движением головы волосы, пришедшие в беспорядок, – теперь… будем ужинать.

VI. Ужин

Карло Фаральдо был обессилен морально и физически. Утомленный, он с любовью смотрел на прелестную девушку, которая своими горячими ласками привела его в такое состояние. Все подозрения исчезли из его души. Даже смерть казалась теперь ему сладкой и упоительной. Анна Борджиа оживляла ужин своим серебристым смехом, ее детская веселость утешала сердце венецианца; вина и яства быстро уничтожались. Карло чувствовал необходимость подкрепления, и чем больше он пил, тем более голова его отуманивалась. Глаза сделались мутными, и голова падала беспрестанно на грудь. Девушка злорадно улыбалась и следила за прогрессивным опьянением. Карло не замечал ее темные, беспокойные взгляды.

– Карло, – сказала она мягко, – дай мне этот цветок, там, на том столе.

На столе, где лежал цветок, стояла большая серебряная ваза, отражавшая в себе, как в зеркале, все предметы. Услышав эту просьбу, Карло внезапно вспомнил несчастного д’Арманда. Подходя к столу и притворяясь более опьяневшим, чем был на самом деле, он увидел в вазе отражение всего стола, вместе с сидящей за ним Анной. Он пристально вгляделся в это отражение, и холодный пот выступил у него на лбу. Он ясно видел, как девушка вынула из-за корсажа склянку, быстро влила одну каплю в его бокал и снова спрятала склянку. Карло взял цветок и обернулся. Опьянение окончательно покинуло его, и он отчетливо увидел жестокое и злое выражение лица герцогини. Притворяясь по-прежнему сильно пьяным, Карло приблизился к столу и подал цветок. Она взяла его и, прикалывая, показала Карлу свою чудную белую грудь, желая окончательно опьянить его. Но Фаральдо не обратил на это внимания.

– Пей со мной, мой красавец, – сказала она, показывая ему на бокал, в который только что влила яд, – пей за нашу любовь!

– Охотно, – сказал венецианец, – но… с одним условием… я выпью из твоего бокала, а ты из моего…

– Какое странное условие, – возразила смущенно Анна. – Мне не нравятся твои глупые шутки… Пей из своего бокала, говорю тебе!

– Ты… должна выпить из моего… иначе…

– Иначе что? – гневно вскрикнула Анна.

– Иначе… я подумаю, что ты хочешь меня… отравить…

Она вскрикнула, но опомнилась и силилась улыбнуться.

Карло продолжал:

– Да, отравить… как бедного д’Арманда…

Какой-то звериный рев был ответом на эти слова. Анна быстро вскочила на ноги и протянула руку к шнурку звонка на стене, желая созвать слуг. Карло понял это и, выхватив кинжал, со страшной силой пригвоздил ее руку к стене.

Анна испустила громкий крик. Тогда Карл выдернул кинжал, и Борджиа, как сноп, повалилась на пол.

«Дело затрудняется, – пробормотал Карло, – как я теперь уйду отсюда? Если слуги слыхали ее крик, я пропащий человек!»

Но его смущение продолжалось недолго. Он скоро оправился и, спрятав кинжал в рукав, чтобы иметь под рукой защиту, завернулся в плащ и, одев шляпу, вышел в те двери, из которых появилась герцогиня.

Первая комната, в которой он очутился, была пуста. Проследовав далее, он увидал в следующей комнате мажордома Жеромо, или по-настоящему Рамиро, который спал, сидя в кресле.

Карло стремительно подошел к нему.

– Выпустите меня! – сказал он повелительно.

Мажордом проснулся, испуганно глядя на Карло, но, когда узнал его, возглас радости невольно сорвался с его губ.

– Слава тебе господи! – вскричал он. – Бог услышал мои молитвы! Он смягчил сердце моей госпожи!

Фаральдо понял его: мажордом думал, что Карло избавился от смерти благодаря жалости влюбленной.

– Выведи меня отсюда, – повторил он.

– Сию минуту, – сказал мажордом, взяв связку ключей. – Госпожа моя капризна, она может передумать. Поторопитесь.

Сказав это, он отпер дверь, и венецианец радостно вдохнул в себя холодный ночной воздух. В это время издалека, из комнаты, раздался истошный вопль. Мажордом сразу узнал голос герцогини.

– Она переменила решение, – шепнул он, – бегите, бегите скорее, молодой человек, и молите Бога, чтобы никогда более не встретиться с этой женщиной.

Карло моментально бросился из дверей и пустился бежать наугад в темноту.

Дверь с шумом закрылась за ним. Рамиро, довольный, что в первый раз шалости его госпожи не стоили никому жизни, направился в свою комнату, но наткнулся там на донну Анну Борджиа, растрепанную, окровавленную.

– Где он? – ревела она, увидав мажордома.

– Госпожа… вы ранены!.. – вскрикнул в тревоге каталонец, видя белую одежду герцогини в крови.

– Ранена… да, это он, чтобы помешать мне позвать на помощь!

И она показала окровавленную руку.

– Боже! И я сам помог ему спастись! – отчаянно воскликнул Рамиро.

– Убежал! Спасся от моего гнева! – кричала Анна. – Как же ты это допустил?

– Он пришел спокойный ко мне, – сказал Рамиро, – и от вашего имени просил его выпустить… Я полагал, что вы простили его… из жалости…

– Я! – вскричала молодая девушка голосом тигрицы. – Из жалости… к нему… Но я бы хотела растерзать его на мелкие куски собственными своими руками, вырвать из груди его сердце… насладиться муками его предсмертной агонии! Приведи сюда этого злодея, оскорбившего меня, приведи сейчас же! – вопила обезумевшая от гнева Анна.

– Невозможно, синьора, – отвечал старик, – я сам отворил ему дверь, теперь он уже далеко.

– Значит, месть моя будет не удовлетворена! Мой обидчик исчез!

– Синьора, – сказал каталонец, – ошибка моя, хотя и невольная; клянусь вам ее поправить! Если оскорбитель ваш будет в руках самого папы, я обещаю вам доставить его живого или мертвого.

– Хорошо, Рамиро Маркуэц, я принимаю твое обещание, но горе тебе, если ты его не исполнишь.

– Успокойтесь, герцогиня, все будет сделано по вашему желанию.

– А если он исчез, этот негодяй? Его скрыли Бог или дьявол. Тогда что?

– Тогда я умру, герцогиня, – отвечал старик смиренно.

VII. Странное исчезновение

Услыхав крик отравительницы, Карло бросился бежать со всех ног, скрываемый темнотой ночи. Перебегая из улицы в улицу, из переулка в переулок, он наткнулся на высокое мрачное здание, на котором имелась надпись следующего содержания: «Casa professa della Compagnia di Gesu».

«Черт возьми! – подумал Карло. – Мне, кажется, придется провести ночь под защитой кровли благочестивых отцов иезуитов».

Молодой человек вошел под арку иезуитского монастыря.

«Старик мажордом, – продолжал размышлять Карло, – сказал, что сам святейший папа не в силах спасти меня от его госпожи, но отцы иезуиты дело иное: они могут мне пригодиться в моем нынешнем положении. Дождемся здесь утра».

Усевшись в углу под аркой ворот, Карло стал терпеливо ожидать утренней зари. Странное происшествие этой ночи со всеми мельчайшими подробностями пришло ему на ум. Самодовольная улыбка появилась на его красивых губах, но вместе с тем чувство ужаса сжало сердце при мысли, какой страшной опасности он подвергался. Если бы случайно он не прочел предсмертных слов несчастного д’Арманда, он бы, конечно, выпил кубок, предложенный ему красавицей герцогиней. Так рассуждал чудом спасенный молодой человек. Между тем заря начала заниматься. Идти по улицам Рима днем для него было небезопасно. Карло решился постучать в ворота. Он взял массивный молоток и ударил три раза. Двери тотчас же растворились, и привратник-монах спросил:

– Что угодно господину кавалеру?

– Могу я говорить с настоятелем?

– Его преподобие еще не сошел в приемную, тем не менее вы можете войти, я вас провожу.

Монах-привратник и Карло вошли в длинную и мрачную комнату со сводами.

– Подождите меня здесь, господин кавалер, – любезно предложил монах, – я доложу о вас.

Благочестивый отец-настоятель не заставил себя долго ждать. Это был человек высокого роста, худой, неопределенных лет, с холодной физиономией, хотя улыбка не сходила с его тонких губ.

– Вы, кажется, хотели меня видеть, сын мой? – сказал он, обращаясь к Карло. – Чем могу служить вам?

– Я пришел просить гостеприимства у вас, святой отец, – отвечал Карло.

– Гостеприимство для кого?

– Лично для себя.

– Что же побуждает вас к этому?

– Простите, святой отец, к чему вы меня об этом спрашиваете?

– Сын мой, покровительство церкви оказывается только в особых случаях. Судя по вашему роскошному костюму, вы должны принадлежать к высшему обществу. Что же привело вас сюда? Признайтесь, как на исповеди, быть может, дуэль?

– Нет, святой отец, я могу вам поклясться, что не дуэль, – отвечал Карло.

– Что же именно, скажите; иначе я не смогу оказать вам гостеприимство.

Карло Фаральдо недолго колебался. Терять ему было нечего. На улицах Рима он не избегнет жестокой мести Анны Борджиа; здесь, в стенах монастыря, он в безопасности. Все эти мысли с быстротой молнии промелькнули в голове молодого человека, и он с полной откровенностью рассказал настоятелю всю свою страшную историю с молодой красавицей герцогиней.

– Теперь для меня все ясно, – сказал настоятель, выслушав юношу. – Ваше положение действительно критическое: иметь врагом племянницу католического короля Испании опасно более, чем вы можете себе представить.

– Значит, я пропал!.. – вскричал Карло.

– Успокойтесь, сын мой, – заметил глубокомысленно иезуит, – племянница святого отца по своей чрезмерной гордости отшатнулась от нас, и мы даже не знали, где она находится, ну а теперь, так как она живет в Риме…

– Она меня убьет.

– Не беспокойтесь, герцогиня ни о чем не узнает. Через час вы уже будете одеты в сутану послушника и будете принадлежать к монастырю.

– Да неужели! – вскричал Фаральдо, приняв слова за шутку.

Между тем настоятель приказал позвать монаха-привратника, которому сказал:

– Отец Игнатий, если вам покажется, что сегодня утром вы впустили в монастырь великолепно одетого кавалера, то помните, это было не более, как дьявольское наваждение.

– Святой отец, – отвечал, низко кланяясь, привратник, – я не впускал никакого кавалера внутрь монастыря и благодаря Господу Богу и святой Мадонне никакой иллюзии не подвергался.

«И… вот оно дело-то куда пошло, из меня хотят состряпать иезуита, – пробормотал про себя венецианец. – Впрочем, выбирать-то мне не из чего, а за воротами монастыря все равно меня ожидает смерть. Стало быть, есть резон покориться».

Вскоре настоятель приказал одеть венецианца в сутану послушника и представил его всем монахам.

VIII. Суд

У ворот монастыря Святого Доминика собралась толпа. Предстоял суд над еретиком. Святые отцы-инквизиторы доминиканского ордена под председательством его эминенции кардинала Санта Северина спешили из своих келий в громадный зал со сводами, где назначено было экстраординарное заседание святой инквизиции. Процесс, который должен был слушаться трибуналом, уже обстоятельно обследован на предварительном следствии. Кардинал Санта Северина как уполномоченный от святого престола должен был санкционировать все собранное на предварительном следствии, допросить преступника, а также и утвердить приговор судей. При появлении председателя все судьи встали со своих мест и поклонились ему в пояс. Кардинал занял председательское кресло, объявил заседание открытым и отдал приказание ввести подсудимого. Вскоре вошел Франциск Барламакки, закованный в цепи. Он уже не был более тем пламенным юношей, каким мы его видели в монастыре Монсеррато, среди рыцарей храма. В его густых волосах пробивалась седина, на челе лежала глубокая дума, спокойное лицо выражало величие и беспредельную доброту. Кардинал Санта Северина посмотрел пристально, и легкий румянец покрыл щеки его эминенции. Секретарь-доминиканец, с бесстрастной физиономией, настоящий тип инквизитора, приступил к допросу.

– Кто вы такой? – спрашивал доминиканец.

– Франциск Барламакки из Лукки, – отвечал подсудимый.

– Известно ли вам, в чем вы обвиняетесь?

– Не совсем, я бы просил ваше преподобие сказать мне.

– Вы обвиняетесь в пропаганде идей, противных католической церкви, в особенности всего того, что касается власти его святейшества папы.

– В этом я не признаю себя виновным.

– Вы обвиняетесь в том, что называли Рим Вавилоном, а Женеву, где обитает проклятый Кальвин, святым Иерусалимом.

– Все это вздор, ничего подобного я никогда не говорил. Я не мог восхвалять Кальвина, который, уничтожая тиранию других, утвердил свою собственную.

Кардинал Санта Северина сделал невольное движение. Речь Барламакки, полная откровения и благородства, тронула председателя до глубины души.

– Вы обвиняетесь, – продолжал доминиканец, – в том, что находили правильным и честным браки среди священников.

– Кто же меня в этом обвиняет?

– Трибунал не обязан говорить вам, кто именно. Он также может скрыть и имена свидетелей, при которых вы говорили все эти безбожные речи. Но так как вы настаиваете, то я могу сообщить, кто на вас донес. Это епископ Скардони.

– Скардони?! Мой друг!.. – пролепетал удивленный Франциск Барламакки.

– Дружба не должна быть выше обязанностей верного католика, – заметил строго доминиканец. – Скардони исполнил только свою обязанность.

– Но, мне кажется, обязанность всякого честного человека говорить правду, а не ложь, – отвечал подсудимый, – а монсеньор Скардони оклеветал меня.

– Неужели вы осмелитесь отказаться от ваших слов?

– Я не отказываюсь, но вместе с тем и не желаю, чтобы их искажали. Я действительно говорил, что в первое время существования церкви священники имели право сочетаться браком, но что впоследствии папским декретом воспретили браки, а так как папа верховный глава церкви, то он должен стоять выше всех духовных соборов, подтвердивших тот же закон о безбрачии духовенства, и если один папа воспретил браки, то другой может их позволить.

Все собрание было поражено словами подсудимого. Доминиканец поспешил придать другой характер допросу.

– Франциск Барламакки, – сказал он, – вы еще обвиняетесь в заговоре против отечества. Вы хотели призвать протестантов в город Лукку, ниспровергнуть синьорию и вывести из подчинения испанскому владычеству Тоскану и всю Италию.

– Вы ошибаетесь, святой отец, – спокойно отвечал Барламакки, – я не мог быть заговорщиком против моего отечества прежде всего потому, что имел честь быть одним из представителей республики, ни от кого не зависящей и пользующейся правами иметь сношения со всеми государствами мира.

– Луккская республика, как и все католические государства, должна быть в зависимости от святого отца папы и служить интересам католицизма, – строго заметил доминиканец. – В настоящее время святой отец-папа утвердил авторитет короля Испании, единственного защитника католицизма, а потому все восстающие против испанского короля суть ослушники папы, тем более, если они для достижения своих гнусных целей объединяются с еретиками.

– Если ваше преподобие будете вести допрос в таком роде, то я не стану отвечать.

– Как? Вы не сознаетесь, что имели намерение поднять целую Европу против императора Германии, короля Испании и других католических владык?

Подсудимый ничего не отвечал.

– Вы не сознаетесь, что были в постоянной переписке с Голландией, с герцогом Дуэ-Понти и другими германскими протестантами?

Барламакки продолжал молчать.

– Вы не сознаетесь, что желали воспользоваться испанским гарнизоном для оказания помощи швейцарским протестантам, занимающим крепости?

Тоже молчание.

– Не можете ли вы ответить мне по крайней мере на следующее, – продолжал доминиканец, – с какой целью вы подымали народ от моря Немецкого до вод Севильи?

– С какой целью? – вскричал подсудимый, сверкая глазами. – Цель у меня была одна: спасти Италию от варваров. Для того чтобы моя дорогая родина была свободна, я готов призвать не только протестантов, но даже турок.

– Вы признаетесь, что желаете призвать неверных! – вскричал со злорадством инквизитор.

– Да, я признаюсь в этом. Варвары должны быть изгнаны. Этого хотел еще папа Юлий Второй. К сожалению, до сих пор еще народ не созрел для свободы. Я знаю, мое покушение ведет меня к смерти, но что же из этого? Моя кровь не останется на эшафоте, она оросит землю и спустя одно, два, три столетия, произведет плод, который сорвет свободный народ.

– Достойные судьи, – сказал доминиканец, обращаясь к трибуналу, – вы – свидетели всех мерзостей, которые осмелился произнести этот человек. Я, с моей стороны, считаю нецелесообразным продолжать допрос. Мне кажется, достаточно и того, что вы слышали…

Здесь кардинал-президент прервал инквизитора.

– Уже поздно, – сказал он, – прикажите отвести подсудимого в тюрьму, пора закрыть заседание и дать отдых судьям.

Никто не осмелился возражать президенту. Между тем как уводили подсудимого, доминиканец, допрашивавший Барламакки, сказал сладким голосом и совершенно спокойно:

– Ваша эминенция, конечно, прикажете пытать подсудимого?

– Это зачем? Он во всем сознался, пытка ничего бы не открыла нового.

– Тем не менее, – настойчиво заметил доминиканец, – трибунал инквизиции всегда приговаривает обвиняемого к ординарным и экстраординарным пыткам, даже и в том случае, когда обвиняемый признается на суде.

– Обыкновение инквизиционного трибунала для меня не может служить законом, – отвечал кардинал Санта Северина. – Заседание окончено, – прибавил он, вставая.

Барламакки, остановившись на пороге залы, бросил на президента взор, полный благодарности и удивления. Санта Северина величественно прошел среди монахов, кланявшихся ему в пояс. Придя домой, он устремил свои взоры на распятие, оставленное ему иезуитом отцом Еузебио, и задумался.

«Нет, – прошептал честный Северина, – ни за какие блага в мире я не осужу Барламакки, не пролью его крови, иначе она бы пала на мою голову так же, как кровь Иисуса пала на голову распявших его. Пусть погибнут мое состояние, моя жизнь, но зато совесть будет покойна».

Вдруг перед ним, точно из земли, выросла мрачная фигура отца Еузебио.

– Как, в этот поздний час! – невольно вскричал Санта Северина.

– Я – духовный руководитель совести вашей эминенции, – отвечал холодно иезуит.

– Руководитель моей совести! Я, кажется, не призывал вас для этого.

– По правилам святого Игнатия Лойолы, генерал ордена назначает руководителей и исповедников для всех, кому нужно. Сами короли не исключаются из этого правила.

– А, понимаю. Но в эту минуту я не нуждаюсь в духовном руководителе; я хочу покоя.

– Сию минуту я вас оставлю, – отвечал иезуит, – но прежде позвольте вам вручить вот это конфиденциальное письмо, которое поручил мне святейший отец-генерал для передачи вашей эминенции.

Сказав это, отец Еузебио положил перед кардиналом открытое письмо.

– Как, конфиденциальное письмо и открыто?.. – вскричал кардинал.

– Наши правила запрещают получать закрытые письма. Если один брат пишет другому, то третий непременно должен знать, что заключается в письме.

Санта Северина взял листок и прочел:

«Вы чересчур слабы. Неутверждение пытки было заблуждением с вашей стороны. Чтобы ничего подобного никогда не повторялось!

А. М. D. G.».

Эти ужасные строки сказали кардиналу, откуда они присланы. Честный Северина в первую минуту хотел изорвать гнусную записку и бросить ее в физиономию иезуита, но удержался и сказал:

– Хорошо, передайте генералу, что все будет сделано по его желанию.

Иезуит поклонился до земли и вышел.

Минуту спустя отец Еузебио в своей келье писал генералу иезуитов: «Он покорился или, лучше сказать, обещал покориться… но я ему не верю. На лице его было написано иное. Кардинал не есть тот инструмент, который был нам необходим. Он может доставить нам много хлопот».

В это же самое время Санта Северина, оставшись один, вскричал:

– Боже мой, Боже, какую подлую службу я должен исполнять!.. Нет, лучше смерть, пусть она избавит меня от этой страшной цепи.

В это время вбежал, запыхавшись, Сильвестр.

– Монсеньор, папа умирает, прислали за вами!

Санта Северина побледнел при этой новости и поспешил в Ватикан.

IX. Последние слова

Тишина и скорбь царствовали в апартаментах Квиринальского дворца, занимаемых его святейшеством Пием IV. Молчаливая покорная толпа папских приверженцев бродила по каменным плитам дворца, устланным мягкими толстыми коврами. Ковры эти совершенно заглушали шум шагов, так что люди скользили по ним бесшумно, словно тени. Сквозь завешенные толстыми портьерами окна пробивался столь слабый свет, что его могли переносить даже и глаза умирающего, для которого он скоро должен был померкнуть навеки. Неподвижно, словно труп, лежал Пий IV на своем высоком роскошном ложе, украшенном тиарой и ключами. Бледное лицо папы казалось еще бледнее от окружавшего его полумрака. Вдруг губы Пия IV зашевелились.

– Санта Северина!.. – прошептал умирающий.

– За ним послано, святейший отец! – поспешил ответить папский лейб-медик. – Он будет здесь через несколько минут.

– Вы мне поклянетесь, что это правда, профессор? – продолжал папа слабым голосом. – Вы ведь знаете, что солгать умирающему – великий грех.

– Успокойтесь, ваше святейшество, – сказал медик голосом, в котором слышны были слезы, – кардинал Санта Северина не замедлит явиться.

– Кардинал здесь! – послышался голос.

Действительно, Санта Северина стоял возле постели папы. Он склонился над умирающим с выражением горестного изумления; хотя он и оставил папу больным несколько часов тому назад, но тогда ничто еще не давало повода предвидеть близость катастрофы.

– Это ты, Санта Северина? – спросил умирающий, в первый раз употребив эту конфиденциальную формулу по отношению к своему любимому министру. – Ты не ожидал, что найдешь меня в таком положении, не правда ли?

– Отец мой!.. Вы будете здоровы и даже очень скоро! – ответил кардинал голосом, прерывавшимся от рыданий.

– Не утешай меня напрасно, друг мой! Я был слабым и неразумным папой, но душа моя непорочна, и я без страха могу смотреть в лицо смерти. Припоминая в этот последний час все свои поступки, я, кажется, могу сказать, что не сделал сознательно ни одного греха; если я и ошибался, то мои намерения были чисты; и я надеюсь, что Бог зачтет мне мои благие деяния.

– Вы были святым, отец мой, и вам нечего страшиться небесного правосудия.

– Ты меня утешаешь, Санта Северина, ты помогаешь мне умереть спокойно. Ты честен и правдив, и все кардиналы в душе решили избрать тебя моим преемником. Я говорил о тебе с каждым из них, умолял их не венчать никого другого папской тиарою…

– Святой отец, не говорите так, вы еще долго будете жить! Повторяю вам, что вы проживете еще много лет!

– Мне осталось прожить только несколько часов, сын мой! Но не думай об этом; я желаю всем моим братьям умереть так же спокойно и безмятежно, как умираю я. Теперь скажи мне, кто будет править после моей смерти, пока не изберут мне преемника?

– Кардинал камерлинг[45] Альдобрандини.

– Ты имеешь на него большое влияние, да к тому же ты скоро будешь повелевать им и другими, поэтому я прошу тебя испросить у него, как милости… чтобы не возмущали спокойствия последних часов, которые мне остается прожить.

– Что вы хотите сказать, отец мой? – спросил удивленный Санта Северина.

– Ты не присутствовал при смерти папы, – сказал с оттенком горечи Пий IV, – а поэтому не знаешь, как умирает преемник святого Петра. Но я уже два раза был свидетелем этого зрелища… и воспоминание о нем заставляет дрожать меня сильнее, нежели холод самой смерти.

Папа остановился; слабость его была чрезвычайна, и усталый голос его замер. Санта Северина подал ему две ложки возбуждающего лекарства, приготовленного папским лейб-медиком, чтобы поддержать падающие силы папы. Пий IV выпил и, казалось, ожил.

– Когда умирает наместник святого Петра, – продолжал умирающий, опять возвращаясь к преследовавшей его мучительной мысли, – редко дожидаются его последнего вздоха, чтобы начать грабить его комнату. Слуги растаскивают все, все решительно, даже простыни и одеяла с постели умирающего. Иногда, едва прикрытый какой-нибудь тряпицей или совершенно голый, труп падает на пол и остается так лежать, пока кардиналы не пошлют кого-либо позаботиться о нем… и это еще ничего…

– Боже мой! Да что же может быть еще ужаснее! – воскликнул Санта Северина, охваченный нервной дрожью при этом ужасающем рассказе.

– Случается, что нетерпеливые грабители не дожидаются даже, чтобы папа испустил дух, и, таким образом, несчастный, у ног которого все пресмыкались при его жизни, умирает покинутый всеми, как собака… Однажды старый монах уверял меня, что один из моих предшественников умер от холода и жажды, так как его бросили, не дав ему никакой тряпицы, чтобы прикрыться, ни воды, чтобы утолить жажду!..

Кардинал не верил ушам своим. Несмотря на важный пост, занимаемый им при этом странном, развращенном дворе, он никогда не принимал никакого участия ни в самом, так сказать, правлении, ни в тайнах внутренней жизни Ватикана, а поэтому то, что рассказал ему Пий IV, поразило его, как страшное открытие.

– Возможно ли!.. – прошептал он. – И потом эти несчастные еще удивляются, что Реформация делает такие быстрые успехи и что народ отказывается верить в их шарлатанство!.. Они проповедуют милосердие и заставляют умирать мучительной смертью своего отца и властелина!..

– Итак, ты уже понял, – продолжал папа, – какой милости я прошу у тебя, и прошу смиренно, как бы стоя на коленях перед тобой. Объединись с кардиналом Альдобрандини и постарайся, чтобы мои последние минуты не были отравлены и чтобы мой труп не стал добычей этих несчастных. Избавь того, кто был главой христианства и кто облек тебя в пурпур, от этого ужасного оскорбления!

– Отец мой! – сказал Санта Северина, столь сильно взволнованный, что с трудом мог ясно произносить слова. – Отец мой! Как на папском троне, так и на этом одре болезни, живой или мертвый, вы всегда будете нашим повелителем и первосвященником, которому мы повинуемся и будем повиноваться. Никто не осмелится прикоснуться к вам, пока не будут исполнены относительно вас все наши священнейшие обязанности… и, если Богу будет угодно на самом деле призвать вас к себе, что я умоляю его сделать как можно позже… то до вас не дотронется ни рука слуги, ни рука могильщика; я и другие кардиналы отдадим последний долг вашему телу, отец мой!

– О, благодарю, благодарю тебя! – прошептал Пий IV, и при этом его угасающие глаза наполнились слезами благодарности. – Да будет над тобой всю твою жизнь благословение умирающего и благословение Божье, да будешь ты великим и счастливым папой, и пусть как можно позже царство небесное увенчает твое земное царствование!..

Кардинал схватил исхудалую руку больного, видневшуюся из-под одеяла, и поцеловал ее.

– А теперь, – продолжал Пий IV, так сильно понизив голос, что его собеседник с трудом мог расслышать его слова, – теперь, Санта Северина, выслушай мой последний совет.

Кардинал совсем склонился над кроватью, так что его ухо почти касалось уст умирающего.

– Когда ты станешь папой, то тебя окружат различные партии, в особенности же главы различных религиозных орденов… Не давай никому преимущества, будь справедлив и добр ко всем, но не делайся ничьим рабом, иначе с тобой будет то же, что случилось со мной: я часто видел добро, желал его… и не мог его сделать… Это единственный упрек совести, оставленный мне жизнью.

Санта Северина вздрогнул. Он думал о цепях, связывавших также и его, тяжких цепях, способных не только помешать ему сделать добро, но и принудить его делать зло.

– Ты вздыхаешь? – спросил встревоженный папа. – Разве и ты также связан каким-нибудь договором или обязательством с какой-нибудь из партий, оспаривающих друг у друга остатки церковной власти?

Кардинал не отвечал.

– Я понимаю тебя, – продолжал умирающий, – ты дал обещания, принял на себя обязательства… Но зло не может быть велико, если только твои обязательства не даны темной и могущественней ассоциации, которая во время моего царствования смело опутала своими сетями весь католический мир… Скажи мне, разве и ты завлечен в ловушки иезуитов?

Кардинал глухо простонал.

– Значит, это правда? – горестно воскликнул Пий IV. – Таким образом, борьба будет труднее…

– Борьба! Говорите вы, отец мой, – прошептал кардинал. – Борьба невозможна! Я побежден, не начав еще этой борьбы. Если бы вы знали…

И Санта Северина откровенно рассказал Пию IV все, что произошло между ним и отцом Еузебио, и последовавшие за этим деспотические поступки ужасного общества. Кардинал говорил так тихо, что в комнате слышно было только тяжелое дыхание умирающего.

– Все это серьезно, – сказал папа, – но ты не должен преувеличивать опасности. Если, как простой кардинал, ты вполне зависел от этих монахов, то не забудь, что выбор в папы даст тебе полную власть над ними и дар связывать и разрешать на земле и на небе. Я оставляю тебе богатую казну; заплати свой долг иезуитам и, таким образом, стань выше их. Уничтожь твои обещания, так как они не согласуются с интересами церкви; и если общество не будет тебе покорно и послушно, то уничтожь его. Римский папа не должен иметь равных себе в католической церкви и никому не обязан отдавать отчета в том, что ему угодно делать.

– Я исполню ваши приказания, – твердо ответил кардинал.

– Благодарю тебя, сын мой! Ты будешь избранником Божиим, ты освободишь церковь от тяжкой тирании, начинавшей уже подавлять ее. Наблюдай за самой ярой католической партией, за иезуитами и за королем испанским; пусть они будут тебе друзьями, но не господами, а если они попробуют взять над тобою власть, то объяви им войну. Лютер еще не достиг того, чтобы угроза отлучения от церкви не производила сильного влияния на воображение народов.

– Отец мой, я исполню все это, если б даже мне стоило это жизни!

– О, они не дойдут до этого, – прервал его папа. – Глаза народов устремлены на апостольский трон, и всякая сколько-нибудь темная драма, разыгравшаяся на нем, подала бы поводы к слишком сильным обвинениям, а иезуиты не решатся так рисковать. Нет, ты не умрешь! А если б даже и умер… то все же поспособствуешь истреблению этого гнусного общества и тому, что эта язва церкви будет вырвана с корнем!..

– И я умру осчастливленный тем, что послужил такому благому делу! – проговорил Санта Северина глухим голосом.

– Благодарю тебя! – повторил папа. – Теперь… подай мне… это распятие… Боже, помилуй меня, если я согрешил пред Тобой!

Бедный старик сделал усилие, приподнял голову и коснулся своими бледными губами изображения Святого Мученика, который всегда был и будет единственной надеждой того, кому уже не на что надеяться, утешением умирающих и светлым лучом, рассекающим мрак неизвестного нам мира.

Это усилие окончательно истощило силы папы. Голова его упала на подушку, он обратил свой последний взор на Санта Северина, как бы прося его исполнить свои обещания, и испустил дух. Пий IV как владыка и как первосвященник заслуживал многих порицаний, но он заслуживал также и прощения Всевышнего, так как всегда действовал по убеждению, думая, что поступает именно так, как должно.

Лейб-медик поднес зажженную свечу к губам папы и, видя, что пламя не колеблется, воскликнул:

– Его святейшество папа Пий Четвертый умер!..

– Сообщите об этом кардиналу Альдобрандини и велите капитану швейцарской стражи сейчас же прийти сюда! – приказал Санта Северина, который в эту торжественную минуту подавил свое горе, чтобы думать только об исполнении последней воли усопшего.

Капитан, старый, преданный и испытанной честности солдат, явился тотчас же. Приказания, отданные ему кардиналом, были ясны, точны и безотлагательны, и он вышел, чтобы неукоснительно исполнить их.

Действительно, минуту спустя толпа слуг с дикими криками ворвалась в комнату папы. Никто не мог дать ей отпора, так как там находился один только Санта Северина, молившийся, стоя на коленях, у смертного одра папы.

Кардинал встал и жестом приказал выйти этим бесстыдным и по большей части пьяным мерзавцам. Но вино придавало им смелость, которой бы у них иначе не хватило в присутствии кардинала, с минуты на минуту могущего сделаться папой. На приказание Санта Северина они ответили взрывом хохота и принялись отворять ящики и тащить все, что только им попадалось под руку.

Но в коридоре раздались тяжелые шаги, вошли швейцарцы и, не говоря ни слова, начали бить грабителей по головам шпагами плашмя. Двое из них, у которых нашли добычу, были арестованы, другие поспешно разбежались. Арестованные были, по приказанию кардинала, заперты в темницу дворца.

– Если я стану папой, – сказал задумчиво Санта Северина, – первым моим актом правосудия будет повесить этих двух разбойников.

И вполне уверенный, что после столь энергичного поступка его уже не будут больше беспокоить, он снова погрузился в свою молитву. Когда пришли его коллеги, то они еще более утвердились в намерении вручить папство этому праведнику, найдя его коленопреклоненным и молившимся у смертного одра папы.

X. Черный папа

Карло Фаральдо с истинным удовольствием исполнял нетрудные обязанности, наложенные на него саном послушника. Он заботился о нескольких чрезвычайно ценных картинах, принадлежащих иезуитам, должен был каждый день прочитывать несколько отрывков из «Духовных упражнений» святого Игнатия, этой зловещей, изламывающей человеческие мозги машины, изобретенной с таким глубоким знанием дела основателем ордена иезуитов. А также должен был прочитывать в часы, для него наиболее удобные, несколько недлинных молитв; все же остальное время был свободен делать, что ему вздумается.

Венецианец проводил свой досуг, прогуливаясь под высокими деревьями парка, прилегающего к монастырю, и лелеял ту мечту, которая столь сильно повлияла на его молодую жизнь.

Фаральдо полнел, и, хотя это и портило немного элегантность его фигуры, которой он так гордился, тем не менее это указывало на отличные материальные условия, доставляемые орденом своему послушнику.

Действительно, одним из главных правил иезуитского ордена (правило, на которое так жестоко, но без всякого повода, позже нападали янсенисты[46]) было делать дорогу, ведущую в рай, удобной и приятной для послушников, вместо того чтобы усыпать ее терниями и колючками, как то делают другие ордена.

Молодой человек возмутился только однажды: тогда, когда отец настоятель, желавший приучить его к повиновению, приказал ему оставаться целые два часа, запершись в своей келье и читая «Духовное упражнение».

Венецианец особенно ненавидел это чтение, он с ужасом замечал, что этот мистический трактат оказывал на него пагубное влияние; он боялся поддаться ему и самому сделаться иезуитом.

С другой стороны, нельзя было не читать: двери послушнических келий оставались всегда открытыми, и отцу настоятелю весьма легко было следить за исполнением своих приказаний.

Но когда молодой человек попробовал противодействовать, отец настоятель вежливым, но твердым тоном заявил ему, что его никто не удерживает как пленника и что если он не в состоянии свыкнуться с правилами ордена, то всегда свободен удалиться из монастыря, прибавив, что в таком случае он может вполне располагать тем платьем, драгоценностями и деньгами, которые были на нем при вступлении его в монастырь. Это предложение прозвучало для юноши нешуточной угрозой.

Куда бы он пошел, если бы гостеприимный дом иезуитов запер перед ним двери? А потому он покорился своей судьбе и добросовестно начал раздумывать над книгой Игнатия, а в особенности над тем местом, где тот убеждает верующего считать себя воином Христа.

К тому же (это не должно казаться ни невероятным, ни необъяснимым) молодой человек начал мало-помалу чувствовать, что подпадает под влияние атмосферы, окружающей его в монастыре. Отвращение, которое он поначалу испытывал к монастырской жизни, уже исчезло.

Так как было устранено все раздражающее и задевающее его самолюбие, то его характер смягчился. Он еще не был одним из тех нравственных трупов, которые, по правилам Игнатия, и есть лучшие из его последователей, но он уже становился безразличным человеком, в котором стушевывались прежние впечатления и который, не отдавая себе в этом отчета, все более и более подготовлялся к принятию той окончательной формы, какую его воспитатели сочтут нужным придать ему.

Между прочим, он уже начал интересоваться тем, что происходило в монастыре, несмотря на то, что иезуитское воспитание уже приучило его поднимать глаза только тогда, когда прикажут, и знать только то, что ему позволяли знать.

Таким образом, он очень заинтересовался прибытием в монастырь двух иезуитов, из которых одного он уже видел несколько раз, другого же никогда не видал; но он не выдал ни одним движением мускулов лица своего любопытства.

Первый из этих иезуитов был отец Еузебио, тот испанский монах, который наводил ужас на кардинала Санта Северина; другой был дряхлый старик в совершенно изношенном подряснике, он шел очень медленно, опираясь на посох.

Старик пришел чуть позже отца Еузебио, вошел со смиренным видом, делая все возможное, чтобы не быть замеченным, и ответил глубоким поклоном на поклон привратника.

Настоятель, сидевший в приемной, увидев этого смиренного старика, встал и хотел двинуться ему навстречу. Но взгляд незнакомца заставил его опять сесть, с гордым и равнодушным видом ответить на смиренный поклон бедного старика.

Карло заметил все это и был этим очень смущен.

Он уже достаточно знал обычаи ордена, чтобы догадаться, что преувеличенное смирение незнакомца и притворное равнодушие, выказанное к нему другими, говорили о чрезвычайно высоком сане этого по виду столь ничтожного человека. Юноша убедился бы в справедливости своего заключения, если бы мог присутствовать при разговоре, происходившем в самой маленькой и беднее всех убранной келье монастыря.

Как только отец Еузебио остался наедине с незнакомцем, то быстро схватил левую его руку и смиренно поцеловал надетое на ней простое кольцо. Это кольцо было из филигранного[47] серебра и не имело бы никакой ценности в глазах непосвященного, но тем не менее ни у одного государя не нашлось бы в сокровищнице ни одной драгоценности, превосходившей по цене стоимость скромного колечка, надетого на палец старика. Оно служило признаком таинственной и могущественной власти, с которой должны были считаться и монахи; это был скипетр незримого властелина, которого все боялись и который не боялся никого. Словом, это было кольцо генералиссимуса ордена иезуитов. И этот бедный, оборванный, на вид столь презираемый другими иезуитами патер, кланявшийся так смиренно, и был сам великий генералиссимус ордена, преемник Лойолы, черный папа. Правда, другой генерал номинально занимал этот высокий пост. Народ знал ученого и уважаемого теолога, носившего титул генерала ордена и в качестве такового официально сносившегося с папой и с частными лицами, имевшими какие-либо сношения с иезуитами. Но по обычаю ужасного общества настоящим его властелином не был всем известный генерал. Рядом с ним стоял настоящий властелин, тот таинственный socius, существование которого и служило основанием иезуитскому ордену и у которого сосредоточивались все тайны общества. Socius’а знали только очень немногие, главные избиратели, прошедшие уже все градации этого общественного организма и посвященные уже в третьи тайны. Никто, кроме этих олигархов, не имел власти в ордене; из них выбирался товарищ генерала, которому, в сущности, принадлежала вся власть и который был хранителем традиций ордена. Подставной генерал мог быть выбран из иезуитов и не достигших еще высшей градации; в таком случае он не знал своего настоящего властелина и жил, окруженный тайными шпионами, не зная даже, кто такие эти шпионы, повсюду невидимо следившие за ним. Напротив, socius не только должен был быть избран непременно из главных избирателей, но и быть самым старым и осторожным из них, а также обладать большой долей опытности и высоким умом; сверх того, он должен был совершенно слиться с интересами ордена и смотреть на его величие как на свое собственное. Измена или какой-нибудь неосторожный поступок подставного генерала могли нанести обществу только легкий вред; напротив, измена socius’a, их тайного монарха, была бы непоправимо пагубна для общества, так как он знал все тайны ордена и в руках его находилось все, начиная со списка агентов, кончая сокровищами ордена.

Вот чем был этот человек, великий по своему честолюбию, как все сильные натуры, человек, презиравший видимую роскошь, чтобы тем легче сохранить действительную власть, и соглашавшийся ходить согбенным и оборванным на глазах людей, чтобы тем сильнее сознавать всю безграничность своего могущества, когда оставался наедине с собой.

Старик резко прервал изъявления почтения отца Еузебио.

– Итак, – сказал он, – вы говорили с главным кардиналом?..

– Да, я говорил, но с тех пор произошли новые события, которые мне необходимо сообщить вашей святости.

– Вы говорите о процессе Барламакки?..

– Именно так, монсеньор. Приказом кардинала Санта Северина предписано приостановить допросы и велено перевести заключенного в лучшую и более просторную камеру. Такие меры обыкновенно предшествуют скорому освобождению.

– Но по какому же праву Санта Северина отдал такие распоряжения? Ведь он не камерлинг!..

– Вам известно, монсеньор, что, по нашему настоянию, кардинал был выбран генеральным комиссаром в процессе этого нехристя, следовательно, его власть была уже довольно велика и при жизни папы, в настоящее же время, когда папский престол не занят, она стала безгранична. С другой стороны, кардинал Альдобрандини, имеющий как камерлинг папскую власть, пока не избран новый папа, очень близок с кардиналом Санта Северина, на которого он смотрит как на будущего папу.

– Теперь передайте мне ваш разговор с главным кардиналом.

– Он радостно встретил меня, говоря, что наши желания будут исполнены. И прочитал мне имена тридцати восьми кардиналов, обязавшихся подать голос за Санта Северина, так что его немедленное избрание несомненно.

– Кроме этих слов, были еще и доказательства?..

– Из беседы с кардиналом я понял, что, исключая двух неаполитанцев, в которых нельзя быть уверенными до тех пор, пока не состоится голосование, другие обязались действительно. К тому же и тех, что уже приехали, достаточно для первого тура избрания.

– Что вы ему ответили? – спросил старик, окинув иезуита своим мрачным взглядом.

– Я ему ответил, что боюсь, чтобы его усердие не было слишком преждевременно, что нужно было прежде получить инструкции от святого отца, генерала нашего ордена…

На губах иезуита появилась легкая усмешка, когда он услышал этот намек на конституционального владыку, власть которого принадлежала ему.

– Может быть, вы были не правы, поступив таким образом, – сказал старик после короткого размышления. – Эти слова могут внушить некоторое подозрение главному кардиналу, и мы можем встретить серьезные препятствия, когда дело дойдет до настоящих выборов.

– Разве я должен был допустить, чтобы обстоятельства сложились так, что выбор Санта Северина стал бы неизбежен?..

– Еузебио, вы более всех других общих избирателей способствовали тому, чтобы известным образом определить мое поведение относительно Санта Северина. Очень вероятно, что без вас я допустил бы его гибель со всеми его коллекциями, этим последним остатком язычества, которое вместе с Львом X было столь пагубно для католицизма.

– Вы правы, монсеньор, – сказал испанец, покорно опуская голову. – Я был уверен в этом человеке, так как тщательно изучил его; мне казалось трудным заставить его принять бенефицию[48], но раз он ее принял, я думал, что он будет принадлежать нам телом и душой.

– И тем не менее вы видите?..

– Повторяю вам, что вы правы. Но хотя я себя и упрекаю в этой ошибке, хотя и говорю, что серьезность поручения, доверенного ему, как первое испытание, послужила, быть может, поводом к возмущению его слабой души, тем не менее мне кажется, что должно иметься какое-нибудь особенное обстоятельство, уничтожившее в глазах Санта Северина важность слова, данного им тому, кто его спас.

– Я знаю это обстоятельство, – холодно сказал старик socius.

– Вы его знаете, монсеньор?.. – воскликнул Еузебио. – И не противоречит целям ордена, чтобы и я его знал?..

– Нисколько… В этом деле, Еузебио, я, естественно, считаю вас ответственным лицом, и, несмотря на вашу ошибку, которую никак нельзя поставить вам в вину, я все же хочу доверить вам дальнейшее ведение этого дела.

Иезуит не мог подавить радостного движения, несмотря на самообладание, которое являлось одним из главнейших качеств его сана.

– Вот что случилось, – прибавил старик, – Санта Северина говорил с умиравшим папой.

– Но Пий Четвертый был нашим приверженцем; он мог дать своему предполагаемому преемнику только благоприятные для нашего ордена советы.

– Вы ошибаетесь, Еузебио, Пий Четвертый не являлся нашим другом, и очень вероятно, что он предостерег своего любимца против предполагаемых поползновений нашего общества.

– Но вся жизнь Пия Четвертого была постоянным доказательством его преданности иезуитам.

– Это потому, что он нас боялся, Еузебио, только потому, что он нас боялся! Пий Четвертый боялся всего; боялся быть обеспокоен посреди своего мирного отдохновения, боялся ссор и неприятностей, которые могли произойти вокруг его престола, в среде его кардиналов. Но больше всего он боялся быть отравленным!..

И старик с каким-то странным выражением посмотрел в лицо отца Еузебио.

– Нелепый страх, – сказал общий избиратель, чтобы сказать что-нибудь.

– Без сомнения, Еузебио. Хотя и случается, что общество считает необходимым ускорить действие природы на некоторые препятствия, встречаемые им на пути, но в этом не было необходимости относительно Пия. Факт, что он постоянно дрожал за свою жизнь, что поэтому он выказывал любовь к нашему ордену, которая на самом деле была чистейшей ненавистью.

– Это не важно! – задумчиво прошептал Еузебио. – Папа, который повиновался бы нам вследствие любви или страха, стал бы во всяком случае драгоценным орудием…

– Я согласен с этим; но Санта Северина не такой человек, чтобы им можно было овладеть посредством страха. Вы сами говорили, что самая большая трудность состояла в том, чтобы заставить его взять бенефицию, так как его душа высокомерна, а гордость велика.

– И все-таки его неблагодарность доказывает низость и подлость его характера! – воскликнул испанец, не склонный простить Санта Северина того, что тот разрушил построенное им здание.

– Почему же? Хоть он и считал себя обязанным быть нам благодарным, но чувство благодарности, питаемое им к Пию Четвертому, его благодетелю, всегда преобладало в нем. На смертном одре Пий Четвертый, облеченный торжественным величием последних минут жизни, не мог не произвести на него неотразимого впечатления, когда высказал ему свою последнюю волю и научил его, как избавиться от обязательства по отношению к нам, заплатив свой долг… Немудрено, что Санта Северина между двумя обязанностями избрал наиболее благородную и высокую. Где же вы тут находите низость и подлость?

– Значит, мы побеждены! – прошептал Еузебио, ударив себя по лбу. – Такой прекрасный план, подготовленный с таким знанием людей, с такой заботливостью по отношению ко всем частностям…

– Исключая одной только, Еузебио. Зачем вы допустили кардинала к смертному одру папы?!

– Монсеньор… я не думал… я не мог себе представить, что чувства Пия…

– Вот в чем ваша ошибка, Еузебио! Не будь этой торжественной сцены и огромного значения слов умирающего, Санта Северина считал бы себя обязанным исполнить свои обязательства по отношению к нам, и ваш план, который, нужно сознаться, был составлен совсем недурно, удался бы вполне.

– Столько бесполезных издержек! – прошептал иезуит.

– Об этом не заботьтесь! Я думаю, что одним из первых распоряжений нового папы, если только кардинал сделается им, станет возмещение нам всех убытков. Но нужно рассудить, стоит ли выданная сумма того, чтобы допустить до возведения в папское достоинство нашего врага, врага самого коварного, так как он был одним из наших слуг.

– Что же делать? – воскликнул иезуит, ломая себе руки в припадке полного отчаяния. – Кардиналы уже обещали, партия подготовлена, народное возбуждение, внушенное нами, достигло высшей степени, избрание другого папы было бы небезопасно…

– Действительно, обстоятельство это весьма важно, – медленно проговорил глава иезуитов, пристально глядя в глаза отца Еузебио. – Этот человек поставлен нами столь высоко, что столкнуть его с этой высоты может только Сам Господь.

– Господь не совершит для нас чуда, – сказал отец Еузебио с недоверчивым видом.

– Чуда?.. Мы не нуждаемся в чем-либо таком, что нарушало бы или останавливало естественные законы природы. Например, разве было бы что-либо противоестественное в том, что человек, еще молодой и вполне здоровый, внезапно умер бы от припадков какой-либо непредвиденной болезни?..

– Нет, такого рода случаи бывали не раз, – отвечал Еузебио слегка изменившимся голосом.

– Тогда никто не увидит в этом чуда, – прибавил старик. – Профаны, не знающие, какие важные интересы бывают иногда скомпрометированы существованием какого-нибудь… препятствия… не знают также, что на самом деле Провидение прекратило это неудобное существование…

– Монсеньор, – решительно сказал испанец, – я буду молиться… молиться усердно… чтобы Господу угодно было избавить орден от этих препятствий. Но не совершу ли я греха тем, что возжелаю зла моему ближнему?

Генерал пожал плечами.

– Что вы называете злом? – сказал он спокойно. – То, что сделано с целью помешать злу, становится уже благом… Если смерть одного человека нужна для возвеличивания славы Божией, эта смерть уже не есть зло, а благо… не считая того, что иногда, умирая в мире с Господом и в молодых еще годах, этот человек спасается от опасностей, которым бы он, без сомнения, подвергся по ухищрениям дьявола…

– В таком случае, монсеньор, я буду молиться, – сказал Еузебио, – и надеюсь, что Господь услышит мою молитву. Но чтобы быть более уверенным в том, что Бог исполнит ее, хорошо было бы, чтобы ваша эминенция дозволила и мне присоединить к моим молитвам другую особу…

– Другую особу!.. Но кого же?..

– Герцогиню Анну Борджиа.

Глаза socius’a странно засверкали.

– Вы истинный сын незабвенного Игнатия, – сказал он. – И когда Бог призовет меня к себе, я надеюсь, что наши братья признают вас наиболее достойным быть моим преемником.

– Не говорите этого, монсеньор!.. – воскликнул глубоко взволнованный отец Еузебио. – Вы слишком нужны, и доверие, которым вы меня удостаиваете, доставляет мне так много счастья, что я не ищу и не желаю ничего иного в жизни.

– Должности, подобные нашим, не доставляют счастья, напротив, они налагают на нас весьма тяжелые обязанности, и никто не имеет права отказываться от них или желать их. Итак, что касается другого… вы меня поняли.

Генерал протянул руку, и Еузебио поцеловал ее в порыве почтительной нежности. Пусть не думают, что эти два монаха лицемерили, выказывая друг другу взаимную любовь и уважение; в их отношениях не было ни капли того лицемерия, которое составляет их силу в обыденной жизни. Они и в самом деле были искренни.

Оба они принадлежали к числу рафинированных злодеев, изобретших целый ряд софизмов, чтобы с чистой совестью оправдывать все преступления, которые они считают нужным совершить в том случае, когда эти преступления по крайней мере нужны для общей цели, которая и оправдывает в их глазах все средства.

Например, отец Еузебио, который скорее бы умер от голода, чем тронул хотя одну мелкую монету, принадлежащую другому, нисколько не стеснялся обманывать раскаивающихся умирающих, с целью заставить их сделать завещание в пользу иезуитов. Самое бессовестное мошенничество, совершенное в интересах ордена, казалось ему столь же достойным похвалы, сколь достойно порицания было бы всякое мошенничество, совершаемое ради своих собственных интересов.

Также и генерал ордена, человек святой жизни, не имевший никаких связей с материальным миром (у него не было семьи), стоявший уже одной ногой в гробу, человек, который счел бы своей обязанностью ополчиться как грозной проповедью, так и всем авторитетом своей могущественной власти против каждого, кто бы решился покуситься на жизнь христианина, тем не менее совершенно хладнокровно и с чистой совестью рассуждал о насильственной смерти одного из наиболее уважаемых и праведных духовных лиц, о смерти человека, долженствующего через несколько дней быть возведенным, с согласия отцов церкви, в сан наместника Христа.

Итак, мысль о подобном преступлении, способная ужаснуть даже людей развращенных, нисколько не возмущала совести обоих иезуитов. Им удалось убедить себя, что они делали все это во славу Божию, что, следовательно, во всех их поступках не могло быть никакого преступления. Так как при этом каждый из них понимал, какую громадную пользу приносят они общему делу, то понятно, что они любили и уважали друг друга. Еузебио почитал в старике могучий ум, поднявший орден иезуитов в продолжение своего таинственного двадцатилетнего правления на недосягаемую высоту. Что же касается генерала, то он ценил в Еузебио терпеливую волю, решительность, смелость, доходившую до способности сделаться мучеником, и его обширный ум. Он с удовлетворением думал, что после его смерти орден найдет в Еузебио плечи, способные сдержать столь громадную тяжесть, как управление всем католическим миром.

Это извращение не только инстинктов, но и ума, было глубоко и искусно рассчитанным делом рук Игнатия Лойолы. Его полурелигиозные, полумистические учения, замечательно искусно составленные и сообразующиеся со способностью духа к восприятию их, представляют собой квинтэссенцию иезуитского ордена. Они служат объяснением и причиной его побед и поражений. Учения эти, распространившиеся в то время, когда невежество и суеверие царили над миром, рухнули, как только образование и знание распространились в нем. Теперь же, когда папой Львом XIII[49] возвращены все старинные права иезуитам, они снова начали действовать.

Будьте настороже, господа либералы!

XI. Змея против змеи

– Герцогиня нездорова и не может никого принять, – ответил сухим тоном мажордом Рамиро Маркуэц одному господину, одетому в полудуховную-полусветскую одежду, настойчиво желавшему видеть Анну Борджиа.

Но тот, нисколько не смущаясь этим, вынул из кармана странно вырезанной клочок бумаги и сказал, подавая его мажордому:

– Передайте ее светлости этот значок, и она меня примет, если б даже у ее постели находился исповедник, принимающий ее последнюю исповедь.

Уверенность этого человека произвела действие на мажордома; каталонец, минуту тому назад не хотевший и слышать о передаче какого-либо поручения, поторопился исполнить требование таинственного посетителя и тотчас же доложил о нем своей госпоже.

– Потрудитесь войти. Герцогиня еще не совсем здорова, но ради того, кем вы посланы, согласна принять вас.

Легкая усмешка тронула губы незнакомца, который тем не менее пошел за каталонцем, не сделав никакого замечания.

Герцогиня ждала в кабинете, убранном в строгом стиле, на стенах его висели большие картины религиозного содержания.

Она полусидела, чтобы не сказать лежала, на диване. Ее элегантная фигура исчезала в складках широкого шелкового шлафрока, довольно эффектно оттенявшего бледное и красивое лицо выздоравливающей. Анна Борджиа только недавно оправилась после серьезной болезни. Хотя физическая болезнь ее и была в сущности пустяком, так как рана на руке затянулась очень быстро, и молодая, здоровая кровь по-прежнему стала обращаться в залеченных венах, но, кроме того, она перенесла тяжелую нравственную болезнь.

Тайны, которыми была окружена Анна Борджиа, были таковы, что невозможно было пренебречь письмом или предупреждением, откуда бы оно ни явилось. Мажордом, верный доверенный герцогини, мог бы многое порассказать об этом.

Женской гордости и самоуверенности великой грешницы была нанесена незаживающая рана, и она действительно думала, что не перенесет ее. Нашелся человек, который обладал ею и мог рассказать об этом!..

Человек этот был приговорен ею к смерти и выжил. Он оскорбил и ранил ее и разгуливал на свободе, тогда как она, внучка папы Александра и племянница Цезаря Борджиа, лежала больная и не могла отомстить ему! Эта мысль сначала глубоко потрясла девушку; потом, когда молодой организм взял верх над болезнью, она чуть не помешалась. Она бредила и в своем бреду соединяла два имени, как бы связанные фатальным совпадением: имя убитого ею д’Арманда и имя Фаральдо, чуть не убившего ее самою. Она называла оба эти имени, рыча, как дикий зверь, потом в ужасе прятала голову под простыню: ей казалось, что она видит Карло Фаральдо, приближающегося к ней с кинжалом в руке, и затем вдруг лицо смелого венецианца, как по волшебству, превращалось в лицо д’Арманда.

Этот страх не был ей внушен раскаянием. Душа девушки была слишком порочна, чтобы на нее могло повлиять подобное чувство, которое уже само по себе есть начало духовного возрождения. Он проистекал вследствие злости, оскорбленной гордости, а также ненависти к этому человеку, знавшему все, ненавидевшему ее и все еще жившему. Все это в высшей степени возбуждало потрясенный организм Анны Борджиа.

Рамиро Маркуэц ухаживал за ней все это время с ревнивой заботливостью матери, он не позволил ни одной из камеристок приблизиться к постели больной, так как они могли бы узнать важные тайны.

Зная характер больной, а также и мысль, наиболее ее преследующую, он не переставал повторять ей:

– Поправляйтесь скорее… Я найду его и убью!..

Это было действительно самым лучшим средством против болезни, угнетавшей герцогиню; доказательством тому служит то, что немного дней спустя оно победило болезнь; в настоящее время уже сама герцогиня побуждала мажордома к поискам врача.

В продолжение болезни герцогиня не хотела никого принимать, исключая своей двоюродной тетки, княгини Санта Кроче, особы знатной и обладавшей истинно испанской гордостью. Когда княгиня пришла к Анне, то та сказала ей, что умирает, и привела ее в восторг чистотой и искренностью выраженных ею религиозных чувств.

Даже болезнь служила дрожавшей за себя лицемерке для развития ее планов и для того, чтобы составить себе репутацию!..

Она думала, что поручение, переданное ей через Рамиро Маркуэца, было очень важно или шло от очень высокого лица, а поэтому решилась впустить посланного в святилище, откуда были изгнаны и близкие родственники.

Незнакомец вошел с низким поклоном. Его зоркие глаза, быстро осмотрели все убранство комнаты и потом остановились с выражением любопытного беспокойства на лице Анны. Легкая усмешка удовольствия мелькнула на его губах.

Видимо, изящные и энергичные черты лица Анны Борджиа и ее глаза, горящие мрачным огнем, заслужили одобрение этого знатока людей.

– Итак, вы посланы?.. – спросила Анна, отвечая кивком головы на смиренный поклон незнакомца.

– Ваша светлость могли видеть по бумаге, которую я прислал вам, кем я послан, – почтительно ответил неизвестный.

– Но я хочу узнать точнее!.. – нетерпеливо ответила герцогиня. – Бумага может быть потеряна и всякий может найти ее…

– Ваша светлость позволит мне заметить, что подобное предположение не очень-то лестно для его величества короля испанского, в привычки которого, без сомнения, не входит затеривать такие важные бумаги.

– Значит, вы посланы моим дядей? – спросила герцогиня.

– Его католическое величество передал мне собственноручно это поручение, – сказал незнакомец, легко избегнув прямого ответа на вопрос.

– Но мне кажется, что мой дядя имеет обыкновение сноситься со мной через духовных лиц своего двора, когда желает сообщить что-либо важное.

– Вы правы, ваша светлость; действительно, и я принадлежу к святому ордену, хотя и недостоин этого.

– А, вы, значит, отец?.. – небрежно спросила Анна.

– Еузебио из Монсеррато, посвященный монах иезуитского ордена.

Анна посмотрела на монаха с большим любопытством. Она уже слышала об иезуитах, с некоторого времени о них часто говорили, и общество начинало интересоваться этой властной конгрегацией, заставлявшей исполнять свои требования как королей, так и пап.

Испанский король в особенности прослыл защитником и покровителем этого ордена, которому он предоставил большие привилегии во всех своих владениях, взамен чего пользовался его безграничной преданностью, так как сила иезуитов и заключалась именно в настойчивости, с которой они защищали своих друзей, сохраняя всю свою желчь и все свои кары для недругов.

Поэтому иезуит, бывший другом короля испанского, должен был быть человеком могущественным, одним из тех людей, для ума которых не существовало никаких тайн, а для совести – никаких оков.

Последовало короткое молчание. Собеседники смерили друг друга взором, как борцы, измеряющие силы противника перед началом смертельной схватки.

– Без сомнения, король дал вам какое-нибудь поручение ко мне? – спросила Анна после короткого молчания.

– Поручение словесное, ваша светлость.

– Это все равно: сан посланного и несомненный знак доверия короля, предъявленный вами, удостоверяют меня также и в подлинности слов, которые вы мне передадите.

– Благодарю вас, ваша светлость, – сказал иезуит, отвешивая еще более низкий поклон, нежели в первый раз, и целуя руку герцогини. – Поручение его величества заставляет меня говорить о вещах чрезвычайно… щекотливых.

Анна Борджиа обманулась в значении этих двусмысленных слов.

– Если вы боитесь нескромных ушей, отец мой, – сказала она, улыбаясь, – то успокойтесь; нас никто не подслушивает, и к тому же устройство этого кабинета таково, что никто не может нас услышать, если бы и захотел.

– Это меня радует, ваша светлость, потому что тайна, о которой я должен говорить, принадлежит более вашей светлости, нежели моему государю.

– Принадлежит мне?! Это интересно узнать… Скажите же, о чем вы намереваетесь говорить со мной?..

– О ядах, герцогиня.

Анна Борджиа была вылита из стали, ее нервы могли выносить какие угодно сильные потрясения, но тем не менее при этих словах, брошенных ей прямо в лицо иезуитом, она побледнела еще более.

– Я вас не понимаю, отец мой! – сказала она слегка изменившимся голосом. – Садитесь и объясните мне, что вы имеете в виду.

– Я объясню вам в двух словах, – сказал иезуит, с неловким видом садясь на стул. – Его величество слышал о смерти некоего д’Арманда…

Нервное движение герцогини показало отцу Еузебио, что стрела попала в цель.

– Этот шевалье д’Арманд, – продолжал он равнодушно, – умер, как говорят, от отравы; удар, нанесенный ему потом кинжалом, должен был замаскировать действие яда. Его величеству донесено, что доктора, которым было поручено вскрытие тела, все согласны в том, что он умер от яда, но они не сумели определить, каким ядом был он отравлен. Вот этой-то научной тайной и интересуется мой августейший патрон.

Пока иезуит говорил, Анна успела оправиться, ее обычная энергия вернулась к ней.

– Я не имею права выяснять причину любопытства моего дяди, – сказала она с оттенком легкой иронии, – но напрасно ищу мотива, по которому он прислал вас ко мне.

– Он прислал меня к вам потому, что ваша светлость, может быть, сможете найти рецепт, по которому составляют этот драгоценный яд.

– Его величество ошибается, – спокойно ответила герцогиня, – я никогда не обращалась к моим фамильным архивам, чтобы проверить эти истории о ядах, о которых ходит так много слухов; говоря откровенно, я даже и не верю в правдивость этих досужих вымыслов.

– Ваша светлость, я буду умолять вас тщательнее проверить ваши воспоминания, – ответил иезуит с поклоном.

По мере того как обращение и слова иезуита становились все более и более почтительными, Анна все сильнее ощущала нарастание заключавшейся в них угрозы.

– Зачем вы спрашиваете меня об этом? – воскликнула она, уступая раздражению, которое столь ослабляет спорящего. – И почему я должна отвечать на ваши вопросы?..

– Потому, что одна особа, которую ваша светлость отлично знает, уверяет, что вы в состоянии исполнить мою просьбу, – с хладнокровной твердостью ответил отец Еузебио.

– Одна особа!.. И кто же этот негодяй?..

– Это Карло Фаральдо, состоящий послушником в монастыре Святого Игнатия…

Анна встала бледная, дрожащая.

– А я его исповедовал, – прибавил безжалостный монах, также вставая со стула.

Глаза девушки сверкали, как у тигрицы, и она, словно в забытьи, начала что-то искать вокруг себя.

– Ваша светлость, может быть, ищет способ избавиться от самого преданнейшего из слуг своих? – спокойно сказал иезуит. – Если это так, то я, к сожалению, должен предупредить вас, что принял все меры, чтобы моя смерть не осталась неотомщенной… не ради себя, так как моя жизнь ничего не стоит, но ради поверенных мне чрезвычайно важных интересов…

Горячая слеза обожгла лицо герцогини. Эта женщина, которая с сухими глазами и с жестокой усмешкой на устах присутствовала при смерти стольких несчастных, выпивших смерть в ее поцелуях, оплакивала теперь свою униженную гордость, но не смела возмутиться. Нога, попиравшая ее так безжалостно, была вылита из бронзы: сопротивляться было бы бесполезно. Герцогиня опустила голову.

– Возможно ли! – воскликнула она минуту спустя в порыве негодования и злости. – Возможно ли, что мой дядя, опекун и единственный близкий родственник, оставшийся у меня после смерти моего отца, прислал ко мне своего поверенного с единственной целью оскорбить меня!..

– В чем вы нашли оскорбление, ваша светлость? – возразил иезуит еще смиреннее. – Его величество хочет знать во что бы то ни стало, что это за яд, и иметь флакон этого знаменитого препарата. Без сомнения, было бы неосторожностью доверить его кому-либо другому, но католический король так благочестив и столь достойный сын церкви Божией, что нечего опасаться…

Анна сделала движение. Благочестивость и религиозность Филиппа II были достаточно известны; всякий знал, что он не отступил бы даже и перед смертью тысячи человек, если бы они ему мешали. Если ему понадобился яд, то это значило, что был кто-то лишний на сем свете. Но не это интересовало Анну. Она скорее думала о том, что может получить благодаря нескольким каплям яда: прощение или забвение прежних преступлений?

– Предположим, – проговорила она почти весело, – что в архивах моего дома я найду рецепт… и что, изучив его со вниманием, смогу составить по нему препарат…

– Подобное предположение как нельзя более согласуется с желаниями его величества… а также с интересами вашей светлости, – сказал Еузебио, кланяясь.

– Итак, предположив это, я могу надеяться, что мой дядя… и его союзники… оставят меня в покое?

– Ваша светлость всегда можете рассчитывать на покровительство вашего августейшего дяди и на почтительную преданность нашего ордена.

– Не будем тратить понапрасну слов! – воскликнула девушка, нетерпеливо топнув ногой. – Если я вам дам то, что вы у меня просите, король испанский и ваше общество обязуются ли стать моими друзьями?

– В этом не может быть и сомнения, ваша светлость.

– И защищать меня при необходимости?..

– Против всего и против всех! Это у нас в обычае по отношению ко всем тем, кто за нас, – твердо ответил Еузебио.

– А пожертвуют ли моими врагами, если б мне вздумалось наказать их?

– Понятно, что недруги наших союзников есть также и наши недруги, но… – Иезуит остановился.

Невольный страх закрался в душу герцогини.

– Как, разве вы не можете дать обязательства?

– О да… мне даны широкие полномочия… но при одном условии, и это условие так серьезно, что я раскаиваюсь, что не высказал его раньше вашей светлости.

– Посмотрим, в чем дело…

– Вот в чем. Ваша светлость – это не я так думаю, а его величество король испанский – может послать моему повелителю какой-нибудь напиток, выдав его за настоящий яд Борджиа, но король чрезвычайно дорожит своим авторитетом и никоим образом не желает быть обманутым.

– Что же я должна сделать, чтобы убедить дядю, что я его не обманываю? – спросила герцогиня, начинавшая понимать.

– Доказать его величеству, посредством убедительного опыта, что это действительно тот самый знаменитый яд.

Перед глазами герцогини разорвалась туманная завеса, и она поняла наконец, чего пришел требовать от нее иезуит.

Она быстро подошла к Еузебио, взяла его за руку и, пристально глядя ему в глаза, сказала:

– Я должна отравить кого-нибудь?

Иезуит понял, что нельзя более прибегать к столь любимым им уверткам, и сделал утвердительный знак головой.

– Кто это?.. Знаю я этого человека?.. Может ли это меня скомпрометировать?

– Я не уполномочен ответить на этот вопрос, – сухо сказал иезуит. – Его величество просто желает, чтобы одно лицо, жизнь которого может помешать исполнению августейших планов, исчезло с лица земли.

– Эта особа служит помехой королю испанскому!.. Значит, дело идет о человеке высокопоставленном… Духовный он или мирянин?..

– Это кардинал, ваша светлость.

– Я не согласна! – решительно заявила Анна. – Страх перед какой-то неверной и отдаленной опасностью слишком слаб, чтобы побудить меня на такое безумное дело. Я могу за это быть колесована, несмотря на все покровительство моего дяди.

– Опасность эта вовсе не неверна и не отдаленна, напротив, она близка и неминуема, – сказал иезуит тихо и с оттенком угрозы в голосе. – У нас есть доказательства, а если понадобится, то пытка их дополнит.

– Пытка! – воскликнула Анна, бледнея.

– Ну да, конечно, Боже мой! Не все ваши слуги столь испытанной верности, как этот добрый Рамиро Маркуэц, который, могу вас в том уверить, действительно драгоценный мажордом. Что же касается уважения к высокому имени, то самое большее, что может сделать наша святая инквизиция, это избегнуть публичности исполнения приговора… Но вы отлично знаете, что не один принц был благополучно задушен в темнице!..

Несчастная Анна напрасно билась в железной сети, которую ее усилия заставляли все теснее и теснее сжиматься вокруг нее. Спокойствие иезуита указывало на то, что он сознавал в себе силу исполнить то, что говорил.

– Его имя, его имя! – воскликнула девушка с лихорадочным нетерпением.

– Кардинал Санта Северина.

– Но ведь это самый популярный кардинал из всей священной коллегии! И его готовы избрать в папы!

– Вот именно этого-то мы и желаем устранить, герцогиня. Если бы кардинал Санта Северина взошел на папский престол, то интересы Испании и нашего ордена могли бы сильно пострадать.

– Но как же мне встретиться с ним? – спросила девушка, которая уже чувствовала себя втянутой в механизм этого непреодолимого организма, называемого орденом иезуитов.

– Попросите его исповедать вас… Герцогиня Борджиа имеет право избрать себе в исповедники, кого пожелает.

– Как могу я накануне конклава беспокоить знаменитейшего из кардиналов, чтобы покаяться ему… в пустяках!..

– Вы не будете каяться ему в пустяках, герцогиня, – сказал серьезно иезуит. – Вы заслужите его доверие, рассказав ему… то, что знаете.

– Мне рассказать подобные вещи… священнику?

– Но ведь вы же покаялись в них мне, герцогиня! – сказал иезуит невозмутимо.

– Вам… это другое дело… вы уже и без того все знали… – прошептала герцогиня, вздрогнув. – И, во всяком случае, и этого уже слишком много; я не хочу, чтобы этот человек ужаснулся и оттолкнул меня, как отвратительную, ядовитую гадину…

– Он-то!.. Да он бросится к ногам вашим, умоляя вас удовлетворить его страсть или его любопытство… Разве вы не знаете глубоко артистической натуры кардинала; его увлекает любая новинка, и одного желания узнать то, что им еще не изведано, достаточно, чтобы заставить его забыть все другое…

– Хорошо… я повинуюсь… – мрачно сказала Анна, – но когда я все исполню, когда я завершу это ужасное дело?..

– Тогда, герцогиня, вы будете знать, что весь орден иезуитов, люди и деньги, будут находиться в полном вашем распоряжении; все препятствия будут сглаживаться под вашими стопами; неприятные свидетели исчезнут, вы сделаетесь во сто раз могущественнее… Как враги, мы безжалостны, но зато мы умеем также быть и союзниками, которых ничто не смущает и не страшит.

Говоря это, иезуит низко поклонился и направился к двери. Герцогиня дала ему дойти до порога; потом, словно движимая непреодолимой силой, позвала его назад.

– А Карло Фаральдо? – спросила она.

– Вы непременно хотите иметь его в своих руках? – усмехнулся отец Еузебио.

– Мне надо, чтобы он умер в самых жесточайших муках, – злобно сказала герцогиня.

– Что ж, мы постараемся удовлетворить ваше требование. Но в свою очередь… не забывайте!..

XII. Исповедь

Конклав еще не начался, так как оставалось выполнить некоторые формальности.

Между тем кардинал Санта Северина жил еще в своем прежнем жилище, окруженный дивными произведениями искусства, теперь вполне ему принадлежащими.

Вид этих сокровищ уже не был для него столь неприятен с той поры, как слова умирающего папы указали ему возможность уплатить долг, а следовательно, и разорвать связывающие его ненавистные цепи.

К тому же с недавних пор им овладела другая страсть, он мечтал о другом идеале, который не был уже чистым искусством.

В первый раз в жизни, после того как он вечно любовался бронзовыми и мраморными богинями и женщинами, кардинал Санта Северина мечтал о женщине, состоящей из плоти и крови. В первый раз холодная страсть к искусству уступила место страстным желаниям, пробуждаемым в крови людей чувственной любовью.

Санта Северина держал в руках запечатанное письмо, пристально смотрел на него и не решался его распечатать, как бы боясь слишком скоро узнать решение своей судьбы.

– Я сумасшедший, – шептал кардинал, ходя большими шагами по своему кабинету, устланному мягким ковром. – Ведь она развратница… чудовищная Мессалина… отравительница…[50] Она сама покаялась мне в этом… Ее поцелуи смертельны, в ее объятиях яд! История дома Борджиа, переполненная ужасами, не заключает в себе ничего, что бы могло сравниться с жестоким хладнокровием этой женщины, сеющей смерть на своем пути…

И тотчас же, в припадке страсти, воскликнул:

– Да!.. Но она так хороша!.. И если бы она полюбила меня…

Вдруг его лицо исказилось от мучительного страдания.

– Меня любить? – прошептал он. – Ей, которая убивает ради забавы страстно влюбленных в нее красивейших юношей… ей полюбить старого безобразного прелата?.. А все же, если моя страсть будет ею отвергнута, то ни искусство, ни трон не заставят меня забыть ее.

Он вдруг направился к огромному венецианскому зеркалу, во весь рост отразившему его высокую, стройную фигуру.

– А ведь мои сорок восемь лет не слишком заметны на моем лице, – сказал он задумчиво, голосом, полным надежды, – моя фигура не так безобразна, как я воображал… Кто бы мог подумать, что я кончу тем, что стану заниматься этими внешними преимуществами, которые я уже так давно оставил смешным ганимедам[51], имени которых никто не будет помнить… Санта Северина, ты поздно начинаешь сходить с ума… но зато не шутя!

По правде говоря, кардинал напрасно так беспокоился о своей наружности. Его изящная, сильная фигура, меланхолическая красота его истинно аристократического лица, выражение величия и ума на его царственном лице – все это неизмеримо возвышало кардинала над элегантными юношами большого света. В глазах женщины с изящным вкусом, а Анна Борджиа была таковой, такой мужчина, как Санта Северина, должен был быть во сто раз привлекательнее всех этих изысканных франтов, конкуренции которых он так боялся.

Немного успокоенный такими рассуждениями – какой человек не способен тешить себя иллюзиями, если только ему представится хоть малейшая на то возможность, – кардинал решился, наконец, распечатать письмо. Когда он открыл его, то в комнате распространился тонкий и приятный аромат, опьяняющий аромат, хорошо знакомый кардиналу. Это был тот самый аромат, который так сильно способствовал тому, чтобы вскружить ему голову в то время, когда в его уединенном кабинете Анна Борджиа каялась ему в грехах, придававших такую странную, ужасающую привлекательность дьявольской красоте этой девушки.

Чтение письма повергло кардинала в род какого-то экстаза. Он покрыл его поцелуями и прошептал:

– Я пойду, я во всем буду ей повиноваться… А если она и со мной поступит так, как с другими?.. Если она зовет меня, чтобы отдаться мне и потом убить меня?..

Он улыбнулся с гордым презрением.

– Что ж за беда? Я ведь ее знаю: она не убьет меня, пока не отдастся мне… а этого с меня довольно…

И кардинал тщательно спрятал письмо в секретный ящик.

Дьявольские предсказания иезуита, построенные на превосходном знании человеческого сердца, сбылись точь-в-точь.

Санта Северина легко согласился выслушать исповедь Анны Борджиа, думая, что дело идет об одной из тех робких девочек, приходящих в ужас от самого пустого греха, словно сатанинские когти уже распростерты над ними.

С другой стороны, слух о благодеяниях и о благочестии внучки Александра VI достиг и его ушей. Каково же было его изумление, смешанное с ужасом, когда он узнал, что прекрасное создание, стоявшее перед ним на коленях, было развратным чудовищем и что обманчивая красота лица соединялась в ней с одной из тех порочных душ, какие лишь изредка порождает природа.

Результат, предвиденный иезуитом, получился немедленно. За первым чувством отвращения, наполнившим вначале душу кардинала, последовало странное чувство непреодолимого любопытства. Ему хотелось узнать этого дикого зверя в образе человеческом, хотелось изучить эту низкую душу, столь сильную тем, что она скрывалась за самой невинной и прекрасной наружностью в мире…

Кардинал Санта Северина имел блестящий ум и великодушное сердце. Эти-то два качества, казалось, долженствовавшие спасти его, послужили, напротив, причиной его погибели. Его столь высокий ум заставил его всеми своими силами стараться разрешить прекрасную тайну, находившуюся перед его глазами, а сердце убеждало его, что такой человек, как он, мог протянуть руку помощи этой порочной девушке, чтобы спасти ее душу. Ему казалось, что порочная жизнь, которую вела до той поры Анна, была следствием некоторого рода заблуждения, причиной которого была чрезвычайная молодость, живая и энергичная кровь, сознание своего богатства и почти безграничной власти – сознание роковое по своему пагубному влиянию на молодые умы. А Анне Борджиа минуло едва только шестнадцать лет, когда она оказалась свободной, располагающей собой по собственному желанию и окруженной безмерной роскошью, дозволявшей ей удовлетворять всем капризам ее развращенного воображения.

Итак, кардинал смотрел на все преступления Анны как на следствие временного опьянения, от которого он льстил себя надеждой излечить ее, употребив на то небольшое старание. Ему улыбалась приятная роль отца, утешителя и искупителя, примененная к такой обольстительной девушке, какой была герцогиня Борджиа.

Но вот овечка вместо несколько дикого сопротивления, которого ожидал от нее кардинал, начала возбуждать пастыря своими ласками и слезами… Она кончила тем, что очаровала этого благородного и гордого человека, носившего свою кардинальскую мантию, словно королевскую. Она дала ему понять, что ее страстное желание избавиться от обладавших ею любовников происходило оттого, что она понимала всю их ничтожность. О, если бы она встретила человека сильного и властного, человека с обширным умом и твердым характером… настоящего человека!.. Она бы привязалась к нему, как собака привязывается к своему господину, она бы жила только, чтобы любить его, служить ему, и с радостью умерла бы, чтоб только избавить его от какой-нибудь неприятности…

Говоря эти слова, Анна не спускала своих жгучих глаз с кардинала, нежно сжимала его руки и иногда орошала их слезами…

Что же должно было произойти?

Кардинал был побежден. Сначала он тайно полюбил девушку, призывал ее в уединении своих бессонных ночей, мечтал о ней со всей горячностью пылкого темперамента и со страстностью, присущей людям, большую часть своей жизни проведшим, не любя ни одной женщины.

Короче говоря, во время частых свиданий, которых кающаяся грешница требовала от своего духовника, глаза, вздохи и лицо кардинала выдали его очень скоро.

Анна увидала, что плод созрел, и решилась встряхнуть дерево насколько то было нужно, чтобы он упал. Она с величайшим искусством, присущим даже самой невинной женщине, заставила кардинала сначала в иносказательной, а потом и в более ясной форме признаться ей в любви.

Кардинал принужден был высказаться, так как она довела его до такого состояния, что он не мог более хранить своей тайны, и мало-помалу выдал ей ее своими безумными, отрывистыми, как рыдания, речами.

А Анна, эта сирена, приняла признание робко и стыдливо и, рыдая, дала понять кардиналу, что и она также страстно его любит и что ее приводит в отчаяние позор ее прежней жизни, делающий ее недостойной этого высокого чувства.

Однажды став на эту дорогу, они не могли не сойтись. Письмо, которое кардинал покрывал поцелуями в порыве безумной радости, было более, нежели простым обещанием.

В этом письме она его предупреждала, что в тот же самый вечер калитка парка дворца Борджиа откроется, если в нее захочет войти князь святой римской церкви, без сомнения, переодетый…

Скорее ночь забыла бы последовать за днем, нежели кардинал не явился бы на это свидание.

В назначенный час он был у дворцовой калитки, переодетый в великолепный костюм кавалера, скрываемый от глаз любопытных широким плащом.

Было чрезвычайно любопытным зрелищем видеть глядящимся в зеркало знаменитого своей добродетелью и знаниями кардинала, которого католический мир собирался возвести в сан первосвященника. Любовь превратила в юношу этого сильного и могущественного человека. Она внушила зрелому и рассудительному кардиналу те же ребячества, которые в других людях казались ему достойными отвращения и насмешки.

С другой стороны, разве это было неестественно?

Без сомнения, сатана должен был радоваться такой победе; и, как всегда, и в этом случае, так же, как и во всех других, его лучшим и вернейшим помощником была и будет женщина. В действительности кардинал, затянутый в кавалерский кафтан, не представлял собой несчастной фигуры. Напротив, при виде его можно было бы сказать, что он создан сидеть на лошади и вести в битву полк, со шпагой наголо.

У дверей ждал неизменный Рамиро Маркуэц.

Добряк мажордом удивился и огорчился новым капризом своей госпожи, которую до тех пор он видел всецело погруженной в мысли о мщении.

Он также был смущен и испуган, видя, что новый избранник, вместо того чтобы быть привезенным во дворец с обычными предосторожностями и с завязанными глазами, пришел сам и знал, что идет во дворец Борджиа. Но на все замечания верного слуги герцогиня ответила только тремя словами: «Это ради мести…»

Тогда Маркуэц успокоился, потому что для него на свете не было ничего более священного и неоспоримого, как право его госпожи, желавшей отомстить за себя.

Кардинал, все еще сопровождаемый мажордомом, прошел через парк. Два или три раза ему показалось, что он слышит между кустами подозрительный шум, и тогда он вспомнил ужасные признания Анны Борджиа.

Ему пришло на ум, что этот дворец сделался гнездом убийц и что, может быть, позади этих чащ были спрятаны браво[52], предназначенные для уничтожения докучных свидетелей распутства их госпожи, и его рука схватилась за эфес висевшей у него на боку шпаги.

Но тотчас же одна мысль заставила его улыбнуться.

«Если она даже и хочет это сделать, – сказал он себе, – то сделает это после… И эти дураки, заплатившие жизнью за счастье, стоящее в тысячу раз больше, более достойны скорее зависти, нежели сожаления».

К тому же многое способствовало и убеждению кардинала в абсурдности его опасений. Не было принято никаких предосторожностей, чтобы скрыть его приход во дворец, что было бы непременно сделано, если его намеревались убить. Напротив, каталонец почтительно проводил его до кабинета донны Анны, поднял портьеру и доложил о приходе кардинала, как будто это был простой визит.

– Милости просим! – встретила его герцогиня, вставая, чтобы принять влюбленного, и снова садясь.

Анна была одета так, как должна быть одета женщина ее сана, ожидающая почтенного и важного посетителя.

Она не употребила ни одной из тех искусных утонченностей, которые обыкновенно служили ей, чтобы возбуждать чувства своих гостей в направлении, согласном ее желаниям. Санта Северина остановился в нерешительности, со шляпой в руке, на пороге. То, что предстало глазам его, было так непохоже на то, чего он ожидал, что он смутился и не знал, как держать себя.

Но Анна улыбнулась ему своей очаровательной улыбкой и сказала:

– Поди сюда, мы одни… совсем одни…

Он сделал два шага вперед, потом, уступая непреодолимому порыву, бросился к ногам герцогини Борджиа.

Ужин был накрыт не в той комнате, где перебывали один за другим столько несчастных, приговоренных к смерти.

Упоенный любовью, гордостью и счастьем, Санта Северина любовался прекрасной и белой, как снег, рукой Анны, видневшейся из широких рукавов каждый раз, как она поднимала амфору или бутылку, чтобы налить вина своему возлюбленному. В глазах Анны тоже сверкало счастье. Она смотрела на кардинала совсем иначе, нежели на прежних своих любовников: в ее взгляде горело пламя страсти, которое заставило бы призадуматься отца Еузебио из Монсеррато, если б он мог их видеть.

Вдруг глаза Анны наполнились слезами.

– Что с тобой, моя дорогая? – воскликнул изумленный кардинал. – Не оскорбил ли я тебя чем-нибудь?

– Нет… о нет… а все же ты причина моих слез.

– Говори, скажи, что тебя огорчает, и я в одну минуту рассею твою печаль.

– Генрих, – сказала молодая девушка, с некоторого рода наслаждением произнося его имя, столь давно не слышанное кардиналом. – Генрих, видел ты, каким образом я тебя впустила в этот дворец?.. Ты пришел один, но если б ты захотел расставить целую сотню браво вокруг моего жилища, я ничего бы не предприняла, чтобы помешать этому.

– А зачем же мне было это делать? – спросил кардинал с преднамеренным удивлением.

– Потому что ты знал, что идешь в дом преступлений, Генрих; потому что женщина, отдавшаяся тебе с такой робостью, имеет страшное пристрастие. И мне грустно думать, что ты пришел сюда, как на бойню, и что ты только и успокоил себя тем, что дал знать своим друзьям, куда ты пошел… чтобы они могли прийти спасти тебя или отомстить за тебя, если это понадобится…

– Ты с ума сошла, Анна, – серьезно сказал кардинал, – и я не простил бы тебе этой обиды, если бы не понимал твоего беспокойства. Никто не знает, что я пошел сюда, и, если б ты пожелала заставить меня заплатить ценой жизни за то счастье, каким ты меня одарила, то ты не пострадаешь от этого, так как никто не знает, что я здесь.

– Как! Ты мог обезопасить себя от возвращения одного из моих кровавых капризов и этого не сделал? Зная кошмарные тайны моего дома, ты пришел сюда один, не приняв никаких мер предосторожности?!

– Я не имел на это права, Анна, – сказал кардинал со свойственным ему благородством. – Да если бы даже я и имел его, к чему мне защищаться? Жизнь будет дорога мне лишь до тех пор, пока ты ее скрашиваешь своей улыбкой; если ты меня разлюбишь, смерть покажется мне заслуженной и приятной.

Герцогиня схватила белую аристократическую руку возлюбленного и поднесла ее к своим губам.

– О, если бы я знала тебя раньше!.. – прошептала девушка голосом, в искренности которого нельзя было сомневаться. – О, если бы ты первый узнал мои поцелуи и открыл моей душе рай любви, я была бы теперь женщиной, достойной лечь у ног твоих и обожать тебя! Между тем как теперь… – И Анна закрыла лицо руками.

– Все одни и те же мысли, – заметил с оттенком нежного упрека Санта Северина. – Я должен еще раз повторить тебе, что ты совершенно не виновата в том, что произошло, как не виноват пьяница, убивающий и ранящий во время опьянения. Только теперь пробудился твой рассудок, только теперь владеешь ты собой и только теперь живешь. Люби и забудь все это, Анна, и Бог простит тебя!

Нетрудно было объяснить себе популярность кардинала и то обаяние, которое распространялось на всякого, кто его слушал. Безупречная красота его лица становилась особенно величественной, когда он в изящных выражениях развивал какую-нибудь благородную мысль, зародившуюся в его уме. Можно было бы сказать, что чудные произведения искусства, на которые он имел привычку любоваться, оставили на лице его отражение своей величественной духовной красоты. Как прекрасен был свет, разлившийся по его лицу, когда он излагал дивную теорию всепрощения!

Анна слушала его с восторгом.

Между тем ночь проходила, кардинал должен был вернуться домой; он встал и сказал, что уходит. Анна Борджиа хотела подать ему прощальный бокал, тот самый, в который, по уговору с иезуитом, она предполагала влить смертельный напиток. Но флакон, заключавший в себе яд Борджиа, не был вынут из своего тайника, хотя Санта Северина, рыцарь до мозга костей и храбрый до безумия, не оборачиваясь, смотрел в окно, выходившее в сад, пока герцогиня наливала бокал. Анна три раза подносила руку к груди, где был спрятан смертоносный флакон, и всякий раз с ужасом отдергивала ее. Наконец она, казалось, на что-то решилась.

– Генрих, – сказала она взволнованным голосом, – ты выпьешь этот бокал вина за мое здоровье… но с одним условием.

– С каким?

– Ты позволишь, чтобы я прежде тебя отпила из него. О, это просто суеверие… но ведь все влюбленные суеверны…

Санта Северина улыбнулся и кивнул головой в знак согласия. Он отлично понимал этот способ успокоить его, избранный герцогиней, и был ей за это безмерно благодарен, хотя из утонченной деликатности и сделал вид, что не заметил этого. Выпив бокал, любовники расстались после бесконечных прощальных ласк. Рамиро Маркуэц, позванный госпожой, широко открыл глаза, услышав от нее формальное приказание проводить монсеньора до двери.

Кто же мог так изменить достойную наследницу Борджиа?

«Она колебалась, – говорил себе кардинал, – ее жестокий инстинкт несколько раз готов был превозмочь любовь, но любовь наконец победила… Анна возродилась, и спасла ее моя любовь!..»

И безграничная неземная радость наполнила душу прелата.

В это же время Анна шептала: «Я бы скорее умерла, нежели убила его… Я теперь признаю, что это не каприз; я его люблю, люблю до безумия! Я сумею защитить его… и в его любви найду забвение и прощение всех совершенных мной преступлений…»

Но оба они рассуждали, не принимая в расчет могущества ордена иезуитов.

XIII. Четыре главных избирателя

Дом, в который мы введем теперь читателя, имеющего терпение следовать за нами, расположен на берегу Тибра и как раз на улице, называемой в настоящее время via Giulia. Это двухэтажный домишко жалкого вида, убогий и разрушившийся. Соседи, которые, в сущности, живут в лучших помещениях, знают привратника, полупомешанного старика, грубые манеры которого и частые порывы бессильной злобы веселят соседских мальчишек.

В этом доме жил всего один старик; никто доподлинно не знал рода его занятий. Но так как одевался он всегда довольно прилично и постоянно посещал ближайшую церковь Сан-Джиованни Флорентийского, то многие из этого заключали, что он служил патером этой церкви в качестве ключаря или церковного старосты.

Два раза в месяц к старику приходили какие-то посетители. Это были, по-видимому, три добродушные и ничтожные личности, одетые весьма скромно, как одеваются люди небогатые.

Два раза в месяц для них накрываются приборы на столе синьора Джулио, таково имя предполагаемого церковного старосты.

Привратник, который был также и единственным слугой в доме, ждет с нетерпением этих случаев, потому что в эти дни ему поручают купить вино и провизию, и он каждый раз получает за труды; что же касается трех посетителей, то, судя по словам все того же привратника, трудно найти людей более спокойных и производящих менее шума. Они разговаривают редко и всегда вполголоса; тем не менее они сочли нужным кое-что рассказать о себе привратнику, который поэтому и знает, что гостя № 1 зовут мессир Бернардо, что он флорентиец, продавец шелка, вдовый, детей не имеет и что он суперинтендант своего прихода; что гость № 2, которого зовут доктор Паоло, миланский медик, переехавший в Рим за своим священством, кардиналом Спиноло; что гостя № 3 зовут капитаном Фердинандом, что он калабриец, старший офицер полка его католического величества.

Как видно, церковный староста, несмотря на незначительность занимаемой им должности и на скромность своего жилища, имел очень почтенных знакомых. Он, впрочем, объяснял этот факт тем, что воспитывался у своего дяди каноника, в доме которого и познакомился со всеми этими почтенными личностями.

Что верно, так это то, что хотя только одна из этих личностей принадлежала к военному сословию (чего, впрочем, нельзя было подозревать, судя по виду храброго офицера), все же ничто не могло сравниться с военной точностью, с какой эти рыцари вилки являлись 15-го и 30-го числа в дом достопочтенного синьора Джулио.

– Будьте уверены, что они приготовляются к этому обеду трехдневным постом, – ехидно замечал привратник, и хотя он был в состоянии судить, насколько скромны были эти пиры, все же приглашаемые на них казались ему настоящими паразитами.

Но оставим болтовню и оценку привратника, который, будучи лицом второстепенным, может находиться только в глубине сцены нашего рассказа, и перейдем прямо на второй этаж, где происходит пир, даваемый церковным старостой своим трем гостям. Говоря по правде, невозможно было найти другого такого монашески скромного пира, как пир четырех друзей.

На этот раз 15-е число пришлось в пятницу, поэтому наши гурманы как строгие блюстители предписаний церкви велели подать вареную рыбу, гарнированную морковью и луковицами. Немного хлеба, кусок козьего сыра и бутылка белого вина дополнили этот банкет, о котором привратник рассказывал такие чудеса.

Достоуважаемый доктор Паоло налил себе полстакана вина, с видимым удовольствием попробовал его и выпил маленькими глотками.

– Достопочтенный брат Джулио, – сказал знаменитый ученый, – я не удивляюсь, что ваше здоровье находится всегда в таком цветущем состоянии, если вы поддерживаете его этим замечательным нектаром…

Надо заметить, что этот столь замечательный нектар заставил бы сделать гримасу сколько-нибудь разборчивого римского кучера. Капитан Фердинанд в свой черед отпил этого ужасного напитка и объявил, что он боялся бы погубить свою душу, если бы продолжал изучать такие пагубные лакомства.

– Не осуждайте меня прежде, нежели выслушаете, дорогие братья, – сказал, улыбаясь, синьор Джулио. – Это вино появляется здесь только в торжественных случаях, то есть тогда, когда я имею честь вас угощать, а в остальное время вы знаете, каков мой обычный напиток…

И он указал на графин, наполненный водой, к которому, впрочем, и приглашенные прибегали часто.

Этот разговор, казалось, указывал на то, что четыре человека, собравшиеся в вышеупомянутом доме, были или страшные бедняки, или невероятные скряги, могущие перещеголять даже и Гарпагона.

Продолжение нашего рассказа покажет, что они не были ни тем ни другим.

Вскоре скромная провизия была съедена. Наши собеседники встали из-за стола, словно люди, побывавшие на пиру, достойном Сарданапала[53].

– Нужно сознаться, – сказал мессир Бернардо, говоривший с резким флорентийским акцентом, – нужно сознаться, что мы большие обжоры!.. У нас был сегодня необычайно роскошный пир!.. Лукулл[54] ужинал у Лукулла…

– Ведь это только два раза в месяц, брат мой, – сказал снисходительным тоном маэстро Паоло, – два раза в месяц мы можем позволить такое маленькое излишество… Мы ведь состоим из души и тела, и надо давать удовлетворение как первой, так и второму.

Между тем вошел привратник и убрал со стола. Он заметил с большим неудовольствием, что от вареной рыбы, на остатки которой он сильно рассчитывал, не осталось ничего, кроме костей да головы.

Когда он вышел, мессир Джулио подошел к двери, тщательно запер ее и опустил тяжелую портьеру, препятствовавшую доступу как воздуха, так и звука. Или синьор Джулио очень боялся простуды и ревматизма, или подобные предосторожности означали, что четверо собравшихся должны были беседовать о весьма важных вещах. Хозяин дома повторил свои манипуляции во всех углах, потом, видимо, удовлетворенный, уселся посреди комнаты, где другие собеседники уже давно заняли свои места.

Как бы по волшебству, торжественная серьезность сменила любезно шутливый тон, господствовавший в разговоре, веденном до сих пор этими синьорами. Казалось, что вместо старых холостяков, собравшихся, чтобы забыть на минуту жизненные невзгоды, видишь перед собой министров, собравшихся порассуждать о наиважнейших государственных интересах. И действительно, эти лица стояли выше всяких министров; это были таинственные владыки, могущество которых было тем более страшно, что оно не было известно толпе. Это были четыре главных избирателя иезуитского ордена, высший совет этого учреждения, всемогущие владыки, разрешавшие с общего согласия самые важные вопросы и часто выносившие приговоры об уничтожении государств и о смерти государей и пап.

Всего главных избирателей было, собственно, пять. Посмотрим же, по каким причинам пятый, которым был наш друг, отец Еузебио, не присутствовал на заседании этого мрачного синедриона[55].

– Братья мои, – сказал мессир Джулио, предварительно набожно перекрестившись, – по вашему поручению я просил пятого главного избирателя, нашего сотоварища Еузебио, не присутствовать на этом заседании. По обычаю нашего ордена эта просьба равносильна сообщению о том, что сегодня будут обсуждать избрание его в главы ордена.

Все наклонили головы в знак согласия.

– Но прежде всего, – прибавил хозяин дома, – позвольте мне сообщить вам о подробностях поручения, возложенного на меня, как на старейшего из главных избирателей, нашим покойным братом генералом socius’ом ордена.

– В котором часу он умер? – спросил купец.

– Вчера, в восемь часов вечера, – сказал маэстро Паоло.

– По уставу ордена его должен был лечить доктор, состоящий членом нашего ордена; я думаю, что еще более будет согласоваться с желанием законодателя, если вместо простого члена это будет главный избиратель.

– Совершенно верно, – подтвердили другие.

– Письменная исповедь умирающего была записана мной и подписана им самим. Наш брат Паоло прибегнул к своему искусству, чтобы дать умирающему силы подписать ее. Вот эта исповедь; я прочту ее, согласно нашим обычаям.

Эти объяснения, принимаемые иезуитами со спокойной молчаливостью людей, слушающих вещи им уже известные, недостаточны для читателя, которому мы должны дать более полное представление о странной организации этого тайного комитета.

Пять главных избирателей хотя и должны были быть учреждены и избраны на большом собрании иезуитов одиннадцатого года, тем не менее избирались не им. Когда один из избирателей умирал, четверо других собирались и выбирали особу, долженствовавшую заменить его, из лиц, считаемых ими наиболее достойными этой чести. Об этих выборах никто ничего не знал, исключая секретаря общего собрания, передававшего приказания пяти начальников младшим членам ордена.

Когда умирал официальный генерал ордена, то есть бывший таковым в глазах публики, пятеро избирателей не действовали прямо. Выборы происходили на большом собрании, и избрание должно было быть утверждено папой, который в этом случае, казалось, абсолютно повелевал армией этих новых янычар католической веры. Но высшие избиратели тотчас же ставили рядом с генералом socius’a, который и был облечен истинной и полной властью. Избрание socius’a оставляло вакантным пост главного избирателя, который тотчас же замещался по голосованию четырех остающихся избирателей.

Такова была эта удивительная организация, уничтожавшая индивидуума, чтобы отдать все его силы в абсолютное распоряжение ордена; это – высшая система обезличивания, по которой все таланты, все способности и даже все пороки различных членов конгрегации должны были служить к упрочению величия этого обезличенного организма, по-видимому, абстрактного, но тем не менее пугающе реального.

Подобное учреждение, если б оно имело целью утвердить чье-либо могущество, богатство и счастье, хотя бы и самого главы общества или лиц, стоящих еще выше его, должно было бы необходимо обрушиться под давлением собственной тяжести.

Такая железная система уничтожения личности и постоянного самопожертвования непременно бы разбилась, если бы в основании ее лежало благо одной, десяти или даже сотни лиц. Но Лойола устроил совсем иначе: он построил свой орден на одной идее – идее господства церкви над всем миром. Глубоко изучив человеческую душу, он побудил к самопожертвованию меньших, указав им на самопожертвование высших; потребовал от простого брата, чтобы он отказался от личных желаний и надежд, не связанных с благом ордена, указав на пример генерала и всех высших начальников, так как и они тоже не имели ни воли, ни интересов, ни надежд, не относящихся к ордену.

Таким образом, вся сумма этих сил, напряжение всех этих желаний, мистическое влияние всех этих жертв соединялись, чтобы составить одно чудовищное и непреодолимое целое, род вооруженной косами колесницы, которая, как колесница Джаггернаута, двигалась по земле, давя людей и людскую совесть, превращая все в пассивное состояние трупа перед господствующей идеей иезуитов: perinde ad cadave er.

Ни один иезуит, каков бы ни был его сан, никогда не был вполне свободен. Стремление лично воспользоваться неограниченной или выборной властью, стремление, столь пагубное для всякой демократической республики, не имело места в ордене иезуитов.

Правила ордена позволяли иногда иезуиту оставаться одному, но никогда не допускалось, чтобы два иезуита разговаривали между собой без того, чтобы третий не присутствовал при их разговоре. Правило это так строго соблюдалось, что когда прогуливались три иезуита вместе и один из них принужден был почему-либо отстать от других, то остальные два должны были разойтись или молчать до тех пор, пока к ним присоединится третий товарищ.

Таким образом, желающий захватить в свои руки правление орденом не мог найти какую-либо поддержку или друга; первый, кому бы он доверился, выдал бы его, и яд вскоре избавил бы орден от неудобного члена.

Но в чем именно искусство и гениальность организации Игнатия Лойолы и его двух сподвижников, Лефевра и Лейнеца, достигли высшей степени, так это в выборе и составе главных избирателей. По уставу, они не могли быть лицами духовными и должны были жить в миру, иметь профессию и исполнять какие-нибудь общественные должности, одним словом, быть настоящими гражданами.

Кому бы пришло в голову, что этот мирный купец, этот честный остряк был иезуитом первой категории, одним из главных избирателей? А блестящий офицер, с героической храбростью шедший в атаку на французских солдат; а доктор, прославившийся большим числом удачных излечений; и, наконец, скромный церковный староста, столь малоуважаемый своим привратником? Они на самом деле не имели в себе ничего такого, что бы могло дать возможность узнать в них начальников самого могущественного католического ордена, товарищей неограниченной власти черного папы.

Таким образом, власть иезуитов проникала во все классы общества; никто не мог считать себя защищенным от ее ударов, никто не мог надеяться скрыть от нее свои мысли, потому что кто бы мог сказать наверное, являлся или не являлся агентом ордена артист, с которым он шутил, священник, у которого он исповедался, простой разносчик, приносивший ему на дом вино, и т. д.

Были также и женщины, служившие ордену могущественным орудием влияния и принадлежащие ко всем классам общества, начиная от княгини и кончая прачкой. Таким образом все члены этого общества шли и стремились к единственной цели: к увеличению могущества ордена, к уничтожению появлявшихся со всех сторон противников диктатуры римской церкви и цепей, наложенных старинной схоластической теологией на свободу мысли.

Церковный староста вытащил из кармана шкатулочку, на которой остановились с выражением какого-то почтительного беспокойства взгляды трех его товарищей.

– Вот кольцо генерала, – сказал синьор Джулио, показывая им серебряное колечко, уже виденное нами на руке старика. – А вот завещание, – прибавил он, вынимая из той же шкатулочки свиток, который он развернул и прочел:

«Уго Маранда, посвященный монах ордена иезуитов, это мое завещание и моя исповедь.

Готовый предстать перед Господом, я объявляю и по совести думаю, что всегда делал все возможное для увеличения могущества ордена, возведшего меня в этот сан, и для распространения по всему миру святой католической веры.

Объявляю, что если иногда и совершал или приказывал совершать поступки, подлежащие, может быть, осуждению обыденной морали, то делал это всегда в интересах ордена, постоянно пренебрегая всяким удовлетворением моих личных страстей и желаний.

Поэтому я умираю спокойно, надеясь, что Бог по своему бесконечному милосердию простит меня, признав, что даже тогда, когда мои руки, казалось, были запятнаны преступлениями, намерения мои были чисты.

Объявляю, что я способствовал сокращению страданий короля французского Франциска I, двух кардиналов и довольно большого числа политических деятелей. Эти смерти были настоятельно необходимы для интересов религии и ордена.

Назначаю моим преемником, если на то последует согласие общих избирателей, преподобного отца Еузебио из Монсеррато. Он обладает всеми необходимыми качествами для занятия этой должности, которую я занимал столь незаслуженно. Прошу моих братьев согласиться на это назначение, которое, со своей стороны, я считаю согласующимся и с их желаниями.

Я возложил на отца Еузебио поручение, известное также и главным избирателям. Здесь, с моего смертного одра, я подтверждаю необходимость данного ему поручения и настаиваю, чтобы орден как можно скорее заставил сойти со сцены указанную мною личность.

Тайные бумаги, хранившиеся у меня по правилам ордена, были мною уничтожены, как только я почувствовал, что силы мои убывают в сильной степени. Только два документа отданы мною братьям Джулио и Паоло, так как я считаю их сохранение необходимым для будущности нашего ордена».

– Эти два документа, – прибавил Джулио, прервав чтение, – условие заговора триумвирата, подписанное в Париже герцогом де Луиза, маршалом де Сант Андреа и герцогом Лоренским; и обязательство, которым кардинал Санта Северина удостоверяет, что всегда будет повиноваться приказаниям нашего ордена. Так как, кажется, триумвиры и кардинал имеют намерение не выполнить этих обязательств, то я думаю, что оплакиваемый нами брат был прав, позаботившись о сохранности этих документов.

Остальные братья сделали утвердительный знак головой, и синьор Джулио продолжал:

– «Прошу братьев обратить внимание на дела во Франции, где подготовляются весьма важные события, могущие принести церкви и ордену большую пользу или великий вред, смотря по тому, хорошо или дурно будут они направлены.

Особенно умоляю моего преемника и высших избирателей, не стесняясь, приказывать все необходимое для успеха задуманных ими предприятий, и помнить, что тот, кто работает для торжества религии и во славу Божию, не может обращать внимания, сообразуются ли с обыденной моралью средства, употребляемые им.

В Риме, с моего смертного одра в доме ордена иезуитов.

Уго Маранда».

Таков был этот документ. Он один мог бы указать на те причины, по которым орден иезуитов фатально должен был распространиться по всему католическому миру. Кем были на самом деле величайшие политики, искуснейшие полководцы и обширнейшие умы в сравнении с этим обществом людей, деятельности которых не прерывала даже и сама смерть?

Когда человек обыкновенный (профан, как говорили иезуиты) находится при смерти, то его мысли сейчас же претерпевают неизбежные и сильные изменения. Интересы власти, богатства и гордости исчезают, и человек остается слабым и нагим, со своими грехами и ничтожеством, лицом к лицу с мрачной таинственностью смерти. Для иезуита этого ужаса не существовало.

Все, даже и самые добродетельные люди, действуют ради какого-либо более или менее благородного интереса, в котором и заключается их слабость. Есть желающие разбогатеть, возвысить свой род, есть такие, которые довольствуются бесплодным и опьяняющим призраком славы. Эти надежды, эти желания и страхи, которые неизбежно их сопровождают, как бы открывают окно в сердце человека, сквозь которое могут проникнуть убеждение или страх. Никто не может считать себя неуязвимым, потому что у каждого есть свои надежды и опасения. Только иезуит стоит выше или по крайней мере вне человечества. У него нет страха, смущающего обыкновенных смертных; действуя в интересах ордена, он отлично знает, что ему нечего страшиться – ни суда человеческого, ни правосудия Божия. Само собой разумеется, что мы говорим об иезуитах убежденных и верующих, о таких иезуитах, которые, как Уго Маранда, умирали с убеждением, что исполнили свой долг и что они войдут в царство небесное, несмотря на совершенные ими преступления, так как они были совершены ими ради процветания ордена. Кроме того, как бы ни были обширны и велики замыслы одного человека, как бы долга и деятельна ни была его жизнь, приходит момент, когда смерть разрушает великолепно задуманные планы, которые и остаются неосуществленными, потому что невозможно, чтобы преемники и последователи его имели бы столько же сил, сколько имел их он. Для иезуитского ордена смерти не существует. Его работа никогда не прекращается, его предприятия никогда не бывают задуманы или исполнены одним человеком; всем управляет род бессмертного сената, имеющего незыблемые традиции, так как он сам себя обновляет посредством выборов. Как венецианская олигархия могла в продолжение двенадцати столетий сохранить неприкосновенность своего могущества и единство своего плана, так и таинственный сенат ордена правит, как правил три столетия назад, и можно сказать, что дух, воодушевляющий этот ужасный синедрион, тот же самый, который воодушевлял его во время Лойолы, столь тщательно избирались новые лица на различные посты, по мере того как они оставались вакантными. Джулио заговорил снова.

– Братья, со смертью нашего уважаемого отца Уго Маранда мы снова сделались абсолютными властителями. То, что мы решим, станет законом для большого совета и для всех монахов ордена. Каково ваше решение?

– Мне кажется, – заметил мессир Бернардо, – что решение почти уже принято с той минуты, как мы просили брата Еузебио не приходить сюда.

– Это ничего не значит. Еузебио отлично знает, что мы сохраняем неприкосновенной нашу свободу действий и что, если нам угодно будет избрать кого-либо другого, то никто не сможет возражать против нашего решения.

– Разве вы имеете какое-нибудь возражение против избрания брата Еузебио? – спросил Паоло.

– Против него… я ничего не имею. Но он испанец, и в качестве такового он послушен воле короля католического. С другой стороны, мне кажется, что власть короля испанского уже достаточно велика, так что нет необходимости еще более увеличивать ее.

– Брат мой, – сказал с некоторой строгостью Джулио, – вы поступили последним в число главных избирателей, поэтому позвольте мне, как старшему из вас, сделать вам замечание.

– Я приму его с подобающим почтением, – смиренно ответил главный избиратель.

– Я должен сказать вам, что вы еще, насколько я понимаю, не успели освободиться от некоторых ложных идей, внушенных вам в миру. Вот, например, ваше возражение против Испании доказывает только одно, а именно, что для вас пустые названия наций имеют еще какую-то ценность, тогда как они должны были бы абсолютно не существовать для вас. Вы, в качестве итальянца, высказали ваше замечание против увеличения могущества испанцев.

– Это правда, я не отрицаю этого, – чистосердечно сознался флорентиец.

– Ну так не забывайте же, что вы не более флорентиец, чем Еузебио испанец, я – римлянин, Паоло – миланец, а Фердинанд – неаполитанец. Мы все только то, что мы есть в действительности – братья ордена иезуитов. Орден – наше вечное отечество, и ради этого отечества мы должны жертвовать нашим временным отечеством, в котором мы родились по воле случая. Когда отец Еузебио станет нашим генералом, он будет готов, как и каждый из нас, пожертвовать интересами Испании или какой бы то ни было другой нации в угоду священным интересам нашего ордена и веры.

Бернардо поник головой. Хотя он и очень давно стал братом ордена и принадлежал к числу главных избирателей, тем не менее он был юноша и новопришелец в сравнении со своими грозными коллегами.

– Итак, – продолжал Паоло, – кажется, главное сделано, мы все согласны утвердить выбор нашего покойного отца и вручить главную власть отцу Еузебио из Монсеррато?..

– Согласны! – сказали все остальные.

Джулио встал на колени и стал читать молитву. Его товарищи последовали его примеру.

– А теперь, – сказал миланский медик, – когда мы уже сделали главное, займемся остальным. Что воспрепятствовало отравлению кардинала Санта Северина?..

XIV. Проигравший платит

Герцогиня Анна Борджиа начинала думать, что рок, тяготение которого она всегда чувствовала над своей головой, перестал ее преследовать.

Дела конклава все еще не устраивались. Ожидали испанских и австрийских кардиналов, так как было бы несправедливо и неудобно собрать конклав без них. Между тем кардинал мог продолжать свои посещения, принимаемые Анной все с таким же страстным восторгом; и ни один из любовников не предвидел того момента, когда их счастье должно было кончиться.

Кардинал, не знавший преступных обязательств, взятых на себя Анной, был счастлив. Девушка была так искренне влюблена в него, что Санта Северина смеялся над своими прежними подозрениями, когда он каждую минуту ожидал, что будет отравлен.

Анна Борджиа, со свойственным подобным характерам энтузиазмом, кончила тем, что совершенно поверила словам кардинала: она воображала, что ее прежние преступления должны исчезнуть, как тень, и что они будут смыты потоком ее новой возвышенной любви. Она без малейшей жалобы позволила бы убить себя, чтобы доказать свою любовь к Санта Северина, настолько она была далека от мысли повиноваться таинственному обществу, приказавшему ей убить во имя уже совершенных ею убийств. Анна не думала о том, что она познакомилась со своим возлюбленным только благодаря жестокому поручению, возложенному на нее орденом иезуитов. Конечно, не следовало и предполагать, что безжалостные люди, внушившие ей столь преступное намерение, желали доставить только радости и удовольствия герцогине и не собирались собрать плоды своих замыслов.

Но ослепленная своей счастливой любовью, герцогиня не думала ни о чем подобном. Она находила совершенно естественным, что небо, земля и все элементы соединились для покровительства ее любви к кардиналу, и убаюкивала себя этой уверенностью.

Пробуждение должно было стать кошмарным.

Отец Еузебио из Монсеррато не был человеком, скупящимся на сценические эффекты, и когда он поражал свою жертву, то легко было понять, кто направил удар.

– Передайте послушнику, что мне необходимо поговорить с ним, – велел настоятель монастыря Святого Игнатия одному из служек, на которых были возложены обязанности слуг. Под именем послушника в монастыре обычно подразумевался наш приятель Карло Фаральдо, прибывший последним в мрачное убежище монахов, но уже высоко ценимый своими начальниками.

Действительно, минуту спустя он вошел в келью настоятеля с опущенными вниз глазами и склоненной головой, как и следовало особе, намеревавшейся сделать себе карьеру в учреждении святого Игнатия Лойолы.

– Фаральдо, – сказал ему настоятель, поднимая на юношу глаза, оттененные длинными ресницами, – Фаральдо, сегодня вы должны дать доказательство вашего послушания.

– Я надеюсь, что ваше высокопреподобие останетесь довольны мной.

– Вы наденете ваше прежнее платье кавалера, хранящееся в шкафах отца привратника.

– Слушаю.

– Выйдете в этом платье в потайную дверь монастыря и отправитесь во дворец герцогини Анны Борджиа, находящийся близ Колизея.

Карло поклонился с выражением полного повиновения.

Имя Борджиа ничего ему не говорило. Благодаря предосторожностям умного Рамиро Маркуэца наш юноша совершенно не знал, кто являлся действующим лицом в его трагическом приключении.

– Лично самой герцогине… понимаете вы меня? Лично ей самой вы отдадите вот это письмо. Позаботьтесь, чтобы герцогиня распечатала его и прочла в вашем присутствии.

– Но если она откажется принять меня?

– Вы скажете слуге, который отопрет вам дверь, чтобы он доложил своей госпоже о приходе посланного от генерала иезуитского ордена.

Послушник поклонился. Даже и ему было ясно, что перед этим именем отворится дверь любого дворца.

– Если герцогиня спросит у меня что-либо, что я должен отвечать ей?

– Герцогиня ни о чем вас не спросит; она из содержания письма узнает все то, о чем бы могла спросить вас.

Карло вновь поклонился в знак своего пассивного послушания.

– Угодно будет вашему высокопреподобию назначить брата, который должен сопровождать меня?

– Никто не будет сопровождать вас. Орден настолько доверяет вам, что надеется, что вы самостоятельно и добросовестно исполните данное вам поручение.

Как ни привык Фаральдо тщательно скрывать свои чувства, в особенности в присутствии начальства, но позволение, данное послушнику, выйти одному (что никогда не разрешалось даже и посвященным монахам низших разрядов) показалось ему столь новым, столь странным и так не согласным с правилами иезуитов, что он не мог не выказать удивления.

Настоятель заметил это.

– Вы еще не стали членом нашего ордена, Фаральдо, – сказал он ласково, – а потому для вас не обязательны обычаи, которым обыкновенно подчиняются наши братья. С другой стороны, не забывайте, что власть начальников монастыря абсолютна и что послушание заключается не только в физическом исполнении приказываемого, но еще более в согласии на это сердца и ума.

– Умоляю ваше высокопреподобие, – сказал Карло униженно, – поверьте…

– Молчите, молчите! Несмотря на великую благодать, помогающую всем прибегающим к покровительству достославного отца нашего святейшего Игнатия, и на неослабные труды наших учителей, даже и самым счастливым характерам очень трудно сразу подчиниться дисциплине ордена. Вы один из тех, кому удалось это лучше и скорее других, и я сердечно рад за вас.

– Я обязан всем этим неустанным заботам вашего высокопреподобия, – сказал венецианец, скромно опустив глаза.

– Теперь ступайте, сын мой! Бог да сохранит вас! И не забывайте, что и в платье кавалера, как и в скромной одежде послушника, вы обязаны работать во славу Божию.

– Аминь! – ответил юноша, кланяясь.

Когда Фаральдо вышел из ворот, настоятель, привязавшийся к молодому человеку насколько возможно для последователя Лойолы, сделал движение, как бы желая позвать его.

На его лице мелькнуло выражение сожаления, которое, вероятно, заставило с удивлением взглянуть на него выцветший лик святого Игнатия, ибо неподвижные очи его всегда видели на лице настоятеля выражение ледяного бесстрастия. Невольная стыдливая слеза, как бы свидетельствовавшая, что он сознает свой поступок, увлажнила веки бессердечного монаха. Но он мгновенно полностью овладел собой и упал в свое кресло, прошептав с фанатизмом, делающим католика столь похожим на последователя Магомета: «То написано в книге судеб!..»

И действительно, это было написано, если не в вечной книге судеб, то по крайней мере в умах, заменявших иезуитам волю Божию, в умах главных начальников.

Когда Карло очутился на улице в своей богатой одежде кавалера, блиставшей бархатом и драгоценными камнями, ему показалось, что большое изменение произошло и в настроении его духа. Платье послушника было не очень легко для его тела, хотя оно шьется из простой шерстяной материи, но давило его, как тяжелые боевые латы.

Его голова склонялась под тяжестью постоянного смирения, не того великого и истинно христианского смирения, повергающего человека к стопам своего Господа Бога и делающего его равным всем людям, но приниженного и подлого смирения братьев, служащего введением к полному уничтожению индивидуализма человеческой личности, что и составляет высшую цель стремления иезуитов. Фаральдо элегантный, роскошно одетый, Фаральдо, на которого заглядывались проходившие молодые девушки, Фаральдо с туго набитым кошельком, сытый и смело идущий по улице, забыл и думать о послушничестве, которое, по словам настоятеля, почти уже завершило его перевоплощение, то есть почти превратило его в лицемера.

Вдруг ему пришла на ум мысль. Он был свободен, мог со своими деньгами жить, где ему вздумается, и, свободно располагая своими силами, найти вне Рима положение в свете и счастье, которых он напрасно искал в столице католического мира.

Что ему нужно было для этого сделать? Купить чистокровную лошадь, сесть в седло и весело направиться к тосканской или неаполитанской границе.

Но при этой мысли Фаральдо горько улыбнулся.

«Какой я дурак! – подумал он. – Зачем мне бежать от иезуитов? Разве я их пленник?.. Они ничего не сделали для того, чтобы завлечь и удержать меня у себя! Я сам искал у них убежища, убежища превосходного и верного, как я испытал это на себе, так как даже и такие мстительные люди, каких я знал (Фаральдо невольно вздрогнул, вспомнив об Анне), не имели возможности добраться до меня. Если бы я бежал, то теперь, как и тогда, меня преследовала бы месть этой дьявольской отравительницы… и этого коварного мажордома с такой добродушной физиономией… К тому же и иезуиты также присоединились бы к моим врагам, чтобы наказать меня за побег, так что в довершение всей прелести моего положения еще и эти недруги сидели бы у меня на шее. Нет, раз фортуна бросила меня в среду иезуитов, лучше оставаться среди них и исполнить это поручение».

И он ощупал письмо, находившееся у него на груди под полукафтаном, чтобы убедиться, что оно еще там. Между тем его мысли приняли другое направление.

«Кто знает, что за женщина герцогиня Борджиа? – размышлял юноша. – Вероятно, какая-нибудь отвратительная старуха; кто может представить, чтобы фамилию Александра VI и герцога Валентина могло носить молодое и прекрасное создание?.. У нее, наверное, желтоватая сморщенная кожа, крючковатый нос и серые глаза, как у тех старых гарпий, которых я так часто вижу в монастыре… Добрые отцы порядочно-таки ухаживают за старыми ханжами… поэтому-то они и засовывают свои лапы повсюду, и нет почти ни одного завещания, в котором бы о них не упоминалось».

Заметим здесь в скобках, что Фаральдо никогда бы не позволил себе думать таким образом, не будучи одет в платье кавалера, даже если б единственным поверенным его мыслей была его подушка. Одежда послушника подавила бы в нем смелость, так странно внушаемую ему вышивками и драгоценными камнями его кафтана.

Размышляя таким образом, он дошел до дворца Борджиа. Если бы у него и оставались какие-либо сомнения относительно особы герцогини, то они тотчас же исчезли бы при виде огромного каменного щита, с высеченными на нем гербами Ленцолиев и Борджиа, и с возвышавшимися над ним громадными ключами.

Молодой человек громко постучал в дверь. Ее отпер слуга, который почтительно снял шляпу при виде столь роскошно одетого синьора.

– Доложите вашей госпоже, – повелительно сказал Карло, – что посланный иезуитского ордена желает с ней говорить.

Слуга исчез и, вернувшись, доложил, что герцогиня готова принять посетителя.

Предшествуемый слугой, Фаральдо дошел до комнаты, в которой его ждала Анна Борджиа, и, приподняв портьеру, вошел туда, почтительно кланяясь…

В одно и то же время в зале раздались два восклицания, и Борджиа в ужасе подняла руки, как бы для того, чтобы оттолкнуть это страшное видение.

Он ее узнал… и был узнан ею…

Невыразимый ужас овладел обоими несчастными при воскрешении беспощадного прошлого, восставшего перед ними по мановению их неумолимых властителей, отцов иезуитов.

XV. Письмо иезуита

Анна Борджиа первая овладела собой.

У этой внучки пап, в жилах которой текла смесь каталонской и итальянской крови, была смелая натура. Если бы чья-нибудь сильная рука могла управлять ею, если бы, например, она несколькими годами раньше встретила кардинала Санта Северина, то безусловно смогла бы изумить весь мир своими делами. Напротив, в настоящем, если бы обстоятельства не изменились и соучастие иезуитов не гарантировало раскрытия ее тайн, то ей было бы предназначено ужаснуть весь род людской своими невероятными злодействами.

Анна повелительно протянула руку в направлении молодого венецианца и сказала с холодным высокомерием:

– Вы приказали доложить о себе, как о посланце ордена иезуитов. Это, вероятно, была уловка, придуманная вами, чтобы быть принятым?

Карло, подавленный и пораженный столь неожиданной встречей и еще более неожиданным приемом, не нашел слов для ответа. Он вынул письмо, спрятанное им на груди, и дрожащей рукой подал его герцогине. Потом он хотел уйти, но Анна бросила на него взгляд, в котором несчастный послушник мог ясно прочитать ожидавшую его участь, и повелительно сказала:

– Останьтесь!..

– Но я не знаю, должен ли я…

– Останьтесь, говорю вам!.. Вы ведь должны отнести мой ответ тому, кто послал вас!..

Фаральдо опустил голову и смиренно сел в одном из углов комнаты. Его грустное лицо способно было бы внушить жалость постороннему зрителю.

Между тем герцогиня, бросив взгляд на письмо, удостоверилась, что на нем находился условный знак брата Еузебио из Монсеррато.

Нервным и нетерпеливым движением разорвала она шелковую ленточку, которой было обвязано послание и концы которой соединялись под печатью, на которой не было ни герба, ни чего-либо другого, кроме четырех букв: А. М. D. G. Эти буквы должны были вскоре стать чем-то вроде магической формулы, перед которой отворялись бы все двери.

Письмо было написано тонким убористым правильным почерком. Видно было, что писавший это письмо нисколько не был взволнован; он писал его так, как писал бы торговый счет, рука его нисколько не дрожала.

А написано было в нем вот что:

«Дорогая дочь моя!

Наши братья и сам генерал нашего ордена недовольны, что вы так медлите с отправлением известной вам особы к месту ее назначения. Они уверяют, что, слишком сильно увлекшись этим господином, вы и не думаете более отправить его туда, куда интересы ордена того требуют. Потрудитесь же позаботиться о скорейшей его отправке, чтобы не случилось чего-либо, что могло бы затруднить отъезд.

Сильно рассерженные, братья хотели, чтобы я употребил угрозы и наказания. Да сохранит меня Господь от необходимости прибегнуть к столь крайним мерам по отношению к особе вашего достоинства!..

Я уверен, что в настоящее время вы поняли, в чем заключается ваш действительный интерес, и что путешественник не замедлит отправиться в назначенные ему места.

А пока, чтобы доказать вам, с каким доверием мы к вам относимся, а также и то, что мы в состоянии исполнить все данные нами обещания, я посылаю вам ту особу, на которую вы сердитесь. Если вы хотите побранить ее, то можете сколько угодно и каким хотите способом, так как наши братья находят, что будет совершенно справедливо доставить вам это небольшое удовольствие в обмен на услугу, какую мы от вас ожидаем.

Можете действовать тем свободнее, что мы позаботились исповедать и причастить молодого человека, так как думаем, что необходимо позаботиться о спасении его души, в особенности когда тело подвергается большим опасностям.

Итак, дорогая дочь моя, мы ожидаем от вас известий в уверенности, что они будут согласоваться с нашими желаниями, а также, позвольте мне это сказать вам, и с вашими интересами.

Бог да сохранит и спасет вас!

Ad maiorem Dei Gloriam.

Монах Еузебио».

Прочтя это письмо, герцогиня оставалась несколько минут неподвижной, судорожно сжав его в руке, со сдвинутыми бровями и блестящими глазами.

Итак, иезуиты не дремали!.. Они требовали исполнения произнесенного ими приговора!..

В своем циничном письме отец Еузебио выражался совершенно ясно. Герцогиня должна была отправить путешественника к месту его назначения, должна была убить Санта Северина, человека, виноватого только тем, что он стал камнем преткновения на дороге иезуитов и помехой к достижению ими власти.

Если она исполнит их требование, то отцы иезуиты предлагали быть помощниками и исполнителями как ее удовольствий, так и мести; в знак своей преданности дарили ей жизнь Карло Фаральдо, имевшего несчастье оскорбить ее.

А если б она отказалась исполнить то, что от нее желали? О, если бы она отказалась! Месть иезуитов была бы жестока: разорение, бесчестие, обесславленное имя!.. Средства, употребляемые добрыми отцами, были ей отлично известны. Они поступили бы так, как поступили в Париже, в Неаполе, в Каталонии; они подняли бы против нее толпу, дикую, озверевшую толпу, возбуждающуюся своими собственными жестокостями. Узнав, что во дворце Борджиа скрывается чудовищная женщина, похищающая юношей, приводящая их в бесчувственное состояние и затем убивающая, народ восстанет на нее, и внучке Александра VI, племяннице короля испанского придется перенести самые страшные оскорбления.

Герцогиня медленно перевела взор на Фаральдо, на эту жертву, присланную ей, точно кровавое приношение какому-нибудь индейскому божеству. Да разве Бог ордена иезуитов не был неумолимым Богом, Богом, питающимся человеческими жертвами?

В былое время Анна позвала бы мажордома и насладилась истязаниями и смертью венецианца, чтобы наказать его за то, что не дал убить себя, когда ей это было угодно.

В настоящее время ее волновали иные мысли. Огонь любви очистил ее душу, он будто выжег в ней все низкие инстинкты и лишил увлекательности все нечистые наслаждения.

Зачем ей теперь мстить Фаральдо?.. Та герцогиня Борджиа, гнев которой возбудил венецианец, не существовала уже более. Она даже и мысленно не желала возвращаться к своему постыдному прошлому, которого теперь более стыдилась, нежели боялась.

К тому же этот молодой венецианец был так энергичен, он так смело и ловко спасся от нее!..

Герцогиня внимательно посмотрела на посланца иезуитов. Даже и теперь, когда она смотрела на него глазами, не отуманенными похотливым желанием, Фаральдо казался ей замечательно красивым.

Его прекрасное лицо дышало мужеством и энергией, глаза светились умом и смелостью, вся его фигура заставляла думать, что это одно из тех существ, в которых гордость и смелость духа удивительно гармонируют с физической красотой и силой тела. Если б можно было извлечь из этого пользу… Если бы кто-нибудь мог направить эту могучую силу на страшных врагов, начавших опутывать ее своими сетями.

Безумная! Она еще думала о борьбе.

– Знаете ли вы, Карло Фаральдо, что заключается в этом письме? – спросила герцогиня.

Молодой человек вздрогнул, услышав, что отравительница произносит его имя.

– Нет, синьорина, – пробормотал он, – пославшая меня особа не имеет обыкновения доверять мне свои мысли.

– Я вам скажу, что в нем: мне напоминают, что я некогда желала вашей смерти, и призывают излить мою ярость на вашу голову.

– Это невозможно! – воскликнул Фаральдо, вскакивая.

Герцогиня, нисколько не обиженная столь простительным обвинением во лжи, поднесла к глазам Карло ту часть письма отца Еузебио, в которой говорилось о нем.

– Злодеи!.. – прошептал юноша. – И я еще вполне доверился им!..

– Видите, как они оправдали ваше доверие. А теперь скажите мне откровенно, что вы намерены делать?

– Я?.. Ничего, – сказал юноша с выражением глубокой безнадежности. – Я отказываюсь защищаться, у меня слишком много врагов. Делайте со мной, что хотите, я умру без сопротивления.

– Ваша жизнь принадлежит мне, Фаральдо, – сказала девушка, глядя в лицо Карло и следя за впечатлением, производимым на него ее словами. – Покровители, которые, по вашему расчету, должны были защищать вас от меня, как видите, предали вас… Но разве вам ничего не жаль покидать? Разве в момент смерти вам не будет жаль расстаться с едва только начавшейся жизнью?..

Сильно взволнованный, Карло Фаральдо сделал шаг вперед.

– Что вы говорите, синьорина! – воскликнул он голосом, в котором слышалась душевная тревога. – Без сомнения, я безмерно страдаю при мысли об угрожающей мне трагической и нежданной смерти; конечно, и я чувствовал себя предназначенным жить и пользоваться жизнью, как и другие. Если бы я мог защищаться, если бы у меня имелась хоть малейшая надежда победить, то я защищался бы отчаянно и привел бы в ужас своих врагов. Но…

– Но… – перебила девушка, взглядом поощряя его продолжать говорить.

– Но я чувствую себя бессильным, побежденным. Человек храбро сражается только тогда, когда имеет перед собой врагов, которых он может настичь и поразить, человек борется даже и без надежды на победу, если может по крайней мере с честью пасть, защищаясь. Но я даже не знаю моих врагов; меня со всех сторон окружают не честные враги, а подлые изменники; если б я старался защищаться, то поступал бы, как те несчастные, которых мы заставляем бежать с мешком, надетым на голову, и которые повертываются во все стороны, чтобы отвечать на получаемые ими удары при злобном хохоте толпы. По крайней мере надо мной не будет измываться чернь.

И он гордо протянул руку к Анне.

– Какую же смерть вы мне назначили, синьорина? Убьете вы меня или отравите? Приказывайте, я готов повиноваться вам без сопротивления…

Был ли Карло искренним, говоря таким образом?.. Мы не смеем утверждать этого. Несмотря на высказанное им отречение от жизни, он бы не очень вежливо встретил разбойника, который вознамерился бы его убить, и без раздумий энергично пустил бы в дело хорошо отточенный кинжал, висевший у него на боку.

Но увлекаемый своим собственным пылом, над которым в другое время, вероятно, и сам посмеялся бы, он, вдохновившись собственной речью, полной покорности судьбе и самоотречения, продолжал тем охотнее, что ясно видел по лицу своего прекрасного врага, что речь его произвела впечатление. Действительно, герцогиня смотрела на него все с более и более возрастающим интересом.

Она думала о той несчастной и постыдной жизни, какую вела, окружая себя подлыми рабами и любовниками, переходившими из ее объятий в объятия смерти. А между тем мимо нее проходили сильные и великодушные характеры, как, например, Санта Северина или Карло Фаральдо, проходили смелые и отважные люди, рука об руку с которыми было бы так хорошо гордо пройти жизненный путь.

Анна протянула Фаральдо руку.

Венецианец бросился на колени и запечатлел на этой руке поцелуй, в котором, если б герцогиня того пожелала, то подметила бы пыл тех поцелуев, какими Фаральдо осыпал уже эту руку однажды вечером.

– Встаньте, Карло! – повелительно сказала Борджиа.

Молодой человек повиновался.

– Вы выйдете из этого дворца так же, как и вошли в него, – сказала девушка. – Отцы иезуиты ошиблись: они приняли женщину, желающую за себя отомстить, за чудовище, открывающее пасть, чтобы проглотить добычу, бросаемую туда другими. Я отказываюсь от их подарка.

Карло отступил назад.

– Но ведь я все же оскорбил вас…

– Я сама мщу за нанесенные мне обиды и не хочу, чтобы другие помогали мне в этом. Итак, вы выйдете отсюда и отнесете письмо отцу Еузебио!

– Я весь к вашим услугам.

– В этом вы должны мне поклясться, Фаральдо, – продолжала герцогиня серьезно. – Я виновата во многом, Карло: увлекаемая моими страстями, я совершила много преступлений. Но существуют люди, которые внушают еще более ужаса, чем сами злодеи: это те, которые хладнокровно и нисколько не оправдываемые страстью пользуются злодеяниями других.

Карло наклонил голову в знак того, что ее понял.

– В настоящее время, – продолжала Анна, – я обнаружила людей еще более подлых, чем я. Иезуиты хотели принудить меня сделаться еще преступней, чем я была; это преступление превосходит в моих глазах все, в чем я могу упрекать себя. Фаральдо, хотите стать моим союзником?..

Венецианец приблизился к Анне.

– Союзником?.. – сказал он почтительным, но страстным голосом. – Вашим союзником? О тысячу раз да, если даже я должен заплатить за это высочайшее наслаждение самыми изощренными мучениями!

Молодая девушка поняла по выражению глаз Карло, что у него происходило в душе.

– Вы ошибаетесь, Карло, – сказала она с некоторой торжественностью, что ей очень шло. – Забудьте совершенно ту Анну Борджиа, какую вы знали прежде, или скорее скажите самому себе, что сумасшедшая убийца и злодейка, которую вы знали, умерла, пораженная ударом кинжала, нанесенного вами и столь заслуженного ею.

Карло в смущении опустил голову.

– Сегодня, – продолжала Анна, – вы должны знать только герцогиню Анну Борджиа, принцессу римскую, дочь испанских грандов, женщину, имевшую право на ваше уважение как мужчины и на вашу помощь как кавалера и дворянина. На меня нападают беспощадные враги, они в то же время и ваши враги; хотите вы помогать мне и защищать меня?

– До самой смерти, – ответил Фаральдо, прикладывая руку к сердцу.

Может быть, искренности Фаральдо нельзя было слишком доверять в ту минуту, когда он говорил эти слова. Хотя характер и предыдущая жизнь его и были таковыми, что могли возбудить в нем склонность ко всему романтическому и фантастическому, все же он не мог не думать, что если он находится в подобном положении, если иезуиты играли его головой, как ребенок мячом, то главной причиной всего этого был каприз той самой женщины, которую, по словам благородной герцогини, он должен был считать уже умершей.

Тем не менее Анна приняла эту сентиментальную клятву за чистую монету. Женщина, изменившая стольким людям и смеявшаяся над всем на свете, чувствовала присущую человеческой натуре абсолютную необходимость кому-либо довериться.

И она доверилась, доверилась чересчур легкомысленно.

– Итак, вы отправитесь к отцу Еузебио, – сказала герцогиня, – и отдадите ему письмо, которое я сейчас напишу. Если он вам скажет, что согласен на мое предложение, то придите ко мне, принесите мне этот ответ, и клянусь вам, что ни в Риме, ни в Мадриде не будет столь счастливого человека, который вам не позавидовал бы.

Молодой человек поклонился.

– Если же, – продолжала девушка, – его ответ или поведение покажут вам, что он все-таки хочет принести в жертву меня и вас – не забывайте, что дело идет об обеих наших жизнях, – тогда… примите меры, чтобы помешать его замыслам.

– Мне помешать его замыслам! – воскликнул удивленный Карло. – Но скажите же ради бога, герцогиня, каким образом могу я помешать им?

– О, самым простым способом, – сказала девушка, снимая с пальца драгоценное кольцо. – Вы выслушаете слова Еузебио… попросите у него позволения удалиться… и возьмете его руку, чтобы поцеловать ее…

– И это все?

– Да, если только вы позаботитесь сделать так, чтобы острие этого бриллианта нажало кожу достоуважаемого иезуита… Кстати, берегитесь дотронуться как-нибудь до этой точки, а то произойдет непоправимое несчастье.

Карло вздрогнул. Лисица переменила шкуру, но натура осталась та же, в ее предприятиях всегда присутствовал яд.

Но герцогиня не заметила произведенного ее словами впечатления.

– Сделав это, – продолжала она хладнокровно, – вы оставите на столе отца Еузебио этот листок и спокойно уйдете из монастыря. Никто, без сомнения, вас не тронет.

– Ну это еще вопрос, – прошептал молодой человек, не вполне доверявший этому уверению.

А между тем простой и смелый план герцогини был построен на таких фактических основаниях, что, по всей вероятности, он должен был удасться.

Что же было написано на этом листке?

Только несколько букв, монограмма Христа, внушавший всем ужас знак иезуитского ордена: А. М. D. G. Если бы Еузебио нашли мертвым, то наличие этого листка в его комнате стало бы в глазах монаха, нашедшего его, явным доказательством того, что испанский иезуит был казнен по приказанию тех высших начальников ордена, которым все повиновались, хотя, в сущности, никто их не знал.

Величайшая власть и глубокая тайна, облекающая все части какого-либо общества, кончает тем, что делает совершенно ненадежным положение лиц, держащих ключи от самой этой тайны.

В тот день, когда бывают сражены главные начальники этих обществ, ничто не может заставить признать их за таковых и, таким образом, увеличить меру наказания лиц, нанесших им удар.

Сверх того, когда власть находится в руках неизвестных, то существует еще одна очень серьезная опасность, а именно, что какой-нибудь смельчак захватит в свои руки видимые признаки власти и будет править во имя их.

Когда целое учреждение обязано повиноваться какой-либо таинственной власти, всеми управляющей и повелевающей, но никому не показывающейся и не открывающейся, так что никто не может понять, откуда исходит повелевающий голос, очень легко может случиться, что кому-нибудь вздумается принять на себя роль этого неведомого повелителя.

Еузебио, сраженный рукой постороннего лица, умер бы неотомщенным, так как все видели бы в этой смерти руку таинственной главной власти, обычай которой использовать яд был достаточно известен, а решения выполнялись чрезвычайно быстро.

Кто осмелился бы расследовать эту тайну? Кто посмел бы бросить любопытный взгляд под погребальный саван Еузебио? Разве не было всем известно, что и лица высокостоящие на ступенях власти ордена, часто внезапно умирали необъяснимой смертью только потому, что слишком многое открыли или узнали что-либо лишнее?

Можно было быть уверенным, что в случае несчастья братья монастыря, где жил отец Еузебио из Монсеррато, ничего не сделали бы, чтобы отомстить человеку, убившему их любезного начальника и настоятеля. Правда, существовали публичные власти ордена: генерал, его помощник и все остальные номинальные власти, на которых, по-видимому, возложено было управление делами ордена и которым следовало разыскивать причину этой таинственной смерти и, найдя ее виновника, строго наказать его.

Но Борджиа, с тех пор как находилась под постоянной угрозой быть пораженной мечом иезуитского ордена, чрезвычайно тщательно и настойчиво изучала их организацию, а кардинал Санта Северина, у которого были столь важные причины знать эту таинственную конгрегацию, усиленно помогал ей в этом.

Поэтому она знала об одновременном существовании двух параллельных властей: одной, снабженной видимыми атрибутами власти, и другой, которой принадлежала фактическая власть; первой, носившей титулы, назначавшейся папой и представлявшей перед лицом мира грозный аппарат власти ордена; второй – смиренной, воспроизводившей самое себя, отказывающейся от тщеславного блеска и от вульгарных удовольствий, а тем не менее представлявшей настоящий авторитет и настоящую силу.

С другой стороны, хотя искусно построенная дисциплина ордена Игнатия и изменила настолько людей, что поставила начальников иезуитского ордена выше почти всех страстей, оставалась все-таки одна страсть, которую она не могла в них искоренить: это – желание быть выше своих собратьев, выше равных себе. Брат, который с радостью вынес бы пытку, чтобы спасти свой орден, был бы глубоко оскорблен и пожелал бы отомстить, если бы на выборах в звонари ему предпочли человека, по его мнению, менее достойного, нежели он, быть избранным на эту скромную должность.

Итак, между двумя ветвями ордена, между обладающей видимой властью и действительной, существовало непримиримое соперничество, скрываемое столь тщательно, что оно было совершенно незаметно для посторонних.

Толпа ничего этого не видела, так как все старались скрыть истину, не только для того чтобы поддержать перед посторонними лицами декорум ордена, но и потому, что с трибуналом главных избирателей опасно было шутить.

Эти последние очень внимательно следили за малейшими признаками возмущения или даже простого недовольства между членами ордена. И кто давал себя поймать на этом, мог быть уверенным, что его дело будет скоро решено; ведь было так легко слегка подсластить стакан воды какого-либо брата, будь он даже и сам генерал ордена. Но хотя это соперничество и не могло выражаться в поступках со стороны лиц, обладающих явной властью, тем не менее оно часто доходило до упущений. Например, отцы главного управления, конечно, не отправили бы сами отца Еузебио в лучший мир, но всегда дали бы возможность безнаказанно скрыться человеку, взявшему на себя в этом случае роль верховного судьи.

– Значит, вы согласны? – сказала молодая девушка.

Карло быстро сообразил, что если он откажется, то он погиб. В этом дворце, посреди верных слуг Анны Борджиа, с известным ему характером самой госпожи, шутить было бы весьма опасно.

– Я повинуюсь! – ответил он смело.

Молодая девушка надела ему на палец кольцо, села за стол, написала короткое письмо, запечатала его и отдала Карло.

– Это письмо вы отдадите в руки отцу Еузебио, – прибавила она. – Он или согласится, и тогда отлично… иначе…

– Понимаю, – ответил юноша, выразительно взглянув на кольцо.

Герцогиня бросила на Фаральдо такой взгляд и так улыбнулась ему, что в другое время он, наверное, был бы очарован, и отпустила его, не прибавив ни слова.

– А теперь, – произнесла она, падая на диван, – будем ожидать исполнения нашего приговора… Смелее, Анна Борджиа, смерть не столь ужасна для того, кто столько раз шутил с ней!

XVI. Роковой приговор

Карло Фаральдо очутился на улице.

Он охотно поверил бы, что ужасы, о которых ему только что говорили, просто привиделись во сне, но реальность, жестокая, ужасающая реальность всего только что случившегося подтверждалась: на пальце у него было кольцо, простое нажатие которого приносило смерть, а в руках он держал письмо герцогини… И теперь оставалось только сделать выбор: он должен был присоединиться или к ней, или к иезуитам.

Если б он стал союзником иезуитов, то его ожидало мщение женщины, принадлежавшей к королевской фамилии, женщины могущественной, богатой, окруженной преданными ей лицами, готовыми для нее на все, слугами, повиновавшимися ей слепо, так как она находилась под покровительством своего знатного имени и была близкой родственницей короля испанского.

А если б он взял сторону Анны Борджиа, то опасность увеличилась бы еще более.

Повторяем, что мир еще недостаточно знал иезуитов; большая часть их организации оставалась в тени, и даже те, кому вследствие какой-нибудь случайности удавалось проникнуть в их тайну, не подозревали, что та власть, какую завоевали эти одетые в рясы политики, была безгранична и распространялась на весь католический мир.

Но даже и того немногого, что знал о ней Фаральдо, было более чем достаточно, чтобы вывести заключение, что он нигде не мог найти для себя надежного убежища, если бы имел несчастье навлечь гнев этих ужасных людей.

Власть монархов ограничена границами их государств. Антонио Перес, враг короля испанского, нашел убежище в Париже; католики, преследуемые в Англии, были в безопасности, если им удавалось переехать на противоположный берег пролива Па-де-Кале. Но для иезуитов не существовало ни границ, ни расстояний. Вильгельм Молчаливый[56] был поражен во Фландрии, посреди своих верных протестантов; в Лондоне, под самым парламентом, был открыт заговор против короля протестантов.

Бежать от иезуитов было невозможно, значит, надо было служить им. Фаральдо отлично понимал, каким безумием было бы одному человеку идти против этой могущественной организации.

Карло направлялся к дому иезуитов, все более и более погружаясь в свои грустные думы. Вдруг из одного красивого дома, стоявшего на той улице, по которой ему нужно было проходить, донеслись до его слуха смех и веселые голоса. Фаральдо вздохнул. Он не раз заходил в этот дом во время частых перемен, случавшихся в его жизни, и знал его отлично. Там собирались молодые люди всех классов общества, у которых водились деньги, не назначая предварительно собраний, а просто тогда, когда вздумается. Часто целью сборища была игра, игра азартная, в результате которой все деньги перекочевывали в карман кого-либо одного или немногих из них.

Наиболее счастливые в игре, сидя вокруг роскошно накрытого стола и наслаждаясь обществом хорошеньких женщин, пили за любовь и за веселье, нисколько не заботясь о завтрашнем дне.

Карло снова стал думать о своей прежней жизни, полной лишений, но тем не менее время от времени освещаемой ярким лучом солнца, жизни странной, наполненной приключениями, когда он не знал, где найти кусок хлеба или постель, чтобы отдохнуть, но когда взамен этого являлись подчас проблески счастья, скрашиваемого неунывающей молодостью.

В настоящее время Карло был совсем другим человеком: у него теперь не было ни материальных забот, ни сомнений в будущем. Останься он в монастыре, ряса иезуита обеспечила бы ему жизнь, полную удобств до тех пор, пока он в нем останется.

Уйди он от иезуитов, деньги и драгоценные камни, которыми он обладал, сделали бы из него человека зажиточного и уважаемого везде, куда бы он ни отправился. Но зато страх распростер бы над ним стальные когти. Карло, некогда с улыбкой бросившийся в Тибр, чтобы спасти незнакомца, в настоящее время дрожал даже и под пристальным взглядом ребенка.

Дело в том, что и самый мужественный человек перед лицом известной ему опасности становится трусливым перед опасностью неизвестной, необъяснимой, постоянно висящей над его головой, так что он не знает, с какой стороны будет нанесен удар и кого он должен в каждый определенный момент остерегаться.

Наконец молодой человек решил отдать привратнику монастыря письмо герцогини, самому же бежать в Венецию, изменить костюм и привычки, вести самую скромную и безвестную жизнь, чтобы заставить позабыть о себе своих врагов. С другой стороны, он готов был без колебаний снова надеть на минуту сброшенное ярмо и обещал себе заслужить забвение и прощение посредством покорности и кротости, если бы иезуиты все-таки обнаружили его убежище…

Он дошел до монастыря очень быстро, страх подгонял его; постучал в дверь и, дождавшись, чтобы привратник высунул голову, подал ему письмо герцогини, говоря:

– Преподобный отец, вот письмо, которое должно быть немедленно отдано в руки отцу Еузебио. Я же отправляюсь по его приказанию в другое место.

Отдав письмо, Фаральдо тотчас же пошел далее, сначала медленно, потом бегом, как будто преследуемый страшным врагом.

Получив письмо и услыхав, каким образом оно было передано послушником, отец Еузебио был изумлен.

– Фаральдо жив, значит, герцогиня отказалась от договора?.. Если это так, то горе ей!..

И он распечатал письмо. Анна писала:

«Преподобный отец!

Я отсылаю вам обратно послушника, так как изменила свое намерение. Теперь же вот мое предложение и моя просьба: согласитесь на то, чтобы особа, о которой шла речь, не отправлялась путешествовать и чтобы она могла остаться со мной.

Со своей стороны, я обещаю вам всегда повиноваться вашим приказаниям, и каким бы влиянием ни пришлось обладать известной вам особе, она поступит также.

Отец мой, умоляю вас согласиться.

Отказ заставил бы меня прибегнуть Бог знает к каким крайностям.

Анна».

Отец Еузебио злобно смял письмо и бросил его в горящий камин.

«Оставить его в живых?.. Что я – сумасшедший!.. Любимый этой безумной и в союзе с ней, этот человек был бы способен истребить весь наш орден. Нет, нет, то, что я решил, должно свершиться!»

Он взял лист бумаги, написал на нем одно только слово, потом сложил это странное письмо и запечатал. На зов его явился послушник.

– Джулио, – сказал ему отец Еузебио, – отнеси это письмо во дворец Борджиа и сделай так, чтобы оно было отдано в руки герцогине.

Мальчик полетел, как стрела.

«Что же касается Карло Фаральдо, – продолжал иезуит, говоря сам с собой, – я вижу, что случилось: он испугался и бежал… Ну постараемся не доводить его до отчаяния, оставим его жить, если он будет спокойным и не предпримет чего-либо против ордена. Но при первой неосторожности…»

И отец Еузебио дополнил свою мысль жестом, который заставил бы вздрогнуть венецианца, если бы тот мог его видеть.

Анна Борджиа ожидала с легко понятным нетерпением результатов своего послания.

Она предложила иезуитам союз и дала слово употребить в их пользу свое влияние на будущего папу взамен позволения оставить его в живых…

Несчастная не подумала, что если бы даже в уме иезуита и могла родиться мысль оставить в живых Санта Северина, то одной ее настойчивой просьбы не убивать его оказалось достаточно, чтобы ускорить исполнение смертного приговора…

Орден иезуитов не любил союзов, в особенности когда дело шло о таких двух силах, как герцогиня и кардинал. Об руку с такой женщиной, как Анна Борджиа, Санта Северина становился во сто раз опаснее, а потому он и должен был погибнуть.

Но сильное желание герцогини извиняло ее ошибку. Она составила себе столь приятный и дорогой для нее план жизни!.. Она взлелеяла его с такой любовью!..

Явился посланец с письмом отца Еузебио. Забыв свое достоинство и обычную гордость, герцогиня скорее сбежала, нежели сошла с лестницы и, неслыханное дело, сама приняла вестника, стоявшего на пороге. Но, взяв письмо, она почувствовала, что нелегко перенесет волнение, которое причинит ей решение монаха, каково бы оно ни было, потому она обуздала свое нетерпение и ушла в свою комнату, где, наконец, распечатала письмо.

В нем заключалось только одно испанское слово:

«Muerte!»

Смерть! Вот каков был ответ ужасного судьи на ее мольбы. Ни обещания, ни просьбы не могли его умилостивить; он произнес приговор, и приговор этот должен был быть исполнен.

Глаза Анны Борджиа засверкали зловещим огнем, и ужасная улыбка заиграла на ее бледном лице: Борджиа решилась.

Приказав позвать послушника, она сказала ему:

– Передайте преподобному отцу, что его приказания будут исполнены. Но предупредите его, что я непременно жду его завтра к себе.

Юный иезуит отправился бегом.

Некоторое время спустя Рамиро Маркуэц приглашал по приказанию герцогини кардинала Санта Северина во дворец Борджиа.

XVII. Неожиданная развязка

Санта Северина беседовал с прекрасной герцогиней. Никогда Анна Борджиа не была так обворожительна. Ее большие, увлаженные страстью глаза с выражением обожания останавливались на лице возлюбленного; произносимые ее нежным голосом речи были горячи и страстны; вся девушка превратилась в любовь.

Санта Северина со страстным восторгом любовался ею.

Вдруг Анна встала и сказала, протягивая руку кардиналу:

– Нас ждет накрытый стол.

– Как ты хороша! – страстно шептал будущий папа, садясь за стол рядом с герцогиней. – Я никогда не видел тебя такой даже в моих сновидениях; можно сказать, что в тебе живет другая женщина, что в тебя влилась новая жизнь!

– И это было бы сказано верно!.. – гордо и радостно воскликнула девушка. – Моя новая жизнь – это ты, ты моя новая душа, что живет в моей груди. Ах, если бы я доставила тебе даже целую вечность наслаждений, то все же не отдала бы всего, чем обязана тебе!

– Я обязан тебе более, чем жизнью! – воскликнул кардинал с юношеским энтузиазмом. – Когда бы моя душа познала неземные радости, которыми ты ее наполнила? Бедный слепец, я жил всегда во мраке и только теперь открыл глаза перед твоим ярким сиянием.

– Значит, ты не проклинаешь той минуты, когда узнал потерянную и преступную женщину?

– Я-то! – воскликнул Санта Северина. – Какова бы ни была моя жизнь в будущем, я не стану на нее жаловаться. Я был настолько счастлив, насколько это возможно смертному. Моя доля радостей на земле была слишком велика. Пусть, если может, поразит меня судьба, она, наверное, не вырвет у меня ни одной жалобы.

– А все же, – сказала девушка еще нежнее, – а все же, мой друг, тебе известно, с какими намерениями и по чьему приказанию я пришла к тебе. Ты прекрасно знаешь, что я была слепым орудием в руках людей, приговоривших тебя к смерти…

– Что мне до этого? – ответил кардинал, улыбаясь. – Разве перспектива смерти делала менее блестящими твои глаза, менее бархатистой твою кожу, менее опьяняющими твои поцелуи?.. Когда я в первый раз пришел к тебе, то нарочно отвернулся, желая дать тебе полную свободу завершить твое дело, как оно ни было ужасно, и был счастлив, когда увидел, что обязан жизнью не моей бдительности, а твоей любви.

– А теперь ты не боишься более?..

– Я никогда не боялся, – высокомерно сказал кардинал, поднимая свою гордую и благородную голову, на которой остановился полный обожания взгляд герцогини. – Если меня и ждет смерть, то, верно, не от твоей руки.

– Я понимаю; ты думаешь об иезуитах, хотевших купить и потом смертельно возненавидевших тебя.

– Они еще и теперь меня ненавидят, будь в этом уверена, Анна, – сказал кардинал, вздрогнув. – Хотя ты и считаешь себя столь виновной, но ты не можешь понять бесконечной злобы этих людей; в них ужасно то, что когда они хотят сразить кого-нибудь, то их не останавливают ни жалость, ни страх, ни упреки совести. В особенности один иезуит, вид которого производит на меня такое впечатление, словно я нечаянно дотронулся до липкого и холодного пресмыкающегося. Я не боюсь его, но мной овладевает отвращение и омерзение при одной только мысли о нем.

– И кто же этот человек, – спросила Анна, – имеющий привилегию смущать моего храброго льва?

– Ты его отлично знаешь: это – испанский монах, направивший тебя против меня, отец Еузебио из Монсеррато.

В эту минуту дверь комнаты отворилась, и Рамиро Маркуэц доложил:

– Отец Еузебио, ваша светлость.

– Он?.. – воскликнул кардинал бледнея, между тем как зловещая фигура монаха появилась на пороге.

– Останься, – спокойно сказала девушка, взглядом заставляя кардинала сесть.

Еузебио из Монсеррато вошел совершенно спокойно и почтительно, словно ничего не было такого, что могло его шокировать на этом пиру переодетого кавалером кардинала и молодой девушки. Он даже сделал вид, что не узнает кардинала Санта Северина. Главная сила и искусство иезуитов состояли именно в том, что они узнавали людей и знали что-либо только тогда, когда они считали это полезным или необходимым.

Но Санта Северина был слишком горд, чтобы согласиться на молчаливое соучастие в игре отца Еузебио, а потому в качестве хозяина дома сказал повелительно:

– Приблизьтесь же, достоуважаемый отец, и сядьте.

– Готов служить вашей эминенции, – ответил иезуит, входя и садясь.

В лице и манерах монаха не выражалось ни малейшего волнения. А между тем страх должен был бы закрасться в самую сильную и могучую душу при виде того, кого он приговорил к смерти, и той, которая должна была исполнить приговор над ним, сидящим тут же. Может быть, монах и трусил, но никак не выказывал этого, так как отлично знал, что показать свой страх значило оказаться почти побежденным.

Анна заговорила первая:

– Преподобный отец, я просила вас прийти сюда, забыв, что назначила этот час другому посетителю. Но хотя мы и не одни, все же я должна сказать вам, что ваши приказания исполнены.

На этот раз удар попал в цель. Еузебио растерянно перевел глаза с герцогини на кардинала.

– Повторяю вам, – прибавила девушка, – что все исполнено, и вы скоро увидите последствия. Но невозможно, чтобы вы видели нас за столом и не согласились выпить с нами. Пейте!

При этом предложении Еузебио побледнел.

– Благодарю вас, – прошептал он, – но мой орден… наш устав…

Анна расхохоталась так чистосердечно и натурально, что рассеяла бы подозрения и самого Тиберия[57].

– Как! – воскликнула она смеясь. – Вы воображаете, что я хочу отравить вас… Ну так чтобы окончательно рассеять ваши подозрения, посмотрите: это, может, успокоит вас.

Она весело схватила бокал и отпила из него добрую треть. Иезуиту невозможно было более отказываться; к тому же он уверился, что не могло быть никакой опасности. Он выпил вино, и ничто в нем не оправдало его опасений.

Когда Анна увидала, что поставленный иезуитом на стол бокал пуст, когда она убедилась в том, что в нем не осталось ни капли вина, странная перемена произошла в ее лице и манерах.

Лицо приняло серьезное выражение, на лбу появилась глубокая морщина, усмешка скользнула по губам.

– Преподобный отец, – сказала она таким странным голосом, что это удивило и кардинала, – вы придерживаетесь того же мнения, что и вчера?

– Я не понимаю вас… герцогиня… – пролепетал иезуит, больше всего испуганный происшедшей в Анне переменой.

– Вы сейчас меня поймете… Друг мой, – продолжала Борджиа, обращаясь к кардиналу, – этот господин, как ты уже знаешь, дал мне поручение отравить тебя…

– Я это знаю, – ответил Санта Северина тоном величайшего презрения, даже не глядя на испанца. – Что мне за дело до того, что может сказать или сделать достопочтенный отец?..

Еузебио из Монсеррато встал.

– Герцогиня! – властно крикнул он. – Не забывайте, что играете со смертью, что… я не всегда буду в вашей власти…

Он не кончил: внезапное удушье сжало ему горло, железное кольцо неожиданно охватило виски. Он почувствовал невыразимые страдания, тысячи раскаленных игл обожгли его лицо и тело, вонзились в мозг. Иезуит тотчас же понял ужасную истину, да и нетрудно было догадаться.

Он попробовал поднять над девушкой угрожающий кулак, но упал на стул, бормоча жалобным голосом:

– Я отравлен…

– Вы не ошиблись, отец мой, – заметила с величайшим хладнокровием Анна. – Я не хотела оставить этот свет, не отомстив в последний раз; я не хотела, чтобы какой-то гнусный монах мог бы похвастаться после нашей смерти, что произнес над нами приговор и заставил нас умереть… потому что мы сами приговорили себя к смерти, преподобный отец…

Молния блеснула в глазах отца Еузебио, и умирающий иезуит нашел в себе силы, чтобы воскликнуть:

– Приговорили себя к смерти?..

– Да, именно так, – сказала Анна; дивное спокойствие и нечеловеческое величие осветило ее чело.

– Я думаю, что невозможна жизнь под ударами иезуитского ордена: что такая лютая ненависть рано или поздно должна была стоить нам жизни, что мы пали бы в разное время и после тысячи терзаний; а потому я и решила сделать то, что и сделала своими собственными руками; я налила яд себе и своему возлюбленному, и мы скоро умрем… Но после того как насладимся твоей смертью, подлый монах!

– Ты сделала это! – воскликнул Санта Северина, бросаясь к ней.

Но ни в этом движении, ни в словах, ни в лице кардинала ничто не выражало ни малейшего упрека. Напротив, одной мысли о той жертве, которую принесла ему Анна, было достаточно, чтобы забыть о той, какую она от него требовала. Разве умереть таким образом не стоило тысячи жизней?..

Анна поднялась, чтобы бросить оскорбительные слова в лицо иезуиту, и упала на стул. Ее прекрасное лицо начинало изменяться под влиянием мучительной агонии последних минут.

– Поди сюда! – прошептала она, протягивая руки к своему возлюбленному. – Поди сюда!..

Санта Северина подошел к ней, шатаясь, как пьяный, поднял на руки легкое тело девушки и с бесконечной нежностью опустил его на диван. Потом сел возле нее, но вскоре уронил голову на ее колени и закрыл глаза под влиянием какого-то оцепенения, не лишенного некоторой приятности.

Тяжелое дыхание влюбленных вскоре прекратилось, и стало ясно, что жизнь иссякла в их телах. Тогда отец Еузебио, уже корчившийся в мучительных судорогах агонии (так как его доза была гораздо больше, нежели количество, выпитое двумя любовниками), бледный, с глазами, налитыми кровью, ртом, покрытым беловатой пеной, встал на ноги и сделал шаг к двери.

– Помогите!.. – прохрипел он угасающим голосом. – Помогите!..

Он не мог идти дальше и упал во весь рост, у ног двух прекрасных и смелых существ, которых сам же толкнул в пропасть.

– Кольцо!.. – шептали его губы. – Кольцо генерала!.. Я умру здесь, и оно попадет… Бог знает в чьи руки…

Прилив еще сильнейших страданий вырвал из его груди крик. Широко раскрытые глаза с выражением нестерпимой муки остановились на его жертвах, сладко уснувших сном блаженной смерти, тогда как он, их могущественный палач, ползал у ног их и корчился в ужасных мучениях.

Вдруг страшное сомнение потрясло его душу, сомнение в том, был ли он прав, поступая таким образом: не превысил ли он свои полномочия, не принял ли требование своего честолюбия за интересы веры и церкви?

– Боже мой! – прошептал он. – Если я ошибался!.. Если я просто убийца… Боже мой, подкрепи мою веру!.. И прости мне, Боже мой, мои прегре…

И он испустил дух.

XVIII. Вне гроба

В одно прекрасное зимнее утро мессир Каролюс ван Бурен, один из самых значительных негоциантов Амстердама, медленно и важно прохаживался по берегу канала, несущего на своих водах в столицу Голландии корабли и богатства всего света.

Хотя мессир ван Бурен и обладал огромной торговой флотилией, рассеянной по всем четырем частям света, но в эту минуту он не ожидал ни одного из своих кораблей. Тем не менее добрые обитатели фламандского города, все до единого знавшие его, нисколько не удивлялись, видя его прохаживающимся в этот час и в этом месте. Дело в том, что мессир ван Бурен не был человеком обыкновенным. Если бы он ограничился только тем, что был миллионером, то его не считали бы особенно важным лицом, так как в соединенных провинциях, несмотря на жестокую войну с Испанией, или скорее именно благодаря этой войне, миллионы встречались чаще, нежели в какой-либо другой стране на свете, и состояния в тридцать, сорок, пятьдесят миллионов встречались там довольно часто. Но, кроме бочонков, наполненных золотом, Каролюс обладал еще одним важным достоинством. Достоинства этого тем сильнее добиваются и тем более завидуют, потому что оно дается не по приказу короля или министра, но по свободному выбору граждан.

Каролюс ван Бурен был эшевен[58] доброго города Амстердама. Эшевены составляли совет, выбранный городом и управлявший им по своему усмотрению. Из среды этого совета избирался бургомистр. Значит, эшевен был человеком, могущим с минуты на минуту сделаться бургомистром Амстердама, облеченным властью, превышавшей по своему величию и блеску власть парижских купцов и лондонского лорд-мэра.

Представлять эти городские власти было привилегией самых древних голландских фамилий, тех из них, которые могли похвалиться тремя или четырьмя столетиями гражданства в Амстердаме, и тех, которые прославились или занимаемыми должностями, или патриотическими заслугами.

Каролюс ван Бурен не принадлежал к древней голландской фамилии, он даже не был голландцем, и никто не знал, откуда он родом. Каким же образом удалось ему добиться столь высокой чести?

Говорили, что лет двадцать тому назад, и именно в том году, в котором в Риме случились рассказанные нами происшествия, окончившиеся столь трагически, в Амстердам, в то время еще далеко не столь цветущий и которому со всех сторон угрожало победоносное испанское оружие, прибыл один молодой человек.

Вначале как правители города, так и сами граждане смотрели на него подозрительно, что и было весьма понятным в те времена, когда испанские шпионы проникали повсюду. Но после разговора с одним из лютеранских священников, пользовавшимся очень большим влиянием и популярностью, наш юноша был очень хорошо принят главами правления и за их поручительством помещен в лавку мессира Вильгельма ван Бурена, ведшего торговлю пряностями с Востоком и в то же время служившего в полку милиции, где он занимал высокую должность.

Разразилась война, более жестокая и кровавая, нежели когда-либо; республика соединенных провинций воззвала к храбрости своих сынов. Молодой Каролюс отправился на войну вместе со своими сотоварищами; он выказал чудеса храбрости в сражениях с полками Амброджио Спинолы и других испанских генералов; в одной из засад, где многие голландцы лишились жизни, спас своего начальника, мессира Вильгельма, рискуя жизнью.

Этот подвиг, завершивший многие другие, не менее героические, доставил нашему Каролюсу великолепное двойное вознаграждение: во-первых, амстердамская община решила сделать молодого иностранца голландским гражданином, возвела его в должность знаменосца своего полка, так как только благодаря его храбрости знамя не попало в руки врагов; во-вторых, мессир Вильгельм ван Бурен, целый день куривший свою фарфоровую трубку, долго раздумывал, каким образом мог он достойно отблагодарить своего спасителя, и вспомнил наконец, что у него была дочь, добрая кругленькая девушка, носившая поэтическое имя Федерика и бывшая одной из наиболее богатых невест в Голландии.

Девушка, будучи спрошена отцом, созналась с большим замешательством, что гордый вид и любезность отцовского секретаря очень ей нравились даже и прежде его героического поступка. Со времени же происшествий последней войны Федерика любила его со всей страстью, могущей заключаться в груди молодой голландки, любила его, как хорошо навощенный пол или как тройной ряд блестящих кастрюль. Каролюс (читатель, конечно, понял, что под этим именем скрывался Карло Фаральдо) сначала не мог поверить своему счастью. Хотя как истый голландский гражданин, не особенно страстно был влюблен в пухленькую дочку своего хозяина, зато он чувствовал глубочайшее уважение к холщовым и кожаным мешкам, наполненным золотыми и серебряными монетами, которым он, в качестве доверенного секретаря Вильгельма ван Бурена, знал точный счет.

Брак совершился, и с общего согласия молодой иностранец стал носить фамилию своего тестя и приемного отца. Это согласие было санкционировано городским советом, видевшим с удовольствием, что таким образом будет продолжено существование фамилии, столь заслуженной и прославленной в истории такой страны, как отечество ван Бурена. И это еще не все: наш Карло, сказочно разбогатевший и прославившийся участием в войне за независимость, быстро достиг завидного поста эшевена.

И вот в качестве этого-то последнего мы и находим его с выпяченным вперед большим животом, словно то был штандарт его богатства и могущества, серьезно и торжественно прохаживающимся по берегу с целью удостовериться, что все шло обычным порядком и что никакой злоумышленник не нанесет вреда этой главной ветви голландской торговли.

– Корабль! – послышался голос сторожевого матроса.

Действительно, в канал величественно входило большое, тяжелое купеческое судно. На красном поле его флага можно было прочесть славное имя: «Эгмонт».

То было имя мученика, благородная кровь которого смешалась с кровью стольких простолюдинов, убитых Испанией, чтобы освятить и сделать недоступной для иностранцев Фландрскую землю.

При виде этого судна, ожидаемого с большим нетерпением, на набережной послышалось много восклицаний:

– Оно идет из Индии, – говорил один старый моряк тоном знатока, – употребило два года на путешествие… И все-таки, посмотрите, в каком оно хорошем состоянии: можно подумать, что паруса и винты только вчера вышли из магазина Якова Ритера, который не потому что он мой хозяин, но в самом деле лучший продавец этих вещей во всей Голландии.

– О, дело в том, что Петер Корпелиус, его капитан, старый морской волк, – ухмыляясь, сказал другой. – Ну право же, кажется, что когда он на суше, то чувствует себя столь же неловко, как рыба без воды. Со дня своего рождения он вечно бороздил океан, и песни родины для него не так приятны, как вой штормов.

Между тем огромное судно, взятое в канале на буксир легким портовым катером, бросило якорь как раз против общинного дома. При посредстве нескольких трапов началась высадка пассажиров.

Каролюс ван Бурен, может быть, тысячу раз видел подобное зрелище, тем не менее всегда получал от него большое удовольствие.

Действительно, нигде в другом месте нельзя было полюбоваться столь разнообразным сборищем людей, костюмов и языков. В те времена Голландия была не только торговым рынком, но и страной свободы; в то время, как в Европе повсюду увеличивались гонения на разные религиозные секты, когда Испания и Франция преследовали протестантов, Савойя – вандейцев, а Англия и Швейцария – католиков, земля Вильгельма Оранского принимала людей со всевозможными мнениями и всех наций, требуя от иностранцев лишь уважения к ее законам. Поэтому каждое судно, пристававшее в каком-либо из портов республики, привозило разнообразнейший груз людей: гугенотов, бежавших из Франции, рационалистов, спасшихся от дикого деспотизма женевских кальвинистов, диссидентов, вырвавшихся от палачей Елизаветы Английской, и еретиков, приговоренных испанской инквизицией к сожжению… Не было также недостатка и в переселенцах, бежавших по другим, совсем не религиозным причинам. Были люди, написавшие пасквиль или какую-либо смешную статью против тогдашних властей и бежавшие в Голландию; у других была скверно окончившаяся для противника дуэль; третьи соблазнили девушку хорошей фамилии или, наконец, просто каким-либо другим образом оскорбили кого-нибудь, имеющего силу при дворе. Были также не столь почтенные переселенцы, бежавшие от отечественных галер, заслуженных тем, что недостаточно привыкли уважать имущество или жизнь своего ближнего.

Голландия была снисходительна ко всем, ни у кого не спрашивала отчета о прошлом, но требовала у них хорошего поведения и честности в настоящем. Если кто-либо из изгнанников, принятых республикой, совершал какое-либо преступление, то его вешали столь же заботливо, но не больше, как если б дело шло о гражданине Голландии. Но подобные случаи бывали редки: люди, находившие приют в соединенных провинциях, слишком были счастливы своей удачей, чтобы желать бунтовать. А поэтому получалось весьма странное явление, а именно оказывалось, что сборище наиболее беспокойных и буйных людей Европы в Голландии составляло самое спокойное, самое смиренное и наиболее почитающее законы население. Зачем удивляться этому? Разве мы не видали австралийских переселенцев, эту толпу отборнейших мошенников, собранных со всех английских галер, превратившимися за сравнительно короткое время в людей порядка, людей работящих и уважающих собственность, людей, создавших наиболее процветающие, самые счастливые и самые честные штаты в свете?

Нет ни одного столь закоренелого злодея, который, будучи перенесен в честную и работящую среду, не мог бы исправиться и стать человеком честным. Бог терпелив, Он хочет, чтобы грешник исправился и жил. Почему же люди должны быть неумолимыми и изрекать более бесповоротные приговоры, нежели наш Верховный Судья?

Итак, Каролюс ван Бурен, также с дрожью вспоминавший некоторые трудные шаги на дороге изгнания, смотрел на сходившую с корабля толпу.

Католический патер, бежавший из Англии, шел рядом с кальвинистским священником, с трудом спасшимся от жестоких последователей герцога Гиза. Андалузский дворянин, высказавший не совсем почтительное мнение на счет одного развратного провинциала[59] и приговоренный быть сожженным на ближайшем аутодафе[60], обменивался веселыми шутками со старым купцом, едва успевшим убежать, когда его обвинили в исповедании ереси Сочино.

Но одна пара в особенности привлекла внимание нашего эшевена; то были мужчина и женщина.

У мужчины были седые волосы, элегантно обрамлявшие его благородное лицо, носившее отпечаток спокойствия и величавости. Его высокий рост, казалось, нисколько не согнулся под тяжестью лет. Он с юношеским проворством спрыгнул на землю и протянул руку своей спутнице, также легко соскочившей с мостика. Она была гораздо моложе его; если для него уже началась холодная зима жизни, то для нее наступила только блиставшая роскошью и цветущей красотой веселая осень. Глаза ее со страстной нежностью останавливались на спутнике; невозможно было принять этот взгляд за спокойную привязанность, питаемую дочерью к отцу. Эта женщина, очевидно, любила этого старика как возлюбленного, как мужа. Она не была высока ростом, но невозможно было найти более пропорциональных членов, более грациозных движений, более характерной головы. Если ван Бурен был охвачен чувством уважения и почтения при виде старика, то вид этой женщины произвел на него совсем иное впечатление.

– Боже мой! – прошептал он. – Снится мне, или я вижу это наяву?.. Разве призраки возвращаются с того света?.. Разве мертвые обрывают железные цепи смерти?..

Между тем двое иностранцев, сойдя на мол, осматривались кругом, словно кого-то ища, и, увидев человека такой почтенной наружности, как наш эшевен, они направились прямо к нему.

Бывший послушник иезуитов ждал их, охваченный каким-то странным, необъяснимым ужасом.

Женщина заговорила первая.

– Милостивый государь, – сказала она чрезвычайно приятным голосом и на несколько неправильном голландском языке, – не можете ли вы указать нам дом достопочтенного мессира Каролюса ван Бурена, эшевена города Амстердама?

Каролюс сделал движение; выражавшее сильное удивление.

– Его дом очень близко, господа, – сказал он вежливо, – и я сам готов служить вам, так как я и есть Каролюс ван Бурен.

– В таком случае, – сказал старик, – потрудитесь прочесть это письмо, данное мне для передачи вам вашим кумом Жозуэ Рюисдалем.

– Рюисдалем!.. – воскликнул ван Бурен. – Значит, вы приехали из Японии?

– Именно; и счастье помогло нам, сразу натолкнув нас на того, кого мы ищем.

Женщина молчала, но ее проницательный взгляд так внимательно рассматривал голландца, что можно было догадаться, что его физиономия ей знакома.

Письмо Рюисдаля было коротко и категорично. Он просил своего кума принять знатных итальянцев, синьора и синьору Северини, как он принял бы его, Жозуэ, и его жену; просил помочь им во всем и вообще сделать для них все, что должен был сделать гражданин гостеприимной Голландии не для простых иностранцев, но для самых хороших друзей.

– Я сделаю все возможное, чтобы не обмануть доверия моего друга, – вежливо сказал эшевен. – Эй, Джиованни!

На этот зов к Каролюсу подбежал слуга, державшийся от него на почтительном расстоянии, и не менее круглый, нежели его господин.

– Ступай домой и скажи госпоже, что я веду двух иностранцев.

Слуга ушел, не дожидаясь других наставлений, да их и не надо было, ибо предупредить голландку о приезде иностранцев значило сказать ей, чтобы она отдала и дом, и все в нем находящееся в их распоряжение.

– Мы люди простые и добродушные, но не привыкли к обычаям большого света, – любезно сказал эшевен, – поэтому, господа, прошу извинить нас, если наш прием будет только радушен и ничего более; парижская и мадридская роскошь еще не проникла в наши торговые дома.

– Примите нашу благодарность, мессир ван Бурен, – сказал старик, пожимая полную руку голландца. – Мы проехали столько враждебных стран и преодолели так много препятствий и опасностей, что для нас будет истинным утешением увидеть вокруг себя дружеские лица.

Обменявшись этими словами, они все направились к дому ван Бурена.

– Я не желал бы быть неискренним, – сказал, немного погодя, эшевен, – и прошу вас считать как бы не заданными вопросы, которые вам будут неприятны. Но не скрою, что с большим интересом выслушал бы рассказ о ваших приключениях, заставивших вас столько выстрадать.

Синьор Северини улыбнулся и сделал утвердительный знак головой, но синьора с живостью предупредила его:

– Простите мне мое нескромное любопытство, но я, со своей стороны, тоже спрошу вас, мессир ван Бурен. Вы уроженец соединенных провинций?

Эшевен вздрогнул.

– Если можно назвать отечеством, – сказал он, – страну, доставившую человеку безопасность, богатство, почести, страну, с которой тебя связывают интересы и признательность и в которой родились твои дети, то я могу сказать, что Голландия – мое отечество.

– Но вы не родились здесь? – воскликнула синьора Северини. – И вы также, изгнанный, преследуемый, искали в этих местах убежища, даваемого всем несчастным изгнанникам этой великодушной республикой? И может быть, кто знает, враги, побудившие вас к бегству, суть те же самые, что прогнали и нас из отечества.

– Это возможно, синьора, – серьезно сказал голландец, не сумевший удержаться, чтобы не вздрогнуть. – Верно только то, что эти враги были столь непримиримы, что даже и теперь, после двадцатилетнего пребывания на этой свободной голландской земле, я не могу вспомнить о них без внутренней дрожи. Это жестокие враги, синьора, и люди, избежавшие их мести, так же редки, как люди, захваченные течением Гольфстрима и вернувшиеся на свет божий.

– Значит, вы также боролись с иезуитами? – сказала женщина дрогнувшим голосом.

При звуке этого ужасного слова все они остановились и одинаковая дрожь пробежала по их жилам.

– Синьора, – пролепетал эшевен, – вот уже двадцать лет, как я не слышал этого слова… хотя оно и много раз раздавалось в моих ушах во время бессонных ночей.

– Двадцать лет! И ваши несчастья приключились с вами в Риме? И это отец Еузебио из Монсеррато дал вам почувствовать всю адскую силу своего ордена?

– О синьора… синьора! – воскликнул купец, всплескивая руками.

Несчастный побледнел как мертвец и не был в состоянии произнести ни слова более.

– Ну полно, синьор Карло Фаральдо!.. – сказала синьора с невыразимой улыбкой. – Успокойтесь, мы ведь также жертвы этих людей… кардинал Санта Северина и я…

– Герцогиня Анна Борджиа, я уже давно узнал вас!.. – прошептал купец.

Последовало долгое молчание.

Тяжесть воспоминаний, как громадная морская волна, обрушилась на головы трех изгнанников. Они помнили, помнили слишком хорошо!.. И в какой бы уголок своего прошлого они ни заглянули, повсюду имя иезуита соединялось для них с идеей о преследовании, об измене и о яде.

– И как подумаешь, – сказал эшевен минуту спустя, – как подумаешь, что по справкам, наведенным мной в Риме тайным образом, оказалось совсем другое…

– Вы, значит, интересовались судьбой вашей несчастной союзницы в такой неравной борьбе?

– Увы, синьора, я не хочу казаться в ваших глазах лучше, нежели я есть на самом деле. Чувство, более всего побудившее меня наводить справки, был страх; горестный опыт заставил меня понять, что за враги были эти иезуиты, и я наводил справки, чтобы узнать, хотя отчасти, об их планах. Те, кто наводил для меня эти справки в Риме, сообщили, что во дворце Борджиа произошла ужасная трагедия, что герцогиня, кардинал Санта Северина и отец Еузебио из Монсеррато были отравлены… и что из троих выжил только один иезуит, да и то только телом, так как его разум был омрачен помешательством.

Синьор Северини – теперь уже у него не было другого имени – весело улыбнулся.

– Мы расскажем вам все это позже. Но, судя по тому, что я понял из вашего рассказа, вам нечего жаловаться на судьбу: она вам весьма быстро доставила спокойствие, которого вы искали.

– О да, я был замечательно счастлив. Спустя год после моего бегства из Рима я уже стал уважаемым и счастливым гражданином Амстердама. А все же, синьоры, долгие годы я не считал себя в безопасности, долгие годы я не засыпал ни одного вечера, не подумав, что отлично могу заснуть в эту ночь сном вечным. О синьора, какой ужас умеют внушить эти мерзкие люди!.. Они, вероятно, забыли меня, так как я был слишком слаб и бесхарактерен, чтобы их месть помнила обо мне, но все же в продолжение десяти лет я жил, постоянно опасаясь этой мести.

– Но разве здесь, в Голландии, эти изверги могут иметь какую-либо власть? – спросила герцогиня с беспокойством.

– О, они могут всюду проникнуть, – с горечью сказал купец. – Кто может быть уверенным, что храбрый воин, сражающийся и побеждающий испанцев, не член ордена?.. Кто может утверждать, что смелый депутат генеральных штатов, голос которого всегда раздается в защиту самых решительных и самых либеральных мер, не брат общины иезуитов? Кто может сказать, что благочестивый отшельник, утешающий и подкрепляющий бедного путника, не последователь Лойолы? Кто удостоверит, что моряк со стаканом в руке, распевающий гимны за нашу свободу, не иезуит?

– Он прав, мой друг, – грустно сказал синьор Северини.

– Вы обещали мне рассказать ваши приключения, – напомнил с почтительной настойчивостью муниципальный судья.

– Вы правы, мой друг, – ответила герцогиня, встряхивая головой, как бы желая прогнать грустные воспоминания. – Итак, знайте, что, отправив вас к отцу Еузебио с письмом, желания которого я вам сообщила, я получила от отца Еузебио ответ.

– А… воображаю, какой ответ!

– В нем заключалось только одно слово: muerte.

– Злодей! – прошептал Карло, вспомнив о том, что Еузебио приготовил для него.

– Тогда я рассудила, что мне остается принять только одно решение: я должна была умереть с любимым мной человеком и увлечь за собой в могилу также и нашего палача. Я не боялась смерти, особенно когда она сопровождалась местью; что же касается до избранника моего сердца, то я знала, что могу на него рассчитывать…

– Дорогая Анна!

– Но вскоре, – прибавила Борджиа, – мне пришла другая мысль: зачем было умирать, зачем радовать этой последней победой наших врагов? Разве мы не могли обмануть их и жить, и, если возможно, начать жестокую борьбу с этим царством кровожадных лицемеров? Тогда я подготовила ту сцену, которую вам описали. Я и кардинал выпили легкое наркотическое вещество, а иезуиту я дала средство, способное усыпить его только после того, как он помучается, словно грешник в аду. Это было наименьшее, чего он заслуживал.

И воспоминание об этой сцене и о корчах иезуита вызвали веселую улыбку на устах герцогини, эшевена и кардинала.

– Когда мы проснулись, – продолжала Борджиа весело, – я и мой друг совершенно уже оправились от этого легкого потрясения, а отец Еузебио еще лежал на ковре без чувств. Тогда с помощью моего мажордома Рамиро Маркуэца, знавшего все, мы положили тело иезуита в гроб, который и был поставлен в капеллу моего дворца; затем, взяв с собой золото и драгоценности и тщательно переодевшись, поторопились оставить негостеприимные стены Вечного города.

– Воображаю себе лицо монаха, когда он проснулся в такой странной обстановке! – сказал эшевен, улыбаясь.

– Он проснулся помешанным. Нам рассказали, что его товарищи перенесли его в монастырь и что долго отчаивались возвратить ему здоровье и разум. Мы отправились во Францию, где Северини – это фамилия, принятая кардиналом, – устроился в Париже под видом знатока и любителя художественных вещей и так прославился своим искусством определять их ценность, что очень скоро приобрел большую милость короля французского. Но наша радость была непродолжительна: Рамиро Маркуэц, оставленный мной в Риме с поручением сообщать нам все, что будет происходить, дал знать о выздоровлении иезуита…

– Дьявол сорвался с цепи! – пробормотал Каролюс.

– Так как мы постоянно были настороже, то и заметили вскоре после этого, что подозрительные лица бродят вокруг нашего дома и что за нами внимательно следят.

– Один подкупленный мной служащий в трибунале веры дал знать, что инквизиция собиралась арестовать нас. Мы недолго раздумывали и уехали в тот же вечер и на другой день были уже на границе Швейцарии.

– Неужели и там вы не были в безопасности?

– Разве вы, жертва иезуитов, так мало их знаете? Мы их находили повсюду: как в совете короля французского, так и в консистории Кальвина; как между начальниками лиги, так и между знаменитыми протестантами. Преследователи окружали нас со всех сторон. В Америке испанские колоны напали на нас по приказанию архиепископа, в Англии нас преследовали протестанты, наущенные их священниками; даже в Японии, где мы в последнее время искали убежища, могущество этих людей возбудило против нас предрассудки языческого населения и нас спасло только бегство… И теперь, приехав сюда просить у вас убежища, мы чувствуем некоторый упрек совести, Карло: кто знает, не станем ли мы причиной, что ненависть иезуитов распространится и на ваш дом, который до сих пор они щадили?

Дрожь пробежала по телу эшевена – его действительно мучило подобное предположение. Но, как человек смелый, он, улыбаясь, сказал:

– Здесь совсем другое дело: я эшевен, войска в моем распоряжении, и я могу рассчитывать на всех окружающих. К тому же я буду настороже и, уверяю вас, что тот дьявол, которому удастся поймать меня врасплох, будет очень хитер.

Разговаривая таким образом, они дошли до дома эшевена, где их встретила госпожа Федерика, красивая и важная матрона, очень полная, с не особенно умной физиономией, но зато добрая и ласковая.

Она подошла к путешественникам и приняла их так радушно, что до глубины души тронула изгнанников.

Двое прекрасных ребят, с белокурыми волосами и голубыми глазами, стояли по бокам матери и украшали ее гораздо более, нежели самые редкие драгоценности.

– Вы обладаете настоящим сокровищем, мессир Каролюс, – сказала герцогиня, глядя на счастливое семейство с искренней нежностью.

– И я сумею сберечь его, если понадобится, – сказал эшевен, отвечая улыбкой на комплимент римской аристократки.

День склонялся к вечеру. Оборванный, запыленный худой нищий, с глубоко впавшими глазами, подошел к дому, в котором Каролюс ван Бурен так радушно принял преследуемых орденом иезуитов иностранцев.

Нищий этот был очень стар; ясно видно, что он уже перешагнул восьмидесятилетний возраст. И тем не менее тяжесть лет казалась почти ничтожной в сравнении с теми изменениями, какие произвели в нем болезни и превратности судьбы.

После недолгой ходьбы несчастный старик начинает задыхаться, колени его подгибаются и им овладевает мучительное чувство, чувство физического бессилия, тогда как душа еще сильна и борется. Но усилие духа вскоре преодолевало в нем слабость тела, и старик продолжал идти далее, не отклоняясь ни на одну линию ни вправо, ни влево.

Мы уже раньше указали на цель, к которой он стремился: то был дом Каролюса ван Бурена. Если бы эшевен доброго города Амстердама мог видеть глаза этого таинственного пришельца, пламенный и полный угрозы взгляд, и если бы с прозорливостью, в высшей степени возбужденной страхом, он мог прочесть в уме старого нищего, то ужас его еще более бы усилился и оправдался.

Наконец старик подошел к двери дома Каролюса и нашел там мать семейства, показывающую гостье свой дом. При звуке глухого голоса нищего обе женщины вздрогнули, и герцогиня оглядела проницательным взглядом человека, просившего ради Христа куска хлеба; не то чтобы его голос или вид напоминали ей что-либо, но какой-то непобедимый инстинкт предупреждал ее, что следует остерегаться.

Но вид несчастного, дряхлого старика успокоил ее: как заподозрить врага в этом бедном, умирающем теле, которое, может статься, станет прахом… раньше, нежели наступит завтрашний день.

Какая-то монета переходит из рук госпожи ван Бурен в руку нищего, который благодарит дрожащим голосом и бредет дальше, пошатываясь из стороны в сторону. Но когда женщины не обращают уже на него более внимания, продолжая разговаривать между собой, старик оборачивается и бросает на герцогиню взгляд, которого было бы достаточно и для неопытных глаз, чтобы узнать его. Поэтому-то Каролюс ван Бурен, стоявший настороже, сходит со своего наблюдательного поста, находящегося в столовой, задумчиво шепча про себя: «Это он… это отец Еузебио. Решительно необходимо покончить с ним; этот человек не успокоится, пока не уложит всех нас в землю или сам… туда не отправится».

Ночь окончательно наступила.

Нищий не ушел в Амстердам, чтобы отыскать ночлег, как то можно было предположить, он не воспользовался полученной им монетой, чтобы подкрепить старое свое тело какой-нибудь пищей или отдыхом. Он все еще продолжал кружить вокруг дома эшевена и обходить вокруг него со скоростью, составляющей странный контраст с недавно еще столь немощным и дряхлым его видом. Наконец он находит место, кажущееся ему подходящим; это угол, образуемый выступом стены, находившийся против ярко освещенного окна. Приютившись в этом углу, нищий может явственно слышать все, что происходит в столовой ван Бурена.

В столовой собрались кардинал, герцогиня, жена ван Бурена и двое слуг. Что же касается эшевена, то он ушел на второй этаж под предлогом безотлагательного дела.

Иезуит очень внимательно прислушивается к словам, которыми обмениваются изгнанники, и время от времени его мертвенно бледное лицо освещается мрачной улыбкой. Он уже распростер свои когти над добычей и уже наслаждается, как дикий зверь, упивающийся кровью и живым мясом…

И занятый своей радостью, старик не замечает того, что происходит над ним, он не слышит шума, производимого тяжелой ставней, терпеливо и аккуратно снимаемой с петель…

Вдруг слышится какой-то удар: ставня со страшным грохотом полетела вниз, ударила иезуита по голове, расплющила его и превратила в бесформенную массу окровавленного мяса и раздробленных костей…

Страшный вопль послышался за окном столовой, в которую в эту минуту входил бодрый и улыбающийся ван Бурен. Он схватил свечу и бросился из дома во главе своих домочадцев и гостей.

Крик ужаса вырвался из груди всех присутствующих при виде изуродованного тела.

– Да это сегодняшний нищий! – узнала его жена ван Бурена. – Несчастный! Наша милостыня не принесла ему пользы!..

– Такой старик и умер такой ужасной смертью! – воскликнула герцогиня тоном глубокого сожаления.

Но Каролюс ван Бурен, подойдя к ней, сказал чуть слышно:

– Не жалейте его, герцогиня. Если бы этот несчастный остался жив, то неизвестно, что сталось бы с нами.

– Как?.. Дряхлый старик, которому оставалось уже так мало жить… оборванный незнакомец…

– Если бы у вас достало мужества порыться в этих жалких останках, то вы бы нашли на пальце этого мертвеца маленькое серебряное колечко… кольцо генерала ордена.

Герцогиня в ужасе вскрикнула и быстро отошла, точно этот мертвец мог еще причинить ей какое-нибудь непоправимое несчастье…

Вот чем объясняется причина, по которой кардинал Санта Северина, герцогиня Анна Борджиа и Карло Фаральдо умерли своей смертью, несмотря на то что имели несчастье оскорбить иезуитов. Фаральдо достиг звания бургомистра и умер уже после того, как увидел своего старшего сына эшевеном, миллионером и восьмым сержантом в том самом полку, в котором сам Карло начинал свою карьеру. Этот случай был столь замечателен и необыкновенен, что заслуживает быть отмеченным.

Эпилог

I. Великий мученик

Дело происходит в половине XVIII столетия.

Туман, начавший окутывать католическую церковь уже в XVI столетии, превратился в болотные миазмы. Ничто не могло жить в темной атмосфере, окружающей главу церкви.

Целая серия порочных пап окончательно расшатала великое учреждение, господствовавшее столько веков. Появились папы, растратившие церковные сокровища на женщин, подобных Олимпии Памфили, на негодяев внуков или сыновей, подобных Шерлундати Фарнезе; были папы, употреблявшие оружие церкви и ее богатства, чтобы содержать целую толпу грязных людей и разные отвратительные учреждения или поддерживать преступления, не имеющие даже и того извинения, что это политические планы.

Мир, глаза которого были столь долго обращены на столицу католиков в то время, когда из нее исходили яркие лучи цивилизации, смотрел потом с суеверным страхом на ужасное зрелище пережитых ею потрясений в XVI и XVII столетиях.

Когда Пий V зажигал в глазах исступленного Рима костры инквизиции, когда Варфоломеевская ночь орошала благородной кровью дома и улицы Парижа, когда ужас, переодетый в доминиканского монаха с проницательными, хищными глазами, блестевшими из-под капюшона, предписывал католическое правоверие всем странам Европы, тогда разрешалось дрожать, но не смеяться. Страх уничтожал смешную сторону инквизиции, и эти последние остатки преследований Средних веков были слишком кошмарны, чтобы над ними можно было шутить.

Но погасла даже и эта последняя сила реакции, когда папы начали употреблять церковные сокровища и отлучения от церкви не для того уже, чтобы поддержать конвульсию умирающего фанатизма, но для созидания и увеличения владений своих незаконнорожденных детей, тогда авторитет церкви и римского первосвященника получил смертельный удар.

Иезуиты не были в состоянии помочь этому. Они были главными зиждителями этой перемены в папстве. Если священник перестает быть врачом духовным, чтобы сделаться полезным агентом в делах светских интересов, то это было делом рук иезуитов. Если церковный авторитет с каждым днем все более и более ослабевал, если насмешливые шутки неверующих все сильнее расшатывали фундамент католической церкви, зато кровная аристократия и денежная не существовала без влияния и вмешательства иезуитов; ни один богач не умирал без того, чтобы иезуит не запустил лапу в его завещание…

Поэтому-то сама власть великого ордена возрастала даже и тогда, когда обрушивались последние камни церкви. Католиков могло и не существовать, весь мир мог загореться пламенем Реформации, что было до этого этим лицемерам? До тех пор пока на земле будут существовать честолюбцы, лицемеры и трусы, до тех пор иезуиты не могут потерять власти над миром.

Но с некоторых пор в церкви, казалось, повеяло новой жизнью. При виде разрушения храмов, при виде новых идей, грозящих из любви к свободе уничтожить все старое, жестокая необходимость заставила избрать папой кардинала чрезвычайно умного и с твердым характером.

Этот кардинал принял после своего избрания имя, которое всегда будут благословлять, имя Климента XIV. Человек чрезвычайно добродетельный, строгий к себе и снисходительный к другим, он часто окидывал умственным взором испорченность и разрушение, господствовавшее в те дни в здании католической веры. Его политическому уму представлялось два пути, ведущие к восстановлению прежнего церковного величия.

Первый был тот, по которому шли Пий V и Григорий XIII: это было правление ужаса. Для этого надо было увеличить власть инквизиции посредством полного согласия с политическими властями, зажечь на всех площадях католического мира костры для сожжения еретиков; стать во главе репрессий и, как Григорий XIII[61], выбить победные медали с надписью: Hugonotorum strage. Другой путь был путь, указанный уже полтора века назад отцами Трентского собора, а именно, надо было, чтобы католическое духовенство смутило своих врагов, дав благородное доказательство того, что оно следует догматам своего учения, и показать пример всех добродетелей. Нужно было, чтобы мир признал превосходство римской религии не вследствие угнетения епископами или страха доминиканского палача, но строгостью нравов и геройскими подвигами веры.

Первый путь был невозможен по многим причинам, главная из которых заключалась в том, что коронованные лица отказались употреблять свою мирскую власть в помощь ужасной мести судей-монахов. Веяние свободы, называвшееся тогда философским духом, проникло во все двери, к крайнему ужасу консерваторов и всех тех, кто привык считать преступлением малейшую оценку существующих порядков.

Во Франции парламент, поддержанный министром Шуавелем, изгнал иезуитов, считая их опасными для спокойствия королевства и обвиняя их в преступных заговорах против жизни короля. Оппозиция партии ханжей ни к чему не послужила, так как король находился под влиянием госпожи Помпадур, женщины чрезвычайно умной, не желавшей ни за что на свете допустить существование государства в государстве.

В Португалии маркиз де Помбаль, министр, превосходивший могуществом даже и самого короля, готовился к принятию такой же меры.

А в Тоскане царствование Петра Леопольда выдвинуло целую когорту умных и либеральных министров, заставивших почувствовать влияние новых идей даже и при дворах неаполитанском и испанском. При таких условиях было бы невозможно желать возобновления пыток и аутодафе времен Франциска I и Сикста V, допустив даже, что папа был человеком, готовым избрать путь насилия.

Напротив, Климент XIV[62], человек просвещенного ума и кроткого характера, составил совсем другие планы. Свет привык презирать испорченный и развратный римский двор, – он должен был снова научиться уважать и почитать добродетель и святость в лице нового преемника апостолов.

Курия и религиозные ордены почти уничтожили престиж церкви; он реформирует курию и с любовью, но строго, наложит руку на религиозные ордены, на эти паразитические растения церкви, и без малейшего сожаления уничтожает те из них, которые идут вразрез с требованиями времени. Самым страшным и ненавистным из всех орденов был орден иезуитов, составлявший уже в продолжение двух столетий непреодолимую преграду для всякой сколько-нибудь прогрессивной или либеральной реформы, зарождавшейся в католическом мире. Короли, признававшие власть иезуитов, становились рабами ордена; те же, которые отталкивали ее, были уверены, что рано или поздно, но кончат худо.

После Генриха IV, короля, столь любимого народом, ставшего во главе либерально-христианской Европы и убитого агентом ордена иезуитов Равальяком, не было ни одного государя, который в случае отказа повиноваться требованиям ордена не должен был с минуты на минуту ждать, что ему поднесут стакан с ядом или покончат с ним ударом кинжала. И тем не менее в продолжение некоторого времени государи скрывали свое негодование на иезуитов.

Инсуррекционные[63] движения в Германии, во Фландрии и, наконец, в Англии, где они стоили жизни Карлу I, заставляли государей поддерживать защитников ордена и молчать.

Видя, что пики швейцарских республиканцев обратили в бегство испытанные в бою австрийские каски и столь знаменитые своей храбростью полки герцога Савойского, видя, что республиканцы Кромвеля вышли победителями из всех сражений и бросили вызов всей монархической Европе, отрубив голову Карлу I Стюарту, видя, что республиканские провинции Голландии и Фландрии так легко сбросили с себя испанское владычество и разбили таких славных предводителей, как Спинола, Веквесенс и дон Джиованни Австрийский, государи Европы ужаснулись и постарались найти опору, которая бы их защитила против грозного восстания плебеев.

А кто же мог дать им такую могущественную опору, как не иезуиты? Кто мог сравниться с иезуитами в искусстве усыплять народы и покорять мятежные умы, отвлекая их от дел земных и обращая их к небу?

А поэтому государи продолжали грызть удила и действовать в интересах иезуитов.

Да, XVIII столетию, представлявшему столь важную эпоху в истории человечества, было предназначено увидеть весьма странные вещи.

Оставленная в покое философия, признанная модным времяпрепровождением, проникла в классы, наиболее заинтересованные появлением новых идей.

Народная волна должна была бы, может быть, бороться в продолжение двух или более столетий, чтобы разрушить крепость, за стенами которой засела монархия, аристократия и духовенство; но короли, аристократы и духовенство сами невольно способствовали разрушению защищаемых ими стен.

Нашлись государи, провозгласившие такие реформы, которые непременно должны были повести к разрушению их трона. Появились аристократы, сначала нападавшие на свое собственное учреждение шутками и насмешками, а потом цвет французского дворянства должен был взяться за шпагу, чтобы сражаться в Америке против монархии и легитимизма.

Наконец, нашлись епископы, нанесшие последний удар расшатанному зданию церкви как презрением, выказываемым ими к религии, проповедниками которой они себя называли, так и развращенностью своих нравов. Бог предназначил к гибели сторонников Древнего мира и ослепил их.

Логическим последствием этого факта была вошедшая между высшими лицами в моду борьба с иезуитами вместо веденной ими прежде борьбы с мыслителями, философами и вообще со всей толпой людей обездоленных.

Происшедшие в государствах антиклерикальные реформы были встречены аристократией одобрительно.

Немного времени спустя католические дворы изгнали от себя иезуитов, которые нашли убежище только при дворе Екатерины, русской императрицы, понявшей, какими несравненными помощниками могли стать для нее члены этого ордена.

Папские владения были наполнены этими изгнанниками. Папа принял их как мог, находя при своей бедности возможность помогать им. К тому же достопочтенные отцы приезжали не с пустыми руками. Хотя глава их ордена в Париже и оказался несостоятельным на несколько миллионов, все же кассы их были достаточно полны, чтобы удовлетворять всем их потребностям. Из испанской Америки постоянно прибывали корабли, привозившие под видом шоколада и индиго золотые слитки.

Но вскоре стало известно, что гонения и преследования нисколько не исправили иезуитов. В Риме и провинциях они продолжали составлять заговоры, возбуждать народ против изгнавших их государей и министров, строить им разного рода козни. Вследствие этого четыре правительства дома Бурбонов, царствовавших в Мадриде, Париже, Неаполе и Парме, соединились и решили нанести последний удар ордену, убедив папу декретировать роспуск ордена.

И вот именно во время этих-то столь интересных для всего христианского мира переворотов мы и находим папу Климента XIV, этого мученика, заплатившего жизнью за свою смелость.

II. Просьба и угроза

Климент, сидящий на своем скромном кресле, обитом зеленым сукном, самолично рассматривал объемистые кипы бумаг, разбросанных по большому рабочему столу. Эти бумаги были получены из всех стран света.

Папская дипломатия, сведенная к нулю, пока находилась в руках неспособных министров, тотчас же опять воскресла, как только сам глава церкви начал управлять делами.

Нунции, интернунции и другие представители папы, привыкнув к тому, что все их работы уничтожались противодействием иезуитов, не находя ни поощрения, ни помощи, кончили тем, что пребывали в бездействии. Самые умные придумали увеличить папское жалованье тайными субсидиями, получаемыми от иезуитов.

Климент все это изменил. Он твердо взял в свои руки ведение дел иностранной политики, и в настоящее время все проходило через его руки.

Ленивых он побудил взяться за дело поусерднее, и они повиновались, а неспособные и неловкие должны были уступить место другим, более способным к трудному делу, предпринятому папой. Что же касается тех из них, которые, являясь представителями папской власти, продали душу и совесть другой власти, вскоре намеревавшейся сделаться враждебной папе, то они очень быстро были разосланы по американским и сирийским миссиям.

Распечатывая одно за другим письма, присланные ему от разных иностранных дворов, папа с каждой минутой становился все мрачнее и мрачнее.

Лоренцо Ганганелли – папа Климент XIV – был человеком смелым, он уже давно решил пожертвовать своей жизнью ради торжества задуманного им дела. Но даже и самые смелые люди кончают тем, что обескураживаются, когда опасность постоянно возобновляется и становится слишком настойчивой, в особенности же тогда, когда эта опасность неизвестна и таинственна и может появиться со всех сторон.

Климент распечатал одно из писем, оно было от его тайного лиссабонского агента; письмо было шифрованное, но папа прочел его совершенно свободно, так велик был его навык читать подобные письма. Суть письма состояла в том, что друзья иезуитов, оставшиеся в Португалии в большом числе, плели всевозможные интриги с целью бороться с министром Помбалем. Из средств, употребляемых ими, самое гнусное (так как не было возможности бороться против него) было следующее: они распространяли среди невежественного населения как городского, так и сельского, предсказание о смерти жестоких гонителей иезуитов; одним из них, как легко было понять из предыдущего, был маркиз де Помбаль; что же касается другого, то, несмотря на осторожность выражений, было очевидно, что предсказание намекало на папу Климента XIV. В письме было прибавлено, что эти замаскированные угрозы производили сильное и неблагоприятное впечатление, лиссабонский агент умолял святого отца принять меры, чтобы это предсказание никоим образом не сбылось.

– Они готовят какой-нибудь гнусный заговор! В этом нет ни малейшего сомнения, – тоскливо проговорил папа. – Боже мой, Ты знаешь, что не ради себя я желаю еще пожить, но для того, чтобы оставить хоть что-либо улучшенным в Твоей церкви, со всех сторон осаждаемой врагами… Все же, да будет Твоя, а не моя воля!

В это время дверь отворилась, и ему доложили о приходе его сиятельства португальского посланника. Несколько минут спустя благороднейший виконт Сааведра, пэр королевства Португальского и столь же знатный, как дон Джиованни ди Браганца, предстал перед папой.

Португалец поклонился с почтительным видом, выражавшим не только уважение к высокой особе первосвященника, но и сознание своего собственного достоинства.

– Может ли ваше святейшество дать мне аудиенцию весьма короткую, но чрезвычайно важную? – спросил посланник.

– Садитесь, виконт, – отвечал папа, – и объясните, в чем дело? Мы всегда готовы на всевозможные объяснения, так как теперь не такое время, чтобы наслаждаться приятным отдыхом.

Португалец поклонился и сел.

– Слова, которые я должен передать вашему святейшеству, не мои, – сказал он. – Это слова его величества короля португальского. Он умоляет вас отдать должное распоряжение относительно ордена иезуитов.

– Еще?.. – спросил папа, не в состоянии сдержать нетерпеливого движения. – Разве ваш король не знает тех громадных трудностей, которые я должен преодолевать? Я изучаю возможность реформы ордена, и только в том случае, когда я буду вполне убежден в невозможности его реформировать, приму строгие меры.

– Но между тем дерзость бунтовщиков увеличивается… И жизни короля и вашего святейшества грозит опасность.

Климент вздрогнул при этих словах, столь согласовавшихся с ужасными угрозами, заключавшимися в письме из Лиссабона. Но величественное лицо его осталось бесстрастным.

– Я знаю свой долг и предстоящие мне опасности, – сказал он гордо. – Никакая человеческая сила не заставит меня отклониться от моего пути. Я занял престол святого Петра не для того, чтобы жить спокойно и счастливо, но чтобы править и защищать с опасностью моей жизни церковь Спасителя.

Португальский министр поклонился еще раз.

– Пусть ваше святейшество не увидит ничего иного в моих словах, кроме глубочайшего уважения и искреннего почтения. Умоляю вас, пусть ваше святейшество обратит внимание на то, что эта просьба моего государя мотивирована чрезвычайно важными опасностями, грозящими общественному спокойствию вследствие происков иезуитов. Впрочем, мой король слишком послушный сын святого трона, чтобы тотчас же не согласиться со всеми принятыми вашим святейшеством решениями.

Папа был обезоружен этой покорностью.

Он подумал минуту и потом сказал, как человек, принявший внезапное решение, тоном, не допускавшим возражения:

– Войдите сюда, виконт!

И он указал на боковую дверь, скрывающуюся за толстой портьерой.

– Ваше святейшество приказываете мне…

– Войти в ту комнату, чтобы невидимо присутствовать при моем разговоре с интересующей вас личностью.

Виконт повиновался. Климент ударил в гонг, и на его зов явился камердинер.

– Позовите отца Риччи, – сказал папа.

Климент говорил отрывисто, повелительно, как человек, действующий под влиянием какой-то лихорадки. Его приказание было исполнено тотчас же.

Вошел отец Риччи, генерал иезуитов. Это был человек высокого роста, костлявый, худой, с обширным лбом, лишенным волос. Его глубокосидящие глаза, выдающиеся кости лица и в особенности подбородок указывали на осторожную и сдержанную натуру; то был достойный глава иезуитов.

– Отец Риччи, – сказал папа отрывисто, – получили ли вы выписку всех обвинений в адрес вашего ордена, присланных мне со всех концов света?

Черный папа поклонился в знак подтверждения.

– Я приказал ордену загладить его ошибки, указанные в этих обвинениях. Что сделало ваше общество для удовлетворения справедливых требований католических государей и моих?

– Ничего, святой отец, – сказал генерал с невозмутимым спокойствием.

– Ничего? – вскричал Лоренцо Ганганелли, лицо которого вспыхнуло от негодования. – На мои приказания и на предписания, сделанные для блага христианства, вы отвечаете таким образом?

– Наш орден подает всему свету пример уважения и преданности святому трону, – медленно проговорил отец Риччи. – Пусть папа подаст знак, и все иезуиты, начиная с генерала до последнего послушника, радостно пойдут на пытку за честь папства.

– И чтобы почтить его, – сказал гневно Климент, – вы начинаете с того, что ослушиваетесь его приказаний?

– Мы их с точностью исполнили, святой отец, – спокойно отвечал иезуит.

– Берегитесь, отец Риччи! Я не расположен выслушивать увертки вашей казуистики!

– Здесь нет уверток, ваше святейшество, – сказал генерал, лоб которого покрыла легкая краска при этом оскорбительном упреке.

– Папа приказал нам отложить наши честолюбивые стремления, прогнать из среды нашей продажных, беспокойных братьев, обратить к Богу деятельность, которую мы употребляли для исполнения наших политических целей…

– Ну…

– Ваше святейшество, в нашем ордене не существует честолюбивых стремлений, между нами нет иезуитов, запятнанных теми тяжелыми грехами, которые папа совершенно справедливо желает подавить, а поэтому нам не пришлось наказывать, так как виновных не существует.

На мгновение Климент был поражен бесстыдной дерзостью этого человека. Отрицать честолюбивые стремления ордена, который ради своих политических целей не отступил даже перед убийством такого короля, как Генрих IV, который даже в настоящее время основывал в Америке Парагвайскую империю в ущерб коронам португальской и испанской, было такой дерзостью, какую мог позволить себе только отец Риччи. Тем не менее Климент ответил со своим обычным хладнокровием:

– Отлично, я хвалю усердие генерала ордена и не сомневаюсь, что оно было велико, хотя и не дало никаких результатов. Но тем не менее я получил совершенно иные сообщения и, основываясь на них, принял относительно ордена решение, которое вы сейчас же потрудитесь написать…

– Но, ваше святейшество…

– Я сужу как властитель и безапелляционно, – гордо сказал папа. – Теперь прошло время споров и пришло время повиновения.

Генерал сел, и папа продиктовал ему:

– «Уничтожаются иезуитские монастыри повсюду, где католическое правительство страны того потребует, справедливо мотивируя свое требование общественными интересами.

В других странах число иезуитских домов и послушников должно быть наполовину уменьшено.

Иезуитам запрещается принимать послушников моложе двадцати лет в том случае, если на то дано позволение родителей, и не моложе двадцати пяти лет, если его нет.

Иезуиты подчиняются во всех епархиях авторитету епископа и прекращают всякие изъятия их из этих правил и привилегий в этом смысле.

Дана полная индульгенция тем правительствам, которые до сего дня завладели богатствами иезуитов в том случае, если эти богатства будут употреблены на благотворительные дела и на пользу церкви».

Риччи написал этот грозный декрет, уничтожавший в одну минуту труды двух столетий, не выказав ни малейшего волнения на своем неподвижном, как мрамор, лице.

Но когда папа приказал ему подписать этот акт, генерал поднялся со своего места.

– Ваше святейшество, дозвольте мне не подписывать, – сказал генерал бледный, с судорожно сжатыми зубами.

– Вы подпишете, отец Риччи! Генерал ордена обязан мне, согласно его клятве, абсолютным повиновением, а вы знаете наказание, которому подвергаются клятвопреступники.

– Я более не генерал ордена – да будет угодно вашему святейшеству принять мою отставку и позаботиться с этой минуты о назначении моего преемника.

– Берегитесь, отец Риччи, – сказал тоном угрозы Климент XIV. – Берегитесь, так как эта реформа, честно вами принятая, есть единственная надежда на спасение ордена.

– Мои братья не примут спасения, предложенного им за такую дорогую цену. Общество Иисуса учреждено Игнатием Лойолой на настоящих, неизменных основах. Иезуиты не могут изменить их, не изменив своему долгу. Sint ut sunt, aut non sint[64]. Они останутся такими, какие они есть, или перестанут существовать!

– В таком случае они перестанут существовать! – воскликнул Климент XIV, в высшей степени возмущенный.

И он подбежал к своему столу, где была приготовлена булла о роспуске общества иезуитов. Это был замечательный документ по своей разумности, логике, по истинно христианскому чувству, акт против иезуитов, обращенный ко всему католическому миру.

Климент сел и подписал на оставшейся белой части пергамента:

«Дана в Риме за печатью кольца святого Петра.

Климент папа XIV».

– Отец Риччи, – сказал он затем дрогнувшим голосом, – я принял одну из ваших альтернатив: с этой минуты орден иезуитов уничтожен.

Отец Риччи поклонился, словно это заявление, превращавшее в простого монаха человека, более могущественного, нежели все короли земные, нисколько его не взволновало.

– Ваше святейшество так решили, – сказал он покорным тоном. – Нам остается только опустить голову и повиноваться; но позвольте вас спросить, какой монастырь назначаете вы мне как убежище для моей старости?

Климент позвонил.

– Позовите капитана швейцарского караула, – приказал он вошедшему лакею.

Когда вошел капитан, солдат воинственного вида, папа сказал ему, указывая на монаха:

– Капитан, потрудитесь отвезти достопочтенного отца в крепость замка святого Ангела; возьмите с собой столько людей, сколько вам понадобится для исполнения приказания.

Капитан поклонился.

– Отдайте это письмо коменданту замка, – прибавил Климент, приписав несколько строчек на листе бумаги, – и скажите ему, что я возлагаю на него ответственность за исполнение этих приказаний.

– Повинуюсь вашему святейшеству, – сказал капитан, приближаясь к монаху.

Но генерал иезуитов отступил и высокомерным взглядом удержал швейцарца на почтительном расстоянии, поклонился папе, скрестив руки на груди, и вышел в сопровождении капитана, словно посланник в сопровождении своей стражи.

Едва только вышел Риччи, как виконт Сааведра, португальский посол, не пропустивший ни одного слова из этого разговора, слышанного им с того места, где он был спрятан, вышел и бросился к ногам папы.

– Ваше святейшество, вы превзошли даже мои надежды! Никогда авторитет и величие государя и папы не выражались так благородно! Весь свет, святой отец, одобрит ваше великодушное решение.

Климент был задумчив.

– Видите вы эту буллу, виконт? – спросил он грустно.

– Буллу, уничтожающую иезуитов? Документ, который увековечит навсегда имя Климента Четырнадцатого?

– Это возможно, – сказал Климент, печально улыбаясь, – но покуда примите в соображение вот что, виконт, и вспомните, когда придет время… Подписав сегодня этот пергамент, – он положил руку на буллу, – я подписал свой смертный приговор.

III. Распятие праведника

Прошло несколько месяцев. Булла, опубликованная Климентом XIV, стала искрой, воспламенившей здание Лойолы. Мнение публики, всегда чрезвычайно неблагоприятное для отцов иезуитов, стало еще неблагоприятнее с тех пор, как над ними был произнесен приговор непогрешимого оракула, самого верховного главы церкви. Правительство поторопилось воспользоваться актом, который не только прощал обиды, нанесенные иезуитам, но и зачислял их в число добрых дел и заслуг перед церковью. Повсюду поторопились распустить это зловещее общество; монастыри были закрыты, имущество их конфисковано, а итальянские монахи отправлены на свою родину.

Папа, настолько же сострадательный к людям, насколько неумолимый к учреждению, принял очень ласково разогнанных овец, дал им вакантные места в церквах и всячески помогал им. Тогда все увидели, как была сильна дисциплина иезуитов, как трудно было вновь изменить, так сказать, принципы, но не характер людей. Те самые священники, которые под неумолимым правлением высшего совета своих начальников были настоящими иезуитами, то есть людьми безжалостными, хитрыми, не знавшими ни упреков совести, ни сожалений, когда дело шло об исполнении приказаний высших властей, сделались превосходными священниками, в особенности сельскими.

Тяжесть законов Лойолы не подавляла более их волю, и они стали снова людьми. А между всеми происшествиями, приключившимися вследствие уничтожения ордена, самыми замечательными были те, которые произошли в Парагвае. Иезуиты там создали их знаменитое Ridnzioni, колонии индейцев, которых приучили жить как послушников монастыря. Железная дисциплина сгибала все головы под ярмо иезуитского священника; иезуиты позволяли индейцам выбрать из своей среды синдика[65]. Но это достоинство не избавляло магистра медного цвета от выговоров, когда преосвященный отец считал их нужными.

Эта жизнь была так монотонна и нагоняла такую отчаянную тоску на несчастных индейцев, запертых в этом гигантском монастыре, что один из них заявил французскому путешественнику: «Мы не боимся смерти, так как наша теперешняя жизнь хуже, чем смерть». Несчастные индейцы так отупели под бичом иезуитов, что не было народа, которым было бы легче править. Они не только не старались никогда избежать налагаемых на них духовных и телесных наказаний, но когда индеец ловил себя на какой-нибудь греховной мысли, то сам отправлялся к отцу иезуиту и умолял его назначить ему необходимое число ударов кнутом для искупления его греха. Эта деградация человеческого духа, это пассивное послушание, превращавшее разумное существо в беззащитное и терпеливое животное, этот отказ от всякого человеческого достоинства под ферулой[66] недостойного священника и являлась гордостью святых отцов! Все это было делом их рук!.. Испанский и португальский короли не могли желать себе слуг более послушных и привязанных. Правда, это послушание было послушанием овец, но деспотам и не надо другого. Тем не менее частично раньше буллы Климента XIV, частично позже импульса, данного этим великим актом, даже и при дворах королей пробудился великодушный дух гуманности. Испанский король, справедливый и образованный монарх, постыдился иметь своими подданными стадо овец, направляемых хитрыми и недостойными доверия священниками. Он приказал уничтожить иезуитские учреждения в Парагвае, арестовать отцов и отправить их в Европу под должным надзором.

Знаменитый французский адмирал Богенвил присутствовал при разгоне этих орденов. Принятые предосторожности указывали, что знают, с какой силой имеют дело. Если бы иезуиты имели время подготовить сопротивление, пламя восстания запылало бы по берегам больших рек Южной Америки. Сообразительность, быстрота и решимость маркиза Вукарелли, испанского генерала и губернатора, помешали произойти этому несчастью. Воле короля повиновались в точности; иезуиты, видя, что они не подготовлены, не оказали никакого сопротивления. Они были посажены на испанские суда и отправлены в Европу.

В то же время общее возмущение всех правительств и всех наций изгоняло этих мрачных заговорщиков отовсюду, где они господствовали. И так как в продолжение долгого времени они держали в своих руках все интересы и все нити власти католического мира, то им и приписали все преступления, совершавшиеся в Европе.

Из этих обвинений, может быть, одно только было справедливо. Но и его вполне достаточно, чтобы показать, каковы были эти монахи, и чтобы покрыть вечным стыдом последователей Лойолы.

Климент XIV, под влиянием великодушного порыва подвергший жизнь свою опасности, чтобы освободить человечество от этого ненасытного вампира, поплатился за свой героизм. Он захворал какой-то необыкновенной болезнью.

Во всей цивилизованной Европе страстно желали выздоровления этого знаменитого папы, этого праведного преемника апостолов. Но эти желания не сбылись. Впрочем, народ, с его непогрешимым инстинктом, не обманулся, народ знал, от какой болезни умирает несчастный папа.

Климент XIV умирал отравленный.

Из глубины своей темницы в замке святого Ангела отец Риччи направлял месть. Иезуиты не удовольствовались желанием видеть мертвым викария Христа, они хотели, чтобы его смерть сопровождалась тяжкими мучениями, чтобы в будущем никто не осмелился предпринять что-либо против их общества; хотя оно было уничтожено и рассеяно, но все же орден иезуитов существовал. Его братья наполняли комнаты Ватикана, окружали умирающего мученика и примешивали яд в его пищу и питье.

Но когда наконец Климент умер, когда перед безжалостно жестокими людьми, поразившими его, лежал только холодный труп, тогда-то и выразилось как могущество, так и жестокость иезуитов.

Доктора обнаружили яд, но чудовищные угрозы заставили их молчать, и отравленный папа был погребен без всякой пышности и неотомщенным.

И не только это; едва папа сошел в могилу, сатанинская радость членов общества иезуитов победила их обычную осторожность.

Тотчас же вышли в свет стихотворные сатиры и пасквили, в которых мучительная смерть бедного Климента была выставлена как справедливое наказание Провидения, наложенное на истребителя ордена иезуитов. Память папы была осквернена нескончаемой клеветой, и иезуиты, уничтожившие своего могущественного недруга, снова принялись за прерванное дело – покорение всего мира.

Они имели сильную точку опоры: русское правительство растворило перед ними ворота своей империи; различие религии не помешало понять императрице Екатерине, каким прекрасным инструментом были святые отцы и какую помощь они могли оказать в деле удержания в рабской покорности католических наций.

Итак, все заставляло предполагать, что через несколько лет тот смелый поступок, за который папа Ганганелли заплатил своей жизнью, не оставит никакого следа и что орден Лойолы будет восстановлен еще более усилившимся и с многократно возросшим престижем, всегда приобретаемым победой в борьбе.

Но одно происшествие расстроило расчеты иезуитов и их союзников.

Разразилась Великая французская революция.

Народная месть вырвала с корнем суеверие. Иезуитская организация, процветавшая в тени королевской власти и папских ключей, вторично очутилась брошенной в водоворот борьбы, лицом к лицу с сорвавшимся с цепи львом.

Менее таинственное учреждение претерпело бы участь средневековых учреждений, исчезнувших в урагане революции. Если бы иезуиты начали бороться открыто против революционной злобы, то они бы так же были уничтожены. Но не без причины Европа привыкла признавать в этих отцах самых искусных политиков, посвятивших себя служению наиболее безжалостной и логической идее, которая когда-либо существовала. Вместо того чтобы поставить на пути революции плотину, которая была бы очень скоро опрокинута вместе со своими неосторожными защитниками, дети святого Игнатия деятельно работали, чтобы возбудить самые жестокие и самые кровавые страсти революции. Люди, впоследствии разоблаченные как члены ордена – достаточно назвать одного отвратительного Фуше[67], – устроили так, что движение, начатое во имя самой благородной идеи и для возрождения подавленного народа, превратилось в бесчеловечные кровавые вакханалии, возбудившие в честных людях такое глубокое отвращение, что принудили их искать спасения под защитой шпаги монарха.

Последующие события показали, насколько были правы со своей отвратительной точки зрения иезуиты, сделавшие такой ужасный расчет. За триумфами свободы, отравленными ужасами излишества, последовала страшная реакция, прекратившаяся в некоторых местах только несколько лет тому назад, а в других еще продолжающаяся.

С тех пор это общество сделалось официально милицией церкви. Борьба между настоящим и черным папой прекратилась со смертью Климента XIV. Официальная церковь признала себя побежденной и вполне отдалась во власть своих коварных наставников. После Климента мы уже не видим между папами никакой реакции: Пий IX в 1848 году действительно на минуту заразился патриотизмом, расстроившим планы иезуитов и Австрии. Но вместо того чтобы излить свой гнев на самого папу, иезуиты стали искать тайного творца этой либеральной политики. Они открыли, что кардинал Людовик Микара, родом сицилиец, был убежденным патриотом и что его мнение очень ценилось Пием IX. Микара умер так кстати, что многие возымели некоторые подозрения. Как бы там ни было, Пий IX опять стал дружить с Австрией и отлучил от церкви восставшую Италию.

Но нельзя думать, чтобы папы, в особенности же наиболее умные и великодушные из них, – а Лев XIII занимает между этими последними чрезвычайно высокое место, – не поймут, насколько унизительно для них самих и пагубно для церкви преобладание ордена, возбуждающего неизвестно что более, страх или ненависть, во всем цивилизованном мире. Хотя они знали и знают, что в настоящее время папа рисковал бы слишком многим, если бы употребил свою власть на уничтожение иезуитов. Они помнят смерть Климента XIV и думают, что в наше время преступление может быть совершено гораздо легче, так как вследствие требований времени слуги и священники, окружающие папу, принадлежат сами к этому ордену или состоят у него на жалованье. Иезуиты скорее, чем допустить обновление церкви посредством избавления ее от их мертвящего влияния, согласны, чтобы она погибла вместе с ними в тот день, когда они выжмут всю жизненную силу из этого древнего учреждения, с единственной целью возвыситься самим. Они, как достойные преемники Лоренцо Риччи, умирая, убивавшего своего врага, охотно повторят фразу непреклонного иезуита: Sint ut sunt, sunt non sint.

Имеется в виду изначальное понятие этого слова, происходящего от латинского militia – войско. С XV по XIX век милиция – городские и земские ополчения во время войны, в данном контексте – защитники.

А потому, когда мы видим церковную власть борющуюся с вредным упрямством против непреклонной необходимости вещей, иногда слышим из уст праведного и справедливого священника злобные и непристойные слова, то мы не обманываемся в значении подобных заявлений.

Это не церковь, свободно говорящая в силу своей божественной миссии; это уступка трусов, повинующихся приказанию черного папы!..

Примечания

1

Франциск I (1494–1547) – французский король с 1515 г. из династии Валуа: проводил политику превращения Франции в абсолютную монархию. В Итальянских войнах 1497–1559 гг. одержал победу при Мариньяно 13–14 сентября 1515 г. и захватил Ломбардию. В битве при Павии 24 февраля 1525 г. разбит войсками Карла V и взят в плен. Возвратил Италии все завоеванные территории. Вернувшись из плена в 1527 г., возобновил военные действия.

Вернуться

2

Карл V (1500–1558) – император Священной Римской империи в 1519–1556 гг. и испанский король (Карлос I) в 1516–1556 гг. Воевал с Францией и с Османской империей. Потерпел поражение в борьбе с немецкими протестантскими князьями и после заключения с ними Аугсбургского религиозного мира 1555 г. отрекся от престола.

Вернуться

3

Сулейман I Кануни (в европейской литературе Сулейман Великолепный; 1495–1566) – турецкий султан в 1520–1566 гг. При нем Османская империя достигла высшего политического могущества. Завоевал часть Венгерского королевства, Закавказья, Месопотамию, Аравию, территории Триполи и Алжира.

Вернуться

4

Лев X (1475–1521) – римский папа с 1513 г. При нем процветала спекуляция индульгенциями и непотизм (раздача доходных должностей, земель, церковных званий родственникам римских пап).

Вернуться

5

Лютер Мартин (1483–1546) – деятель Реформации в Германии, начало которой положило его выступление в Вюртенберге (Виттенберге) с 95 тезисами против индульгенций. Идеолог консервативной части бюргерства. Перевел Библию на немецкий язык, утвердив нормы общенемецкого литературного языка.

Вернуться

6

Макиавелли Никколо (1469–1527) – итальянский политический мыслитель, писатель, драматург. Ради упрочения государственной власти считал допустимыми любые средства. Отсюда – термин «макиавеллизм» для определения политики, пренебрегающей нормами морали.

Вернуться

7

Александр VI (1431–1503) – римский папа с 1492 г. Из рода Борджиа; политических противников устранял с помощью яда и кинжала.

Вернуться

8

Юлий II (Джулиано делла Ровере; 1441–1513) – римский папа с 1503 г. Взял себе имя Юлий, поскольку стремился подражать великому Цезарю и в политической, и в военной деятельности.

Вернуться

9

Карл IX (1550–1574) – король Франции с 1560 г. Под влиянием своей матери Екатерины Медичи санкционировал Варфоломеевскую ночь 24 августа 1572 г. – массовую резню гугенотов.

Вернуться

10

Генрих VIII (1491–1547) – английский король с 1509 г.; из династии Тюдоров; провел Реформацию, в 1534 г. провозглашен главой англиканской церкви.

Вернуться

11

Визиготы – вестготы, германское племя, западная ветвь готов. Вторгшись в Италию в 410 г., разграбили Рим; в 418 г. основали раннефеодальное Тулузское государство (на юге современной Франции). В V в. захватили большую часть Пиренейского полуострова, здесь их государство в начале VIII в. было завоевано арабами.

Вернуться

12

Храмовые рыцари (тамплиеры от фр. temple – храм) – члены ордена, основанного в Иерусалиме около 1118 или 1119 г. Занимались торговлей и ростовщичеством (в XIII веке крупнейшие в Западной Европе банкиры). В конце XIII века обосновались в основном во Франции. Под давлением французского короля Филиппа IV против тамплиеров был начат инквизиционный процесс, а в 1312 г. папа Климент V упразднил орден.

Вернуться

13

Филипп IV Красивый (1268–1314) – французский король с 1285 г. Поставил папство в зависимость от французских королей, перенеся их резиденцию в Авиньон, где она находилась с 1309 по 1377 г.

Вернуться

14

Климент V (?—1314) – римский папа с 1305 г.

Вернуться

15

Жак де Молэ (1243?—1314) – великий магистр ордена тамплиеров. По приговору французского суда (процесс над орденом тамплиеров длился 7 лет) заживо сожжен 18 марта 1314 г.

Вернуться

16

Филипп IV скончался от кровоизлияния в мозг, которое действительно произошло на охоте 4 ноября 1314 г.

Вернуться

17

Лойола Игнатий (1491(?)—1556) – основатель и первый генерал ордена иезуитов. Выработал организационные и моральные принципы ордена.

Вернуться

18

То есть авторитет церкви и монархии.

Вернуться

19

Эти слова заключают в себе принцип иезуитов: «Perinde ae cadaver».

Вернуться

20

Преторианцы – в Древнем Риме первоначально личная охрана полководца, позднее – императорская гвардия.

Вернуться

21

Генрих II (1519–1559) – король Франции с 1547 г. В 1559 г. был убит на Турнире графом Монтгомери.

Вернуться

22

Бенвенуто Челлини (1500–1571) – итальянский скульптор, ювелир, писатель.

Вернуться

23

Диана де Пуатье (1499–1566) – любовница Франциска I, затем Генриха II, от которого у нее была дочь Диана Французская. Современники утверждали, что Диана де Пуатье поражала всех своей неувядающей красотой до самой смерти.

Вернуться

24

Тициан (Тициано Вечеллио; 1489–1576) – итальянский живописец, наравне с великолепными полотнами создал несколько портретов современников, изобразив их с беспощадной правдивостью.

Вернуться

25

Коннетабль (фр. connetable – первоначально «великий конюший»). Во Франции до XVII в. – главнокомандующий армией.

Вернуться

26

Орден иезуитов (Общество Иисуса) учрежден Игнатием Лойолой в Париже в 1534 г. Орден сделался главным орудием Контрреформации.

Вернуться

27

Донатисты (от имени епископа Доната) – участники религиозного движения в римской Северной Африке в IV–V вв., направленного против официальной христианской церкви и римского господства.

Вернуться

28

Ариане (от имени священника Ария) – участники течения в христианстве IV–VI вв., не принимавшие один из основных догматов – о единосущности Бога-Отца и Бога-Сына. По учению Ария, Христос как творение Бога-Отца – существо, ниже его стоящее.

Вернуться

29

Альбигойцы – участники еретического движения в Южной Франции в XII–XIII вв. Выступали против догматов церкви, церковного землевладения и десятины.

Вернуться

30

Анн де Монморанси (1493–1567) – коннетабль, маршал и пэр Франции.

Вернуться

31

Род Монморанси получил баронство в XI в., то есть ко времени описываемых событий насчитывал тысячу лет.

Вернуться

32

Карл VII (1403–1461) – французский король с 1422 г.

Вернуться

33

Людовик XI (1423–1483) – французский король с 1461 г.

Вернуться

34

Приматиччио Франческо (1490–1570) – итальянский живописец и лепщик-декоратор.

Вернуться

35

Прево (фр. prevot) – зд.: лицо, исполняющее судейские обязанности в феодальном владении. Великий прево – главный судья французского королевства.

Вернуться

36

Кальвин Жан (1509–1564) – деятель Реформации, основатель кальвинизма. В 1541 г. превратил Женеву в оплот Реформации. Из Женевы кальвинизм проник во Францию (гугеноты), Англию, Шотландию и Нидерланды (пуритане).

Вернуться

37

Амбуаз Паре (1509–1590) – знаменитый врач, хирург; один из основоположников современных принципов хирургического лечения.

Вернуться

38

Пий IV – римский папа с 1559 по 1565 г.

Вернуться

39

Донателло (наст. имя Донато ди Никколо ди Бетто Барди; около 1386–1466) – великий итальянский скульптор Раннего Возрождения.

Вернуться

40

Перуджино Пьетро (между 1445 и 1452–1523) – итальянский живописец-пейзажист.

Вернуться

41

Рафаэль Санти (1483–1520) – итальянский живописец и архитектор, автор «Сикстинской мадонны»; в 1509–1517 гг. расписал комнаты Ватикана; проектировал собор Святого Петра.

Вернуться

42

Аполлоний – греческий скульптор, жил приблизительно в первой половине I в. до н. э.

Вернуться

43

Филипп II (1527–1598) – испанский король с 1556 г.; укреплял испанский абсолютизм, усилил гнет в захваченных Нидерландах, вел войны с Англией и Францией. В 1581 г. присоединил к Испании Португалию.

Вернуться

44

Цехин (ит. zecchino) – старинная золотая венецианская монета.

Вернуться

45

Первый придворный папского двора; заведовал папской казной и временно правил папским престолом до избрания нового папы.

Вернуться

46

Янсенизм – религиозно-философское течение в католицизме, начало которому положил в середине XVII в. голландский богослов Янсений. Основное положение – отрицание свободной воли человека, а также то, что Христос умер не за всех людей, а за избранных. Янсенисты боролись преимущественно с иезуитами, резко выступая против них. В XVIII в. утратил свое значение. Осужден папством. Ныне сохранился лишь в Голландии под названием утрехтской церкви.

Вернуться

47

Филигранный – выполненный в виде филиграни из крученых металлических нитей, сплетенных в сложный кружевной узор.

Вернуться

48

Бенефиция (от лат. beneficium – благодеяние) – церковная доходная должность в католической церкви; в более широком смысле – какая-либо льгота (например, должнику), пожалование монархов или крупных феодалов своим вассалам и т. д.

Вернуться

49

Лев XIII (1810–1903) – римский папа с 1878 г.

Вернуться

50

Мессалина – синоним распутной женщины по имени третьей жены римского императора Клавдия Мессалины (25–48), снискавшей репутацию распутной, властной, жестокой и коварной женщины; казнена за организацию заговора с целью свержения Клавдия.

Вернуться

51

Ганимед – синоним прекрасного мужчины по имени Ганимеда, сына царя Троса, похищенного Зевсом за красоту и вознесенного на Олимп, где он стал виночерпием.

Вернуться

52

Браво – наемный убийца в Италии.

Вернуться

53

Сарданапал – последний ассирийский царь. Имя его стало нарицательным, символизируя роскошь и изнеженность.

Вернуться

54

Лукулл Луций Лициний (ок. 117–56 г. до н. э.) – римский полководец; считался одним из самых богатых людей своего времени (библиотека греческих книг, виллы с саунами, коллекция произведений искусства); после отставки с поста главнокомандующего в 67 г. жил в Риме и устраивал пышные пиры (отсюда выражение «лукуллов пир»).

Вернуться

55

Синедрион – древнееврейское высшее государственное учреждение и судилище в Иерусалиме.

Вернуться

56

Вероятно, имеется в виду Вильгельм I Оранский (1533–1584), принц, деятель Нидерландской буржуазной революции; убит испанским агентом.

Вернуться

57

Тиберий (42 г. до н. э. – 37 г. н. э.) – римский император с 14 г. Отличался крайней подозрительностью.

Вернуться

58

Эшевен – в феодальных городах должностное лицо с административными и судейскими функциями; эшевены избирались горожанами или назначались сеньором.

Вернуться

59

Провинциал – в некоторых религиозных орденах средневековой Европы духовное лицо, заведовавшее монастырскими обитателями целой провинции.

Вернуться

60

Аутодафе (порт. auto-de-fe – акт веры) – публичное сожжение еретиков на костре по приговору инквизиции.

Вернуться

61

Григорий XIII – римский папа с 1572 по 1585 г.

Вернуться

62

Климент XIV – римский папа с 1769 по 1774 г.

Вернуться

63

Инсуррекция (лат. insurrecto – восстание) – вооруженное восстание против государственной власти, считаемой восставшими незаконной.

Вернуться

64

«Пусть будет так, как есть, или пусть совсем не будет» (лат.). Это изречение приписывают генералу ордена иезуитов Лоренцо Риччи. В действительности это выражение принадлежит папе Клименту XIII и сказано им в 1761 г. французскому посланнику на требование об изменении устава ордена иезуитов.

Вернуться

65

Синдик – в данном случае представитель интересов индейской общины.

Вернуться

66

Ферула (лат. ferula – хлыст, розга) – линейка, которой в старину били по ладоням нерадивых или провинившихся школьников.

Вернуться

67

Фуше Жозеф (1759–1820) – министр полиции Франции. Создал разветвленную систему сыска, разведки и шпионажа. Беспринципный карьерист, служил то Республике, то Наполеону, то Бурбонам, предавая всех поочередно.

Вернуться