# Железный Гулаг

Сергей Медовый

Расстрел! В СССР высшую меру наказания применяли не только за совершённое убийство, но и по многим другим особо тяжким преступлениям. Если верить статистике, было казнено около 700 000 человек в период с 1917 года по 1996 год. Но не всем приводили приговор в исполнение. Многие знаменитые учёные, академики, да и просто молодые здоровые люди нужны были государству для работы на сверхсекретных военных объектах. Оплакиваемые родственниками и друзьями как казнённые, они втайне оставались жить и служить своей родине. Старшее поколение наверняка помнит о так называемых «рудниках». Но рудники ли это были? Герою моего романа чудом удалось выжить и выбраться из этого ада. Двенадцать лет тяжёлого труда в абсолютно полной изоляции от всего мира не сломали его. Он не просто спасся, но и смог начать жизнь «с чистого листа». Спросите, где здесь фантастика? Это, Дорогие друзья, я с удовольствием предоставляю решать Вам. Присутствует она здесь или нет, Вы поймёте, прочитав роман до конца.

Часть первая.


«Воронок» выехал из леса на просёлочную дорогу, поднимая клубы пыли. По обе стороны потянулись деревянные одноэтажные домики с палисадниками, обустроенными невысоким, аккуратно покрашенным забором из штакетника. Небольшая ухоженная деревенька, затерявшаяся в тайге бескрайней Сибири, была безлюдной и казалась нарисованной, сказочной.

Вдруг, непонятно откуда, появились дворняги. Шесть разношёрстных псов с жутким лаем, взрывающим тишину советской глубинки, погнались за большим железным «газоном», чуть ли не бросаясь ему под колеса.

«Глупые животные, – подумал тогда я, – понимают ли они, что им никогда не совладать с этим «монстром», что их неистовый остервенелый лай лишь пустая бравада друг перед другом? Скорее всего, нет». Я пристально вглядывался в собачьи оскаленные пасти, и начинал осознавать: как всё-таки они похожи на людей, как велико, порой, желание мелкого ничтожества, если не одолеть, так хотя бы облаять более сильного в этом мире.

Меня зовут Алекс. Мне уже за семьдесят. Я живу в одной из респектабельных стран Европы. Не без гордости признаюсь, что в материальном плане у меня все неплохо, имею собственную фирму, несколько филиалов, в одном из которых руководит мой сын, женат. В общем, не олигарх, но в достатке. В часы досуга частенько просматриваю новости из России по спутниковому ТВ.

Взяться за перо меня подтолкнуло последнее послание Президента России Федеральному собранию, где его речь была акцентирована на новейших разработках стратегического оружия. Плюс возраст, в котором желание поведать эту историю пересиливает страх за собственную шкуру.

Вы, конечно, сейчас улыбнётесь и скажете: совсем старый буржуй из ума выжил, намешал всё в кучу. Причём тут речь Президента России и «воронок», проезжавший по советской деревне? А дело вот в чём: в том самом автофургоне в 1977 году везли меня и ещё двух осуждённых. Все трое были приговорены Мосгорсудом к высшей мере наказания, то есть к расстрелу. И звали меня тогда Алексеем Дмитриевичем Соколовым.


Глава 1.

Уточню сразу: я – не серийный убийца. Просто в то время в СССР расстреливали по многим статьям уголовного кодекса. Одна из них, которой обозначили моё преступление, была ст. 93 УК РСФСР со значком «прим», то есть хищение государственного имущества в особо крупных размерах и ещё много сопутствующих статей, не помню их номера, но звучали они, как «валютные операции», «злоупотребление служебным положением», «дача взятки» и так далее.

В двадцать восемь лет я уже занимал должность первого секретаря областного горкома комсомола. Естественно состоял в рядах КПСС. Сказать откровенно – работа была не из лёгких, но деньги, власть и, как мне тогда казалось, безнаказанность оправдывали все трудности. Честно! Я ходил с высоко поднятой головой, в хорошем костюме, ездил на служебной «Волге», подчинённые обращались ко мне по имени отчеству; и, конечно же, девушки… они были все порядочными…, но доступными для меня.

Постараюсь не предвзято, но правдиво описать свою внешность. Уж простите меня за нескромность. Рост под сто восемьдесят. Спортивное телосложение, результат семилетнего занятия гимнастикой. Темно русые волосы, всегда аккуратно причёсанные и, совсем-таки, не безобразное лицо, выделяли меня из общей массы. А голубые глаза, не давали покоя моим коллегам слабого пола. «Ваш взгляд, Алексей Дмитриевич, да и вся внешность обманчивы, – говорили они, – Вы кажетесь добрым и пушистым по первому впечатлению, но как только начинаете командовать, мурашки бегут по телу».

Два высших образования, одно из них в престижной по тем временам «плешке», Плехановском институте, плюс прекрасное владение английским языком. Ну и самое главное – это моя неуёмная энергия, переливающая через края, благодаря которой я так быстро поднимался по карьерной лестнице. В общем, эталон молодого советского функционера с большими перспективами на будущее.

Разворовывали казну страны в то время все, кто имел хоть какое-то отношение к власти. Во власть и стремились, только для того, чтобы находиться поближе к «кормушке». По большому счёту, это было, есть и будет всегда. Так устроены люди. Конечно, крупные боссы не крали, им приносили. По рангу, по приближённости к самому верху складывались суммы взяток. И все же надо признать, нетрудовые доходы не зашкаливали в Советском Союзе, как, допустим, в какой-нибудь капиталистической стране. Причина банальна – тратить в полной мере их было невозможно. ОБХСС и КГБ всегда находились на страже. Но случались и исключения…

Мой главный босс, мой протеже и мой большой друг на старости лет, а ему тогда шёл без малого седьмой десяток, решил «свалить» из СССР. Естественно, он был евреем, советским, партийным, «преданным» своей родине евреем. Простому смертному никогда не придумать такой гениальной схемы обогащения за счёт бюджета государства. Ну и как многие уже догадались, все его задумки воплотил в жизнь Ваш покорный слуга. Я не пытаюсь сейчас переложить вину на своего начальника, наоборот, мне казались понятными его стремления сбежать от перспективы заслуженного пенсионера в Союзе, и пожить по-человечески, где то за границей ни в чем себе не отказывая. Но все же хочу признать, что делал я это не только из корыстных побуждений, у меня на тот момент было все, о чем можно мечтать, а в основном, из-за творческой составляющей самого процесса. Схема и правда являлась эталоном с точки зрения криминального таланта. Она требовала к себе ума, находчивости и много разных личных человеческих качеств, присущих далеко не каждому. Казалось, раскрыть её не представлялось возможным. Если выражаться техническим языком, то всё крутилось чётко по плану, каждая шестерёнка механизма была смазана и никак не могла сломаться. Валюта, большая её часть, оставалась за рубежом на счетах каких-то родственников моего босса, определённая часть перепадала мне наличными, ну и государство не обижали. Как говорится: «все довольны, все смеются».

Задумываться я начал, когда мои накопления, которые хранились в подвале на даче стали до неприличия огромны. Но назад, оказалось, пути, просто не существует. Нет, не от жадности. А вот от чего: остановить этот маховик махинаций стало бы реально, если собраться всем участникам и договориться, разработать план отступления. А как это сделать, когда никто ни кого не знал в лицо, ни то, чем каждый занимался в отдельности, за некоторым исключением. Нужно менять всю структуру работы, а это то же самое, что самому сдаться органам. Вдобавок ко всему: попробуй мой босс не «занеси» своему боссу, а тот дальше по «пищевой цепочке». Ведь они не знали, чем мы занимались конкретно.

«Плохо работаем, товарищи!» – Сколько товарищей эта фраза довела до инфаркта и до инсульта в те времена? Мы крали у них, и им же несли долю. Смешно.

Четыре с половиной года длилась вся эта эпопея интересной, насыщенной событиями и приключениями жизни. И вот наступил конец. Классический сценарий всех уголовных преступлений. В один осенний день за мной пришли и увезли на Лубянку. Я до сих пор не знаю, как нас разоблачили. Но во время допросов мне показалось, что КГБ давно уже «вело» моего начальника и меня. И судя по одиночеству на скамье подсудимых в течение всего закрытого судебного процесса, не сложно было догадаться: who is who. Кто есть кто в этой жизни. Я не «сдал» босса, ха-ха, меня особо и не спрашивали. Они всё давно знали, и суть допросов сводилась к тому: Крал? Да крал; Подписывал? Да подписывал; Вывозил из-за рубежа валюту? Да вывозил. Схема, разработанная моим боссом, начиналась и замыкалась на мне. Гениально! А когда при обыске на даче оперативники извлекли мои нажитые нечестным путём рубли и доллары, как уже говорилось выше, в безобразно большом количестве; я понял – расстрела мне не избежать, невзирая на мои молодые годы.

Прошу прощение за то, что опустил некоторые детали относительно моего семейного положения. Но уж слишком больно, даже сейчас, спустя много лет, вспоминать о своих родителях, жене и четырёхлетней дочурке. Я для них умер. Да и повествование моё не об этом – не о любви.


Глава 2.

Год в общей камере, десять месяцев в одиночке. Однажды открылось окошко в тюремной двери:

– Распишитесь.

Пришёл ответ из Верховного суда СССР. В кассационной жалобе отказать, приговор Мосгорсуда оставить без изменений. Потом «кормушка» открылась ещё раз с отказом о помиловании и всё. Ни свиданий, ни передач, ни писем, только газеты и сигареты «Дымок».

И ещё один месяц протянулся, как год. Ведь я ждал, что вот-вот меня выведут и расстреляют или повесят, или съедят заживо. Никто же со мной не разговаривал, не объяснял, как это все происходит. Даже баланду разносил угрюмый конвойный, а не заключённый, с которым всегда можно было пообщаться.

В один из монотонных дней в девять часов утра, сразу после завтрака заработали замки на двери. Сердце стало колотиться так, что я машинально надавил ладошкой на грудь, дабы придержать его. Страх сковал все моё тело. Ноги перестали слушаться. За порогом стоял офицер и два конвоира.

– Выходим! – его голос не предрекал ничего хорошего.

– С вещами? – взяв себя в руки, спросил я.

– А они тебе, вообще, нужны, Соколов? – пошутил офицер, – Пошли на допрос.

Всю дорогу по длинным тюремным подвалам я шёл и ждал выстрела в затылок, кто-то рассуждал о таком исходе в общей камере, и в тот момент почему-то вспомнилось. Но, нет, всё обошлось. Меня завели в обыкновенный кабинет, усадили на приколоченный к полу табурет и перестегнули наручники вперёд. В окне за решёткой виднелась крона липы, лето было в самом разгаре. Весь набор гадких мыслей о своей глупости и никчёмности в жизни пронеслись в моей голове за один миг. Глаза наполнились слезами. Но всплакнуть мне не дали. В кабинет вошёл мужчина в строгом костюме, высокого роста и крупного телосложения, в руках он нёс папку. Ярко синие глаза, красивое по-мужски лицо делали его похожим больше на западного артиста, чем на работника органов.

– Полковник Госбезопасности Коротченко Андрей Васильевич, – представился он, устраиваясь на стул напротив.

Я ничего не ответил. Потом наступила пауза; он долго на меня смотрел и, наконец, спросил:

– Вопросы есть какие-нибудь?

– Конечно, есть, – вдруг почему-то осмелел я.

– Задавайте.

– Когда меня убьют и, самое главное, как?

Он открыл папку на столе, перевернул несколько листов, скорее всего, выдерживал паузу, подготавливаясь к ответу. Затем снова поднял глаза и сказал:

– Вас расстреляют…, могут завтра, могут в течение года. Если честно, я не знаю. Исполнение приговора – прерогатива тюремного начальства.

Снова повисла пауза.

– «Зачем же ты пришёл тогда?» – Промелькнуло у меня в голове. И, как будто прочитав мои мысли, полковник сказал:

– Алексей Дмитриевич, я уполномочен предложить Вам альтернативу высшей мере наказания. Вы молоды, здоровы, образованы, и государство считает расточительным расходовать «такой материал». Замечу, что любые наши договорённости будут иметь исключительно добровольное начало.

Не знаю, как описать чувство, охватившее меня в тот момент. Наверное, его можно сравнить с падением вниз с бесконечной высоты; вот ты летишь день, второй, неделю, месяц, тебя крутит, бьёт о какие-то каменные выступы, ты задыхаешься, и вдруг тебя кто-то или что-то подхватывает и держит, и ты не знаешь, бросит оно обратно или мягко опустит на землю. Одним словом – надежда. Она вылетела из уст этого начальника, как большая красивая птица из пещеры; и я мысленно схватил её железной хваткой.

– Я согласен.

Он еле заметно улыбнулся, вынул из папки один лист и передал мне. Там было написано:

«Заявление.

Я ………….. осуждённый …………….. приговорён …………, находясь в полном здравии и ясности рассудка, и при отсутствии всякого давления со стороны, даю своё согласие на замену смертной казни альтернативным видом наказания, включающим в себя трудовую деятельность на стратегических объектах, как гражданского, так и военного назначения. Я так же принимаю условия, выдвинутые мне государством:

1). Полное лишение всех гражданских прав.

2). Полный отказ от связи с внешним миром.

Действие настоящего заявления – бессрочно».

Подпись………….. ………………1977г.


– Рудники? – со знанием дела спросил я. Об этом тоже говорили старые сидельцы в общей камере.

– Наверное. В тонкости я не посвящён. Единственное, что могу сказать: Вы будете жить, работать, полноценно питаться, иметь право на медицинское обслуживание. Не исключено присутствие ограниченных развлечений. Эта правительственная программа, конечно секретная, существует уже больше сорока лет. Краем уха слышал, что смертность среди заключённых практически отсутствует, она не выгодна государству. Да, и в дополнении: за Вами всегда останется право отказаться от заявления. Но, хочу заметить, что подобного в моей практике никогда не происходило. Ещё раз спрошу: Вы согласны.

– Да. – А в голове бегали мысли: «Сумасшедший ты, что ли?! Согласен ли я?! Ты меня от смерти спасаешь, да ещё такую шикарную жизнь рекламируешь, а я ещё сомневаться буду с ответом».

– И это все серьёзно? – спросил я, еле скрывая бешеную радость.

– Вы во мне клоуна увидели, пришедшего сюда повеселиться? – Почти зло произнёс он. – Заполните заявление и подпишите….

На грязном, с облупившейся побелкой потолке камеры мне виделись парусники, качающиеся на волнах океана, крик чаек, и звучала очень тихая мелодия. Я лежал на спине, подложив ладони под голову и, наверное, начинал понемногу сходить с ума. Но именно тогда мне стало отчётливо понятно: это и есть настоящее счастье – остаться жить.

Глава 3.

Последний большой город, моего путешествия в «столыпинском вагоне» был Красноярск. Неделя передышки в пересыльной тюрьме, и рано утром снова по железной дороге. Конвоиры не разговаривали. Казалось, я один во всем поезде. Но это было не так. Уже поздно ночью меня и ещё двоих осуждённых высадили на какой-то тёмной станции. Ни названия, ни людей, ни фонарных столбов. Под светом фар грузовика нас провели сквозь строй вооружённых автоматами солдат и трёх грозно рычащих овчарок в небольшое помещение, похожее на КПЗ.

Защёлкнулись засовы. Тусклый свет от лампочки, спрятанной за железной решёткой где-то в стене над дверью, открыл нашему взору интерьер камеры. Он был незамысловатый. Размер её составлял где-то четыре на два с половиной метра. Лежанка, выполненная из досок, и покрашенная в тёмно-коричневый цвет напоминала сцену в каком-нибудь деревенском клубе. Она занимала всю длину помещения. Посредине над ней – наглухо зарешеченное окно. Площадка между дверью и деревянным настилом была узкой и не оставляла места для свободного хождения. От бетонного пола исходила сырость. В правом углу находилось, повидавшее не лучшие времена, большое металлическое ведро, как я понял, заменяющее туалет. Раковина с умывальником отсутствовали. Но стены заслуживали особого внимания. Подобная технология мне не встречалась нигде. Их никто не выравнивал. Просто накидали раствор на кирпичи, дождались, пока высохнет, и нанесли побелку. Получилось оригинально, с точки зрения модернизма. Судя по черным затёршимся разводам, побелили очень давно. Взобравшись на «сцену», я внимательно осмотрел этот шедевр тюремного искусства и даже потрогал.

– «Шуба» называется, – пояснил один из попутчиков, заметив мой интерес к стене, – Чего, никогда не видел?

– Нет. Эту технику штукатурки лень породила или ещё, какой умысел? – я старался держаться достойно, пытаясь маскировать свою скованность.

– А хрен его знает. Может лень, а может для того, чтобы головы себе могли разбить. Нашего брата списать легче, чем кормить весь срок. Ну, если по логике, то раньше все стены исписаны были, а сейчас не накарябаешь ничего, никакую информацию. Ладно, давайте знакомиться. Меня Колькой зовут, «погоняло» – «Мокрый». Не от слова обоссался, а от слова «мокруха», – он улыбнулся, демонстрируя жёлтые зубы.

На вид ему было лет пятьдесят. Среднего роста, голова побрита под ноль. Морщинистый низкий лоб, прямой небольшой нос. Острый злой взгляд серых глубоко посаженных глаз, отпугивал и не позволял расслабляться окружающим рядом с ним. Улыбался он одним ртом, глаза при этом оставались нейтральными. Худым его можно было назвать с натяжкой. Скорее – сухой, но крепкого телосложения. Внешние стороны больших кистей рук полностью занимали татуировки, отчего они казались темно-синими. Он их не стеснялся, а наоборот, как бы, выставлял на передний план, определяя свой статус в обществе.

– Лёха, – назвался я.

– Шпагин Валерий Михайлович, капитан 3-го ранга, – интеллигентно представился наш третий осуждённый. Он немного шепелявил из-за отсутствия нескольких передних зубов.

– Прокурор что ли? – зло с ехидцей спросил «Мокрый».

– Военно-морской флот, – спокойно, но горделиво ответил капитан.

– А…а, понятно. Так вы оба «первоходы»? Сколько ж делов натворить надо, чтоб под расстрел попасть по первому разу.

– Какая страна, такое и правосудие. С нашим прогнившим режимом, любого невинного могут приговорить к расстрелу. Советский Союз спасёт только революция, – капитан лёг на спину, положив свой баул под голову.

– Понятно. Значит, тебя пустили в расход за недовольство режимом. А ты, Лёха, тоже власть не любишь?

– Мне всё равно, кто стоит у руля. Как говорил мой начальник, никогда не нужно революционировать, нужно приспосабливаться. Цель любой революции заключается в смене одних высокопоставленных жуликов на других. Естественно, с кучей трупов и, конечно, под благовидными лозунгами, типа «Власть народу» и тому подобное.

– Значит, по-Вашему, Алексей, все должны молчать, как стадо баранов, закрывая глаза на взяточничество, безнаказанность, вседозволенность для избранных и банальное разворовывание страны? – капитан приподнялся и посмотрел прямо на меня.

Он был моим ровесником, может немного постарше. Высокий лоб, правильные черты лица, карие добрые глаза, тонкие фигурно-выраженные губы, заканчивающиеся ямочками в концах, и мягкий, чуть заострённый подбородок, ставили его в полную противоположность «Мокрому». Даже когда капитан спорил или злился, не ощущалось страха, хотя убедительность и командные нотки, натренированные со временем, звучали отчётливо и твёрдо. Стрижка…. Стрижки у всех осуждённых того времени были одинаковые – под машинку. Единственное, чем можно было выделиться, это побрить голову бритвой. Подобный имидж не возбранялся.

– Я уже озвучил свою позицию. Бороться с режимом, считаю бесполезным и опасным для здоровья занятием. Кстати, я сам, один из представителей сегодняшней власти. И, как видите, безнаказанность обошла меня стороной, – я достал сигареты и прикурил.

– Вы коммунист? – Шпагин не унимался.

– Был.

– Вот это я попал в «компашку»! – «Мокрый» схватился двумя руками за бритую голову, – Один вояка, другой коммуняка. Понятий никаких нет, одни уставы. Как же вас угораздило сюда «заехать» в камеру со мной, убийцей? Давайте, ребята, рассказывайте всё по порядку. Жуть, как интересно.

Наступила пауза. Хвастаться своим преступлением не хотелось. Но поговорить так и подмывало. Почти год в одиночной камере, казалось, атрофировали мой слух и речь. Уже после, когда мне удавалось взять слово, я ловил себя на мысли, что получаю больше удовольствия от звука своего голоса, чем от содержания сказанного. Наверное, и мои новые знакомые Николай и Валерий чувствовали подобное. И всё же инициатива и лидерство принадлежали «Мокрому». Он ощущал себя хозяином в своём доме. А мы, вроде как, гостями.

– Ну, давай, капитан, с тебя начнём, – «Мокрый» сел на настил, прислонился к стене и закурил, всем своим видом показывая, что приготовился внимательно слушать.

– Не считаю себя обязанным рассказывать подробности моего дела. Тем более его засекретили, и любое разглашение чревато последствиями.

– Послушай, Валерий… как тебя там… «Михалыч», ты не обижайся, конечно, но нас, если не забыл, расстреляли. Ты представь, что мы уже в аду на веки вечные. И все секреты остались там, на грешной земле, в прошлой жизни. Или ты лелеешь надежду выйти отсюда? Забудь, – Коля мог себя вести и как искусный дипломат, – Конечно, никто тебя заставить читать свой приговор в «хате» не имеет права, но секретность перед сокамерниками тоже вызывает подозрения. А вдруг ты каннибал какой, или педофил. Ты чего, хочешь, чтобы мы не спали по ночам, остерегаясь быть съеденными заживо? Шучу, конечно. Да поймите вы! Может нам здесь месяц сидеть, может год, а может завтра передумают с альтернативой и в расход пустят. Мы уже никто, и звать нас никак. Чего захотят, то и сделают с нами. А ты, Валера, о неразглашении каком-то говоришь. Можно, я уж так по-арестантски на «ты»?

Капитан кивнул в знак согласия.

– А сам-то, Николай, за какие заслуги здесь? – мягко, но без испуга спросил Валерий.

– Ладно, уговорил. Давайте с меня начнём, – «Мокрый» выдержал продолжительную паузу.

Ночь была в самом разгаре, но спать совсем не хотелось. Я тоже присел на «сцену» с краю напротив капитана.


Глава 4.

– Дьявол спустился на землю в тот день, когда женщинам дали равноправие. Это к тому, что все беды в мире из-за них проклятых. Я только «откинулся», то бишь, освободился. Пристроился в Вязниках, город во Владимирской области такой есть. В Москву прописаться не разрешили. Четыре месяца на свободе, и вот угораздило по-пьяному делу. Убил шестнадцатилетнего сына своей подруги, точнее утопил в ванной. Звучит страшно. Да? Сам испугался, когда сотворил уже. А главное – мамаша, не только просила меня «порешить» сынка своего, но и помогала усердно. Она со мной по статье идёт, как подельница. Ей четырнадцать лет дали, а мне «вышку».

Мы с Валерием переглянулись. И правда, рассказ начинался страшновато. "Мокрый" продолжал:

– Познакомились мы с ней на лавочке около магазина, я там грузчиком подрабатывал. Сижу после смены, пью пиво, смотрю, «подкатывает» с пузырём водки. Вроде прилично одетая «тёлка», но бухенькая уже изрядно и с синяком под глазом. Ну, слово за слово, разговорились. Живёт одна с сыном в своём доме, зовут Антониной. Мужа нет, как я понял, и не было. Работает кладовщицей. В общем, долго болтали, бутылку водки её «уговорили». Приглянулась она мне. Да чего греха таить, баб давно не видел. Пятнадцать лет за убийство «звонком отмотал», срок не малый. Жалко её стало. Сынок издевался над ней, синяк тот от него получила.

Короче, встречаться стали у Тони дома. В основном по выходным. Выпивали. Познакомился с Димой, с сыном её. Здоровый бугай, почти на голову выше. Он меня сразу в штыки принял. Мол, ты здесь на хрен не нужен нам с матерью. Я ему говорю, что у мамы твоей другое мнение, и не тебе решать с кем ей жить и зачем жить. А та во мне, вроде как, защиту увидела, и всегда на моей стороне была. И вот однажды, в субботу под вечер явился Димон с двумя друзьями. Мне показалось, они постарше были, лет по двадцать, и все пьяные конкретно. Я сразу прочуял, что по мою душу пришли. Не успел до кухни добежать за ножом…, а так бы всех их «замочил» в тот день….

«Мокрый» резко махнул рукой, замолчал и опустил глаза. Воспоминания об упущенном моменте расправы над тремя молодчиками давались ему нелегко. Обида читалась на его грустном задумчивом лице за прошлую совершённую ошибку. Николай достал сигарету, прикурил и продолжил:

– В общем, «отоварили» они меня тогда до полусмерти. Три ребра сломали, сотрясение оставшегося мозга, правым глазом неделю ничего не видел, синяк был в пол лица. А товарищи Димины после меня за Тоню взялись, избили и изнасиловали, я так понимаю, с молчаливого согласия сыночка. Естественно, никто в милицию не обращался. Мне, вроде, «западло», а мать, конечно, не стала сор из избы выносить, на сына «заяву катать». Ну, понимаете. Отлёживались мы недели две. Дима не появлялся. Видать протрезвел, вспомнил, чего натворил и боялся на глаза показываться.

Прошло около месяца. И вот, в один прекрасный момент «нарисовывается» пасынок, прямо в канун восьмого марта. Принёс пузырь дешёвого портвейна, типа мириться пришёл. Ладно бы извинился, покаялся. Но нет, учить стал, мол, живёте, как скоты, «пашете» за копейки, а потом по выходным их пропиваете. Портвейн свой сам и «уговорил», пока разглагольствовал. Хватило моего терпения где-то на час. Я встал, взял пустую бутылку и «опустил» ему на голову. Он наповал. И лежит, не шелохнётся. Не поверите, мужики, такое облегчение получил. На душе полное удовлетворение. Даже не от мести, а за восторжествовавшую справедливость. Мне этого было достаточно. А Тоня моя, вместо того, чтобы накинуться на меня, и заступиться за сына, молча вышла из кухни и пошла в сарай. Связал я его козла на всякий случай и в комнату оттащил. Долго её не было. После приходит с бутылкой самогона. Давай, говорит, наступающий праздник отмечать. Про сына ни слова. Видать в уме всё для себя решила уже. Выпили, закусили, чем Бог послал. Сбегали к соседке ещё за литром. В общем, к вечеру дошли до кондиции. А Димон в комнате оклемался, стал орать, угрозы посылать в мой адрес, мол, конец тебе пришёл, скажу друзьям и так далее. И вдруг Антонина поднимает на меня глаза и произносит: «Надо его убить, Коля. Он мне больше не сын», – главное, говорит серьёзно, осознанно, трезво, будто и не пила совсем. Страшно мне стало от таких слов. Ну, думаю, пьяная, со злости болтает. Понял, что шутки кончились, когда притащили пасынка в сарай. Там ванная чугунная стояла, заполненная водой. Это она когда уходила, натаскала её ведром из колодца. Ну, и всё…. Я хоть и «вдребодан» был, но голова ещё «варила» немножко. Раз десять её спрашивал, хорошо ли она подумала, понимает ли, что хочет сотворить. Ответ был однозначный….

Николай притих. Наступила пауза. Мы молчали. Капитан сидел, обняв согнутые в коленях ноги, и напряжённо смотрел на рассказчика. Я тоже не отрывал от него взгляда. Почему-то в тот момент подумалось, что если глубоко вникать в психологию того или иного поступка, совершённого осуждёнными, то оправдать можно любое преступление, хотя бы на уровне людских отношений и человеческой морали. Они не убивали хладнокровно, преследуя какую-то выгоду, они вершили суд. Но в приговоре, скорее всего, было описано их деяние сухим юридическим языком: «По предварительному сговору, группой лиц, с особой жестокостью, ранее судимый за тяжкое преступление гражданин «Мокрый» и гражданка Антонина совершили убийство своего несовершеннолетнего сына, утопив его в ванной. Смягчающих обстоятельств нет». Закон есть закон.

Мы все закурили. Николай сделал пару затяжек и заговорил:

– Как нас арестовали, рассказывать не буду – не интересно и не важно. Следак сказал, что если докажем факт изнасилования, то «вышака» можно будет избежать. Надо нанимать адвоката за деньги. Только он сможет дать толчок к расследованию по заявлению Тони, которое она написала уже на допросе. А так никто этим заниматься не будет. Ну, ясно же – денег нет, близких и родных, кто бы мог помочь, тоже нет. Вот, по полной и схлопотали.

«Мокрый» замолчал, немного посидел, уставив пустой взгляд куда-то в угол камеры. Затем полез в свой баул, достал алюминиевую кружку, маленькую пачку запрещённого чая и кусок тюремного одеяла.

– Давай, Лёха, постучи в «кормушку», попроси у «вертухая» кипяточку. Щас «чифирку» «сварганим», – как ни в чём не бывало, обратился он ко мне.


Глава 5.

«Чифир» – тюремный напиток, из чёрного чая. Рецепт его приготовления не содержит в себе особых сложностей, но определённый опыт присутствовать должен. Кладут пятьдесят граммов сухой заварки на полулитровую кружку воды и доводят до кипения подожжённым куском одеяла, свёрнутого в трубочку. Пить его не подготовленному человеку очень даже не просто. Он горький и сильно вяжет рот. Никакого кайфа «чифир», конечно, не даёт, но бодрость, энергия и душевный подъём появляются уже после третьего, четвёртого глотка. Хочется больше двигаться, суетиться, заниматься спортом, разговаривать без остановки. А ещё увлекает сам процесс изготовления этого арестантского допинга в полевых условиях, если так можно выразиться. Во-первых, стимулирует запрет, основанный на отсутствии каких либо нагревательных приборах в тюремных помещениях, во-вторых, это организованные слаженные действия, объединяющие людей каким-то делом, помогающие отвлечься от скуки и мрачных мыслей о своей загубленной судьбе.

Настала наша с капитаном очередь поведать о своих преступлениях. Кидать монетку не пришлось. Валерий Михайлович, взбодрённый крепким чайным напитком, и осознав слова «Мокрого» о том, что мы уже в аду на веки вечные, и всякая секретность на данный момент не актуальна, тихо начал свой рассказ:

– Я никого не убил. К счастью. И ты, Николай прав, скрывать что-то в нашем положении уже бессмысленно. Но поймёте ли вы меня? Вот в чём вопрос. Приговорили меня к высшей мере наказания за бунт, поднятый на военном боевом корабле. Конечно, я не заслужил столь сурового наказания. Но советская политическая и военная машина не могла меня оставить в живых. Ведь я покусился на самое святое – на их власть. Цель у меня была одна единственная – выступить по телевидению с разоблачением всего прогнившего сегодняшнего режима, а после потребовать изменение государственного и общественного строя, с заменой правительства….

– Ого! Это ты лихо замахнулся, – «Мокрый» прищёлкнул языком в знак удивления и восхищения.

Капитан не отреагировал на реплику и продолжил:

– У любого простого человека в нашей стране есть понимание о том, что мы плохо живём. Взятки, блат, воровство, продвижение по службе за счёт высокопоставленных родственников, решение любых вопросов по телефонному звонку свыше и тому подобное. А, уж, об офицерской чести забыли давно и не вспоминают. Каждый рабочий или крестьянин, солдат или интеллигент откровенничают друг перед другом о своих оппозиционных амбициях у себя на кухне. Но встать и честно заявить своё видение положения не может никто. Боятся. Буквально в открытую чиновники от Политбюро разворовывают страну, исказили до неузнаваемости коммунистическое учение. Полностью пошли другим курсом. От этого – не эффективность экономики, а значит и обнищание народа в целом. Я когда закончил Военно-политическую академию, то, как будто, прозрел. Всё вдруг стало ясно, как белый день. Идеи Маркса, Энгельса, Ленина втоптали в грязь. Само понятие коммунизма опошлили и опозорили перед всем миром. Приспособились вольготно жить, держась за свои портфели, принимая безответственные государственные решения. А обыкновенные люди существуют, перебиваясь от зарплаты до зарплаты, и ненавидят власть.

В общем, я тогда для себя всё решил – буду выискивать возможности для публичного выступления. У меня к тому времени уже была готова своя программа, в основе которой лежала полная реформа политического и экономического положения нашей страны. Во-первых – многопартийная система, во-вторых – свобода слова, в-третьих – честные открытые выборы, как в партии, так и в стране.

После академии меня назначили замполитом на боевой противолодочный корабль. Я постепенно, в течение двух лет, начал подготавливать личный состав к своим взглядам и пониманию сегодняшнего положения в стране. Большая часть матросов и офицеров разделяли моё мировоззрение. Они первый раз в жизни общались с таким не правильным замполитом. Как уже было сказано, общаться в камбузе – одно, а решиться и выступить – совершенно другое. Но к моему большому удивлению, меня поддержали все матросы и большая часть офицеров. Восьмого ноября, два года назад мы организовали общее построение на палубе корабля, и я зачитал своё воззвание и план действий. Не согласным, коих оказалось не так много среди офицерского состава, предложили спуститься вниз в каюты. Капитана корабля, я нейтрализовал заранее, заперев его в нижнем помещении. Правда, одному мичману удалось спрыгнуть за борт и добраться до ближайшего судна. Но это ничего не меняло. Я уже передавал по всем каналам связи наши намерения. Решили идти в Ленинград, и там требовать предоставить мне возможность выступить по телевидению с критикой на действующую власть.

Валерий Михайлович остановил своё повествование и полез в баул за новой пачкой сигарет. Я смотрел на него, как заворожённый. Капитан не был похож на революционного лидера с первого взгляда. То, что он – офицер советской армии, соответствовало его внешности, но что – бунтарь, никак не вязалось в моём сознании.

– Скажи ка мне, Валера, – «Мокрый», на правах хозяина взял слово, – ты говоришь, служил на боевом корабле. Значит, и пушки у вас были? Ну, снаряды там, торпеды всякие.

– Нет, не было. Весь боекомплект, кроме личного оружия, мы выгрузили на береговых складах специально, чтобы обозначить наше мирное выступление.

– Дальше можешь не рассказывать, – Николай сплюнул на бетонный пол, – Я сам продолжу. Через три четыре часа военные начали вас расстреливать с воздуха и кораблей, требуя остановиться и сдаться. И после первых выстрелов, вся смелость ваших морячков поиссякла, и они тебя продали. Правильно?

– Ну, как-то так…, – капитан запнулся от неожиданного комментария «Мокрого» и удивлённо посмотрел на него.

– Дурак ты, Валерий «Михалыч»! Прости меня, конечно, но другого определения тебе нет. Вроде, говоришь, академии заканчивал, должен умным быть. Может ты и умный, но опыта жизненного ноль, как и понимания сегодняшней действительности. Вот, скажи честно нам с Лёхой, положа руку на сердце, во сколько процентов ты сам оценивал успех вашего предприятия?

– Процентов на семьдесят. Мы же не вооружённый переворот собирались сделать, а мирно выступить, указав на ошибки власти. У меня и в мыслях не было, что они отдадут приказ на уничтожение.

– А я бы не дал вам даже одного процента, если б знал заранее, что вы хотите «замутить». Ты совсем ненормальный?! Попробуй в «зоне» посягни на власть блатных или «мусоров», смотря кто там рулит; сразу в «петушатнике» окажешься, или прирежут по-ночухе. А ты на Политбюро ЦК замахнулся, да ещё на военном корабле. Хотел их кремлёвских пайков лишить. Вот, если бы ты не сдал оружие, а наоборот, запасся по полную завязку снарядами, минами, торпедами, заплыл какими-нибудь каналами водными в Москву реку, и как дал жару из-за всех орудий по Кремлю…. Вот, это – критика! И тогда бы я сейчас на колени перед тобой встал. Да весь народ тебя боготворил бы. И тысячу лет вспоминали добрым словом…. Убили б наверняка. Но ведь, тебя и так приговорили к «вышаку». Я думаю лучше героем умереть, чем засекреченным зэком.

– А меня сейчас гордость берёт, за твой поступок, Валер, – вмешался я, – Правда. Не у каждого духа хватит на подобное. Даже стыдно стало за своё преступление. Мне казалось обкрадывать жуликоватое государство благородно и рационально. Все чиновники крадут или берут взятки. Так и живут, считая себя умными влиятельными людьми. Директор столовой вместе с шеф-поваром колбаску, осетрину, язычок режут тоненькими порциями, а списывают, как положено по норме. Излишки продают налево. Официанты обсчитывают пьяных посетителей помимо того, что получают чаевые. Делятся с начальством. Попасть учиться в МШМО – школу метрдотелей и официантов, тяжелее, чем в МГИМО. А это о многом говорит. И работяги в нашей стране не исключение. Тащат всё подряд с заводов, фабрик, складов. Можно продолжать бесконечно. Я считал, что не воруют только те, кто просто боится, и от обиды на свой страх прикрывается моралью, или у кого нет возможности. Мне никогда не приходилось слышать осуждения из уст обыкновенных людей в адрес какого-нибудь начальника, живущего не по средствам. Наоборот, восхищались ими, мол, умеют жить люди. А ты, Валера – белая ворона. Было бы в нашей стране больше таких честных коммунистов. Может, и я стал задумываться об угрызениях совести. Всё равно, поступок смелый. Я восхищаюсь тобой. Но Николай прав: затея ваша – изначально обречённая. Надо было плыть за границу. Вот там бы тебя выслушали и опубликовали на весь мир.

– Шанс такой имел место быть, – капитан опустил глаза и на мгновение задумался. – До территориальных вод капиталистического государства миль десять пятнадцать оставалось…. На минуту проскочила мысль….

– Так чего ж вы не уплыли-то!? Мать вашу! – «Мокрый» даже подпрыгнул и вскочил с настила.

– Во-первых, это совершенно другая позиция, и о ней я никогда не задумывался. Все перебежчики клевещут на страну, из которой бегут. В сознании людей именно такое мнение. А вот, выступить здесь в Союзе – многого стоит. Во-вторых, меня бы никто не поддержал на корабле, объяви я об уходе за границу. Подобный поступок приравнивается к измене родины. Хотя мне и так присудили измену. Сказали, что я преследовал цель сбежать в Швецию. Нагло, бездоказательно обвинили, а дело строго засекретили.

Наступила пауза. Минутная тишина накрыла камеру.

– Ладно, после драки кулаками не машут. В конце концов, все мы оказались здесь, – грустно подытожил Николай и посмотрел на меня. – Ну, давай, Лёха, «колись», чем не угодил властям.

Я прикурил очередную сигарету и поведал свою историю. На протяжении всего рассказа, реплики со стороны «Мокрого», типа «молодец», «вот это по-нашему», сыпались с завидной частотой. А когда я озвучил сумму в миллион рублей и четыреста тысяч долларов, изъятую у меня на даче, он встал и зааплодировал. Капитан молчал, пренебрежительная гримаса отчётливо читалась на его лице. А мне было стыдно перед ним. Первый раз в жизни я почувствовал себя мелкой сошкой перед величием духа и порядочности этого человека. Поэтому говорил спокойно, нейтральными интонациями, стараясь исключить бахвальство, на которое провоцировал меня Николай.

Общались всю ночь. Строили гипотезы, куда нас везут. После просто вспоминали интересные или смешные эпизоды из жизни. Вор, убийца и революционер, объединённые одним смертельным приговором как-то нашли общий язык и, даже можно сказать, сдружились в полутёмном пространстве тесной камеры. Как не суди, но мы все – обыкновенные люди, хоть, и наказаны другими людьми.


Глава 6.

Утром нас погрузили в «воронок» и повезли в неизвестном направлении. Кузов где мы сидели, отличался от городских «авто зэков» присутствием двух окон с решётками. Не знаю, как это сочеталось с безопасностью, но нам понравилось, и всю дорогу мы смотрели в них, периодически перекидываясь впечатлениями, заметив что-то необычное или смешное. Настроение было приподнятое, ведь мы избежали смерти, а сейчас едем, подпрыгивая на ухабах, и любуемся свободой.

Дорога тянулась в основном по тайге. Лишь очень редко попадались небольшие деревеньки или хутора. Особенно бросались в глаза мощные многолетние деревья, как будто мы попали в сказку из детского фильма. Казалось, вот-вот вылетит из-за поворота баба-яга на своей ступе, или выскочит леший. Здесь никогда не шла вырубка леса, как везде по стране, где мне довелось побывать. В какой-то момент я заметил в метрах трёх от дороги большой белый гриб. О чём сразу поведал попутчикам. Но мне никто не поверил. А может и правда померещилось.

Уже к вечеру, мы остановились у ворот со шлагбаумом, от которых в разные стороны простирался высокий забор из красного кирпича. Пятиминутная проверка документов у наших сопровождающих, и «газон» продолжает двигаться уже по асфальту.

– Военный городок, – поясняет Николай, – здоровый. Значит зона рядом.

А нам с Валерой было все равно, ведь там за окном по улицам ходили люди, точнее взоры устремились на женскую половину. В лёгких летних платьях они шли по своим делам, не обращая ни на кого внимания, проживая свои очередные будни. Но для меня они были все праздничные и очень красивые, и казалось, будто я смотрю цветное кино на экране. « Может в последний раз», – промелькнуло в голове.

И вот мы снова у шлагбаума на выезд. Опять проверка и опять грунтовая дорога. Километров десять по лесу и вновь ворота, но теперь с белым забором.

– Все, приехали. Зона, – продолжает комментировать «Мокрый».

И, правда, наверху я замечаю колючую проволоку в три ряда, а где-то вдалеке забор заканчивается деревянной вышкой с вооружённым солдатом.

Здесь проверка проходила дольше, посмотрели не только документы, но и на нас, вежливо попросили показать наручники. Потом по рации передали непонятную нам команду и пропустили. Снова асфальт, за окном бараки, отштукатуренные и побеленные, газоны, клумбы с цветами. Я насчитал шесть двухэтажных и три одноэтажных строения. На фасаде одного из них, то ли клуба, то ли столовой контрастно выделялась надпись 1934 г., выложенная из красного кирпича. Коля, что-то бубнил себе под нос о том, какая старая зона, но я не слушал; на смену моему возбуждённо лёгкому настроению пришло возбуждённо напряжённое.

Мы проехали ещё одни ворота почти без проверки, и оказались в промышленной зоне. Это было что-то! По масштабам её видимая площадь могла сравниться, наверное, с территорией завода ЗИЛ, на котором мне частенько приходилось работать по своей прямой обязанности. Чтобы пересечь её по главной дороге у нас ушло около получаса. Здесь была своя ТЭЦ с огромными трубами, железная дорога, горы песка, щебня, металлолома, множество цехов больших и поменьше, бетонный завод, самосвалы, тягачи, всего и не перечислишь, и все это двигалось и работало. Но самое главное: как подобный исполин оказался здесь посреди тайги, укрытый от людских глаз вековыми соснами и елями? Загадка.

«Воронок» подъехал к очередным воротам на выезд. Опять тщательный осмотр. Два километра по бетонной дороге и перед взором открывается необычный мост через широкую реку. Вся его верхняя часть укрыта маскировочной сеткой. А вдалеке на русле реки слева от нас возвышается искусственная плотина, несомненно, принадлежащая местной гидроэлектростанции. Конечно, она была намного меньше, допустим, той же Саяно-Шушенской ГЭС, но всё равно, смотрелась величественно.

На мосту было темно, свет плохо пробивался через плотную маскировку. Включили фары. Уже потом я осознал, что последний раз тогда видел голубое небо над головой. Мы даже не заметили, как мост плавно перешёл в узкий тоннель, проложенный прямо под тайгой. «Газончик» проехал по нему около двух трёх километров и упёрся в большие железные врата.

Водитель посигналил. Двое мужчин в защитных костюмах и в респираторах с трудом открыли высокие железные ставни изнутри, пропустили нас в, так называемый, «мешок» и тут же закрыли их. Воронок оказался на площадке метров двадцать на десять между двумя одинаковыми воротами. На тех, которые находились впереди, большими красными буквами было написано «ОСТОРОЖНО РАДИАЦИЯ». Конвоиры с нашими документами вышли из машины и куда-то скрылись. Мы переглянулись.

– Вот и приехали, – тихо сказал капитан, – от силы месяц протянем. На радиоактивных рудниках долго не живут.

– Мне сказали, что здесь никто не умирает, мол, это не выгодно государству, – возразил я.

– А ты слушай больше. Им веры никогда не было, и нет, – Николай безысходно покачал головой, достал пачку сигарет и закурил.

Мы с Валерой последовали его примеру. Повисла тишина. Настроение окончательно испортилось. Страх закрался в душу. Мысленно я себя успокаивал: «Какая разница, где подыхать; там бы расстреляли, а здесь хоть поживу ещё немного».

Через минут пятнадцать нас завели в помещение, опустили в лифте на один этаж вниз и развели по разным местам.


Глава 7.

Вообще, после того, как мы переступили порог лифта и прошли комнату охраны, в которой с нас сняли наручники, я перестал чувствовать себя заключённым. Камера была похожа больше на больничную палату или на дешёвый двухместный гостиничный номер, только без окон. Преобладали в основном белые цвета; чистые, аккуратно застеленные кровати, две тумбочки, гардероб и небольшой стол со стульями, под потолком две трубы вентиляции. Ни туалета, ни умывальника, как принято во всех тюремных жилых помещениях. Но и самое главное: за мной никто не запер засов.

Я поставил сумку около кровати и сел на стул. В голове все смешалось. Страх неизвестности вместе с голодом вызвали небольшой озноб. На тумбочке лежала пепельница, но закурить мне не довелось.

Открылась дверь. В коридоре стояла девушка, лет двадцати, с журналом в руках, довольно таки приятная на внешность, на ней был одет белый халат.

– Соколов Алексей Дмитриевич?

Как же давно я не слышал женского голоса.

– Да.

– Последовательность Ваших действий такая. Запоминайте. Сейчас Вы проследуете до конца по коридору в столовую, – она указала направление ладошкой. Голос её звучал вежливо убедительно, – после ужина пойдёте на склад, получите спецодежду, потом в баню, затем в одних трусах на медосмотр. Там все рядом, не заблудитесь. Вещи с собой никакие брать не нужно, Вам все выдадут. Затем вернётесь к себе в комнату. Пятнадцатая, – она подняла пальчик и указала на номер, прибитый на двери, – а вечером к начальнику на распределение. Понятно?

– Понятно.

Она ушла, стуча каблучками по кафелю, оставив дверь открытой.

После сытного ужина, не идущего ни в какое сравнение с баландой, шикарного душа, ненавязчивого медицинского осмотра, я переодетый во всё новое, от носков до спецовки лежал на кровати и думал: « Где я? На радиоактивном руднике? Сколько мне суждено здесь протянуть? Как сказал Валерий: от силы месяц. Или в какой-то секретной лаборатории, где над нами скоро будут проводить эксперименты? Вспомнился американский фильм «О, счастливчик». Стало страшно. Слишком обходительное отношение, к человеку, приговорённому к высшей мере наказания. Не сходится что-то. В Союзе в те времена так не церемонились». Но главным успокаивающим фактором моего сознания оставалась мысль: ничего не может идти в сравнение со смертью, а особенно в ожидании её, сидя в одиночной камере без какого либо движения и общения. Незаметно я заснул, убаюкав себя таким позитивным размышлением. Сказывалась бессонная ночь и усталость дороги.

Стук. Не грохот замков, не крики «Подъем!», а именно стук, не громкий, но настойчивый разбудил меня. Сказать «войдите» я постеснялся, поэтому вскочил и, не надев тапочки, подбежал к двери. В коридоре всё та же девушка.

– Пойдёмте, я Вас провожу к начальнику.

Майор Сотский оказался дружелюбным, общительным и весёлым человеком. Он скорее походил на председателя колхоза, чем на офицера какой-то секретной организации. Форма на нём сидела, как рабочая одежда, а не как мундир. Около шестидесяти, полного телосложения, седовласый мужчина с мясистыми пальцами и большой залысиной спереди. Серые добрые глаза, потерявшие с возрастом искорку задора, ещё излучали какую-то домашнюю теплоту. Он располагал к себе. На столе лежала открытая папка с моим делом.

– Ну, здравствуй, Алексей. Можно я уж так, по-простому?

– Здравствуйте, – я пожал плечами в знак согласия.

– Меня Александром Ивановичем все зовут. Не убивец. Это хорошо. А то последнее время людоедов одних шлют, – переворачивая листы, то ли пошутил, то ли в серьёз сказал он. – Скажу тебе честно: работа у нас тяжёлая, но стратегически очень важная для нашей страны. Поначалу будет нелегко, не отрицаю, … привыкнешь, все привыкают, тем более молодой ещё …

– А успею привыкнуть-то? – спросил я с сарказмом.

– В смысле?

– В смысле радиации, при ней же долго не живут.

Александр Иванович рассмеялся.

– Это ты про ту надпись на воротах? Она и защитные костюмы, всё предназначено для отвода глаз, вроде маскировки. Действует безотказно. Любопытные стараются долго не задерживаться. У нас по всему забору значки радиационного загрязнения наштампованы.

Ему хотелось верить.

– А в чем работа заключается, Александр Иванович? Я понимаю, что не в том положении, при котором есть выбор, но….

– Хорошо, что понимаешь. Работа – проще не куда. Твоими орудиями труда, Лёша, будут лопата, тачка и ещё раз лопата. Но судя по твоему делу, со временем, ты пробьёшься и в бригадиры, ведь организаторские способности у тебя на лицо.

– Вот вижу здесь твоё заявление. Ты полностью осознал его содержимое? Никаких связей с внешним миром. Отсутствие любых прав и свобод. И это на всю жизнь.

– Да, – грустно подтвердил я.

– Но не расстраивайся совсем, может когда-нибудь законы поменяют, может ещё чего. Лично я считаю, что приговаривать человека к смертной казни за хозяйственные преступления – перебор. Надежда всегда есть.

Завтра утром поедешь уже непосредственно в бригаду и «вперёд с песней». Самое главное не нарушай правил. Хотя там особо и не разгуляешься, но всё же.

– Далеко ехать-то?

– Сорок восемь километров отсюда, – с хитринкой сказал майор и улыбнулся.

Мы ещё поболтали ни о чем. Как я не мудрил, пытаясь наводящими вопросами выведать подробности своей работы и быта, ничего не получилось. Или моя былая хватка ослабла, или майор был непробиваемым и лишь прикидывался добродушным простачком. Но всё равно: впечатление от беседы осталось хорошее.


Глава 8.

Как уже многие из Вас, Дорогие читатели, догадались, я – не профессиональный писатель. И если кто-то в дальнейшем ждёт в моем повествовании наслаждения от классически построенных предложений или красивого слога, то прошу Вас здесь и остановиться. Это скорее мемуары, чем шедевр русской литературы. Можно сказать – фантастические мемуары. Потому, что расскажи кто-нибудь мне историю, описанную ниже, я не только не поверил, а ещё бы и обозвал рассказчика невеждой и лгуном. Подобного просто не может быть, оно не реально, ни с точки зрения физики, ни сточки зрения геологии, ни с точки зрения человеческих возможностей вообще. Но всё это я наблюдал своими глазами на протяжении долгих лет….

На следующее утро после завтрака, ко мне в комнату без стука вошёл мужчина в такой же спецовке. На левой груди была пришита бирка, где белым по-чёрному пояснялось: «Зайков А. Ф. Бригада № 9». Лет пятидесяти, ростом чуть пониже меня, худощавый, волосы каштанового цвета были коротко пострижены. Выделялся высокий лоб. Выражение лица казалось злым из-за тяжёлого взгляда. Небольшой перебитый нос и впалые щеки на широких скулах, выдавали в нем бывшего спортсмена или военного. Мысленно я дал ему кличку «Боксёр».

– Здорово! – поприветствовал он, протягивая руку. – Меня зовут Саня. Работать будешь в моей бригаде. Собирайся. Через полчаса лифт подойдёт.

Его басовитый голос звучал дружелюбно, но твёрдо. Я поздоровался и представился Лёхой. Всё же хоть он и начальник, но свой.

– Давно ты здесь? – поинтересовался я, пока мы шли по длинным замысловатым коридорам.

– Четырнадцать лет в этом году будет.

Меня раздирало любопытство, и хотелось засыпать его вопросами, но из гордости я не стал навязываться, тем более бригадир не особо стремился к общению.

Мы подошли к пропускному пункту, и после громкого щелчка электрического засова оказались внутри помещения из железных решёток с застеклённой комнатой охраны. Саня показал пропуск. Вышел старший лейтенант, поздоровался за руку с бригадиром, просмотрел мою сумку, бегло формально обыскал меня.

– Леха, ты проходи пока, подожди на балконе. Мы поболтаем здесь немного. Заодно осмотришься, – предложил Саня.

Заметно было, что они с офицером старые приятели. Снова щёлкнул засов, я вышел, сделал около пяти шагов и потянул на себя ещё одну дверь.

О том, что мне нужно дышать, я вспомнил не сразу. За, так называемым балконом, сваренным из железа и тянувшимся в разные стороны, открывалась бездна. Точнее, передо мной находился котлован правильной цилиндрической формы, около пятидесяти метров в диаметре и освещённый прожекторами. Стены были залиты бетоном. Он уходил вниз на столько, насколько хватало взгляда. Ноги подкашивались, я вцепился в металлические перила мёртвой хваткой. Нежелание показаться трусом и любопытство не дали мне убежать обратно в помещение.

Самообладание потихоньку стало возвращаться. Страх сменило восхищение. И хотя мой вестибулярный аппарат ещё не восстановился, я начал внимательно оглядываться вокруг. Вверху котлован заканчивался не очень далеко, виднелась крыша огромного ангара, откуда доносился шум техники. Сразу под ней точно по центру на мощных швеллерах были закреплены шесть электромоторов, наверное, метров десять в диаметре. От них вниз в пропасть, свисали витые из проволоки тросы толщиной миллиметров по семьдесят минимум. И они двигались, как я понял, что-то или кого-то поднимая. Натянутые и немного вибрирующие, будто струны, они, казалось, работают на пределе своего ресурса. Их напряжённость и, какой-то даже гул, не оставляли сомнений, что на другом конце очень тяжёлый груз.

А на противоположенной стороне сверху из ангара под тупым углом так же вниз опускалась гигантская пружина. Она тоже вибрировала и очень медленно рывками уходила в глубину, постукивая своими витками о каркас, прикреплённый к бетонной стенке. Около трёх метров в диаметре и сечением прутка сантиметров пятнадцать, она поражала воображение. Какое её предназначение? Самую большую пружину я видел в Белоруссии на амортизаторе огромного пресса, но и та, даже близко, не шла в сравнение. С видимых сторон по всей длине, к сжатым виткам пружины с внешней стороны были приварены относительно небольшие выпуклые накладки с тремя отверстиями.

Ещё в глаза бросались пучки толстых электрических кабелей, проложенных в квадратных металлических стояках, служащих, как мне показалось, направляющими для какой-то грузовой площадки. И, конечно, трубы, множество труб разных размеров, расположенных вдоль всего периметра, так же бравших начало где-то вверху и уходивших вглубь насколько можно было рассмотреть.

Похожее ощущение я испытал однажды в Волгограде на Мамаевом кургане, когда увидел монумент «Родина мать». И там и здесь присутствовало понимание собственного ничтожества перед творением рук человеческих. Ты казался пылинкой на фоне этих исполинов. Разница лишь в том, что тот уходил вверх, а этот вниз.

Руки затекли. Я ослабил хватку и посмотрел влево вдоль балкона. Он занимал где-то десятую часть от всей окружности с трёхметровым разрывом посредине. Там была открытая шахта лифта. На другой стороне стояли мужчина и женщина в темно-серых халатах.

Вышел Саня, встал рядом и облокотился на перила.

– Ну как ощущения? – с чувством хозяина спросил он.

– Страшно, жутко, восхитительно! Не знаю, как ответить.

– Грандиозно! – уточнил бригадир. – Готов опуститься в центр земли?

– И какая же здесь глубина?

– Сорок восемь тысяч метров.

– И сколько её рыли? – не осознав до конца его ответа, спросил я.

– А её почти и не рыли. В основном обустраивали. Про Тунгусский метеорит слышал?

– Да. Но его, вроде, не нашли.

– Не нашли… кому не положено. А товарищ Сталин приказал найти и… попробуй не найди, сам понимаешь. От него где-то там наверху оторвался кусок и упал далеко в стороне. Вот туда все и ринулись искать, а основная глыба здесь прошла, как по маслу. Чекисты в архивах обнаружили показания одного охотника, деревенского жителя, который утверждал, что взрывов было два. Но его рассказ почему-то тогда никто всерьёз не воспринял, посчитали выдумкой, померещилось, мол, с пьяни. На основе этого документа и места жительства свидетеля, стали отрабатывать поиск по местности и вскоре нашли. Шахту так и назвали «Тунгуска». Кстати, сам метеорит никто не видел, он пробил «железный лёд» и исчез.

– Перебор с информацией, – честно признался я.

Саня засмеялся. В голове все перемешалось. Тысяча вопросов крутилось на языке.

– А какая там, в низу температура?

– Нормальная. Двадцать три градуса круглый год. Ни дождей, ни ветра, ни ураганов. Полная идиллия.

– И воздух есть?

– Воздух отсюда качают. Да не бойся, люди по сорок лет там работают и живы до сих пор. Вон тех двоих видишь, – он повернул голову в сторону мужчины и женщины, – Эти послевоенные, элита, учёные; всё, что здесь есть, они и их коллеги придумали.

– И что вы там делаете? Дальше роете?

– Лёх, об этом наверху нельзя говорить, потерпи, приедем, и всё узнаешь. Пошли лифт подкатывает.


Глава 9.

Лифт медленно выровнялся с полом балкона. Он представлял собой металлическую будку приблизительно три на полтора метра по площади и два с половиной в высоту. Седой старик открыл с обеих сторон двери. В одну вошли мы с бригадиром, а в другую мужчина и женщина, их возраст не поддавался определению, но явно было лет за шестьдесят. Все сели на мягкие скамейки, стоявшие вдоль внутренней стены и обитые дерматином красного цвета; напротив два застеклённых окна выходили в котлован.

– Привет, «Харон», – поздоровался мой сопровождающий с лифтёром.

– Здравствуйте, Александр Фёдорович, – интеллигентно ответил старик, тщательно закрывая двери лифта.

Спецовка, аккуратно выглаженная, была ему явно великовата. Редкая разбросанная седина, расположенная сзади, почти лысой головы и высокий лоб, делали «Харона» похожим на какого-нибудь старого учёного времён Эйнштейна. Он выглядел сутулым, худым, с большим, выделяющимся носом и маленькими глазками. Его картавость, подчёркнутая вежливость и еле уловимый акцент, выдавали в нем еврея.

– А что это одного только забрали? Я слышал, троих привезли.

– Так там один убивец, другой политический, с ними психологи ещё месяц работать будут и то не факт, что опустят.

– Ах, ну да, ну да.

Он сел на кресло в углу напротив нас и повернул рычажок на пульте управления, тут же рядом на стенке.

Поехали. Сначала медленно, постепенно набирая обороты. А затем началось падение, не в прямом конечно смысле, но скорость для не подготовленного пассажира казалась очень высокой.

– Как Вас зовут, молодой человек? – спросил «Харон», вероятно понимая моё состояние.

– Алексей.

– А я Борис Маркович. Там под скамеечкой ведёрко стоит, так не стесняйтесь, если понадобится.

Меня, и правда, подташнивало. Саня закурил. Парочка наших попутчиков мирно беседовала, не обращая ни на кого внимания. Я тоже достал сигареты.

– Вы, Алексей, знаете кто такой «Харон»? Ведь это не моя фамилия, как Вы, наверное, подумали.

– Перевозчик мёртвых душ в царство Аида. Древнегреческая мифология, – блеснул я эрудицией.

– Точно. Заметьте – мёртвых душ. А я живых вожу. И царства Аида оказалось, нет и в помине. Вот поэтому коммунисты в Бога и не верят – знают всё про глубины земные.

– Долго ехать, Борис Маркович? – воспользовавшись словоохотливостью старика, спросил я.

– Около трёх часов, и не ехать, а спускаться.

– А Вы давно здесь?

– С тридцать четвёртого года, Алексей. Сначала в зоне наверху жили, ходили сюда вот эту шахту достраивали, а потом нас всех вниз согнали, и там строили. Двести шестьдесят семь раз за границу ездил, и в Китае побывал и в Англии немножко. А после старый стал, силёнки не те уже, вот и пристроился лифтёром. Предлагали опять в зону, мол, помрёшь хоть наверху, да я не согласился. Привык. Ведь можно сказать, это и моё детище тоже, собственными руками всё делали. – Борис Маркович закурил и притих.

«Совсем заговорился старик», – подумал я. Приплёл сюда заграницу. Даже я на свободе раз двадцать ездил за рубеж и то, в основном по соцлагерю, а он в заключении двести шестьдесят семь, да ещё в капстраны. Мне стало жалко его. Человек при старческом маразме часто выдаёт желаемое за действительное. Наступила пауза. Я, вдруг представил себя таким же глубоким стариком, с единственной надеждой помереть на зоне. Не завидная перспектива.

Лифт летел вниз; я понемногу освоился со скоростью. И чтобы как-то занять время, спросил у Сани разрешения подойти к окну. Он кивнул в знак согласия. Картина за стеклом отдалённо напоминала тоннель метро, только вертикальный. Прожектора появлялись реже. Та же пружина напротив, те же трубы по периметру, кабеля в направляющих коробах, тросы. Но чего-то не хватало. Наконец, я понял:

– Борис Маркович, а где бетонные стены?

Он ухмыльнулся и прокашлялся.

– А зачем они? На верху их сделали на метров триста, на всякий случай, чтобы артезианские воды не прорвались. А дальше по всей глубине керамика по полтора метра. Ты про метеорит слышал? Так вот: он летел с бешеной скоростью плюс, раскалённый до двадцати тысяч градусов, ну и обжог все по кругу. Чтобы закрепить стояки, каркас для «пружинки» и остальное, мы отбойными молотками разбивали отверстия.

– Сейчас грузовая навстречу пойдёт, смотри не испугайся, она почти вплотную двигается.

Я подтянулся на мысках и посмотрел вниз. Там быстро приближалась платформа, вернее она шла медленно, но по отношению к скорости нашего лифта казалось наоборот. Она была прямоугольной формы на шести уже знакомых тросах с торцов по короткой стороне. Две здоровые цистерны, трактор, три контейнера, несколько ящиков разного размера, большие деревянные катушки для кабеля и ещё многое, что не успело запомниться, помещалось на её площади. «Харон» оказался прав: метровый торец «грузовой» прошёл мимо окон где-то в сорока сантиметрах. Дух захватывает от таких масштабов!

– А сейчас жарковато будет, – снова предупредил старик.

И правда, лифт вошёл в какую-то дымку или туман, и постепенно стал нагреваться. Ощущение парилки в бане. Но вскоре все прошло. Температура восстановилась. Спустя минут десять мимо нас на противоположенной стороне проплыла большая табличка, прикреплённая к каркасу пружины: «8000 м». И только сейчас ко мне пришло полное осознание сказанного Саней относительно глубины: сорок восемь километров. Это невероятно! По устоявшейся в нашем понимании логике, мы должны уже сейчас зажариться, как трупы в крематории. Так нет – дышится нормально, даже не жарко, если не считать небольшого участка.

– Грандиозно! – повторил я определение бригадира и вновь посмотрел вниз.

Там была бездна.


Глава 10.

Наконец лифт начал сбавлять обороты. Мы медленно спустились в большое светлое пространство и вскоре остановились. Вышли все в левую от нас дверь. Подул лёгкий еле заметный ветерок.

– Чувствуешь, Лёха! Натуральный таёжный воздух. Добро пожаловать: станция «Ленсталь», названа в честь Ленина и Сталина. Осваивайся, – Саня похлопал меня по плечу.

Первое впечатление: я оказался на улице. Этот эффект создавался за счёт большого количества света и высокого, метров в двадцать, потолка. Напоминало территорию крупного завода. На самом деле это было герметично построенное помещение размером в четыре футбольных поля, окружённое стеной из красного кирпича и покрытое сверху сваренными швеллерами, на которых крепились бетонные плиты. Станцию разделяли на три части две широкие нарисованные трассы с т-образным перекрёстком, упиравшиеся своими концами в большие ворота, установленные в стенах. То есть дороги не выкладывали из гравия, песка и асфальта, а просто расчертили белой краской сплошные и пунктирные полосы на идеально ровном железном полу с мелкими пупырышками, который занимал всю видимую площадь.

Большая часть «Ленстали», где стояли мы, где находилась шахта и лифт, отходила промышленной зоне, здесь складировали и готовили к отправке наверх технику, оборудование и цистерны. За моей спиной, почти во всю длину стены протянулись цеха, откуда доносились звуки работающих станков. Чуть дальше справа виднелись небольшие строения, типа насосных станций, электросиловых и тому подобное.

Дополнительный эффект улицы создавали три двухэтажных жилых здания, отштукатуренные и с плоской крышей. Ведь, мало кто себе может представить высокие дома, построенные в помещении. В левой части жилой половины станции стояли два барака рядом друг с другом торцом к нам. Они имели свой общий двор со скамейками столиками и небольшой спортивной площадкой, где присутствовали бильярд и два теннисных стола. У боковой левой стены ближе к центральной дороге, расположился клуб, а справа от бараков баня. Особенно поражали взгляд в этой части, возведённые в специальных коробах и ухоженные, клумбы с натуральной травой и цветами. Я сначала подумал, что они искусственные. Станция, расположенная на такой глубине, и не просто адаптированная под людей, а построенная с удобством, и, я бы даже сказал со вкусом, не могла не удивлять.

В правой части жилой половины после перпендикулярной дороги шли вдоль стены медпункт и третий двухэтажный дом. Он стоял фасадом к центру, и в его дворе так же в коробах росли плодовые деревья. Ну чем не улица! Здесь же находилась и столовая, расположенная симметрично клубу, только у боковой стенки справа. Эта часть, мало загруженная строениями, служила как бы ещё и центральной площадью. Получался очень компактный симпатичный городок. Все коммуникационные трубы, кабеля шли под самой крышей и спускались строго по вертикали к строениям. Людей, кроме нас не было видно.

– Пойдём, – бригадир повёл меня к двум корпусам.

– А зачем всё железом залили? – спросил я, постукивая каблуком по полу, проверяя его на прочность.

– Это, Лёха, и есть «железный лёд», о котором я говорил. Он естественный, его никто не делал. И потолок такой же, но с отверстиями, как огромное сито. Правда, по составу отличается. Увидишь на выезде. Ты же знаешь, что земля круглая? Вот. То ли Бог, то ли сама природа, то ли инопланетяне сделали что-то вроде двухсотметровой пустой ниши в нашей планете, для чего, никто точно не знает. Мы в ней сейчас находимся и стоим на идеально ровном железном шаре, только меньшем, чем сама земля. Понимаешь, у каждого сооружения есть каркас, вот и у нашей планеты эта конструкция типа железного скелета.

– Почему же тогда лёд?

– О! Пол под нами уникальный. Чудо просто. Хотя здесь всё чудо.

Саня остановился, достал из сумки термос с чаем и открыл крышку.

– Вот смотри, – он вылил содержимое на пол, и … чай исчез. Он, как будто впитался в землю, лишь пятно осталось.

– Учёные делали отверстие, хотели толщину измерить, кстати, обрабатывается легко, как латунь примерно, весь день сверлили, утром пришли, а дырки нет. Затянулась, как вода при морозе. Поэтому и назвали «железным льдом». На досуге, делать нечего будет, молотком стукнешь посильнее и увидишь: прямо на глазах выровняется. А столбы под электро-кабели просто вставляют в просверленные лунки, и через пару часов их трактором не сдвинешь. Здесь кроме гравитации и давления, все не так, как на земле. Снизу из глубин через пол выделяется чистый азот, но он не совсем обычный: то ли лёгкий, то ли без плотности совсем. Учёные наши объясняли, но я так до конца и не понял. Азот проходит через отверстия в потолке на поверхность, и там уже соединяясь с кислородом, создаёт полноценный воздух. Кстати «железный лёд» и углекислый газ поглощает. Да! Зажжённую спичку поднеси поближе, и пламя немного наклоняется. Некоторые вообще думают, что он живой.

– Невероятно! А что с потолком? Если ты говоришь, двухсотметровая ниша по всей окружности, то на чем он держится? Здесь же ничего нет… кроме азота.

– Есть. Через два дня поедем на работу, сам увидишь подпорки. Пару тройку штук попадутся по пути. Мы их турами называем. Они на шахматную ладью похожи, только метров четыреста в диаметре. Наши профессора говорят: они стоят там, где вулканы и разломы на земле. Вообще, Лёша, я не верю в участие здесь природы, мне кажется всё это рукотворное. А там хрен его знает.

– А как же тектонические плиты?

– Тектонические плиты – вымысел геологов. Деньги, вложенные в науку как-то надо оправдывать, вот и придумали ересь всякую. Вернее плиты есть над нами, гранитные и базальтовые, но они не везде, и уж, во всяком случае – не основа земной коры. Раньше тоже утверждали, что земля на трёх китах стоит… и верили. Если сейчас рассекретить это предприятие, то сотни наших учёных нобелевские премии получили бы. Столько открытий здесь сделали – науку перевернуть с ног на голову можно. Пошли уже.

Не успели мы пройти несколько шагов, как вдали справа в кирпичной стене открылись ворота, и на территорию въехал поезд.

– «Трамволёт», – Саня снова остановился и с гордостью стал пояснять, – это мы ему кличку дали, работает на электродвигателях, как трамвай, а летает быстрее любой машины. Двести тридцать километров в час – легко, а некоторые водилы и до трёхсот разгоняют, сопротивление местной атмосферы в несколько раз меньше, чем на земле, а общее давление в норме. Парадокс! Здесь таких около тридцати разных размеров.

«Трамволёт» представлял собой симбиоз автомобиля и поезда, метров двадцать в длину, достаточно высокий, на двенадцати резиновых колёсах и с дугообразным токоприёмником на крыше, присоединённым к тросу, которого я раньше не заметил. Делился он на две одинаковые части: передняя, закрытая с кабиной водителя, похожая на вагон электрички и кое-где с пассажирскими окнами, задняя – платформа с двумя обыкновенными цистернами. Расстояние между ними почти отсутствовало. Смотрелся он непривычно. Сегодня, конечно, я бы не удивился, увидев что-то подобное, но тогда в сравнении с «зилами», «кразами» и «газонами» это чудище казалось фантастикой.

«Трамволёт» тихо проехал недалеко от нас и повернул к шахте. Я обратил внимание на металлическое колесо, прикреплённое шарниром к днищу машины и катившееся по полу. «Наверное, нулевая фаза», – пришло мне в голову; «железный лёд», он ведь – железный.


Глава 11.

Первый этаж барака состоял из двух секций на тридцать человек каждая. Двухъярусные койки в два ряда шли вдоль стен с окнами. Занавески, крашеные полы, недавно побеленный потолок, всё смотрелось чисто и ухожено. Почти на всех подоконниках красовались цветы в горшках. Между кроватями стояли тумбочки. Большинство спальных мест были не застелены: матрас, подушка и одеяло. В секции тихо играла музыка, исходящая из радиоприёмника над дверью. Два человека в дальнем углу играли в шахматы, один, ближе к нам, лёжа читал книгу.

– Сколько вас здесь! – с командной ноткой в голосе спросил бригадир, скорее, желая обозначить своё присутствие, чем получить ответ.

Все трое обернулись. Мужик лет пятидесяти, постриженный под машинку, в одной майке и трусах, отложил книгу и сел на кровати. Оглядев меня с головы до ног, он сказал:

– В связи с моей незаурядной способностью в математике, я насчитал троих. А Вы, гражданин начальник, какое количество заметили?

– Не умничай, Иван. Знакомьтесь с пополнением. Зовут Алексеем, – Саня повернулся ко мне. – Выбирай любую свободную кровать и обустраивайся. Чистое белье в тумбочке.

– Смотри, какого молодого в расход пустили, – удивился один из шахматистов.

Я поздоровался. Бригадир вышел.

Вообще, осуждённые в камерах делятся на две категории по отношению к новеньким. Одни не проявляют никакого внимания, подчёркивая тем самым свою значимость и руководствуясь понятием, что со временем всё само узнается: если человек нормальный, тогда можно будет и сблизиться, а если нет, то и время тратить на знакомство бессмысленно. Другие наоборот, сразу подходят, засыпают вопросами, рассказывают о правилах и обычаях местной жизни, можно сказать, помогают быстрее освоиться. Так было в общей камере в изоляторе; не стала исключением и эта секция.

Шахматисты, поздоровавшись, вновь уставились в доску, а человек, читавший книгу, добродушно по-свойски предложил мне занять кровать в его проходе.

– Иди сюда, Лёха, меня Ванькой зовут, – он протянул руку.

Я поприветствовал его и сел на койку напротив.

– Куришь?

– Да.

Иван достал сигареты и пепельницу из тумбочки. Мы закурили.

Серые глаза, не выражающие ни злости, ни радости, прямой небольшой нос, выделенные скулы; лицо казалось мужественным, но каким-то потухшим, усталым. Широкие плечи и мускулистые руки говорили о немалой физической силе моего собеседника. Но, не смотря на это, он виделся мне добрым и общительным.

«Вот он, болтливый компанейский друг», – подумал я, – «Сейчас выжму из тебя всю информацию, чтобы мне этого не стоило». И, перехватив инициативу, спросил:

– Что-то у вас здесь слишком вольготно для тех, кого в расход пустили? Ни охраны, ни ментов, ни автоматчиков на вышках.

Ванька рассмеялся.

– Охрана – это кран наверху. Одним поворотом можно всех нейтрализовать, воздух-то наш оттуда поступает. Здесь полное самоуправление. Бежать не куда: за стеной задохнёшься, наверх, если и доедешь, пристрелят сразу. Посторонних тут очень мало бывает, так как излишнее движение вверх и вниз, это – утечка информации, и прощай вся сверхсекретность объекта. Там в Москве можно на пальцах пересчитать людей, которые в курсе происходящего. Главный у нас – комендант, «Максимыч», вот он за все отвечает, постоянно на связи…, – Иван многозначительно поднял указательный палец наверх. – Для всех мы уран добываем.

– Ладно. А на самом деле, что мы тут делаем? – Решил я не останавливаться.

– Саня чего, не пояснил?

– Сказал наверху нельзя.

– Ну да. Перестраховываются. – Он выдержал паузу, наверное, обдумывая как начать. Потом заговорил:

– Чем больше я сейчас буду рассказывать, тем больше у тебя возникнет вопросов. Чтобы осознать технологию и масштабность нашей работы, надо увидеть всё воочию. Смысл объясню. Мы роем шахты, ну не мы конечно, а специальные буры, и не вниз, а вверх. Проще выражаясь, минируем столицы недружественных нам государств.

Я посмотрел Ивану в глаза в надежде, что он вот-вот сейчас засмеётся и скажет: – «Попался?!» Но его лицо оставалось серьёзным.

– Да, Лёша, сорок восемь тысяч метров вверх. Там, на месте уже, мы вручную делаем ниши. Пружинку видел, когда спускался? Она и есть шахта. Короче, словами не объяснить. Здесь такие технологии применяются, что на земле только присниться могут, да и то какому-нибудь сумасшедшему. Все это придумали, разработали и воплотили в жизнь в «Иерусалиме».

– В Израиле? – у меня вновь появился голос.

– В бараке около столовой, – он улыбнулся, – там евреи учёные живут, ещё в конце тридцатых «расстрелянные». Вот мы и прозвали его «Иерусалимом».

– И где вы закладываете эти мины? – Я до последнего надеялся, что Иван «прикалывается», новичков же всегда разыгрывают. И на всякий случай «повесил скептическую маску на лицо».

– «Китай» уже закончили, две «водородки» воткнули. «Англию» год назад закрыли, четыре бомбы установили. Сейчас все силы на «Америку» кинули: три шахты там делаем одновременно.

– Я думал у «Харона» маразм наступил, когда он про заграницу говорил, оказывается правда. И сколько ехать до «Америки»? И как вы её находите?

– Тридцать шесть часов до «Вашингтона» или «Нью-Йорка». До «Хьюстона» подольше. А местоположение учёные вычисляют. В Семипалатинске пробурили скважину, что бы определить вторую точку. Вроде без неё нельзя никак ориентироваться. И сопоставили с картой земли. Потом, когда мы шахту пророем, запускают мощный сигнал, а наверху наши дипломаты или разведчики, работающие в той стране, приёмником находят это место, тем самым подтверждая точность и расстояние. Оплошность до нескольких метров, но это не существенно.

– И когда же они собираются их взорвать?

Ванька засмеялся.

– Мне не доложили. Но как я знаю, шахты – вроде страховки, если на нашу страну нападут, и мы уже не сможем защитить себя, тогда и применят их. Они на самый крайний случай, а пока руководство СССР так же продолжает гонку вооружения, строит самолёты, ракеты, лодки подводные. «Максимыч» говорил, даже скважину какую-то начали бурить на Кольском полуострове. Но у них ничего не получится: диаметр буровых колон не соответствует расстоянию – никакой металл не выдержит. Ты главное пойми: на всей планете сюда только один вход и выход, и другого никто и никогда не додумается сделать. Так сложилось, что он оказался на территории нашей страны. Грех не воспользоваться такой возможностью. Согласен?

Я машинально кивнул. В голове никак не складывалось услышанное, и что бы всю полученную информацию собрать воедино, нужно было задать ещё сто вопросов. Они крутились на языке, но нас перебили.

– Вань, ты совсем парня запугал, – дружелюбно произнёс один из игроков в шахматы.

Оба появились около нашего прохода, я даже не заметил когда. Конечно, они слушали весь разговор. Познакомились, пожали руки. Одного звали Владимир, другого Жора. Спросили за что «расстреляли», поведали вкратце о своих подвигах и о делах Ивана, который шпионил в пользу Англии и тем самым изменил родине. Сами они – подпольные «цеховики» из Кисловодска, даже вроде подельники.

Короткие стрижки, ничего не выражающие лица, худощавые. В рубашках, тренировочных и тапках. Жора повыше Владимира, в нем проглядывалась кавказская внешность. Почему проглядывалась? Потому, что всех обитателей подземелья характеризовала одна черта – бледность. Это я понял позже. Невзирая на возраст, национальность, рост, телосложение, одежду, они походили друг на друга. Здесь не было толстых, хотя питанию мог позавидовать любой санаторий на воле, не было вообще ярко выраженных личностей. Как не парадоксально, но мы же все изгои, заслужили высшую меру наказания, мы должны отличаться от массы. Наверное, и отличались, когда только приходили сюда, но сорока восьми километровая глубина всех уровняла, всех покрасила в один цвет – серо-бледный.

– Пора на обед, – напомнил нам Ваня.

Он оделся, и мы вышли из секции на станцию «Ленсталь».


Глава 12.

Из цехов, из других бараков в столовую подтягивались люди. Многие были в гражданской одежде, шли свободно, не спеша, поодиночке или парами, мирно беседуя. Мимо нас просеменили две кошки, в том же направлении.

– Сколько здесь народа? – поинтересовался я у Ивана.

– Триста с чем-то человек. Мы работаем вахтовым методом по две недели и две отдыхаем. Сейчас три действующие точки, и ещё к трём дорогу тянут, значит от восьмидесяти до ста человек на выезде. Столько же здесь, плюс учёные, водители, токаря, слесаря, обслуга. Я не помню, чтобы когда-то все вместе собирались на станции, хотя, уже одиннадцать лет, без малого, торчу тут.

Зал столовой представлял собой большое помещение с высокими потолками, кухней и множеством столиков со стульями на четверых. На стене во всю длину висел транспарант, где белым по красному было написано: «Ты приговорён к Высшей мере наказания. Помни об этом». Все проходили по очереди, брали подносы, выбирали блюда на вкус и усаживались кто, как хотел. В общем, она ничем не отличалась от любого пищеблока при каком-нибудь предприятии; единственная разница – отсутствовала касса. Две пожилые женщины и мужчина за семьдесят стояли на раздаче. Как положено, в белых халатах и колпаках. Набирая еду в поднос, я заметил на себе любопытные взгляды. «Новенького сразу определяют, значит, все друг друга знают в лицо», – подумалось мне. Иван шёл впереди и здоровался с поварами, с каждым по имени отчеству.

Мы подсели за столик к Сане, переодетому в рубашку с шортами, и ещё одному коренастому, неопределённого возраста мужику, с перебитым носом, очень похожему на самого бригадира, только крупнее телосложением, который сразу протянул мне руку:

– Сергей, – представился он. И уже обращаясь к Ивану спросил:

– Чего парню пива не предложил? Сам не пьёшь, думаешь и все такие.

Только сейчас, я обратил внимание на две открытые запотевшие бутылки «жигулёвского» на столе.

– Будешь? – спросил Ванька. И, наверное, увидев мой ошарашенный взгляд, не дождавшись ответа, ушёл за пивом.

– Простите за любопытство. А баб по вечерам нам не приводят? – попытался пошутить я.

Сергей с бригадиром рассмеялись.

– Да, Лёха, балуют нас здесь. Баб, конечно, не приводят, а в остальном всё, как у всех. Любой каприз в пределах разумного, – Саня отглотнул пива. – Например, куришь ты «Пегас», значит, только тебе будут его привозить, сколько понадобится. Хочешь гитару – доставят, одежду твоего размера – пожалуйста. Мы же здесь на станции в отпуске, а там вкалываем, как черти. Сам увидишь. Вот, «Максимыч», для нас и старается. Обещал скоро антенну телевизионную провести даже.

Иван принёс две бутылки пива. Я сделал большой глоток. Прохладная, шипучая, чуть кисловатая жидкость приятно прошла по горлу. Почти забытый вкус, до боли знакомая полукруглая этикетка предали моему настроению ностальгический оттенок. Мне не хотелось есть. Но надо было – не выбрасывать же. Я допил бутылку и принялся сразу за второе, состоявшее из куска мяса и картофельного пюре. Хмель не заставил себя долго ждать, язык развязался.

– Послушайте, так женщин в нашей стране вроде не расстреливают? – спросил я, указав взглядом на кухню.

– «Декабристки», – пояснил Иван. – Когда мужьям предлагали альтернативу, они соглашались идти с ними до конца и подписывали себе смертный приговор. Их человек пять всего. Но это при Сталине практиковалось. Сейчас уже нет. Они наверху на свободе живут, а работают здесь.

– Ты не буянишь когда выпьешь? – как бы шуткой спросил Саня.

– Я-то нет. Но, кстати, мне говорили, что в зонах спиртное строго запрещено, многие напиваются и потом поножовщину устраивают. Здесь не боятся подобного?

– В зонах дебилы сидят. Девяносто процентов полуграмотные, – взял слово Сергей, – А у нас элита одна сплошная: политические, шпионы, махинаторы всех мастей, в общем – интеллигенция, а интеллигенция пить умеет. Про Яшу Раскатова, главного валютчика страны слышал? В третьей бригаде работает. Тут знаменитостей вообще много. Я не помню, чтоб когда-нибудь на пьяной почве конфликты случались.

– Тем более, здесь только пиво, крепче ничего нет, – подкрепил позицию товарища Саня, – У меня в бригаде на двадцать человек два убивца приходятся, так они совсем не пьют, как Ванька.

– Да многие не пьют. Вон холодильник полный пива, – оправдался Иван.

Народ потихоньку расходился, прибывали другие. Несколько человек подошли к нашему столу, познакомились со мной за руку. По словам бригадира, я оказался самым молодым из всех местных обитателей.


Глава 13.

После обеда, Ванька предложил провести мне экскурсию по станции. И первое, что мы сделали – это вышли в дверь, расположенную рядом с воротами за стену.

– В пределах двух метров дышать ещё можно, воздух изнутри просачивается, а дальше смерть от удушья, – пояснил он. – Поначалу пытались загнать сюда кислород, и соединить с местным азотом, говорят, лет пять качали, да ничего не вышло.

Перед нами открывалась освещённая дорога, уходившая во мрак. По обе стороны, куда доставали лучи от прожекторов, простиралась бескрайняя гладкая поверхность, поражающая своим величием и загадочностью. Ничто на земле не могло сравниться с этим фантастическим пейзажем.

– Лондонская трасса, – комментировал Иван, – Она же и в «Америку» ведёт.

По обочине на всей протяжённости дороги с обеих сторон стояли г-образные столбы, удерживающие электро-трос для «трамволётов». Верхняя часть их, где-то метра в полтора, была выполнена пружиной. Внизу по полу справа шли трубы разных диаметров и кабель, а слева высоко над нами из-под потолка земной ниши, сползала под наклоном далеко на пол и позвякивала, уже знакомая пружина-шахта и так же уходила в пространство. Я сделал маленький шаг вперёд, потом ещё. Со стороны походило на человека, подкрадывающегося к пропасти. Дышалось нормально, но в лёгких и в голове стали происходить какие-то неприятные изменения, не предвещающие ничего хорошего. «Бежать бесполезно», – единственное, что пришло в голову. Не желая больше испытывать судьбу, я отступил. Мы вернулись обратно и направились в цех.

Он делился на три части. В одной располагался самый настоящий научно исследовательский институт, с кульманами, чертежами, со столами, за которыми сидели седые учёные в белых халатах. Тут же находились и лаборатории. Большие стенды с разными механизмами занимали отдельную площадку. Дальше шли цеха со станками, термическими печами и всяким другим оборудованием. И последняя часть служила гаражом, где ремонтировали «трамволёты». Везде трудились люди.

– Здесь, в основном, по мелочам работают, а крупные изделия и детали наверху делают, – рассказывал Иван, – Пружинку нашу ты уже видел. Так её прямо по ходу выливают, из специального облегчённого сплава, что бы цельная была. Сорок семь тысяч семьсот метров в сжатом виде. Представляешь?! Это ж, сколько железа надо! А денег сколько! Поэтому и живут так бедно люди – всё сюда уходит, как в прорву. Правда, золотишко попадается, говорят, около ста пятидесяти килограмм самородков в общей сложности нарыли. Может и окупает себя. Черт её знает.

– Вань, а сбежать отсюда никто не пытался? – Вкрадчиво спросил я.

– На моем веку не припомню. Невозможно просто.

– Ты же говоришь, почти до верха бурите шахту. Ещё немного и на поверхности.

Иван задумчиво улыбнулся.

– Первое: пружины льют строго ограниченной длины, и до поверхности ещё метров триста. Во вторых: нас каждый раз кидают на разные объекты, даже если чего-то замыслишь, за две недели не успеешь. И третье: операторы, которые буром управляют, «сдадут» сразу. У них в кабине телефон напрямую с «Максимычем», раз в сутки отчитываются, и живут они наверху, им есть чего терять. И самое главное в четвертых – водоносный слой земли. Никто не знает можно его пройти или нет, то есть, нужно оборудование менять, буровые моторы капитально герметизировать… короче нереально. Сам поймёшь, когда на месте работать будешь.

– Ясно. Но против твоих четырёх аргументов, есть один, который переплюнет их все: здесь находится «Иерусалим», как ты говорил, а там живут евреи. А этот народ, уж поверь мне, сужу по своему боссу, такое может исполнить, что ни в одной книжке не прочтёшь, и ни в одном кошмарном сне не приснится.

– Ну, не знаю. В подземелье каждый об этом задумывался. И за сорок лет так ничего и не придумал, – подытожил Иван.

Мы вышли из гаража и направились в клуб. На станцию заехал ещё один «трамволёт», но уже грузовой. Спереди была небольшая кабина, за ней шла короткая цистерна со сжатым воздухом, а дальше открытая платформа с пустыми деревянными катушками из-под кабеля. Он также подъехал к шахте под разгрузку.

Клуб ничем не отличался от обыкновенного земного: зал с креслами, сцена с роялем, экранное полотно. Как сказал Ванька, можно хоть сейчас попросить, и тебе прокрутят любой фильм, естественно имеющийся в кинотеке. Вход в него был свободен круглые сутки.

Вообще, городок, показавшийся поначалу большим, вдруг стал совсем маленьким в моих глазах. До каждого здания, можно добраться за минуту пешком. Везде в помещениях на станции существовали туалеты, а в цехах – душ. Водоотвод и канализация производились через трубы прямо на «железный лёд» где-то за метров сто от стен. Что бы создать искусственное время суток, на ночь везде гасили свет, оставляя только дежурный. Спали, кто, где хотел; в каждой тумбочке лежал комплект чистого белья. А когда уезжали на работу, дневальные бани наводили полную уборку. Все личные вещи, которые у каждого умещались в одной сумке, находились в каптёрке.

Нас в секции к вечеру так и осталось четверо. Мы с Иваном сдружились. Болтали допоздна. Посидели во дворе на лавочке. Я с ужина прихватил себе две бутылки пива; шахматисты угостили воблой. После изолятора и пересыльных тюрем, станция «Ленсталь» показалась мне раем, хотя и находилась территориально в аду. «На оставшееся время жизни это теперь – моя родина. Ну что ж, пока не плохо», – подумал я, засыпая.


Глава 14.

На следующий день после обеда, меня, вызвали по громкой связи к начальнику станции. Его кабинет находился на первом этаже «Иерусалима».

– Здравствуйте, – поприветствовал я, пройдя в открытую дверь.

Он мельком поднял на меня глаза, отрываясь от какого-то письма, и жестом руки пригласил сесть на стул.

«Максимыч» олицетворял собой яркий пример моих партийных боссов на свободе. Первое, что бросалось в глаза – это классическая обстановка кабинетов всех начальников высшего состава. Стол вмещал на себе три телефона с гербом СССР на дисках, подставку с ручками и блокнотом для ежедневных записей, настольную лампу, стопку книг справа и несколько папок с делами слева. Стулья, обитые кожей и отделанные по краям мебельными гвоздями, стены с потайными шкафами, – всё это было сделано из красного дерева. Два портрета Ленина и Сталина висели над креслом начальника между двумя окнами с коричнево-красноватыми бархатными портьерами. У стены рядом с дверью уютно примостилась кожаная кушетка из того же гарнитура.

Совершенно лысый, в круглых очках, подобных тем, которые носил Берия. В белой рубашке с расстёгнутым воротом, лет за шестьдесят, среднего телосложения, чуть в полноту. Небольшой, вздёрнутый к верху нос на не бритом круглом лице и двойной подбородок, не смягчали его, а наоборот придавали мужества. Умный проницательный взгляд черных глаз, не оставлял шансов для панибратства. Никто на станции не знал его биографию: то ли он был «расстрельный», как и все, то ли гражданский, то ли член политбюро. Тайна предавала «Максимычу» ещё больше авторитета. Он мог спокойно уехать на неделю наверх и вернуться, и это считалось в порядке вещей. «Интересно, именно он будет нажимать на кнопку для взрыва бомбы или нет?» – пришло вдруг в голову; и я начал искать глазами пульт управления, но ничего не заметив, решил, что его могли спрятать в шкафу.

Наконец, начальник закончил писать. Он отложил папку в стопку и взял другую с моим делом.

– Здравствуйте, Алексей Дмитриевич! – Его голос звучал натренировано-командным. – Меня зовут Петренко Николай Максимович. Потрясающая у Вас судьба. Первый секретарь областного горкома комсомола, два высших образования, член партии.… Как же Вы умудрились такую жизнь просрать?

Он посмотрел на меня в упор, скорее с любопытством, чем со злостью.

– Пошёл на поводу у своего босса.

– А где же босс?

– Дома чай пьёт.

«Максимыч» громко рассмеялся.

– Ну не расстраивайтесь, чай у нас тоже есть.

Он стал бегло просматривать моё дело и комментировать.

– Рабочих специальностей нет, водительского удостоверения тоже. Что ж, придётся лопатой махать. Вы вчера прибыли?

– Да.

– Значит, в курс уже поставили, чем мы здесь занимаемся. Я думаю Вам, как грамотному человеку, не надо объяснять, какая в мире обстановка. В буквальном смысле – взрывоопасная. Поэтому всю важность нашей работы Вы должны осознать с первых дней. От Вас, Алексей Дмитриевич, требуется усердие и ещё раз усердие. Труд тяжёлый, но и отдых соответствует. Я здесь на станции что-то вроде коммунизма построил, думаю, Вы заметили. Ещё лет пятнадцать назад о подобном и мечтать никто не мог. Авторитетов, блатных, понятий, разборок, как на зонах, тут нет. Мы живём одной семьёй. Я считаю это надо ценить, с учётом того, что вы все теоретически казнены. И самое главное всегда помнить о той огромной пользе, которую мы приносим государству. Это надёжный щит, защищающий наш образ жизни, наших людей, матерей, детей, сестёр от нападения извне. Я понятно изъясняюсь?

– Понятно. – Монолог начальника звучал скорее поясняющим, располагающим к беседе, чем строго поучительным, что дало мне возможность задать наглый вопрос:

– Николай Максимович, но ведь не исключён вариант, когда это оружие может быть использовано, и как наступательное. Придёт какой-нибудь маразматик типа Хрущёва, да и нажмёт кнопку.

Позиция начальника относительно власти мне стала очевидна, судя по негласно запрещённому портрету Сталина в кабинете, и поэтому я так смело обозвал Никиту Сергеевича. После двадцатого съезда КПСС, когда разоблачили культ личности, население СССР разделилось на две части: меньшая – интеллигенция восприняла это, как благо, как заслуженное наказание для «вождя народов» за многочисленные репрессии. А основная масса боготворила его, и считала, что их обманули: ведь солдаты и офицеры на полях войны шли в бой и погибали с девизом: «За Родину, за Сталина». Многие в те времена недолюбливали Хрущёва, как виновника забвения того, кто выиграл войну и поставил страну на ноги.

Николай Максимович улыбнулся, и не разозлился.

– Отвечу просто. Да, как Вы выразились, маразматик прийти к власти может, и не обязательно в нашей стране, но такой «козырной туз в рукаве» есть только у нас. И насколько мы знаем, Советский Союз никогда ни на кого не нападал первым. Какой смысл развязывать захватническую ядерную войну имея такую огромную территорию, с неисчислимыми природными запасами. А вот уберечь всё это от завистливых соседей – наша прямая обязанность. И ещё. У власти не один человек стоит и всё решает, а Президиум Политбюро ЦК КПСС.

В общем, не о том думаете, Алексей Дмитриевич. Ваша задача: хорошо трудиться, прилично себя вести, соблюдать технику безопасности и беречь себя. Государство дорожит Вами. Ведь сюда попасть скорее исключение, чем правило. Ясно?

– Понятно. Мне здесь нравится больше, чем в могиле. Вот только перспектив никаких.

– Логично. Но о своей судьбе тоже много думать не советую, а то и с ума сойти можно. Вы всегда представляйте, что государство доверило вам всем, допустим, полёт на Юпитер. Естественно, в один конец. Домой вы уже никогда не вернётесь, но зато выполните очень важную миссию.

– Неудачное сравнение, – возразил я. – В Вашем случае – слава, почёт, пенсии родственникам, памятники при жизни. Есть за что помирать. А тут – позор и неизвестность.

– Ну, извините…. Других утешительных идей у меня нет.

– Ясно.

– Если нет вопросов, то на этом – всё. Мой кабинет всегда открыт, вход без стука по любому поводу. Будьте здоровы.

– До свидания.

Беседа продлилась не больше десяти минут. Начальник, и правда, держал всех на расстоянии от себя, не расслаблялся, не вёл задушевных бесед. Всегда создавал вид постоянной занятости, никого подолгу не задерживал. Он, как опытный руководитель понимал, что подобное поведение рождает у подчинённых ещё большее уважение и безоговорочное послушание.

Я вышел во двор и направился в барак искать Ваньку.


Глава 15.

Вечером бригадир выдал мне рюкзак с сухим пайком, с термосом для чая, несколькими парами рабочих рукавиц, наволочкой и строительной каской, пристёгнутой поверх. Большую его часть занимал баллон с воздухом и маска. В отдельных кармашках я заметил фонарь и молоток, вернее кусок металла сантиметров тридцать в длину, явно природного происхождения, как будто вылепленного из пластилина первоклассником, старавшимся повторить в точности оригинал.

– Такие штуки у всех есть, вроде талисмана, да и лопаты отбивать удобно, – пояснил Ванька, заметив моё любопытство к этому предмету. – Он – из «железного льда». Не ломается, не гнётся. Десятитонным прессом давили, ударяли – бесполезно. Лёгкий, отпилишь от молотка кусочек, положишь рядом, и он притянется и прирастёт заново, типа ртути. Их много вокруг станции. Видать после метеорита разбросало. Они всякие разные попадаются, но в виде молоточков больше всего.

– Этот металл вообще обрабатывается? Из него можно что-то выточить? – спросил я.

– Нет. Учёные уже много лет голову ломают над ним и ничего. На токарном станке делаешь, допустим, болт, и через два три часа он сжимается в ровный шарик. Видно, когда метеорит врезался, что-то на уровне атомов случилось с полом, и эти молоточки, кубики, шары остались в неизменном виде. Мистика. Физика здесь не актуальна. А верхний потолок простой, говорят в основном из никеля.

Ночь была бессонной. Я всегда плохо сплю перед какой-нибудь поездкой, в ожидании новизны, неизвестности. А здесь – тем более. Утром в шесть часов всех подняли по радио и громкой связи. Быстрый завтрак и в «трамволёт». Он оказался другим – чисто пассажирским. Спереди длинный метров пятнадцать вагон на сорок человек и за ним цистерна с воздухом. Откидные сидения, очень похожие на самолётные кресла, стояли попарно вдоль окон с проходом посредине. В конце – туалет и что-то вроде кухонного столика. Водители, один за рулём другой рядом на подмену, не отделялись кабиной, а находились со всеми в салоне. Рядом стоял ещё один «трамволёт», но поменьше. На работу выезжали три бригады.

Ванька благородно пропустил меня к окну.

– Спрашивай, чего не понятно будет.

Я кивнул головой, и мы бесшумно тронулись.

Движение «трамволёта» напоминало полёт. Скорость и правда зашкаливала, относительно столбам электропередачи, но не чувствовалась из-за идеально гладкой поверхности и слабого сопротивления азота. Если б не нанесённая разметка, то можно представить, что ты несёшься в космосе. Потолок из-за высоты еле проглядывался, и как говорил Саня, походил на большое сито с отверстиями. Через несколько минут пружина и каркас, сопровождавшие нас чуть поодаль от дороги с моей стороны, закончились, и ощущение фантастически бескрайнего пространства усилилось. Ни бугорка, ни камушка, ничего лишнего не попадалось на пути, как не вглядывайся. «Железный лёд» завораживал.

– Воздухонасосная станция, – толкнул меня Иван в плечо и указал на противоположенную от нас сторону.

Мы проскочили множество цистерн, стоящих в ряд недалеко от дороги.

– Каждые сто километров установлены. Кстати, на протяжении всего трубопровода врезаны краны для воды и для воздуха. Если вдруг, пешком пойдёшь, то всегда можно попить и свой баллон пополнить. Переходной шланг в твоём рюкзаке.

– Вроде как обижусь и пешком домой уйду за десять тысяч километров?

Ванька засмеялся.

– Ну, так, на всякий случай информирую. У нас один из второй бригады плутал неделю. «Крыша поехала», и «свалил» с точки.

– И чего?

– Да ничего. Вернулся потом. Жрать захотел и пришёл. Больше не уходит.

– Наказали?

– Ага. Расстреляли второй раз, – сыронизировал Ванька, – Здесь, Лёха, не наказывают. Если человек не приживается, или не желает работать, его бригадир наверх увозит и с концами. На моей памяти всего один случай такой был. Мужик вены себе вскрыл, тоже «крыша съехала». А в остальном, у нас что-то доказывать и права качать не для кого, мы сами по себе. Тем более ты знал куда шёл и с чем соглашался. Любой проступок, если он затрагивает интересы твоих собратьев, неизбежно влечёт молчаливое общественное порицание, а это намного хуже, чем наказание какой-то там администрации. Усёк?

– Ну, да.

Двадцать часов прошли незаметно. На встречу, с приличным интервалом, пролетели два «трамволёта». Из-за скорости нельзя было определить их состав и форму. Где-то вдалеке я заметил «туру», о которой рассказывал Саня. Огромная и приталенная посредине, она и правда казалась рукотворной, но некоторые изъяны в геометрии линий, всё же оставляли право на её природное происхождение.

Многие читали, кто-то спал, откинув кресло. А я почти не отрывался от окна. Мне думалось, что эгоистичная позиция Советского Союза, присвоить себе огромное пространство подземелья, да ещё использовать в военных целях, не справедлива. Сколько можно было бы сделать открытий, будь оно достоянием всех народов. Построить новую транспортную систему: мировое метро, допустим. Привлечь ещё большие средства для изучения «железного льда», может попробовать пробурить дальше вглубь. Сообща-то легче. А с другой стороны тоже плохо. Поделили бы на территории свои, чужие, провели границы, замусорили всё, стали рыть шахты любыми путями в разных концах земли. И сюда бы гонку вооружения перетащили. Глупые люди! Что ж им не живётся без вражды.

В конце концов, я пришёл к выводу: раз появилась подобная аномалия на нашей территории, значит, пусть она будет только у нас, как сказал Николай Максимович.

– Сейчас «Лондон» будем проезжать, – Ванька толкнул меня в плечо.

Я посмотрел в лобовое стекло водителя. Вдалеке под мощным светом фар «трамволёта», вырисовывалась круглая конструкция, уходящая прямо в потолок. Она исходила из большого прямоугольного ангара высотой около десяти метров, который был обнесён со всех сторон брезентом. Смотрелся этот объект, как огромная военная палатка с трубой посредине. Опять же скорость не позволила запомнить все детали, но мне показалась эта станция темной и заброшенной.

– В прошлом году закончили её, – повторился Иван, – Три разрывные заложили и одну «водородку». Жахнет так, что мало не покажется, не дай Бог, конечно.

– Ну «водородка» это – водородная бомба, как я понимаю, а что значит разрывные?

– Сначала взрываются сверхмощные разрывные заряды направленного действия, тем самым поднимая и разрыхляя грунт, а следом с дести секундной задержкой термоядерная бомба.

– Так водородная или термоядерная?

– Да чёрт его знает. Их без этикеток привозили, – пошутил Ванька.

На самом деле я тоже не знал в чем отличие, и было ли оно.

Через два часа после «Лондона», мы остановились около насосной станции заправить нашу цистерну воздухом. Все стали одевать рюкзаки, маски, похожие на респираторы с лямками за голову, и по очереди выходить из «трамволёта».

– Полчаса на перекур. Ноги размять, погулять под Атлантическим океаном, – весело пояснил Иван.

Он показал, как включается баллон и как правильно одеть респиратор.

– Если захочешь там поговорить, набери воздуха в лёгкие, оттяни маску, и на выдохе кричи. Вообще, здесь звук плохо распространяется.

Полумрак осветили многочисленные фонари, включённые пассажирами, расходящимися в разные стороны. Приглушенный гул от мотора насоса придавал, и так жутковатой картине, ещё больший страх. Далеко уходить совсем не хотелось. Мы обошли станцию. Здесь стоял обычный трансформатор, какие устанавливают в дачных посёлках, штук десять стандартных цистерн и два мощных насоса: спереди и сзади по ходу движения.

– Ну как тебе? – прокричал Ванька, оттянув респиратор.

И правда, его почти не было слышно. Я поднял большой палец в знак восхищения. Экспериментировать с маской меня не прельщало. Общая картина напоминала космонавтов, гуляющих по неизведанной тёмной и ужасающей планете. Не хватало лишь больших круглых шлемов для полного восприятия.

Вскоре все собрались в вагоне. Бригадиры провели перекличку. Мы с Иваном перекусили тушёнкой с хлебом и стали устраиваться спать.


Глава 16.

Дальнейшая дорога прошла без остановок и приключений. Под конец с непривычки начали затекать ноги от долгого сидения.

И вот вдали показалась станция. Она освещалась снаружи прожекторами, была вся из брезента и почти в два раза больше «Лондонской». Над полом метра три по специальному каркасу в стену вползала ещё одна пружина и уходила через центр ангара вверх. Её видимую вертикальную часть между двумя потолками окружали разные нагромождения: леса с лестницами, площадки, электромоторы, шестерни. Большой жестяной конусный фартук, обхватывающий пружину под земным железным потолком, сводился в квадратный короб, уходящий вниз в ангар. Снова вспомнился Волгоградский монумент, до того потрясали воображение размеры сооружения, приближающиеся с каждым метром. «Трамволёт» сбросил скорость, посигналил и плавно въехал в импровизированные брезентовые ворота.

– Девятая бригада, выходим! – скомандовал Саня.

Двадцать человек покинули транспорт, а остальные продолжили путь.

В ангаре, размером в два футбольных поля, стоял сильный шум от падающего сверху грунта и от работы многочисленных электромоторов. Центром внимания была сваренная металлическая конструкция, в которую по дуге снизу вверх, входила и обрабатывалась пружина. Четыре полтора метровых по ширине швеллера были вмонтированы в пол и упирались в железный потолок земной ниши там, где располагалось одно из множества отверстий. Основной задачей всего механизма являлось сжатие и фиксирование пружины на входе в землю.

Однозначно, она походила на огромную змею, вползающую очень медленно в свою нору. Визуально пружина вроде, как и не двигалась, и лишь по еле заметному вращению шестерёнок на больших электромоторах, подвешенных под брезентовым потолком, можно было понять, что она не стоит на месте.

Общая картина, открывшаяся моему взору на станции «Вашингтон» не шла в сравнение ни с одним производством, которые мне приходилось видеть за свою жизнь, хотя побывал я на разных заводах и шахтах не мало. Масштабы, исполинские масштабы присутствовали здесь! Ограниченное пространство земной ниши усиливало эти впечатления; трудно представить стройку, допустим, семнадцати этажного дома в помещении. Двадцать метров вверх до брезента и сто восемьдесят за ним до железного потолка. Человек, работающий на верхней круговой площадке, сваренной вокруг шахты, где виднелись прямоугольные вырезы в швеллерах, снизу казался маленьким ребёнком. Ну, а как сварщики монтировали швеллера и остальные конструкции за брезентовым перекрытием на двухсотметровой высоте, я, вообще, не мог представить.

Любая правда, как бы её не преподносили: в разговорах, на бумаге, даже на телеэкранах, не может сравниться с реальной картиной. Только тогда ты можешь полностью осознать, что, да – такое существует в природе и находится здесь перед твоими глазами. На месте, происходящее воспринимается всеми частями тела, всеми чувствами. Ты имеешь возможность оценить размеры и размах производства в сравнении с собственным ростом и весом. Наверное, подобное ощущение охватывает кошку, случайно забежавшую в цех, где собирают грузовые автомобили.

Вам, Дорогие читатели, увидеть подобное, наверное, не представиться возможным, но я постараюсь передать всё в точности. Заранее прошу прощения у тех, кому не нравятся уж очень подробные технические описания в художественной литературе, но опустить их совсем нельзя. Те технологии и инженерные мысли, воплощённые в конструкции и механизмы на этом проекте были просто фантастические. А масштабы производства и гигантские сооружения могли свести с ума любого человека, попытавшегося представить себе подобное.

Конечно, сегодня фильмы Голливуда и компьютерная графика могут показать нам любые фантазии, пришедшие в голову сценаристам, но тогда подобная картина в моих глазах казалась нереальной и неправдоподобной. Ведь это были шестидесятые и семидесятые годы прошлого столетия. Идеи и фактические труды учёных того периода в подземелье, опережали своё время на лет сорок пятьдесят, как минимум.

Сама шахта-пружина являла собой шедевр технической мысли, не говоря о затратах, уходивших на её производство. Передо мной на трёх метровой высоте в половину длины ангара лежала гибкая, вибрирующая конструкция, уходившая на несколько тысяч метров за брезентовую стену, и буквально здесь же на относительно небольшом квадрате превращалась в сплошную жёсткую колонну, вгрызающуюся в грунт под постоянным давлением.

Горизонтальную часть пружины-шахты и на изломе растягивали два механизма с рычагами ближе к выходу из ангара, придерживая её за витки, и при определённом давлении, резко отпускали по одному, тем самым создавая вибрацию, которая стряхивала остатки земли, падающей внутри пружины. Всё происходило автоматически и синхронно. На дне пружины лежал кабель, прикреплённый к толстому железному тросу. Грунт, проскакивал сквозь витки на транспортерную ленту с невысокими бортами, которая исчезала за другой стенкой ангара. А с наружи шахты земля сыпалась по жестяному коробу. Вот он и создавал основной шум вокруг.

Я посмотрел на четверых рабочих с обеих сторон транспортёра. Они большими совковыми лопатами собирали излишки, упавшие на пол и закидывали обратно. Их усердие и безостановочная работа напомнили мне движения роботов. Вроде приехала другая бригада, должен быть перерыв, но они не обращали ни на кого внимания и продолжали работать. Ещё двое в халатах небольшими мотыгами перебирали грунт на самой двигающийся ленте.

– Как тебе «Вашингтон»?! – Ванька хлопнул меня по плечу, выводя из оцепенения. – Пойдём, Лёха, сейчас распределение будет. Потом всё покажу.

Мы прошли за остальными в большую брезентовую палатку. Отличить нашу бригаду от той, которую мы меняли, не составляло труда. Они были чумазые и воняли в прямом смысле. Приветствия, рукопожатия, восклицания, – все перемешалось в толпе из сорока человек, как на каком-нибудь базаре. Помещение совмещало в себе спальню и столовую. У дальней стенки в ряд стояли одноярусные койки, а напротив – столы и табуретки. Несколько человек познакомились со мной и поздоровались с Иваном.

Шум и гам продолжались не долго, вскоре «чумазики», забрав свои рюкзаки, вышли в ангар дожидаться «трамволёта», а мы расселись по кроватям. Бригадир по бумажке стал распределять народ:

– Витя, Коля, Серёга и Мага – бульдозеры… – он указывал пальцем на каждого. Кого-то называл по имени, кого-то по фамилии. Нас с Иваном и ещё шестерых назначили «дворниками», так обзывали уборщиков грунта с пола. Труд был организован в две смены по двенадцать часов. Ванька договорился с нашими напарниками, что мы будем работать во вторую.

– Лёшку надо в курс ввести, – привёл он аргумент.

Они согласились.

Десять человек тут же включились в дело, заменив тех, кто ещё трудился. Лопаты передавали прямо из рук в руки. Расстановка людей шла таким образом: один – на прикручивание пластин на верхней круговой площадке, двое – на бульдозерах за ангаром, один – на кране, поднимающим пластины на площадку, четверо – убирают землю с пола и двое вместе с Саней занимаются кухней, помогают крановщику и на подмене, если кому-то нужно отойти или передохнуть. Работа на электрокаре, так же оставалась за ними. Производство здесь не останавливалось ни на минуту.

Оператор, сидящий в будке с пультом управления недалеко от конструкции, и двое, перебирающие грунт, как я потом узнал, в поисках золота, к «расстрельным» не относились. У них был свой отдельный график работы.


Глава 17.

– Норма – сто метров в сутки. Если диаметр шахты три метра, то где-то семьсот кубов грунта надо перелопатить, – рассказывал Саня. Мы втроём стояли около палатки и смотрели на конструкцию.

– И сколько времени уходит на одну скважину?

– Около двух лет. Самое тяжёлое – это наверху тоннели обустраивать, там всё вручную приходиться делать.

– А дышите там чем, баллонами?

Саня с Ванькой рассмеялись.

– Нет, конечно. Шахту воздухом заполняют. Этого добра здесь хватает. Но баллоны ребята берут с собой наверх, по технике безопасности положено.

– Хорошо. Как же вы туда первый раз попадаете? Ну, потом, я могу представить. А сначала? По кабелю что ли?

– Ваня расскажет. Пойду, надо поесть приготовить.

Бригадир ушёл, а Иван повёл меня ближе к излому шахты.

– Смотри. Ты изначально не обратил внимание. Витки у пружины круглые только снаружи, а полностью – плоские и заострённые вовнутрь. И когда её стягивают, что получается? Своего рода резьба. Пойдём.

Ванька получал удовольствие от разъяснений. То ли хвастовство, то ли гордость звучали в его голосе. Казалось, все это он сам придумал и построил. Мы прошли справа под пружиной в дальний конец ангара. Здесь располагался склад всяких механизмов, моторов, конструкций, больших деревянных катушек с кабелем и шлангами. Мой товарищ указал на круглую беседку. Во всяком случае, я её так сразу мысленно обозначил. Диаметром, как раз под пружину. Метров пять высотой. Нижняя часть, немного меньшая, представляла собой не что иное, как резьбу, состоящую из металлических шариков, выступающих наполовину наружу. Сверху на подшипниках стояла площадка с отверстием посредине, и уже на ней открытая будка с перилами и полукруглой крышей на четырёх швеллерах.

– Понимаешь смысл системы? – спросил Ванька.

– С трудом.

– Когда шахта уже готова и закреплена, в неё вставляется эта конструкция, «челнок» называется. Шарики расположены чётко по резьбе пружины, с таким же шагом и размером. И нижняя ходовая часть завинчивается в неё, как болт в гайку.

– Это я понял. А двигается она как? На тросе?

– Нет. Под площадкой, на которой будут находиться люди, тридцать четыре электромотора, расположенных вертикально с горизонтальными шестернями, вращающими рейку, приваренную к нижней части с резьбой из шаров. А чтобы удержать баланс инерционного крутящегося момента, в ней по краям приспособлены четыре вертикальные шестерёнки, которые бегают по самой пружине. Вон они торчат. Видишь? В «Иерусалиме» рассчитали всё точно. То есть, нижняя часть крутится, поднимая и опуская будку, а она стоит на подшипниках ровно.

Я мысленно представил всю систему и, почему-то сравнил «челнок» с пулей, проходящей по нарезному стволу. Конечно, очень приблизительное сравнение, но других ассоциаций не возникало. Ничего подобного нигде на земле мне не встречалось.

– Дыра посредине для сброса грунта, – продолжал рассказывать Ванька, – Снизу крепится трос с кабелями и шлангом со сжатым воздухом. Он и резьбу обдувает с четырёх сторон по ходу движения, и мы им дышим. Летает пошустрее лифта на «Тунгуске». Проектов много было: кольца железные хотели на месте сваривать, а «челноки» на магнитных колёсах пускать, и ещё много чего, но самая рентабельная и надёжная конструкция оказалась эта.

– Ладно. С «челноком» вроде всё ясно. А как бур работает? И где он находится? Должна же колонна вверх идти и крутить его. Я однажды видел на свободе, как скважину бурили. Или там тоже моторчики?

– Шестьдесят шесть электромоторов! На каждом крутится супер мудрёный бур. Аналогов нет во всем мире! Смысл такой: пока идёт мягкий грунт, а он здесь почти на всем протяжении, как не парадоксально, на бурах работают небольшие титановые лопасти. Только попадается гранитный или базальтовый слой, они в него упираются, утапливаются на пружинках, и в ход идут победитовые и алмазные резцы. Чем-то распущенную розу напоминают. В общем, это видеть надо. Так вот, моторы эти с бурами закреплены спирально по всей окружности металлического кольца, а оно, в свою очередь, тоже вращается на подшипниках. Пружина давит снизу…. Видишь под потолком четыре здоровых электромотора с шестернями над вырезами? За брезентом ещё десять таких. Все четырнадцать штук создают давление вверх. Пружина выполняет функцию колонны, а буры, каждый в отдельности, и все сразу роют шахту. Класс?!

Я кивнул головой в знак согласия. И хотя всё было вроде понятно, появлялась новая куча вопросов.

– Вань, а моторы и резцы разве не перегреваются? Там же ни воздуха, ни воды.

– Пойдём, поможем тушёнку разгрузить, потом объясню.

На станцию с других ворот заехал ещё один «трамволёт». Отработавшая бригада и оставшиеся не у дел наши мужики выстроились цепочкой от машины и до склада, который находился сразу после брезентовой жилой палатки. Дружно, как по команде, все стали разгружать ящики с продуктами, передовая их из рук в руки.

Вообще, как я понял позже, здесь в подземелье всё было отлажено до автоматизма. Никто никого не уговаривал и не заставлял работать или делать что-то. Все самостоятельно принимали решения. Сознательность, организованность и ответственность присутствовали в нашем обществе на все сто процентов. Бригадиры и начальник играли роль информационных посредников. Саня даже не вышел из палатки, чтобы проконтролировать работу.

Почему-то в тот момент вспомнилась похожая ситуация на воле, когда мне пришлось руководить разгрузкой вагона с импортной обувью. Там нужен был пастух, в прямом смысле этого слова. Хотя я и пообещал каждому грузчику помимо зарплаты ещё по пять рублей сверху за срочность, напрягаться особо они не желали. В моем присутствии всё шло не плохо. Только я отходил в подсобку, как вся рабочая идиллия заканчивалась. Начинались перекуры, беседы, посиделки. Приходилось повышать голос и постоянно подгонять. Вроде там люди и здесь люди, а разница очевидна.


Глава 18.

Через минут пятнадцать все было разгружено. Сменщики заполнили «трамволёт» и уехали на «Ленсталь». Ванька повёл меня обратно к пружине.

– Ты спрашиваешь, почему не перегреваются резцы? А потому, что там холодно, как в морозилке. Трос, прикреплённый к кабелю, видишь? Он не только его удерживает. Внутри находятся два шланга под давлением с фреоном. Точнее, это мы его так называем. А там какая-то мудрёная смесь газов, придуманная в «Иерусалиме». Другой конец пружины тянет за собой колёсную платформу, на которой стоит цистерна и, соединённая с ней, насосная станция. Ты спал, когда мы проезжали её. Электропитание подаётся на платформу отсюда с «Вашингтона» по «железному льду» в обход все сорок восемь километров. Тем же путём, через конец и сигналы с буров приходят на пульт управления. По-другому не получится, если хочешь сохранить целостность пружины. Плюс саму шахту заполняют воздухом круглосуточно со станции.

– Не могу масштабы представить. Очевидное невероятное! Такое построить, казалось бы, только Богам под силу.

– Конечно. Это тебе не проводку в квартире проложить. А если верить «Фёдорычу», одному учёному из «Иерусалима», то мы и есть Боги.

– Боги подземного царства? – я улыбнулся.

– Зря смеёшься. Очень интересная теория. Сейчас попробую объяснить. Вот, допустим, поставишь ты на листе бумаги точку карандашом. Будет казаться, что это самый крошечный объект, который ты видишь. А если посмотреть на неё через микроскоп? То точка превратится в круглую площадку. А если взять ещё мощнее микроскоп…? Понимаешь? Существует понятие в математике: минус бесконечность и плюс бесконечность. Что обозначает плюс, ты осознаёшь – это вселенная. Хотя бы видишь перспективу, подняв голову вверх и посмотрев в ночное небо. А минус имеет конец, только для нас он все равно, бесконечность, потому что нам людям не дано заглянуть дальше мощности микроскопа. Так вот, жизнь в пространстве началась с самого маленького и стремится к самому большому. Не то, чтобы на нашей планете, а вообще. Всё, что существует в огромном мире, вырастало, объединялось из фотонов или нейтрино, а может, и ещё меньшего, чему и названия-то нет. Естественно, эти мельчайшие частицы были и есть бессмертные. То есть не взаимозаменяемые, как все живое на земле, а вечные. Сначала они существовали во вселенной разрозненно, каждый по себе. И вот на каком-то этапе с фотонами и нейтрино что-то произошло, и они стали социальными, а именно – объединились в общество, если так можно выразиться. Одни стали формировать вселенную, галактики, планеты дальше, а какая-то часть решила развивать все эти объекты. На земле придумали союз неорганики с органикой. Сначала они объединялись в вирусы, потом в бактерии, после в микробы, клетки и так далее…. А когда придумали человека мыслящего, вот тут и начались разногласия. С одной стороны – индивидуальность личности, обеспечивающая более мощный прогресс и движения вперёд, с другой – непонимание и несогласие друг с другом.

– Что значит, придумали человека мыслящего?

– Ну, это вроде города. Его построили люди, живут в нём, двигаются, следят за его состоянием. Каждый выполняет свои обязанности для того, чтобы город процветал и развивался. Есть в нём своя элита, средний класс, рабочие. Он как бы единое целое, самостоятельная независимая единица. Так же и человек объединён триллионами мельчайших бессмертных частиц, которые тоже делятся на классы, что-то строят, следят за работой всего организма. Элита, может, где-то в голове тусуется, средний класс отвечает за органы, а рабочие за оболочку и скелет. Это я уже от себя фантазирую.

– Вань, ты меня пугаешь. Ты шпион или философ? И при чем тут Боги?

– Вообще-то, это «Фёдорыча» фантазии, как-нибудь познакомлю, но они мне так понравились, что я запомнил почти всё. Не перебивай.

– Короче, ты понял, всё на земле состоит из нейтрино, начиная от маленькой песчинки и кончая мамонтами и человеком. А так, как они вечные, то и людей изначально создали бессмертными. То есть в нашем понимании – Богами. Именно с них и пошёл весь разлад в мироздании. Потому, что все были разными и мыслили по-разному. Отсюда и появился основной стимул жизни – соревнование. Но проблемы начались позже. Представь: живёшь ты тысячу лет, вторую тысячу, а может миллион лет на земле. С ума можно сойти от скуки. Да и перенаселение было на лицо. Земля-то – не резиновая. Они научились объединяться в человеческие тела, а уничтожать самих себя не хотели. Остальные планеты заселять нельзя, везде занято, другие фотоны и нейтрино организовали там не похожие на землян формы жизни. Это нам кажется, что они пустые и необитаемые. А они ещё как обитаемы.

Но для учёных Богов того времени бессмертие было плюсом. Прогресс в науке и технологии не тормозились, как у нас; умер, допустим, Эйнштейн и весь его ум и опыт ушли вместе с ним. Вот и придумали сделать сознание человека трансформируемым, то есть, выводить его из тела в бесконечный эфир или пространство, называй, как хочешь, и обратно внедрять в тело. Сознание, ведь тоже состоит из нейтрино. Сейчас мы его душой называем. Дальше уничтожили всех крупных животных и свои бессмертные телесные оболочки. А чтобы не запускать планету, придумали заселить её ограниченно людьми, самовоспроизводящимися и смертными – грешными, короче. И вот эти, уже эфирные Боги стали заполнять тела простых смертных своим сознанием с рождения младенца по очереди. Вроде как, для развлечений. Чтобы снова ощутить физические наслаждения: вкус еды, хмель от вина, секс и так далее. И как говорит «Фёдорыч», самая высшая точка блаженства для них или, если верить его теории, то и для нас тоже – есть смерть. В момент её наступления все бессмертные нейтрино концентрируются в сознание, отделяются, и ты вспоминаешь всё: кто ты есть на самом деле, сколько существуешь во вселенной, в скольких смертных ты внедрялся. Пока душа находится в человеческом теле, общая память в мозгах наглухо заблокирована, у нас к ней нет доступа. И вот этот секундный момент смерти и выхода души из оболочки даёт такое наслаждение, что в тысячи раз превышает оргазм. Допустим, по старости умираешь – один кайф. На поле боя – другой, уже сильнее, потому, что там всё неожиданно с болью и страхом. И ещё – время. Здесь мы проживаем целую жизнь, а у них там всё это длится где-то около суток, вроде аттракциона.

Сначала, не все Боги ушли в эфир. Оставалась группа, некоторое время на земле, так скажем, присматривающая за людьми. Но после ими овладела гордыня, вседозволенность, безнаказанность. Помнишь ведь древние мифологии? И там, в «Небесном Верховном Совете» запретили им появляться на земле, как бессмертным. Дали человечеству развиваться самостоятельно, оставив лишь память о них и веру.

– Так выходит по вашей гипотезе, что мы все вечные, и Бога, в нашем понимании, нет?

– Вечное наше сознание, элита. Остальные нейтрино, ответственные за тело, тоже бессмертные, но они вроде наёмных рабочих, выполнили работу и распались. Потом их снова пригласят объединиться в другие тела или организмы, или в камни, или в воду и тому подобное. И Бог есть, конечно. А кто же запустил весь процесс? Кто начал движение? Всевышний, стоящий над всем и вся. У любого общества должен быть лидер.

– Интересная история. Я даже на какой-то миг почувствовал себя бессмертным, вернее показалось, что в голове существует запертый участок мозга. Пытаюсь туда заглянуть, а меня не пускают. Очень интересная; но её уже до твоего «Фёдорыча» озвучили, правда, в шутливом жанре: «… Хорошую религию придумали индусы, что мы, отдав концы, не умираем насовсем …». Высоцкий поёт.

– Кто это?

– Бард один, сейчас очень популярный в Союзе.

– Не слышал.

– Опасная эта религия-теория. Если люди узнают и поверят в неё, то массово начнут убивать себя, во всяком случае, те, кому плохо живётся на этой земле. Допустим, такие, как мы.

– Вот поэтому, Лёха, и существует во всех религиях, и у индусов наверняка тоже, запрет на самоубийство. Грех большой. А может, когда ты накладываешь на себя руки, то не получаешь последнего мига блаженства. Уходишь в небытие с концами безвозвратно и лишаешься бессмертия. Опять же, чтобы массово совершать суицид, нужны доказательства. А это лишь гипотеза. Вникаешь? Ладно, отвлеклись мы с тобой. Пойдём Славика навестим.

Мы поднялись по пяти ступенькам в операторскую будку. Она напоминала кабину пилота самолёта. Нет не формой, а содержанием. Пульт управления с множеством датчиков, светящихся и моргающих лампочек, тумблеров, всяких рычажков. Даже присутствовал гироскоп, служащий определением горизонта в самолёте.

Славику было лет за пятьдесят. Маленького роста, худощавого телосложения. Короткая стрижка, небольшой нос, впалые небритые щеки на лице, с ярко выраженными морщинами около серых глаз. Он не утратил жизнерадостность, задорность и болтливость. Не успел я зайти, поздороваться и познакомиться, как Славик стал рассказывать последний анекдот. Мы посмеялись. Затем Ванька попросил его показать всю систему. И тут он попал, как говорится, в свою стихию, засыпая меня всякими техническими терминами, цифрами, градусами, из которых я понял одно – всё под контролем. Каждый электромотор обозначен лампочкой и круглой ручкой, поворотом которой можно убавлять и прибавлять скорость любого из них, что бы удерживать колонну строго вертикально. Специальные датчики определяют давление окружающей среды, температуру на месте бурения. Скорость прохождения пружины осуществляет большой рычаг, похожий на корабельный штурвал. Подача фреона, тоже регулируется здесь. И в завершении с гордостью, как бы давая понять, что на десерт – самое вкусненькое, Славик надел на меня большие наушники. В них стоял гул и шум моторов.

– Четыре сверхчувствительных микрофона там наверху. По звуку можно определить структуру грунта, – похвастался он.

– «Челноком» тоже ты рулишь, когда его вставят? – спросил я.

– Двустороннее управление. Приоритет у тех, кто непосредственно в нем находится, но если нужна точность расстояния и в случае чего, то и я отсюда могу.

– А в случае чего…?

– Ну вот, лет пять назад, наши ребята поехали пружину крепить и надышались каким-то газом. Отключились полностью. Я их спустил быстро. Откачали.… Да всякое может быть.

Мы ещё поговорили. Славик оказался вольнонаёмным местным жителем, подписавшим договор о неразглашении, и запрете на выезд из района. «Зарплата в пятьсот рублей оправдывает все ограничения», – подытожил он. Я не согласился, конечно, мысленно – не хотелось его обижать. Свобода передвижения очень дорога человеку, что бы ей пренебрегать. Но… каждому своё.


Глава 19.

Обед, ужин, завтрак, – такого понятия здесь не существовало. День, ночь – тоже. Искусственное затемнение никто не создавал. Двенадцать часов смена. Приём пищи проходил после отдыха, во время работы и в конце перед сном. Спали на матрасах прямо в одежде, единственное, что было индивидуальным – это наволочка. Конечно, присутствовали здесь и умывальник, и душ с холодной водой, но мало у кого оставалось сил на гигиену. Оправдание – банальное: вши тут не живут, баб нет, а отмоемся и побреемся уже на «Ленстали».

Первые дни я прикасался головой к подушке и проваливался в глубокий сон. Работа была тяжёлой, монотонной и беспрерывной. Перекуры – по ходу дела. В туалете не задержишься, так как вся нагрузка ляжет на напарника. Небольшой перерыв на обед, давал лишь малую передышку.

Грунт представлял собой сухую, измельчённую в комочки глину. Во всяком случае, ничего другого он мне не напоминал. Больше всего рассыпалось на пол в изломе пружины. Идеальной чистоты не требовалось, но и запускать нельзя было тоже. Основную часть времени мы сгребали его в кучу, и потом закидывали лопатами на транспортерную ленту. Каски выручали от падающих камешков.

Однажды Саня поставил меня на полсмены, для ознакомления, на верхнюю круговую площадку прикручивать зубчатые пластины. Они играли роль жёсткого каркаса и одновременно по их зубцам ходили шестерни моторов, толкающих всю шахту вверх. Вот здесь понадобилась сила и сноровка. Каждая из них весила килограммов двадцать пять тридцать. Задача заключалась в том, что бы за два часа, пока двигается пружина между зазорами в швеллерах, навесить их на направляющие штырьки, приваренные к накладке. Для этого пластину надо было поднять перед собой и приспустить в промежуток снизу. Прикручивалась она на болт большим накидным гаечным ключом. Тут же вторым болтом крепилась нижняя часть верхней пластины. И так по кругу четыре штуки. Третье центральное отверстие с резьбой оставалось пустым. Вроде не очень торопливая работа, но под конец с непривычки, руки онемели и перестали держать лопату. Меня подменили.

Адаптировался я, где-то на десятый день. То есть проснулся после смены не через двенадцать часов, а спустя восемь. Как сказал Ванька: это первый признак акклиматизации.

– Жить будешь, Лёха! – спрогнозировал он. – Иди, умывайся, чайку попьём. Вчера пряники завезли.

В брезентовой палатке, в нескольких шагах от нашей было организовано что-то вроде бани. Четыре умывальника, две лейки с холодным душем и шкаф с чистыми полотенцами. Я вымылся полностью и побрился. Настроение поднялось. А после чаепития с пряниками решил, что жизнь не такая уж и плохая штука. До работы почти четыре часа. Свободного времени полно. Кто-то читал, кто-то играл в настольные игры. Мне захотелось погулять.

– Ну, пойдём, бульдозеры посмотрим, – согласился Иван.

Мы дозаправили баллоны, надели рюкзаки, и вышли через навешенный брезент, исполняющий функцию ворот. Вокруг станции было светло. Слева шла трасса, а справа – транспортерная лента, уходившая метров на сто в сторону. Колёсные бульдозеры, работали слаженно и почти бесшумно, хотя и были дизельные. Один, с отвалом спереди отгребал грунт от конца ленты подальше вглубь, создавая там кучу, а другой, с ковшом, загребал его и увозил ещё дальше. У каждого сзади крепилась небольшая цистерна с воздухом.

Мне не понравилась такая работа. Двенадцать часов в одиночестве, не выходя из будки бульдозера, все-таки скучно. На станции – все вместе, дышат общим воздухом, общаются, говорят и слышат друг друга. Хотя многие и считали труд «дворников» самым тяжёлым здесь, я готов был не согласиться.

Мы прошли по дороге около километра. Фонари на столбах стали появляться реже, от чего создавался полумрак. Снова накопилось множество вопросов, но пришлось отказаться от болтовни, из-за неудобства манипулирования маской.

Я вдруг поймал себя на мысли, что вообще не чувствую положения заключённого, приговорённого к высшей мере наказания. Да, воздуха в полном объёме нет, добраться куда-нибудь – бессмысленно. Но сама возможность пойти куда захочешь и когда захочешь, давала ощущение свободы. Мне стали понятны и близки мотивы того парня, который гулял целую неделю по «железному льду». Это же – классно! Это же – приключение! И «крыша» у него не съезжала, как выразился Ванька. Он придумал для себя экстремальный отдых, и, не испугавшись, сбежал от повседневных серых будней. Молодец!

Мы вернулись на станцию. Я завалился на кровать и стал мысленно рисовать план новой утопической идеи: «Угнать бульдозер и кататься по железной планете в поисках чего-то нового. А вдруг, и кого-то нового. Неужели на таком огромном пространстве полнейшая пустота? Зачем же оно создано тогда? Воздуха в бочке бульдозера хватает на сутки, как я уточнил у товарища. В дальнейшем, подъезжать к дороге и заправляться через краны, установленные по всей трассе. Запастись едой и водой. Цистерна с соляркой за станцией находится. Украсть – раз плюнуть. Продержаться так полгода хотя бы, и после рассказывать всякие небылицы. Карцеров нет, расстреливать второй раз не будут. Как пояснил Ванька, здесь вообще ни за что не наказывают. Здорово! Будет, что перед смертью вспомнить.

Команда бригадира «На работу!» отрезвила и приземлила меня. Улыбнувшись своим глупым фантазиям, я пошёл принимать лопату у сменщика.


Глава 20.

«Ленсталь» показалась мне ещё большем раем после двух недель работы. Шикарная баня, новая гражданская одежда, которую я сам выбрал на складе, расположенном в цеху. Чистое постельное бельё. И, конечно, холодное пиво. Все эти простые человеческие потребности, я воспринимал, как благо. Отношение власти к нам было чересчур гуманным. В изоляторе ходило много историй о жестокости и несправедливости к осуждённым; физические расправы существовали повсеместно. А здесь мы сами по себе: ни надзирателей, ни начальников, не считая «Максимыча», и, самое главное – отсутствие режима. Всё строилось на сознательности и взаимовыручке. Ну и, понятно, на выгоде обеих сторон. От нас – тяжкий труд, от них – комфортные, конечно с учётом нашего положения, условия для отдыха. Но, несмотря на то хорошее, что было на «Ленстали», любой из нас без раздумий согласился бы отсидеть хоть пятнадцать, хоть двадцать пять лет в самой строгой зоне. И пусть там бьют, унижают, и пусть там нет пива; зато наверху всегда есть надежда вернуться домой. А здесь – мы привилегированно похоронены заживо, с отсрочкой смерти. И это положение «расстрельного» отражалось на каждом бледном лице обитателя подземелья.

Начало отпуска я посвятил отдыху. Ничего не хотелось делать. Меня не беспокоили. Каждый знал на собственной шкуре, как сложно пройти первую вахту. Болели руки, плечи, натёртые мозоли, от которых не спасали даже рукавицы. Опыт физического труда в таких масштабах, я приобрёл впервые. Ванька иногда звал, то в клуб, то в цех, и, услышав отказ, уходил один.

Но хандра и боль вскоре прошли. Энергия вернулась в тело. Меня снова стал интересовать местный уклад жизни. Даже удалось посидеть за рулём «трамволёта» и получить от водителя Вадика краткую инструкцию по его вождению. Поработал немного на токарном станке. В слесарном цеху отпилил от своего молоточка половину ручки и положил рядом на стол, оставив около пяти миллиметров между ними. И с открытым ртом наблюдал, как он постепенно, почти незаметно срастается. Фантастика! В общем, к середине первой недели я полностью вошёл в ритм.

Как-то раз после ужина, к нашему с Иваном столику подошёл совсем старый житель «Иерусалима» с двумя бутылками «жигулёвского». В тёмно-сером двубортном костюме старого покроя, невысокого роста, худой, сутулый, с бледно-карими, глубоко посаженными глазами и прямым заострённым носом, он чем-то походил на, уже знакомого мне «Харона». Наверное, связь между ними просматривалась именно за счёт их возраста. Полностью седые волосы были аккуратно зачёсаны назад. Поздоровавшись с Ванькой, как со старым приятелем, он протянул мне, морщинистую с выступающими венами, руку:

– Здравствуйте, Алексей. Меня зовут Георгиев Иосиф Фёдорович. Смотрю, Вы не брезгуете этим «пойлом», вот решил угостить, символически, конечно. Ну и познакомиться заодно.

– Присаживайся, «Фёдорыч», – пригласил по-свойски мой товарищ, – Вот, Лёша, это и есть автор той теории.

Я поздоровался. Старику явно было за восемьдесят. Меня порадовал этот факт: если люди доживают до таких лет, то значит не всё ещё потеряно. Пиво после ужина не хотелось, но, что бы ни обижать пожилого человека, я отглотнул немного из бутылки.

– Ну, не совсем автор. Можно назвать это пересказанной «Теорией большого взрыва» в моей интерпретации. Как там в Москве? Что нового? Говорят, Вы высокий пост занимали. Значит в курсе всех движений во власти, – голос его звучал приглушённо с хрипотцой.

– В Москве, Иосиф Фёдорович, я два года уже не был; о движениях, не знаю, что Вы имеете в виду.

– Ну, два года это не двадцать семь. А под движением я подразумевал: не пошли ли слухи про наше здесь мероприятие, глядишь, сильные мира сего и эту «шарагу» рассекретят. Может, домой отпустят. Ведь я уже больше двадцати лет, как реабилитирован, и, значит, не виновен. Нахожусь здесь не законно. Можно сказать, меня и не «расстреливали», приговорили к двадцати пяти годам лишения свободы, но сделали так, что вроде как сам помер от инфаркта. Чекисты выдумщики большие в подобных делах. А самое смешное – через четыре года после суда меня реабилитировали, но уже было поздно. Попал сюда. А с «Ленстали» только ногами вперёд можно выбраться.

– Как это, не виновен? – Я посмотрел на Ваньку, мол, не спятил ли старик.

– Да, Лёха, и не он один. Реабилитировали посмертно. Ты же не забыл, что мы все мертвы? – Иван показал рукой жест петли на шее.

– Это не справедливо.

– Не справедливо. Но интересы государства превыше отдельно взятых личностей.

– Давно Вы здесь, Иосиф Фёдорович? И за что Вас так?

– С января пятьдесят первого года. Про «Красноярское дело», может, слышали?

Я отрицательно мотнул головой.

– Я здесь самый старый в подземелье, восемьдесят семь лет мне, Алексей. А сфабриковали мою смерть, как я думаю, в связи с тем, что мои мозги и опыт тогда больше были нужны власти на «Ленстали», чем на свободе. Добровольно кто ж сюда спустится. Я, Алексей геолог, академик, член-корреспондент Академии Наук СССР, был директором института геологических наук. Уран мы усилено искали в конце сороковых годов. Америку догоняли в производстве атомного оружия. Обвинили нас в умышленном укрывательстве богатых месторождений стратегического сырья на Алтае. А его там и по сей день не нашли, потому, что нет в этой географической точке Советского Союза залежей урановой руды. Всё началось с какого-то любителя геолога, который писал во все газеты об огромных запасах урана в Красноярском крае. И о том, что геологическое общество скрывает этот факт, так как не желает признавать его первооткрывателем. Я уже говорил про чекистов, выдумщиков разных козней. Так вот, прислали они в Красноярск журналистку из газеты Шестопалову, а на самом деле проститутку «нквдэшную», уж простите меня за ругань. Она нашла в геологическом музее образец урановой руды в экспозиционной витрине, и на основании этого стала писать доносы в ЦК о том, что в Сибири уран есть, но мы специально скрываем месторождения. Как попал в ту коллекцию образец неизвестно. Может сама и подменила его при отправке в Москву на экспертизу, а может, кто из учёных привёз из другого места. Не знаю. В общем, всю дирекцию института арестовали, больше двадцати геологов, и каких геологов: доктора, профессора, академики. Всех в зону отправили, работать по специальности. Парадокс? Нет. Нужны были там в Красноярске. Всё было продумано на самых верхах, Берией и Абакумовым. Наверное, считали, что в заключении геологи быстрее найдут нужную руду. А Сталина обманули. С какой целью, мне не ведомо. А может и он всё знал. Уран стране позарез нужен был. Поэтому не гнушались ни личностями, ни званиями. Всё шло под жернова машины НКВД. Да и другим показательный урок. Шесть человек умерли в тюрьмах и лагерях, среди них и я, Алексей. Так что, вы сейчас с призраком беседуете.

И всё это полбеды. Сотни миллионов народных рублей потратили на разработку несуществующих месторождений. Кого-нибудь наказали, после того, как нас реабилитировали и узнали, что никакого урана в Сибири и в помине не было? Нет. Шестопалову из партии исключили. И всё. О чём это говорит? О том, что она не подлая клеветница, а услужливая циничная марионетка в чьих-то сильных руках была. И, больше чем уверен, выполняла тогда задание НКВД.

Ладно, чего уж там, столько лет прошло. Ивану-то скучно слушать, он мою историю наизусть знает. А про рассекречивание нашего сегодняшнего предприятия, Алексей, это я не для себя спрашивал, а, в общем. Мне на свободе делать нечего, да и родных, наверное, уже нет никого. Жить осталось – два раза чихнуть. Вы лучше расскажите, как настроение в обществе. Долго коммунисты ещё продержатся? А то наши евреи ждут, не дождутся. Говорят: иди, поговори с новеньким, может, знает чего; он же «шишка партийная».

Я улыбнулся.

– «Шишки», Иосиф Фёдорович, на воле остались. В стране сейчас стабильность. Народ всё устраивает. Крадут понемногу, кто может. Кто не может – работает. На еду и одежду хватает. А много ли надо людям, пережившим такую страшную войну. В общем, революций не видать нам ещё долго.

– Войны не намечается? Мы здесь новости-то слушаем, но хочется знать компетентное мнение.

Ванька рассмеялся.

– Вы не дождётесь никак, что бы кнопку нажать, – он относился к «иерусалимцам» не грубо, но, как-то, без уважения.

– Не в нашей это компетенции, Иван, посему и обсуждать желания бессмысленно.

– Ну, какая же война, Иосиф Фёдорович? В мире сейчас ядерный паритет. Жить все хотят. И коммунисты и капиталисты. Карибский кризис всех на место поставил.

– Понимаете, Алексей, что благодаря нашим многолетним трудам, паритетом в мире и не пахнет. А ещё через десять лет, когда заминируем всю планету, наш Генсек возомнит себя Богом и начнёт наказывать неугодные страны. Ведь это оружие – не просто бомба, оно любую столицу уничтожит за раз. Нельзя, что бы такая безграничная власть в одних руках находилась.

– Что-то не пойму я тебя, «Фёдорыч»: то вы быстрей кнопку нажать хотите, то властью поделиться. По мне пусть всё остаётся, как есть: я думаю, у коммунистов ума хватит не пользоваться своими возможностями, пока не пробьёт час икс.

– Во-первых, про кнопку, Иван, заметь, не я сказал, а ты. А во-вторых, мы все хотим одного: что бы вся эта секретность вышла наружу. Пусть через войну или какой-нибудь локальный конфликт, или через утечку информации. Ведь какой толк от того, что мир не знает ничего. Страховка? Понимаю. Но людям нужно узнать об этом и решить сообща, как дальше жить с учётом вновь открывшихся обстоятельств. С какой стороны не посмотри, выгода на лицо для всех.

– Есть одна сторона, которой нет выгоды.

– Это ж, какая сторона?

– Да вот мы с Лёхой; и ещё человек двести. Что с нами будет? В расход. Ты-то реабилитирован, а мы на хрен никому не нужны будем.

Ванька разошёлся не на шутку.

– Не знаю, Иван, как ты там шпионил…, для этого голова нужна, но правильное видение мира у тебя отсутствует. Просто представь на минутку, что Советский Союз в 1949 году не создал атомную бомбу. Сегодня Америка могла быть единственной ядерной страной. И кроила бы планету по своему усмотрению. Баланс сил двух могущественных держав и создаёт мир на земле. А про вас с Алексеем, уж простите, скажу твоими же словами: интересы всего человечества выше отдельно взятых личностей.

– Мне тоже не понятно Ваше суждение, Иосиф Фёдорович, – вмешался в разговор я, – приоритет советского государства сейчас засекречен и никто о нем не знает. Но если всё раскроется, потеряется смысл наших трудов? Остальные страны начнут рыть шахты, и театр военных действий перенесётся сюда под землю. Уж лучше, и правда, пусть остаётся, как есть. Допустим, я пошёл вечером гулять в какой-нибудь бандитский район, и у меня заряженный пистолет за поясом. Мне и в голову не придёт убивать кого-то, но чувствовать себя я буду намного уверенней и лучше.

Старик грустно улыбнулся и посмотрел прямо мне в глаза.

– Алексей, когда люди узнают об этом, они начнут думать, как уровнять силы. Может, и смогут добраться сюда с поверхности самостоятельно. Во всяком случае, у них будет шанс достичь военного равенства. А сейчас, я считаю, мир находится в заложниках у коммунистов. И поверьте моему жизненному опыту, молодой человек, заряженные пистолеты всегда стреляют.

– Всё. Разрешите откланяться. Лёха, я в бараке буду.

Ванька встал, и с видом, не терпящим возражений, ушёл из столовой.


Глава 21.

За окнами уже приглушили свет. Время перевалило за десять вечера. Спать совсем не хотелось. Я допил вторую бутылку пива и решил сменить тему разговора.

– Ну, Сталина Вы, Иосиф Фёдорович тоже обманули, как не крути, – я улыбнулся.

– Это как же обманули? – старик удивлённо посмотрел на меня в упор.

– Вы, будучи авторитетными геологами должны были знать, что тектонических плит не существует. Однако доказывали всему миру обратное положение. Даже сегодняшнее образование в высших учебных заведениях основано на ваших тогдашних «открытиях».

– А Вы, Алексей, откуда знаете об этом?

– Саня бригадир рассказал. Или это не правда?

Иосиф Фёдорович рассмеялся, да так заразительно, что прослезился.

– Ну, рассмешили, Алексей! Правда. Никогда не задумывался о тектонике с позиции обмана. А ведь, так оно и есть. Только не обманули, а ошибались. Узнали-то об этом лишь здесь в подземелье. Но всё равно смешно. А если серьёзно, то Вы немного не правы. В моё время теория литосферы не была в приоритете, хотя я, один из немногих, был её сторонником. Она набрала обороты уже в шестидесятых годах. Да и Иосифа Виссарионовича уже похоронили. Понимаете, с поверхности при отражении глубинного сейсмического зондирования, скопление твёрдых пород земли именно так и выглядят, как огромные плиты. Они на самом деле есть, но не цельные, а как бы паутинчатые. Это определённая прослойка земли, где скапливаются базальты и граниты. Вот представьте, если таз с водой заполнить не тонущими маленькими плоскими, сантиметров по пять, пластинками. Сверху они будут казаться сплошной площадкой. Так же и плиты соприкасаются друг с другом в земной мантии и кажутся одной тектонической основой. А срастаться им со временем, не позволяет постоянная вибрация от многочисленных землетрясений. На «Лондонской» шахте, да и на одной «Китайской», наши алмазные буры почти не работали. Пружина под давлением просто раздвигала огромные куски гранита и проходила дальше.

Поэтому теория перемещения частей континентов за счёт литосферы здесь на «Ленстали» перестала быть актуальной. На самом же деле материки меняли свои структуры и границы не от движения плит, а от движения грунта, сдвигаемого течениями водных масс, то заполняя, то освобождая океанические пространства. Даже люди сейчас создают искусственные острова, что уж там говорить о природе. А сила этих течений, которые переносили грунт с одного места на другое, образовывалась от разницы температуры. Откуда, спросите, бралась эта разница? Соприкосновение извергающейся подводной магмы, исходящей из наших подземных «тур-подпорок», расположенных в океаническом пространстве с холодом арктических и антарктических льдов и создавали мощнейшие течения.

На протяжении очень долгого времени наша планета постоянно обновлялась, создавая разные материки. И миллионы лет назад, была совершенно другая картина: допустим, Австралия, как континент отсутствовала, а весь её грунт занимал место между Южной Америкой и Африкой. А после, череда землетрясений разъединила их, а подводные течения, как будто, кто-то большой огромной рукой, постепенно передвинул всю эту землю из Атлантического океана в Индийский океан или наоборот. Масса суши и водного пространства на поверхности планеты постоянна. Но географический рисунок ограничен. Кто-то или что-то меняет фигуры материков для того, чтобы сбалансировать вращения земли. Нельзя собрать сушу в одном месте, а водный океан в другом, так как сместится удельный вес, и шар начнёт бить, то есть крутиться не ровно. Вот и наш каркас можно приблизительно сравнить с диском, допустим, «трамволёта», а всё, что сверху него – шина. И если шина будет с грыжей…. Понимаете?

– Понимаю. Про балансировку, интересная теория. Что-то новое. Но, если бы промежуток между Южной Америкой и Африкой не рассыпался, а его отодвинула тектоническая плита, то он сохранил бы на своей земле ту же флору и фауну, ту же национальную принадлежность людей?

– Ну, я думаю, всё это формировалось до появления человека. А, в общем, верно.

– Тогда откуда же там аборигены оказались? Кораблей у них в то время не было.

– А Вы считаете, что они на плите приехали, как на плоту? Я думаю, изначально все материки соединялись какими-нибудь перешейками или небольшой сушей, что позволяло людям и животным передвигаться.

– Но это тоже гипотеза?

– Естественно. Кстати, очень старая. Ещё в мою бытность пользовались ей. Но она сейчас более похожа на теорию с учётом вновь открывшихся обстоятельств – каркас нашей планеты. Он меняет в корне всю прошлую науку. При его наличии нельзя исключать искусственного образования земли, то есть вмешательство каких-то третьих сил. Мы просто неохотно признаём, что природа никак не смогла бы сотворить подобное. Это как предположить, будто Эйфелеву башню, надуло со временем ветром. Кстати, о прямом выходе излишков магмы через «туры-подпорки», появились новые взгляды. Сейчас многие наши подземные учёные склоняются к тому, что подобный процесс далеко не хаотичный, а запланированный кем-то или чем-то, всё для той же балансировки. Уже лет пять, как начали более тщательно отслеживать и записывать все землетрясения.

А куда делся Тунгусский метеорит? Никто не знает. Он прошил «железный лёд» и исчез. Как будто кто-то посылку послал в центр земли. Узнали мы здесь много интересного, но загадок меньше не становится.

– Ладно, с тектоникой мне всё ясно, такого понятия больше не существует. А присутствие искусственного железного шара внутри нашей планеты ставит крест на «Теории большого взрыва». Здесь поработал кто-то мыслящий. Может, Ваши умные и неумирающие нейтрино? Они умеют что-то творить из железа?

Иосиф Фёдорович улыбнулся. Я прикурил сигарету и задумался.

– А главное понятно то, что никто ничего толком не знает. Учёные наверху сочиняют теории, и на диссертациях зарабатывают деньги, учёные в подземелье знают больше, но тоже ничего доказать не могут. Вы даже готовы обсуждать вмешательство инопланетных сил. Одни сплошные гипотезы и догадки. Откуда этот каркас? Кто его сделал? Инопланетяне? Или снова Бог? А может царство Аида всё же существует, и находится внутри железного шара? Так тогда давайте честно признаемся, что Ваша фантазия о Богах выглядит намного правдоподобней и интересней всей геологии, как науки, вообще.

Старик пожал плечами.

– Не знаю, Алексей. Конечно, Вы правы. Человечество стоит пока ещё на низшей ступени развития. Мы сегодня больше знаем о космосе, чем о недрах земли. Даже с учётом такого прогресса, как опуститься почти на пятьдесят километров вглубь планеты, по большому счёту, мы не так уж и продвинулись в познаниях бытия. Хотя надо признать, что открытий здесь сделано очень даже, не мало. Взять хотя бы американский Йеллоустон. Вы знаете, какая там «тура» находится?

– Нет, – я покачал головой.

– Около восьмидесяти километров в длину и двух в ширину. Она там единственная такая в сравнении с остальными. Конечно, которые мы нашли и изучили более или менее. Очень интересное явление.


Глава 22.

Время перевалило уже за полночь. От увлекающей беседы тяжело оторваться, как от хорошей книги. А тем более общаясь с настоящим академиком. Я сходил ещё за одной бутылкой пива и предложил:

– Иосиф Фёдорович, давайте сменим тему. Если, конечно Вы не устали.

– Болтать – не работать. О чём хотите поговорить? – Старик тоже разошёлся. В глазах появилась искорка возбуждения, азарта.

– Как же так получилось, что скважина существует больше сорока лет, а шахт сделали всего три, хотя на каждую уходит по два года?

– Понимаю Вас, Алексей. Учебника по истории «Тунгуски» ещё не написали, да, наверное, и не напишут никогда. Вообще, шахт было четыре, но первую официально не считают. Она строилась, как вторая точка для ориентирования, и как экспериментальная в Семипалатинске. Там после и взорвали первую бомбу. Эффект превзошёл все ожидания. Но все по порядку.

В конце тридцать первого по приказу ЦК КПСС, стали усиленно искать место падения метеорита, и зимой тридцать второго с самолёта его обнаружили. Год ушёл на исследования: спускались вниз на тросах в скафандрах, изучали породу, материал стенок, температуру. И только в тридцать третьем решили основать здесь станцию. Тогда и построили наверху небольшую зону на сто человек. В мае тридцать четвёртого, установили, что давление на этой глубине ничем не отличается от земного, скорее всего за счёт присутствия азота, а может ещё из-за каких аномалий. И в тот же год первые зэки спустились на «железный лёд». Затем учёные изучили потолок. Видели его? Он, как огромный дуршлаг. Толщиной почти в километр и с двадцати метровыми дырами, через них и бурить возможность появилась. Ну, а пол до сих пор исследуют.

В начале тридцать шестого, когда узнали, что представляет собой вся структура планеты на этом уровне, был подписан сверхсекретный указ о подрывной деятельности под территориями враждебных нам государств. Он так и назывался. Но подразумевал совершенно иную цель. Шахты собирались бурить для незаметного проникновения диверсантов. Вот тут и понадобилась бесплатная рабочая сила в большом количестве. Смертность здесь была запредельной. Я думаю, репрессии конца тридцатых и последующие обусловлены и этим фактом тоже. Выжили только некоторые учёные того поколения, а ваш брат погибал, как на войне – десятками и сотнями. Однажды, когда строили «Ленсталь», заклинило насос наверху. И все, кто был внизу, без малого, человек пятьдесят, задохнулись. Первопроходцам всегда тяжело. Сегодня вас берегут, Алексей. Высшую меру наказания редко применяют, а убийц стараются сюда не брать.

Иосиф Фёдорович задумчиво притих. Я закурил. Меня охватывала гордость за этого человека. Столько лет безвинно провести в подземелье, но суметь сохранить такую ясность ума и лояльность ко всему миру, дано не каждому. Он тоже прикурил сигарету и продолжил:

– После, Алексей, ударными темпами начали строить зоны наверху простые зэки, а здесь прокладывать дороги на юг и на запад «расстрельные», конечно, под строжайшим секретом. Лет двадцать ушло на обустройство азиатской и американской трасс. А пока их строили, кто-то придумал использовать термин «подрывной деятельности» в прямом смысле. Наверное, это было связано с появлением атомного оружия. Мы до сих пор не знаем, чья это идея – минировать столицы.

Изначально в планах была Япония, но в конце пятидесятых передумали и остановились на Китае. Лет шесть потратили на бурение Семипалатинской, и столько же на две Китайские скважины. На них и опыт накапливался, и технологии новые внедрялись. А дальше, как говорится, запустили серийное производство. Вот такая история «Тунгуски».

– Они и, правда, хотят всю планету заминировать? – спросил я.

– Все большие державы, а точнее их столицы и крупные города входят в список потенциальных врагов нашего государства. Даже если сегодня у нас с ними хорошие отношения. В Америке пять точек наметили: под Нью-Йорком, Вашингтоном и Хьюстоном уже роют, а Сан-Франциско и Сиэтл в разработке. Не могут решить, как путь прокладывать: дальше от Вашингтона, или новую дорогу на восток тянуть. Восточное расстояние короче получается, если помните карту, но западная трасса уже обустроена по большей части. Европа и Анкара в ближайшей перспективе. Там уже дорожные бригады работают.

– Иосиф Фёдорович, и как всё происходит после взрыва? В живых кто-нибудь остаётся?

– Нет. Представьте, что смотрите на весь город с высокой горы. И вдруг, он на Ваших глазах медленно приподнимается и исчезает, проваливаясь в бездну. Когда пыль рассеется, Вы увидите пустую равнину. Общее выражение «сравнять с землёй» очень точно подходит в нашем случае. Теперь Вы понимаете, какое это страшное оружие?

Я кивнул. В столовой кроме нас никого не осталось. Старик и не собирался уходить. Общение с новым человеком явно доставляло ему удовольствие. И чтобы опять не перейти в разговоре на политику, мне пришлось начать рассказывать о Москве, о новых стройках домов, станций метро, кинотеатрах. О своём деле, прошлой личной жизни. Разошлись уже в третьем часу ночи.

Ванька и Володя с Жорой спали. Здесь на «Ленстали» местные обитатели не старались жить компактно, а разбредались по секциям. Закреплённых за каждым коек не было, но все останавливались на привычных для себя местах. Дружили по двое, редко втроём. Если и собирались больше, то только для игр в карты или домино. Праздники, дни рождения отмечали редко. Лишь в Новый год «Максимыч» завозил шампанское и традиционно в столовой поздравлял всех отдыхающих.

Я разделся, лёг на кровать и незаметно уснул, под впечатлением беседы с Иосифом Фёдоровичем.


Глава 23.

Прошло два месяца. Трудовые недели сменяли выходные. Постепенно я познакомился со многими обитателями «железного ГУЛАГа», и стал себя чувствовать полностью своим. На меня перестали обращать внимание, как это было в начале. Работа шла поочерёдно на трёх американских точках. В основном, мне нравилась дорога. Путешествия по всей планете в «трамволёте» давали ощущения свободы и не надоедали. Бескрайний мрак за окном затягивал.

Мы ехали в «Хьюстон» на, почти готовую, шахту. Предстояла самая лёгкая задача из всего процесса её постройки – крепление пружины. Как сказал Саня, это дополнительные две недели отпуска перед тем, как мы превратимся в «кротов». После придётся вкалывать серьёзно и долго.

«Трамволёт» высадил другую бригаду в «Вашингтоне», где кипела работа по демонтажу транспортерной ленты, и выехал вновь на трассу. Постепенно набрал обороты, и на высокой скорости унёс нас вглубь железного простора.

Наконец показались, освещённые снаружи, брезентовые стены. Все станции походили друг на друга, как близнецы. График и план для них спускались одинаково. Порой, после первой недели на той или иной точке, я с трудом вспоминал, где именно мы работаем. Да и разницы, по большому счёту, не было никакой.

Станция «Хьюстон» изменилась. Выделялась необычная тишина. Лишь воздух травил со всех углов, издавая несильное шипение. Транспортерную ленту разобрали, пол чисто подмели. Пружина-шахта, заползшая вглубь земли, теперь упиралась другим концом в «железный лёд». Вокруг неё, по всей высоте от пола до потолка земной ниши, добавили ещё несколько швеллеров, создав тем самым мощный прямой каркас. Все электромоторы демонтировали и убрали. «Челнок» уже находился внутри на высоте пяти метров. Здесь в самом каркасе шахты вырезали половину диаметра, и превратили её то ли в дверь, то ли в люк, который в закрытом состоянии сохранял целостность внутренней резьбы пружины.

Традиционный «базар» грязных и чистых бригад, наполнил станцию шумом. Рукопожатия, обмен скудными новостями, просто шутки, напомнили мне фильмы, где соединялись воинские части на фронте. Через минут пятнадцать стали расходиться: кто в «трамволёт», кто в палатку на распределение. Вскоре вновь наступила тишина, и Саня поделил нас на звенья из четырёх человек. Каждое звено работало по шесть часов в день. Мы, с Ванькой, Володей и Жорой оказались последними, и пока могли бездельничать.

Я бросил рабочий рюкзак под кровать и пошёл смотреть на первых отъезжающих людей. Они поднялись по лестнице на площадку, и зашли вовнутрь «челнока». Кран доставил туда же одну за другой две бочки, набитые метровыми металлическими прутками, и ребята перекатили их к себе. Дыра в полу была заделана железной решёткой. В кабине зажегся свет, дверь-люк закрыл снаружи подоспевший бригадир, и в ту же секунду «челнок» сорвался с места, оставляя в моих ушах шипение воздуха и шум, вращающихся шариков по пружине.

Чуть в стороне справа заработала огромная металлическая катушка с двумя моторами по центру с обеих сторон. Она быстро разматывала толстый трос с кабелем и шлангом для воздуха, утягиваемые «челноком» через замысловатый механизм в самом низу. Своим размахом она походила на детское колесо обозрения, какие часто можно встретить в парках городов. И конечно, всё поражало масштабностью и величием.

Я вернулся в палатку. Ребята читали книжки, лёжа на кровати. Предстоящие восемнадцать часов безделья, мне показались слишком мучительными. Идея погулять по железной планете в одиночестве появилась как-то спонтанно. От нечего делать людям разные мысли приходят в голову, даже самые неожиданные. Вот и мной в тот момент завладел исследовательский дух, ведь буквально, в полукилометре от станции и дальше, вероятно ещё не ступала нога человека. Вспомнился рассказ Ваньки о парне, плутавшем неделю по «железному льду». Почувствовать полную свободу, как он, получить порцию адреналина, ощущая себя единственным человеком посреди огромного тёмного пространства, – это были сильные мотивации, как мне тогда казалось. Нет, я не собирался воплощать в жизнь свои утопические фантазии, исчезать на долгое время и угонять бульдозер, просто хотелось попробовать остаться один на один с завораживающим мраком подземелья на столько, насколько хватит воздуха. Я поделился своей задумкой с товарищем.

– Сходи, прогуляйся, – как-то равнодушно отреагировал он. – Возьми в каптёрке мел, что бы стрелки рисовать, а то заблудишься.

– Баллона хватает на три часа, не забыл, – участливо напомнил Володя. – Рассчитывай час двадцать в одну сторону и столько же обратно. Всегда запас воздуха оставляй.

– Не боишься? – Жора тоже отвлёкся от чтения и спросил без намёка на сарказм.

– Так там же нет никого и ничего. Полнейшая пустота. Или я не прав?

– Ну… не знаю, – он задумчиво пожал плечами. – На вот, возьми.

Жора снял с руки свои часы и передал мне. Остальные ребята из бригады тоже приподнялись в койках и внимательно слушали наш разговор.

Провожать вышли трое. Излишняя забота моих товарищей, была мне приятна и не вызывала тогда никаких подозрений.

Я надел маску, посмотрел на время и вышел за импровизированные ворота. Бульдозеры неподвижно стояли чуть поодаль в полумраке, и походили на двух огромных сторожевых псов. Они, казалось, сейчас вдруг оживут и начнут рычать, пытаясь не выпустить меня за территорию станции. Я перешёл через освещённую трассу и направился прямо в кромешную мглу. Луч фонаря оказался довольно таки мощным и бил на метров сто. Страх полностью отсутствовал.


Глава 24.

Как описать пустоту? Это даже не морские глубины. Там хоть что-то попадается на глаза. И на сцены из фантастических фильмов про необитаемые планеты не похоже; на них тоже присутствует рельеф. Сравнить бескрайнюю железную землю невозможно ни с чем. Фонарь вправо, влево, вперёд, – все вокруг одинаково идеально пустынно. Никто не появится из-за угла или холма и не напугает. Ведь страшно ни то, что ты видишь, а то, что где-то притаилось и может выскочить из засады. Потолок с большими черными зияющими отверстиями был слишком высоко, и не попадал в луч света, если только не направить фонарик вверх. «Почему из этих дыр не сыпется грунт? – подумалось мне, – Надо будет спросить у ребят».

Станция превратилась в маленькую точку и вскоре совсем исчезла. Я упорно шёл по «железному льду», рисуя периодически мелом стрелки. Логика подсказывала мне о бесцельности и бесполезности моего путешествия, но какая-то непонятная сила тянула меня вперёд. Казалось вот-вот ещё немного, и что-нибудь появится, может неровность, или яма, или «тура». Но всё тщетно. Абсолютное ничего! Вот как можно обозначить окружающее меня пространство. Но осознание своего эго, чувство исключительной единственности, обладание этим «абсолютным ничего» возбуждало. Я мог кричать, беситься, бегать голым, делать все, что угодно. И никто, даже, наверное, сам Бог не сможет увидеть меня. Нет, это не было впрыском адреналина в кровь, скорее моё состояние напоминало полнейшее освобождение и раскрепощённость. Подобного нигде на земле нельзя ощутить так, как здесь. В любой точке планеты на поверхности присутствует ощущение, что на тебя будто смотрит кто-то невидимый, или следит за тобой. Даже в лесу или на необитаемом острове.

Время подходило к точке возврата. Я остановился, выключил фонарь и медленно повернулся на триста шестьдесят градусов. «Так выглядит смерть», – пронеслось в мыслях. Последнее основное человеческое чувство – зрение исчезло. Осталась лишь гравитация. Неприятное ощущение. Я снова зажёг свет и пошёл обратно к станции.

Пройдя, приблизительно, половину пути, я вдруг заметил, что пропали стрелки. Поиск их по малому и большому радиусу результатов не дал. Конечно, дело заключалось не в моей забывчивости или рассеянности; рисовались они пунктуально каждые десять шагов. Первое, что приходило в голову: «железный лёд» поглощает не только углерод, но и известь. Тогда почему ребята меня не предупредили? Или сами не знали? Чем больше я анализировал сложившуюся ситуацию, тем глубже в душу закрадывался страх заблудиться. А если учитывать лимит воздуха в баллоне, остаться здесь навечно, «единственным свободным», только мёртвым. Через несколько минут, на смену панике стали приходить более здравые суждения. Судя по времени, оставалось где-то с километр до того, как можно увидеть отблеск станции. Даже если меня уведёт в какую-нибудь сторону, её невозможно будет не заметить в кромешной тьме. «Надо снова оставлять указатели на всякий случай», – я успокоился, присел на корточки, очень тщательно нарисовал первую жирную стрелку и поднялся.

Рука направила фонарь на предстоящий участок дороги. И вдруг… ноги стали ватными. Тело вздрогнуло, сердце сжалось, во рту резко пересохло, и появилась горечь. «Абсолютное ничего» было нарушено. В двадцати тридцати метрах передо мной стоял человек… или мертвец. Он не двигался. Голова безжизненно склонилась на грудь. Длинный до пола, затхлый балахон с капюшоном, пошитый из каких-то кусков темно-серой материи, закрывал его полностью вместе с головой. На шее висела большая картонная табличка, где корявым жирным почерком было написано: «ПОМОГИТЕ! МНЕ НУЖЕН ВОЗДУХ!»

Привычное выражение «умереть от страха», сейчас проявило себя в полной мере. Сердце просто перестало биться. Прошла минута или десять. Отсутствие, каких либо действий со стороны этого призрака, позволило мне взять себя в руки и полноценно задышать. Но ненадолго. Из-за его спины очень медленно выползла большая чёрная змея. Её глаза светились, как два маленьких фонарика, направленных в мою сторону. Все моё логическое мышление потеряло смысл. «Это галлюцинация! Я надышался каким-то газом. Здесь же не должно ничего и никого быть!». Змея замерла, потом резко дёрнулась вперёд и снова остановилась. Я достал молоточек из рюкзака, какое никакое оружие, и решил обойти эту парочку. Бежать от них, потерять единственное направление и стрелки, было бы самоубийством. Кричать бесполезно, никто не услышит. Но не так просто, как казалось, сдвинуться с места. Ноги не слушались и предательски подкашивались. Наконец мне удалось сделать шаг вперёд. Молоток я угрожающе выставил перед собой. «Мертвец» зашевелился. Он задрал голову, развёл руки и задрожал. Лицо его закрывала тряпка, пришитая к капюшону. Сердце вновь перестало прослушиваться. Мозг работал чётко, но та его часть, которая отвечает за конечности, давала сбой. Я понял, что сейчас упаду. И тут мне пришла мысль: выключить фонарь и отползти в сторону, скрыться от маленьких светящихся глаз змеи в кромешной тьме и наблюдать за ней, оставаясь незамеченным. Я так и сделал, собрав воедино всю свою оставшуюся волю. Метров десять по-пластунски куда-то в сторону взбодрили меня и вернули силы. Страх поутих. Теперь эти двое оказались в невыгодном положении. Я их видел, а они меня нет. Змея не шевелилась. Она будто застыла в одном положении, а человек-призрак стал копошиться, сделал несколько шагов вперёд, и вдруг, зажёг свой фонарь и направил его в мою сторону. Конечно, я оказался в луче света, как на ладони. Злость сменила испуг. «Ах ты, козел! Воздуха хочешь?! Сейчас я вас обоих накачаю!» – проревел я сквозь маску, и лишь сам услышал свои угрозы. Но ярость – лучший стимулятор в подобных ситуациях. Она полностью вернула мне жизненную энергию и решимость пробиваться к станции с боем. Я уверенно встал и направил свет прямо в лицо незнакомца. Тряпка, закрывавшая его лицо, исчезла, он был в такой же маске, как и я…. Карие глаза со сросшимися бровями, почему-то похожие на глаза бульдозериста Маги, излучали радость. Затем он перевернул картонную табличку, где так же коряво красовалась фраза: «Лёха, это шутка!»

Первая мысль, появившаяся в голове – пробить ему голову. Благо молоток находился в руке. Но я сдержался. А через мгновения со всех сторон по кругу зажглись фонари. К нам приближались ещё трое участников жестокого розыгрыша.

На станции нас встречали все, включая даже оператора. Саня молча обошёл меня со всех сторон, не отрывая взгляда от моих рабочих штанов и произнёс:

– Сухой!

Аплодисментов не прозвучало. Но все по очереди пожимали мне руку, похлопывали по плечу, поздравляя с прохождением местного «крещения». А у меня до сих пор потрясывались коленки. И я не знал радоваться мне или взять трос, принятый мной за змею, и начать бить им всех подряд.

Ванька, Володя и Жора в розыгрыше не участвовали. Я лежал на кровати и ни с кем не разговаривал. Иван как бы оправдывался:

– Да не дуйся ты. Так всех новичков «прописывают». Мага это дело любит.

– Тебя тоже… «прописывали»?

– Нет. У меня никогда не возникало желания бродить в одиночестве по «железному льду». А вообще, многие попадались. Вон, Жора хотя бы.

– Вы все – пассивные предатели, – подытожил я.

К началу смены я уже полностью успокоился и перестал на всех обижаться. Конечно, шутки подобного рода могли привести к плачевным последствиям: можно убежать от страха так далеко, что и вернуться не сможешь, да и сердце у кого-нибудь окажется слабым, не выдержит. Но традиция есть традиция, ничего не поделаешь.

Вскоре подошло время работы. Мы закатили бочки со штырями, поднятые краном, в челнок, и установили их по центру. Дождались, пока нас закроют, и рванули вверх. Стартовая скорость «челнока» превзошла все мои ожидания. Это был далеко не лифт. Дух захватило. Вибрация усугубляла настроение желудка. У руля по-свойски обосновался Жора.

– Давай, по тише. Лёшка первый раз едет, – Ванька, как всегда, позаботился обо мне.

– Пардон, – Жора сбавил скорость. – Ну как, Лёх?

– Как на американских горках на ВДНХ, – я поднял большой палец вверх.

– Ну, мы же и есть в Америке, – засмеялся удачному сравнению Володя.

Через минут пять-десять в громкоговорители на пульте раздался голос:

– Тормози уже, метров двадцать осталось!

Жора сбавил обороты до минимума, и мы стали двигаться очень медленно. Ванька высматривал помеченную краской границу работы первой бригады.

– Стоп! Чуть назад!

После нескольких манёвров, вверх – вниз, «челнок» остановился так, что третье большое отверстие в накладке оказалось на уровне наших глаз. Все вытащили по одному штырю из бочки. Он представлял собой длинный заострённый литой пруток, с множеством зазубрин треугольной формы, похожими на наконечники стрелы. Тупой конец заканчивался резьбой сантиметров пять и головкой с внутренним четырёхгранником.

– Всё очень просто, – Ванька стал забивать прут и пояснять, – сначала вгоняешь его кувалдой до резьбы, а затем ключом закручиваешь под лицо. Задача заключается в том, что бы гладкую снаружи шахту преобразовать в «ёжика».

Я повторил все в точности.

– Со временем зазор между шахтой и грунтом забьётся от вибрации, и будет, как вкопанная стоять, – объяснил Жора.

Изредка сверху по металлу крыши ударялись комки земли и падали нам под ноги.

Смена пролетела незаметно. Вообще за все эти две недели мы больше устали от отдыха, чем от работы. Шестнадцать человек основную часть времени слонялись по станции, не зная, чем себя занять. Выручали настольные игры и книги, коих было везде в подземелье в изобилии.


Глава 25.

Изначальная новизна пребывания в «железном ГУЛАГе», постепенно стала перерастать в обыденность. Скудность развлечений, ограниченное пространство, примелькавшиеся лица, – всё больше угнетали и вводили в депрессию. Лишь транспарант в столовой, напоминающий нам – кто мы, воздействовал отрезвляюще, и ставил психику на место.

Впереди был самый трудный этап работы. К нему шла капитальная подготовка. Сверху, с большой земли круглосуточно спускали бетонные кольца, размером два с половиной метра в диаметре и два в длину. Снаружи стенки каждого из них торчали четыре вмонтированных кронштейна с колёсиками. Они походили на короткие вагончики. Перекатная круглая секция тоннеля, – не трудно было догадаться. Внутри тоже выступали какие-то ручки из арматуры, и по краям по четыре забетонированных металлических квадрата с отверстиями посредине. Наверное, что бы сцеплять их между собой. Кольца тут же грузили в «трамволёты» и увозили с «Ленстали».

Как все говорили, верхние тоннели мы будем рыть вручную на двести метров в сторону от шахты, и оттуда ещё три или четыре разветвления по сто метров. Представить, как это всё будет происходить, я не мог. Но хотелось быстрей уехать на точку и отвлечься в работе.

Иосиф Фёдорович часто подходил ко мне, здоровался, интересовался настроением. Мы перекидывались ничего не значащими фразами и расходились.

Наконец прошли очередные отпускные недели. И вновь мы «летим» на «трамволёте» в «Америку». Теперь в «Нью-Йорк». Саня рассказывает по дороге о, поставленной перед нами задачей:

– Готовьтесь, «кроты», отдых закончился. Сменщики уже построили кессон и проложили около тридцати метров тоннеля. Нам остаётся только рыть и ещё раз рыть….

– Что значит кессон? – спросил я у Ваньки.

– Это такая комната в начале тоннеля…, скоро сам увидишь.

Бригадир продолжал свою речь, но я уже не слушал. Меня, как магнитом, притягивал бесконечный полумрак за окном, несмотря на страх, испытанный мной во время «прописки». Однажды на «Ленстали» мне показалось, что я даже скучаю по этим фантастическим просторам. Они будто гипнотизировали и манили к себе. Хотелось путешествовать по «железному льду», обойти самые отдалённые его уголки. Ведь здесь практически ничего не изучено, кроме некоторых участков, освоенных военными и нами. Говорят, у местных ученных есть свой «трамволёт» с тремя большими цистернами воздуха, который уже тридцать лет катается по железной планете, помечая её какими- то знаками и «маячками». Они постепенно создают общую карту подземелья. Где-то под Арктикой установили мощную станцию, распространяющую сигнал, типа магнитного полюса земли. Но точный принцип её работы никто из наших ребят не знал. Вот бы попасть к ним в бригаду! Но не реально, они живут наверху, и их мало кто видел вообще.

А мы с Ванькой в дороге приспособились играть в карты, тем самым разбавив сон и созерцание трассы новым развлечением. Тридцать шесть часов уже привычно пролетели незаметно. И вскоре вдали засветились огни «Нью-Йорка».

Основная часть станции была заполнена бетонными кольцами и плитами. «Челнок» стоял груженный одной круглой секцией, занимавшей почти всю его площадку и уже перевёрнутой на колёсики. Мы ушли в палатку распределяться, естественно не проходя, мимо шумных приветствий и прощаний со сменщиками.

– Все в курсе как работаем, – начал Саня, – пока углубились недалеко, значит три смены по шесть человек. Норма одна секция с плиткой на бригаду.

Он зачитал списки. Я с Ванькой, Володя с Жорой и двое других мужиков оказались в первых рядах. Мы поднялись на площадку. Ребята проверили баллоны с воздухом, взяли несколько канистр с водой, надели каски и закинули рюкзаки по краям кольца. Сами протиснулись вовнутрь него. Саня закрыл за нами люк. Поехали.

«Челнок» снова «полетел» вверх. Вибрация ощущалась, но не сильная. Как говорил Жора, зазоры шахты забились, и теперь она стояла жёстко.

– Ну, чего! В парилке притормозим? Кто-нибудь взял веники? – Мага, коренастый дагестанец, с широкими скулами и мощной шеей, напугавший тогда меня под Хьюстоном, явно шутил про тот промежуток земли, где температура на порядок выше.

– Лёха, ты ведь ещё ни разу не парился? – спросил Ванька.

– А как я сюда попал? С «Хароном» когда спускались, все прочувствовал. И веники там ни к чему; так себе температурка.

– Ха-ха! Сравнил «Тунгуску» с нашими скважинами. Там градусов пятьдесят только потому, что диаметр шахты – сорок пять метров, и она сквозная. А у нас всего три метра, и градусов сто двадцать точно будет. Ушами чую. – Пояснил Мага.

У бульдозеристов сейчас не было работы по специальности, и они трудились со всеми.

Через минут сорок мы въехали в жаркий промежуток, наполненный паром, из-за которого ничего не было видно. Воздух здесь насыщался каким-то смрадом. Мага оказался прав: руки и лицо зажгло, как в настоящей банной парилке. Все надели рукавицы и прикрыли уши.

– Согласен. Сто двадцать есть. Но для ада все равно мало, – подытожил я.

Все рассмеялись. Спустя минут семь «челнок» выскочил из тумана в чистое пространство. Я вздохнул полной грудью.

– Вот, Лёха, ещё полчаса и до свободы рукой подать. Останется каких- то триста, может, четыреста метров, и ты – на Бродвее. Классно! – Произнёс мечтательно Жора.

В громкую связь навязчиво прокашлялся оператор.

– Шо, Толик, заболел?

– Мятежные мысли тебя одолевают, Жорж, – с иронией прозвучал голос в динамике, – О Бродвее на воле думать надо было.

– Я и думал, деньги зарабатывал на поездку в США, а обэхэсесники всё забрали, и, можно сказать, жизнь сломали.

– А чего, Толян, давай до конца пророем, будешь американцев за валюту на экскурсию возить, – встрял в разговор Ванька.

– Вот вы и ройте лопатами вручную, а как «америкосов» увидите – свистите, я им билеты выпишу… на тот свет.

– Да мы бы и руками выкопали ради свободы.

– Желаю удачи! Только в артезианских водах не захлебнитесь.

Наступила пауза. Приятные шуточные фантазии были безжалостно оборваны оператором Толяном, напомнившим о реальной действительности.


Глава 26.

«Челнок» остановился в большом тёмном зале. Потрясающе! Передо мной открылась настоящая пещера, пока ещё полуосвещённая светом от нашей будки. Женя, худощавый высокий мужик лет пятидесяти, с большими аномально длинными руками и выпуклыми глазами, наш шестой рабочий соединил вилку с кабелем из «челнока» с розеткой внутри. Зажглись множество переносок, подвешенных повсюду. Помещение ожило. Пять метров в высоту, столько же шириной, и метров десять в глубину. Стены и потолок закреплены толстыми брёвнами, а пол очень ровно выложен квадратными бетонными плитами. И всё это вручную! Так называемый кессон служил и складом, и отправной точкой, и местом отдыха. Здесь находился весь шанцевый инструмент и тачки. Вдоль левой стены стояли штабеля плит, завезённых сюда заранее. В конце зала начинался и сам тоннель, с уже загнанными кольцами.

Мы откатили нашу секцию в сторону. А Ванька вывел шланг с воздухом в кессон и подвесил на привычное место на стене, крикнув оператору, что бы прибавил давление. Мага взял командование на себя:

– Я с Женькой начинаю рыть, Володька насыпает, а остальные на тачках отвозят. Добро?

Все кивнули.

– Лёха, тебя поставили в курс по поводу золота?

– Ну-ну. Я больше не «клюю» на ваши приманки, – я пренебрежительно ухмыльнулся. То, что это очередной розыгрыш, прозвучавший из уст Магомета, у меня не было никаких сомнений.

– Мага не шутит, – вступил в разговор Ванька, – Я забыл тебе сказать. Золотоискатели сейчас не приезжают сюда, а самородки порой попадаются, просто поглядывай иногда, вдруг что-нибудь блеснёт.

– Двадцать пять процентов от стоимости найденных драгоценностей, мне государство гарантирует? – спросил я с ехидцей.

– «Максимыч» больше для нас делает, – серьёзно пояснил Володя, – Но ты можешь оставить находку себе. Потаскаешь с собой, пока не надоест, а потом сдашь. Я вот два года стограммовый кусок в кармане носил, жалко было расставаться. И, в конце концов, отдал.

Я промолчал. Логика в словах ребят, конечно, присутствовала, но моего доверия после шутки с мертвецом и змеёй, они больше не заслуживали.

Без перекуров и лишних разговоров, бригада сразу взялась за дело. Мы прошли по тоннелю из четырнадцати колец и упёрлись в землю. Мага и Женька начали копать снизу, по контуру кольца вглубь.

– Колёса у секции потом, когда тоннель закончим, отвинчиваются и убираются изнутри, – пояснял Ванька, пока мы с тачками ждали своей порции грунта, – вся эта «змеюка» ложится на плитку, замазывается цементом, стягивается и скрепляется пластинами. Бомбы под размер изготовляют, два в диаметре и пять в длину, они на специальных тележках с рессорами мягонько едут до места назначения, прямо как метро.

– А как же проводку к ним подводят?

– Тоже после всех работ. Её пропускают через дыру в полу «челнока» и крепят основательно строго вертикально по центру под крышей. Грунт уже не падает, и трос с кабелем никто не задевает, он как нитка в обручальном кольце. Сам «челнок» остаётся в шахте постоянно в рабочем состоянии. В любое время можно подняться к «закладкам», подкорректировать что-то, или, вообще, полностью заменить заряд. Но нас уже сюда не пускают. Мы только бомбы раскатим по тупикам и на этом задача выполнена. Затем приезжают военные «спецы», монтируют электронику, подключают к общей системе. А вход в тоннель бетонируют и устанавливают железную сейфовую дверь с сигнализацией.

– Ясно.

Подошла наша очередь. Володя заполнил мою тачку землёй до краёв, а я докатил её к «челноку» и опрокинул в зарешеченную дыру посредине. Ничего не выдумывая и никуда не сворачивая. Вот так просто! Полтора часа мы примитивно сбрасывали грунт вниз, а после с Ванькой подменили Магу и Женьку, обменяв тачки на лопаты и кирку. Здесь, наконец, стал окончательно понятен смысл слова «кроты». Рыть надо было, не останавливаясь. На участок, в почти три метра в диаметре и два в длину, отводилось около трёх часов. Остальное время шло на укладку плитки, перекатывание всех секций и на дорогу. Пыль стояла повсюду, дышалось трудно, особенно тем, кто роет. Плюс ко всему постоянная тридцатиградусная температура, не досаждавшая сначала, в дальнейшем выжимала всю жидкость из тела. Четыре двадцатилитровые канистры опустошались за смену полностью.

Укладывание плит тоже имело свою специфику: капитальная их утрамбовка никак не сочеталась с устойчивостью верхнего грунта. Заносили и клали плиту четверо, а оставался один человек, и очень аккуратно, резиновой киянкой и ногами вдавливал и выравнивал её. Остальные с лопатами стояли готовые вмешаться в случае обвала. Иногда ещё один подходил, помогал приподнять плиту, если нужно было подсыпать грунт под какой-нибудь край.

– Однажды в Китае четверых полностью накрыло, – рассказывал Иван, – осталось двое в кольце. Так они еле успели откапать всех. Поэтому сейчас по технике безопасности плиты кладёт один человек, а все его страхуют.

Конец рабочего дня я встретил с большим облегчением. Разговоры о тяжёлой работе оправдались и не были преувеличением. Устали все, не говоря уже обо мне. Единственное, что меня развлекало и интриговало, это золотой запас из четырёх небольших самородков у меня в кармане. Я никому их не показал. Ребята не соврали, золото попадалось. И как я подозревал, не только мне. «Что-то здесь не так с драгметаллом, – промелькнула мысль, – Надо будет разобраться как-нибудь».

Вниз ехали без шуток. Проскочили парилку, закурили. Жора решил поинтересоваться моими впечатлениями:

– Ну, как тебе, Лёха, «норки рыть»?

– Не детская работа. Так всё не страшно, только пыльно уж очень и жарковато. Дышать нечем.

– Толи ещё будет, – грустно заметил Мага, – представь себе последнюю секцию, сто пятидесятую: это мало того, что сто сорок девять перекатывать надо, так ещё триста метров до «челнока» полные тачки с землёй возить. И не по восемь, а по двенадцать часов вкалывать. Вот то, правда, работёнка будет.

– Нужно шланг с воздухом нарастить, и подвести его к месту копки. Тогда он будет пыль оттуда к шахте выдувать, а под полом будки приспособить вентилятор. Иначе придётся увольняться, – пошутил я, немного разбавив негативное настроение вялыми улыбками своих товарищей.

– Интересная идея, надо попробовать, – обозначил себя все слышащий оператор Толик.

Но его никто не поддержал – обсуждать что-либо в этот раз не оставалось сил.

Ежедневные шестнадцать часов отдыха все же компенсировали тяжёлый трудоёмкий процесс рытья тоннеля. И сказать, что я вымотался до изнеможения, было бы неправдой. У нас с Ванькой оставалось время погулять по железной планете. И однажды мы наткнулись на «туру», расположившуюся километрах в двух трёх от Нью-Йоркской станции. В свете наших фонарей она выглядела величавой и таинственной. Исследовательский дух захватил нас целиком. Оказалось, Иван тоже впервые так близко присутствовал около этого исполина. Мы обошли её по кругу. Стены «туры» полностью покрывали металлические капли, очень похожие на те, которые образуются при сгорании восковой свечки, только, соответствующего размера. Я бы отнёс её к природному происхождению: что-то типа огромных железных сталагмитов или сталактитов, но и размышления Иосифа Фёдоровича о рукотворном начале имели право на существование. Оба основания «туры», и нижнее и верхнее очень плавно соединялись с «железным льдом» и потолком, как будто их специально вылили в одной формовке.

Ванька поднялся по её пологому подножью на метров десять и махнул мне рукой, приглашая последовать его примеру. Мы стояли на нижнем покате талии «туры» и ощущали еле заметную вибрацию, исходящую изнутри. Как мне не нравилось разговаривать в отсутствии привычной атмосферы, но любопытство взяло вверх. Я набрал в лёгкие воздуха и выкрикнул:

– Её кто-нибудь пытался просверлить? … Она из «железного льда» или из никеля?

– Не знаю, – Иван пожал плечами, – Конечно, учёные изучали их,… но чем кончилось,… нам не доложили.

Разговаривать было трудно. Я на всякий случай потрогал поверхность на предмет температуры, но ничего аномального не почувствовал. Затем, достав из рюкзака молоточек, ударил, как учил Саня, по стенке. Образовалась вмятина, которая тут же благополучно затянулась.

– «Железный лёд», – деловито крикнул я Ваньке, оттянув маску.

Мы отошли в сторону и ещё раз осветили её фонарями. Видимая часть «туры» привораживала, от неё не хотелось отводить взгляд, как от большого художественного полотна где-нибудь в Третьяковской галерее. Можно стоять часами и любоваться. Но время и запасы воздуха поджимали. Пора было возвращаться.

На станции Иван рассказал ребятам о находке. Многие тоже не видели подпорку земной ниши вблизи, хотя и проторчали здесь от десяти до пятнадцати лет, а то и больше. В общем, на следующий день собиралась большая экскурсия к местным достопримечательностям.

Глава 27.

Шли недели и месяцы. Работа с каждым разом становилась труднее. Смена перешла в двенадцатичасовую фазу, по десять человек вместе с бригадиром. Сухой паек брали с собой наверх и перекусывали по ходу движения. Изматывало всё: и подъем, в полностью забитом, «челноке», и спуск, и сам тяжёлый процесс рытья. Всегда вспоминалась детская загадка: «Чем больше из неё берёшь, тем больше она становится. Что это?» Конечно, в ответе подразумевалась яма. Но как сложно было тогда в детстве догадаться об этом. И как актуально она звучала сегодня; только в нашем случае ответ напрашивался сам собой: это – тоннель.

Единственное, что помогало мне притупить усталость, это азарт поиска золота. Я приспособился сбрасывать грунт в дыру «челнока» не опрокидывая тачку, а сгребая его руками. Шансы при таком методе увеличивались. Редкий случай, когда мне не попадался ни один самородок. Казалось бы, зачем они мне. Ломбардов нет, подарить не кому; но человеческая жадность преобладала над разумом, и я копил золото, складывая на дно сумки в каптёрке, как когда-то накапливал валюту в подвале у себя на даче.

В подземелье я стал кем-то вроде местной знаменитости. Мою полушутливую придумку с вентиляцией, оператор Толик и «Максимыч» воплотили в жизнь. Шланг с воздухом протаскивали в самый конец тоннеля, а у каждой лампочки вешали небольшие вентиляторы, направленные в сторону шахты, создавая тем самым циркуляцию. Ещё один большой вентилятор крепили прямо над отверстием в «челноке», куда сбрасывали грунт. И все это, как ни странно, работало. Дышалось намного легче.

Меня старался поблагодарить и похлопать по плечу почти каждый рабочий, притом не важно, из какой он бригады. Повара в столовой поглядывали в мою сторону уже не с любопытством, а с улыбкой. Здоровались первыми. Слава по местному – это когда тебя знают все, а ты не знаком даже с половиной обитателей «железного ГУЛАГа», или знаком, но не помнишь кто он. Ощущение чем-то похожее на чувство обладания властью, ностальгически вспомнившееся мне в эти дни. Разница лишь в том, что здесь тебя уважают за поступок, а там уважали, боясь твоей должности и авторитета начальника.

Ужин в столовой почти закончился, и я уже собирался уходить, прихватив с собой пару бутылок пива, как вдруг меня окликнул Иосиф Фёдорович:

– Алексей! Добрый вечер.

Он был не один.

– Хочу представить Вам Льва Васильевича Шибинского, моего очень хорошего товарища и коллегу.

Товарищ тоже был одет в старый тёмный костюм, но выглядел немного моложе Иосифа Фёдоровича. Среднего роста, естественно, совсем седой, интеллигентной наружности, с высоким лбом и узким, с небольшой горбинкой, носом. Проницательный, можно сказать, пронизывающий взгляд Льва Васильевича, говорил о его воле и амбициях лидера, не утративших силу с возрастом. Но, опять же, серость глаз и бледность лица притупляли в нем какую-либо индивидуальность и смешивали его с общей массой.

– Здравствуйте, – поприветствовал я обоих, пожав им руки.

– Надеюсь, Вы никуда не торопитесь? – голос Льва Васильевича был напорист, но дружелюбен.

– Да нет. Последняя электричка до Москвы давно уехала, – пошутил я.

Все рассмеялись.

– Точно подмечено, Алексей. – Иосиф Фёдорович явно был в хорошем настроении. – Может, присядем, пообщаемся.

Мы заняли один из столиков. Я открыл бутылку пива и отглотнул. Кухню закрыли, и в зале никого не осталось.

– Слышал, Вы отличились на производстве. Хорошо. Головой работать тоже надо, не только руками.

– Это оператор Толик мою шутку разрекламировал, как рациональное предложение, – заскромничал я. – Хотя вышло неплохо для всех.

– А Вам, сколько лет, Алексей? – поинтересовался Лев Васильевич.

– Тридцать четыре уже.

– Ха-ха – уже! Только – тридцать четыре. Вся жизнь ещё впереди. Я сюда попал почти в таком же возрасте. Это мы – уже…

– Очень трудно было Вас застать, Алексей, без Ивана, – произнёс загадочно Иосиф Фёдорович.

Я удивлённо поднял брови в безмолвном вопросе.

– Нет-нет. Иван – неплохой человек, просто, о чем пойдёт речь, его присутствие нежелательно в связи со спецификой совершенного им преступления.

– Шпиона?

– Предателя, Алексей. Давайте уж будем называть вещи своими именами. Для англичан он – шпион, а для нас – предатель. Как бы страшно это не звучало. А человек, предавший однажды, может предать ещё раз.

– Ну, значит тема серьёзная, – подытожил я с сарказмом.

– Вы, Алексей, не обижайтесь на нас старых пердунов, – вмешался в разговор Лев Васильевич, – да и Иван здесь не причём. Мы хотим предложить Вам вступить в нашу тайную ячейку.

Я даже закурил, что бы сдержать улыбку. До того это смешно прозвучало.

– И чем же ваша ячейка занимается… в тайне?

– Если просто: мы готовим побег. Очень давно. Поэтому так тщательно и скрупулёзно подходим к выбору кандидатов. Нас уже около пятидесяти человек.

– Что же вы ждали? Когда меня сюда привезут?

– Вы человек с чувством юмора, Алексей. Это тоже хорошо. Унывать здесь и опускать руки, смирившись с судьбой, не стоит. Я понял Ваш намёк. Дело в том, что отсюда сбежать практически невозможно… на первый взгляд. Но если не пороть горячку, а капитально подготовиться, выбрать момент, который будет одним единственным, то попытаться можно. Мы на протяжении двадцати лет собирали и накапливали информацию, вербовали нужных людей, анализировали. И не факт, что добиться цели у нас получится завтра или послезавтра, так как все зависит от множества обстоятельств. Зато у Вас, Алексей, есть все шансы дойти до результата, с учётом Вашего возраста. Да и продолжить наше дело, если мы не доживём, с учётом нашего возраста. Сегодня нам от Вас нужно «да» или «нет». И от ответа будет зависеть наше дальнейшее общение: или мы остаёмся друзьями и забываем этот разговор, или продолжаем совместное сотрудничество.

Лев Васильевич закурил. Повисла пауза. Все ждали моего слова. Я начал говорить, пока ещё с трудом осознавая серьёзность темы:

– Здесь в подземелье около трёхсот человек, и каждый отдал бы полжизни, предложи ему выбраться на свободу. Не пойму, почему в вашей ячейке пятьдесят человек, а не все. Вы ждёте от меня ответа? Конечно, я за побег! Но как? Какими жертвами? Пешком по трупам – увольте. Если есть какой-то серьёзный план, то я целиком и полностью поддержу вас и сделаю всё возможное для его осуществления. Предлагайте.

– Никаких трупов, Алексей! – испуганно произнёс Иосиф Фёдорович, – это исключено. Так Вы с нами?

– Однозначно!

– Очень хорошо.

Лев Васильевич вздохнул с облегчением. Скорее всего, он был главным подпольщиком и нёс на себе весь груз ответственности за кадровую часть ячейки. А вдруг я отказался бы, и ещё сказал, что всех заложу.

– Вам, Алексей, завтра нужно будет зайти в цех и найти фрезеровщика Никона. Скажете ему, что от меня. Он Вам сделает татуировку на внешней выпуклости левой ладони в виде буквы «А». Вроде, как заглавная буква Вашего имени. У нас у всех такие знаки. Они очень популярны в зонах, а здесь только у членов ячейки. Да и подозрения ни у кого не вызывают, а мы друг друга узнаём без лишних разговоров. Это обязательное условие. Вечером встретимся здесь же, и тогда посвятим Вас в детали. Вы согласны?

– Да, согласен. Хорошо, что землю есть не надо для тайного обряда.

Оба старика рассмеялись.

Ещё немного поболтали. Потом заговорщики попрощались и ушли, а я остался допивать пиво. В голову лезли разные планы, реальные и не осуществимые. Хотелось предугадать, что придумали местные «Иерусалимцы». Классический сюжет жизненных ситуаций: если детектив, то обязательно присутствует погоня, если тюрьма, то без побега, или его подготовки – никуда не деться. Все же я оказался прав, когда говорил Ваньке о великом таланте этого народа, будь то легальная область или криминальная – не важно. И пусть у них, или уже, у нас ничего не получится; сама идея, сама организация какого-никакого движения давала надежду. Жизнь приобретала смысл. А это много значило для человека, погребённого на сорок восемь километров под землю до конца своих дней.


Глава 28.

– Вань, а ты зачем родину предал?

Утро следующего дня я начал с прямого вопроса, смягчив интонацию и стараясь не задеть чувства товарища.

– Тебе сон дурной приснился? Чего это ты вдруг заинтересовался?

– Ну, интересно стало. Из корыстных побуждений или из ненависти к советской власти?

– Однозначно не ответишь. Конечно не из ненависти. Сначала подцепили на компромате, стали шантажировать. Потом на «бабки» подсадили. В общем, взяли в разработку. А я к тому времени уже подполковником был, в генштабе служил. Дальше – больше. Не успел оглянуться, как обратного пути нет. Повяз по уши.

– На каком компромате? – не унимался я.

– Ты чего, книгу обо мне писать собрался?

– Да нет. Подумал просто, вдруг ты коммунистов ненавидишь, а мы ведь в одном проходе спим. Может, ты вынашиваешь мысли придушить меня ночью. Я ж бывший член КПСС.

– Дурак ты, а не член. Я сам партийным был. А компромат самый банальный, отработанный всеми разведками мира: пошли с товарищем в ресторан, вроде как мальчишник, выпили естественно. Через некоторое время подсел к нам мужик, интеллигентный, приятной наружности. Разговорились. Угостил хорошим коньяком. Засветил пачку двадцати пяти рублёвок, пояснил, что с севера приехал в Москву погулять… Виталик, друг мой сломался, мы его на такси посадили и домой отправили. А Иннокентий, новый мой знакомый затащил меня к себе в «Националь». Он там номер снимал. Вызвали проституток. Я, как раз с женой в ругани был. Ну и оторвались по полной. Он за все расплачивался. А «халява», сам знаешь, соблазнительная штука. Вот и всё. После показали фото моих героических похождений. Если б они попали в руки начальства или жены… конец. Четыре года сливал им информацию за молчание. Да и платили неплохо. А конец всё равно настал. Вот теперь сижу здесь и отвечаю на бредовые вопросы с утра пораньше. Пошли завтракать, член….

– Слабохарактерный ты, Иван.

– На себя посмотри: босса обогатил, а самому «лоб зелёнкой накрасили».

– Да, ладно, Вань, не обижайся. Пошли в столовую.

Настроение с утра было приподнятое. После вчерашнего разговора мне казалось, будто я приобрёл что-то новое, важное, дорогое. Как если б купил машину, и она сейчас стояла в гараже, а я с нетерпением ждал вечера, чтобы на ней покататься.

Полночи мысленно я придумывал планы побега, но ничего не получалось. Обязательно не сходилась какая-то деталь или обстоятельство. Конечно, старикам было больше известно, чем мне, да и готовились они, как говорили, двадцать лет.

После завтрака, я отделался от Ваньки, и пошёл в цех искать Никона. Дедушка лет за семьдесят, маленького роста, седой, в очках с толстыми линзами меня уже ждал. Мы поздоровались и прошли в каптёрку. Никон достал из стола коробку с механической бритвой, переделанной под татуировочную машинку, и бесцеремонно наколол мне заглавную прописную букву «А», довольно-таки симпатичную. Затем замазал это место солидолом.

– Что б ни загноилась, – пояснил он. – Пару дней смазывай, пока ранка не затянется. И, главное, мой почерк запомни: только такие каллиграфические буквы – наши, а другие могут быть случайные. Начнёшь разговаривать с посторонним человеком и «проколешься». Понятно?

– Ясно. Буду бдительным, – пообещал я.

По дороге в барак мне вдруг представилось, как Иосиф Фёдорович и Никон, дряхлые старики, ковыляют по какому-нибудь тоннелю, уходя в побег. «Зачем им это в таком возрасте? Что они будут делать на свободе? Кто их там ждёт? А кто ждёт меня?» – пробежали мысли в голове. Но я отогнал весь негатив, решив, что главное – вырваться отсюда, а дальше будет видно.

День тянулся бесконечно долго. Ванька, увидев наколку, назвал меня дураком. Я решил немного попозже походатайствовать за него перед подпольщиками. Получалось как-то не по-дружески: меня пригласили в ячейку, а его нет. Не было в его преступлении составляющей потенциального стукача. Глупость, слабоволие, страх, – все это присутствовало, но никак не предательство, в глубоком понимании. Подобное могло случиться с каждым, тем более разводили его на уровне государственных разведок. А они работать умеют.

В обед я не пропускал ни одной левой руки подземельцев. И каково было моё удивление, когда мне вдруг на глаза попались двое с точно такими же татуировками. Саня и Сергей спокойно беседовали после приёма пищи, сидя все за тем же столиком, где я в первый день познакомился с последним. Две каллиграфические буквы «А» и «С» Никоновского почерка красовались у них на внешней выпуклости ладони, подобно моей. Я, кажется, даже покраснел от неожиданности и отвернул взгляд, как будто меня застали за чем-то непристойным. «Значит в нашей бригаде – трое подпольщиков. А где же ещё сорок семь?», – мой мыслительный процесс не останавливался ни на минуту. Но я заставил себя успокоиться и просто дождаться вечера, поняв бесполезность гаданий.


Глава 29.

На встречу пришёл один Лев Васильевич. Время подходило к девяти вечера. Зал столовой был почти пустой, лишь двое подземельцев из другой бригады сидели поодаль, и пили пиво.

– Здравствуйте, Алексей, – он протянул руку. – Приболел наш «Фёдорыч». Простыл. Старость – не радость, – Лев Васильевич расположился на стуле напротив меня, выложил пачку сигарет, спички, как бы давая понять, что он здесь не мимолётом.

Я поздоровался.

– В нашем возрасте каждую простуду считаешь последней, думаешь уже не встанешь на ноги.

– Вот именно, – задумчиво произнёс я.

Мой собеседник кашлянул и учтиво промолчал, вроде, как не заметил моей реплики. Но я продолжил:

– Мне, Лев Васильевич, не понятны ваши движения относительно побега. Скорее всего, для реализации любого плана понадобятся физические силы, и бежать где-то придётся и ползти, наверное,… Просто, я вчера представил вас всех стариков, уходящих в побег, и как бы, картинка не вырисовывается.

– Правильно, Алексей. Мы никуда особо и не собираемся. Уже не собираемся. Время неумолимо крадёт человеческие годы. Задумывалось это двадцать лет назад, но обстоятельства не позволяли воплотить в жизнь нашу идею. Здесь нельзя ошибиться, все нужно делать наверняка. Задача состоит в том, чтобы пробурить шахту до поверхности. А вся проблема заключается в артезианских бассейнах. Они доходят в объёмах до нескольких миллионов кубометров, а высота их наполнения до нескольких сот, а то и тысяч метров. Возьмите хотя бы Западно-Сибирский или Австралийский. Так же они бывают под давлением. Даже если мы герметизируем все электромоторы и электробуры, не факт, что колонна шахты пройдёт ровно прямо. Во-первых, она будет засасывать воду, которая выльется на «железный лёд». К какой экологической катастрофе это приведёт, никто не знает. Во-вторых, её просто может согнуть под давлением, и наши четырнадцать моторов, рассчитанные на силу для твёрдого грунта, а не для водных преград, не смогут её выпрямить. Представьте высоту бассейна в тысячу метров, а шахта двигается сто метров в сутки. Сколько времени понадобится, что бы пройти это расстояние? Сколько воды утечёт за это время? Задачка для первого класса. Хотя, военные и стараются выбирать места, так скажем по суше, но всё равно не рискуют проходить водные слои. Они могут быть не высокие, но объёмные. В общем, полная неизвестность. А рисковать мы не можем, нам будет дан всего один шанс.

– И что же дальше?

– Ждать. Что мы, Алексей, и делаем на протяжении долгих двадцати лет. Ждём, когда шахту начнут бурить в месте, где нет артезианского водоносного слоя или он совсем небольшой. У нас уже всё подготовлено: запас пружины, кабеля, шланги, электромоторы на подмену. Люди – на местах, каждый знает свои обязанности. Ожидаем только информации. Вы знаете, как проходит процесс установки точки закладки?

– Сначала роют шахту, потом отсюда сигнал пускают, а на земле Ванькины «коллеги» определяют местоположение и корректируют.

– Верно, но не полно. До того, как наши разведчики находят точку исходящего сигнала в городе, а примерно где она появится уже известно, они интенсивно начинают искать поблизости подходящий объект недвижимости. Чаще всего это частный дом. Покупают его, не важно, сколько он стоит, на имя какого-нибудь эмигранта, или дипломата или учёного, которые скорее, и не знают реального положения вещей. Просто академия наук или министерство иностранных дел купили недвижимость для своего особо отличившегося сотрудника, где-то в районе Лондона или Нью-Йорка. Затем начинают интересоваться, можно ли пробурить здесь артезианскую скважину, что бы ни зависеть от общего водопровода, подбирают фирму и бурят. Бывает и нелегально, сами арендуют бур. Заодно вычисляют точную глубину залегания, высоту бассейна, его размеры. И только после всего этого передают нам координаты, направление и расстояние. Например: сто пятьдесят двести метров от шахты на северо-восток, глубина – до двух сот метров. Мы даём ещё сто метров страховочных на всякий случай, и завод наверху льёт точную по длине пружину. Там у нас, конечно, связи есть, но договориться сделать её больше на триста метров, будет очень опасно. А здесь внизу отрезать от одной и приварить к другой – в наших силах. Нарастить кабель и шланги тоже не проблема. Один «свой» оператор у нас есть, когда нужно закроет глаза на происходящее. Самое главное – никто ни о чем не догадается до последнего момента.

Лев Васильевич замолчал, закурил.

– Классная идея! – восхищённо произнёс я. – А разве бывают такие места, где нет артезианских вод?

– Где совсем нет, редко, но встречаются. Одно из них по немногим фактам, по некоторой информации, по слухам находится в Турции. Сейчас ждём подтверждения. Анкара вообще, подходит нам по всем параметрам. Отношение с СССР у них не самое лучшее, мягко выражаясь.

Алексей, технический вопрос этого предприятия – только половина всего дела. Вы же понимаете, что никого из вас там, на земле не ждут. И преступления ваши никто не отменял. В лучшем случае посадят пожизненно. Поэтому мы выработали стратегию поведения первых, выбравшихся на свободу. В «челнок» уместится человек двадцать. Все, кто входит в ячейку будут заранее оповещены и приедут на точку в течение дня. Слава Богу, у нас «трамвалётчиков» своих десять человек. Будут собирать всех с «Ленстали» и с других станций.

Первая партия сразу разбегается, а через сутки направляется в их полицию и выставляет себя героями, мол, специально стремились вырваться, дабы предупредить мир о грядущей опасности. Конечно, все будут добровольцами. Кто захочет просто сбежать и забыть обо всем едут в следующих заездах. Пока суд да дело, пока переводчика найдут, пока с компетентными органами свяжутся, пока поедут на место посмотреть, пройдёт ещё полдня, если не больше. За это время многие поднимутся на поверхность. По нашим подсчётам человек двести успевают. А там уже дело каждого: скрываться и попытать счастья самостоятельно наладить жизнь, или сдаться в руки властей. Договорённости по выдаче преступников у наших стран нет. Но будет и вторая небольшая партия, тоже строго добровольная, которая затаится на некоторое время, а потом проберётся в американское посольство, и для подстраховки продублирует информацию там. Основная цель, Алексей, раскрыть этот коммунистический заговор против всего мира. И чем больше наш побег создаст шума в прессе, тем больше шансов у нас у всех выжить.

– Нужно ещё одну партию создать для английского посольства, что бы у каждой страны имелись свои свидетели, – предложил я, возбуждённый азартом от услышанного плана.

– Толковое предложение. Обсудим на досуге.

– А Вы, Лев Васильевич, в какой партии поедете?

– Не знаю, доживу ли,… в первой, наверное. Я ещё не решил. Нас тут, как Вы знаете, много реабилитированных. Так, что если всё раскроется, то и мы отсюда выйдем. А вы «расстрельные» бегите в первую очередь, и уж, замолвите за старых учёных словечко американцам или туркам.

– Замолвим обязательно. Мне очень нравится план побега. Никогда бы не догадался приварить недостающий до свободы кусок шахты. Честно. Гениально! Но, вот, Вы вчера с Иосифом Фёдоровичем Ивана предателем нарекли, хотя я в его преступлении, кроме тупости и глупости, ничего не вижу. А сегодня рассказали мне, как создали пятьдесят точно таких же предателей родины, да ещё по такому супер важному стратегическому делу. В связи с этим напрашиваются естественные вопросы: где гарантия, что вся наша ячейка думает так же, как говорит? Может кто-то считает предательство наихудшим злом, превышающим чувство собственного самосохранения и тягу к свободе. Достаточно одного человека, что бы все провалилось. Следующий вопрос. Какими пряниками или кнутами можно было затянуть в ячейку вольнонаёмного оператора? Развейте мои сомнения, Лев Васильевич. Поверьте, не хочется становиться пушечным мясом на чьём-то поле боя.

– Что ж, Алексей, анализ проведён очень быстро. Значит, своим умом живёте. Это замечательно. А Вы сами сегодня продали бы родину, которой у Вас, в принципе, нет? Страну, которая Вас расстреляла? Разоблачили бы кучку коммунистов, которая минирует всю планету, в обмен на свободу?

Я задумался. И после непродолжительной паузы ответил:

– Ради свободы, наверное, да. Как бы ни по-скотски это звучало.

– Есть хоть одно морально-этическое обстоятельство, которое может остановить Вас?

– Морально-этических обстоятельств очень много, но жизнь и свобода превыше всего.

– Мы готовим побег для всех, а становиться предателем или нет, добровольное дело каждого. Поэтому здесь стопроцентная заинтересованность всех членов ячейки. Тем более, мы очень тщательно на протяжении двадцати лет подходили к каждой кандидатуре. Вас, Алексей, мы выбрали сразу, в силу Вашего возраста. В тридцать четыре года желание покинуть это место и увидеть ещё раз солнце, уверен, больше, чем у кого-то другого, по себе знаю. А самое главное, что здесь незачем играть в шпионов. То есть наш план известен каждому члену ячейки, и все они в курсе, где собирается и сваривается остаток пружины. Мы от каждой шахты по пятьдесят метров отрезаем, тем самым накапливаем нужную длину. И если кто-то думает не так, как говорит, выражаясь Вашими словами, забрали бы её давно уже. Чего выжидать? Она в пятидесяти километрах по Лондонской трассе и метров сто вправо. Здесь не наказывают, поэтому никто не станет вычислять заговорщиков, а просто пресекут деяние.

По поводу оператора Славика. Знаете его? Болтливый такой.

– Да, знаком.

– Он и достаёт нам всю информацию о шахтах. В ячейке уже десять лет. Во-первых, понимает всю важность огласки опасной деятельности коммунистов, во-вторых, сам хочет погеройствовать, вынырнув из-под земли за границей, и на мир посмотреть. Я его понимаю и верю ему, как себе самому.

– Да, и про Ивана ещё. Раскрыть глобально опасный замысел кучки зарвавшихся высокопоставленных чиновников, возомнивших себя Богами, ради спасения миллионов жизней, это немного другое, чем сливать секретную информацию за деньги. Ну, Иосиф Фёдорович и поставил во главу угла преступление Ивана, что бы как-то оправдать наше недоверие к нему. Конечно, очень субъективное недоверие. Но это решение руководства ячейки и Вам, Алексей, не стоит посвящать Ивана в дело раньше времени. Договорились?

– Конечно.

– Надеюсь, развеял я Ваши сомнения?

– Частично. Но, думаю, вновь появятся вопросы.

– Очень даже хорошо. Будем отвечать на все.

– А Вас за что «расстреляли», Лев Васильевич? Уж простите за бесцеремонность.

Он почесал затылок и, улыбнувшись, посмотрел в сторону, как бы вспоминая прошлое.

– Это так давно было, что и извиняться ни к чему. Сорок лет уже прошло, как приговор вступил в силу, и ровно двадцать, как реабилитировали… посмертно. Смешно, да? Нас троих сюда привезли. Лёва с Вадимом, коллеги мои, уже лет десять, как оставили нас, а я вот живой ещё. Вы ведь, Алексей, не знаете что такое физика низких температур?

– Так поверхностно, пару лекций прослушал в институте.

– Порой завидую вам, большинству. Вы хоть понимаете, за что попали сюда в подземелье. А я вот до сих пор в ужасе от случившегося. Наверное, время такое было. Первая в союзе криогенная лаборатория была создана мной и Львом Давидовичем. Уж, о Ландау Вы наверняка слышали. Всё-таки – Нобелевский лауреат. Я работал со многими корифеями от науки, и не только советскими. В общем, долго рассказывать. Забылись мы все тогда, в каком государстве живём, расслабились, ушли полностью в науку. Болтали много лишнего про власть. А вторая мировая уже подкрадывалась. НКВД уделять внимания нам больше стало. У нас же и немцы учёные работали. Опять же, оборонку подключили к институту. Расщеплением ядра атома мы тоже занимались. Засекретили исследования, заборы, охрана, пропускной режим. Кому-то такое положение вещей пришлось по душе, а нам с Ландау, Вайсбергом и многим другим физикам не нравилось быть под пристальным наблюдением. А раз люди из одной группы разделились на две, то обязательно будет и противостояние. Начались склоки, доносы; конечно, не с нашей стороны. Мы в первую и в последнюю очередь – учёные, мы выше всех этих интриг…

Лев Васильевич тяжело вздохнул, достал сигарету, помял её, но прикуривать не стал.

– И вот, Алесей, в августе тридцать седьмого нас арестовали. Естественно, обвинения сфабриковали по доносам. Контрреволюция, саботаж, срыв оборонных заказов. Я все признал. Жена беременная была, вот-вот должна родить. Или расстрел, а Оленьку в лагеря – или альтернатива. Мы с Горитским и Разневичем до последнего дня надеялись, что Ландау и все мировое научное сообщество за нас будут биться, … может они и пытались что-то сделать, но видно не сложилось. А когда оказались на «Ленстали», поняли, что это навсегда. Много учёных здесь сгинуло: Митя Бронштайн, Валя Фокин, да всех перечислять …. Тридцать шесть лет на земле прожил, наукой занимался и сорок лет под землёй. Вот такая судьба.

Ну, а сейчас давайте расходиться. Поздно уже. Вы, Алексей, пока две недели на работе подумайте о нашем теперь общем деле, осознайте всё, примите поближе к сердцу. Может, ещё чего замыслите нового, ведь Вы – мастер анализировать и придумывать. Встретимся здесь, или к нам в барак зайдёте.

Мы попрощались и покинули зал столовой.


Глава 30.

Естественно, до утра я не спал. Биографии Льва Васильевича и Иосифа Фёдоровича заполнили все мои мысли. Конечно, до меня доходили слухи о репрессиях того времени, но я не мог себе представить учёных физиков или геологов в роли врагов народа. Наверное, их умы для страны здесь были нужнее, чем на земле. Поэтому власть и не церемонилась в выборе методов дислокации нужных людей на то или другое место, невзирая на личность и статус человека. С позиции сегодняшнего дня подобные репрессии выглядят очень жестоко, и оправданий им нет. Потому, что жива память о жертвах, живы ещё их родные. Но пройдёт лет сто, и критиковать тех правителей СССР будет уже глупо и не кому. Ведь, тогда надо судить и Петра Первого, и Ивана Грозного, да и многих других царей Руси. Думаю, они не меньше сгубили людских душ, ради общей безопасности своей страны.

Ещё отвлекали ото сна детали побега, не вызывавшие оптимизма. План ячейки выглядел как-то слишком просто для подобного сверх секретного объекта. Почему государство поставило контролировать опасных преступников всего одного человека – «Максимыча»? Понадеялось на единственный вход и выход через «Тунгуску»? На кран с воздухом? Но ведь сами изначально готовились запускать диверсантов на поверхность чужих территорий по новым шахтам. Значит, просчитывали такую возможность. На какой бы глубине не находились люди, мысль человеческая всегда найдёт выход, а воплотить любую идею в жизнь нам здесь ничего не мешает, так как мы подконтрольны сами себе. Подобные варианты должна просчитывать власть наверху, если даже я размышляю в этом направлении. Очень странно. Где-то что-то подземельцы упускают. Надо будет поднять эту тему в следующий раз.

Ждать пришлось недолго. Через три трудовые смены на станции «Хьюстон», во время отдыха, ко мне подошёл Саня и заговорил:

– Вижу ты теперь с нами?

– Не прошло и года, – пошутил я.

– Точно. Ты ещё второй год не разменял даже. Шустро продвигаешься по карьерной лестнице.

– Ты считаешь в ячейке карьеру можно сделать? И какая наивысшая перспектива? Генеральный подпольщик?

– Зря смеёшься. Вот станем героями, и все лавры достанутся старикам нашим. А про нас забудут в скором времени.

– Я не против такого сценария. Пусть забывают. Главное наверх выбраться. Ты, Саш, сам-то веришь в успех нашего предприятия.

– Без веры, Лёха, нельзя жить.

– Я не об этом. Думаешь, там наверху совсем тупые люди сидят, позволят нам реализовать эту идею? Мне кажется, они на несколько шагов вперёд продумывают. Слишком примитивно всё.

– Согласен. Но есть у нас один козырь, о котором не знают наверху. Это – Славик, оператор. Можно сказать, разведчик в глубоком тылу врага. Его сестра работает начальником вольного сверхсекретного технического отдела, который утверждает все механизмы, приспособления, моторы, придуманные нашими иерусалимцами. Они же высчитывают длину пружины на основании полученной от разведки информации. Так вот она, и ещё несколько человек, состоят в ячейке вместе со Славиком около десяти лет. И можно сказать, являются активными её членами. Как тебе такой поворот событий?

– Лев Васильевич ничего не говорил про неё. Как же её завербовали? – я был ошарашен такой новостью.

– Наши евреи внушили Славику, что обладать подобным оружием одной стране нельзя, что такое положение вещей обязательно приведёт к планетарной катастрофе. А он, в свою очередь, рассказал сестре, та согласилась. Вскоре их набралось пять человек, и они объединились с нами. Так что, Леха, поддержка у нас наверху сильная и взаимовыгодная. Некоторые из посвящённых в подземные дела вольных людей, не согласны с политикой СССР по подобной военной доктрине, но боятся высказываться открыто. Да им и не поверит никто, запрут в психушку или, того хуже, к нам сюда опустят. Поэтому ставку сделали на нас. Если с побегом получится и весь мир увидит шахту воочию, то мы и они станем героями. Понятно?

– Не знаю, я думаю, мы недооцениваем КГБ. Здесь каждый прошёл через эту организацию, но почему-то не помнит их тактику и полную осведомлённость во всем.

– Пойми, Лёх, основой безопасности у них является невозможность прохождения водных слоёв земли. Известный всем факт. И если в Турции окажется, что большого артезианского бассейна нет, то они будут уверены в нашей неосведомлённости. Мы не знаем, что наверху сухо, плюс нам выдали пружину строго определённого размера. Работа идёт по плану, ничего подозрительного нет. Как отличить лежачую пружину длиной сорок восемь тысяч метров от пружины длиной сорок семь тысяч семьсот? Не знаешь? Вот и я не представляю «Максимыча» или ещё кого, бегающего с линейкой по «железному льду». Я думаю, особо зацикливаться на дополнительном контроле и охране они не станут. В общем, это единственный шанс. А там, как карта ляжет.

Саня достал пачку сигарет. Мы закурили. На станции никого не было, вся бригада отдыхала в палатке. Шипение воздуха разбавляло шуршание, почти незаметно падающего грунта. Там наверху в тоннеле ребята катили тачки уже не по десять, а по сто метров, что, само собой, сказывалось на частоте сброса.

– Пойдёшь сдаваться? – задал я провокационный вопрос.

– А ты?

– Я не знаю. Не решил ещё.

– Если половина сдастся, то вторая половина будет вне закона. Усекаешь? То есть, первые честные, бескорыстные, с благими вестями, а остальные обыкновенные уголовники – им бы только сбежать. Поймают, снова тюрьма. В общем, времени ещё полно на раздумье.

– А где дорога на «Анкару» проходит?

– По этой же трассе три тысячи километров, где-то под Москвой поворот на юг, и ещё полторы тысячи. Мы проскакиваем три ответвления, когда сюда едем. Один путь в Анкару и два в Европу. Их уже заканчивают. Добираться поближе будет. Сразу после Америки – Франция, ФРГ и Турция – три точки одновременно начнём.

– Понятно.

Мы ещё немного пообщались и ушли в палатку готовиться к рабочей смене.

Разговор с бригадиром о побеге, конечно, убедил меня, но осадок реальности положения вещей остался. Страх перед КГБ не давал покоя. Вернее не страх, а понимание профессионализма этой конторы. Если всё получится, высокопоставленные головы полетят в массовом порядке. Опять же, не хотелось выглядеть «Фомой неверующим». Плюс мысль о положительном исходе дела согревала душу, с ней не так тяжело было вновь подниматься в тоннель и вкалывать по двенадцать часов.

Ох уж это, всеобъемлющее чувство надежды!


Глава 31.

Как-то незаметно подошла моя годовщина. Мы с Ванькой, Жорой и Володей отметили её в столовой пивом с рыбкой. Воблу «Максимыч» завозил сюда шикарную, жирную с икрой. На свободе такую рыбу не везде встретишь. Посидели допоздна, посмеялись. Я единственный из всей компании входил в подполье, так что темы были отвлечённые и не касающиеся побега.

Работа в тоннелях подходила к концу. В «Нью-Йорке» в последние смены, мы окончательно уложили и скрепили бетонные кольца. Выложили кирпичом и заштукатурили тупики трёх ответвлений. Все ждали прибытия «груза». Так называли бомбы. Поговаривали, что их усовершенствовали: они стали компактней и мощнее. Поэтому и тоннелей вырыли на один меньше. По новой технологии будем закладывать две разрывные вместо трёх, и одну термоядерную. Конечно, мне не терпелось увидеть эти заряды, спасшие нас от высшей меры наказания, и ставшие потенциальными «могильщиками» всего остального мира. Да и другие «расстрельные», хотя раньше встречались с ними, тоже не без интереса спрашивали, когда их опустят. В общем, ожидаемое событие можно было смело назвать значимым.

И вот, наконец, лифтёр «Харон», появившийся на обеде в последний день нашего двухнедельного отпуска, объявил:

– Везут! Через пару часов платформа подойдёт.

Народу на «Ленстали» собралось много. С бараков, цехов, гаража, подземельцы вышли наружу и заполонили почти все газоны и дороги. В окнах второго этажа «Иерусалима», облокотившись на подоконники, примостились старые учёные, где по двое, а где и по три человека.

– Глупые люди! – произнёс за моей спиной Ванька. – Сейчас сюда девяносто тонн взрывчатки опустят, и вместо того, что бы бежать, сломя голову, мы, наоборот, норовим поближе подойти.

– Просто нам праздника не хватает. Собраться на демонстрацию по какому-нибудь поводу, – заступился я за всех. – Опять же мы верим в безопасность и надёжность наших технологий. Ничто не может взорваться само собой, пока ему не прикажут.

– Ну-ну, – Иван ехидно ухмыльнулся.

Под крышей станции показался низ площадки. Ропот прокатился по толпе. Очень медленно платформа опускалась на «железный лёд». Вскоре мы увидели и сами бомбы. Их было девять штук. Цилиндрической формы, где-то полтора метра в диаметре и пять в длину, покрашенные в чёрный цвет, они равномерно расположились по всей площади окружности. Каждая стояла вертикально в собственной колеснице из четырёх колёс. Тут же сбоку находился дугообразный зубчатый механизм, служащий для смены положения мины в горизонтальное состояние. Они не походили на снаряды из-за отсутствия заострённого конуса с одной стороны. Скорее их можно было сравнить с удлинёнными бочками или короткими толстыми трубами. На каждую бомбу внизу через трафарет краской нанесли какие-то мелкие цифры, похожие на номер и серию. Я даже зачем-то запомнил один из них: «№ 12. 254.. 37. 666». Три из девяти мин отличались выпуклым литьём на их стенке, во всю длину драконом, испускающим огонь из пасти. Как не трудно было догадаться, они и являлись водородными.

– Почему дракон? – поинтересовался я у Ивана.

– Наверное, чтобы подозрение пало на Китай, если потом после взрыва начнут исследовать. Помню на «китайских бомбах» было что-то американское.

Толи осознание смертоносного содержимого этих «монстров», толи сам их вид внушал страх и трепет. Наступившую тишину на «Ленстали» прервал Николай Максимович, появившийся непонятно откуда. Он поднялся на прицеп «трамволёта», стоявшего здесь же на дороге недалеко от цеха, и произнёс речь:

– Граждане осуждённые, товарищи, друзья! Мы почти закончили ещё три больших объекта. Была проведена невероятная по объёму работа, невзирая на огромное расстояние от «Тунгуски». Всё, что мы делаем, очень важно для нашей страны. Поэтому я от лица ЦК КПСС и правительства благодарю вас за добросовестный труд, самоотдачу и терпение. Отдельно хочу отметить хорошую дисциплину в коллективе. Мне поручено объявить нашему контингенту, что после полного окончания работ в Америке, каждый будет отмечен индивидуально личным подарком. Прошу бригадиров составить список пожеланий. В пределах разумного, конечно. Женщины и прогулки по вечерней Москве исключены.

Смех прозвучал в толпе.

– А под Москвой можно?! – выкрикнул кто-то.

– Под Москвой организуем, – «Максимыч» улыбнулся. – Ещё раз говорю вам огромное спасибо за проделанную работу, и так же хочу заверить в том, что никогда и не при каких обстоятельствах наша страна не применит подобное оружие первой. Руководство просило меня особо подчеркнуть позицию партии и государства по данному вопросу. Мы с вами, друзья, защитники, а не убийцы. Прошу всех об этом помнить.

Аплодисментов не прозвучало. Речь, конечно, всем понравилась, но рукоплескать здесь считалось ниже достоинства «расстрельных». Все же «Ленсталь» – не Дворец съездов, а комендант – не Генеральный секретарь.

Бомбы аккуратно погрузили на «трамволёты» по две штуки на каждый, предварительно переведя их в горизонтальное положение, и закрепили перетяжными ремнями.

– Что закажешь? – спросил Ванька.

– Ты о чём?

– Ну, подарок, какой хочешь?

– Я не думал даже. А что обычно заказывают?

– Не знаю. «Максимыч первый раз такую акцию проводит.

– Чего, Вань, правда, пожелать? Всё есть. Еда классная, курить валом, даже пиво имеется. «Шмотки» модные? Так выпендриваться не перед кем. Баб нельзя, «Жигули» – тоже. Дачу за станцией не построишь. Я ничего толкового придумать не могу вот прямо сейчас.

– А у меня есть задумка, – Иван мечтательно поднял глаза вверх, – Хочу велосипед.

– Счастливый ты! А я не хочу велосипед. Уж проси лучше мопед или мотоцикл. Всё равно ничего не получишь.

– Попробовать надо.

– Попробуй.

Мы проводили взглядом последний, отъезжающий со станции «груз» и начали расходиться. «Ленсталь» приобрела свой привычный безлюдный вид.


Глава 32.

После ужина меня позвали в «Иерусалим». Иосиф Фёдорович, Лев Васильевич, Саня и Сергей расположились в креслах за журнальным столиком в общественной комнате отдыха. Я поздоровался со всеми за руку и тоже присел на свободное место.

– Что ж, все в сборе, – взял слово Лев Васильевич, – тогда начнём. Хочу объявить, что мы выходим на финишную прямую. Пришла информация сверху: Германия – сорок три метра высота артезианского бассейна, Франция – двадцать шесть и Турция – тринадцать. Как мы и ожидали, Анкара подходит для нашего плана лучше других. Воду должны пройти за три-четыре часа. Всю вычерпать не успеем. Удлинением пружины сейчас занимаются наши сварщики; и через пару дней она уже будет на точке. Добавили триста пятьдесят метров, сколько было. Должно хватить. Все моторы укомплектованы герметичными резиновыми прокладками, визуально от стандартных они ничем не отличаются. Славик уже два дня, как заступил на вахту, и собирает свою будку. Дорожники со сварщиками установили предварительные направляющие швеллера, четырнадцать больших моторов и подготовили площадки для приёма пружины. Ваша бригада послезавтра попадёт в Турцию, мы аккуратно это устроили. Основной задачей для вас будет незаметно от остальных рабочих подвезти бульдозером и смешать в общую кучу четыре катушки. Две с кабелем по триста пятьдесят метров, на пятьдесят больше стандартных. И две с тросом и шлангами по сто семьдесят пять, тоже на двадцать пять метров больше каждая. Нужно проследить, что бы никто ни заметил разницы и количества. Я думаю, не надо объяснять исключительную важность начального этапа. От первых дней работы будет зависеть успех нашей двадцатилетней мечты. Не подведите нас, ребята.

Лев Васильевич чуть не расплакался, во всяком случае, мне так показалось. Все закурили.

– Вопросы есть какие-нибудь? – поинтересовался Иосиф Фёдорович.

– А мы в Америку больше не поедем? – спросил я.

– Нет, – ответил Саня. – Там сменщики закончат. За пару дней раскатают «драконов» по тупикам. После дорожники приберут всё и передадут объекты военным. Мы полностью переключаемся на новые точки.

– Ладно. Другой вопрос. Если излишки всё же заметит кто-то из бригады? В расход свидетеля? – сыронизировал я.

– Не тупи, Лёха, – вмешался в разговор Серёга, – Мы уже с Саней продумали план действий. Там кроме нас и Маги никого не будет. А его как-нибудь обманем.

– А вы знаете, друзья, это очень хороший вопрос, – Лев Васильевич выдержал задумчивую паузу, – Алексей прав. Всякое может случиться в процессе. И мы никогда не обсуждали такой вариант. Я вижу выход из подобной ситуации только один: честно рассказать человеку о плане и привлечь его на нашу сторону. А здесь на «Ленстали» мы проведём с ним основательную агитационную работу.

– А вдруг случайным свидетелем окажется Ванька? – не унимался я.

Тут уже вмешался Иосиф Фёдорович:

– Да поймите, Алексей. Не враг нам Иван. И придёт время, он один из первых узнает про побег. Но так сложилось, что нет у нас взаимной симпатии и тяги друг к другу. Конечно, если он заподозрит что-то, никаких исключений быть не может – будем привлекать его в ячейку.

– Хорошо. Это я так, на всякий случай спросил. Неохота товарища убивать, окажись он не в том месте и не в то время.

– Всё шутите, Алексей, – Лев Васильевич явно не был расположен к юмору. – В дополнении скажу: если основная подготовка завершится успешно без эксцессов, и пружина пойдёт в грунт в штатном режиме, то на год и четыре месяца забываем о нашем плане полностью. Как будто и не существует его вообще. Ясно?

– Не суетись ты так, «Василич», – деловито произнёс бригадир, – все заинтересованы в удачном исходе не меньше твоего, ребята будут стараться, и уверен, никто не облажается. А там, как Бог даст.

– На Бога надейся, а сам не плошай. Давайте уже заканчивать, – Иосиф Фёдорович подвёл черту под разговором.

Мы попрощались. Старики в очередной раз пожелали нам удачи и проводили до дверей.

Я очень хорошо понимал их. Тяжело наблюдать со стороны, когда твою идею, твой план, твоё детище исполняют другие. А ты не можешь участвовать в основном процессе в силу своего возраста. С одной стороны меня переполняло чувство жалости к ним, а с другой – чувство восхищения и гордости. Столько лет готовиться к побегу, додуматься отрезать по кусочкам и накапливать пружину, кабель и трос. Сколько надо иметь выдержки, мудрости, самопожертвования, что бы ни сорваться и не начать реализовывать свой план раньше времени, которого у них оставалось совсем немного. Старость наступила быстрее, чем желанный миг ещё раз вдохнуть полной грудью свежий воздух и увидеть живое солнце.

Мы разошлись по баракам. Искусственная ночь на «Ленстали» ещё не наступила, и в нашей секции было оживлённо. Собравшаяся компания из десяти человек шумно составляла списки подарков. Казалось бы, что нужно человеку абсолютно изолированному от внешнего мира и уравнённого в правах между собой на небольшом замкнутом пространстве; живущего, можно сказать, в коммуне, где всё у всех почти одинаковое, даже лица со временем приобретают один и тот же цвет. Но нет. Природу людей не изменить. Прочитав список, я был шокирован фантазией подземельцев: Ванька, как мы уже знаем, пожелал велосипед. Жора – пневматическую винтовку и сто коробок пулек. Володя – американские джинсы фирмы «Levi Strauss». Мага – тысячу пластинок жевательной резинки. Женька – кресло-качалку. Кто-то заказал котёнка, кто-то щенка. Часы, фотоаппараты и даже большую игрушечную железную дорогу. И все это мужики от сорока пяти лет и выше.

Володькин, выбор мне показался самым практичным, и я тоже вписал своё желание получить американский джинсовый костюм любой фирмы. Вдруг повезёт пощеголять в нем по Турции.

Через три дня хитрый «Максимыч» напечатал списки и повесил их в столовой. Смеялись все друг над другом ещё около недели.


Глава 33.

Станция «Анкара» – близнец всех остальных, ничем не удивила. Та же обстановка, те же механизмы и та же транспортерная лента. Доехали за пятнадцать часов, и в сравнении с «Америкой», совсем не устали. Саня распределял людей. Основная работа заключалась в монтаже оборудования, то есть крепление подвижного металлического кольца с шестьюдесятью шестью электромоторами к пружине-шахте, которую дорожники с утра загнали двумя бульдозерами и «трамволётами-тягачами» на станцию и выставили вертикально между швеллерами на исходную точку. Бригадир всю дорогу расписывал график и план работы и сейчас чётко отдавал команды:

– Лёха будет работать с Магой на первом бульдозере. Я с Серёгой на втором за станцией. Иван, Жора и Женя займутся лебёдкой…

В течение пятнадцати минут двадцать человек были трудоустроены. Меня в детали тайного плана не посвятили, Саня с Серёгой весь процесс взяли на себя. Моя задача состояла в том, что бы выполнять приказы и приглядывать за «не нашим» бульдозеристом. Если он вдруг вздумает считать катушки, я должен буду любыми путями отвлечь его.

Как обычно, без проволочек и перекуров, мужики принялись за работу. Я взял рюкзак, запрыгнул в кабину к Магомету, и мы вчетвером на двух бульдозерах выехали за брезентовые ворота. Здесь на большой площади находились деревянные катушки с временным силовым кабелем, подающим напряжение на платформу. Он имел меньшее сечение, и поэтому в пятиметровых катушках его умещалось больше. По моим подсчётам их должно быть пятьдесят штук по тысячу метров. Чуть в стороне стоял барабан поменьше с тонким, но очень прочным металлическим телефонным проводом, оборудованный электромотором, и тут же небольшая освещённая будка с полевым военным телефоном на столе.

Кабина бульдозера была рассчитана на одно сидячее место, и довольно таки тесноватая, но в углу находились два железных ящика для инструмента, на них я и присел. Вот только рюкзак мешался. И пока Мага наблюдал, как Саня и Серёга крепят конец кабеля к его машине и налаживают громкую связь, протаскивая телефонный шнур вовнутрь кабины, я открыл один ящик, что бы убрать туда свои пожитки. На моё удивление, вместо инструмента я увидел целый клад золотых самородков. Если у меня скопилось около килограмма, то здесь находилось, по меньшей мере, около десяти. Магомед заметил несанкционированное проникновение в его частную собственность и посмотрел на меня. Ох уж этот взгляд! Мне вспомнились глаза, которые смотрели на меня в луче фонаря в «Хьюстоне». Только тогда они излучали удовольствие победителя, а теперь удивление и, даже какой-то, испуг. Я не стал оправдываться, положил свой рюкзак поверх золота и закрыл ящик.

– Как слышно? – голос Сани громко прозвучал в замкнутом пространстве.

– Отлично! – ответил я.

Мы поехали. Довольно быстро.

– Мага, ты не зацикливайся на спидометре. Я тебе буду сам говорить, когда останавливаться, – бригадир явно пытался навязать ему свою тактику, понятную в данной ситуации только мне.

– Ладно, – согласился, ничего не подозревающий, Магомет и снова посмотрел на меня. Вроде как хотел что-то сказать, но голос Сани прервал его мысли.

– Стоп! – прозвучала команда в динамике через тысячу метров. – Иду соединять кабель!

– Поехали! – буквально спустя минуту послышался голос бригадира.

Сергей подвозил катушки на исходную точку и забирал пустые. Его бульдозер был переоборудован. Вместо отвала приспособили вилы, как у погрузчика. Саня соединял кабель специальными переходниками, уже запаянными на каждом его конце. Мага все это буксировал к концу пружины. Я, как-то оказался не удел. Конечно смысл плана, разработанного ребятами, становился очевидным: они занимались нашим делом совершенно свободно без свидетелей; могли сколько угодно привезти и увезти катушек. Но мне было обидно. Хотелось более активного участия.

Пришлось всю дорогу рассказывать Магомету всякие небылицы и выслушивать его причудливые повествования. Судьба дагестанца оказалась тоже не завидная. «Расстреляли» Магу за убийство четверых земляков, приставших к нему на свадьбе. Бывший борец, мастер спорта по самбо в пьяной драке сломал всем нападавшим шейные позвонки голыми руками. И хотя было доказано, что он защищался, высшей меры наказания избежать не удалось. Во всяком случае, с его слов.

Десять часов мы буксировали кабель в конец пружины. Здесь территория освещалась прожекторами. Неподалёку стояла платформа с цистерной, про которую рассказывал Ванька. На ней умещались насосная станция и распределительный электрический шкаф. Катушки, расположившиеся на большой площади, казались одним огромным массивом. Опасения Льва Васильевича были слишком преувеличены. Тут черт ногу сломит. Они не поддавались счёту, если только не подняться на какую-нибудь высоту. Но возвышенности поблизости отсутствовали. Даже крыши бульдозера не хватало, что бы, забравшись на неё, увидеть полностью всю картину.

Саня с Серёгой были на пути к нам. Мага, отсоединив кабель, заправил цистерну бульдозера воздухом и снова залез в кабину.

– Это сменщик золото копит. Не может с ним расстаться никак, – оправдываясь, произнёс он, отключив предварительно громкую связь.

– А мне-то чего? Копит и пусть себе копит. Вот только смысла не вижу. Или он с «Максимычем» договорился? – идея «подколоть» Магомета, отомстить за злую шутку, пришла молниеносно.

– О чём договорился?

– Да так… ни о чём. Забудь.

– Лёша, ты не правильно поступаешь. Начал говорить, то продолжай.

– Это ж не твоё золото, а сменщика. Вот с ним и пообщаюсь.

Мага замялся, поёрзал на сиденье, закурил.

– А если оно наше на двоих?

– Ну, тогда точно забудь. «Максимыч» с двумя никогда дел иметь не будет.

Я встал, снова достал рюкзак, натянул маску и пошёл осматривать местность. Интрига запущена, нужно было выдержать паузу.

Катушки напоминали армию круглых исполинов-воинов, выстроившихся в ровные ряды и ожидающих в безмолвной тишине приказа к наступлению. Каждая была подвешена на оси и находилась в коробе с треугольными стенками по бокам. Обойдя их все, я ещё раз убедился, что определить визуально количество фактически невозможно.

Вскоре показался второй бульдозер с телефонной будкой и, намотанным заново барабаном, на вилах. Быстро все разгрузили. Серёга подтащил три стандартные катушки поближе к концу шахты. Теперь осталось все повторить, только с интервалом в сто пятьдесят метров. Я и Саня подцепили концы кабеля и троса к специальному креплению сзади цистерны бульдозера.

Трос отличался от кабеля. Был тяжелее, и место в катушке занимал в два раза больше. Сантиметров пять в диаметре, он представлял собой витую из толстой проволоки оболочку с, пропущенными внутри шлангами. Их не было видно, но из стыковочного наконечника торчали две металлические трубки, которые, соответственно, входили в отверстия, расположенные в последующем наконечнике. Кольцо с резьбой на одном конце закручивалось поверх другого специальным полукруглым ключом, стягивая и закрепляя их. Кусок этого троса, с приспособленным на одном конце зажжённым фонарём сыграл роль змеи тогда под Хьюстоном.

Наладили связь. Мага заехал прямо внутрь пружины, утягивая за собой оба конца и телефонный шнур. А я остался заниматься состыковкой вместе с заговорщиками.

План, разработанный ребятами, оказался и впрямь безупречным. Серёга дождался, пока первый бульдозер уедет на несколько километров, затем подтянул откуда-то из мрака оставшиеся заветные три катушки, и установил на исходную позицию. Задержка была почти незаметной. Магомет ничего не заподозрил. Да и не смог бы. Его голова была занята другим. Все, кто копил самородки, понимали бесполезность и глупость подобного занятия. Реализовать их не представится возможности никогда. От жадности, они хранили их до какой-то поры, грея душу сознанием обладания богатством, и потом все равно отдавали начальнику. А я своими намёками зародил надежду в голове Маги, что его накопления могут каким-то образом иметь ценность, только нужно договориться с «Максимычем». У меня не было чёткого плана розыгрыша, но желание поквитаться вселяло уверенность, ведь импровизировать я тоже умел.


Глава 34.

Саня повернулся ко мне и показал большой палец, поднятый вверх. Выражение его лица за маской я не видел, но глаза излучали радость. Дело было сделано!

«Вот и всё», – пролетело в мыслях, – «Начальный фундамент побега заложен. Чуть больше года, и я могу оказаться на поверхности, на свободе. Неужели у нас получится?» Сомнения не покидали меня ни на минуту, хотя и предпосылок к ним не было. Процесс шёл по плану спокойно без отклонений и сбоев.

Бригадир дал команду по телефону на пятнадцатиминутный перерыв на обед. Мы с ним зашли в будку, подсоединённую заранее к воздухопроводу, а бульдозеристы остались в своих кабинах.

– Поздравляю, Алексей Дмитриевич, с удачным завершением первого этапа! – нарочито официально произнёс Саня. Настроение у него было приподнятое.

– И Вас, Александр Фёдорович, с тем же, – подыграл я и сразу атаковал появившимися вопросами. – Вот не пойму только, смогут ли двадцать человек по незакреплённой шахте проехать? Ведь штыри забить мы не успеваем, как мне думается.

– Потихонечку. Должна выдержать. Крепления чисто из страховки делают для длительного пользования. А вот буры будем уже на месте демонтировать.

– Саня, представь, что шахта вылезет где-нибудь в полицейском участке. Они с испугу и гранату могут кинуть, пока мы подниматься будем.

– Могут. Все может быть. Риск присутствует всегда. Но по поводу нежеланных свидетелей на поверхности, Славик кое-что придумал. Он в один из микрофонов вставил динамик. Вроде двусторонней связи, как в челноке. Азербайджанец у нас в ячейке есть, у них с турками язык похожий, будет переговорщиком в случае чего. Да и после запуска сигнала где-то за метров семьсот, наши наверху какую-нибудь информацию раздобудут, если повезёт, конечно. Тогда точно будем знать.

Саня открыл банку тушёнки, порезал хлеб и передал нож мне.

– Я тебя понимаю, Лёха, ты хочешь просчитать все негативные варианты за пару недель или месяцев, но пойми, всего никогда не предугадаешь. Наши старики уже двадцать лет каждую деталь по полочкам раскладывают и то не исключают провала. Но все равно, ты спрашивай, когда нужно, одна голова хорошо, а две лучше.

После каждого разговора с бригадиром мой скептицизм намного уменьшался. Или Саня приводил достаточно убедительные аргументы, или, просто, меня, как маленького ребёнка, нужно было постоянно стимулировать положительными доводами. И чтобы отвлечься от темы, я задал другой вопрос:

– Сань, а тебя за что «расстреляли»? У кого ни спрашиваю, никто не знает. Или это секрет?

– Не секрет. Просто я стараюсь не распространяться о своём деле. Тебе расскажу, как вроде товарищу по партии, то есть по ячейке. Да и дела-то никакого не было. Сфабриковали суки и подвели под расстрел. Сам я из Новочеркасска. Слышал о таком городе?

– Это где бунт произошёл в шестьдесят втором году? Про него мало что известно. Вроде как засекретили всю информацию.

– Вот именно. За этот бунт мы и рассчитались сполна. Сделали козлами отпущения. Нас семерых, на кого смогли компромат из прошлого отыскать, «поставили к стенке». Вроде как зачинщиками объявили. Пятерых в расход пустили, а нас с Серёгой сюда привезли.

– С нашим Серёгой бульдозеристом?

– Да. Мы с ним подельники. Я в войну пацаном был. Когда немцы пришли в Новочеркасск, сбежал в Ростов, чтобы не забрали в Германию. Там затеряться легче было. Бродяжничал. А в сорок третьем, когда наши войска город отбили, вступил в армию. Мне пару лет не хватало до совершеннолетия. Прикинулся сиротой, поплакался майору. И он меня в разведку пристроил. Повезло, можно сказать. Форму выдали, паёк, – всё, как положено. После войны вернулся к матери в Новочеркасск, пошёл на завод работать, поступил в институт на заочный факультет, спортом занялся, боксом. Начальником цеха поставили после учёбы. В пятьдесят третьем напились с друзьями и устроили драку на танцах в парке. Я одного избил хорошенько, челюсть выбил, по заслугам конечно. А он сынком оказался какого-то партийного босса. Ну и пять лет – «как с куста». Отсидел, вышел. Меня снова на завод взяли слесарем. Тогда на электровозостроительном всех подряд брали на работу, и судимых, в том числе тоже. Через пару лет женился, сын родился ….

Саня замолчал, достал ещё одну сигарету и прикурил. Я не стал его перебивать вопросами.

– Ну а дальше все хуже и хуже было жить, работа тяжёлая, условий быта никаких. Ютились в бараке в комнате вчетвером, мама с нами жила. Отец с фронта не вернулся. Продукты дорожать стали, зарплату урезали. А в начале июня шестьдесят второго, терпение рабочих закончилось. Сначала устроили саботаж, перестав работать, затем толпой пошли в правление. Мы с Серёгой, конечно – в первых рядах. Там «Курочка», директор завода ещё масла в огонь подлил своим пренебрежением к людям. Кто-то крикнул, что немцы в войну гуманней были, чем сегодняшняя власть. Вот он и сорвался до оскорблений и унижений. Дальше – больше. Бучу мы заварили не слабую, с баррикадами с захватом поезда. В конце концов, покрошили нас из автоматов. А меня и ребят под статью, бандитизм.

– Говорят, человек сто расстреляли и детей тоже вроде. Это я от своего начальника слышал. Конечно, строго в застольных разговорах.

– Не знаю, не считал. Трупов много на площади было. И женщины и дети. Может сто, а может и больше. Нас почти сразу забрали.

– Да, жёстко с вами обошлись. Не пойму только за что высшую меру наказания применять. Ведь вы же не убили никого.

– Ну и они нас не убили. Видишь, живой стою, – Саня улыбнулся, – А скоро, может, с тобой коньячку на свободе попьём, если Бог даст выбраться отсюда. Ты особо не болтай про мою биографию. Ни к чему. Думай лучше о нашем общем деле.

– Хорошо.

Вскоре Мага объявил по громкой связи, что подцепил концы к лебёдке и идёт пешком в «Анкару» дать команду тянуть. Бульдозер мог ехать только по лежачей пружине и поэтому за триста метров, до подъёма шахты перед входом в брезентовую стену, эстафету по затягиванию кабеля и троса перехватывала лебёдка, установленная на площадке, где прикручивали пластины. Серёга подвёз на исходную позицию три последние катушки, а я включил мотор на барабане, который очень быстро стал сматывать телефонный шнур. Связи не осталось, и последние метры отсчитывали уже люди на станции, оставляя нам запас и время для соединения с кабелем, протянутым по «железному льду».

Монтаж всей системы был наработан ребятами до автоматизма, что удивляло и одновременно вызывало уважение. Около двадцати часов нам потребовалось для завершения сборки шахты, и соединения её с платформой.

Мы возвращались на станцию «Анкара». Трое из четверых находились в хорошем настроении, появившимся вместе с чувством исполненного долга. Мага молчал. Но я прекрасно понимал, что у него творится на душе и тоже сидел молча. Наконец он не выдержал:

– Лёша, я соврал. Это моё золото.

– Поздравляю. Ты очень богатый человек.

– Не пей кровь, скажи зачем «Максимычу» золото. О чем с ним можно договориться?

– Я не могу разглашать чужие тайны. Это секретная информация. Касается только меня и начальника.

– Но ты же уже сказал.

– Да, «ляпнул» не подумавши. Показалось «Максимыч» ещё с кем-то сделку заключил за моей спиной. А, вообще, прости, Мага, рассказать не могу.

– Тогда я после вахты сам зайду к начальнику и спрошу, как можно использовать золото. Скажу, что ты мне посоветовал.

– Теперь ты не правильно поступаешь. Это шантаж, – я повесил на лицо обиженную гримасу, а в уме формулировал вновь появившийся план розыгрыша.

После продолжительной паузы я заговорил:

– Хорошо, Мага. Ты сейчас добровольно хочешь записаться в свидетели чужого секрета. Но и ответственность на тебя ложится опасная, если ты кому-нибудь расскажешь, то сам можешь пострадать. Ты понимаешь это?

– Я согласен. Второй раз не расстреляют.

– Не знаю, не знаю. В общем, наш начальник – хороший друг моего бывшего босса на воле, – серьёзность моего лица не оставляла шансов для сомнений, – Даже вроде родственник дальний. Конечно, освободить меня отсюда по блату он не может, это не реально, но перевести в операторы с возможностью проживания на земле в его силах. Опять же без каких либо прав на передвижения по стране и связи с внешним миром кроме посёлка. Но чтобы сделать это, ему нужно подкупить генерала Смирнова, управляющего всем контингентом наверху и внизу. Пятьдесят килограммов неучтённого золота – цена моей полу свободы. Я уже набрал около килограмма приблизительно, а когда увидел твои самородки, подумал, что «Максимыч» меня обманывает, и уже договорился с тобой.

Магомет молчал. Но мне казалось, что я даже вижу, как в его черепе носятся с бешеной скоростью нейроны, выискивая варианты, какую выгоду можно получить для себя, обладая новой секретной информацией. Конечно, моя затея была кощунственной. Играть на самых святых чувствах человека, заключённого пожизненно, разыгрывать надежду выбраться из подземелья, было не правильно. Но уж слишком сильно преобладало желание сравнять счёт.

– Ты не сможешь набрать пятьдесят килограмм, – наконец заговорил он. – Или будешь копить лет двадцать. Есть лучше вариант.

– Предлагай.

– Я за три месяца наберу сто кило нам двоим, а ты походатайствуешь за меня перед «Максимычем».

– Странно. Я, значит, двадцать лет буду копить, а ты можешь за три месяца набрать в два раза больше. Мага, может ты жилу золотую нашёл где-то?

– Ладно. Ты мне раскрыл тайну, и я тебе расскажу. Здесь у каждого есть золотишко. Мы периодически играем на него в карты или в нарды. Если ты увидишь рядом с игроками разложенные спички, будь уверен, играют на золото. Я классно играю в нарды, и думаю сто килограмм мне под силу выиграть. Тебе ничего не нужно будет делать, лишь решить вопрос с начальником.

– Интересный вариант. Я думаю «Максимыч» «клюнет» на это. Договорились.

Бульдозер поехал быстрее. Теперь и у Магомета появилось хорошее настроение. Надолго ли?


Глава 35.

Прошёл год. Для кого-то он пролетел, как обычно незаметно, по размеренному и накатанному графику. Для нас же, посвящённых в план побега, он тянулся вечность. И чем ближе подходил заветный час, тем тяжелее было на душе. Многие стали раздражительными. Ожидание неизвестного – страшное чувство. Старики нас частенько собирали вместе, подбадривали, просили крепиться и не показывать на людях своё настроение. Они, как профессиональные психологи внушали нам спокойствие, хотя и сами были на взводе. Эти встречи помогали. И мы держались.

Николай Максимович выполнил обещания на сто процентов. Все получили подарки в точности, как заказывали. Я ничего не понимал в стратегии нашего начальства. Моя мама назвала бы это баловством. Зачем зацикливаться на поощрениях и исполнять, казалось бы, глупые наивные прихоти, когда можно просто проигнорировать и отделаться чем-то более обыденным. Скорее всего, это личная заслуга «Максимыча». Или нас, правда, берегли, как священное стадо овец. Не знаю до сих пор. За два с небольшим года на «Ленсталь» опустили всего четверых «расстрельных». Может, сказывалась нехватка «кадров». Ведь в стране тогда был «застойный период». «Мокрого», одного из моих попутчиков сюда, я больше не видел. Наверное, не прошёл психологов, и его приговор привели в исполнение. Капитана Шпагина спустили примерно через месяц после меня и трудоустроили в дорожную бригаду. Мы с ним почти не встречались. «Иерусалимцы» почему-то не приняли его в ячейку. Сказали, что слишком он заражён коммунистической идеей. А мне, вот, повезло. Мало того, что до сих пор жив, да ещё готовлюсь к побегу на свободу. Пути Господни неисповедимы!

Магомет за три месяца обыграл почти всех в нарды и набрал обещанные сто килограмм золота. Я благородно отдал ему свои самородки без игры. И вскоре он по моей команде занёс все это добро начальнику.

– Ты только ничего не говори «Максимычу», его кабинет прослушивается. Молча завези и уходи, он в курсе всего, – напутствовал я.

Мы с ребятами смотрели в окно, как он катил перед собой тележку откуда-то из цеха, и смеялись, представляя лицо начальника, увидевшего такую кучу золота. Потом были разборки. Николай Максимыч вызвал Саню, и они вместе начали «пытать» Магу. Тот держался стойко и меня не выдал, но, конечно, обо всем догадался. А вскоре эта история облетела весь «Железный ГУЛАГ». Мага стал героем. Версия начальства звучала так: «Бероев Магомет, проявил личную сознательность, и в честной спортивной борьбе победил алчность некоторых осуждённых, а весь выигрыш вернул государству». Он по настоящему, начал гордиться своим поступком. Мага улыбался всем, кто подходил его похвалить, и лишь заметив меня, лицо его кардинально менялось.

– Один – один. Без обид, Мага, – как-то в столовой я шепнул ему на ухо.

Через некоторое время, правда, конечно, всё равно всплыла. Толи кто-то из моих друзей проболтался, толи сам Магомет рассказал кому-то. Но теперь я всё отрицал, если меня спрашивали. Не хотелось оказаться пятым в его списке со сломанными шейными позвонками.

За весь этот год я ещё так и не решил для себя: сдаться мне или просто затеряться на улицах города. Хорошее владение английским языком давало шанс на выживание в любой капиталистической стране. Но без документов и денег, этот шанс становился совсем ничтожным. Как с нами поступят турецкие власти? Вопрос из вопросов. Станем героями или отработанным материалом, который, в конце концов, утилизируют? И не пожалеть бы о том, что не остался здесь при сытой жизни с подарками и добрым отношением. Но нет! Кто не рискует, тот не пьёт шампанское. Может нас, и расстреляют повторно, но я хотя бы не буду жалеть всю оставшуюся жизнь об упущенной возможности.

И, вот, наконец, подошло время. В день побега заговорческий дух, казалось, витал в воздухе. Даже несведущие люди заражались тревожной суетливостью, исходившей от Сани, Серёги, Славика, меня и Ваньки. Всю ночь я посвящал последнего в суть дела. Надо было видеть его глаза! Обида, что ему не рассказали раньше и шоковое удивление сменяли друг друга. Как когда-то я засыпал его вопросами, так сейчас он не унимался, выпытывая у меня каждую деталь.

Наша бригада, стараниями Льва Васильевича, находилась на «Анкаре». По всем расчётам сегодня буровая установка должна была выйти на поверхность. Воду прошли три дня назад, и, как не парадоксально, до «железного льда» не долетело ни одной капли.

С минуты на минуту мы ожидали людей. Основная масса нашей ячейки, состояла из дорожников, водителей и жителей «Иерусалима». Им и предоставлялась привилегия – первыми покинуть подземелье. Так же в подполье входили все бригадиры. Но их задача в день побега, наоборот подразумевала пассивность в действиях, а именно: работать на участках, как ни в чем не бывало, и не вызывать подозрения, пока за ними не приедут «трамволёты». Затем, они должны были связать своих операторов и переборщиков грунта в поисках золота, и прибыть с бригадой на «Анкару». С «Ленстали» уехать было проще. Николай Максимович отсутствовал уже около недели.

Мы с Саней находились в будке оператора. Все молчали. Славик в наушниках напряжённо вслушивался в звуки буров. Половина бригады работала, ничего не подозревая. Ванька с Серёгой стояли чуть поодаль. И вдруг:

– Есть! Шахта на поверхности! – глаза Славика горели неподдельным огнём.

– Точно?! – бригадир подался корпусом к пульту управления.

– Точно. Моторы крутят вхолостую. Сейчас тишина наступит.

У меня потрясывались колени. Напряжение, накапливавшееся в течение года и четырёх месяцев, достигло своего кульминационного пика. Саня выскочил из будки и проревел:

– Тихо! Тишина!

«Дворники», рабочий на пластинах, золотоискатели, крановщик, – все застыли в испуганном удивлении. Никто не понимал, к кому обращается бригадир. Ни от кого не поступало ни звука, громыхал только грунт, падающий по коробу на транспортерную ленту. Пятиминутную неловкую паузу сменило ещё большее удивление, когда на станции постепенно восстановилась относительная тишина. Короб замолчал. Земля перестала падать, хотя двигатели толкающие пружину вверх ещё работали. Из палатки вышли остальные ребята.

– Слава, останови моторы! – Саня стал отдавать команды, – Сварщики режьте пружину и устанавливайте на «железный лёд»! Подвезите сюда «челнок»! Готовьте шахту к запуску быстро! У вас два часа на всё. Бегом! – И повернувшись ко мне: – Лёха, «дуй» к бульдозеристам, пусть оттаскивают транспортерную ленту.

– А чего случилось, Санёк? – спросил недоуменно Жора.

– Все объяснения позже. Сейчас за работу. Давайте, парни, напрягитесь!

Через пятнадцать минут «Анкара» стала похожа на муравейник. Двадцать человек бегали и суетились по станции. Сварка сверкала повсюду. Командные выкрики бригадира перемешивались с лязгом железа и рёвом моторов бульдозеров. Мага отбуксировал оставшиеся метров пятьдесят пружины за брезентовые стены. Мужики демонтировали ленту, и Серёга увозил её по частям. Кто-то устанавливал дополнительные швеллера, кто-то вырезал дверь-люк для «челнока». Бригада работала слаженно и оперативно, хотя ничего не понимала. «Что случилось?» – вопрос, исходивший из уст каждого, звучал повсюду.

Я откручивал гайки на стыках транспортерной ленты, когда меня позвал Славик к себе в операторскую будку.

– Послушай, Лёха, птички поют. У них там ночь уже, – он передал мне наушники.

Птиц не было слышно, но стрекотания сверчков в летний вечер прозвучали в моих ушах отчётливо, будто совсем рядом, и мурашками прошлись по всему телу. «Вот она свобода! Каких-то полтора часа и я там! Неужели всё кончится?» – я почему-то помолился в мыслях: «Господи, сделай так, что бы у нас получилось!»

Я вышел, пожелав удачи всем нам, стараясь скрыть от Славика накатившиеся слёзы.


Глава 36.

Первый «трамволёт» приехал на «Анкару» когда все было почти готово. Ребята зачищали и выравнивали изнутри резьбу пружины после сварки и вставки двери-люка. Осталось установить «челнок» в шахту и подсоединить к нему ещё один трос с кабелем и воздухом.

Иосиф Фёдорович, Лев Васильевич, Никон и два малознакомых мне старых иерусалимца вышли на станцию первыми. За ними последовали восемь человек из дорожной бригады. Недоумевающая толпа в застывших позах молча осматривала каждого прибывшего. Ощущение грядущего грандиозного события, пока ещё неизвестно какого, отражалось на лицах рабочих. Неординарные команды бригадира и явление нежданных гостей, на «Анкаре» создали общую напряжённость, предвещающую что-то из ряда вон выходящее.

Лев Васильевич перекинулся с Саней несколькими фразами и поднялся на подножку бульдозера. Все притихли.

– Братья! – Начал он свою речь. – Мы давно уже все братья, так как долгие годы работаем вместе бок о бок. Адский и тяжёлый труд в подземелье породнил нас. Поэтому я хочу и буду к вам так обращаться. Сегодня великий день, и подготовка шла к нему уже давно. Двадцать лет назад мы организовали группу, которая начала разрабатывать и воплощать в жизнь план побега отсюда. Многие из вас не знали и не догадывались об этом. Но не потому, что мы вам не доверяли, просто, на кон были поставлены все наши судьбы. И любая, даже мизерная утечка информации, могла перечеркнуть задуманное. У нас никогда не было мысли покидать «железный лёд» в одиночестве. Доказательство тому – ваше здесь присутствие. Остальные подъедут позже. Каждый, кто захочет уйти отсюда сможет сегодня или завтра воспользоваться этой возможностью. Мы в тайне нарастили шахту, добавили шланги и кабели, и сейчас вся конструкция, вернее её буровая часть уже вышла на поверхность земли. Осталось только доехать до желанной свободы…

Бригада слушала в оцепенении, открыв рты. Удивление, восторг, непонимание отражались в их взгляде. Конечно, им было легче вот так неожиданно оказаться перед фактом хороших новостей, чем нам, пережившим всю подготовку, боявшимся что-нибудь испортить и сорвать задуманное; выдержать шестнадцать месяцев ожидания. Они здесь и сейчас получили подарок в виде надежды, который им готовили многие годы подпольщики. Абсолютный шок, в хорошем смысле этого выражения, овладел всеми непосвящёнными. Лишь у золотоискателей проскакивала искорка страха в глазах. Вопрос: «А что будет с нами?» читался на их лицах.

Лев Васильевич продолжал:

– Братья! Основой нашего побега не является корысть. Мы не бежим ради того, что бы убежать. Истинная цель заключается в разоблачении преступных замыслов небольшой шайки членов Политбюро ЦК КПСС, которая возомнила себя богами и поставила миллионы людей под угрозу уничтожения. Через несколько лет, когда мы напичкаем землю сверхмощными ядерными бомбами, обязательно найдётся лидер или какая-нибудь воинствующая партия, которая захочет использовать это оружие. И тогда погибнут целые народы, не говоря уже о том, что нашей цивилизации придёт конец. Может быть! Человечество сохранит свои остатки на африканском континенте, откуда, собственно говоря, оно и вышло. И люди вернутся к первобытному строю. Будут утеряны все технологии, все открытия и все достижения. То, что натворят коммунисты, однозначно отбросит нас сегодняшних на тысячелетия назад. Мир, который мы знаем, мир в котором мы привыкли жить, исчезнет. Большая часть планеты будет заражена и не пригодна для жизни. Случится катастрофа, каких не было ещё на земле. Мы исторически обязаны раскрыть этот заговор против всего мирового сообщества.

Понимаю, некоторые из вас не согласятся со мной и расценят разоблачение, как предательство. Что ж, любой человек имеет право на собственное мнение. И когда мы попадём наверх, никто из нас не помешает вам уйти и поступить, как заблагорассудится. Мы подарили всем свободу, а распорядиться ей каждый должен индивидуально. Но не забывайте! Подавляющее большинство из нас приговорены к высшей мере наказания, и хотя в Турции другие законы, можно опять попасть под расстрел или загреметь на каторгу. Всех, кто решится на побег, прошу учитывать риски и не винить организаторов этого мероприятия. Вы сами выбираете свой путь.

Нас здесь пятеро стариков, и до последнего момента мы не могли решить, бежать нам или нет. С одной стороны – возраст, препятствующий разного рода приключениям, с другой – ответственность перед планетой. Наши имена когда-то знал весь мир, и мы просто обязаны там быть. И в заключении хочу спросить, желает ли кто остаться?!

Никто не проронил ни слова. Лишь шипение воздуха и заблудившиеся, изредка падающие камушки в коробе, нарушали тишину. Лев Васильевич снова заговорил:

– Хорошо. У вас ещё есть время всё обдумать. Первые два заезда мы предоставим людям, которые непосредственно участвовали в разработке нашего плана. Те, кто мечту воплотил в реальность. Я думаю, так будет справедливо. Ну, не стойте, как каменные! Скажите что-нибудь!

И тут раздались аплодисменты. Первый раз за всё моё время пребывания здесь, да и за всю историю «Тунгуски», «расстрельные» рукоплескали, не стесняясь никого, и не считая подобное действо ниже своего достоинства. Мысль о том, что дорога на свободу открыта, и есть транспорт, который доставит туда за какие-то три часа, постепенно приходила к полному осознанию присутствующих. Оставалось только решить для себя, выбрать этот путь или остаться. Но я думаю, решение уже было принято всеми автоматически в пользу побега. Человеческая суть не приемлет заключения в рамках замкнутого пространства, тем более с пожизненной перспективой. И даже если останется один шанс из тысячи выжить, люди будут рисковать ради своей свободы.

Саня взял команду в свои руки. Переборщиков грунта отвели в палатку и убедили, что их безопасности ничего не угрожает. «Челнок» краном установили в шахту. Бульдозеристы загнали катушку с тросом, похожую на колесо обозрения, на исходную позицию. Вокруг стариков собрались свободные от работы ребята и о чем-то выспрашивали. Вновь станция ожила.

Через час Славик объявил о полной готовности.

Я не собирался ехать в первой партии. Меня и не приглашали. Плюс, не хотелось разлучаться с Ванькой. Мы с ним рассчитывали на третий заезд. Но, как обычно, получилось все с точностью наоборот. Спустя ещё полчаса, Иосиф Фёдорович, не дождавшись приезда остальных подпольщиков, взял слово:

– Друзья! Тянуть больше нельзя. Будем набирать команду из тех, кто присутствует. Пожалуйста, без споров и толкотни. Строгая дисциплина. Все поднимутся сегодня; можете не переживать. Нас тринадцать человек, прибывших сюда плюс Александр Фёдорович, Сергей и Алексей. Они – члены нашей ячейки. Ещё четверых выберет бригадир.

Саня осмотрел всех, и, выдержав минутную паузу, объявил:

– Иван, Магомет, Володя и Жора,… если, конечно, они готовы.

– Всегда готов! – Ванька вытянулся по струнки и поднял руку в пионерском приветствии.

Остальные тоже согласились. Бригадир явно не случайно выбрал моих друзей, наверное, хотел угодить мне. За что я был благодарен ему.

– Слава остаётся за старшего, – продолжал Саня, – слушаться его, как меня. Никакой паники и ругани за очерёдность. У нас почти двое суток времени, успеют все. – И, повернувшись к нам: – Рюкзаки с собой не берём, а то не поместимся. Только каски и инструмент для демонтажа буров.

Поехали!

Глава 37.

Американский джинсовый костюм, молниеносно переодетый мною в палатке, поразил всех. Насмешки, восхищения, похвалы, издёвки неслись мимо моих ушей, пока я бежал к лестнице, ведущей к люку, как мне тогда казалось, космического корабля, который должен доставить нас на землю после длительного путешествия. У меня было состояние возбуждённой эйфории, страх перед неизвестностью перемешивался со счастьем предвкушения свободы. Я пытался составить план первых минут высадки на поверхность, но ничего не получалось. Мысли разбегались.

Меньше двух лет длились моё пребывание в подземелье, можно сказать, и привыкнуть-то не успел, но душа радовалась безмерно. А что же чувствовали те, кто прожил здесь десять, двадцать, или как «Харон» и Лев Васильевич, сорок лет? Непостижимо было понять мне их состояние.

В «челнок» уместились все свободно. Даже оставалось ещё место. Стариков усадили на табуретки, инструмент уложили посредине на решётку вокруг кабеля и троса. Потихоньку плавно лифт стал подниматься. У мотоциклетной ручки хозяйничал сам бригадир.

– Славик, как слышно? – спросил Саня по громкой связи.

– Отлично. Но давайте по тише. Мы теперь не одни. Я не знаю, как акустика будет работать в открытой шахте. Может эхом долетает до верха.

– Понял, – Саня приглушил голос. – Едем молча, если нужно, разговариваем шёпотом.

– Здесь шум моторов и лязг шариков по железу, заглушат даже крик, – возразил я в полный голос.

– Ну, тогда давай, песню затянем, – зло съязвил бригадир, понимая, что переусердствовал в командах, пойдя на поводу у Славика. – Чего зря болтать-то.

Я пожал плечами и промолчал. Ясно, что нервы сейчас у всех напряжены, зачем их продолжать расшатывать.

Саня прибавил скорость. Началась небольшая вибрация. Четыре лампочки затряслись, освещая рывками серьёзные лица ребят. Иосиф Фёдорович, сидящий недалеко от меня, казалось, совсем приуныл. «Человеку почти девяносто лет. – Подумалось мне, – Зачем ему это нужно? Куда он едет? Увидеть небо, вздохнуть полной грудью свободного воздуха и умереть. И они ещё хотят сдаться. Выдержит ли он допросы? А если все сложится хорошо, то замучают всякие пресс конференции. Слава ему уже не под силу».

Вряд ли, вообще, старикам нужна слава. Скорее ими движет желание оживить своё имя, если так можно выразиться, реабилитироваться в глазах общества уже по настоящему, а не посмертно. Конечно, они заслужили это. Может напоследок увидят своих внуков и правнуков. Или, правда, основная их цель – предостеречь мир и стать предателями? Не знаю. Я, наверное – эгоист. Все же для меня первостепенно – вырваться на свободу и выжить, а все остальное потом. Если я сдамся, то увижу семью, если нет, то буду скрываться всю оставшуюся жизнь. У меня чуть меньше трёх часов, что бы решить эту дилемму.

Я любил свою жену, дочку, родителей. И у меня накатывались слёзы, при воспоминаниях о семье. Но прошло уже почти три года, как они меня похоронили. Уместно ли будет моё воскрешение? Нет не для отца с мамой. Для жены. Трудно сказать. И всё же моя интуиция подталкивала меня к официальным действиям. Если в дальнейшем вскроются детали подрывной работы Советского Союза, то неизбежно всплывёт и моё имя. И спросит отец у того же Льва Васильевича: А где Лёша Соколов? И что он ответит: сбежал в Турции. Стыдно. «Будь, что будет, пойду сдаваться», – окончательно решил я в мыслях.

«Челнок» поднимался с приличной скоростью. Шахта вибрировала, но держалась крепко. Славик шёпотом передал по громкой связи, о прибытии на станцию остальных. Ильхам азербайджанец из четвертой бригады дорожников находился уже у него в будке, готовый вступить в диалог со случайными свидетелями. Всё шло по плану. Лампочки Саня выключил, и теперь мы, задрав головы, вглядывались в кромешную тьму.

Время, как будто застыло. Я даже не видел Ваньку, стоявшего рядом со мной. Не знаю, сколько ещё мы проехали, но наконец, тихий голос оператора взбодрил нас:

– Притормаживайте, осталось метров двести триста.

Парни зашевелились. Саня сбросил скорость до минимума. Шум от моторов и шариков поутих. За стенками пружины послышалось журчание воды. Сердце колотилось барабанной дробью в ушах. Я на слух понял, что старики встали со своих табуреток.

– Включите кто-нибудь фонарик, а то головы разобьём о буры, – прошептал бригадир.

Мага включил фонарь, прикрыв его ладошкой. Более или менее стали видны очертания «челнока» и напряжённые скулы моих соседей. Мы уже не ехали, а просто подкрадывались к верху. Первое, что поразило – это воздух. Он был другой, настоящий, медовый, ночной. Заполнив все пространство в шахте, и забравшись в наши лёгкие, турецкий озон пьянил. У меня даже на мгновение закружилась голова.

И, вот, наконец, показалось кольцо с моторчиками, всё переплетённое, как паутиной, медными трубками с фреоном. Сквозь них проглядывались звезды. Неповторимое ощущение для узников – после стольких лет заточения под землёй увидеть звезды на летнем ночном небе. Саня подвёз лифт на вытянутую руку к бурам и шёпотом скомандовал:

– Отсоединяем кабель и трос в первую очередь. Ток не поступает, давления газа нет. Так, что энергичней, парни, внизу люди транспорт ждут. – И потом шёпотом по громкой связи, – Славик готовьтесь сматывать.

– Все готово, ждём команду, – так же тихо ответил оператор.

Вообще, обычно отсоединённый трос и кабель, медленно спускал «челнок», дабы они не запутались с подводкой самого лифта, а на месте их снова наматывали на катушки. Но сегодня был исключительный день, и организаторы побега решили их просто отпустить; внизу бульдозеры вытягивали их частями из пружины и оттаскивали за брезентовые стены.

Ванька передал мне гаечные ключи. Трос и кабель исчезли во мраке шахты, и мы дружно взялись за демонтаж буровой установки.

– Откручивай, чего откручивается, предложил Иван.

И он был прав. Вникать в систему, состоящую из шестидесяти шести моторчиков с бурами, множеством трубок и небольших компрессоров не представлялось возможным. Я тупо стал отвинчивать все гайки, к которым подходили ключи. Саня решился зажечь одну лампочку. Свет поспособствовал продвижению работы.

Через несколько минут в середине кольца образовалось отверстие, достаточное для выхода одного, двух человек. Работа продолжалась, когда кто-то прошептал:

– Парни! Что это за решётка там над нами.

Все остановились и взглянули в освободившееся окно. Метров пять в высоту и до земли прямо над шахтой стояла сферическая клетка из толстых прутьев. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия. Во рту пересохло, но поднять с пола термос и попить не хватало сил. Конечности не слушались. Наверное, мне одному стало вдруг отчётливо понятно для чего нужна эта клетка. Раздавались самые разные версии:

– Может мы в зону, какую попали?

– На загон для скота похоже.

– А если это вольер для диких животных, и мы в зоопарке?

– Крутите гайки! Скоро все узнаем, – зло прошипел Саня.

Все принялись за работу.

– Дикие животные – это мы!!! – буквально истерично прокричал Иосиф Фёдорович и заплакал навзрыд. Он, как и я с первого взгляда всё осознал. Боль, страх, неизбежность конца, могильный холод смерти прозвучали в его крике, подняв дыбом волосы на руках каждого, у кого они были. И в тот же самый момент, будто кто-то принял его глас за команду к действию, зажглись мощные прожектора, ослепившие нас. Ещё через мгновение буквально в метре над головой, появились стволы автоматов АК-47, направленные в наши бледные лица.

– Граждане осуждённые! – раздался мужской голос, усиленный переносным мегафоном. – Вы находитесь на территории посольства Союза Советских Социалистических Республик в Анкаре. Меня зовут Родимов Алексей Алексеевич. Я являюсь Чрезвычайным Полномочным послом СССР в Турции. Для общей, а в основном, вашей безопасности прошу вас не предпринимать никаких необдуманных действий. Наша страна благодарна вам за проделанную титаническую работу. И это – не цинизм. Руководство изначально знало о ваших планах, и не стало им мешать, так как они полностью совпадали с нашими интересами. Поэтому прошу всех успокоиться и смириться с неизбежным итогом. Вы все сильные люди физически и духом, и должны уметь проигрывать. Скажу больше: вместо того, что бы наказывать вас, было принято решение наоборот поощрить подарками за вашу самоотдачу и труд. А теперь предлагаю всем спуститься вниз и разъехаться по своим местам дислокации. Мы не хотим кровопролития. Пожалуйста, не провоцируйте нас.

После некоторой оторопи я огляделся. В ярком свете прожекторов вокруг меня стояли бледные живые мертвецы. Как будто кто-то из них высосал всю кровь и вместе с ней жизнь. Первоначальный страх сменила отрешённость и бессилие. Хотелось просто умереть. Продолжать существование здесь потеряло смысл. Именно в подобных случаях люди идут напролом: на дула автоматов, прыгают с крыш, бросаются под поезда. Опустошение души и состояние, когда нечего терять, подвигают человека на безрассудные поступки. Наверное, это бы и случилось после первоначального «паралича» всей нашей группы, но Саня не потерял самообладания и крутанул ручку регулятора скорости. «Челнок» поехал вниз, унося обратно во мрак подземелья все наши надежды и мечты.


Глава 38.

Анализировать произошедший провал стали спустя несколько дней. Собирались в столовой. Звали меня. Но я не ходил. Мне хватало споров с Ванькой, Володей и Жорой. Отдать должное «Максимычу», нашу бригаду не трогали, и две недели мы отходили на «Ленстали». Иосиф Фёдорович слег. Нет, не заболел. Просто лежал бездвижно с открытыми глазами, ни с кем не разговаривал, не спал и не принимал пищу. Старики кое-как поили его водой. Утешать друг друга было нечем. Не осталось никаких перспектив. О чем можно говорить на собраниях, я не понимал. Хотелось самому лечь на кровать, закрыть глаза и больше не просыпаться. Неудача побега ударил по всем членам ячейки. Если остальные не успели даже осознать, что потеряли, так как и не питали надежд все эти долгие годы, то мы переживали очень сильно.

Однозначно, имела место измена. Я оказался прав, когда говорил о недооценённой нами работе КГБ. Все было у них под контролем. И, как спустя три месяца, рассказал Саня, открытая шахта заинтересовала Советское государство. Она становилась многофункциональной: появилась возможность проникать на чужую территорию отряду диверсантов, да, в случае необходимости, и целой армии. Доставлять любой груз, минуя границы. И наконец, никто не отменял подъем на поверхность термоядерной бомбы, даже появились плюсы – отпала необходимость в разрывных зарядах. Поэтому всё шло у нас так гладко. Подполье, усыплённое видимым отсутствием контроля над подземельем, совершило роковую ошибку, проглядев «иуду» в своих рядах. Им, как выяснилось позже, оказался оператор Славик. Он просто исчез. Сначала думали, что его уволили за пособничество побегу, но после Саня узнал через «своего» охранника наверху, правду. Никакой сестры у него не было, а члены вольной ячейки, якобы не согласные с военной доктриной Советской власти – выдумка чекистов. Да это стало уже и не важно. Умерла надежда. Безвозвратно и навсегда.

Как не парадоксально, но за Турецкую шахту всех подземельцев поощрили телевизорами. Новенькие цветные «Рубины» установили в каждой секции, в столовой и клубе. Они вещали четыре канала. Правда «Максимыч» давно обещал протянуть сюда антенну, но ушлая власть приурочила это обещание к событию и преподнесла, как подарок. Николай Максимович не проронил ни слова о побеге, как будто ничего и не случилось. Выдержке и тактике руководителя можно было позавидовать.

Телевидение привнесло в наш быт небольшую осмысленность. Хотя все из нас и понимали, с какой примитивностью пропагандируются, события прекрасной жизни в союзе, а порой даже чистая ложь льётся с экрана, но все равно, мы смотрели его запоем. Оно помогало нам обманываться чувством принадлежности к этой стране. Особенно смеялись над выступлениями военных начальников, которые усердно докладывали о разработках новых ракет, самолётов, танков. И чем больше звёзд сверкало на погонах выступающего оратора, тем смешнее нам было. Уж слишком серьёзно генералы нахваливали своё вооружение, что никак не походило на стратегический цинизм. Скорее всего, подавляющее большинство из них не были посвящены в секретный проект ЦК КПСС, и в наших глазах они казались неуклюжими невеждами.

На «Ленстали» чаще стали появляться военные и гражданские. Они спускались с разными ящиками, контейнерами, цистернами, – все это грузили на «трамволеты» и увозили на станцию «Анкара». Поговаривали, что учёные намереваются пробурить одну из «тур». «Иерусалимцы» придумали способ проникать сквозь «железный лёд». Все гениальное – просто. Решили сверлить, и сразу устанавливать трубу, что бы она препятствовала сжиманию. А уже сквозь неё изучать внутреннее пространство. Нас, естественно, не посвящали в подробности результатов экспериментов. Приходилось довольствоваться слухами.

Две бригады вместе с нашей, оставшиеся не у дел, кинули на прокладку дороги в Японию. Работа оказалась не особенно тяжёлой. Единственный минус: весь день приходилось находиться в маске. Норма – четыре километра в сутки. Жили в большой передвижной брезентовой палатке, мигрирующей с нами по ходу движения. Устанавливали столбы, тянули кабеля, сваривали трубы с водой и воздухом, рисовали дорогу. Не знаю, каким образом труд превратил обезьяну в человека, но то, что он лечит все душевные травмы – известно мне доподлинно.

Отпуск на строительстве дороги сократили до одной недели. Да и на «Ленстали» было уже совсем скучно, если не считать телевизора. Ванька забросил свой велосипед, мотивируя отсутствием напарника. «Вот будут ещё раздавать подарки, ты, Леха, заказывай себе тоже, велик. Будем вместе ездить, хоть не страшно будет», – говорил он.

Саня изменился. Постарел прямо на глазах. Вся его активность и лидерские качества куда-то исчезли. Он так и не смог оправиться после провала побега. Лев Васильевич появлялся в столовой очень редко, здоровался и проходил мимо. Жизнь в подземелье, казалось, поделилась на части: до побега и после. Но нужно было продолжать жить. Не знаю зачем, с какой личной целью мы цеплялись за это существование. Безусловно, так устроен человек: маленькая искорка невидимой надежды, сохраняемая до последнего вздоха, всегда будет сильнее решения самоубийства, о котором подумывал, наверное, каждый здесь на глубине сорока восьми тысяч метров.


***

Прошли годы. Долгие ничем непримечательные годы. Большинство стариков умерло. Первыми ушли из жизни «Харон» и Иосиф Фёдорович, за ними Никон и ещё тремя годами позже Лев Васильевич. Вообще, «Иерусалим» сократился вдвое. А ещё через несколько лет заболел и Саня. У него обнаружили рак лёгких и вскоре увезли наверх. Два дня Ванька, Володя, Жора и я пили пиво ящиками за его здоровье. А на третий день меня вызвал к себе Николай Максимович и назначил бригадиром. Получасовые наставления, подчёркнутые обязанности и никаких возражений с моей стороны. Беседа, как обычно прошла быстро и монологом. Скорее всего, выбор пал на меня в силу моего возраста. Эта должность, по сути, не давала особых привилегий. Единственное преимущество заключалось в том, что я мог не махать лопатой и не крутить пластины, пока шахта входила в грунт, и на первых этапах рытья тоннелей можно было сачковать внизу на станции. Мужики приняли меня, как начальника спокойно и без эмоций. Зато мы вчетвером пили пиво ещё три дня, теперь за моё назначение, благо позволял очередной отпуск.

Япония, Испания и Италия; Индия, Пакистан и Афганистан; Саудовская Аравия, Сирия и Иран, Норвегия, Финляндия и Австралия, – страны, которые пополнили за эти годы клуб потенциальных жертв Советского Союза. Там работы уже закончились. Проложили дорогу, дальше от Вашингтона на запад. И уже больше года, как стали работать в «Сан-Франциско» и «Сиэтле». Одновременно начали строить новую трассу на восток через Тихий океан к Аляске. В стратегическом значении, минирование всего северо-западного побережья США защищало нашу страну от нападения с востока.

Неудавшийся побег, вспоминали, как приключенческий роман с трагическим концом. Новый организовывать никто не пытался в силу невозможности. Я успокоился, всё чаще поглядывал на транспарант в столовой, который, конечно обновили за эти годы, и читался он так: «Твой приговор приведён в исполнение! Помни об этом!» Смена первого предложения никого не задела, и ни один подземелец не стал её даже осмысливать. Жизнь шла своим чередом. Все прекрасно понимали, что встретят старость и умрут именно здесь, и никто и ничто в этом мире не спасёт их от предназначенной судьбы. Я, естественно, не был исключением и мыслил так же.

Но раз уж упомянули судьбу, то считаю, недооценивать её, просто, преступно. Она обязательно преподнесёт когда-нибудь сюрприз, роковой или счастливый, и в её власти в один миг перевернуть жизнь человека с ног на голову или наоборот.


Глава 39.

Новый 1989 год запомнился общим собранием. Тридцать первое декабря и первое января объявили праздничными днями. На «Ленстали» появились все подземельцы и заполнили полностью два барака. Такого здесь ещё не было. Станция походила на базарную площадь. Пёс по кличке «Цербер», подаренный щенком Сергею, и непривыкший к такому количеству людей, то носился и облаивал всех, то прятался за новогодней ёлкой, установленной около клуба.

Накануне всех бригадиров собрал «Максимыч» и приказал организовать полную явку контингента для прослушивания очень важного объявления. Интрига витала в воздухе. Не столько ждали праздника, сколько выступления начальника. В стране уже четыре года, как шла «перестройка». Мы, не отрываясь, следили по телевизору за выступлениями Ельцина, Сахарова; за всеми дебатами, проходящими в Верховном Совете депутатов СССР. Казалось, вот-вот что-то случится: поменяется конституция, уголовный кодекс, наступит демократия, в западном смысле этого слова. И, конечно, каждый рисовал себе в мыслях мечты о реабилитации или хотя бы о смягчении участи пожизненно заключённого в подземелье.

И вот, наконец, объявили по громкой связи, что праздничное поздравление начнётся в семь часов вечера на площади «Ленстали». На перекрёстке трёх дорог поставили трибуну, позаимствованную в клубе, повесили на столбы колонки, вынесли кресла, стулья из столовой и бараков. Всем сидячих мест не хватало, поэтому посадили оставшихся стариков из «Иерусалима» и бригадиров. Основная толпа заняла все свободное пространство от бараков до цеха.

Ровно в назначенное время появился «Максимыч». Он тоже постарел. Появилась сутулость, исчезла живость в глазах. Но резкая и бодрая походка говорили о ещё оставшейся энергии. Комендант взошёл на трибуну, попробовал микрофон на звук и заговорил:

– Граждане осуждённые, товарищи, друзья! От лица руководства и, конечно, от меня лично поздравляю вас с наступающим Новым тысяча девятьсот восемьдесят девятым годом. Желаю вам крепкого здоровья, богатырского терпения и, самое главное, смирения. А так же желаю вам счастья в личной жизни!

По толпе прокатился смех. Николай Максимович выдержал паузу и продолжил:

– Смешно. Согласен. Пока смешно…. Мы с вами живём здесь очень долго, некоторые из нас перевалили уже за тридцатилетний рубеж, а сам проект существует больше пятидесяти лет. Многие умерли своей смертью, и были похоронены на земле достойно, согласно вероисповеданию каждого. Сделано немало. Честно скажу, проведена планетарная по объёму работа. И это не только моё мнение, но и всего вышестоящего начальства. Поэтому мы все благодарим вас от чистого сердца.

Начальник прокашлялся, налил стакан воды из графина и, сделав пару глотков продолжил:

– Не только вы, но и я сам задавался естественным вопросом: А что дальше? Ну, построим мы все шахты, выполним поставленную перед нами задачу. А после, что будет после? У нас впереди ещё три объекта: незаконченные «Сан-Франциско» с «Сиэтлом» и «Аляска». Последнюю, самую дальнюю точку с запада и самую близкую с востока от «Ленстали» решили сделать заключительной, но дорогу продлим, и будем замыкать в «Сиэтле». То есть, опоясываем весь железный земной шар. Поэтому все бригады, кроме четырёх брошены на дорожные работы.

Начальник снова отглотнул воды из стакана. Люди стояли в безмолвии затаив дыхание, предчувствуя какую-то неординарную развязку в речи Николая Максимовича.

– И, наконец, скажу о подарке, который подготовило вам наше руководство. По завершении всех проектов весь контингент переезжает жить на землю….

Взрыв гранаты, прорыв дамбы, цунами, – не знаю, с чем сравнить по эмоциональности то, что началось на «Ленстали». Обычно спокойные, горделиво-рассудительные мужики, стали орать, как какие-нибудь фанаты на финале чемпионата мира по футболу или хоккею. Кто-то аплодировал, кто-то плакал, кто-то просто кричал, как сумасшедший. Обнимались, пританцовывали, насколько позволяло место. У меня навернулись слёзы на глаза. Мы сидели в первых рядах, и было неудобно, да и не солидно присоединиться к возбуждённой толпе. «Максимыч» улыбался и тоже прослезился, поддавшись всеобщей радости. Он был прав: каждый из нас задумывался о неизбежном завершении работ под землёй. И о своей судьбе в дальнейшем. Большинство сходилось во мнении, что логическим концом всего будет приведение смертного приговора в исполнение. С точки зрения экономики, политики и безопасности для государства, безусловно, являлась полная нейтрализация такого большого количества нежелательных свидетелей. Но власть решила поступить гуманно. Если, конечно, всё это – правда.

Николай Максимович поднял руку, жестом прося всех успокоиться. Толпа покорилась. Постепенно наступила тишина. Начальник снова заговорил:

– Так радоваться совсем ни к чему. Я же не сказал, что вас освободят, и вы можете рвануть куда угодно. Это не так. Наверху, недалеко от «Тунгуски» сейчас строится городок специально для нас. Подчеркну: городок, но не зона. Вы будете иметь статус, приближенный к вольному поселению, получать зарплату, отовариваться в магазине и так далее. Общение с внешним миром любыми средствами, выезд за пределы городка все также исключены. Трудоустройство остаётся прежним: поддержка на должном уровне всего того, что мы здесь натворили. Плюс, может возникнуть необходимость в постройке дополнительных шахт, не обязательно «закладных», а типа «Турецкой». В общем, меняется быт, а работа остаётся прежней. Я считаю подобную перемену хорошим началом для всех нас, а какой будет конец одному Богу известно. И напоследок порадую вас ещё одним секретом, – Николай Максимович хитро прищурился, – Обслуживать городок будут вольнонаёмные местные жители, так скажем… разнополые. И для них – новые рабочие места, и вам не так скучно будет. Ещё раз всех поздравляю с Новым Годом!

«Ленсталь» аплодировала. Снова. Второй раз за историю своего существования. Дружно, сильно, все без исключения, устроили овацию начальнику «Тунгуски». Он спустился с трибуны, и сквозь ошеломляющий шум прокричал в сторону сидячих мест:

– Бригадиры, ко мне в кабинет!


Глава 40.

Тринадцать человек с трудом уместились в комнате начальника. Многие приспособились на корточках вдоль стен и встроенных шкафов. Я один остался стоять у входа, облокотившись на косяк. Планировка и мебель здесь оставались неизменными все эти годы. На столе, на переднем плане выстроились пирамидкой небольшие, в два спичечных коробка, футлярчики, обтянутые красным бархатом, явно приготовленные для нас.

– Ты чего, «Максимыч», решил нам золотые звезды героев соцтруда преподнести? – пошутил рыжий Витька, бригадир дорожников, кивая на выделяющиеся предметы.

Все дружно рассмеялись. Настроение было приподнятое. Николай Максимович улыбнулся и тут же ответил:

– Звезды «выбить» не удалось, а вот золотые часы первого московского завода «Полёт» с небьющимся стеклом, сделанные специально под заказ, государство дарит вам от чистого сердца. Просили особо отметить роль руководителей всех бригад. Кстати, за двадцать лет мы добыли для страны около тонны золота, только самородками. Один Магомет, сколько притащил, – «Максимыч» многозначительно посмотрел на меня.

Ребята снова засмеялись. Конечно, все помнили, как я отомстил Маге, разыграв его с золотом.

– Так что подарки заслуженные, – продолжил начальник, и, обратившись ко мне, попросил, – Соколов, раздайте всем, что б толкотни не было.

Подарок оказался королевским, в очередной раз, поразив меня отношением и вниманием к нам со стороны власти. Да и бригадиры перестали улыбаться, остолбенев от неожиданности, поняв, что шутка перестала быть шуткой и превратилась в реально дорогое подношение. Круглые, в меру большие, строго мужские, без излишеств, на коричневом кожаном ремешке, они ослепили своим блеском и тонкой работой неискушённую публику, едва открылась крышка коробки. На циферблате под цифрой «двенадцать» золотыми буквами, дугой красовалась надпись: «Железный лёд». В аккуратно вырезанном прямоугольнике сбоку вместо цифры «три», расположились сокращённый месяц и число. Мне, повидавшему за границей множество часов разных фирм, эти показались шедевром современной техники и дизайна. Даже с учётом длительной изоляции от внешнего мира, и отсутствием возможности смотреть на все с позиции сегодняшнего дня, я был уверен, что передо мной – очень дорогая вещь.

Ещё много разговаривали. Начальник признался, что перспектива переселения нас наверх появилась давно, сразу после неудачной попытки побега. Но, как обычно бывает в нашей стране, бюрократическая волокита затянулась на долгие годы. И только сейчас, в свете новых событий и смене руководства, получилось эту задачу начать реализовывать.

Через полтора часа стали заканчивать. Как говорится: «На моих золотых пробило девять часов». «Максимыч» напоследок пожал каждому руку, выслушал благодарности. Наказал проследить за поведением подчинённых в праздники, так как завёз в столовую семьдесят ящиков «советского шампанского». Затем неожиданно обратившись ко мне, попросил задержаться.

– Давай, Лёша, выпьем, – предложил он, когда дверь закрылась за последним бригадиром.

Обращение на «ты», да и само предложение насторожили меня. Николай Максимович достал из тумбочки стола непочатую бутылку армянского коньяка, две рюмки и коробку шоколадных конфет. Затем подошёл к стене, открыл потайную створку, за которой находился холодильник, и извлёк из него блюдце с нарезанным лимоном, обсыпанным сахаром. Нельзя сказать, что подобное мероприятие являлось из ряда вон выходящим. Порой подземельцы заказывали одну две бутылочки хорошего крепкого напитка на день рождения, и их просьбы удовлетворяли. Но здесь удивлял не сам факт распития коньяка с всегда строгим и лаконичным начальником, а именно моё присутствие, как собутыльника.

Заметив мою растерянность, «Максимыч» произнёс:

– Да ты, Лёш, не бойся, присаживайся. Понимаю, на первый взгляд, выглядит странно. Вроде мы и не друзья совсем, и пить нам, вроде бы, незачем вместе. А вот поверишь ли ты – не с кем больше. Все старые товарищи померли, новыми друзьями не обзавёлся, да и не хочу. А ты мне симпатичен с самого начала. Наверное, потому, что и я попал сюда почти в таком же возрасте, немного постарше. Я когда прочитал твоё дело, у меня внутри все перевернулось. Тридцать четыре года, вся жизнь ещё впереди. Не убил никого, не съел никого. Ну, украл у государства миллионы, не справился с искушением, но вернул же почти всё. И за это молодого парня лишать жизни! Дико. Глупо. Жестоко и нецивилизованно. Не военное же время было.

Николай Максимович разлил коньяк по рюмкам и тяжело уселся в кресло.

– Давай, с наступающим Новым годом.

Мы выпили. Крепкий напиток приятно обжог горло. Я молчал. Неожиданность и разница в субординации лишили меня возможности завести какую-нибудь тему для разговора. Выпили ещё. Начальник снова заговорил:

– Устал я, Лёша, очень устал! Больше тридцати лет здесь, как и многие из вас.

– Так что ж на пенсию не уходите? – слегка охмелев, спросил я.

«Максимыч» махнул рукой в мою сторону, мол «ничего ты не понимаешь» и снова разлил коньяк. Выпили.

– Моя пенсия – могила. Работа или смерть. Другого варианта не дано тем, кто связан с этим проектом. Я ведь такой же, как и вы. «Казнили» меня в пятьдесят пятом. Сразу поставили сюда комендантом, но позволили жить наверху с любимой женщиной. Почему такие привилегии? Много друзей было в самых высших эшелонах власти. Пожалели, оценили мой талант руководителя. А самое главное: посредник им такой нужен был, который и здесь мог находить общий язык, и с ними на заседаниях общаться.

Начальник снова взялся за бутылку. Воспользовавшись паузой, я спросил:

– Николай Максимович, за что же Вас «расстреляли»?

– Мошенничал я, Лёша. Сегодня в стране подобных мне людей называют коммерсантами. А тогда в войну и после войны это было преступление. Хотя вреда государству я никакого не нанёс, наоборот лишь пользу.

– Разве расстреливают за мошенничество?

– Я был не просто мошенником, а чересчур крупным. В войну командовал собственной военно-строительной частью. Мы ремонтировали мосты, дороги и многое другое. Вступали в бой с фашистами. Дошли до самого Берлина. Одна была проблема – эта воинская часть нигде не значилась. Все делалось по поддельным документам. Естественно, и большая часть доходов от работы шла к нам в карман. Слышал про своего однофамильца, директора Елисеевского магазина, Юрия Соколова? Вот, то чем он крутил – одна тысячная моего дела. Так и его не пожалели, в расход пустили, не взирая на военные заслуги. Понимаешь? Кстати, я ходатайствовал за него, хотел к нам забрать. Не дали. Старый он уже, сказали, бесполезный в нашем деле.

Я не слышал о Соколове, но промолчал. Начальнику нужно было выговориться, устал держать все в себе. А в моем лице, наверное, он увидел безопасного и покорного слушателя, подобного священнику. Мы выпили ещё, закусили лимоном и конфетами. «Максимыч», захмелевший, продолжал исповедоваться:

– Ты знаешь, как мне всё это претит? Все, что мы здесь строим. Ведь я дружил со Львом Васильевичем, знал его позицию по отношению к нашей работе. И отчасти с ним соглашался. Ужасным делом мы занимаемся. А сейчас стало ещё страшнее. Вся власть сосредоточилась в руках силовиков. ЦК вообще ничего не решает…. Ты знаешь, Алексей, что кроме, вот его, – Николай Максимович указал пальцем на портрет Сталина, – и Андропова ни один Генеральный Секретарь не был в курсе происходящего здесь? Да-да! Все в руках министра обороны и КГБ. Сразу после Сталина пришёл Хрущёв; ему не доверяли, слишком не предсказуемым был. Нет, что-то докладывали, конечно, мол, проводим испытание нового подземного ядерного взрыва, а подробности опускали. Потом Брежнев у власти встал; так тому вообще всё до лампочки было. А сейчас – Горбачёв; и тоже не в курсе. Боятся, что раскроет всю секретность, продастся америкосам и европейцам за кредиты, лишь бы угодить им. Да у нас скоро военная хунта произойдёт, как в Чили! Не знаю, как прожить остаток жизни.

Начальник разлил коньяк в рюмки и задумался. А я, вновь используя паузу, задал вопрос:

– Николай Максимович, почему нас в живых оставляют после закрытия проекта? Ведь никому это не выгодно. Намного практичнее… как говорится, концы в воду. Может Вас руководство в заблуждение вводит, что бы мы ни бунтовали раньше времени?

– Не болтай глупости. Я и есть, по большому счёту, руководство. Без меня ни одно собрание не проходит. Раз. А во вторых: зачем посвящать в тайны государства новых людей, когда всех устраивают старые. Да и вообще, никогда подобный вопрос не поднимался. Мы – «ручные животные» в клетке, если так можно выразиться. Мы осознаем, что живём в кредит. Мы – привилегированные рабы. Где ещё они наберут такую подконтрольную во всех отношениях, и дешёвую рабочую силу? Нигде. Ясно?

– Ясно. – В голове уже шумело, как следует. Всё же коньяк это не пиво и даже не шампанское.

«Максимыч» держался стойко, не смотря на свой возраст.

– Ладно. Давай на посошок. Тебя уже друзья заждались, наверное. Спасибо, Лёша, что компанию составил. А то тяжко одному здесь в кабинете пьянствовать. Надеюсь, наш разговор останется между нами. Да и вообще, болтай поменьше, дольше проживёшь. – Он залпом выпил рюмку и закусил лимоном.

– И Вам спасибо за подарки и потрясающие новости.

– Кстати, о подарках, вот, передай Магомету, – начальник достал из ящика стола ещё один точно такой же футлярчик с часами, – Я думаю, он больше всех заслуживает его.

Мы попрощались, пожав друг другу руки.

Я шёл в секцию совершенно пьяный, любуясь своими золотыми часами и радовался. Настроение было по-настоящему новогоднее.


Глава 41.

Прошло почти десять месяцев. Моя бригада трудилась на станции «Сан-Франциско». Мы уже заканчивали тоннели. Тупики трёх ответвлений были заложены кирпичной кладкой, колеса демонтированы и спущены вниз. Осталось зацементировать и скрепить металлическими пластинами кольца, образовав тем самым сплошную трубу в два с половиной метра в диаметре.

Хотя самая тяжёлая и пыльная работа осталась позади, всем не терпелось закончить эти два объекта быстрее и перейти на строительство восточной дороги. У нас же теперь появился смысл жизни, лучик света в конце тоннеля, как бы не было смешно это сравнение. Вообще, после Новогоднего поздравления, жизнь в подземелье изменилась. Люди стали более добродушными, отзывчивыми. На лицах всё чаще можно было увидеть улыбки. Вновь появилось чувство надежды и, как по волшебству, раскрасило черно-серое наше существование в разноцветные тона.

«Не верьте данайцам дары приносящим», – эту древнегреческую фразу, связанную с Троянским конём, не редко можно было услышать в «Иерусалиме». – «Кто нас выпустит отсюда? Дураки наивные. Коммунистам нет веры».

Мужики кивали в ответ, вроде как, соглашаясь, но не воспринимали всерьёз скептицизм старых евреев, списывая их пророчества на возрастной маразм.


***

Вечерняя смена 17 октября 1989 года начиналась, как и все остальные рабочие будни, не предвещая ничего необычного. Я чистил зубы, готовясь к очередному подъёму наверх, когда в душ забежал Ванька и прокричал:

– Лёха! Какой-то гул стоит вокруг. Пошли, послушаешь.

Я спокойно, как и положено бригадиру, умылся, вытер лицо полотенцем, вышел на станцию и прислушался.

– Какой гул? Не слышу ничего.

– Бери рюкзак. Пойдём. – Иван был не в меру возбуждён.

Мы перешагнули порог брезентовых ворот и прошли вперёд метров сто. И тут я отчётливо почувствовал еле заметную вибрацию пола, создающую имитацию гула. По логике шума никакого не могло быть из-за отсутствия полноценной атмосферы, но микроскопическая дрожь «железного льда» как-то передавалась через ноги в голову, и в ушах появлялся низкочастотный звук, подобный гулу. Было похоже на стук кровяного пульса, отражающегося в каком-нибудь ухе, только он шёл сплошным потоком. И это не походило на тряску земли, когда мимо проходит товарный поезд, все было во много раз тоньше, но глобальнее.

Я пожал плечами в знак непонимания ситуации, и мы вернулись на станцию. Бригада потихонечку подтягивалась к площадке остановки «челнока». Захватив в палатке куртку и каску, я зашёл в операторскую будку.

– Толик, соедини меня с «Максимычем».

– Он только вечером будет. Чего случилось-то? – спросил он, заметив моё задумчивое лицо.

– Не знаю. Вибрация пола какая-то за станцией. Еле ощутимая дрожь, но в ушах эхом отражается.

– Я не чувствую ничего.

– Здесь нет…, а там чуть подальше…, – мне вдруг ясно представилось моё глупое положение со стороны: пытаюсь объяснить то, чего сам не понимаю. «Ещё подумает, будто смену сорвать хочу». – Ладно, не заморачивайся. Поехали мы работать, – я махнул рукой, и вышел из будки.

– Лёх, постой! – окликнул меня Толик. – Такое бывает, когда у «трамволёта» колесо спустит. Им менять его лень, или нет запаски, и он на ободе едет до ближайшей станции.

– Понятно.

Мужики собрались около лифта. Никто ничего не слышал и не чувствовал. Ванька ждал меня внизу.

– Ну чего там? – нервно спросил он.

– «Трамволёт» на ободе едет. И дрожит весь «железный лёд».

– Какой, на хрен, «трамволёт». Ты глупый что ли?

– Не паникуй, Вань. Учёные разберутся. Поехали, закончим эти «норы крысиные».

Всю дорогу наверх Иван изредка поглядывал в мою сторону. То с укором, то с каким-то сожалением, а однажды мне показалось, будто он прощается со мной. У меня даже мурашки проступили от его взгляда. «Дурак старый»! – выругал я его в мыслях. Гипотеза с «трамволётом», конечно, не выдерживала никакой критики, но другого в голову ничего не приходило. Мы находились в неизведанной до конца части планеты, и здесь могло случиться всё, что угодно, даже вопреки законам физики.

День проходил в обычном режиме, и к обеду мы с Ванькой уже забыли об утреннем инциденте. На перерыв вся бригада собралась в кессоне. Рассказывали анекдоты под тушёнку с хлебом и чаем, много смеялись. Затронули тему переезда на землю. Я снова, уже в который раз, приводил доводы, услышанные от «Максимыча» о том, что проект не закрывают, что его придётся обслуживать, и что замены нам, с точки зрения экономики и безопасности, просто не существует. «Мы же не «Янтарную комнату» зарыли и спрятали, где, естественно, избавляются от ненужных свидетелей. Мы построили объект, на котором надо работать всё время, пока он существует», – говорил я. И со мной соглашались все мужики без исключения. Наверное, им приятно было слушать то, что они хотели услышать.

Все началось под конец смены. Время на моих золотых подходило к семи часам утра. Бригада растянулась вдоль всего стометрового ответвления по два человека. Мы с Ванькой были почти в самом тупике. Он прикручивал пластины, стягивая и закрепляя кольца, а я цементировал стыки. Иван опережал, так как мне постоянно приходилось делать раствор. Сначала раздался грохот, где-то в районе шахты и «челнока». Очень сильный. Следом за ним – удар. Снизу. Как будто проснувшийся великан стукнулся головой об наш тоннель. Лампочки и вентиляторы упали на пол, но продолжали работать. Я бессознательно накинул на себя рюкзак и вцепился в ручку из арматуры, торчащую из кольца. Мы переглянулись. Последнее, что осталось в памяти о моем друге, это его взгляд, полный страха и непонимания. Дальше все происходило молниеносно. Шум, подобный «Иерихонской трубе» прокатился волной по тоннелю, оглушив нас. И в тот же миг мощное давление снизу, постепенно по нарастающей силе, стало поднимать все сооружение, ломая его на стыках соединения колец между нами. Если б была возможность видеть эту картину со стороны, то отдалённо походило бы на разведение мостов в Ленинграде, где мы оказались на разных половинах. Ванька исчез из вида. Следом исчезло всё остальное. Свет погас, и наступила смерть…. Нет, не в физическом смысле. Просто, было ощущение, что я свалился в преисподнюю. Точнее, почувствовал секундный провал куда-то вниз и в сторону, а затем резкий и мощный подъём. Ощущение, отдалённо напоминающее аттракцион «американские горки», но в разы быстрее и масштабнее. Испугаться я не успел. Помню отчётливо сравнительную мысль, пришедшую тогда мне в голову: будто огромный экскаватор роет траншею, а я – маленький жучок, случайно попавший в его ковш.

С какими-то неимоверными обрывистыми импульсами скорости, часть земли с моим отрезком тоннеля из нескольких колец носило в разные стороны, то поднимая вверх, то резко уводя в бок. Камни били по ногам, рукам, по каске, по рюкзаку, но боли не чувствовалось. Я тонул, полностью погружаясь в, не пойми, откуда взявшуюся ледяную воду. Потом снова удары грунтом и камнями. Подобно космонавту в аэродинамической трубе, меня мотало из стороны в сторону, только вместо воздуха летели камни и вода. Мои руки вцепились в арматуру мёртвой хваткой.

Прошло несколько секунд или минут, и все быстро успокоилось. Вокруг кромешная темнота и тишина. Самое время появиться ангелу смерти и отвести меня в ад. Вскоре я понял, что не могу дышать. Практически, мои ноги и зад находились на мокром грунте в устойчивом положении, рюкзак тоже упирался во что-то твёрдое. Впереди ещё было какое-то свободное пространство. Я с трудом выпустил из рук железную ручку, наклонился, снял рюкзак и достал маску. Первые глотки воздуха привели меня в чувство. Вспомнил про фонарь, вынул его и включил. От тоннеля, каким-то чудом не расколовшегося полностью, осталось пять секций, две над головой и две внизу. Земля заполняла его где-то на две трети всего диаметра. Наверное, из-за ощущения силы притяжения, мне стало понятно, что он стоит по диагонали. Внезапно обозначилась боль во всех частях тела, но её быстро притупил, охвативший меня, страх. «Это – конец!» – пронеслось в мыслях. – «Похоронен заживо. Осталось три часа жизни – настолько хватит воздуха в баллоне и всё». Я посмотрел на часы: «18 окт.» семь часов три минуты. Время как будто остановилось.

– Есть, кто живой! – крикнул я, оттянув маску. Но звук моего голоса распространяться не пожелал, захлебнувшись в тридцати сантиметрах вокруг. Я лёг на спину на грунт и потушил фонарь.

То, что наши военные взорвали бомбу, у меня в тот момент не было никаких сомнений. Случайно ли, нет – только им известно. В голове вырисовывалась картинка: «Трамволёт» на ободе, везёт мины, создавая тем самым вибрацию «железного льда». И, в конце концов, колесо отваливается, прицеп валится на бок и заряды детонируют. «Всё сходится. Но почему их везли вне положенного срока? У нас работы оставалось ещё на пару недель. Решили заранее доставить? Такого не было никогда. Ждать помощи не откуда. Если станция взорвалась, то никого и не осталось. Может, Ванька ещё жив? Лежит, как и я в бетонном гробу и ждёт конца». – Мысли бегали в хаотичном порядке. – «Надо начинать рыть вверх! Руками…. У меня же молоточек есть! Вода была, вон я весь мокрый, значит и поверхность близко. Мои кольца, насколько я помню, толкало в основном только вверх и в сторону, но не вниз. Если метров пятьдесят до поверхности, то могу успеть. Не сдаваться! Только не сдаваться!» Я снова включил фонарь, надел рюкзак и пополз к верхней секции. По пути попадались крупные округлые камни, каким-то чудом не убившие меня сразу. Все тело ныло, особенно болели руки выше локтя и ноги. Но я полз, осознавая, что время неумолимо крадёт мою жизнь.

О бесполезности своей затеи, я догадался сразу, когда попытался копнуть почву молоточком. Это была глина. Спрессованная влажная порода, вперемешку с известняком, совсем не шедшая в сравнение с нашим рыхлым подземным грунтом. Даже если до поверхности десять метров, у меня ничего не получилось бы. Я машинально спустился на старое место и сел на землю, осознавая глупость лишних движений – какая разница, где помирать. Вариантов не оставалось. Вспомнились слухи, ходившие в моем детстве о смерти писателя Гоголя. Говорили, будто его по ошибке похоронили заживо. А узнали об этом, когда через несколько дней зачем-то вскрыли могилу и увидели, что он от голода съел свои губы. Чушь конечно; но мы тогда верили. Теперь я знаю точно, как умирают погребённые заживо – они просто задыхаются.

Во рту пересохло. Я достал термос и, пересиливая наступившую апатию ко всему, напился чаю. «Это – конец! – снова и снова звучало в голове, – Чего я жду! Попрощаюсь сейчас с родными, друзьями, поплачу и выключу баллон с воздухом. Сразу станет легче. Может, откроется доступ к моей бессмертной памяти, и мне повезёт испытать неописуемое наслаждение от мига смерти. Если, конечно, верить гипотезе «Фёдорыча». Сидеть в темноте три часа в ожидании конца мучительно и страшно». Время подходило к семи тридцати утра. Я уселся удобнее, облокотился на стенку бетонного кольца и мысленно перенёсся в свою квартиру на свободе. Увидел маму, отца, жену с дочкой. Слёзы не нужно было выжимать, они сами полились ручьями. Затем перед глазами встали друзья: Ванька, Вовка, Жора, Серёга, Мага. Покойные Саня, Иосиф Фёдорович, Лев Васильевич …, плач усилился, переходя в настоящее рыдание. Я вытирал глаза грязными от прилипшей земли руками и снова ревел, как маленький ребёнок.

Незаметно плавно пришло облегчение. Блаженное спокойствие наступило в душе. Как будто весь негатив, накопившийся за эти долгие годы, вылился вместе со слезами. Глаза щипало от грязи, но мне они уже были не нужны. Решение принято. Я наклонился вперёд, что бы снять рюкзак и повернуть вентиль, как вдруг почувствовал новую вибрацию почвы. Какая-то сила подкрадывалась из глубины. Все мои внутренности, будто поддались вверх. И в тот же миг мощный толчок снизу потащил кольца в сторону, переворачивая, ломая целостность конструкции, и захватывая дух от скорости. «Вторая бомба сдетонировала, – пронеслось в голове. – Господи! Вытащи меня отсюда! Умоляю! Я же сполна заплатил за своё преступление! Прости меня!» – о Боге, к сожалению, мы вспоминаем в последнюю очередь. Я даже не успел схватиться за ручку, как всё прекратилось. Нижние два кольца оказались сверху, и встали в вертикальное положение, создав пустое пространство внутри, похожее на колодец, а верхние отвалились и исчезли совсем. Тело находилось по пояс в земле. Апатию, как рукой смахнуло. «Может здесь грунт мягче», – промелькнула идея. Я выкарабкался, воткнул фонарь в землю и полез наверх по ручкам из арматуры. Да, почва поддавалась легко. А ещё перед маской свисали белые гладкие отростки корневой системы. Мысль не успела сформироваться по поводу увиденного, как вдруг, вся верхняя масса обвалилась, утаскивая меня на дно. Я лежал лицом вниз, полностью накрытый землёй и боялся пошевельнуться. В самый последний момент перед падением, мне увиделась или померещилась яркая вспышка, и теперь страшно было встать и узнать, что это всего лишь галлюцинация. Наконец решимость вернулась ко мне. Я вытолкал руками своё туловище, оставаясь на коленях, вновь по пояс в земле, и не поднимая головы, открыл глаза. Колодец освещался, и явно не фонарём. Сердце застучало барабанной дробью. За мокрый шиворот веяло прохладным ветерком. Я развернулся и посмотрел вверх. Надо мной диаметром в два с половиной метра красовалось голубое небо без единого облачка. Слёзы опять потекли из глаз, то ли с непривычки к ослепительно яркому свету, то ли от счастья.


Часть вторая.

Глава 1.

Я выбрался из колец и оказался в расщелине метра три глубиной. В длину, она простиралась на столько, насколько хватало взгляда. С одной стороны возвышались горы. Шоковое состояние мешало мне правильно оценить обстановку и выбрать нужные действия. Поэтому, оставив все логические умозаключения на потом, я вскарабкался наверх и побежал вдоль провала, судорожно выискивая Ваньку и во всю глотку крича его имя. Надежда найти кого-нибудь из наших ребят казалась вполне реальной. Я же здесь. Но всё тщетно. Расщелина тянулась на несколько километров, и, по-видимому, образовалась совсем недавно, в некоторых местах шёл пар с её дна, кое-где изредка обсыпалась земля.

Вскоре солнце стало, склоняться к горизонту. Сколько я пробежал не помню. Несильный ветерок и температура восемнадцать двадцать градусов благоприятно действовали на сознание и постепенно выводили меня из первоначального шока. По всему предгорью мне не встретился ни один человек. Даже в голову закралась причудливая мысль: «А на земле ли я вообще? Может погиб давно, и сейчас бегаю, как сумасшедший, по аду или чистилищу. Тем более, должно быть раннее утро, а здесь – вечер. Странно. Воздух! Какой же он вкусный! Настоящий!» Мои лёгкие вдыхали его полной грудью и не могли насытиться. Я приходил в норму. Чудесное спасение от смерти, да ещё и освобождения из подземного плена, казалось Высшим промыслом. Ведь только после моей отчаянной мольбы, кольца перевернуло и вытолкнуло на поверхность. Я перекрестился и поблагодарил Господа.

Расщелина прерывалась местами, но не заканчивалась. Нужно было прекращать поиски и задуматься о ночлеге. Силы покидали меня с каждым часом. Горный хребет, расположившийся в метрах пятистах, показался мне хорошим местом для отдыха и обозрения вокруг. Но добраться до него не получилось. На полпути ноги подкосились. Непреодолимая усталость навалилась сверху, подобно той массе почвы, обрушившейся на меня в последний раз. Я плюхнулся в траву и, подложив рюкзак под голову, моментально провалился в глубокий сон.

Всем снятся сны, но многие их сразу же забывают. Я понимаю подобное явление по-своему. Когда человек засыпает, то отключается одно полушарие мозга, которое работало весь день на благо своего хозяина, и включается второе, поддерживающее рабочее состояние всех органов: дыхания, биение сердца, переваривание желудка, скажем, на холостых оборотах, давая всему телу отдохнуть. Но так, как второе полушарие – тоже мозг, то оно во время своей ночной работы думает, размышляет и фантазирует. Вот эти фантазии и есть сны. При пробуждении, естественно, включается основная часть мозга, а вторая отключается, закрывая доступ к, выданной за ночь, информации. Но если постараться зафиксировать свой сон, в связи с его неординарностью или большим интересом к нему, то есть, не отвлекаться после того, как проснулся, а прокрутить его в мыслях ещё раз, то он автоматически перейдёт в память основного полушария мозга. Может подобная научная гипотеза возникновения снов и существует, не знаю. Но я её вывел из своих многочисленных наблюдений на протяжении долгих лет.

Сон в ту ночь я запечатлел в памяти основательно. Огромный уродливый малыш издевался надо мной, как если бы, ребёнок игрался с «божьей коровкой». Он брал меня двумя пальчиками и полоскал в глубоком озере. Долго. Но потом вытаскивал, зная, что я могу захлебнуться. Затем закапывал меня в песке и после, перерыв все вокруг, находил и подбрасывал вверх. Нет, он не хотел меня убить, но прекрасно понимал, как мне больно и страшно испытывать все его манипуляции. А самое главное, этот малыш был эфемерный. Да! Он вроде есть, и в то же время его нет. Будто он создан из облака, пара или дыма. Перед тем, как сделать мне какую-нибудь пакость, его тело собиралось воедино, появлялись руки, ноги, туловище и голова. А после, тут же растворялся в воздухе. И ещё – скорость мысли. Не успевал я, о чем ни будь подумать, как он уже знал мои намерения заранее и делал всё наоборот, назло. Только подумаю спрятаться за деревом, как он его вырывает с корнем и выкидывает подальше…

Проснулся я от палящего солнца, находившегося в самом зените. Боль пронизывала всё тело, но голова была ясной. Прокрутив в памяти свой кошмарный сон, мне стало не по себе. Я стряхнул остатки видения, как навязчивую муху. Хотелось думать о хорошем. Воспоминания вчерашних событий волной накрыло моё сознание: «Я жив! Я свободен! Я даже не ранен! Не чудо ли это! Меня никто не будет искать. Для «Максимыча» и руководства я погиб. Невероятно! Можно легко начать новую жизнь». Мысль о разорвавшейся бомбе сейчас мне виделась не состоятельной. Во-первых, случайно взорвать её невозможно ни при каких обстоятельствах, во-вторых, специально делать этого никто не будет, с точки зрения неизвестности того, как поведёт себя вся планета, если взорвать термоядерный заряд внизу в земной нише. И в-третьих – не могли их привезти раньше времени. Это целое событие. Мы знаем точные дни доставки бомб, ожидаем, за неделю готовимся к их приёмке. Здесь что-то другое. Может американцы проводили какие-нибудь подземные испытания? Вопрос оставался открытым. Ещё одна мысль не давал покоя: «Где я? Бригада работала под Сан-Франциско, плюс метров триста в сторону. Потом понесло вверх и дальше от шахты, несло с такой силой, что дух захватывало. Должно быть, я нахожусь где-то в пригороде». Взгляд, брошенный на, чудом сохранившиеся часы, привёл меня к пониманию, почему время не соответствует действительности. Оно у меня не местное. А разница в часовых поясах между, пусть Красноярском, и Сан-Франциско больше двенадцати часов. Все понемногу вставало на свои места. «Найти бы ещё кого-нибудь из своих ребят…. Нужно на гору подняться!» – мысль прямо возбудила меня. Четвертинка влажного чёрного хлеба и пара глотков оставшегося чая придали ещё больше сил. Забрав сигареты, спички и молоточек, я оставил рюкзак с каской на земле и двинулся в сторону горного хребта.

Горы здесь были красивые, зелёные от обилия растительности, чем-то напоминали Кавказские, только меньше. Я визуально присмотрел себе площадку на возвышенности, освобождённую от деревьев и стал взбираться. Одышка и затылочная боль проявились уже на полпути. Влияла высота и переизбыток кислорода. Столько лет дышать закаченным воздухом и вдруг попасть в свежий горный климат. Такая резкая перемена неминуемо должна была сказаться на организме.

Через час я добрался до нужного выступа и огляделся. Расщелина, почти по всей её протяжённости, просматривалась, как на ладони. Никаких движений внутри неё и вдоль на поверхности не происходило. Я вглядывался в каждый отрезок провала очень внимательно. Вся низина была безлюдна. «Вероятно, ребята не выбрались и погибли. Повезло только мне одному», – неизбежный факт заставил сердце стучать сильнее. К глазам вновь подступили слезы.

Я оторвал взгляд от, лежащего внизу, ландшафта и посмотрел вдаль. Там приблизительно в десяти пятнадцати километрах начинался океан, а перед ним на побережье вырисовывались очертания небольшого городка или посёлка. Недалеко от меня где-то в часе ходьбы шла дорога, ведущая в том направлении. «Что ж, надо идти к людям, – рассуждал я, – Еды и воды нет, сигареты со спичками промокли. Если это американцы, а не жители библейского загробного мира, как-нибудь выкручусь. Прикинусь человеком, потерявшим память. Частичная амнезия после того, как упал с обрыва. Бывает. Внешний вид у меня подходящий. А Ванька или кто из мужиков, вдруг окажутся, живы, они тоже пойдут в ближайший населённый пункт. Это единственное правильное решение». Я спустился с возвышенности и направился к дороге, вспоминая вслух предложения и произношение на английском языке.


Глава 2.

Quake, quake, earthquake – землетрясение. Слово, чаще всего повторяющееся в разговорах людей на улице, поставило все на свои места в моем сознании. Пообщавшись с какой-то женщиной, я узнал, что здесь произошёл мощный подземный толчок в семь баллов, распространивший свои волны по всему полуострову. Невероятное совпадение, спасшее меня от заключения и погубившее половину моей бригады. На минуту меня охватило чувство вины за их гибель: «Значит, станция цела. Если б я послушался Ваньку и отменил смену до выяснения обстоятельств, связанных с появившейся вибрацией, то все остались бы, живы». Приходило на ум сравнение с решениями командиров на войне, бросавших свои отряды в бой на неминуемую гибель. Но тут же находилось оправдание: «Нет, здесь по другому, это – стихийное бедствие, никто и предположить не мог его неожиданное появление. Надо быть провидцем или самим Богом, что бы продумывать наперёд природные катаклизмы. Я тоже мог погибнуть, все находились в одинаковых условиях. Просто, мне повезло больше других. Судьба решает всё за нас», – сделал я вывод, эгоистично сняв с себя груз ответственности.

Город, в котором я оказался, пройдя, приблизительно пять километров, назывался Санта-Круз. Конечно, его улицы не походили на картину Брюллова «Последний день Помпеи», ассоциирующейся у нас с землетрясением с раннего детства. Но разрушения были значительными. У многих домов снесло крыши, некоторые стояли без одной стены, а то и полностью разваленные. Паника среди населения отсутствовала. Завалы, потушенные за ночь очаги пожаров, говорили о немалой силе разбушевавшейся стихии в этом районе. Полицейские, пожарные машины, автокраны пребывали почти на каждой улице.

Я шёл в направлении океана, что бы окунуться и смыть с себя грязь. Многочисленные взгляды местных жителей в мою сторону не двузначно говорили о моем неординарном внешнем виде, даже в такое время. Мне же наоборот, после серо-черных оттенков подземелья, казались их одежды чересчур яркими и вызывающими.

– You need help? – окликнул меня полицейский, спросив нужна ли мне помощь.

– Yes, – ответил я положительно, а затем рассказал историю тут же мной сымпровизированную. – Моя машина перевернулась на дороге из-за подземного толчка и улетела в кювет, когда я направлялся в Сан-Франциско. Сейчас мне нужно где-то умыться и сполоснуть одежду.

Мой английский не вызвал у офицера никаких подозрений, а спецовка, пошитая сибирскими зэками была до того грязная, что даже сам чёрт не отличил бы её от джинсового костюма Levi Strauss, родиной которого, как не парадоксально, являлся Сан-Франциско.

– Come with me, – полицейский попросил идти вместе с ним.

Мы прошли несколько небольших кварталов, и зашли в церковь. Святые места даже землетрясения обходят стороной. Это – факт. Хотя, совсем рядом находилось пара полуразрушенных домов, приход стоял целый и невредимый.

Католический священник лет сорока пяти от роду, не высокий, был тщательно выбрит и аккуратно причёсан. Поговорив с офицером, он проводил его до двери и подошёл ко мне. Открытый взгляд серых глаз, наметившиеся мешочки под скулами, чуть припухлые губы и небольшой прямой нос, отличали его от наших православных бородатых попов. От него веяло каким- то спокойствием, а сложенные крестом руки на груди, выражали смирение и благочестие.

– Что случилось с Вами? – спросил он по-английски.

Врать в Храме Бога, спасшего мою жизнь, совсем не хотелось, но и правду рассказать, значит поехать отсюда прямиком в психиатрическую лечебницу.

– Я, Святой отец, вылез из-под земли в буквальном смысле этого словосочетания. Там, в предгорье недалеко от дороги образовалась расщелина больше километра длиной, вот я в ней и оказался. Все мои документы и деньги остались там, – я показал пальцем в пол, – мне надо помыться и во что-то переодеться. Если у Вас есть такая возможность, я буду очень признателен.

– Как Вас зовут?

– Алекс, – не задумываясь, я перевёл своё имя на английский манер.

– Меня зовут отец Джозеф. Please, let’s go, Alex, – позвал он меня и пошёл к запасному выходу.

Мы прошли церковный двор и вошли в одноэтажное здание, где, по всей видимости, жил сам священник. Душевая оказалась в самом конце по коридору и представляла собой простую комнату с чугунной ванной посредине и кабинкой в углу, сделанной из полупрозрачной плёнки, опускающейся в квадратный металлический поддон. В ней находилась лейка душа. Священник попросил меня подождать, и спустя пять минут, появился со стопкой одежды, сандалиями и полотенцем.

Через час я уже стоял вымытый, в джинсах, светлой футболке, и, по-моему, ничем не отличался от местных жителей. Одежда была мне в пору, не новая, но чистая и поглаженная. Оставлять улики своего появления не хотелось. Я завернул грязную спецовку и кирзовые ботинки в кусок бумаги, предоставленный мне священником, и засунул свёрток подмышку.

– Алекс, возьмите, – при прощании отец Джозеф протянул мне десятидолларовую купюру, – Вы, надеюсь, порядочный христианин и всегда жертвовали для церкви, и в дальнейшем тоже не забудете про милость Божью.

Скорее всего, Святой отец заметил золотые часы на моем запястье. Что дало ему повод считать меня платёжеспособным гражданином, а ни каким-то бомжом. Но всё равно, подношение было приятным и как нельзя кстати. Я поблагодарил отца Джозефа от чистого сердца, заверил в своей хорошей памяти, пожал ему руку и вышел на улицы городка Санта-Круз. В тот момент, даже в полуразрушенном виде, он мне казался раем на земле.


Глава 3.

Время подходило к вечеру. Я сидел на траве высокого обрыва и смотрел на Тихий океан. Здесь было достаточно свежо из-за ветра. Мысли о последних сутках моей жизни не покидали меня ни на минуту. Моё фантастическое воскрешение из мёртвых казалось не реальным. «Подняться с глубины трёхсот метров, быть заживо похороненным и вылезти на поверхность земли…. Невероятно. И всё это волею землетрясения. Или всё же вмешательством Высших сил? А может то и другое. Чудо. Иначе никак нельзя назвать то, что со мной произошло. Кому ни расскажи, не поверят. Да и кому можно подобное рассказывать? Пойти в полицию? Без доказательств – бред сумасшедшего. Ну, найдут они бетонные кольца, и что? Таких колец везде полно…. Хотя есть одно доказательство! Молоточек. Металл неизвестный на земле. Интересно, сохранил он свои свойства здесь? Конечно, сохранил, какая разница где. Это же не волшебное золото, из-под копыт мультяшной антилопы, превращающееся в черепицу. Хорошо. Допустим, поверили. Что дальше? Перероют все столицы на триста метров вглубь? Ведь СССР будет все отрицать. Есть! Шахта в Турции! Прямое доказательство и вход в подземное железное пространство. И ещё одно, самое главное: как расстрелянный двенадцать лет назад оказался жив, да ещё и в Америке. Вот здесь уже им деваться будет некуда – придётся поверить. Спецовку выкинул в помойку. Жалко. Найдут, если надо».

Я закурил. Ход-дог, съеденный час назад и запитый Кока-Колой предали организму энергии. Десять долларов оказались относительно крупной суммой, на которую можно было протянуть дней пять, а то и больше, если спать на улице. Мне вдруг пришло в голову, что в городке многие остались без жилья, и для них могли организовать ночлег в каком-нибудь общественном месте. Я поднялся и направился в сторону центра, решив весь завтрашний день посвятить поиску своих друзей, а вечером пойти в полицию.

Темнело и становилось прохладно. Временное убежище действительно существовало и не одно. В спортивном зале, куда направил меня случайный прохожий, были установлены металлические раскладушки с матрасами и подушками, кое-где на полу лежали спальные мешки. Помещение почти пустовало: три семьи с детьми и бабушками занимали весь правый угол, ближайший к выходу. Компания из четверых мужчин, двое из которых были чёрные, расположилась слева. Они показались мне бездомными. И одна девушка лет двадцати пяти тридцати. Она сидела обособленно на спальном мешке, обхватив колени руками, и упрямо смотрела перед собой. Весь её вид говорил, что она переживает какое-то горе.

– Здесь можно переночевать? – спросил я по-английски у сидевшего с краю отца семейства.

– Конечно. Власти сказали, что этот приют будет работать столько, сколько понадобится. Так, что располагайтесь, где Вам удобнее.

Я поблагодарил мужчину и прошёл в конец зала. Спать не хотелось. Развалившись на раскладушке лицом в потолок, я вновь стал анализировать свою дальнейшую жизнь: «Разоблачитель чудовищных замыслов коммунистов! Герой, спасший мир от глобального уничтожения. Рискуя жизнью, преодолевая толщи земли, он смог выбраться и предупредить человечество о наступающем апокалипсисе!» – В мыслях рисовались заголовки американских газет. Пресс-конференции полные журналистов, вспышки фотоаппаратов. Слава. Наверное, появятся деньги, признание.

«Предатель, уголовник, сбежавший из-под расстрела, каким-то нелегальным путём пробравшийся в США, порочит собственную родину. Впрочем, у него больше нет родины. Как и любой перебежчик, под руководством ФБР и ЦРУ он клевещет под их диктовку. Эти организации в своих извращениях к нашей стране дошли уже до маразма, придумывая всё более нелепые и фантастические обвинения. А ведь у этого изменника здесь осталась семья: родители, жена с несовершеннолетней дочкой. Как они будут смотреть в глаза друзьям, соседям, коллегам по работе? Он о них думает хоть сколько-нибудь?»

У меня мурашки пробежали по всему телу от подобных мыслей. Логично предположить, что шахта в Турции стоит на автоматическом самоуничтожении, и чуть запахнет разоблачением, стоит лишь нажать кнопку. И начнутся пустые перепалки: одни обвиняют, другие отрицают. А я так и останусь в глазах своей страны предателем родины и оговорщиком.

А ещё подобное развитие событий возможно лишь в том случае, если идти ни в полицию, а к журналистам. Они сразу поднимут шум. Но тогда наша страна успеет избавиться от шахты. В противном случае, если сдаться властям, то спецслужбы засекретят моё признание и начнут действовать втайне. Значит и меня спрячут с глаз долой. Снова тюрьма. Тупиковая ситуация.

«Спасение мира через предательство или молчание ради собственного чувства достоинства, и чувства достоинства своих близких людей? Вот это выбор! Иосиф Фёдорович и Лев Васильевич не сомневались бы. И сейчас, наверное, они смотрят на меня сверху, и говорят: «Алексей, не предавай нас, не предавай человечество. Не упусти шанс. Наш Всевышний спас тебя не для того, что бы отсиживаться в стороне». Им хорошо так рассуждать. Они реабилитированы, а значит невинно расстрелянные. И что бы они ни говорили, во всём будут правы. Государство изначально виновато в укрывательстве оправданного человека под землёй. Тогда при побеге нас было много, и шахта, как неизбежный приговор СССР, находилась там же. А здесь я один. И мой приговор никто не отменял. Да меня, просто, убьют как Троцкого, а дело замнут или договорятся».

Ещё один аспект моих мысленных мытарств, к которому не хотелось даже прикасаться: трусость и малодушие. Сегодня, мне не страшно писать эти строки, потому, что смерть уже не за горами, а тогда я банально боялся. Боялся за свою жизнь, за жизнь родных. Простое человеческое чувство – страх. Сколько можно было испытывать его на протяжении всей моей необычной судьбы. Хотелось остановиться, перевести дух, надышаться свежим воздухом, вновь ощутить себя свободным человеком. Влюбиться, наконец, раз уж мне нельзя вернуться на родину, завести семью. Не знаю. Большинство из вас, Дорогие читатели, вправе меня осудить. Но многие ли из нас готовы стать героями, способными рисковать жизнью ради всего мира? Может, если б судьба человечества зависела от сиюминутного решения, вот прямо сейчас, прямо здесь надо сделать выбор, или через секунды наступит конец всему живому. Может быть, тогда сработали бы какие-то внутренние механизмы души, притупляющие страх и эгоизм. Но в тот момент я понял, что никуда не пойду, ни в полицию, ни в прессу. Во всяком случае, не сейчас.


Глава 4.

Утро следующего дня предстало в моих открывшихся глазах образом очень обворожительного белокурого личика с зелёными глазами и большими ресницами. Девушка, вчера горевавшая на спальном мешке, сейчас, сидя на корточках возле моей раскладушки мягко теребила меня за плечо, пытаясь разбудить. Не сказать, что она была стервозной красавицей с обложек модных журналов. Но правильные черты округлённо-пропорционального лица, с чуть вздёрнутым носиком, делали её очень приятной и симпатичной. Растрёпанные не причёсанные волосы, спускавшиеся до плеч, не портили общий портрет, но предавали ей какой-то озорной взбалмошный вид. А две верхние расстёгнутые пуговицы блузки, напомнили мне о мужской принадлежности на этой грешной земле. Я на миг захотел, что бы меня будили так всегда.

– Вставайте, вы проспите завтрак, – английский язык должен быть обязан ей, что звучал из небольшого красивого ротика в таком мягком мелодичном исполнении.

«Наверное, я совсем одичал, – промелькнуло в мыслях, – надо вспоминать все свои джентльменские навыки». Я улыбнулся и спросил:

– Вы приглашаете меня на завтрак?

– Нет, – она испуганно по-детски замахала руками, – Полевая кухня приехала, раздают кашу, хлеб и кофе. Во дворе. Я решила Вас разбудить.

– У Вас потрясающе красивый и очень редкий цвет глаз. Вы знаете об этом? Я даже на миг подумал, что ещё не проснулся, и мне снится самый лучший сон из всех, которые удалось запомнить. Спасибо за заботу.

Она засмущалась, но не смогла утаить искорку удовольствия во взгляде, после моего комплемента.

– Кому я обязан за своё спасение от неминуемого голода? Меня зовут Алекс.

– Меня зовут Келли. Я пойду завтракать. Хотите, возьму и на Вашу долю тоже. Мне не тяжело.

– Спасибо, Келли, буду очень признателен.

Она поднялась и пошла к выходу. Невысокого роста, можно сказать малышка, стройная, в обтянутых джинсах, сзади её можно было принять за подростка.

«Зачем я это делаю? – пришло вдруг осознание, – зачем начинаю флиртовать? У меня же нет ничего, что бы я ей мог дать. У меня нет даже самого себя. Не нужно морочить голову девчонке. Пообщаюсь и разбежимся».

Зал пустовал. Я умылся в туалетной комнате и посмотрелся в зеркало. Казалось, моё лицо не изменилось с тех пор, как в первый раз пришлось спуститься на «Ленсталь». Хотя мне тяжело было оценивать себя объективно. Четырнадцать лет, проведённые в заключении, это немалый срок и, естественно, они поменяли мою внешность незаметно для меня самого. Но я отметил некоторые детали. Выделялась бледность, морщины отсутствовали, появилась толика седых волос, голубизна зрачков потускнела, да и сами глаза смотрели на меня в отражении как-то по взрослому, мужественней. В общем, от того красивого молодого человека осталось совсем немного. Для съёмок в Голливуде, конечно, было не достаточно, но что б понравиться девушке вполне хватило бы.

Военная полевая кухня представляла собой большую квадратную палатку из такого же брезента цвета «хаки», как и наши станции под землёй, вызвав у меня улыбку от сравнения. Людей во дворе собралось намного больше, чем ночевало в зале. Все маленькие раскладные столики были заняты. Я отыскал глазами Келли, машущую мне рукой, прошёл и сел напротив неё.

– Алекс, Вы русский? – спросила она, чем застала меня врасплох.

– Почему Вы так решили?

– У меня в Сан-Франциско был друг русский, у него такой же акцент, как у Вас.

Я съел ложку овсяной каши, обильно сдобренной маслом, раздумывая, что ответить.

– Мне кажется, я знаю русский язык.

– Кажется?

– Келли, у меня лёгкая амнезия. Хотя я и помню значение этого слова, помню своё имя, понимаю реальность сегодняшнего дня, но многое куда-то исчезло из памяти. Мы с товарищем позавчера гуляли в горах, когда началось землетрясение, и я провалился под землю, потерял сознание. Очнулся на дне расщелины. И то ли от того, что ударился головой, то ли с испугу, многое выпало из содержимого моего мозга. Не знаю, кто я, где жил до этого. Ко всему прочему, пропали документы, и я не уверен, был ли со мной товарищ, или он – плод моего нездорового воображения. Вчера весь день ходил, искал его по предгорью, но стало темнеть, и пришлось идти в город. А здесь уже мне помог священник, пустил отмыться и дал чистую одежду. Сейчас позавтракаю и пойду снова туда в горы, может, что-нибудь найду. История, конечно, странная, но другого объяснения у меня нет.

– Так нужно обратиться в полицию, организовать поиски, – лицо её приняло участливое выражение.

– А если это, просто, бред сумасшедшего? Может, никакого друга и не было вовсе. У полиции сейчас полно своих забот. Сначала похожу самостоятельно, вдруг вспомню что-то.

Стыд за безбожное враньё переполнял меня, но я знал, что теперь лгать придётся везде и всегда. «Нужно придумать какую-нибудь более правдоподобную легенду, – размышлял я, – Келли вроде поверила, но кроме неё будут и другие. Моя сегодняшняя вымышленная история, обязательно вызовет у них скептицизм».

– Келли, а что у тебя случилось? – спросил я вслух.

– У меня дедушка погиб. Завалило стеной от дома, – слезы заполнили её глаза.

– Прости, я сожалею очень.

Она взяла себя в руки и продолжила рассказывать:

– Он воспитывал меня с самого детства. Мама рано умерла, отец начал пить, загремел в тюрьму. Дедушка забрал меня к себе. Я здесь выросла, окончила колледж, в Калифорнийский университет не поступила, а потом и вовсе передумала, сейчас работаю в Сан-Франциско в супермаркете кассиром и арендую там квартиру. Неделю назад приехала сюда в отпуск…, а тут такое….

Келли снова прослезилась, но совладала с собой.

– Я была у подруги на другом конце города, когда всё началось. Её дом совсем не пострадал. Мы после второго толчка побежали ко мне, но опоздали. Деда уже увезли, соседи скорую и полицию вызвали. Он цветы поливал под окном, и вся фасадная стена на него упала. А много ли ему надо. Старенький ведь был. Завтра похороны. Город все расходы взял на себя. Даже обещали помочь со стройматериалами, для ремонта дома.

– Мне, правда, очень жаль, Келли, – после некоторой паузы сказал я. – А отец-то жив?

– Чего ему будет. Живёт в Окленде. Байкер какой-то главный там.

– Может тебе к нему поехать?

– Не хочу. Я уже не девочка маленькая, сама себя обеспечу и проживу. Завтра он должен на похороны приехать. Я ему позвонила.

Надо было прощаться. Уйти, найти другой ночлег, забыть про случайное знакомство, всё моё рациональное сознание говорило об этом. Но душа сопротивлялась. Келли виделась мне маленькой беззащитной феей из какой-то доброй сказки. Хотелось ей помогать, оберегать её и носить на руках. Конечно, я влюбился. Может потому, что она первая проявила интерес ко мне? Или отсутствие общения с противоположенным полом в последние долгие годы, неумолимо давало о себе знать? Не знаю. Собрав в руки все своё мужество, логику и реализм, я сказал:

– Ладно, Келли, мне пора уже идти в горы. Спасибо за завтрак…, и, вообще, держись, не падай духом.

Я встал из-за стола с полной решимостью больше сюда не возвращаться.

– А хотите я с Вами пойду? Правда. Вдвоём больше шансов найти кого-то, чем одному.

У меня «опустились руки». Отказать ей, я уже был бессилен.


Глава 5.

Мы шли по улице в сторону горного хребта. Казалось, всё население вышло на разборы завалов. Шум самосвалов, пыль, пожарные машины, заливающие остатки пепелищ, напоминали последствия авианалёта в годы войны. Мужчины и женщины работали, не жалея себя, стараясь быстрее восстановить свой город. Четверо бездомных из спортзала, где мы ночевали, таскали на носилках и сбрасывали в кучу обломки одноэтажного здания так же рьяно, как и все остальные, ничуть не отделяя себя от общества, в котором они жили. «Люди везде одинаковые, беда объединяет и сплачивает народ, в какой бы стране он не находился, – подумалось тогда мне, – А если наши военные взорвут бомбу? То восстанавливать уже будет нечего. Землетрясение покажется детской шалостью. Все эти мирные добропорядочные граждане исчезнут. Страшно. Может, всё-таки, я могу исправить это положение, придав его огласке? Но, ведь политики и власть имущие никогда не угомонятся. Что тысячи лет назад, что сейчас, они будут развязывать войны, охраняя и приумножая свои богатства, принося в жертву жизни простых людей. Ведомые Дьяволом, они будут создавать, и усовершенствовать всё новые и новые виды оружия. На этом этапе тысячелетия больше повезло Советскому Союзу, а не США – вот и вся разница. Кто я такой, что бы вставать между этими двумя «монстрами»? Раздавят, как таракана и не заметят».

– Алекс, хотите, пройдём мимо моего дома? Он в минуте ходьбы отсюда, – голос Келли прервал моё сражение с собственной совестью и вернул в насущные дела сегодняшнего дня.

– Конечно, идём, посмотрим.

Двухэтажное небольшое кирпичное строение предстало перед нами без большого куска лицевой стены. Дыра напоминала треугольник, повёрнутый острым углом к низу. Основное разрушение пришлось на часть фасада второго этажа, был виден торец деревянного потолочного перекрытия. Верхнее окно, наполовину свисавшее, ещё держалось за счёт оставшейся кладки под самой крышей. Фундамент казался целым кровля тоже. Но присутствовала угроза дальнейшего обвала стены. Я обратил внимание на разбросанную кучу кирпича перед домом и посмотрел на Келли. Слёзы текли из её глаз бесконечным потоком. Нужно было обнять её, подставить крепкое мужское плечо. Но мною почему-то овладело стеснение и неловкость. И всё же я переборол свой страх, взял её за плечи и прижал к себе. Она всхлипывала, а мне было приятно ощущать себя сильным и большим, оберегающим такое нежное и хрупкое создание. Наконец, она успокоилась и аккуратно освободилась из моих объятий.

– Простите, Алекс, что ставлю Вас в неловкое положение. Вы, ведь, его совсем не знали.

Келли утёрла тыльной стороной ладони остатки слёз и решительно скомандовала:

– Всё! Идём искать Вашего друга.

Расщелина никуда не делась. Только немного обсыпалась и стала больше походить на естественный овраг, чем на трещину разверзшейся земли. Пришла моя очередь скорбеть. Чувства и воспоминания навалились с такой силой, что я чуть не разрыдался. Вновь перед глазами всплывали лица моих друзей, представилась их мучительная смерть. Собственная вина и ответственность за недальновидность, снова повисла над головой, как «дамоклов меч».

Я сдержал слёзы и, стараясь не показывать своё настроение попутчице, предложил:

– Келли, пойдём по разные стороны оврага. Смотри вниз, если что-то увидишь, кричи. Надо сегодня его весь пройти.

– Хорошо.

Кого я надеялся найти? Только лишь сильно раненного одного из товарищей, который не мог сам передвигаться или лежал без сознания. Других вариантов не могло быть. Если кто-нибудь выжил, то давно ушёл в город, если погиб…, то погиб. Хотелось думать, что я сделал все от меня зависящее.

Мы прошли мой «колодец». Кольца, измазанные грязью, сливались с землёй. Келли даже не обратила на них внимания. С каждым километром надежда угасала. Ничего, напоминающее человека или вещи, принадлежавшие ему, не попадалось. Других бетонных колец так же не было видно. Расщелина повернула в сторону гор, стала уменьшаться и вскоре закончилась.

– Есть здесь кто-нибудь! – я крикнул из-за всех сил и прислушался.

Тишина. Потом крикнула Келли. И тоже безмолвие. Не думаю, что кто-то из наших ребят мог испугаться английского языка и не откликнуться, нуждаясь в помощи. Ответ напрашивался сам собой – выжил я один.

– Привиделся мне друг. Не было никого. Я даже имени его не помню или не знаю. Зря день потратили, – ложь звучала из моих уст с неподдельным отчаянием.

– Думаю, Алекс, Вас надо по телевизору показать, потом, когда всё наладится. Кто-нибудь должен узнать.

– Может быть.

Обратно в Санта-Круз шли молча. Келли, видела моё удручающее настроение и тактично не заводила беседу. Хотелось пить и есть. С собой мы ничего не брали. Уже ближе к городу она вдруг спросила:

– Алекс, Вы поможете мне зайти в дом? Мне надо взять документы и деньги. Я одна боюсь.

– Конечно. Без проблем.

Время подходило к четырём часам вечера, когда мы вновь подошли к дому Келли. Я попросил её подождать во дворе, а сам обошёл вокруг здания, затем, открыл дверь и проник внутрь. По большому счёту, вся основная конструкция была цела. Комната на втором этаже, кухня и ванная на первом не пострадали. По фундаменту, по сохранившимся стенам трещины отсутствовали. Деревянная лестница, ведущая на второй этаж, казалась крепкой. Вся обстановка, мебель, картины, посуда находились на своих местах. Отвалился только большой кусок фасада, как будто в него специально прицельно кто-то выпустил снаряд из пушки. Я позвал Келли:

– Идём. Здесь безопасно. Только не ходи около разрушенной стены.

Она поднялась на второй этаж, оценивающе озираясь вокруг, и спустилась через минуту, держа в руке сумочку.

– Нам надо поесть. Обед в ночлежке мы пропустили. Я угощаю, – Келли бесцеремонно взяла меня под руку.

– У меня есть немного денег. Отец Джозеф пожертвовал десять долларов. Так, что я не совсем бедный.

Мы посидели за столиком на улице в каком-то небольшом кафе. Ели бургеры, пили кофе, болтали. Вернее Келли рассказывала про свою жизнь, а я молчал. Говорить оказалось нечего из-за отсутствия памяти. Но мне приятно было слушать её истории из детства, наслаждаться её голосом, смотреть на неё вблизи. Затем мы пошли на утёс берега Тихого океана, на то место, куда вчера приходил я. Мы сидели на траве и смотрели на закат солнца. Она положила голову мне на плечо, как старому знакомому. А я постеснялся её обнять, лишь взял руку Келли в свои ладони. Сердце бешеным ритмом отдавалось в ушах, голова кружилась от наслаждения. Романтический вечер в осеннем курортном городе! Разве я мог себе представить подобное ещё двое суток назад. Я знал, я был уверен, что до конца своей жизни буду видеть и ощущать любовь только на экране в клубе или в книжках. Казалось, мой ангел хранитель, очень сильный, прилетел на пару последних дней и разогнал весь негатив вокруг меня. Так хорошо мне не было никогда. А если когда-то и было, то я уже давно забыл об этом.

Солнце зашло. Келли подняла голову и сказала:

– Я сегодня поеду ночевать к подруге. Неудобно жить в спортзале, если есть знакомые в городе. Ты завтра придёшь на похороны?

– Конечно. Хочешь, я провожу тебя?

– Не надо. Сейчас позвоню Эшли, она приедет за мной на машине.

Как обращаться с женщинами, как ухаживать, как прощаться, – все навыки, весь опыт исчезли за последние четырнадцать лет. Моё целомудренное поведение находилось на инстинктивном уровне. Я чувствовал себя школьником, первый раз пошедшим на свидание со своей одноклассницей. Мне было не понятно, нравлюсь я Келли или нет. «Может, я сделал что-нибудь не так? Может, не нужно её сейчас отпускать?» – Мысли бегали в голове, перегоняя друг друга. Мы стояли около телефонного автомата и молча ждали Эшли. Она прижалась ко мне, сложив ладошки на моей груди, а я держал её за плечи. Конечно, это говорило о многом, но я боялся поверить, что в меня тоже влюбились, и списывал наши лёгкие прикосновения на дружескую защиту от прохладного ветра, разыгравшегося под вечер.

Стоящий около нас автомобиль мы заметили, когда Эшли посигналила. Она вылезла из-за руля и через крышу игриво удивлённо посмотрела на меня. Брюнетка, вроде не страшная. Единственное, что можно было разглядеть в темноте.

– До завтра, – Келли чмокнула меня в щеку и прыгнула на переднее сидение машины. Через минуту они скрылись в темноте ночного города.

Снова я лежал на раскладушке в ночлежке и не мог заснуть. Бездомные играли в карты. От трёх семей осталась одна. Зал был почти пустой. Подложив руки под голову и глядя в побеленный потолок, я размышлял: «Нельзя мне сейчас заводить роман. Ну, совсем нельзя. Да, порыв страсти, да, любовь с первого взгляда, – всё это хорошо. А что дальше? Ни одна женщина не сможет жить с мужчиной без прошлого. С человеком, которому даже рассказать нечего о себе. Она сама скоро это поймёт и возненавидит меня. Так зачем начинать то, чему нет продолжения. Одна беда – я не могу отказаться от неё. Когда она рядом, вся моя воля, все мои трезвые рассуждения куда-то улетучиваются. Надо бежать. В другой город на попутках. У них автостопом называется. Поднял руку большим пальцем вверх, и кто-то да подвезёт». – Вновь мои заочные задумки принимали решительный оттенок. – «Мужик я или нет? Пройти сущий ад подземелья, и не совладать с какими-то мимолётными чувствами? Утром рано на дорогу и вперёд, за пресловутой американской мечтой».

Я встал, взял сигареты и вышел покурить на улицу. Во дворе стояла Келли. Она приблизилась ко мне вплотную.

– Я же не сказала тебе, где будут проходить похороны, – прошептала она.

Её зелёные большие глаза смотрели на меня снизу вверх, совсем близко, поглощая всё моё естество без остатка.

– Алекс, как ты думаешь, мы сможем переночевать в моем доме, в сохранившейся комнате? На нас не обрушится всё остальное?

– Даже если обрушится, я умру счастливым.

Мягкие чуть влажные губы Келли и теплота её тела в моих объятиях лишили меня ощущения реальности и способности двигаться. Я целовал её и не мог остановиться. Весь мир, прошлый и настоящий, как будто исчез, оставив нас одних на земле. Чувство любви окутало наши тела невесомым облаком и, подхватив, закружило под звёздным небом.


Глава 6.

Дом выдержал. Наступившее утро в мягкой кровати, с нежным обнажённым созданием, мирно сопевшим у меня на груди, показалось очередным обманчивым сном. Оглядев залитую солнцем комнату и боясь пошевелиться, что бы ни разбудить Келли, я вновь закрыл глаза. Воспоминания вчерашнего вечера и сегодняшней ночи потихоньку возвращались ко мне, наполняя мою душу блаженством. Хотелось лежать в обнимку с ней и не вставать весь день. «Зачем нужна повседневная жизненная суета, когда нам так хорошо вдвоём в постели? Зачем разговаривать, если мы молча наслаждаемся друг другом? И вообще, зачем нужны другие люди вокруг нас? Они только мешают нашему счастью». Я представил, будто мы находимся на необитаемом острове и никого вокруг на тысячи километров. Просыпаемся под открытым небом, и после неземных ощущений от утренних любовных объятий, купаемся в теплом океане. Затем готовим завтрак на костре. Келли молчит и ни о чём меня не спрашивает. Я тоже молчу. Мы понимаем друг друга без слов на телепатическом уровне. Как Адам и Ева в раю…. Хотя, нет, не получается. По библейским законам грех уже окутал нас, и в Эдеме нет нам больше места. Неправильный закон. Люди страстно любящие друг друга должны жить в раю. А вот когда любовь поутихнет и перейдёт почти в родственные отношения или совсем пройдёт, вот тогда милости просим на выход….

Мои мечты прервались. Ангел, отдыхающий у меня на груди, просыпался. Бессмысленно описывать пробуждение двух влюблённых. Сотни тысяч писателей всего мира сделали это за меня намного красочней и поэтичней. Но у любой сказки есть конец. Наступает время реальной жизни. Вновь сигнал машины Эшли под окном вернул нас в этот бренный мир. Взглянув на часы, мы поняли, что чертовски опаздываем на похороны.

Как сторонний свидетель сегодняшних событий, я сел на заднее сидение автомобиля. Келли представила нас друг другу. Лет тридцати, чуть повыше подруги, полненькая, Эшли была приятной на внешность. Небольшой прямой нос и короткая причёска, типа каре могли незнакомого человека ввести в заблуждение, что перед ним – серьёзная девушка, но игривый огонёк в глазах и не закрывающийся рот представляли её в противоположенном свете. После нескончаемого потока упрёков в адрес Келли за опоздание, она переключилась на меня:

– Сколько Вам лет, Алекс, если не секрет?

– Сорок шесть вроде.

– А почему Вы такой бледный?

Келли предательски молчала. Бесцеремонность её подруги не застала меня врасплох. Я, учитывая возраст и легкомыслие собеседницы, наполовину шутя наполовину всерьёз, стал придумывать всякие небылицы. Ведь всегда можно было сослаться на шутку.

– Понимаешь, Эшли, я три года безвылазно ходил в море на подводной лодке. И вот в связи с землетрясением нам пришлось пришвартоваться к берегу. Отсюда и бледность лица, сказались нехватка кислорода и солнечного света.

– А разве так подолгу служат?

– У нас было спецзадание по всему миру. Секретное.

Наступила пауза. Серьёзность, с какой прозвучал ответ, обескуражили не только Эшли, но и Келли. Многозначительный взгляд последней привёл меня в смущение, но я не улыбнулся, давая понять, что пошутил. Наоборот, принял задумчивый вид, в уме рассуждая о неплохой «легенде», пришедшей случайно мне в голову.

Кладбище находилось за городом и отличалось от нашего погоста отсутствием ограждений могил. Это было ровное поле с надгробиями из одинаковых прямоугольных гранитных плит. Хоронили несколько человек. Мы шли под руку с Келли, а Эшли впереди. Подойдя ближе к церемонии, я остался в её конце. Подруги прошли дальше к открытым гробам, где священник читал проповедь. Человек сорок пятьдесят присутствующих граждан городка закрывали видимость происходящего. Но мне, по большому счёту, было всё это не интересно. Хоронили незнакомых людей, отдавая почести и отпевая, как положено, а мои товарищи сгинули под землёй в полной неизвестности и забвении. И нельзя даже святого отца попросить помолиться за их души. Обида и отчаяние сверлили мою совесть тогда и сверлят по сегодняшний день.

Моё самобичевание прервал мужчина, лет шестидесяти, среднего роста, худощавый, чуть ниже меня с вьющимися с проседью волосами до плеч и открытыми ушами. Он подошёл неожиданно откуда-то из толпы. Его волевое лицо с аккуратно постриженной бородой и усами, выражали силу характера и привычку не подчиняться общепринятым правилам. Хотя умный и проницательный взгляд зеленоватых глаз говорил о его достаточной интеллигенции. Ярко выделяющиеся мешки под глазами делали его старше своих лет. На нем была короткая кожаная куртка и джинсы.

– Здравствуйте. Вы друг Келли? Заметил вас вместе. Я её отец.

«Перебор со знакомствами в один день, – пронеслось в мыслях. – И ему врать придётся». Но вслух, поздоровавшись, сказал:

– Не знаю, могу ли считать себя полноценным другом Вашей дочери, так как мы знакомы всего два дня, но Келли мне очень нравится.

– Жаль. Я надеялся, у Вас есть влияние на неё. Дело в том, что мы, мягко выражаясь, не дружим. Конечно, это полностью моя вина. Так сложились обстоятельства. Уже много лет я пытаюсь примириться с ней, но она до сих пор держит на меня обиду. И дед её, отец матери Келли, тоже меня недолюбливал. Поэтому не хочу там близко стоять. Попрощаюсь отсюда.

– Я тоже не был знаком ни с кем из усопших, – не знаю зачем, сказал я, скорее для поддержания разговора.

– Как Вас зовут?

– Алекс.

– Меня Джим Адамс, – он протянул руку для знакомства.

Я пожал её. Заметно было, что этот человек не привык подавать руку первым. Но ради дочери приходилось пренебрегать своими принципами.

– Алекс, я хочу помочь Келли хотя бы отремонтировать дом. Сегодня был там, видел его состояние. Но она же, горделивая девчонка, не возьмёт у меня деньги. Как Вы думаете, можно что-то придумать?

На мгновение, задумавшись и посмотрев в сторону толпы, где затерялись девушки, я ответил:

– Джим, мы знакомы совсем немного, но у нас как бы завязались отношения. Я попробую поговорить с ней с позиции Вашей защиты, но ничего не обещаю. Вы же понимаете?

– Хорошо, Алекс, если Вы уговорите её сегодня со мной встретиться, я буду Вашим должником. Честно. Постарайтесь прийти с ней к трём часам в Beach Boardwalk на набережную, в нашу с ней кафешку. Она знает это место. Я там буду до четырёх, а после уеду домой. Скажите, буквально на пять десять минут.

– Я постараюсь, Джим.

Мы попрощались рукопожатием. Уверенной походкой отец Келли прошёл на стоянку машин, где его ожидали двое коренастых парней, которые внимательно смотрели по сторонам, как бы охраняя его, пока отец Келли садился на заднее сидение автомобиля. «Серьёзный папаша, – подумал я, – Неплохо такого в должниках иметь».

Церемония похорон длилась около двух часов. Я стоял, облокотившись на дерево, терпеливо ожидая Келли и Эшли. Люди стали расходиться, многие пешком, несколько семей уехало на машинах. Келли держалась молодцом, лишь заплаканные глаза и тёмная косынка на голове говорили о трауре сегодняшнего дня. Она подошла ко мне вплотную и прижалась к груди. Я обнял её.

– Нужно где-то посидеть, помянуть деда, – предложила Эшли.

– Может вечером. Мне бы в мэрию попасть по поводу стройматериалов, – Келли сняла косынку и приободрилась.

– А в три часа у нас знакомство с родителями, – выпалил я с полной серьёзностью.

Обе девушки вопросительно посмотрели на меня в упор.

– Да. Я намереваюсь предложить Келли руку и сердце… ну, и как положено надо встретиться с родными, получить благословение.

Они как будто застыли, и не отводили от меня взгляда, молчаливо требуя больше пояснений. Смущало их моё лицо, которое не выражало никаких эмоций.

– Правда, Келли, ты должна познакомить меня с отцом.

– Какой отец?! – Возмутилась Эшли, – Он даже на похороны не пришёл.

– Алекс, у тебя всё нормально? – неподдельный испуг в глазах Келли заставил меня улыбнуться.

– Джим был на похоронах, и попрощался с дедом отсюда издалека. Не хотел смущать дочь. Он видел, как мы подходили вместе к кладбищу, и подошёл познакомиться.

– Фу. Слава Богу. Я подумала, что у тебя ко всему прочему ещё и ум помутнел.

– Смотри, сволочь какая, к тебе не подошёл, решил через Алекса на тебя повлиять, – зло произнесла Эшли.

– Надо быть снисходительней, девочки. Господь завещал нам прощать друг друга. Тем более в такой траурный день, который напоминает нам, что жизнь коротка и все мы смертны. Люди грешат и совершают ошибки, никто от этого не застрахован. У Келли остался, как я понял, единственный родной человек. Пусть плохой, пусть не правильный, с вашей точки зрения, но всё же он отец, который стремится наладить отношения. Ведь он не подошёл ко мне, и, в приказном тоне назначил встречу. Он вежливо попросил, повлиять на Келли, встретиться, можно сказать, слёзно попросил. Хотя, как мне показалось, это не в его характере. И я пообещал ему. Сказал, что знаком с его дочерью всего два дня, но в жизни не видел таких мудрых и добрых, как она.

– Алекс, ты случайно не проповедником был до того, как… ну, ты понимаешь? – Келли засунула руки в карманы джинсов, взгляд её смягчился. Это было хорошим знаком.

– Не помню. Может, капелланом на подводной лодке.

– А как насчёт руки и сердца? – Эшли тоже, под влиянием моих сентенций и глядя на подругу, сменила гнев на милость.

– Хоть сейчас под венец. Если я, конечно, не женат на ком-нибудь другом.

Эшли выпучила глаза.

– У вас там, на подводной лодке память теряется что ли?

– Конечно. Перед каждым выходом в океан, военные гипнотизёры стирают нам память, что бы ни «раскололись», если в плен попадём. А потом восстанавливают. Но в этот раз не успели в связи с произошедшими событиями.

– Ну, ты и врать мастер. Даже я так не умею, – Эшли махнула рукой. – Поехали, подвезу вас к мэрии.


Глава 7.

Отношение чиновников к своим гражданам меня приятно удивило. Оперативность, с которой они организовали при мэрии штаб для помощи пострадавшим от землетрясения, вызывало уважение. Немалое количество людей, входивших и выходивших из здания, не создавали очередь, так как обслуживались быстро и чётко, естественно с положительным решением в их пользу.

Нас приняла женщина, латиноамериканка средних лет в строгом костюме и в очках. Выслушав проблему Келли, и записав её адрес, она сказала:

– Дорогие мои, у города сейчас две проблемы: это «наличка» для выплаты компенсаций и рабочие руки. Остальное всё есть. Стройматериалы мы вам хоть завтра подвезём. А вот с ремонтом придётся подождать. Если вы сами найдёте строителей, мы готовы оплатить их работу. Конечно, не в полной мере, но долларов двадцать в день будем выделять.

– У нас есть рабочие, – бесцеремонно вмешался я. – Нужны только кирпичи, цемент, песок и несколько двадцатифутовых двухдюймовых досок для начала.

– Отлично. Сегодня вечером подъедет наш прораб…, давайте к шести часам, оценит ущерб, составит смету, запишет рабочих, и завтра утром всё будет у вас во дворе.

Мы попрощались. На выходе Келли остановилась и развернула меня к себе.

– Это чего сейчас было?

– Ничего. Тебе дали стройматериалы, а я нашёл рабочих. Между прочим, квалифицированных рабочих.

– И где же ты их взял, если даже самого себя не помнишь?

– Нигде я их не брал. Они все присутствуют в моём лице, – я шуточно провёл рукой от головы до колен и поклонился. – Вдруг вспомнил, что когда-то в молодости приходилось работать каменщиком. Выкладывал кирпичами стенки размером больше твоей.

– Где?

– Где-то под землёй, огромные тоннели закладывали. А вот где не помню, – я снова повесил на лицо серьёзную «мину». – Келли, выгода очевидна. Так бы ждать пришлось, и ночевать, боясь обвала в любой момент. А я за три дня все восстановлю, плюс мне за это город ещё и деньги заплатит.

– Да я, не против, того, что б ты работал. Даже помогать буду. Просто, тяжело привыкнуть к твоим резким скачкам памяти. Ты хоть предупреждай, если вновь чего вспомнишь.

– Договорились. Пойдём, навестим папу, – я взял её за плечи и поцеловал.

«Beach Boardwalk» переводился, как пляж из досок. Он находился на самом берегу океана и представлял собой большой парк аттракционов, растянувшийся вдоль побережья. Здесь были деревянные американские горки, карусели, качели, тир и многое другое. Землетрясение обошло его стороной. Мы не торопились. Время на моих золотых показывало по-местному два тридцать вечера. Свежий океанский ветерок приятно освежал тело. Наслаждение свободой и любимой девушкой навалилось на меня тяжким грузом. Как бы ни парадоксально это звучало, много счастья и много горя, если приходят неожиданно, действует на человека одинаково плохо. Горе – понятно почему. А вот счастье боишься потерять. Кажется, сейчас сделаешь что-нибудь не так, и не будет его. Кто-то отнимет или сам отдашь невзначай. И этот страх исчезновения, совсем редко выпадающих в жизни человека хороших часов и дней, давит на психику очень сильно.

Передо мной стояла первостепенная задача – придумать себе более или менее правдоподобную историю моей жизни. Постоянная ложь неизбежно приведёт к провалу. Я не разведчик, которому создают «легенду» на протяжении долгих лет и на уровне возможностей государства. Скорее всего, Келли тоже не верит мне до конца, но в силу влюблённости пока не придаёт этому большого значения. Раз я вступил в общество, завязал отношения с девушкой, значит обязательно, будут появляться новые знакомые, друзья, родственники. И моя сегодняшняя амнезия не выдерживает никакой критики. Нет, опровергнуть её невозможно, но у каждого человека будет создаваться комплекс по отношению ко мне. А вдруг я какой-нибудь разыскиваемый убийца, или скрываюсь от алиментов, или, наконец, шпион. Что бы начать нормальную жизнь, нужно хотя бы основательно убедить в своём прошлом Келли. Правду рассказывать нельзя никому, это прямой путь в психиатрическую клинику, подобно тому, если признаться, что я – инопланетянин. Надо развить тему с подводной лодкой, что-нибудь секретное, что нельзя выносить на люди.

Время подходило к трём. Я так и ничего не придумал. Мы зашли в небольшую закусочную на территории парка. Джим сидел в одиночестве за сервированным столиком около окна в середине зала. Двое его друзей или охранников расположились за столом напротив входа. Больше в кафе никого не было. Келли спокойно и уверенно подошла к отцу. Он встал, слегка приобнял и поцеловал её в щеку.

– Здравствуй, дочка, – неловкость проглядывалась в каждом движении обоих. – Очень сожалею по поводу дедушки. Присаживайтесь, вы, наверное, проголодались.

– Привет. – Келли вела себя миролюбиво, в её лице не было даже намёка на агрессию.

Искорка благодарности промелькнула в мимолётном взгляде Джима на меня. Мы сели. Я решил отмалчиваться до последнего.

– Давайте помянем деда, – отец Келли разлил в бокалы вино из открытой непочатой бутылки, – Он был хорошим человеком, прошёл войну, воспитал мою дочь. Как бы это грустно не звучало, но это правда. Оставался добрым и отзывчивым до конца своих дней. Я думаю, у него никогда не было врагов.

Мы чокнулись и отглотнули вина. Келли съела одну очищенную креветку. Я, как попугай, в точности повторил её движение и тоже закусил креветкой.

– Ребята, вы ешьте, не стесняйтесь, – Джим долил вино в бокалы, – Я сам чувствую себя, как на первом свидании. Потому, что почти не видимся уже двадцать лет. Конечно по моей вине. Келли, может, скажешь несколько слов.

Она произнесла тост в память деда. Потом принесли вторую бутылку. Отец с дочерью разговорились. Создавалось такое впечатление, будто они познакомились впервые. Он рассказывал о своей жизни. Келли слушала. Потом начала говорить о себе. Дело шло на мировую, да и, как мне показалось, никакой войны и не было. Просто, не общались люди долгое время по разным причинам. Меня не замечали. Ну, и, Слава Богу. Я сидел, попивал вино и думал о своём. Почему-то вспомнилась жена, первые наши свидания, поцелуи в подъезде. Она сидела на подоконнике, а я стоял вплотную к ней. Конечно, нас объединяла любовь, и поженились мы потому, что лучше неё никого было. Но как-то всё происходило по-другому, чем с Келли. Может, в силу возраста. Не знаю. Мне помимо жены нравились и другие девушки, и я не гнушался искушением изменять с ними, и не один раз. Но не остывал к ней после этого, а наоборот ещё больше хотелось её. А с Келли всё иначе. Я даже подумать не могу о близости с другой женщиной, не говоря уже о каких-то действиях. Что это? Более сильная любовь? Или что-то другое? Во всяком случае, сегодня я, наверное, не смог бы лечь в постель со своей женой. Она превратилась в чужого человека. Не из-за Келли, из-за тех долгих лет, проведённых в разлуке.

– Ну, а у тебя как дела, Алекс? Где работаешь? – Джим спрашивал целенаправленно, не праздно, как обычно делают все американцы при встрече.

«Началось», – пронеслось в голове.

– Дела не очень…, а вот на работу вроде устроился… к Келли. У меня, Джим, с мозгами не всё в порядке.

– У Алекса амнезия, провалился под землю во время землетрясения, сильно ударился головой, – вступилась за меня Келли.

– Ничего не помнишь совсем? И документов нет?

– Из прошлого ничего, и документов нет, – я, как мог, старался повесить «грустную мину» на лицо.

– Мне бы такую болезнь. Забыть бы своё прошлое навсегда, начать всё заново, – Джим говорил серьёзно, но маленькая нотка сарказма промелькнула в его словах, или мне показалось.

– Мы хотим его по телевизору показать. Может, кто узнает, – Келли снова пришла на помощь.

– И ты не против стать героем новостей?

– Не знаю. Я полюбил Келли. А вдруг после показа приедет какая-нибудь толстая, старая и ворчливая латиноамериканка и скажет, что я её муж. И как мне дальше потом жить?

Джим рассмеялся. Келли грустно улыбнулась, она тоже, скорее всего, думала об этом.

– С чувством юмора у тебя в порядке, значит, и память скоро восстановится, – отец Келли все ещё продолжал смеяться, – А вообще, я могу помочь. Ты мне сейчас напечатаешь пальчики, а я попрошу своих «копов» неофициально пробить тебя по всем базам, и военным и криминальным. Что-нибудь да всплывёт. Ты наверняка служил.

– Я согласен. Всё лучше, чем в кино сниматься.

Положительный ответ, данный с такой лёгкостью, снимал всю напряжённость, все вопросы относительно моей честности. Своим согласием я давал понять, что мне нечего скрывать, и что амнезия это единственная причина, по которой исчезло моё прошлое. Конечно, мои отпечатки пальцев не могли всплыть на другом континенте, ни при каких обстоятельствах. И я об этом знал точно.

Джим подозвал официанта и попросил принести лист бумаги и чёрный фломастер. Затушевали три пальца на моей правой руке и отпечатали на бумаге. Получилось, как на Лубянке при моём аресте. Опыта ему было не занимать.

Прощались на хорошей ноте. Деньги Келли, конечно, не взяла. Но вот грузовой пикап с пробегом, который пылился без дела в гараже, предложенный Джимом для помощи в строительстве, по моему настоянию был принят.


Глава 8.

Тремя днями ремонт не закончился. Власти привезли всё, что обещали, даже больше. Знакомый Джима пригнал тёмно-синий пикап. Келли помогала мне около недели, заодно и обучала ездить на машине, затем уехала на работу в Сан-Франциско. Я остался за хозяина. Мы перезванивались, но виделись только по выходным. Но какие это были выходные! Стенка у меня получилась ровная, оставалось только заштукатурить. «Профессиональная работа», – однажды сказал прораб, в очередной раз заехавший узнать, не нужно ли мне ещё стройматериалов. Он заочно принял меня в свою бригаду. «Здесь закончишь, приходи к нам работать. Каменщики сейчас на вес золота». Я обещал подумать.

Прошёл месяц. Однажды посреди недели заехал Джим на мотоцикле. Я клеил обои в гостиной.

– Привет, марсианин! – шутливо поздоровался он.

– Чего ты меня так обидно обзываешь?

– На земле тебя не существует, на луну наши летали, там жизни нет. Вот и остаётся только Марс.

– Отпечатки не дали результата? – я усердно изобразил грустное лицо.

– Не дали. Чист, как младенец. Странно.

– Почему странно? Разве в нашей стране все проходят процедуру снятия отпечатков? Вот, если пальчики Келли запустить в базу, что бы она выдала?

– Ну, Келли женщина…, – Джим на мгновение смутился. – Ладно, Алекс, мне всё равно, откуда ты прилетел. Главное, что ты не преступник. Не обижайся, но ты живёшь с моей дочерью, и мне не безразлична её судьба. Что собираешься делать по поводу своей личности?

– Не знаю. Но мне нужны документы. Меня местный прораб пригласил на постоянную работу. Но он же не знает моих проблем. Неизвестно когда я вспомню что-нибудь, а жить надо сейчас. Я подумал, если у тебя есть знакомые полицейские, может можно сделать водительское удостоверение, паспорт. Я заплачу, сколько скажут.

– Полный пакет документов стоит тысячу долларов. У тебя есть такая сумма?

– Нет. Но у меня есть золотые часы. Уникальные, их во всем мире четырнадцать штук, – я снял часы с руки, и протянул Джиму.

Он покрутил их в руках, пригляделся к надписи.

– Здесь по-русски написано. Как переводится?

– Iron ice, – перевёл я. – Что означает надпись, не помню.

– А то, что их всего четырнадцать, помнишь?

– Да, помню. Я понимаю тебя, Джим. Был бы на твоём месте, даже общаться бы не стал с таким типом, как я. Не буду оправдываться и пытаться доказать, что не марсианин, но скажу одно: долгов у меня перед этой страной нет и совесть моя чиста по отношению к людям. А самое главное, я люблю Келли и никогда её не подставлю, даже перед страхом смерти.

– Хорошо, Алекс. Завтра в полдень жду тебя в Окленде. Спросишь штаб центр «Hells Angels».

– Ангелы ада? Что это?

– Официальный клуб байкеров.

Джим убрал мои часы в карман куртки и уже собрался уходить, как вдруг вспомнил:

– Кстати, какую фамилию предпочитаете? – шутливо официально спросил он.

– Адамс, конечно. Мы же всё равно скоро породнимся, так чего двадцать раз фамилию менять. Тем более мне нравится название вашего клуба: Ангел ада – звучит очень даже актуально.

Джим посмотрел прямо мне в глаза, и, не увидев там намёка на шутку, почесал затылок и молча вышел из дома.

Отец Келли был старше меня на лет двенадцать четырнадцать, и, конечно, нельзя было держать его за простака, верящего во всякие небылицы типа амнезии. Продолжать гнуть свою политику непомнящего дурачка, значит унижать человека обманом, и, соответственно оттолкнуть от себя. Поэтому я выбрал позицию, которую можно обозначить так: «Понимаю, что ты не веришь мне, знаю об этом, но сказать правду пока не могу. Не хочешь, что б я врал, не задавай лишних вопросов».

Окленд оказался большим городом и пострадал от землетрясения не в такой мере, как Санта-Круз, но разрушенные остатки домов попадались. Проезжая по улицам на пикапе без документов, я пожалел, что не взял у Джима точного адреса. На углу большого трёхэтажного дома я заметил молодых парней на мотоциклах, и, остановившись, спросил, как найти штаб центр «Ангелов Ада». К моему удивлению, ребята охотно и подробно рассказали путь. Один даже вызвался проводить меня на мотоцикле. Поведение подростков казалось не в меру услужливым.

Мы подъехали к огороженной территории, на которой находилось двухэтажное здание из красного кирпича с большими воротами для заезда автомобилей, похожее на автосервис. На фасаде красовалась нарисованная краской эмблема клуба: череп с крылом. Во дворе стояли несколько мотоциклов и пару сломанных машин. Парнишка уехал. Я подошёл к шлагбауму. Рядом с внутренней стороны сидел в кресле, с задранными на небольшой столик ногами, здоровый бородатый мужик лет сорока в кожаной куртке, как у Джима и курил.

– Чего надо? – грубым басом спросил он.

– Хотелось бы Джима Адамса увидеть.

Он резко опустил ноги и подскочил со своего места.

– Ты Алекс?

– Да.

– Поехали. Ты на машине?

Мы сели в мой пикап и уже через пять минут были у полицейского участка. Моего провожатого звали Билли. В полиции его все знали. Проходя мимо столиков офицеров, он здоровался с каждым и вёл себя по-свойски. Меня, ни о чем, не спрашивая, сфотографировали в какой-то маленькой комнатке, и вскоре мы вернулись в клуб.

Джима на месте не было. Как сказал Билли, завтра или он сам или кто-то из ребят подвезут мне документы. «Коррупция по хлеще, чем в нашей стране», – подумал я, возвращаясь, домой.


Глава 9.

Пролетело ещё два месяца. Джим, на следующий день после моей поездки в Окленд, привёз документы, и я стал полноценным гражданином США. Алекс Джим Адамс – так читалось моё полное имя. В чувстве юмора ему тоже нельзя было отказать. Часы он мне благородно вернул, мотивируя тем, что на тот момент и так был мне обязан за помощь в примирении с дочерью. Местный ювелир оценил их в тысячу пятьсот долларов. Как сказал отец Келли, в Лос-Анджелесе их можно будет продать в два раза дороже, потому, что ни в одном каталоге нет ничего подобного, а значит, историю им придумывай, какую хочешь. Но деньги мне были пока не нужны. Я неплохо зарабатывал в строительной бригаде. Мы восстанавливали Санта-Круз после землетрясения. Здесь в городе в основном были деревянные дома, но попадались и кирпичные. В общем, работы хватало. Время неизбежно подводило меня к разговору с Келли. Мы оба понимали, что моя амнезия ведёт нас к разлуке. Однажды она сказала:

– Алекс, я люблю тебя, и с каждым днём привыкаю к тебе всё больше и больше. И что же с нами будет, если в один прекрасный день ты вспомнишь свою жизнь. Окажется вдруг у тебя есть семья, родители, жена, дети. Все это не правильно.

Я соглашался, кивал головой, но признаться или придумать новую лживую историю не решался. В этом подвешенном состоянии мы прожили ещё пару месяцев. И вот, в один из весенних вечеров к нам неожиданно заехал Джим на мотоцикле, как объяснил, что проезжал мимо. Келли работала в Сан-Франциско. Он привёз с собой бутылку виски «Джек Дениелс». Мы выпили. Джим похвалил меня, за сделанный ремонт, затем стал рассказывать о каких-то своих проблемах в клубе. Я слушал. К середине бутылки, когда речь зашла о нас с Келли, я зачем-то достал из шкафа молоточек и показал ему.

– Что это? – он недоуменно повертел его в руках.

– Уникальная вещь. Металл, из которого он сделан, отсутствует на земле.

Джим посмотрел на меня пьяными глазами.

– Тоже четырнадцать штук всего?

– Нет. Это единственный экземпляр.

– Ну и…?

– Пошли.

Мы зашли в сарайчик, где у деда Келли находился инструмент. Я зажал в тисках молоточек и отпилил ножовкой сантиметров пять от его ручки.

– Ну и…?

– Не успеем мы допить бутылку, как отпиленная часть на твоих глазах прирастёт к ручке.

– К концу бутылки я и не такое могу увидеть. Но все равно интересно. Пошли допивать виски.

Я разложил молоточек по разным карманам, и мы вернулись в дом.

Американцы в своём большинстве пить не умеют. Вернее они не закусывают. И, конечно, через пару часов Джим набрался изрядно. Яичница с колбасой была съедена мной одним, и в сравнении с отцом Келли, я чувствовал себя более прилично. Все мои обещания исполнились. Молоток на глазах Джима постепенно соединился, не оставив даже следа постороннего вмешательства. Отец Келли не отводил взгляда и все время повторял:

– Это фокус. Ты, точно фокусник. Такого не может быть.

Он уснул прямо за столом. Я перенёс его на диван, убрал в шкаф артефакт и поднялся в свою комнату на второй этаж.

Зачем я показал Джиму молоточек, усугубляющий моё, и так шаткое, положение неизвестной личности. Не знаю. Конечно, виновато виски, плюс хотелось отвлечь его от темы наших отношений с Келли, да и самому нужно было убедиться в том, что свойства «железного льда» никуда не исчезли. Во всяком случае, я пожалел об этом перед тем, как заснуть.

Утром Джима не оказалось. Он уехал, не став будить меня. Молоток лежал на месте. «Наверное, не вспомнил ничего, – подумал я. – Ну и хорошо».

День прошёл незаметно в работе. Мы восстанавливали двухэтажный торговый павильон где-то в центре города. Здесь тоже, как и у дома Келли была разрушена часть фасадной стены, и так же могли обрушиться остатки кирпича. Поэтому мы прижали верхний свисающий конец доской, которую, в свою очередь, подпёрли двумя длинными брёвнами с земли. Работать вчетвером было намного легче, чем одному.

Подъехав вечером, домой, я застал во дворе Джима, сидящего на мотоцикле. Он даже не поприветствовал меня, а сразу спросил:

– Если их распилить и положить далеко друг от друга. Что будет?

– Не знаю, не пробовал. Скорее всего, превратятся в два шарика. Ты домой, не ездил что ли?

– Ездил. Полдня думал, что у меня вчера галлюцинации были. Потом пива попил и всё вспомнил. Конечно, откуда он у тебя, спрашивать бесполезно?

– Бесполезно.

– И сколько ты за него хочешь? Если это не фокус.

– Я его не на продажу выставлял, Джим. Просто показал, вроде как похвастался.

– Алекс, если всё, что я видел, правда…. Его можно продать за несколько миллионов. У меня в Лос Анжелесе есть коллекционеры богатые. Они всякую хрень покупают за бешеные деньги, не торгуясь. А такое….

– Я не думал никогда об этом.

– А ты подумай, черт тебя подери. Хорошо подумай. Это ж сразу другая жизнь начнётся, – Джим вошёл в азарт. – Может он память о ком-то, может он краденный и находится в розыске, или тебе нельзя его продавать по другим причинам? Ты скажи. Я пойму. Но если нет, то бедному человеку такая вещь ни к чему. Простые люди не покупают себе картины Пикассо и не вешают в своих халупах на стенке. Они заходят в супермаркет и искренно возмущаются, что салфетки стоят тридцать пять центов, когда они только минуту назад видели такие же в ларьке за двадцать. Понимаешь меня?

– Никакая у нас с Келли не халупа, и живём мы не бедно. Оба зарабатываем, во всяком случае, на стоимость салфеток внимания не обращаем, – я изобразил обиженную гримасу, сел на ступеньку крыльца и закурил. – Конечно, как память он бесценен. Но это плохая память. Молоточек чист и в криминальном плане тоже. Он – моя личная законная собственность. Я подумаю, Джим. Твоё предложение меня застало врасплох. Дай мне пару дней.

– Хорошо. Я позвоню.

Отец Келли завёл мотоцикл и выехал со двора, оставив меня в размышлениях об открывшихся перспективах.


Глава 10.

Вновь передо мной стояла задача, требующая решения. Я ещё не в полной мере научился распоряжаться своей зарплатой, а тут предлагают миллионы долларов. «А если этот коллекционер выставит его напоказ, и наши военные узнают? Мне конец. Убьют втихомолочку, что бы исключить утечку. Но продавать будет Джим. Он – американец. Нашёл после землетрясения. Подобное объяснение происхождения молоточка намного правдоподобнее, чем представить моё фантастическое путешествие из тоннеля на поверхность земли. У Джима есть подземный артефакт, но он не знает, откуда он, и не может знать. Логично. А зачем мне миллионы? Как ими распорядиться? Ха-ха! Что значит зачем? Это деньги, большие деньги. Уехать в Европу, в какую-нибудь не заминированную страну и жить в своё удовольствие. Разве я не заслужил?» – мысли носились в голове, не останавливаясь. Я понимал, что пришло время поговорить с Келли, рассказать ей, не всё, но хотя бы часть моей истории. И уже от того, как она её воспримет, решать вопрос с Джимом. Не было никакой гарантии его порядочности. Мы почти незнакомые люди, и судя по его загоревшимся глазам в сегодняшнем разговоре, можно предположить, что в какой-то момент он захочет стать единственным обладателем молоточка. Конечно, я об этом задумывался. Хотя возвращённые часы и говорили о его честности и благородстве, но то ли три тысячи долларов, то ли миллионы. Человек может не совладать со своими корыстными амбициями при виде такой огромной суммы. Ночь предстояла бессонная, надо было подготовиться к разговору с любимой девушкой. Молоточек я спрятал на всякий случай в сарае.

Келли приехала на следующий день в пятницу вечером. Мы поужинали, покатались по городу на пикапе, посмотрели телевизор и пошли спать. Её чувства ко мне не остыли. Я решил отложить беседу до утра.

После завтрака Келли мыла посуду и рассказывала что-то весёлое про свою работу. Я пытался слушать, но получалось плохо. Когда нужно было смеяться, моя улыбка запаздывала. «С чего начать?» – единственный вопрос не давал мне покоя. Естественно, Келли заметила мою рассеянность.

– Алекс, что с тобой? Ты как будто не здесь.

– Ко мне вернулась память….

Улыбка моментально исчезла с её лица. Она выключила кран и села за стол напротив меня, даже забыв вытереть руки.

– Рассказывай. Судя по твоему выражению лица, ничего хорошего я, наверное, не услышу.

– Позавчера, на твоём месте сидел Джим. Он привёз бутылку виски, и мы выпивали. У нас с ним наметился бизнес. Причиной этому послужила вспышка моей памяти. Чтобы ты лучше поняла, я должен тебе всё показать. Пойдём.

Мы зашли в сарайчик; и снова молоток был подвержен экзекуции. Келли смотрела на меня, как на сумасшедшего. Вернувшись в гостиную, я положил две части на стол на небольшом расстоянии друг от друга.

– Смотри внимательно. Через пять десять минут он соединится, и не останется следа от распила. Я пока покурю на улице.

Реакция Келли на увиденное действо, потрясла меня.

– Ну и что здесь удивительного? Обыкновенный магнит с атомами замедленного действия, – сказала она с полной серьёзностью.

О, великий ум женщины! «Атомы замедленного действия». Такое же не каждый придумает.

– Ты где-то видела подобное в своей жизни?

– Нет.

– Состав металла не поддаётся анализу. Он не входит в таблицу Менделеева. Да ничего похожего, просто, нет на всей земле.

– Причём здесь твой молоток и твоя память? Или ты мне сейчас расскажешь, что прилетел с другой планеты.

– Келли, я тебя очень люблю. И хочу быть с тобой, создать семью, завести детей, и, как говорится, умереть в один день. Ты прекрасно об этом и сама знаешь. Я расскажу тебе всё. А жить со мной дальше или разойтись, решать тебе.

Она сидела напротив, положив руки на стол, и «поедала» меня своими большими зелёными глазами. Её тело было напряжено в ожидании чего-то страшного необратимого.

– Ты правильно догадалась тогда, что я – русский. Моя молодость прошла в Советском Союзе. Я закончил два института, в совершенстве знал английский язык и занимал должность большого начальника. Ну и со временем, конечно, проворовался. В нашей стране, в той или иной степени, воруют все начальники без исключения, но попадаются выборочно, в силу разных причин. И в связи с огромной суммой, изъятой у меня, я был приговорён к смертной казни. Но через некоторое время тайно мне предложили альтернативный вид наказания. Сверхсекретный проект. Смысл заключался в том, что для родителей, для жены и дочки, для всех, я – расстрелян, как и положено, по приговору суда, а на самом деле буду жить и работать на Советское правительство. Естественно, не имея никаких гражданских прав и в полной изоляции от внешнего мира. Я согласился. Всё лучше, чем пулю в лоб. Таких «расстрельных» к тому времени набралось сорок человек. Убийц и насильников в этот проект не брали. Год ушёл на обучение. И одиннадцать лет мы прожили на атомной подводной лодке, нашпигованной ядерными боеголовками. Её задача заключалась в круглосуточном дежурстве и контроле всего северо-западного побережья Америки. В случае войны мы должны были всплыть и запустить ракеты по главным городам США. Лодку не возможно было засечь, потому, что она мало двигалась и имела низкий уровень шума. Раз в полгода мы заходили на один анадырский необитаемый островок, которого нет даже на карте, где для нас оставляли запасы провизии. Вот на этом острове мы как-то летом и нашли залежи необыкновенного металла. Учёные до сих пор не могут определить его состав. А нам разрешили оставить при себе разные фрагменты в виде талисманов. Мы всегда носили их с собой.

Я закурил. Келли застыла в одной позе и не двигалась. На её лице одновременно отображалось и удивление, и страх, и любопытство. Мои старания совместить ложь с правдой были настолько искренними, что, по-моему, не вызывали сомнений. Я продолжал:

– Семнадцатого октября прошлого года мы проходили в трёх милях от Санта-Круза, когда началось землетрясение. Но кроме него было ещё и цунами, которое мало кто заметил. Оно образовалось в стороне от города и разорвало нашу лодку, попавшую в его эпицентр, на несколько частей. Все произошло за какие-то секунды. То ли везение, то ли Высший промысел вытолкнули меня из корпуса в воду без единой царапины. Я оказался на гребне огромной волны, которая с неимоверной скоростью пронесла меня через весь оставшийся до суши отрезок океана и сильно ударила о скалы. Я потерял сознание. Потом очнулся и зачем-то пошёл в горы. К тому времени моя память дала сбой. Мне почему-то казалось, что я с другом гулял по предгорью, и мы провалились под землю. Все мои друзья и командный состав погибли. Шутливая выдумка для Эшли про подводную лодку, где-то на подсознательном уровне сдвинула мои мозги. Уже начали вырисовываться некоторые детали, но не чётко и не до конца. А бутылка виски, распитая с Джимом, вернула мне память полностью.

Я замолчал. Наступила пауза. Келли не шевелилась.

– Жизнь моя, конечно, не героическая, но какая есть. Да, я – бывший преступник по законам своей страны. Да, я женат, имею дочь, которой уже восемнадцать лет, и у меня есть родители и родина. Но нет меня самого. Понимаешь? Я убит в 1977 году. Для всех. А для военных погиб уже второй раз. Возвратиться сейчас домой, значит умереть ещё и в третий раз. Моё бывшее имя Алексей Дмитриевич Соколов, и он сполна рассчитался с государством, казнившим его. Он отработал в тайне двенадцать лет без нормального воздуха и света, и погиб, защищая родину. Перед тобой сидит другой человек, по имени Алекс Адамс, американский гражданин, который любит тебя и хочет начать новую жизнь. Примешь ты его такого, как есть или нет, решать тебе.

Я снова закурил. Келли пребывала в состоянии лёгкого шока. Но ей переходило слово, и она, взяв себя в руки, или задавая вопрос, или констатируя факт, сказала:

– Но ведь перед Богом ты женат.

– В нашей стране очень редко венчаются в церкви, и мы расписывались только в муниципальном органе. Если ты это имеешь в виду.

– А как же ядерные боеголовки? Они не взорвутся потом когда-нибудь?

– Исключено. Там десяти кратная защита от постороннего вмешательства, самопроизвольного запуска и детонирования. Думаешь, оставили бы нас с атомным оружием наедине в открытом океане без страховки.

– Что означает надпись на твоих часах? Железный лёд. Я перевела её уже давно.

– Название нашей субмарины.

Келли встала, отодвинула стол, села ко мне на колени, будто оседлав мотоцикл, и обхватила руками мою шею. Её глаза смотрели на меня в упор.

– Я люблю тебя, Алекс Джим Адамс, – произнесла она, и из-за всех сил поцеловала меня.


Глава 11.

Последняя точка в наших отношениях была поставлена. Закрытая тема моей личности, свалилась с плеч, будто тяжкий груз. Меня приняли в чистом виде, с моей неординарной судьбой. И я чувствовал безмерную благодарность к Келли. История, рассказанная мной, являлась правдой без некоторых подробностей, в которые очень тяжело поверить, а уж тем более продолжать спокойно жить с ними. Это был мой роковой секрет. И я один нёс за него ответственность.

Вопросы не прекращались до самого вечера. Я стал полноценным человеком, мог рассказывать о своём детстве, молодости. И как же приятно – вспоминать прошлое. А ещё приятней было, когда тебя слушали с таким неподдельным интересом. Ни кто, ни будь, а любимый и уже близкий человек.

Поздним вечером Келли позвонила отцу и пригласила на завтрашний обед. Ранее мы обсуждали с ней судьбу пресловутого молоточка. Все-таки, загадочная женская логика не поддавалась моему пониманию. Келли так до конца и не признала уникальность подземного артефакта, настаивая на том, что где-нибудь на земле подобный металл уже существует или его можно выплавить искусственно. Конечно, ей не ведомо было, откуда он родом. «Ну, если какой дурак заплатит за него миллион долларов, я не против», – говорила она.

Джим привёз торт и две бутылки вина. Келли приготовила свиные отбивные. Мы накрыли стол в гостиной.

– Ну, вот, вся семья в сборе, – Джим был в хорошем расположении духа. – В связи, с чем праздничный обед? Или без повода.

Келли посмотрела на меня и промолчала, как бы предоставляя мне слово. Я не заставил себя долго ждать:

– Джим, я хочу сделать предложение твоей дочери выйти за меня замуж и прошу твоего благословения.

Келли чуть не подавилась. Для неё прозвучавшие слова стали неожиданностью. Её отец уставился на меня, будто выспрашивая, шутка это или нет. И не дождавшись моей улыбки произнёс:

– Это исключено. Алекс, ты мне нравишься, но какие могут быть официальные отношения с неофициальным субъектом. Ты после свадьбы вспомнишь, что у тебя жена, как ты тогда выразился, толстая латиноамериканка и ещё куча детей. Сначала нужно мозги поправить как-нибудь.

– Если ты считаешь, что моя память – единственное препятствие, то мы с Келли вчера закрыли этот вопрос. Я всё вспомнил.

Наступила пауза. Джим вопросительно смотрел на меня, ожидая продолжения.

– Я приехал из Советского Союза по туристической путёвке и теперь не хочу возвращаться обратно. Тем более что с твоей помощью, я стал полноценным гражданином США. Детство моё прошло в интернате, ни родителей, ни семьи у меня там не было. С родиной меня ничего не связывает. Я люблю Келли, и она меня любит. Да, я старше её на тринадцать лет, но думаю, это не станет помехой для создания хорошей семьи.

– Так ты изначально не хотел возвращаться, или после того, как встретил Келли?

– Конечно, после того, как полюбил Келли. Я, правда, потерял память, провалившись в горах в расщелину во время землетрясения. И вспомнил всё, когда мы с тобой напились.

Джим перевёл удивлённый непонимающий взгляд на дочь. Она спокойно жевала мясо, запивая его вином.

– Может, скажете чего-нибудь, леди?

Келли посмотрела сначала на отца, потом на меня и произнесла:

– Алекс, немного старомоден. Не знаю, как у них там, в стране, а у нас давно уже не принято спрашивать благословения родителей. Я выйду за него замуж по одной единственной причине, потому, что люблю его. И мне не важно, кто он, откуда и зачем.

– Ну и ладно. Тогда и я поддержу вас. Любовь – главный стимул в отношениях между мужчиной и женщиной. За вас, дети мои, – Джим поднял бокал с вином.

Мы выпили. Снова повисла тишина. Кто-то должен был начать разговор о молоточке. Отец Келли может и завёл бы его, но он не знал, посвятил я его дочь в эту тему или нет, и не хотел меня ставить в неловкое положение. Но все же он не выдержал:

– Ваше счастливое брачное соглашение это единственная причина, по которой вы меня пригласили на обед?

– Нет, – ответил я. – Мы с Келли решили продать молоток.

– Умное решение. Кстати, если к тебе вернулась память, ты случайно не вспомнил, откуда он?

– Вспомнил. Я увлекаюсь геологией, даже образование есть по этому профилю, много путешествую. Люблю лазить по горам, что в итоге и привело меня в горы Санта-Круза. А молоточек я нашёл в далёкой Сибири на одном из скалистых склонов в небольшой пещере. Я сначала не знал его свойств, пока не дал знакомому металлургу сделать анализ. У него волосы встали дыбом, когда он его просканировал. Мы с ним немного поэкспериментировали с этим металлом, проверили на радиоактивность, и я решил оставить его себе и никому не показывать. С тех пор всегда ношу его с собой.

– Его, правда продать можно за такие большие деньги? – поинтересовалась Келли у отца.

– Я думаю изначально запросить полтора миллиона. А там как получится. Для коллекционеров, дочь, важным моментом считается индивидуальность вещи. Понимаешь? Что бы ни у кого на всей планете не было ничего подобного. Это же единственный экземпляр, Алекс?

– Не могу утверждать со стопроцентной гарантией, но аналогов я не встречал нигде и не слышал о чем-то похожем.

– Мы придумаем ему историю. Мол, астронавты нелегально привезли его с луны. Лунный металл. А что, звучит интригующе.

– Но вас убить могут за такие деньги. Ты об этом не думал? – Келли озвучила мои опасения.

– Наша безопасность – полностью моя забота. Ты не забыла кто я? У нас в каждом городе почти по всему миру свои филиалы клуба. А это немалые силы. Я уверен, что всё пройдёт нормально.

– Ладно. Как ты хочешь поделить вырученные деньги? – задал я насущный вопрос.

– Ты решай. Вещь принадлежит тебе. Я соглашусь на любые условия.

– Нам с Келли по тридцать пять процентов, тебе тридцать.

– Алекс, ты не похож на русского. У тебя чисто американский подход к делам. Это даже больше, чем я надеялся. Договорились.

– Если с Алексом что-нибудь случится, я на вырученные деньги закажу тебя киллерам, – Келли не шутила.

– Сразу видно, моя кровь, – Джим улыбнулся, затем серьёзно сказал, – Все будет хорошо. Обещаю.


Глава 12.

Лос-Анжелес – огромный красивый город на берегу Тихого океана. Изумительная по-летнему тёплая погода, кардинально отличалась от Санта-Круза, хотя мы проехали всего около пятисот километров. Уже издали показался Даун Таун, деловой центр округа с его высоченными небоскрёбами. Город миллионеров и бомжей, как назвал его Джим. Мы выехали с раннего утра на пикапе из дома и к двум часам дня приехали в район Комптон, городок неблагополучный в плане криминала. Здесь можно было дёшево и без регистрации снять номер в гостинице, не привлекая к себе внимания. Я пообещал Джиму, что не буду проявлять инициативу, лишь слушаться и беспрекословно подчиняться ему. Келли оказалась права, игру мы затеяли опасную, и её отец это тоже хорошо понимал.

Наш отель внешне напоминал одноэтажный барак без лишних изысков и красок. Кирпичное отштукатуренное здание метров двадцать в длину, с облупившейся краской на окнах и старой крышей. Реклама и название этого заведения отсутствовали. Мы припарковали пикап чуть дальше по дороге, и подошли к нему пешком. Внутри интерьер выглядел более или менее сносным. Хозяин, пожилой латиноамериканец с бородкой и в очках без малейшего интереса взял у Джима деньги и, сняв с доски на стене ключ, передал нам.

– Пятая комната, – безразлично произнёс он.

Мне показалось, спроси его завтра, кто приходил, он бы и не смог описать нас, как постояльцев.

В комнате стояли две кровати, две тумбочки, шкаф и стол, на котором был дисковый телефон. Душ и туалет располагались в коридоре.

– Ты в этой гостинице, как я понимаю, не впервые, – сделал я заключение, и упал на кровать.

– Если приезжаю погулять с девками то в Голливуд, а если по делам то сюда. Между прочим, классная дыра, для тех, кто желает остаться незамеченными, плюс телефон под рукой. Ты не расслабляйся сейчас поедем в Беверли-Хиллз.

Отец Келли достал телефонную книжку и набрал номер.

– Привет, Бенни! – Лицо Джима резко поменялось, и стало наигранно добродушным. – Я приехал. Надеюсь, ты не забыл о нашей вчерашней договорённости?

Пауза. Бенни что-то отвечал.

– Ну, мало ли…, ты же у нас занятой человек…, отлично, через час.

Джим повесил трубку и сразу сменил выражение лица на деловой манер.

– Та ещё сволочь. Но именно то, что нам нужно, – подытожил он.

– Кто такой Бенни?

– Продюсер знаменитый, Бенни Фишер…, – Джим посмотрел на меня, и, вспомнив мою биографию, махнул рукой, – Ты всё равно не знаешь. Он мне обязан за кое-какую услугу. Поехали.

По дороге мы заскочили в один из филиалов байкерского клуба. Джим взял какую-то сумку и аккуратно положил её в кузов, а мне передал фирменную кожаную куртку с большим логотипом «Ангелов ада» на спине. Хотя она и не соответствовала погоде, но он заставил меня надеть её, что бы ни выглядеть посторонним в глазах Бенни.

Беверли Хиллз контрастно отличался от Комптона. Городок богатых американцев. Здесь проживала большая часть элиты голливудской индустрии. Красивые чистые улицы, двухэтажные дома, индивидуальные каждый по-своему, множество пальм, высаженных вдоль дорог, – всё завораживало изыском и респектабельностью. В этом районе хотелось не просто жить, но и, состарившись, умереть.

Вилла Бенни находилась вдали от главной улицы и была огорожена высоким забором из металлических прутьев. Внутри на первый план выдвигался овальный бассейн, чуть в стороне стояли два автомобиля класса люкс и кабриолет. Наш пикап испортил всю картину двора, когда мы заехали через автоматические ворота. Он смотрелся, как случайная капля чернил на большом полотне с райским пейзажем. Сам одноэтажный длинный дом отличался стеклянным фасадом. Вместо обычной стены стояли большие окна, почти во всю его высоту, через которые просматривался богатый интерьер жилища. Вся территория утопала в зелени. Подобной красоты я не видел даже в кино, а о стоимости этой виллы просто не хотелось думать.

Бенни – тщедушный рыжий толстяк, лет сорока, яркая экстравагантная противоположность всему мужскому, невысокого роста, в шортах и рубашке мексиканской расцветки, встретил нас во дворе широкими сценическими объятиями.

– Джимми! Ты совсем про меня забыл! Это не хорошо, – он приобнял отца Келли, а меня удостоил кивком головы и дежурной улыбкой. Голос его звучал наигранно женственно. – Проходите, проходите, дорогие мои.

– Это Алекс. Алекс, это Бенни Фишер, большой ценитель уникальных вещей и мой друг, – Джим представил нас по ходу движения.

Бегающие хитрые глазки Бенни, большие уши и совсем маленький нос с горбинкой, вызывали отталкивающие чувства. И лишь небритое круглое лицо придавало его внешности отдалённое напоминание о принадлежности к сильному полу. Но за всем этим неординарным женоподобным существом, скрывалась личность, одарённая и, наверное, сильная. Не каждый в Америке мог подняться до его уровня богатства и роскоши.

Мы устроились в гостиной в креслах вокруг журнального столика.

– Что-нибудь выпьете? – Бенни старался выглядеть гостеприимным хозяином.

– Лимонад, дружище. Он у тебя шикарный, насколько я помню, – Джим не собирался засиживаться.

Я поддержал его в выборе.

– Люси! Два лимонада и виски!

Красивая девушка с точёной фигуркой и в мине юбке, исполняющая роль прислуги, принесла напитки, ведёрко со льдом и удалилась. Джим достал из бокового внутреннего кармана молоточек и положил на стол.

– Что это, Джимми?! – хозяин дома пренебрежительно умилённо взял его в руки и покрутил осматривая. – Ты его сам сделал?

– Да. На уроке труда в младшей школе. Бенни, молоток сделан не человеком, а природой из лунного металла. Не спрашивай, как он оказался на земле. Тебе не нужно об этом знать. Он уникален в полном смысле слова. Аналогов нет на всей планете. Если ты отдашь его на экспертизу, у металлургов случится инфаркт. Десять процентов никеля, а остальные девяносто, просто, отсутствуют в периодической таблице. Молоток невозможно сломать, не смотря на его лёгкий вес. Десятитонным прессом пытались продавить и ничего не вышло.

– Лунный металл? Джимми, а он не опасен? – лицо Бенни стало приобретать серьёзный оттенок.

– Нет. Он не радиоактивен. Если ты это имеешь в виду.

Наступила пауза в разговоре. Бенни очень внимательно и долго осматривал причудливые формы молоточка и молчал. Наконец, без всякого умиления и снисходительности, он сказал:

– Если всё, что ты говоришь – правда, то мне это интересно.

– Бенни, я за него хочу полтора миллиона «баксов». А теперь подумай, шучу я или говорю правду.

– Джимми! Это не серьёзно!

– Пошли в гараж! – отец Келли источал молнии взглядом.

– Зачем?

– Я тебе покажу ещё кое-что.

– Джимми, я боюсь с тобой в гараж идти. Ты какой-то возбуждённый.

– Тогда скажи, что бы сюда принесли тиски и ножовку по металлу.

Бенни встал из-за стола, подошёл к камину и взял трубку беспроводного телефона. Нажав всего одну кнопку, он приложил её к уху:

– Сэм, дружище, нам в гостиной срочно нужны пила и тиски…. Да по железу…. Пожалуйста, без вопросов.

Через пять минут в двери появился чёрный мужчина. Он с трудом нёс на груди здоровые тиски и ножовку. Я засмеялся. До того это нелепо выглядело.

– Чему Вы улыбаетесь, молодой человек? – Бенни обиженно посмотрел на меня.

– Да так. Представил просто. Если Вы захотите яблоко из Вашего сада, то, наверное, принесут всю яблоню с корнем.

– Имею право, – не растерялся хозяин дома.

Джим взял какой-то большой журнал и услужливо положил на дорогой эксклюзивный столик, приглашая Сэма поставить тиски на него. Бенни смотрел на всю подготовку с выпученными глазами и с долей жалости, мол, превратили варвары мой дом в сарай. Сэма попросили распилить ручку молотка пополам, стряхнуть стружку на журнал и удалиться с тем, с чем пришёл. Все было оперативно исполнено.

– Садись и внимательно смотри, – начальственно приказал отец Келли, положив на стол два куска металла на небольшом расстоянии.

Мы закурили. Бенни как будто загипнотизировали. Он не отводил глаз с молоточка все пять минут. Эффект соединения и правда всегда завораживал: две половинки сходились незаметно для человеческого глаза, будто минутная стрелка часов неуловимо двигалась к часовой стрелке, и в конце концов сливалась с ней.

Поведение хозяина дома изменилось в корне. Из напыщенного, немного нагловатого баловня судьбы, он превратился в серьёзного, даже я бы сказал, умного мужика. Он присутствовал в шоковом состоянии. Естественно, перебирая в голове все возможные варианты ответов на увиденное шоу и не находя их, он взял молоточек в руки, попробовал надломить, и убедившись в его целостности, положил на место. Глядя стеклянным взглядом мимо нас двоих, он произнёс:

– Нужно провести экспертизу.

Джим убрал молоток в карман. А я собрал пальцем в кучку немного оставшейся стружки и сказал:

– Через некоторое время она соединится в один шарик. Этого материала хватит для проверки.

– Подождите меня. Я сейчас позвоню и договорюсь с металлистами. И тогда назначим на завтра сделку.

Его глаза ещё блуждали в пространстве. Бенни медленно вышел из гостиной в другую комнату. Мы с Джимом удовлетворённо переглянулись и снова закурили.

Через минут тридцать он появился, вновь в бодром настроении.

– Всё. Завтра я в десять часов у экспертов, а в двенадцать давайте встретимся у «Библиотечной башни». Где там мой кусочек? – он взял уже сформировавшийся шарик и убрал в специально принесённый пузырёк.

– Ну и отлично, – подытожил Джим и подмигнул мне, – А то, Алекс меня всё к Домингосу тянул. Он его хорошо знает. А я говорю, давай сначала моему другу Бенни покажем….

– О Боже! Джимми, только не этому вонючему мексиканцу! Я бы не пережил если б узнал, что у него есть то, чего нет у меня. Я ценю, твою дружбу, Джимми. Только никаких мексикашек.

Мы попрощались и вскоре выехали с территории виллы, восстановив своим отсутствием прекрасную картину местного пейзажа.


Глава 13.

Джим вёл пикап какими-то небольшими улочками, периодически выезжая на главные дороги. Наконец он остановился около ресторана. Мы зашли пообедать. Почти весь день, проведённый на ногах, напомнил о чувстве голода. Почему-то я поймал себя на мысли, что не сильно и радуюсь, фактически заключённой, сделке. Однозначно, знатоки от металлургии выпучат глаза, только лишь просканируют шарик. В этом я не сомневался. Но вот не было полного удовлетворения от победы, какое всегда должно быть. Причиной тому служило настроение отца Келли. Он выглядел напряжённым и сосредоточенным.

– Джим, всё нормально? – поинтересовался я.

– Пока не знаю. Нормально будет, когда мы получим деньги.

– А что, можем не получить?

– Всё может быть. Бенни, это такая сука, с ним надо держаться настороженно. В любой момент может гадость сделать.

– Так зачем мы пошли к нему? Ты же говорил здесь много знакомых миллионеров.

– Потому, что Бенни предсказуем. Я давно с ним знаком. Знаю, на что он способен и чего от него ожидать.

Мы поели, заехали в магазин, купили упаковку пива и вернулись в Комптон. Как бы мне не хотелось погулять по Лос-Анжелесу, посмотреть красоты одного из величайших городов Америки, но поддавшись настроению Джима, я вёл себя скромно и не выдвигал никаких просьб. Всё же дело есть дело.

Вечер наступил незаметно. На улице стемнело. Мы отдыхали в номере. В гостинице кроме нас никого не было. Пиво с орешками легко ударило в голову и провоцировало на сон. Джим достал из сумки, взятой в клубе, пистолет и протянул мне:

– Стрелять умеешь? – спросил он.

– Как-то стрелял лет двадцать назад на военной кафедре. А в кого надо стрелять, Джим?

– Надеюсь ни в кого. Но лучше пусть он у тебя будет на всякий случай.

Он зажёг свет и зашторил окна. Затем вышел в коридор и вернулся через пять минут с ещё двумя подушками и одеялами.

– Хозяин здесь на ночь не остаётся, я открыл двенадцатый номер, отдыхать будем в нём. Давай, Алекс, сделай муляж на кроватях, будто там люди спят.

– Ты меня пугаешь, Джим. Неужели всё так серьёзно?

– Дружище, сумма тоже не шуточная. И зная Бенни, он так легко не расстался бы с ней. Даже торговаться не стал. Где он отсутствовал полчаса? С металлистами он мог и при нас договориться. Тем более телефон под рукой был. «Хвоста», правда, я не заметил за нами, но после вспомнил, что рассказывал ему, где люблю останавливаться. Есть вероятность визита не прошеных гостей. Может, конечно, я нагнетаю лишнего, но лучше перестраховаться, чем недооценить. Понимаешь? За полтора миллиона можно одну ночь и не поспать.

– Как скажешь.

Я старательно исполнил задание Джима. Получилось очень даже не плохо. Забрав оставшееся пиво и пустые банки, я прошёл в двенадцатую комнату. Она располагалась на противоположенной стороне, чуть подальше по коридору. Оттуда хорошо был виден весь пролёт гостиницы. Джим оставался там ещё минут двадцать и вскоре появился в дверях с каким-то проводом. Он просунул его под дверь, протащил до кровати и соединил с небольшим приборчиком, похожим на переключатель.

– Ты гостиницу заминировал что ли? – я старался держаться спокойно.

– Нет. Только наш номер. Взрывчатка слабенькая. Дом не разнесёт, а вот визитёрам мало не покажется.

– Судя по подготовке, ты заранее знал о таком исходе?

– Что значит знал?! Я до сих пор ничего не знаю. Просто, всегда готовлюсь к худшему варианту. Не хочу быть застигнутым врасплох. Может, завтра ты будешь об этом рассказывать Келли и смеяться надо мной. Я согласен выглядеть посмешищем в глазах дочери, но не согласен выглядеть трупом в глазах Бенни. Утром, если все будет нормально, взрывчатку заберём и завезём в клуб. А здесь приберёмся. Все, я пошёл гасить там свет, вроде как мы спать легли. Не шуми здесь.

Наша комната освещалась лишь отблеском уличного фонаря. Глаза закрывались сами собой. Приходилось держаться из последних сил, только бы ни уснуть. Джим сидел на стуле возле чуть приоткрытой двери и наблюдал за коридором. Я приподнялся на кровати, открыл банку пива и закурил. В голову лезли разные мысли. Келли оказалась права, когда говорила, что нас могут убить за такие деньги. Нет, я совсем не боялся. У меня же было оружие и полная решимость применить его в случае надобности. Но обида за свою судьбу сидела прямо под сердцем. Двенадцать лет мы минировали всю планету, похороненные заживо, без надежды вернуться домой, без чистого воздуха и дневного света. И вот, каким-то великим чудом мне удалось выбраться из этого плена, начать новую жизнь с любимым человеком, как вдруг, я могу погибнуть здесь, в дешёвой гостинице, в перестрелке, как какой-то гангстер. А во всем виноват молоточек – неожиданный отголосок подземелья. Парадоксально, но мы снова закладываем бомбы под людей, и снова нами движут благородные мотивы. Мы защищаемся. Защищаем собственную жизнь здесь, в отдельно взятом номере, как и Советское государство, защищает свой народ в глобальном мире. Наверное, человечество не может обойтись без убийств. Уничтожение самих себя – естественный процесс, он был, есть и будет продолжаться на этой земле.

Всё же мои силы подвели меня в ту ночь. Я незаметно для себя провалился в сон, не выпуская оружие из рук.


Глава 14.

Несильный толчок Джима разбудил меня, а его лицо совсем рядом, с приставленным пальцем ко рту, заставило сердце биться чаще. Мне стало стыдно за то, что уснул. Но извиняться, не было времени. В коридоре слышалось лёгкое шуршание. Я сжал пистолет и замер. Джим напряжённо всматривался в щель двери. Послышался звук выключателя света в нашем старом номере и в тот же миг раздались приглушенные свистящие щелчки выстрелов. «Это же нас там убивают! – пронеслось в голове, страх сковал все моё тело. – Что же Джим не взрывает? Чего он ждёт?» Будто услышав меня, отец Келли нажал кнопку. Раздался взрыв. Я бы даже сказал не взрыв, а очень сильный хлопок.

– Алекс, прикрой меня, – отец Келли, выставив вперёд двумя руками пистолет, вышел в коридор.

Я последовал за ним, также подняв оружие. Почти ничего не было видно. Дым и едкий запах взрывчатки разъедали глаза. Джим, заводя ствол пистолета в комнату, аккуратно заглянул в неё и тут же его опустил.

– Готовы. Спеклись ребята, – констатировал он.

Подойдя к проёму двери, я посмотрел сквозь завесу рассеивающегося дыма и летающего пуха от подушек внутрь. На полу, лицом вниз лежали во всем чёрном двое убийц в тряпочных масках, из которых торчали рваные клочья. Растекающаяся по паркету кровь не оставляла сомнений о том, что передо мной два трупа. Эти ребята явно не пиццу приносили. Пара пистолетов с глушителями, лежавших здесь же, свидетельствовали об их истинных намерениях.

– Собери все банки из-под пива. Уходим.

Джим смотал провод и бросил его в сумку. Мы вылезли через окно двенадцатого номера и, обходя дорогу темными дворами, пробрались к пикапу. Через мгновение послышался звук сирены полицейской машины, она на большой скорости пролетела мимо нас. Мы пригнулись. Проводив её взглядом до поворота к гостинице, отец Келли развернулся и «дал по газам».

Как бы кощунственно это не звучало, но я не чувствовал угрызения совести. У меня не тряслись руки, не билось учащённо сердце, наоборот, присутствовало спокойствие и безразличие. Только что Джим, при моем молчаливом согласии, отнял жизни у двух людей, а у меня было состояние, будто я вышел из кинотеатра, посмотрев очередной боевик. Не знаю, как объяснить моё равнодушие к самому тяжкому преступлению на земле, убийству, но факт остаётся фактом – я был рад, что остался жив.

– Джим, много ты людей убил за свою жизнь? – спросил я, когда мы подъехали к клубу «Ангелов ада».

– Четверых. Одного пятнадцать лет назад, за что, можно сказать, и отсидел. Двоих – сейчас. И четвёртого – завтра.

Я рассмеялся.

– Нам от сегодняшнего ужаса надо бежать без оглядки, а ты ещё и Бенни хочешь убить. По-моему, лучше сначала продать молоток, а потом уже думать о мести.

– За этих двух отморозков, нам копы ещё и премию могут выписать. Наверняка, они в розыске давно. Так что расследовать убийство никто не будет. А насчёт суки Фишера ты прав. Утром поедем к Домингосу, решим наш вопрос, а после я сам разберусь с Бенни.

Нас пустили в гараж клуба, и мы провели остаток ночи на грязных тюфяках. Уснуть, после всех событий, так и не удалось. Утром Джим первым делом позвонил Бенни, и, не услышав ответа, оставил послание на автоответчик:

«Дорогой друг, сегодня видел нашего общего знакомого. Он смертельно на тебя зол, и зарёкся не заниматься сексом до тех пор, пока не отплатит тебе той же монетой. Хочу тебя предупредить, у него связей среди людей, каких ты послал к нему, побольше твоего будет. Пожалуйста, будь осторожен, он подобные поступки не прощает. А ещё он сказал, что вещь, которую ты хотел у него отнять, теперь будет отдана Сантьяго Домингосу с подробным рассказом о том, как ты обходишься со своими друзьями. Дорогой друг, мне страшно за тебя, и я думаю, твоя жизнь повисла на волоске».

После отец Келли позвонил Домингосу и долго разговаривал с ним. Большую часть беседа шла ни о чем, они вспоминали свои старые приключения, женщин, застолья. И лишь под конец он, вроде как мимоходом, предложил очень эксклюзивную вещь, за которую жадный рыжий Фишер его чуть не убил. Джим умел разговаривать с людьми, и как хороший психолог знал слабые места каждого, с кем имел дело. Интрига с Бенни была озвучена, и конечно Сантьяго на неё клюнул. Главное быть приглашённым, а дальше дело за фантастическими свойствами молоточка.

– Алекс, мы едем в Санта-Барбару, собирайся, – Джим приободрился, – Мне не столько молоток продать хочется, сколько рассказать Домингосу о поступке Бенни. Ты понимаешь, что они все друг друга знают, и теперь об этой суке такой слух пойдёт, что с ним никто дел иметь не будет. Попытка убийства – это серьёзный проступок в кругу воротил бизнеса.

– А по мне бы лучше продать эту железку, да «свалить» отсюда быстрей. Второй гангстерской ночи с кровью и трупами мне не выдержать, – я говорил искренне.

Перекусив хот-догами с кофе, мы тронулись в путь. Сто сорок километров разделяло Лос-Анжелес и Санта-Барбару. Почему-то Советский Союз обошёл стороной весь юго-запад Америки, и не планировал здесь закладывать мины, может, на этом побережье не было мощных американских военных баз, а может из-за слишком большого расстояния, оно не представляло угрозы. Но проект не закрыт и не рассекречен, в любое время могут образоваться новые шахты. Страшно подумать о том, что в мире почти не осталось безопасного места. Люди находятся в неведении, и это даёт возможность спокойно жить. А если всё раскроется? Они будут ощущать себя, как на пороховой бочке. Даже, если мировое сообщество принудит Россию убрать из-под земли все заряды, то народ всё равно не поверит, и будет бояться по инерции.


Глава 15.

Мы проехали около тридцати километров, когда нас на большой скорости нагнали две большие черные машины. Они взяли наш пикап в «коробочку», заставляя съехать на обочину и остановиться.

– Как они нас так быстро вычислили? – почти прокричал я.

– Это не копы. Приготовь ствол. Там в кузове в сумке с твоей стороны гранаты две штуки. Будет возможность, достань.

Микроавтобус и джип остановились впереди нас в метрах десяти. Из них вышли четверо крепких мужиков в черных костюмах и встали в ряд, лицом к нам, сложив руки на причинном месте, будто в футбольной стенке перед штрафным ударом. Оружия у них видно не было. Джим вылез из пикапа и выставил пистолет в окно двери, прикрываясь ей, как щитом. Я последовал его примеру и тоже прицелился. Наступила пауза. Никто не предпринимал никаких действий. И вдруг из задней двери джипа «выкатился» Бенни Фишер. Лицо его было бледным. Заметив пистолеты, он на секунду остановился, но затем пошёл в нашу сторону.

– Джимми, Джимми, – вновь запел он фальцетом, – Давай поговорим, Джимми.

Он дошёл до середины пространства, разделяющего нас с его охраной и замер. Почему-то, я знал уже точно – войны не будет.

– Я пристрелю тебя рыжая сука! – Джим яростно сжимал ручку пистолета, скулы его двигались от напряжения.

И тут Бенни упал на колени и поднял руки в сторону отца Келли:

– Убей меня, Джимми, убей! Да, я – сука рыжая! Я виноват, Джимми! Мне нет прощения! Джимми, застрели меня прямо сейчас или дай мне шанс всё исправить. Джимми, умоляю, выслушай меня. Это всё моя жадность виновата. Я борюсь с ней, но она сильнее меня. Прости меня, Джимми! Я всю ночь не спал, ужасался, что натворил. Но исправлять что-то было уже поздно. Мне жить не хочется после этого, Джимми!

Бенни опустил руки и натурально заплакал.

– Так он продюсер, или артист? – спросил я с иронией, и убрал пистолет за пояс.

– Сука жирная он, – Джим немного расслабился, но позу не сменил.

Так называемая охрана, стояла, как вкопанная без единой эмоции на лице. Мимо нас проезжали редкие машины, водители которых со страхом наблюдали сложившуюся на обочине картину.

– Убери ствол, Джим. Нам здесь копы совсем не нужны, – я поймал себя на мысли, что становлюсь настоящим американским гангстером.

Отец Келли повиновался, но не убрал пистолет, а лишь спрятал руку за дверь.

– Джимми, я компенсирую все твои нервы, все риски и буду твоим должником на всю жизнь. Прости меня, Джимми, – продолжал верещать Бенни сквозь слезы.

– Ты хотел меня убить, сука. И сейчас ты здесь плачешь, потому, что я остался жив. Я предлагаю тебе свалить с дороги со своими «буйволами» и дать нам проехать. Поговорим после в более располагающей обстановке.

– Но ты же едешь к Домингосу… – Фишер, вытер глаза от слез.

– И что?

– Джимми, я удвою сумму, если мы помиримся.

– Пошёл к черту! Мне твои «бабки» больше не нужны!

Где-то на подсознательном уровне я понял, что пора вмешаться.

– Отправляй своих «головорезов» домой. Поедешь с нами в банк. За три миллиона мы простим тебя, – сказал я, выйдя из-за двери, и, не обращая внимания на Джима, встал между ним и Бенни. – Это хорошая компенсация, она стоит того, что мы сегодня пережили. Джим тебя сейчас не тронет, я гарантирую, а со временем, скорее всего вы помиритесь.

– Это точно, Алекс?

– Точнее некуда.

Бенни опасливо посмотрел из-за моего туловища на Джима и, немного помявшись, в грубой форме приказал охране уезжать. Те беспрекословно сели в машины и сорвались с места.

Мне не жалко было этого тщедушного человечка и, скорее я заступился ни за него, а за нас. Не известно, как бы прошла сделка с Домингосом, может ещё хуже, чем вчера. Тем более, как я понял, он не ровня Бенни в мужском плане. Поэтому мирное сосуществование с деньгами в кармане лучше неизвестности, а тем более войны. Джим это тоже понимал, но продолжал играть роль обиженного на меня человека. Мы возвращались в Лос-Анжелес. Я сидел рядом с ним, а Бенни, как провинившийся школьник с краю, отвернувшись лицом в окно.

– Ты не прав, Алекс! – возмущался отец Келли, предварительно подмигнув мне, – Такие вещи не прощаются. Он послал киллеров убить нас. А если бы у них все получилось? Мы бы здесь сейчас не сидели. А эта гнида поимела бы артефакт и осталась при деньгах. У нас такое не спускают на тормозах, дружище.

– У нас, каждый день погибают в перестрелках просто так. А здесь считай, человек нам деньги заплатил, что бы мы немножко повоевали и остались живы. Тем более он раскаялся и мне кажется, переживает. Я понимаю – поступок подлый. Но и сумма не маленькая.

– А как же совесть? Мужское достоинство? Что я скажу Сантьяго? Бенни пытался меня убить, но потом промазал и заплатил неустойку?

– Не надо ничего говорить. Скажешь, ошибся, что это не Бенни был, а, допустим, латиноамериканцы. По-моему так для всех будет лучше.

– Да. Алекс прав, – вмешался, до того безучастный, Фишер.

– Заткнись, сука! Я тебя ещё не простил, – зло прошипел Джим, и снова подмигнул мне. – Ладно, подумаем.

Нам надоело играть роли «плохого и хорошего полицейского». И мы, молча, доехали до делового центра.

Банк, в вестибюль которого мы зашли, принадлежал знакомому Бенни. Молодой менеджер, заметив нас, услужливо подбежал и, поклонившись, поприветствовал:

– Добрый день, мистер Фишер. Здравствуйте, господа.

Мы кивнули. Бенни не удостоил его взаимностью, а лишь грубо приказал:

– Нам нужна отдельная комната и мой банкир. Я хочу перевести на счёт этим господам крупную сумму. Подготовьте все документы.

Фишер и, правда, был артистом. Только что, пресмыкаясь и лебезя перед нами, он за секунду мог перевоплотиться в грозного начальника, и не давать спуску всем остальным. Мы передали свои водительские удостоверения и прошли в стеклянную комнату в конец зала. Принесли кофе. Джим молчал, я тоже. Бенни ёрзал на стуле и тяжело вздыхал. Через минут десять он не выдержал и раболепно запинаясь, обратился к отцу Келли:

– Джимми, а где предмет, ради которого мы здесь собрались? Хотелось бы увидеть его. Да, и вообще…, его пора бы мне отдать.

– Получишь после того, как переведёшь деньги. Ясно?!

– Но нужно проверить… ещё раз… свойства его. К металлистам мы же не попали…, я вам доверяю… Джимми, мы же деловые люди.

– Зубами будешь грызть, деловой убийца?

Бенни нажал кнопку звонка. Тут же вбежал менеджер.

– Мне нужны сюда тиски и пила по металлу срочно.

– Но у нас в банке нет таких предметов, – молодой служащий смотрел на мистера Фишера, как на сумасшедшего.

– А ты найди, твою мать, – Бенни злобно прохрипел, – Если через десять минут не будет этих инструментов, вылетишь из банка пробкой.

Менеджер ретировался.

– Найдёт? – поинтересовался я.

Не остывшего взгляда Бенни мне было достаточно, что бы больше ни задавать глупых вопросов.

Спустя несколько минут молоточек в очередной раз подвергся испытаниям, и вновь благополучно сросся. А ещё через какое-то время Джим, Келли и я стали обладателями трёх миллионов долларов.


Глава 16.

Джим был прав, когда говорил, что после продажи артефакта, начнётся совсем другая жизнь. Он имел в виду хорошую жизнь, насыщенную и интересную. Да и я, собственно, думал так же. Она и правда изменилась в лучшую сторону, но только поначалу. Богатство, свалившееся неожиданно, не приносит счастья. Зря улыбаетесь! Это, как вспышка. Эйфория, длящаяся месяц, от силы три четыре, в зависимости от размера вновь приобретённого состояния. Оно даже может стать губительным для тех, у кого нет опыта владения большими деньгами. У людей, подобным Бенни Фишеру, вольготная жизнь на широкую ногу считается нормой. Человек начинал с малого, и потихоньку в течение долгого времени зарабатывал свой капитал, дорожил каждым центом. Не транжирил их. Вкладывал деньги в какое-нибудь мероприятие обдуманно с умом. Или кто-то другой, воспитывался с детства в обеспеченной семье, и все накопления родителей ему достались в наследство вместе с готовым бизнесом и полученным престижным образованием. Они привыкли к тому, что у них всегда на счетах доллары с шестью нулями, и хорошо знают, как ими пользоваться. Естественно, не ущемляя себя любимых в удовольствиях.

Меня в расчёт, как «опытного советского миллионера», можно не брать. Те огромные деньги, которые хранились в подвале моей дачи, лежали мёртвым грузом. Тратить и распоряжаться ими в полной мере я не мог. У тогдашнего «ОБХСС» обязательно возникли бы вопросы. Все дорогостоящие приобретения нужно было подгонять под время накопления суммы с зарплаты и премиальных. Да и мой босс всегда напоминал мне о скрытности и скромности в своих запросах. Но здесь – Америка! Никому нет дела до того, что ты вдруг стал богачом. Кто-то может позавидовать, кто-то удивиться или порадоваться твоему преображению. Но ни у кого, даже мысли не возникнет пойти и донести в полицию. Да его просто не поймут или примут за сумасшедшего. В капиталистической стране у тебя открываются безграничные возможности, все блага общества ложатся к твоим ногам. Лишь протяни руку, и бери, что пожелаешь, были бы деньги. Вот в этом, как не парадоксально, и заключается подвох для неискушённого новичка….

Первое, что делают внезапно разбогатевшие люди, это бросают работу. Ну, естественно же. Второе – шопинг. Не просто шопинг, а шопинг с безграничными возможностями. О, это что-то незабываемое! Описывать его, одно сплошное удовольствие. Представьте, вы заходите в огромный торговый центр, и не можете ни в одном павильоне найти ценник, который был бы вам не по карману. Да что там торговый центр. Автосалон! Любой автомобиль, только сошедший с конвейера, зеркально сверкающий перламутром, чёрным лаком или другими цветами радуги, с кожаными сидениями, обилием хрома, доступен вам. Да хоть яхту можно купить или собственный небольшой самолёт, и улететь на нём в любую точку земного шара, было бы желание. И это не на последние деньги, а только на малую их часть.

«Девушка, это платье очень дорогое». Часто можно было слышать от продавщиц, когда Келли просила посмотреть ту или иную модель. И с какой же гордостью, с каким королевским видом она «ставила их на место»: «А вас, милая, кто-то о цене спрашивал? Принесите всё это в примерочную комнату».

В автомагазине, если я садился за руль новенького четыреста двадцатого Мерседеса или БМВ пятой серии, мой пульс повышался в два раза, как от близости с какой-нибудь дивой из Голливуда. А прокатившись на чёрном кабриолете «Шевроле Камаро», я уже не смог выйти из авто. Хотелось прямо там и умереть. Пришлось его купить.

Вспомнился интересный разговор с Майком, бывшим хиппи, который повзрослел, взялся за ум и устроился работать к нам в строительную бригаду.

– Алекс, ты когда-нибудь пробовал героин? – однажды на перекуре спросил он.

– Нет. Не довелось.

– Считай, Алекс, ты не жил. Лучшего «кайфа» на этой грешной земле нет.

Я не знал тогда, что ему сказать. А теперь ответил бы. Самое крутое мужское наслаждение на нашей земле, это когда ты заходишь в автосалон, выбираешь последнюю модель совершенно нового, понравившегося тебе премиального автомобиля, достаёшь из кармана объёмную пачку долларов, небрежно рассчитываешься и уезжаешь на нём с любимой женщиной, кататься на побережье Тихого океана. Вот это – «кайф»! Может быть, я хочу сравнить несравнимое, но последнее меня привлекает намного больше.

Готовить пищу? Что это? Как это? А рестораны для чего? Мы с Келли уже два месяца обитаем в шикарном отеле в Сан-Франциско и бессовестно тратим деньги. Прогулки на яхте с новыми знакомыми, концерты, театры, дорогой алкоголь, стали повседневными атрибутами нашей жизни. Присмотрели на будущее двухэтажный особнячок в центре города, но не всё сразу. Пока нужно поднимать статус. Вперёд! В Лос-Анджелес, затем в Лас-Вегас. Казино, спортивные зрелища, общение с респектабельными людьми, среди которых попадались артисты, бизнесмены и политики всех мастей. Вновь завязывались знакомства. Шампанское и виски текли бесконечным потоком.

Ещё пару месяцев пролетело в поездках по местным городам развлечений за рулём шикарного кабриолета. А после Париж – мечта любой разбогатевшей леди. Келли была в восторге. Но мне не понравилось, потому, что я лишился нашего «Камаро», его пришлось оставить дома, и передвигаться по Франции в основном на такси. Моё тщеславие было ущемлено.

Шопинг меня уже не интересовал, после Америки мои фантазии относительно всяческих приобретений поиссякли, но Келли ещё держалась. Вскоре и она сломалась. Постепенно подкрадывалась апатия и пресыщение. Мы очень медленно, но уверенно увязали в психологическое болото под названием депрессия. Однажды утром, я сел на кровати и сказал:

– Всё, любимая, я больше не могу. Что-то с нами случилось. Какая-то пустота внутри. Бесцельность прозябания меня угнетает уже больше недели. Если мы решили потратить наши миллионы, то, я думаю, за год полтора мы с этой задачей справимся. Это без подключённого воображения, а то можно и раньше. Но мне разонравилось быть богатым. Хочу в Санта-Круз, хоть снова, в строительную бригаду. Заняться каким-нибудь делом.

Келли задумалась. Затем, приподнявшись и облокотившись локтём в подушку, сказала:

– Я согласна, Алекс. Твоему выражению «что-то с нами случилось» есть название – звёздная болезнь. А это, и правда, болезнь. Мы потеряли нить жизни. Меня тоже тошнит от нескончаемого праздника. Думаю, причина понятна. Все наши друзья – бедные по большому счёту. Они остались «на том берегу реки», а мы от них отдалились. Уехали из привычной обстановки. Новых друзей и единомышленников нет. А эти богачи мне противны. Улыбаться, играть роль обеспеченной избалованной принцессы, я ещё могу, но дружить с ними…. Нам опостылело всё потому, что мы попали в другое общество, чужое. Мне оно не нравится, и, больше чем уверена, никогда не будет по душе. Нам здесь одиноко. Может, мы какие-то не правильные с тобой? Скажи кому-нибудь, что люди, имеющие два миллиона долларов, заскучали и вошли в ступор, смеяться начнут и не поверят. Что будем делать, любимый?

– Предлагаю завтра же вернуться домой, сесть за стол и думать, думать и ещё раз думать. Составить план нашей жизни хотя бы на ближайшие лет пять. И главное – перестать тратить деньги.

– И машину нужно продать.

– Нет! Это удар ниже пояса.

– Да. Вместо неё купить авто, не сильно привлекающее внимание.

– Ладно, подумаем.

Три с половиной месяца длилось наше путешествие в страну под названием «роскошь» и закончилось психологическим фиаско. Невозможно ставить во главу угла жизни одни развлечения. Если всегда будет хорошо, то, как мы узнаем, что это – хорошо. Поэтому я никогда не мог себе представить библейский рай. Быть счастливым на протяжении вечности, когда у тебя всё есть, и нет никаких забот, невозможно. Если только не лежать под капельницей, поставляющей тебе в кровь какой-нибудь наркотик. Нужен контраст, чередование негативных и позитивных эмоций, удачи должны приходить после неудач. Должна быть целеустремлённость, соревнование, движение, творчество. Борьба за выживание, падения и взлёты. Тщеславие, карьеризм и талант двигают прогресс во всём мире, а не праздное существование в достатке.

Мы с Келли вовремя поняли, что надо остановиться. Вернулись домой и усиленно стали разрабатывать стратегию дальнейшей жизни. Через неделю план на ближайшую пятилетку был готов. Но… это уже другая история.

Дом в Сан-Франциско мы не купили, а ещё через некоторое время уехали из страны. Естественно, посоветовавшись с Джимом.

Перед отъездом, я навестил знакомого отца Джозефа, выручившего меня в первый день пребывания на американской земле. Попросил его заказать и установить на кладбище мраморную плиту с именами моих погибших друзей.

– А где тела друзей? – поинтересовался он.

– Земля поглотила при землетрясении, – ответил я.

– Соболезную. Но, Алекс, подобное погребение, то есть, его отсутствие, нужно согласовать с руководством кладбища.

– Здесь две тысячи долларов, – я протянул отцу Джозефу деньги. – Сделайте всё, как подобает.

– За такую сумму, сын мой, и Фиделю Кастро можно плиту установить, при жизни. Прости меня, Господи. Не переживай, организуем надгробие.


Глава 17.

Как я уже говорил в начале, Дорогие мои читатели, роман, который лежит перед вами, не о любви. Хотя, и ей нашлось место в моём повествовании. Наверное, не бывает в жизни сюжетов, где можно было бы обойтись без её присутствия. Повторюсь снова, это – мемуары, фантастические мемуары. Кому-то они покажутся неправдоподобными, кому-то наоборот будут близки и правдивы. Кто-то найдёт в них скрытый подтекст. Не важно. Для меня это – история. История основной половины моей жизни, полная преступлений и наказаний, смертельных опасностей и невероятных открытий, разочарований и надежд.

Другая часть жизни особенным ничем не выделялась. Последние тридцать лет я провёл счастливо в достатке и благополучии. Был любящим мужем, хорошим отцом и неплохим бизнесменом. Сегодня мне уже семьдесят пять лет. С большим удовольствием и чувством исполненного долга я заканчиваю писать эти строки. Свои обязательства перед моими друзьями, да и перед всеми людьми, я выполнил. Лучше поздно, чем никогда. Думаю, покойные Иосиф Фёдорович, Лев Васильевич, Саня, Ванька и другие пленники подземелья порадуются сейчас со мной вместе. Ведь с большинством из них мне вскоре предстоит встретиться. Надеюсь, они простят меня за эгоистично прожитые в молчании последние годы. Что значат тридцать сорок лет по сравнению с вечностью, предстоящей нам впереди. А может они уже вселились в других людей, всё по той же фантазии «Фёдорыча» о Богах, и наши пути не пересекутся ещё очень долгое время.

Сейчас я почти не у дел, сижу дома, работаю с документами своей фирмы. А в основном руководит мой сын, набирается практики и опыта для того, что бы впоследствии возглавить всё мною созданное. Ему двадцать восемь лет. Пару раз в год мы с женой путешествуем по миру. Скажу по секрету: побывали однажды и в России. Да, это уже полностью другая страна – капиталистическая, со своими причудами и индивидуальностью, но все такая же могучая и сильная. Навестили могилку родителей, благо не пришлось искать, так как у нашей русской семьи было своё фамильное место на кладбище. Конечно, хотелось увидеть дочь, но мы посчитали неуместным и опасным ворошить прошлое.

Как-то я просматривал первый российский канал, вещающий на Европу, и мне попалась на глаза речь президента России, где он, с азартом, с гордостью, с такой неподдельной искренностью нахваливал новые виды баллистических ракет, лазерных установок и подводных аппаратов, что напомнил мне тех несведущих генералов, выступающих по телевизору в подземелье. И у меня возник естественный вопрос: «Зачем весь этот «маскарад»?» Какая-то новая циничная тактика? Или благородство в честной игре под названием «гонка вооружений». Ведь он не похож на бывших Генеральных секретарей, которых не ставили в курс секретного проекта, он ярко выраженный лидер, вышедший из тех же силовых структур. Он на сто процентов, без малейшего сомнения в курсе потенциала «железного льда». Так зачем тратить бешеные деньги на разработку нового оружия, когда можно объявить всем о своей абсолютной силе. Просто для наглядности «поднять на воздух» ту же Аляску или Сиэтл, и править миром в едином лице, как это сделала Америка в сорок пятом году, сбросив атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Она тогда не войну продолжала, а демонстрировала свою исключительную силу. Я специально долго на экране всматривался в лицо руководителя России, хотел поймать хоть малейшую нотку фальши, насмешку над всем миром, искорку всеобъемлющего превосходства, но нет, ничего не увидел. Наверное, прав был Николай Максимович, когда говорил: «Какой смысл развязывать захватническую ядерную войну имея такую огромную территорию, с неисчислимыми природными запасами. А вот уберечь всё это от завистливых соседей – наша прямая обязанность». Значит и термоядерные бомбы под большими городами – не что иное, как долгосрочная страховка от нападения, а не наступательная военная доктрина. Конечно, опасная страховка. Опять же вспоминаются слова Иосифа Фёдоровича о том, что заряженное оружие обязательно когда-нибудь выстрелит. Но хочется верить в Россию, в её народ, который пережил кровавую бойню Великой Отечественной, и после неё с молоком матери из поколения в поколения впитывал в себя оборонительную политику своего государства, и никогда не позволит власти развязать агрессивную захватническую войну.

Да! Господа американцы, европейцы и все остальные власть имущие, я так же своей пятой точкой вместе с вами в Европе сижу на советских, а теперь российских водородных минах и не боюсь взлететь под небеса потому, что уверен в благоразумии страны, которая когда-то была моей родиной. И слушая по телевизору многочисленные русофобские высказывания западных политиков всех рангов, а порой и откровенные оскорбления в адрес России, хочется крикнуть: «Господа угомонитесь! Вы мне напоминаете тех бездомных псов, несущихся с остервенелым лаем за огромным грузовиком. Поймите, наконец, вам никогда не совладать с этим «монстром», и ваше гавканье лишь пустая бравада друг перед другом и ничего больше. Так зачем сотрясать воздух? Ведь своим визгом вы можете разбудить медведя-шатуна, от которого, как многие знают, спасения в тайге нет.

И не в упрёк демократическим взглядам на основы отношений между людьми в современном мире, которые предусматривают равенство между малым и большим, надо признать, что все мы без исключения с самого детства, если даже не боимся, то уважаем физическую силу, или, уж на крайний случай, обходим её стороной. Потому, что мы вышли из животного мира. И ни один здравомыслящий человек не станет пугать перочинным ножичком, отдыхающего в тени льва или тигра.

Нет у людей лекарства от болезни под названием гегемония, ей подвержены все сильные государства на этой планете. Она наследственная, передавшаяся обществу все от той же фауны. И если вы, руководители стран, всяких разных блоков и прочий истеблишмент, считаете себя людьми разумными, построившими цивилизацию, то сядьте уже за общий стол, поделите сферы влияния окончательно раз и навсегда и перестаньте «брызгать слюной» во все стороны. Остановите гонку вооружений, ведь когда-нибудь кто-нибудь побьёт «мировой рекорд» в этих соревнованиях. И придёт конец всему живому на земле.


***

Прекрасный осенний день на средиземноморском побережье. Я сижу на открытой веранде в кресле качалке, заботливо укрытый лёгким пледом, с ноутбуком на коленях и жду свой традиционный стакан чая. Светит не жаркое солнце, внизу в трёхстах метрах плещется море, поют птицы. Поспевающие кисти винограда, повисшие тяжёлым сочным грузом, на ветвях лозы в нашем саду, готовятся стать первоклассным вином. И ветерок, настоящий, морской проникает в лёгкие, будоража сознание и навивая воспоминания прожитого. К воздуху у меня особое отношение, привилегированное. Я ценю его, как, наверное, никто другой.

Как же, всё-таки, хорошо жить. Просто жить и наслаждаться окружающей тебя природой, подаренной нам Всевышним. Жить в мире, не задумываясь о войне. Иметь возможность смотреть на закат, встречать рассвет, радоваться подрастающему поколению, любить и быть любимым. Неужели кому-то нравятся взрывы снарядов, разрушенные дома или даже целые города? Думаю, нет. Ницше когда-то писал, что в правильном обществе женщина обязана следить за домашним очагом, а мужчина должен воевать. Но я считаю, этого любимого и почитаемого Адольфом Гитлером философа, устаревшим. Сегодня другие жизненные ценности и другое отношение к самому человеку.

Солнышко потихоньку приближается к горизонту. Я смотрю на свои золотые часы и понимаю, что совсем забыл про чай.

– Келли! Где мой чай, Келли! Вот, ленивая старуха!


23 октября 2018 год.