ГЛАВА 1

По правде говоря, она не ожидала от этого дня чего-то особенного,– ехать с утра на работу в заслуженный выходной день совершенно не хотелось. Но и отказаться Таня не могла никак, не из-за злого и требовательного начальника, это уж точно. Сан Саныча она знает и уважает с детства, а также безмерно его любит, не только за то, что позволил нерадивой женщине вернуться на старую работу, но без лишних вопросов принял в свою семью. Потому она и неслась в город, сломя голову, наплевав на отдых.

Думать о прошлом было все так же больно, неприятно и потому она старалась этого не делать, гнала мысли прочь, предпочитая смотреть на знакомые пейзажи за окном, бурчала под нос нелицеприятные слова подрезавшему ее мужлану на огромном мерседесе.

Думать-то она думала, смотрела по сторонам на машины, на водителей, и злилась. Хоть и не сильно, но существенно, что было видно по ее лицу.

Весна выдалась достаточно жаркой, скорей даже очень душной и жаркой. Температура в городе последние недели не опускалась ниже тридцати градусов, прибавить к этому ужасающую духоту и, вуаля, – в бетонных джунглях становилось невыносимо находиться, и, если нет хорошего кондиционера в квартире или машине, можно свихнуться. В ее квартире кондиционер сломался, несмотря на то, что и года не прошло от покупки квартиры и виновника ее плохого настроения.

Свинтить на дачу было лучшим вариантом: не так душно, не так жарко, чистый лесной воздух, озеро, удобный гамак, бутылка красного полусладкого и хорошая книга. Таню этого лишили, а причину предпочли оставить в секрете. Она почему-то решила, что неприятностей не избежать, потому, собрав хилые пожитки, а именно – бутылку того самого вина и книжку, села в машину и рванула в город, даже не заезжая домой, чтоб пред светлым ликом начальства предстать, как положено,– по офисному дресс-коду.

Сильный нагоняй получить она не могла: вчера, когда уезжала на дачу, все было в порядке, новых контрактов у них пока не предвиделось, а в старых все было проверено и перепроверено сто раз. Еще при вступлении в должность начальника юридического отдела, в котором, не считая ее, работало пять юристов и несколько помощников,– правда, были и фрилансеры, -Татьяна попросила изменить типовой вид всех документов, так как в старых было много лазеек, не слишком выгодных для них. Лучше перестраховаться. Клиенты были не в особом восторге, но специфика оказываемых услуг позволяла диктовать свои условия в некоторых аспектах их работы.

Эта фирма была крупным детищем ее отца и его сослуживца, и Таня старалась работать так, чтобы это детище и дальше радовало не только ее постоянной и хорошей зарплатой, но и чтоб Сан Саныч был доволен и счастлив. После смерти отца, часть фирмы принадлежит ей, но справедливо рассудив, что фактически больше пяти лет ничего для фирмы особого не сделала, она получала тридцать процентов от общей прибыли. Нельзя сказать, что такое решение обрадовало Саныча, но спорить с упрямой девчонкой было бесполезно. Может, от этого, а может, чисто из жалости, что более вероятно, он без вопросов доверял ей все бумажные и бюрократические заморочки. Она трудилась у него во время нескольких летних практик университетской учебы, помогала, когда не жила в этом городе, по мере сил, курировала работу отдела на расстоянии, а сейчас заняла, как он считает, законное место.

И вот этот срыв запланированного мини-отпуска был очень странным. Ну и ладно, в любом случае, если сильно приспичит погрузиться в лоно природы, на майские праздники она всегда может вернуться на дачу, хотя проверить, как там ей починили кондиционер, тоже надо. В последнее время она старалась искать плюсы во всем, и эта ситуация,– не исключение. Кирюшка, правда, обещал посмотреть и проверить, как там поживает гроза жары в ее квартире, но на малолетнего раздолбая надежды мало, так что заодно и проконтролирует, что и как там.

Таня была довольна своей жизнью, крайне старательно выстраивая ее заново, налаживая старые контакты, учась жить по-другому, и Кирилл ей в этом стал незаменимой подмогой. Отвлекал, занимал практически все ее свободное время, и эта его молчаливая поддержка была безумно приятной и важной для нее. Может, кому-то и казалось подобное странным, но мнение чужих людей ее волновало не сильно…

В пору подростковых взбрыков, попыток что-то доказать собственной матери, трудиться в фирме отца она отказывалась наотрез и искала проявления самостоятельности везде, но только не там. И как-то через знакомых устроилась работать няней к Липовым. Лиля, как ее попросила звать мать -одиночка, имела пятилетнего сына на руках. Кирилл был ребенком трудным,– сказывалось отсутствие отца и постоянного мужчины в доме. Сами-то мужики, конечно, были, но надолго не задерживались. Пара месяцев, не больше. В Кирилле Таня видела себя, видела свою потребность в родительской любви и прикипела душой к мальчишке. Сама тогда училась в девятом классе, после школы забирала мальца из сада, гуляла, занималась с ним, отдавала всю нерастраченную любовь и внимание ему. Лиля, преображениями в поведении сына была довольна, и новой няней тоже. Годы шли, и из простых, рабочих отношений между ними всеми завязалась дружба.

Появление приемного отца Кирилл воспринял спокойно, хотя женщины боялись детской ревности, но, поскольку Татьяна никуда деваться не собиралась, то и нехватки внимания ребенок не замечал. Так прошло еще пару лет, и их семья стала для нее ближе своей, но все когда-то заканчивается, и их спокойствие, а заодно и ее, было нарушено цепочкой событий, которую теперь иначе, как судьбоносной, не назовешь…

И даже когда она перевелась в столичный университет, про свою младшую и вредную половину не забывала, так же, как и Кирилл без своей Тани скучал и тосковал, но звонить часто, писать смс-ки про то, что происходит в его уже школьной жизни, не переставал. А по возвращению старшей подруги домой, спустя долгое время, старался далеко и надолго не пропадать. Пусть выпускной класс, пусть экзамены на носу, друзья-подруги зовут, но он видел себя сейчас единственным мужчиной, способным ее защитить от грусти, которую узрел в ее глазах, но пока не слишком то получалось. Но молодой человек не отчаивался, чувствовал ответственность за нее, хоть об этом ей никогда не скажет, и понимал теперь, как много она ему дала, сколько своей любви и внимания подарила, за что он ей искренне благодарен. А еще уж точно никогда он не признается, что за те пять лет, что ее не было рядом, -хотя телефонные звонки, скайпы никуда не делись, -он слишком истосковался по своей практически маме, и детскую ревность испытал именно к ней, а не к родной матери и отцу.

Ну вот, вроде обещала себе не думать, не анализировать, но так и вылезет какая-то мысль… и все… Утягивает по самое не могу в размышления о былом и славном времени молодости, юности и так далее. Самоирония тоже некое подобие самозащиты сознания от ненужных мыслей и тревог, правда, помогает пока не очень.

Ездить на машине она предпочитала в тишине, сейчас же решила включить радио, новости знать всегда полезно. Найдя местную радиоволну, слушала и сворачивала на нужном повороте, автоматически посматривая по сторонам. До офиса оставалось не так много, и наличие такого количества машин удивило женщину не на шутку, а подспудное чувство тревоги заставило надавить на педаль газа, не обращая внимания на знак ограничения скорости, на узкой улочке, ведущей к зданию, где находилась охранная фирма, самая крупная и успешная в области,– «Меридиан».

Теперь волнение было слишком ощутимым, потому что на парковке, где она сейчас остановилась, стояла черная «Волга» с правительственными номерами, еще пара незнакомых машин, а у входа, нервно нарезая круги, ходило ее непосредственное начальство. Это бы еще ладно, но дымящуюся сигарету в зубах, при виде ее машины, Сан Саныч выкинуть не успел. Дело дрянь! Однозначно, дело дрянь, и ситуация, в которую, кажется, они влипли под чьим-то чутким руководством, из разряда ж…!

Набрав в легкие побольше прохладного воздуха, она вышла из машины в вечернюю жару, и спокойно двинулась к Санычу, все так же нервно ждущему ее приближения.

Мужчина под шестьдесят лет, с седой головой, но при этом не утративший своей мужской стати, на которую женщины постарше обращали внимание, сейчас выглядел встревоженным и немного виноватым, что, кстати сказать, было очень странно. Виноватым именно перед ней, что странней намного больше.

– Что у нас в офисе делает заместитель генпрокурора области? – первый же слетевший вопрос заставил мужчину виновато потупиться и, пропуская молодую женщину вперед в открытые двери, мужчина тяжко вздохнул, предвидя еще больше проблем, чем можно было предположить, пока он ожидал ее появления.

– Уже разглядела номера, глазастая ты моя?

– А как их не разглядеть, если так и сверкают? Долго ты елозить будешь или сразу скажешь, что случилось такого, что мне пришлось сорваться с законного, попрошу заметить, отдыха?

– У Олега на смене произошли неприятности, ты новости не смотрела?

– Пыталась послушать, но ничего такого там не было. А об этом уже и в новостях трезвонят? Ты ясно можешь сказать, что случилось-то?

Они остановились перед входом в приемную, где располагались два кабинета,– ее и Саныча. Секретаря по причине выходного дня, общего для двоих, отпустили отдыхать еще вчера. Из ее отдела в офисе сейчас находились пара помощников и Степка – ее заместитель, это она отметила мимоходом, пока они шли. Тянуть и дальше, топчась в приемной, не было смысла, и она решительно направилась к начальнику в кабинет, но аккуратно, дернув за локоток, ее остановили.

– Да скажи уже! Там убили кого, что ли? – с каждой секундой тревога росла, и сейчас в ней уже начинал закипать гнев от абсурдности происходящего.

– Типун тебе на язык, Татьяна, что говоришь?! – еще раз тяжко вдохнув, мужчина таки заговорил. – У нас контракт был с Клементьевым, помнишь?

– Личная охрана и охрана предприятий, так ведь? Олег там каким боком?

– Заказчику нужна была дополнительная группа охраны для встречи важных гостей из столицы, утром сегодня в аэропорт отправился Олег с ребятами, и началось… Кто-то их пас, пытались подрезать… в итоге крупная авария на объездной дороге из-за попытки наших ребят уйти от погони. Клементьев, узнав о шумихе, контракт с нами разорвал, столичных гостей побоку, а сам, кажется, куда-то уехал.

– Так, ясно. Ну, неустойку он нам заплатить будет должен, все это в контракте прописано, так что не волнуйся, в деньгах не сильно потеряем. Наши все целы? Завьялов из-за этого тут? И ладно, разберемся, – уже, перебирая в уме пункты контракта и заявления для прессы по инциденту на дороге, мысли завертелись, как колесо.

– Завьялов здесь из-за гостей, они важны не только… в общем, теперь это наши новые клиенты.

– Саныч, ты же не сдернул бы меня из-за этого, правда? Степка на месте с контрактом бы разобрался, а все остальное я могла бы и по телефону сделать. Это ведь не все?!

Мужчина грустно улыбнулся, повернулся к дверям своего кабинета, и открыл дверь, приглашая меня зайти.

– Нет, милая. Тебя попросили явиться наши новые клиенты.

На слове «клиенты» в его глазах такая злость сверкнула, что у Татьяны самой поджилки затряслись. Подобное поведение, а уж эмоции, Саныч открыто проявлять себе не позволял и заходить в глубь знакомого кабинета ей вмиг расхотелось, но ноги шли, и ничего, точнее никого, необычного не было заметно, пока мужчина, стоящий возле окна к ней спиной, не повернулся и не показал до боли знакомое лицо, а голос, волновавший ее столько лет, теперь снившийся в кошмарах, не произнес:

– Здравствуй, Таня!

Несколько секунд ступора, а потом дрожь прошла по телу едва ощутимой волной, ком встал в горле, а паника нахлынула с такой силой, что первым порывом при виде этого конкретного мужчины было сбежать. Развернуться и сбежать… далеко… спрятаться в самый темный угол, забиться, и никогда не видеть этих глаз, не слышать голоса, не видеть лица. Забыться навсегда и не помнить, как он умеет любить, и как умеет делать больно. Эмоции бушевали, пальцы рук подрагивали, а ком в горле не давал возможности и слова сказать, потому что голос бы ее выдал.

Руки сжаты в кулаки, на лице и мускул не вздрогнул, все внутри,– и только там все бурлит, кипит и переливается через край ее самоконтроля. Она тренировалась держать лицо с четырнадцати лет, так что была уверена, что и в глазах ничего не отразилось, но вот в голосе … могло. Потому, сглотнув комок, она просто кивнула ему и обратила свое внимания на другого человека, также смотрящего на нее, – с этим можно и поговорить. Не так больно будет.

– Я так понимаю, вы и есть столичные гости? А Завьялова где потеряли? – Костя, к которому она обращалась, лишь едва заметно скривил губы на ее нежелание здороваться с его партнером по бизнесу, но словами свое отношение выражать не стал… и на том спасибо.

– И тебе привет, Таня. Рад видеть. Жаль, что обстоятельства не слишком радостные, – он поднялся со стула, на котором до этого вольно расположился, и, раскрыв объятия, направился к ней. Обнял, клюнул в щеку и вернулся обратно. – А господин Завьялов сейчас подойдет, он, знаешь ли, тебя тоже заждался.

– Не совсем понимаю, зачем я здесь? Ты, Костя, моему заму не доверяешь?

– Я-то доверяю, мы оба, – при этих словах он головой кивнул на мужчину возле окна, – доверяем, но с прокуратурой шутки плохи, а у нас в вашем городе доверенных лиц нет. А ты человек проверенный, вот и поприсутствуй при даче показаний.

– Заместитель генерального прокурора сам лично будет брать у вас показания по поводу произошедшей погони и аварии? Шутишь? Или его понизили, а я не в курсе? – легкое замешательство было всем понятно,– не такого размаха было дело, чтоб тут такие люди появлялись.

– Дело под его личным контролем. – Сан Саныч занял свое место за столом, стараясь на нее не смотреть. Ну, это ясно. А вот обращать внимание на речи другого персонажа она не собиралась: слышать слышала, но реагировать себе запрещала. Пусть это и выглядит нелепо, некрасиво, и просто по-детски, по-другому она не могла.

– Это ведь не все? Такая заинтересованность и контроль на пустом месте не появляются. У вас была обычная рабочая поездка или личная? – задавался этот вопрос, глядя на Константина, но отвечать он не спешил. – Чего молчим, господа? Пока есть возможность, говорите, -неприятности с прокуратурой, думаю, никому не нужны.

– Мы открываем филиал здесь, регион перспективный, новое направление. Бумаги готовы, даже получили поддержку вашей администрации, но, кажется, кто-то решил нам планы подгадить. Пока разберутся, пока оформят все… время идет, а это деньги.

– Большие деньги?

– Немалые. Мы тут уже неделю, сняли офис, набрали штат, кое-кого привезли из столицы сюда, перспективный контракт заключили, начинаем работу. А теперь, видимо, застопоримся на некоторое время.

– Думаете, это местные подставляют или же из ваших кто?

– Я пока ничего не думаю, не тем голова забита.

Ответить она не успела, и слава богу, потому что терпение не безгранично. Впервые она была рада появлению бывшего одноклассника, который теперь занимал довольно высокий пост, но как был дрянным человеком, таким и остался.

Дальше обсуждение пошло более конкретно, заключили контракт не только на предоставление охраны личной, для офиса и для новых объектов их работы, но и на сопровождение юрисконсультанта. Вот на этом вопросе Татьяна застопорилась. Она-то, дура, надеялась, что в городе останется Костя, но у того какие-то дела, не терпящие отлагательств в Москве, а потому здесь оставался Дима, и он был этому несказанно рад. Славик записал показания, все подробно и, как положено, по протоколу. Странно, конечно, такому чину и таким заниматься, ну да ладно, это их заморочки, влезать еще и туда – лишние проблемы на головы уже ее подчиненных. Свои вопросы сами между собой пусть решают. А то она не знает, кто представляет интересы губернатора, вот он, сидит и зубы скалит, небось, опять поужинать позовет, ирод!

– Фронт работ намечен, позвольте откланяться, если ни у кого больше вопросов к нашим клиентам нет?

Завьялов только сейчас обратил внимание на напряженную молодую женщину, и грешным делом списал это на себя, но, как оказалось, зря. Удивленно смотрел на нее, видел, как и всегда, красивую Таньку, по которой сох класса с восьмого. У всех их девчонок поперли тогда груди-попы и все остальное, а она была как-то по-особенному красива. С ней не хотелось просто переспать, с ней хотелось быть рядом. В школе, правда, она ни с кем не встречалась и вообще не слишком-то общительной была, в университетские годы они в разных группах учились на юрфаке, а потом она вообще пропала. Вернулась вот недавно, и вся такая из себя штучка столичная. Умная, красивая… говорили, замужем была, но развелась, а его все динамит. Он и зовет-то уже из принципа только. А сейчас отчего-то напряженная сидит, на Константина этого уставилась, а кулаки аж побелели, так сжала их.

– Ты чего такая, а, Тань? Случилось чего? – он не обратил внимания, как от такой заботы у Дмитрия перекосило лицо, потому и проявил неуместную заинтересованность к бывшей однокласснице, а сейчас просто к красивой женщине, которую он уже несколько раз звал поужинать и, каждый раз получая отказ, не понимал, что делает не так.

– А вы, Вячеслав Николаевич, с каким умыслом интересуетесь делами чужой жены? – гнев Димы был бы заметен и слепому, глухому и всем прочим людям в комнате, но Завьялов не додумался сообразить, что его несбыточная мечта поужинать с женщиной, с которой сам Дмитрий носит одну фамилию на двоих, у него в цельную картину не сложилась, потому от взбесившейся женщины он отшатнулся как от чумной.

Стоило ему только назвать ее женой, как терпение у нее лопнуло. Вылетела из кабинета, еще и дверью хлопнула напоследок.

Нет у него права так называть ее. И своей считать тоже права нет. И развод она получит совсем скоро. Вычеркнет навсегда из памяти пять лет брака, несбывшиеся мечты, надежды. А, главное, -его вычеркнет.

Она твердила себе это каждый раз, просыпаясь и засыпая. Это была ее мантра на спокойный день и спокойный сон. Повторяла каждый раз, стоило только вернуться в этот город. Повторяла практически каждую секунду, пока действительно не поверила в это. Что сможет хоть когда-нибудь прекратить любить его. Любить его и мучить себя. Потому что, он, Дима, больше ей не принадлежит, и она ему тоже. И семьи больше нет. Их семьи, мира, где она была безумно счастлива какой-то год назад,– нет.

Ничего этого больше нет. И сердца ее тоже нет. Там, где было сердце, теперь пустота, что затягивает с каждым днем все больше, и она, Татьяна, с этой пустотой бороться уже устала. Выдохлась. Сдалась.

И летела она к своей машине, сдерживая свою боль и навернувшиеся на глаза слезы совсем не потому, что безумно скучала по нему, не потому, что тоска в груди ей выгрызла все нутро, и не потому, что она устала любить этого мужчину через всю причиненную им боль. Совсем не поэтому. Соринка… Просто соринка попала в глаз.

Плевать ей было на то, что подумали мужчины, оставшиеся в кабинете, плевать. Она должна думать о себе. И главное сейчас,– это не сидеть и не рыдать, как дура, на парковке перед офисом, а показать внимательно наблюдавшему за ней в окно мужчине, что ей все равно на его присутствие, не дать ему и малейшей возможности снова разрушить саму ее суть, и ее жизнь.

Домой, к несчастной бутылке вина, а может еще одной бутылке… кажется, у нее оставалась водка с очередных посиделок Саныча и Олега в ее квартире, алкоголиков несчастных.

***

– Не трогай ее сейчас, Дима. Дай в себя прийти.

Дмитрий смотрел в окно, наблюдая за напряженной, натянутой, как струна, спиной, видел нервный шаг, видел, как Таня старается не лететь бегом,– прочь от него, – а идет медленней, чем ей хотелось бы. Все это он замечал, и каждый ее нервный шаг рвал ему душу.

Заслужил и такую ее реакцию, и не слишком дружелюбный взгляд Сан Саныча. Все это он знал. Что не простила. Что развода жаждет. Что сюда сбежала, под крыло единственного оставшегося для нее родного человека в надежде спастись от него. Но смириться так и не смог. И развод она не получит, не потому, что он боится, что (с ее-то головой) может без штанов остаться, это его волнует в последнюю очередь, просто… она – его жена. И не может его не любить. Он видел это в ее глазах, хоть старалась она все спрятать и взять под контроль, но он заметил. И пусть ее боль, злость, гнев тоже увидел, только отпустить не мог.

Понимал, что надо время ей дать. Еще тогда понимал… и дал время. Себя убивая, но дал время.

Год. У нее был целый год без него. И у него этот год был, но без нее. Худшее время его жизни.

И сюда он ехал за ней, чтобы вернуть домой. В их общий дом.

– Дима, мне ехать надо. Или остаться до понедельника? – друг отвлек от наблюдения уже за пустой парковкой.

– Езжай, на праздниках все равно ничего делать не будут, и никакой особый контроль не поможет. Потом вернешься.

– Точно? – от уточнений только нетерпеливо отмахнулся. Его мысли были с ней. С его Таней.

– Ох, Костя, не видишь, что ли? Не до тебя ему сейчас, он жену увидел и пропал. Езжай, ждут тебя там.

– Вам-то откуда знать, Сан Саныч? – Костю, правда, ждали, только не дела и не работа. В его жизни такие перемены произошли, что у того голова кругом пошла, но перемены приятные и значимые. Не все гладко, но он делает все для будущей семьи и сына, -Дима это знал, и задерживать его в городе смысла не видел. Его сердце там, в столице, осталось и бьется это сердце теперь для сына. Работа подождет.

– Я, знаешь ли, Константин, многое знаю и про тебя, и про него. Мы с тобой еще предметно обсудим все, как вернешься. Езжай, парни проводят, – им двоим, наверное, почудилась в интонациях Саныча угроза Косте. Вот если бы он Диме, при встрече, сразу в рожу зарядил, или парней своих попросил, Дима бы это понял, потому что заслужил, а вот Косте-то за что такое предупреждение в голосе могло достаться? Интересное кино. Наоборот, вместо заслуженного мордобоя их встретили, проводили, практически, в лучшем виде и сейчас вот вроде гостеприимство проявляют. Да, ситуация. Пойми, что старый хрыч выкинуть может.

Костя развернулся и пошел к двери, говорить ничего не стал. Что толку? Саныч туману напустить мастак, лис старый, а все туда же, загадки загадывает.

Димка вон сам не свой. Дров наломал за год, так и не расхлебал, все только хуже стало. Так что просто молча рванул к тому, кто нуждался в нем сейчас больше всего на свете, а друг понимает, что, конечно, радует, потому как работу никто за него не сделает. Вот и будет пока мотаться из города в город, а там уж посмотрит, что и как.

Костя свинтил, да так быстро, что мужчины опомниться не успели, но оба понимающе усмехнулись. Только Саныч грустно, а Дима чуть радостней. За друга он всегда порадоваться готов. С Костей они знакомы давно, еще с начальных классов, практически, оттого такие перемены в друге его откровенно радовали. Совсем недавно он родителей потерял, а больше никого и не осталось. И вот, бац, кое-кто нашелся. История некрасивая, даже откровенно говоря, хреновая история. Это для Димы Костя друг, и он принимал его всегда таким, какой он есть, а вот для других Костя другой. Сволочной мужик, а для баб так и подавно. Никогда не церемонился с ними, пользовался… да там, наверное, такое количество их собраться может, что население Китая позавидует. Но тут вышел сюрприз, как говорится. От кое-каких занятий дети появляются, а Костя об этом позабыл, вот теперь вроде радуется, но за голову тоже хватается.

Все эти мысли в его голове промелькнули общим фоном, главным было другое. Жену он увидел. Не изменилась совсем, похудела, правда, сильно,– ветер подует, снесет наверняка. Он ее любой любит. И плачущей, с красными глазами и распухшим носом, невыспавшуюся, ворчащую на него по утрам, злую, веселую. Он любит ее всякую и всегда. Жаль, что любовь эта от ошибок их не уберегла. И ее, и его. Его, конечно, больше.

А сейчас, в глазища ее зеленые заглянул и пропал, как в первый раз. Год ее не видел, столько раз рвался приехать, брал билет, но не решался. Знал, что права не имеет ее тревожить, лучше время дать успокоиться, знал, но без нее не мог. И она с ним не могла, вот и сбежала.

Теперь увидел и четко понял, пока не вернет ее, не уедет никуда. Будет по пятам за ней ходить, под подъездом караулить, неважно, что еще сделает, но без нее не вернется ни в какую Москву или другой любой город. Только с ней.

Один только Бог знает, как он сейчас сдержался и не бросился ее обнимать, целовать, просто прикасаться к ней. Ему бы очень хотелось взять ее за руку, поцеловать ладошку, ощутить, как от его прикосновений, столь невинных, учащается пульс на запястье. Зарыться лицом в мягкие русые пряди, вдохнуть привычный запах. Прижать ее к себе и замереть на пару минут, просто ощущая ее настолько близко рядом с собой. Поцеловать теперь впалые щеки, тени под глазами, едва появившиеся морщинки в уголках губ и глаз. Целовать все ее слезы, выплаканные из-за него, забрать все тревоги и печали. Вновь сделать ее счастливой. Насладиться прикосновением ее упрямых губ, почувствовать ее маленькие ладони на собственных плечах, в волосах, на щеках. Он бы многое отдал, чтобы просто быть рядом с ней и не бояться, что своим одним присутствием делает ей невыносимо больно, напоминая о том, чего лишил их обоих.

– Вот смотрю я на вас, молодых и глупых, и думаю, сколько еще времени своего разбазарить вы готовы, а, Дима? Ты делать-то что будешь? К себе она тебя не подпустит теперь.

– Не знаю, Сан Саныч, но я верну ее.

– Вернет он ее. Я тебе еще тогда что сказал, помнишь? Замуж ее выдавал за тебя, доверил, а ты что же? Удавил бы, как кутенка неразумного, да только любит Татьяна тебя, видеть не может, а любит. За что счастье тебе такое досталось, не скажешь мне, Дмитрий Сергеевич? Как проворонить умудрился-то? Танька молчит. Приехала, только и сказала, что на развод подала, а больше ни слова. Я-то, дурак старый, думал, в руки надежные отдал, а ты? Как исправлять-то будешь? – и вроде Саныч его журил по-доброму, но глаза горели зло, непримиримо зло. И будь действительно у него возможность, Саныч бы его удавил. Дима бы и сам такое за дочку свою сделал, правда, Таня ему не дочь, но близка к этому понятию.

– Адрес ее новый дадите?

– Ты нахрапом лезть задумал? Смотри, чтоб Кирилл с лестницы не спустил, тот тоже защитничек, от себя не отпустит и тебе места в ее жизни не отдаст. – Саныч усмехнулся, глядя на него. – А ты что думал? Она вернулась домой, ко мне и к нему, больше здесь ее никто не ждал. И я понимаю, что как бы она не сопротивлялась, как бы не злилась на тебя, ты ее муж любимый. Простит рано или поздно, не знаю, уедет ли, но простит. Кирилл же… тяжко ему тут без нее было, и сейчас тоже тяжко. Сам-то себя помнишь в таком возрасте? Если ссора, то навсегда, если дружба, то навечно. Таня его спасает, а он ее. Вот и все, Дима, вот и все.

– Так адрес дадите?

– Куда ж я денусь-то? – он еще раз внимательно поглядел на Диму, вздохнул, но взял бумажку и адрес записал. – На охране скажешь, что вернулся из командировки и покажешь паспорт, пропустят без предварительного звонка хозяйке. Сама она тебе разрешение не даст, ты ж упрямство ее не хуже меня знаешь.

– За это и люблю Саныч, упрямство ее люблю.

Как бы ни хотелось ему сейчас рвануть по нужному адресу, перво-наперво нужна гостиница, душ, переодеться и только после уже ехать к ней.

ГЛАВА 2

Вечер вышел не таким, каким она бы хотела. Ей не дали напиться водки, а до вина она просто не успела добраться.

Всего за каких-то несколько часов ломается жизнь. Опять. Это дежавю, не иначе.

Нельзя сказать, что все перемены касаются исключительно ее. Нет. Но теперь, видимо, коснутся, а иначе она бы не смотрела сейчас в глаза того, кого так ненавистно любила. Только собиралась открыть злосчастную бутылку испанского вина, которую ей подарили недавние клиенты – прознали, чем можно порадовать, – уже достала штопор, бокал из тонкого стекла на высокой ножке поставлен на стол, а бутылка вынута из холодильника, как позвонили в дверь.

Если звонят в дверь, значит это кто-то из списка разрешенных гостей. На душе даже полегчало. Она ждала кое-кого другого, но и этому гостю не слишком будет рада. Кирилл, конечно, спит крепко, но новоявленный папаша заслужил хорошую трепку и она ее ему устроит. За этого мальчика Таня убить сможет, не то, что закатить банальный скандал с битьем посуды о чью-то не слишком умную голову.

Но, открыв дверь, поняла, что ошиблась. Неважно уже, каким образом его пропустила охрана.

Пустота накрыла, слова застряли в горле, а руки безвольно опустились, даже не пытаясь захлопнуть перед наглым носом дверь. Бесполезно. Это знали оба.

Смотреть на него было больно, не спасали ни усталость, ни злость. Пустота в груди при одном взгляде в карие глаза начинала невыносимо пульсировать. Дыхание из груди вышибало, стоило только заметить, как от недосыпа посерело любимое лицо, как прорезались от усталости морщины в уголках рта, скулы еще больше заострились, из-за чего его лицо трудно было назвать хоть капельку привлекательным, скорей пугающим, и это в тридцать шесть лет… ходить с таким отчаянным выражением глаз.

За последнее время они оба, мягко говоря, не похорошели. Кто в этом виноват? Она, -потому что уехала и оставила его одного? Или он,– из-за поступков которого она сбежала? Теперь не важно…

Молча пропустила его в квартиру, так же молча поставила гостевые тапочки перед ним и кивнула головой в сторону кухни. Ждать не стала и, нервно теребя край пижамной сорочки, пошла-таки открывать ту бутылку вина.

А может, ну ее? Расхреначить эту бутылку о стену, заорать, чтоб убирался и никогда не смел являться на порог?! Кинуть, стоявший на плите чайник, наброситься с кулаками и попытаться доставить ему столько боли, сколько сможет? Возможно, такой всплеск эмоций сослужил бы хорошую службу, снял напряжение, позволил бы расслабиться хоть немного… Бесполезная трата нервов, вот что это.

Если Дима пер, как танк к намеченной цели, несмотря ни на что, то сама она привыкла эмоциональные порывы сдерживать. Не проявлять эмоций при… чужих людях. Мужчина, что зашел в кухню, с интересом осматриваясь, был именно чужим. Слишком много между ними произошло за короткое время, слишком отдалились и не сумели справиться, стали чужими. Ей это стало ясно еще год назад, а вот он сопротивляется, не верит! И будет мучить ее еще долго, пока сам не поймет, что нет давно того, что так крепко связывало их раньше. Исчезло. Истончилась, обветшала ниточка и, в конце концов, оборвалась.

Видеть его в новом доме было непривычно. Здесь ремонтом занималась не она, а нанятый дизайнер,– по оговоренным просьбам сделала трехкомнатную квартиру наиболее комфортной. Первое время домом это место назвать было трудно, ощущалась чужеродность какая-то, неестественность. Саныч с Кириллом ничего такого не чувствовали и подавно, сказали «хороший ремонт» и все. А ей тяжко было, маетно находиться первое время тут одной, отвыкла от одиночества.

– Хорошая квартира, мне нравится, – оглядевшись, он выбрал стратегически верное место и присел на стул, ближе всего стоявший к выходу. – Старая была лучше. Продала зачем?

– Мне отчитаться о потраченных и полученных деньгах? Решил подать на раздел имущества?

– Не болтай глупостей, твои деньги мне не нужны. Просто спросил, что не так с квартирой, в которой ты выросла.

– С ней все так, захотелось перемен, знаешь ли.

– А больше тебе ничего не хочется? Например, вернуться домой?!

– Мой дом здесь был и будет, и ты зря пришел, я не уеду.

Он встал и подошел ближе к Тане и от желания прижаться к знакомому телу, ощутить его тепло и набраться сил закололо кончики пальцев и, чтобы голос не дрогнул, пришлось сглотнуть ненавистный комок в горле.

– Мы все решим, обещаю. Только давай уедем домой, я не буду тебя трогать. Ты даже можешь выселить меня на диван, я слова против не скажу, буду спать там, сколько понадобится. Только давай вернемся домой.

– Мой дом здесь, Дима, а вот твой там. Ты зря приехал, нас разведут через неделю, и ты будешь свободен, так же, как и я.

– А если я не хочу быть свободным, не желаю этого?! – хладнокровие танка мужу не грозило, он чуть ли не орал, говоря это.

– В гостиной спит Кирилл, и тебе его лучше не будить, – прошипела и оттолкнула от себя подальше, чтоб дал пройти к столу. – О своих желаниях надо было думать раньше! Ах, погоди-ка, ты именно о них и думал, а я была побоку. Теперь чего ж спохватился?

Договорить им не дали, в дверь опять позвонили.

– Закончится этот день когда-нибудь или нет?! – Дима застыл на секунду, зло полыхнул взглядом и демонстративно уселся все на тот же стул. – Тебе лучше уйти.

– А мне и тут хорошо, твоим гостям я не помешаю. Кто это, кстати, к тебе в такое время приходит? – проигнорировал мои слова, спросил, выразительно скосив глаза в сторону коридора.

– Не твоего ума дело. – Огрызнулась и пошла открывать.

Вдох-выдох! Еще одна словесная баталия наметилась, но уже с другим претендентом получить чайником по голове.

На лестничной клетке стоял, кто бы мог подумать, сам Владимир Липов собственной персоной.

– Какие люди и без охраны, чего явился? – впускать этого гада в дом теперь не представлялось возможным, потому вышла на лестничную клетку, а дверь прикрыла.

Мужчина под сорок лет, хотя на вид ему можно дать и все пятьдесят, за прошедшие годы утратил всю свою привлекательность: теперь блистал пивным животом и малость отекшим от долгого сидения в офисе лицом. Рожа небритая с утра, временами он напоминает алкаша запойного, что, кстати, правдой не является, но, тем не менее, глаза серые и невыразительные, сейчас наполненные злобой, осуждающе смотрели на меня. Можно подумать, таким взглядом кого-то напугать хотел, собственная жена-то его не боялась, может, если только подопечные на работе, сомнительно, конечно, но бывает.

Раньше он производил другое впечатление, раньше я его уважала. Сейчас же, после рассказа Кирюшки, ничего, кроме отвращения и жалости, он не вызывал. Куда только всё подевалось? Удивительно.

– Он у тебя, я знаю, позови! – приказной тон взбесил до невозможности.

– Ты, Вова, адресом ошибся, приказывать на работе будешь, а тут гонор поубавь.

– Таня, я не хочу ругаться с тобой, просто позови его.

– Он спит, пусть отдыхает, у него был трудный день, правда, Володя?

– Что, пожаловаться успел? Ты его разбаловала, – он облокотился на стену и за миг весь как-то сжался, ссутулился и потерял всякий боевой настрой. – А может, так и лучше? Ты ему всегда вместо матери была, вот и пришел к тебе.

– Господи, Вова, а ты куда смотрел, а? Что ж позволяешь ей такие вещи сыну говорить? Он в чем виноват?

– Она беременна, это гормоны,– пройдет.

– Себе врать-то прекрати! Лиля всегда такой была, а ты позволял. Понимаю, вы девочку ждете, родную и любимую, но про сына своего ты успел забыть?

– Он не мой, ты знаешь! – хрипло ответил и, кажется, сам же своими словами подавился, потому, что вдруг закашлялся и покраснел. Но слова уже произнесены и их не воротишь. Подозреваю, что и Кириллу мать его нечто подобное уже говорила.

– Он твой с тех пор, как ты его усыновил, Вова. Ты тогда подумал и решил, что твой он, а теперь, когда Лиля от тебя ребенка ждет, все? В приемного отца ты наигрался и можно парня на мусорку выбросить?

– Никто его никуда не выбрасывает, он сам виноват. Нет, чтоб промолчать, Лилька бы поворчала и успокоилась. А этот? Сам виноват.

– Ты его отец, твоя обязанность его защищать даже от родной матери, если ей гормоны в голову ударили! Ты его бросил, потакаешь ей, а дальше что? Мальчишку из дома погоните, лишь бы не мешал вам?

– Он поступит, поживет в общаге, в этом нет ничего страшного. Что ты мне здесь целую обвинительную речь устроила? Не в суде и присяжных здесь нет! Ты тоже хороша, защищаешь его, всегда добренькая, святая, блин. Ты только представь, что начнется дома, когда Лиля родит. Малая будет плакать по ночам, Лилька беситься, этому нужно учиться, мне работать… лучше будет ему жить в общаге.

– Ваш дом находится в квартале от его университета, ему никто не даст комнату, ты ведь знаешь все эти правила и заморочки.

– Лиля его выписала из квартиры и прописала у бабки в деревне. – Тихо признался, даже лицо отвернул так, чтоб неяркий свет лампочек коридора не показал его глаза.

Таня засмеялась. Это ж надо такое выдумать и сделать.

– Кирилл узнал и у матери спросил, почему она так сделала, вот и огреб по самое не балуйся. Я с работы вернулся, его нет, Лиля молчит, сказала только, что из дома выгнала.

– И много еще чего ему наговорила, Вов. Так нельзя, он же ей не мальчик для битья, а ты все молчишь, не заступаешься, а, значит, виноват не меньше! Жить Кирилл будет у меня, раз родителям не нужен.

– Спасибо, что ты… Я думал, не согласишься. – Он в карман полез за бумажником.

– Деньги свои в задницу себе засунь, Вова, понял?! Сама обеспечу, к вам он больше не поедет, я настаивать на этом не буду, если только сам захочет. И Лиле лучше тут не появляться, постарайся донести эту мысль до нее так, чтоб запомнила и поняла, иначе затаскаю по судам, ты меня знаешь, я могу!

– Чертова баба, ты свою семью не уберегла и в моей снова копаешься, не надоело еще?

Слушать его больше не стала, вернулась в квартиру и застала возле двери сонного Кирилла. Он молча смотрел, а в глазах стояли слезы. Обидные детские слезы от несправедливости, от нелюбви собственных родителей, что так быстро сплавили его практически на чужого человека.

– Кирюша… – тихо позвала и потянула его за руку к себе.

– Ты же меня не оставишь? – тихо пробормотал он, уткнувшись мокрой щекой в шею, у меня самой от этого безнадежного шепота сердце замерло, да так и застыло. – Не бросишь?

– Не брошу. Иди спать, ладно? – отодвинула от себя, ладони на щеки положила и заглянула в очень грустные глаза, – Завтра утром поговорим и все решим, ты жить со мной будешь теперь, а с остальным решим, ладно?

Молча кивнул, развернулся и ушел в комнату, вряд ли спать. Будет теперь полночи сидеть, хотя, учитывая, что при мне этот уж никак не субтильный молодой человек выпил водки, и только уже хорошо захмелевшим рассказал все, то, может, и уснет. Стресс, нервы, это представление на площадке… надеюсь, уснет и проспит до утра спокойно, а мне даст подумать.

Возвращаясь на кухню на какой-то момент, увлекшись размышлениями, забыла о Диме, но вспомнила о его присутствии сразу, как натолкнулась на сверкающий яростью темно-карий взгляд и противную до зубовного скрежета улыбку:

– Ты, значит, решила новую семью завести? Мать Тереза чертова! Конечно, зачем тебе муж и ребенок маленький, если у тебя уже практически все есть. Так, что ли? Ты ради этого вернулась и уезжать не хочешь? Из-за Кирилла? – подскочил ко мне, схватил больно за плечи, встряхнул, – Таня, он чужой ребенок, понимаешь? Чужой! А ты отказываешься завести своего, родного, от меня. Твоим он никогда не будет, понимаешь? Лиля успокоится, и он вернется обратно, а ты с чем останешься? Так было уже много раз, но ты не его мать, ты, по сути, чужой человек и лезешь в чужую семью, а на свою плюешь!

Мне казалось, что злиться и ненавидеть его больше, чем есть сейчас невозможно, но поняла, что не права. Каждое произнесенное им слово, каленым железом, выжигало что-то в сердце, а оно, бедное, все билось и искало ему и этим жалящим словам оправдания. Что он обижен, что он одинок, что от собственных ошибок злость свою вымещает на другом, на мне, но и у моего запаса прочности есть предел и, видимо, он достигнут.

– Ты решил про семью мне напомнить? Про детей? Я своей вины не отрицаю, надо было остановить тебя и заставить выслушать, но ты ухватился за то, что услышал, за то, что хотел слышать и ушел мстить мне. Той, кто была столько лет твоей семьей. Ребенок маленький, говоришь, мне не нужен от тебя? А ты спрашивал, ты слушал, что я тебе говорила? – это была истерика, я уже не стеснялась разбудить кого-то, кричала ему в лицо, – Ты пошел трахать свою секретаршу, пошел делать ей детей, раз жена отказалась, да? А теперь явился сюда и тыкаешь мне в лицо свои обвинения? Жизни меня учить будешь? Нет у тебя такого права, я свои обиды на других не переношу, не сплю со всеми подряд потому, что муж отказался от обещаний данных, или надо было поступить, как ты?

– Таня…– с предупреждением в голосе начал говорить он, но я уже вошла в раж и остановиться было невозможно.

– Я не завожу новую семью, Дима, а восстанавливаю старую. Кирилл всегда присутствовал в МОЕЙ семье, и сейчас ему нужна помощь, и я помогу. Если он посчитает нужным уйти, значит, уйдет. Пусть я останусь одна, не впервой, переживу. Мать пережила, тебя вот тоже.

– Что ты несешь? При чем тут мама твоя? Я тебя не бросал, это ты уехала. Ты меня бросила!

– А мне нужно было остаться и смотреть, как ты свою злость на других бабах сгоняешь? Может, скажешь, что ни с кем не спал, а мне все приснилось? Не было у тебя ничего с этой? Не ты ей сказал волшебное «люблю, женюсь»?

– Я не говорил ей «люблю», никогда, слышишь?

– Не важно уже, ты с ней спал. Мне ее даже жалко, знаешь. Ты не только нашу жизнь разрушил, ты и ее подкосил.

– Не говори глупостей, успокойся.

– Это не глупости, а правда, – бушующий ураган уже начал успокаиваться, даже дышать стало легче, – После всего, хочешь сказать, она так и работает твоим секретарем? Или уволил без выходного пособия? Честно.

– Уволил.

– Вот, а говоришь «глупость». – Устало опустилась на стул возле него, сама того не замечая, склонила голову ему на плечо, и на несколько мучительно коротких минут мы замолчали, наслаждаясь тишиной и присутствием другу друга рядом. Совсем чуть-чуть тепла, так необходимого, чтоб затем решительно подняться и, повернувшись к нему спиной, скрывая вновь набежавшие слезы, попросить: – Уйди, Дима. Ты делаешь мне слишком больно, пожалуйста, уйди.

И ничего другого не остается, кроме как бессильно вдавливать ногти в собственные ладони, удерживать себя, чтоб не кинуться догонять его и продлить минуты тишины еще немного. Лишнее это, только душу себе рвать.

Так и стояла, когда услышала тихий щелчок дверного замка. Ушел. И уже после позволила себе сползти по стеночке, опуститься на холодный пол, и, уткнувшись лицом в колени, рыдать беззвучно. Выпускать наружу то, что так долго копилось, что душу травило и рвало на части все это время. Выпускать и, к сожалению, не чувствовать желанного облегчения, не чувствовать так необходимого тепла и от этого рыдать еще сильней, сдерживая рвущийся из горла вой, вой тоски потому, что единственный в мире человек, способный это тепло дать, только что тихо вышел за порог твоего дома и ты сама его прогнала… И остается только сидеть на холодном полу и давить в себе желание кричать и выть от тоски, от бессилия, от холода в душе, от того, что как бы сильно не хотелось, так и не смогла найти в себе силы, чтобы его простить. Не для того, чтобы вернуться, а для себя, чтобы самой стало легче жить. Чтобы улыбки были искренними, чтоб радость на лице была не напускной и притворной, чтоб свободно дышать и знать, что ничего не гнетет, и нет той любви в тебе больше, пережила и отпустила.

Сделать это не представлялось возможным, оттого и сидела, раскачиваясь на полу собственной кухни, давясь слезами и криками и не заметила, как появился Кирилл, не сопротивлялась, когда он меня поднял, усадил на диван и обнял, стараясь хотя бы так облегчить боль.

***

Сколько они так просидели, Кирилл затруднялся ответить, просто обнимал женщину, которую давно считает матерью, обнимал, а у самого кулаки чесались разукрасить дяде Диме морду. Хорошо, что она уже успокоилась и теперь затихла, засыпая. Пусть лучше спит, чем то, что он увидел, когда пошел на кухню посмотреть, все ли в порядке.

Он собой не гордился, но разговор их подслушал, не из праздного любопытства. Ему важно было знать, что случилось и почему Таня вернулась в город такой не настоящей.

* * *

Было начало сентября, как раз закончились уроки, они с ребятами выходили из школы, когда он заметил за воротами на парковке возле поликлиники знакомую фигуру, и не совсем осознавая, что делает, бросился бежать к ней, не думал, что будет делать, если ему привиделось, просто летел, как сумасшедший, к облокотившейся на капот машины, женщине, а когда до нее оставалась пара метров, замер, не веря собственным глазам. Молчание, и все,– снова полетел:

– Вернулась! – кинулся ее обнимать, подхватил и начал кружить, – Вернулась!

– Вернулась, Кирюшка, – грустно ответила и выдавила из себя улыбку.

* * *

Таня теперь постоянно улыбки именно выдавливала, но не улыбалась. Если только совсем редко. Он не понимал от чего, а теперь, услышав обрывки разговора, понял и разозлился еще сильней.

Еще когда Таня только замуж собиралась, желание побить мужчину проявилось с такой силой, что было сложно удержаться, а сейчас и подавно. Останавливало только одно: Таня разозлится, а злая Таня для него – это очень плохо. Ему, конечно, сейчас не восемь лет, и она не даст ему по попе, но видеть в ее глазах разочарование он не мог, да никогда и не хотел. И что делать в такой ситуации, как помочь самому дорогому человеку, -не знал.

****

Утром проснулась, как после запойной недели, не иначе. Рожа опухшая, глаза красные, во рту сухо, как в пустыне, в общем, разложение личности на лицо, так сказать, даже жалко, что не напилась, так хоть был бы понятен такой видок с утра. Это в восемнадцать можно гулять ночь напролет, проснуться и идти по своим делам, как говорится, с небрежной прической, творческий беспорядок: лицо умыла и пошла. С возрастом такие вещи уже не сотворишь, с утра без душа и укладки выглядеть хорошо проблематично. И пусть мне далеко не сорок, но и в двадцать восемь ночь слез налегает свой отпечаток.

Лучше от этого мне не стало, но эмоции чуть спустила с поводка и дышится немного легче, уже радует. Те мысли, что не дают покоя, душу бередят, сегодня закрываются в такую малюсенькую коробку в уголке моего сознания, и не тревожат меня до ночи… день будет нелегким. Критически обозрев себя, фыркнула отражению. Душ холодный не только бодрит, но и мысли в порядок приводит. Так что на кухню я вышла уже оптимистично настроенная, планов великое множество, и все их надо приводить в жизнь, тут главное определиться с приоритетами, чтоб ничего не забыть и никого ненароком не обидеть.

Кирюха дрых так, что аж на кухне его сопение слышно было. Завтрак я готовила на двоих, так что дать проспать все на свете ему сегодня не суждено.

– Кирилл Владимирович, подъем! Нас ждут великие дела! – от моих слов парень отмахнулся, только закопался под подушку. Ничего-ничего и не таких будили. – Не встанешь, я тебе гимн революционеров спою, а слуха у меня нет, ты ж знаешь.

Угроза возымела действие и тело, нехотя, вылезло из-под оделяла, разлепив один глаз и, посмотрев на меня ну очень выразительно,– что, примерно, он хочет мне сказать я представляла,– потому сгинула с глаз долой доготавливать завтрак.

– Знаешь, Таня, я всегда считал тебя добрейшим души человеком, но с возрастом и доброта проходит, да? Старость не радость?!

– Ах ты ж, паразит, завтраки будешь сам себе готовить, понял?! Возраст ему, видите ли, не нравится, капец, – за слова свои он схлопотал кухонным полотенцем по мягкому месту, но за стол сел и с аппетитом начал уминать сырники, – И посуду тогда моешь.

– Жестокая ты женщина, готовишь, правда, вкусно. А варенья нет?

– Нет, но куплю сегодня.

Дальше завтракали молча, старательно делая вид, что такое положение вещей нормально и нет тут ничего необычного, мы так всю его жизнь и жили, и слез моих вчерашних тоже не было.

Приоритеты расставлены…

Первым делом мне надо было смотаться на работу, хоть и выходной, но вчерашний инцидент на дороге требовал срочных мер. Наши архаровцы уже работают, уверена, осталось дело за малым, то есть посмотреть все документы этого конкретного контракта, проверить оплаченные счета, составить документ по издержке при разрыве договора в одностороннем порядке и отправить кого-то с этим делом в офис нашего бывшего клиента. Еще не забыть прочесть заявление для журналистов, если таковые появятся у нас на пороге. Вообще-то, представитель следственного комитета обычно такие вещи делает, но в новостях вчера ничего не было, а значит, нужно быть готовыми и к такому повороту событий. Вторым номером в нашей сегодняшней программе – перепланировка гостевой в комнату Кирилла: надо кровать другую, там диван раскладывается, но он маленький для него, ноги свисать будут, шкаф побольше тоже необходим, компьютерный стол, кресло… и с вещами определиться… что делать. Этим вопросом его и озадачила, в ответ получила забавную моську на лице и глаза по пять копеек:

– Ты же не серьезно? Мне неудобно так, поживу в общаге, не страшно, – говорил уверенно вроде, а глаза грустные-грустные. – Тань, правда, все нормально будет. Как-то переживу пару лет, работать буду, квартиру сниму, может… позже.

– Ты давай без вот этих глупостей своих, если бы я не хотела, не предлагала бы. Нам, за выходные, все сделать надо, чтоб ты спокойно в школу ходил и к экзаменам готовился. Репетитор по истории и обществознанию, да? – в ответ кивнул, – Когда соберешься, скажешь, сколько денег надо, нам бы еще в банк заскочить и карточку на твое имя сделать, документы с собой или дома оставил?

– Нет, Тань, я так не могу. Ты…ты не чужая мне, но я же… я же не твой, и как-то… я что-то придумаю, па… папа помогать будет, не откажется. Не надо, ладно? – с несвойственной робостью опять затянул он.

– Я повторять больше не буду, так что запоминай, а лучше запиши и больше такие вещи мне не говори. Ты мне как брат младший, помогу всем, чем смогу,– всегда. На отца не рассчитывай, первое время он помогать будет, а потом что? Первый год в университете будет сложным, тебе учиться надо, если хочешь в будущем добиться чего-то, а не работать официантом в какой-то кафешке, понимаешь? Деньги не проблема, не обеднею, на жизнь нам с тобой хватит, машины-квартиры тебе купить не смогу, конечно, это уж ты сам как-то, но образование и возможность успешной карьеры обеспечу, договорились? Я тебя люблю и буду помогать до тех пор, пока ты будешь в моей помощи нуждаться, – пока я говорила, он посуду помыть успел и слушал вполуха, но спина напряжена была так, что становилось ясно, ловит каждое слов и запоминает, – Так что с вещами и документами? Еще ж учебники, да?

– Может, я сам съезжу, заберу все?

– Ты с вещами в автобусе трястись будешь, или, может, у тебя суперспособности бабушек, которые такие баулы в любое время года в любом транспорте таскают? Нет? Вот и я так думаю. На машине завезем все.

Он кивнул, но не сказать, что слишком был доволен. Подошел, коротко стиснул в объятиях, пробурчал что-то по поводу моего старения, потому как кости от такого стискивания громко хрустнули, а мне, от этого незамысловатого выражения признательности и благодарности, на душе стало теплее.

Пока кое-кто, не будем показывать пальцем, кто именно, чистил зубы и принимал душ, я позвонила в фирму, что делала мне ремонт и попросила после обеда прислать пару работяг, чтоб оттащили ненужную мебель к нам в офис. Саныч никак не расщедрится на новый диван для комнаты отдыха, а моим гениям юриспруденции книжный шкаф лишним тоже не будет. Осталось решить, куда деть шкаф для одежды,– не выбрасывать же, новый совсем. Спрошу у нашей Леонидовны, может, сгодится на что.

Кирилла подбросила до дома, а сама свинтила на работу, от греха, так сказать. Попросила позвонить, как будет готов. Лучше на работе делами заняться, а потом лясы с мужиками поточить, чем под окнами куковать и ожидать от Лильки какой-нибудь гадости,– беременность ее характер не смягчила – это факт.

В офисе было тихо, но не пусто, что одновременно и порадовало, и не очень. Работали мы по особому графику, в праздничные и выходные, если выпадали на субботу-понедельник, то Саныч разрешал субботу отработать как положено и три дня гулять смело, в дни не праздничные, в субботу, в офисе оставалось по одному сотруднику с каждого отдела, плюс наш секретарь Тамара Леонидовна и уборщица тетя Люся, архаровцы же на своих постах находились постоянно, меняясь посменно на каждом объекте. В общем, народу тьма-тьмущая работает. Если затаились по кабинетам, даже девчонки из бухгалтерии, значит, босс в гневе, рыщет, кому бы по шапке надавать. Такое случается нечасто, но на Саныча, бывает, находит, и в нем просыпается изверг-начальник, гроза всех лентяев и тунеядцев, вот и мне под раздачу попасться повезло:

– Явилась? Я уж думал, не придешь,– уволю к чертовой матери! Контракт не разобрала, мне за вечер и словечка не сказала и не написала, думал,– все! Опять в Москву намылилась, -фить, -улетела моя девочка, снова. – Грозно рыкнул, даже кулаком по столу стукнуть успел.

– Царь-батюшка, не вели казнить, вели слово молвить! – и, как полагается, поклонилась, да так, что в спине хрустнуло что-то. Саныч от такого только недовольно крякнул и махнул рукой.

– Дать бы тебе ремня, так, чтоб неделю сидеть не могла, а еще начальница, не стыдно? Ёрничает она мне тут.

– Стыдно, когда видно! Слышал такое? А у меня все чин по чину, скромно, но со вкусом. – Еще покрутилась вокруг своей оси, чтоб наглядно продемонстрировать любимый деловой костюм приятного бежевого оттенка из натурального льна и шелковой блузы под жакетом.

– С возрастом у тебя характер противней стал, слыхала такое? – снова подколол.

– А ты мой возраст не тронь, за своим следи, твой характер тоже не сахар, знаешь ли, вон девчат всех по кабинетам разогнал, жалко тебе, что ли, чтоб бабы языками почесали, или у нас внеплановая налоговая проверка скоро?

– Сплюнь, а то накаркаешь мне еще.

– А чего накаркаю, или есть, что прятать? – мое ехидство было пропущено мимо ушей, но маленькая словесная баталия Саныча немного расслабила, – А если серьезно, чего такой хмурый то?

– А чего не хмуриться, если мы в дерьмо какое-то влезли? Олег этих любителей экстремального вождения не нашел, осталась надежда на доблестную гвардию дорог русских, но надежда так себе, хиленькая, праздники же, кому работать охота? Вот и я думаю, что никому. Не наши это были, думаю, не стали бы с москвичами связываться. Тем более, что Дима твой…

– Он не мой, Саныч.

– Да? А по-моему, говорящий. – Съязвил он, – В общем, Дима в нашем регионе не новичок, они коттеджный поселок, за дамбой который, строили пару лет назад, ну ты знаешь, наверное.

– Возле Лесного, который? Да, только не пару, а если быть точным, то семь лет назад.

– Не суть, местные помнить должны, там поселок-то ого-го, элита наша проживает, у губернатора домик на жену оформлен.

– Теперь понятно, чего Завьялов вчера суетился, намечается прибыль в нашенскую государственную казну… и прибыль немалая.

– Ты мне вот что скажи, с документами у нас в порядке все будет?

– Обижаешь, сейчас кое-что проверю, на всякий случай, и можно счет выставлять. Олег на месте, кстати?

– Да, а что?

– Дело есть. – Уже выходя из кабинета царя-батюшки, натолкнулась на своего зама Степана Ильича. Дал бог отчество, конечно, его иначе, как Ильич, не звали, но мне вроде как не пристало, начальник все-таки, потому звала по имени, иногда, правда, с языка так и рвалось Степана Разина на разбор полетов позвать, но пока ум за разум не зашел, некое подобие субординации у нас в коллективе присутствовало. – О, на ловца и зверь бежит. Пойдемте, товарищ Степан, просмотрим один документик.

Дело сдвинулось с мертвой точки, за два часа мы с товарищем Степаном, тот, который Разин, разобрались с нужной макулатурой, составили новую, очень для нас ценную и, помолясь, отправила я Степана в обитель злостного нарушителя весомых пунктов контракта, предполагающий для нас сумму неустойки цифрой с шестью нулями, что грело наши сердца и желудки. Премию для своего отдела мы, можно сказать, только что накатали на бумаге приличную.

У Сан Саныча связей обширных в разных кругах много, так что к пресс-секретарю администрации нашего губернатора я дозвонилась довольно быстро и разговор наш был плодотворным. Я, как юридический представитель строительного холдинга «Стандарт», гарантировала соблюдение договора между компанией и администрацией, а вот милая, но очень властная женщина Светлана Андреевна клятвенно заверила меня уже в существенной поддержке нашей фирме в том случае, если возникнут проблемы с расследованием «такого ужасного происшествия» с участием сотрудников нашей фирмы. Мы помогаем им, они помогают нам, прелестно.

К тому времени, как позвонил Кирилл, я уже проинформировала Олега о том, что мне необходимо. Грызли меня сомнения по поводу спокойного водворения Кирилла на новое место жительства без скандалов и драк, как бы грустно это не звучало, но мне нужна была поддержка более внушительная. А Олег был внушительным, эдакая современная реинкарнация Ильи Муромца: ручищи огромные, шея бычья, косая сажень в плечах, кулаки пудовые, нос, ломаный несколько раз, лицо приплюснутое, широкий лоб, челюсть тоже широкая, хмурый взгляд синих глаз и можно сразу гроб заказывать, но на подбородке милая ямочка, что портила всякое грозное впечатление, смешно, если честно. Сам по себе он далеко не грозный, просто не везло ему с бабами все никак, от того сатанел мужик, и впечатление опасное вокруг него создавалось.

Помню, было дело, закадрить меня пытался, я месяц как работала, а Саныч возьми ему и ляпни, мол, девица-красавица замужем, любовь-тоска ее снедает, и дальше, как у Пушкина, мужик опечалился, но продлилось это не долго, а закончилось традицией собираться у меня дома по пятницам и пить, кому что больше нравится. Дом, где мы с Кириллом теперь живем, охраняется нашими ребятами и Олега они пропустили не задумываясь, а тот заявился ко мне домой с водкой и закуской в виде киевского торта,– где купил такую вкуснятину, до сих пор мне не признался,– но раз в месяц торт с собой приносит, так вот, пришел он тогда ко мне в печали на свою одинокую долю, облегчил душу рассказом про неверную жену и любовницу, тоже неверную, кстати… и я вот его не люблю… такая вышла грустная история. И смех, и грех с ним, честное слово, но с тех пор они с Санычем у меня гости частые, мы друг другу скрашиваем одинокие вечера, да и дни тоже, до ночей точно не дойдет, но Саныч пару раз шутил, что еще годик-другой, и заживем мы все вместе где-нибудь в дачном поселке, заведем собаку и будем коротать всю оставшуюся жизнь, трепля друг другу нервы, но делать это будем по-семейному, с любовью.

К Олегу я привыкла, он ко мне тоже, потому согласился прокатиться за Кириллом без лишних разговоров, даже предложил парня под свою опеку взять, в том плане, чтоб в зал наш ходил, учился защищать себя. Кирилл в школе играл только в футбол, ему хватало, но, если захочет, я только «за».

Как я подозревала, без эпичной драмы не обошлось. Кирилла мы подобрали в парке возле университета, парень радостным не выглядел.

– Вещи где?

– Документы я забрал, учебники в рюкзаке, а шмотки… – вздохнул и отвернулся к окну, – шмотки валяются на улице.

– Она совсем спятила, что ли? Выбросила?

– Я собирать начал, а она увидела, кричала, что права не имею, на их деньги куплено все, меня толкнула, собрала и выбросила с балкона все, даже ноут мой.

В зеркало заднего вида видела, как говорил, смотря в окно, как челюсть сжал, что желваки заходили. А меня по сердцу резануло. Олег промолчал, но посмотрел на парня уж очень жалостливо, правда, в таком отношении был не прав. Кирюхе не жалость нужна, а любовь родительская. Раньше хотя бы Вовка был на его стороне, Лиля-то всегда была с ним довольно холодна, порой, даже слишком равнодушна, и мое появление в их семье еще тогдашнего мальчишку, в некотором смысле, уберегло от многого, я старалась внимание не акцентировать, но отдавала ему все, что могла, в плане эмоций. Вовке, когда тот появился только, Лиля пыталась образцовой матерью казаться, но долго не продержалась, а мужик он не слишком волевой, вот и закрутила она его. Но, правда, в семье появился какой-никакой отец, для мальчишки само это слово много значило и Вовка к нему хорошо относился, старался материнскую холодность компенсировать, как мог, от того теперешняя ситуация так больно ему сделала. И пусть сейчас он уже вырос, но это не значит, что в любви матери и отца нуждаться перестал. Да, есть я, но Дима правильно сказал, родителей я не заменю никогда, но хотя бы покажу, что и без этого можно жить, не дам ему себя травить теми мыслями, которые и у самой в голове вертелись, когда мне было чуть меньше, чем ему сейчас, -мне тогда никто помочь не мог, сама справлялась. А вот Кириллу такой жизни не желаю и сделаю все, что от меня зависит и в моих силах.

ГЛАВА 3

Два дня для него пролетели как минуты: дела, работа, решение проблем на месте, текучка в новом офисе, в Москве возникло пару вопросов, и они с Костей на пару думали часа два, как лучше поступить и сделать, чтоб и своего не отдать и чужого не тронуть. К выводу пришли не утешительному,– что-то затевалось вокруг них. Уж больно резво все закрутилось здесь и там, пришлось попросить начальника безопасности усилить охрану в столице, прошерстить коллектив на неожиданности, в общем то, что Руслан умеет и любит делать, а то в последнее время у них тишь да гладь, а так хоть растрясет осиное гнездо, парней погоняет.

С прокуратурой, правда, так весело и быстро разобраться не удалось, были у него сомнения, что Завьялов сработает как нужно. Но, Таня женщина умная и очень способная, -это для него не секрет, а вот такая оперативность и связи с администрацией, да… удивила и приятно этим поразила. Высказала позицию их фирмы, сделала открытое заявление, не сама конечно, но откуда ноги растут ему шепнули по секрету и от такого жеста, пусть и связанного с работой, ему стало безумно приятно. Возвращаясь к следствию: посовещавшись с Русланом, они сошлись во мнении, что развлекались на дороге типы залетные, а значит местным властям найти их будет проблематично, другое дело люди Руслана и его связи в определенных кругах, такие связи открыто не афишируются, но в ситуациях, как сейчас без подобной помощи не обойтись малыми жертвами.

Люди и техника не должны простаивать – это деньги и время, зря потраченное. Пока не сезон дождей и гроз, должны быть готовы котлованы, залиться фундамент, проложены первичные коммуникации. Задач много, времени наоборот мало, работать надо в авральном режиме, то есть нанимать еще людей, чтоб работали посменно.

Он, собственно, этим и занимался, не лично, конечно, но курировал работу нового персонала,– тех, кого они перевели сюда из Москвы недостаточно и доверия, в связи с последними событиями, у них с Костей к людям поубавилось. Как-то так повелось, если начинается маломальская свистопляска,– дело брать в свои руки. По понятным причинам, сам Дима не может присутствовать в Москве, а Костя быть здесь, -наоборот было б лучше конечно,– но, когда решается вопрос семьи, тут уже никак не поменять ни место, ни время…

Это была акция устрашения, демонстрация власти, уж никак не попытка убийства, но теперь приходится быть очень аккуратными и внимательными. С проблемой они разберутся, о своей безопасности он не переживал вовсе, а вот о Татьяне думал постоянно. Потому и спросил можно ли приставить к ней людей, незаметно так, но ему будет гораздо спокойней, зная, что она в относительной безопасности. Тот охранник, что встречал их в аэропорту, Олег, ответил, что за Татьяной с самого ее приезда всегда следят их люди, так на всякий случай, мало ли шпаны кругом. На этом он успокоился, но исходящую от этого Олега неприязнь после разговора ощущал слишком явственно, решил разберется потом, так и не разобрался, из головы вылетело.

Единственное, что из головы у него не выходило и постоянно крутилось в мыслях, это фраза: «мать пережила, и тебя тоже». Он не понимал, крутил весь их разговор, думал над каждым произнесенным и услышанным от нее словом… и не понимал, почему она так сказала. Отчего в ней полыхнула такая жгучая обида, что он посчитал лучшим оставить ее на пару дней в покое, чтоб остыла и приняла его присутствие без лишних эмоций, готовая к открытому и честному диалогу.

Кому, как не мужу знать характер и тараканы родной жены? Он ошибся где-то, не досмотрел, не увидел или не услышал, проворонил моменты, когда отдалились, совершил несколько ошибок подряд и к чему это привело? Они перестали друг друга понимать, он уж точно не понимал откуда взялась обида на мать, – на него понимал, даже в некоторой степени был рад ее не радостным эмоциям. Для него это значило возможность прощения, шанс на новое начало для них обоих. Пусть сердится, гневается, плюется ядом и желчью, злится, ненавидит его, он переживет все …и каждое оскорбление, каждую эмоцию примет с благодарностью.

Себе мог признаться, как сильно боялся приезжать сюда, как нервничал, злился из-за этого, но боялся подписывать контракт на заказ в этом городе. Знал, что не удержится и ринется на пролом к той, что дороже всего на свете,– так и вышло по сути, с оговорками конечно, но так и вышло. Страх никуда не делся, и когда увидел ее машину, увидел ее саму: жутко похудевшую, осунувшуюся, бледную, с немного впалыми щеками, но до боли родную, – пропал… страх затопил голову. И встретил ее спиной, затылком ощущая ее присутствие в кабинете, но лицом повернуться и заглянуть в глаза, боялся. Увидеть равнодушие, спокойствие, невозмутимость, холодный расчет – опасался этих проявлений. Если бы увидел, значит конец. Ничего не исправить, не построить заново. С ее равнодушием он бы никогда справиться не сумел, однозначно.

Но, заглянув в родные глаза, его такими эмоциями обдало, что из легких воздух вышибло напрочь на несколько длительных секунд, а потом его девочка взяла себя в руки, напустила спокойствия и принялась за свою работу.

А вечером, когда ему было тяжелей всего, поехал к ней и вот там на него обрушилась вся мощь его любимой женщины. Всегда такой она была или нет, но про эту особенность жены накапливать, а потом взрываться он помнил прекрасно, обычно боролся с такими вещами в несколько другой плоскости, но переводить все к постели не стал, этого она точно не простила бы. Оставалось молча слушать сначала ее, потом Вовку, потом снова ее.

С ней по-другому нельзя,– либо терпишь пока достаточно накопится и потом наслаждаешься извержением вулкана, либо доводишь ее сам и сразу становится понятно, что копилось там внутри, куда она пускает с очень большой осторожностью. Вот он и говорил то, что выводило ее из себя, давил. И собирался надавить еще больше, почву из-под ног вышибет, чтоб ее проняло да так сильно… кто-то посчитает его дураком, зачем злить и так злую женщину, но так будет лучше в первую очередь для нее самой. Он понимал положение дел с Кириллом: она его любит как брата младшего, будет помогать, любить, заботиться, но сама ситуация будет давить. Никогда Таня не вмешается в отношение родителей к парню, не скажет открыто, что о них думает и это будет давить, еще и он сам… ее эмоции и на его счет. Не выдержит и захлопнется, как в ракушку спрячется и все, даже Кирилл не поможет. Поэтому будет давить и снова давить, не отступится.

Результат превзошел всякие ожидания, непонимание между ними росло в масштабах геометрической прогрессии, что никак не могло принести ему хоть какой-то радости.

Все прокручивал ее фразу, или оговорку скорее, а сам вспоминал как они познакомились…

История их совместного будущего началась грустно, как-то неправильно. Молодая обладательница красного диплома юридического факультета РУДНа устроилась к ним помощником юриста, работала хорошо, никаких жалоб. Девочка способная, Костя хвастался новым приобретением ценного кадра и Дима на этого кадра решил взглянуть лично, не верилось, что умная, красивая, на мужиков не вешается,– сокровище, одним словом-, работает у них помощником юриста. Ошибся… с ней он постоянно ошибался.

Увидел и пропал. Вот так и случилось: посмотрел в глазища зеленые, темные, с поволокой какой-то, скрытой внутри тайной, с болью, грустью, сомнениями, – и пропал. Только потом обратил внимание на все остальное, безусловно она для него самая прекрасная и желанная женщина на свете, но глаза…в них он влюбился.

Она внимания на грозного начальника не обратила: да познакомились, перекинулись парой дежурных фраз, и на этом все. Никаких хлопающих ресниц, смущенных потупленных глаз, лишь равнодушное спокойствие, направленное именно на него.

Сказать, что его самолюбие не было задето, будет сильным преуменьшением. Недолго думая, запросил личное дело, прочитал, впечатлился. В одном крупном городе этой милой девушке принадлежат активы очень перспективной фирмы, но там она не работала, а своего стала добиваться сама, достижения в университете тоже не оставили равнодушным. Девушка-загадка.

Месяц ходил вокруг да около, приглашал на свидания, ужины, прогулки, но девушка соглашалась только провести вместе обед,– он и такому был рад. Дарил цветы, пока не выяснил, что цветы она не очень любит, сама со смехом призналась, что слабостей у нее немного, но вкусные сладости среди них. Лично искал что-то необычное, вкусное, чтоб порадовать, добиться улыбки и румянца на щеках. Ее улыбка, еще одна поразительная черта в ней, -когда эта женщина улыбается в нем самом будто сердце замирает, а биться после начинает как-то по-особенному трепетно и бьется только для нее одной. Впервые заметил за собой ревность…именно к улыбке, ему хотелось чтоб она улыбалась только для него одного и все тут, ни для кого больше. Все улыбки только ему, радостные или грустные, не важно, но для него одного чтоб были. Косте готов был люлей навалять потому, что увидел как она ему улыбнулась. Сумасшествие!

Добивался, радовался и продолжал дальше узнавать ее, не заметил, как пролетел месяц, другой, и уже без этих обедов жизни не видел. Знал, как жила до переезда, кем работала, про мальчика Кирилла к которому по глупости даже приревновал однажды, услышав их разговор по телефону, но про семью молчала, обходилась общими, ничего не значащими фразами, сказала лишь про смерть отца, про мать, что осталась в другом городе и все. Есть некий дядя Саша или Сан Саныч, друг умершего отца, заодно занявшийся бизнесом после смерти Юрия Николаевича, еще пара человек,-седьмая вода на киселе, больше никакой родни и шибко близких друзей. Про Маришку рассказала гораздо позже, это потом он понял, что так она показала, что верит и готова дальше ему открываться.

Он аккуратно интересовался ее жизнью, узнавал, запоминал, ждал пока она начнет сама проявлять эмоции к нему. Ждал зря, не того она склада человек, чтоб открыто проявлять привязанности и эмоции. За неспешными беседами они много узнали друг о друге. Дима так вообще ничего не скрывал, с удовольствием делился воспоминаниями о своей семье, разводе родителей, о Косте, его родителях, младшем брате. Как бизнес начали, почему решили именно в строительство вложиться, зачем.

Как-то заметил, что про отца его девочка говорит охотней, но с такой грустью… подумал и решил ладно, со временем узнает больше, зачем портить ей, а соответственно себе настроение.

У них все происходило очень медленно и неспешно. В какой-то момент решительно пригласил ее на ужин, и она дала свое согласие. В тот же вечер, провожая ее к съемной квартире поцеловал.

Не знал, что так бывает. Оказывается, он вообще мало, что знал о чувствах, ощущениях и поцелуях в частности. Вот не знал и все. Потом дошло, что вся палитра красок зависит от того, кого именно обнимаешь, берешь за руку, просто чувствуешь чьи-то касания, ответные, нежные, робкие, а порой настойчивые и очень страстные. С ней он все это ощущал и видел, что и сама Татьяна по нему так же сходит с ума. Замечал, как вдыхает его запах тайком, как пальцы на руках сжимает, когда он ее целует. Видел, подмечал и тихо млел.

Решал, планировал как дальше будет, к себе прислушивался. С ума сходил как хотел ее, но не собирался пугать таким сильным желанием, молодая же, не опытная по сути своей. А случилось все неожиданно и так, что думал сердце остановится.

Первый секс на ее кухне, не совсем то, чего он добивался, но результат однозначно порадовал.

Хотел провести до дверей квартиры, а остался до утра. Она его нагло соблазнила.

Отправила его руки мыть, а сама – чайник на кухне ставить. Ага, в ночной сорочке, которую даже он, со своим опытом, скромной точно не назовет. Белая кожа, атлас и черное кружево, что прикрывает, обрисовывая все тонкости фигурки, не так откровенно, но очень разгоняя воображение.

Он вышел из ванной, остолбенел, замер пытаясь заново научиться дышать, а эта сирена, голосом и глазами заворожила:

– Ты меня любить будешь, глупый?

Как тут откажешь? Любил и такой неотразимой, и другой, смущающейся своей наготы и такого явного желания продолжить после. Любую ее любил, жизни не видел без нее, себя в мире ощущал не так, если ее долго не видел и не слышал. Она его воздух, его кровь, -все довольно просто и понятно.

Наутро их жизнь перевернулась, тут уместно бы сказать, что все было правильно, он нашел свое место в жизни, готов завести семью. А злосчастный звонок погрузил его в такое отчаянье, бессилие и страх… не за себя, за нее.

Ее мать, Полина Викторовна, умерла ночью во сне, просто тихо ушла, – это ей сообщил Сан Саныч, утром.

Дима сначала не понял, что произошло… уже потом, когда пытался уговорить ее выйти из ванной, где она просидела часа три, сообразил позвонить тому, кто ей звонил и узнать, какого черта происходит.

Узнал, не понимал, что делать, как помочь и облегчить ее потерю, как поддержать. А спустя три часа, когда он уже на стены начал бросаться, она вышла: тихая, спокойная, собранная, чужая женщина с абсолютно пустыми глазами. Казалось, она и его узнает с трудом, но нет… тихо попросила отвезти ее в аэропорт.

Не пустил, обнял, а в ответ тишина и никаких эмоций, будто кукла безвольная, а не человек. Пара часов на сборы, и они в самолете летят в ее город. Но она молчала… ни слова, ни звука. Хладнокровное спокойствие и тишина, вот тогда он испугался по-настоящему,– до крови, леденящей жилы, нервного зуда и всего остального.

По приезду лучше не стало, пытался растормошить, добился нервно подрагивающих пальцев и бледности лица, словно у покойницы.

Организацию похорон взял на себя Сан Саныч, тогда и познакомились, -нормальный мужик, его сразу предупредил: обидишь – убью! Кирилл тоже, парнишкой оказался не плохим и очень смышленым, в чем-то напоминал саму Татьяну, объединяло их что-то общее, другим не ясное, от того Лиля, мать парня не сильно и стремилась быть ему матерью как таковой. Вовка ему не понравился – там все понятно: мужику столько лет, а его все Вовкой кличут, без уважения. Саныч, глядя на него чуть не сплюнул с досады.

Все это он заметил так, мимоходом,– главное беспокойство вызывало состояние Тани. Ее отстраненность никого не удивила, как он успел заметить и понять, разве, что Кирилл выглядел обеспокоенным и от Тани несколько дней не отходил, даже спал с ней. В квартире где они жили, Таня ночевать отказалась наотрез, ему самому, сопровождаемым Санычем пришлось заехать проверить что к чему, взять пару вещей. Поселились в гостинице, а Кирилл потащился с ними, так что бойкий паренек выселил его на диван, но он не возражал, потому что ночью услышал, как они там шептались, всхлипывали и шептались.

Не сказать, что он ревновал, но досада была сто процентов. С мальчишкой она говорила, плакала, а ему шиш – это было обидно, задело за живое, но он проглотил. С ним молчала и дальше, Кирилл так и был с ней до самого отъезда, такой верности и поддержки от пацана он не ожидал, остальные же опять не удивились такому поведению.

Похороны, поминки, девять дней – все молча, без эмоций. Саныч с каждым днем становился похож на грозовую тучу, чуток и, -попадет всем. И попало… ему. После, тогда как Дима озвучил свое желание жениться на Тане.

– Ты ее не знаешь, а говоришь любишь, жениться хочешь. Ты ее то спросил? Или молчание знак согласия? Так это молчание не тот знак, она еще помолчит, а потом увидишь, такое выдаст, что сбежишь и, подальше.

– Сам разберусь, мы вместе, я ее не брошу.

– Ты значит у нас герой? – старый лис на него многозначительно глянул, выдержал мхатовскую паузу, и продолжил, но уже с явным предупреждением в голосе, – Отцу ее обещал позаботиться, да только, Полина ведь не дала, потом и к Таньке уже поздно было подход искать, выросла, теперь вот ты, герой, – насмешливо губы скривил, специально выделяя последнее слово, – жениться надумал. Спасать собираешься, а знаешь от чего спасать то надо? Смотри не перепутай, поздно будет потом менять, я тебя в бетон закатаю, как в старом добром кино, если девка через пару месяцев вернется с исковерканной душой, понял?

– Я ее люблю, и желаю только счастья.

– А если счастье ее не с тобой, что тогда? Если не справишься? У нее характер далеко не из самых легких, я ее люблю, но оцениваю объективно, и скажу, что в маленькой головке тараканов немерено, и ты, боюсь их не потянешь.

– Ради нее, потяну.

– Посмотрим… очень надеюсь, что ты прав.

На том и решили.

Свадьбы, как таковой у них не было, расписались в ЗАГСе спустя месяц после похорон. На предложение переехать к нему и пожениться- лишь молчаливый безразличный кивок.

Его матери, Таня не понравилась, отцу тоже, только на работе за босса порадовались, да еще Костя.

А ему было не до впечатления родственников, ему нужно было вытягивать из депрессии его Татьяну.

Еще месяц гробового молчания и его прорвало на первый семейный скандал.

В какой-то момент он устал. Устал ждать, уговаривать поесть, сходить погулять, почитать, посидеть с ним. Устал чувствовать себя мамашей-наседкой для нерадивого дитя. Так продолжалось месяц, он психанул, не выдержал.

Он и так занимался всем: переездом, обустройством, ее состоянием, следил за каждым шагом, еще работа, а тут дома черт ногу сломит. Ей было все равно на все: на него, работу, дом, Кирилла, на себя саму.

Дима даже к психологу обратился, тот только взял денег за консультацию, ничего конкретного не сказав. Вот и сорвался. Орал, швырял вещи, тряс ее за плечи, потом снова орал, разгромил всю квартиру, наговорил ей гадостей, выплеснул все, что копилось и рвало на части. Так в любви никто не признается, а он смог. Бил посуду, кидая в стену, что под руку попадется и кричал, что ему не нужно ничего кроме нее, ее любви, счастья, только той прежней, его Татьяны, а не суррогата.

Она его не слушала, даже не вздрогнула, когда он сметал все на своем пути. Дима к ночи успокоился и пошел спать, а ночью проснулся от того, что прогнулся матрас и она рядом легла, ближе придвинулась, обняла покрепче, влажной щекой к его плечу прижалась:

– Я тебя тоже люблю, прости, – он опешил, прижал сильнее к себе, – И давай переедем, ладно? Мне тут не очень нравится.

Он смог лишь довольно улыбнуться и согласиться на переезд.

Так начался новый этап. Не сразу, постепенно, но все наладилось. Уже много недель спустя он убедился в словах Сан Саныча, -характер у его жены не сахар, но то, как она его любит, слепо, не слушая никого, доверяет ему… стоило того, чтоб немного потерпеть, пока она привыкнет к нему, к их жизни, к будущему.

Их ждало пять лет счастья. Он работал, она тоже, но все больше дома. В ней неуловимо что-то изменилось после похорон матери,– стала немного другой, но при этом настолько его, что жаловаться было глупо.

В каждом ее слове, взгляде, читалась любовь к нему, к их семье.

Не обходилось без ссор, даже скандалов, и не всегда был виноват он, Татьяна тоже в некоторых случаях была не права. Но то как они ругались ему нравилось, он не мазохист или садист, нет. Только ведь она человек закрытый и немало времени прошло, прежде чем он понял, что с ним одним она другая становится. Наедине, без чужих взглядов и ушей, стала открыто проявлять чувства, не стесняясь и не боясь абсолютно никаких эмоций и желаний. Открыто заявляла, что ощущает, чего хочет от него или кого-то другого. Стала такой, какой он и представить себе не мог.

Могла неожиданно заявиться в офис, хотя с утра не собиралась, запереть дверь, скинуть плащ, остаться в одном нижнем белье, чулках и сказать, что жутко соскучилась и решила сделать себе приятное. Себе, а не ему… именно так.

Или сделать замечание, что его секретарша слишком молоденькая, со слишком влюбленными глазами, и ей это не нравится. Дима лишь смеялся над таким поведением, а сам с ума сходил от ее ревности, от ее страсти по ночам. Вообще то, что касалось секса, у них было всё отлично.

В быту все складывалось не так гладко первое время. Оказалось, готовить его жена терпеть не могла, о чём сразу ему сказала, но для него это делать было почему-то приятно. Такое заявление одновременно порадовало и огорчило. С одной стороны, он не хотел заставлять ее, с другой: рестораны – это конечно хорошо и вкусно, но жена готовит намного вкуснее. У нее даже брокколи вкусно получалось, про мясо и все остальное он промолчит. Странность оказалась в другом – для себя она готовить не любила, да и не готовила, блюла фигуру, а его таким заявлением бесила. Поэтому, позже готовить учился уже он сам, чтоб сделать приятное жене.

Еще одно, что его категорично бесило первое время -это ее привычка спать под разными одеялами. Какая к черту разница, если к середине ночи она оказывалась на его стороне кровати, под его одеялом с ним в обнимку, спрашивается? Зачем заморачиваться такой фигней, если результат один и тот же? Но тут ему пришлось смириться, по-другому она просто не могла заснуть. Пару раз он затаскивал ее сразу к себе, но кто-то крутился и вертелся так, точно шило в одном месте, при этом задевая его локтями, коленями, аппетитной попой, грудью, да всем короче, не давая ему и себе спать. Пришлось смириться, – работать нормально после бессонной ночи было не просто.

И сейчас, прожив год без нее, он на многое поменял взгляд, переосмыслил, оценил. Дурак он, обычный дурак. Сам все испортил, сам сломал. Надо было подумать, да хоть тому же Санычу позвонить, спросить, посоветоваться. Но гордость взыграла… эго. А теперь что? Пустая постель, пустой дом, жизнь пустая. Без нее он себя ощущал пустым, потому что так и было. Они срослись. Она у него под кожей, в крови, в сердце.

Как этот год прожил лучше не вспоминать, зверем на всех бросался сначала, потом под успокоился, но ходил ни живой, ни мертвый, пустой. Знал, надо ехать, просить вернуться. Сначала решил просто забрать ее, не слушая ничего и никого. Запереть в доме и заставить выслушать, сам бы с ней оставался, и плевать на бизнес, на все, сидел бы и перед глазами маячил пока не простила бы. Костя мозги вправил, съездил по физиономии. Привел в себя, заставил угомониться и вернуться на работу, из запоя вывел, вернул в мир.

Дима решил дать ей год, не больше. Знал, что раньше нет смысла даже пытаться, потому что помнил и тот злосчастный разговор про ребенка, помнил свою злость и желание сделать ей так же больно как она ему, своим отказом завести их общее продолжение. Сказано – сделано.

Таня права была про Евгению,– влюбленная дура, а он и не подозревал насколько. Отделал ее на рабочем столе в офисе пару раз и забыл, пошел напился от того, что выворачивало от сделанного, и молился, чтоб Таня не поняла, не узнала. Дома появился только к обеду следующего дня, когда протрезвел, а там…пустота. Никого нет.

Тогда-то и дошло, что натворил. Злость согнал, пелена бешенства с глаз слетела и понял каких делов наворотил на самом деле.

Ее искали неделю.

Неделю без нее он с ума сходил от беспокойства, и бешенства одновременно. Еще была надежда, что ничего не поправимого не случилось.

Кредиткой, умная и предусмотрительная женщина, любящая читать на ночь детективы и не только женские, воспользовалась только раз, – за два подхода сняла практически триста тысяч и укатила на машине в неизвестном направлении. Это уже потом ему Руслан рассказал, что нашли ее быстро, спустя два дня, но, когда увидели, решили дать время жене босса сбросить напряжение. За ней присматривали, но неделя в Сочи с бутылкой виски не дала желаемого результата и Диме сказали все как есть. Уехала в Сочи, сняла дорогой номер в отеле, пару дней пила, не вылезая из номера, а потом пошла кадрить мужиков. Самоубийц в отеле не оказалось, -двух здоровенных амбалов, постоянно находящихся рядом с очень красивой, но очень пьяной женщиной, видели даже слепые и обходили колоритную компанию десятой дорогой.

Когда за женой приехал Дима, охренели все и в первую очередь он сам. Увидеть вживую пьяную, под завязку, Таню он не ожидал, то есть ему сказали, но он не поверил, а когда услышал ее слова, посмотрел в зеленые глаза и увидел там столько боли, гнева, ярости и неверия, что у самого язык к небу прилип, а руки опустились. Она знала, это читалось в ее глазах.

– Ты зачем здесь? Не мешай мне развлекаться, мне тут тааак хорошо, правда мальчики? – ее шатало, и она привалилась плечом к стоявшему рядом Валере, кокетливо ему подмигнула и снова посмотрела на мужа. – Так зачем ты здесь?

– За тобой… поедем домой, прошу.

– А разве у меня еще есть дом? – хрипло спросила и внимательно посмотрела на него, этим взглядом ставя его на колени. – У меня больше нет дома и мужа тоже больше нет. Мужья женам не мстят, милый, неужели ты этого не знал?

– Не говори глупостей, поедем домой, мы все решим.

– А я уже все решила, правда Валерик? – тому оставалось только кивнуть, мужчине было ее жаль, за эти дни он многое увидел и услышал про босса и его жену, и честно говоря если б его так любили… ой, да что там говорить… какая разница? А вот ее жалко было, хорошая она. – Ответить той же монетой у меня не получилось, представляешь? После всего выпитого я все равно тебя одного люблю и хочу, а от других блевать тянет. Почему так? Странно, правда? Тебе самому от себя не тошно?

– Тошно.

– Чего ты от меня тогда ждешь? Ты мог просто попросить развод, а не спать с ней у меня за спиной, делая желанного ребенка. Ты мог мне сказать, черт тебя возьми! – вдруг заорала она и кинула в него бутылку, – Ты мог сказать. Зачем делать так больно? Разве я заслужила? Чем? Тем что так тебя люблю? Разве за это наказывают?

– Таня, я все объясню, мы все решим. – он попытался к ней подойти, но она отскочила.

– Не подходи ко мне, а лучше просто уйди и оставь в покое.

– Не могу уйти, без тебя не могу.

– Можешь, Дима, все ты можешь. И любовь твоя ничего не стоит, раз даже понять меня не попытался, а сразу ушел, не выслушав. Не понимаю я, Валера, вас мужиков, ты тоже так свою любовь будешь жене показывать? Пойдешь изменять, предавать, убивать ее, чтоб место свое знала? – она обращалась к Валере, а смотрела на него. Дима даже пошевелиться боялся, потому что в глазах жены сверкало ничем не прикрытое безумие, откровенное безумие боли. – Мне вот интересно, а переспи я с тобой, а Валерик, он бы тоже приехал бы, позвал бы меня домой, после другого? Если бы меня целовал, ласкал другой?

– Замолчи, дура! Что ты несешь? Замолчи! – он кинулся к ней, но был перехвачен охранником, а жена отскочила еще дальше и начала смеяться. Нет, не так. Она начала хохотать, как безумная.

– А что ты злишься, дурачок? Представляешь, как он прикасался ко мне, тот мужчина? Как трогал меня здесь? – она остановилась напротив окна, смотрела внимательно на него, ожидая реакции на свои слова и действия. Провела рукой по шее, легонько погладила ключицы и остановилась рукой на груди, легонько сжимая, при этом прикрывая глаза, пряча от него свое безумие, – Поцеловал здесь? Опустился ниже, помогая мне раздеться, положил на кровать и наконец смог поцеловать в губы, ты это представляешь да?

– Отпусти, Валера. – тот кивнул и из комнаты вышел, но дверь оставил прикрытой и номер он не покинул.

– Думаешь тебя это спасет, Дима? Ты изменил мне в реальности, а я мысленно переспала с сотней мужиков, позволяя иметь себя как им вздумается! – она кричала, а потом опять начала хохотать. Безумная, от этого он пришел в ужас.

Сумел подойти, схватить за руки чтоб не отбивалась и прижал к себе, начал говорить что-то успокаивая, клялся, что любит, что больше никогда ее не обидит, сделает все, что она хочет. Но понимания его слов в ее глазах не видел, она его будто не слышала. Вырывалась, царапала ногтями, даже кусалась как дикая кошка, и хохотала, продолжая описывать ему свои мысли по поводу ее воображаемых измен. Он, честное слово, старался не слушать этот пьяный бред, но стоило только представить в реальности то, что она так красочно воображала, и его узлом ярость скручивала и выворачивала наизнанку нутро. Его терпение лопнуло, больше слушать он не в силах и сделал единственное, что мог. Закрыл ее рот поцелуем, яростным, жгучим и полным обиды. В ответ его укусили, толкнули на кровать и начали раздевать.

Страсть, замешанная на боли, -такое с ними было впервые: новые ощущения, даже эйфория от прикосновений. То, как она изгибалась над ним, подставляя его губам свою грудь и стонала, стоило ему сильней прикусить чувствительные соски, сносило всякий контроль к чертям.

Все было прекрасно ровно до того момента пока он не понял, как ему отомстили. Мерзость ситуации превышала все мыслимые пределы.

В один момент он смотрел на ее лицо, приоткрытые искусанные губы, быстро вздымающуюся грудь, влажный лоб, разметавшиеся по спине и лицу волосы, но глаза она не открывала. Сидела на нем верхом, наслаждалась его ласками… а представляла на его месте другого. Стоило ей открыть безумные зеленые глаза, в которых так явно проскочило злорадство, как только она получила разрядку, как он понял, почему она так быстро успокоилась и затихла.

Да, вот теперь она отомстила.

Он почувствовал себя не предателем, а преданным ею. Захотелось срочно вымыться, смыть ощущение грязи, но он не шевелился. Смотрел в любимые глаза и молча соглашался со всем тем, что видел и читал на ее лице. В полной мере хлебнул того, во что сам окунул любимую женщину. Понял и простил ее за эту месть, за безумие, за все. И когда он это понял, она с него слезла, натянула на себя простынь, и тихо, но чтоб он услышал, сказала:

– Я хочу развод.

Вот так их брак треснул и раскололся. Та ссора, из-за его желания иметь детей… он много думал, решал для себя что делать, когда вернется за Таней, но ни к чему хорошему так и не додумался. В то, что она не хочет детей, в принципе он не верил, трудно такое представить, если знать и видеть ее отношение к детям чужим, да хоть того же Кирилла взять. Боится потолстеть? Опасается, но чего? Откровенно говоря, он не знал и не предполагал, что дети могут стать причиной того, что происходит сейчас.

Он тогда разозлился на нее, не понял ее слов, что нужно подумать, подождать, решить готовы ли они и она сама к появлению ребенка. Он не понимал, что решать? Они любят друг друга, у них дом, квартира, машины, он заработает на безбедное существование даже внукам. Поэтому не видел смысла ждать и что-то там думать. Ему бы сразу сообразить, что что-то не так. А он, одним словом… слово за слово, плюс эмоции и от гнева дышать трудно было. Психанул, уехал в офис, думал успокоится и все. А там задержалась Евгения с ее влюбленным взглядом… и его понесло. Он не мстил, он вообще не думал, просто тупо срывал злость и ничего больше. А эта курица догадалась утром позвонить Тане и сказать, что они поженятся, и она ему родит сына. С чего такая дурь он узнал гораздо позже, оказывается он не единственный кто удивлялся, что столько лет и не заводят они с Таней детей, – по компании ходили сплетни, что его жена просто их иметь не может и много еще таких же бредовых предположений.

Мимо него такие вещи проходили, но не мимо Тани, это тоже сыграло тогда роль, он так думает. Что делать сейчас не представлял, но прояснить вопрос с детьми надо. С самой Таней пока рано обсуждать что либо, но если он хочет вернуть свою женщину домой и быть с ней, то помощь придется просить, а он знал аж целого одного человека, кто мог хоть как-то пролить свет на эту ситуацию… ну и дать ему по морде заодно.

Пока он выиграет время, хотя бы недели две, чтоб их не развели, а сам хоть под пытками, хоть подкупом, но узнает все, что ему необходимо.

ГЛАВА 4

Никто и никогда не говорил, что жить с ребенком, пускай уже практически взрослым, – это так тяжело и весело одновременно. Раньше забота о Кирилле была немного другой, не такой щемящей сердце,– нежной, ласковой. Таня сама себе в этих переменах удивлялась. Такого отношения и ощущений к практически младшему брату никогда не было. А теперь целый ворох эмоций, переживаний, страхов – со всем не разобраться за раз.

Она волновалась. Очень. Было необычно отправлять его в школу с самого утра, хотя до этого он тоже ночевал, иногда, и шел в школу сразу из ее дома. А теперь, за эту неделю, когда утром, после завтрака, Кирилл говорил ей спасибо и целовал в щёку, сердце Тани переполнялось радостью и жалостью.

Радость дело ясное, а жалость- по отношению к себе и к Лиле. Саму себя жалеть она не привыкла, потому, в основном, пыталась разобраться с чувствами к матери Кирилла.

Хотелось влепить ей затрещину, наорать, побить, потому что видела грустный взгляд парнишки, видела, но пока молчала. Когда будет готов высказаться, выслушает его непременно, а пока незачем лезть в душу, и так ему очень непросто. Раньше у него был родной дом, была уверенность в будущем. А теперь, пусть все и разрешилось наилучшим способом для всех, но уверенности и доверия к ним, как к взрослым, нет. Обижаться на такую реакцию глупо, она естественна и пройдет со временем, как только Кирилл убедится, что сама Таня уже никуда от него не денется и будет с ним. С другой стороны, было чисто по-женски жаль, что, ожидая появления на свет дочери, Лиля сама лишила себя прекрасного сына. Лишила себя таких приятных завтраков, ужинов, разговоров, обсуждений выпускного, девчонок, поступления. Лишить себя такого из-за дурости, глупости, гордыни… как тут ее не жалеть?

В прошлом очень часто у Тани с языка хотел сорваться один важный вопрос, но вовремя она вспоминала, что по сути, чужая и права на такие разговоры не имеет. Это сейчас уже, став старше они на равных общались, но, когда работала на Липовых, женской дружбой и не пахло. Но спросить, наверное, стоило. Зачем Лиля рожала сына? Все никак не могла понять. Зачем? Кому и что она хотела доказать? С уверенностью можно утверждать, что дед и бабка Кирилла его появления не то чтобы ждали, но против точно не были. Лилю, за отсутствие мужа и отца для мальчика никто не упрекал, на аборт не отправлял. Сама, значит, хотела. А родила… что изменилось? Куда подевалась материнская любовь, привязанность? Почему осталась затаенная злоба на мальчишку, который виноват только в том, что родился?

Откровенно,– Лиля никогда особо любящей не была: послать мальца на х*ен, матом поорать, когда ему нужно внимание, а она пришла с работы поздно и уставшая,-это в порядке вещей. Подобное отношение к детям больше у папаш непутевых встречается, нежели у матерей. Вот и встает вопрос очень остро: зачем рожала. С дочкой будет то же самое, интересно? Есть такие женщины, у которых нет любви к своим детям, но есть к чужим? Так, что ли? Таня и сама к таким относилась, пожалуй, чужих воспринимала как своих, а вот мысли о родной кровинке пугали, дрожь по телу вызывали.

Сколько раз судьба показывала, что жизнь может круто измениться? А вот Таня, до сих пор, не может с таким положением вещей свыкнуться. Нельзя просто самой себе сказать: «Так бывает, Тань», и успокоиться на этом. Надо заняться самоедством, психологическим анализом себя, других. Обычные тараканы в ее голове не могут существовать спокойно и наслаждаться моментом, жизнью.

А насладиться было чем. Тут надо заметить, что с Кириллом и так скучать не приходится, но как-то вечером он ее убил:

– Таня, ты же юрист! – вдруг воскликнул он из своей комнаты и, судя по шуму в коридоре уже мчался к ней, – Ты! Юрист!

– Да, спасибо, что напомнил, а то я как-то забыла на что потратила пять лет своей университетской жизни. – она лишь фыркнула, но на него глаза от рабочих документов подняла. Парень явно загорелся какой-то идей, глаза горят, аж поблескивают, но это скорей отражался свет, так причудливо оттеняя карие глаза, делая их светлей, более янтарными. – Чего придумал?

– Мы ж семья?

– Семья. – еще и кивнула в подтверждение.

– А раз семья, значит, моя святая обязанность делать все для семьи?

– Если это был вопрос, то да, но не скажу, что обязанность такая уж святая. – на мой ответ он лишь фыркнул и продолжил.

– Таня, ты юрист!

– Да, и этот факт тебя как-то раньше не волновал настолько сильно.

– Нет, ты не понимаешь! Зачем мне ходить к репетитору, когда он в нашем доме живет?

– Любовь Михайловна переехала, что ли? – лицо будущего адвоката на миг скривилось, а потом мне, как маленькой, по слогам сказали:

– Зачем мне Любовь Михайловна, если уже есть Татьяна Юрьевна? Сама говоришь, -все в семью! Вот и у нас будет все в семью! – видя замешательство на моем лице, а потом оторопь от такого предложения, он заржал как конь. – Ты сама сказала: все в семью. Так что будешь мне помогать, но историю, так и быть, с Санычем учить буду.

– Я ладно, а вот Саныч вряд ли согласится, да и не потяну я его, знаешь ли, в качестве твоего репетитора.

– Сам с ним договорюсь! Так что? Ты будешь мне помогать?

– Куда я денусь то? – и, не слушая меня до конца, этот будущий адвокат умчался за своими тетрадями, тестами и всем, что у него там было. – Что прямо сейчас?! Кирилл!

Так у нас еще и занятия появились. Лучше бы он к репетитору ходил, честное слово. Это ж надо так над детьми издеваться? Как-то раньше и в голову не приходило интересоваться школьной программой, а когда пришлось,– немного обалдела от количества ненужной информации.

Как правильно тогда заметил Кирилл, она юрист, при желании могла сдать экзамен на адвоката и спокойно практиковать. К счастью, такого желания у нее не было, и копаться в бумажках, анализируя слова, перефразировать и переделывать предложения в контрактах, переплетая все как паутину, – это ее конек и излюбленное занятие. Кирилл же видит себя на поприще адвокатской деятельности международного права. То, что он определился и четко знает, чего хочет, и будет добиваться намеченного, очень воодушевляло. Огорчало же то, что сдать единый госэкзамен по обществознанию на хороший балл, надо постараться.

Честно признаваясь самой себе, ее эти занятия начали пугать, потому что в некоторых, встречаемых вопросах она смысла не видела, но они были,– и за каждый правильный ответ, ее мальчик мог на шаг ближе приблизиться к тому, чего хочет. Вот и корпели над учебниками. Еще интересней то, что да, она практикующий юрист, но некоторые вопросы заставляли напряженно размышлять, искать правильный ответ. В общем, ее профессиональная гордость была задета, потому что тупиковые вопросы бесили и правильный ответ находился, но чтоб чётко сформулировать свой ответ и донести логику рассуждений до Кирилла… было сложно. А из него вопросы сыпались как из рога изобилия, еще и на них старалась отвечать предельно просто и понятно, а не как привыкла, за время работы варьируя терминами, да так, что, порой, суть составленного документа не мог уловить даже ее зам Степан.

Когда сама Таня поступала у нее был профильный устный экзамен,– вопросы хоть и с двойным дном, но имели какую-то смысловую нагрузку. То есть, это была откровенная проверка того, как у кого работает голова, способна ли она, за мишурой ненужных слов и терминов, увидеть суть сказанного и правильно ответить. Вот это экзамен, вот это она понимает.

А тут тест, да еще глупый такой. Эссе какое-то надо написать, строго по предоставленному плану, по конкретной теме, с аргументами и остальной мутью. Жуть, одним словом.

Поэтому, для успокоения себя и проверки Кирилла, гоняла его не столько по тестам, но и по устным вопросам, как когда-то гоняли ее, чтоб сообразить и убедиться, что парень не ошибся с выбором будущей профессии, и та, в дальнейшем, не станет его разочарованием.

Убедилась, порадовалась, что у него в голове не только заученные ответы на тестовые вопросы, но и голова очень смышленая, светлая. И расслабилась на некоторое время.

Эта его фраза про «все в дом», теперь стала какой-то традиционной, что ли. Саныч то так ржал как услышал этот разговор, да еще и пересказанный Кириллом в лицах… его хохот слышал весь офис. Потом в кабинете нарисовался Олег после смены и тоже, услышав пересказ хохотал, но стремление Кирилла похвалил.

***

С Олегом что-то происходило. Что именно, она понять не могла, а тот молчал как партизан в тылу врага. Саныч тоже заметил, но промолчал на планерке и после нее тоже. Все хотела его поймать, потом, после летучки, но тот ускользнул от разговора очень ловко и перевел тему на объект его охраны, а значит на Диму,– тут уже говорить не хотела она. Так и играли темами разговора в пинг-понг, пока обоим это не надоело и разошлись, недовольные друг другом, работать. Ладно, все равно в пятницу у них намечается совместный вечер,– в эту не смогли потому что Олег работал, а значит в следующую будут точно.

Работа стала делом второстепенным, ее теперь больше занимала новая, начавшаяся жизнь, дома.

Всеми силами старалась не возвращаться мыслями к Диме, но не получалось. Точнее получалось, но моментами и на очень недолгое время. Ситуация с Кириллом, переезд, мини ремонт, а потом завал на работе ее отвлекали, до того момента пока не ложилась спать.

Ночь – самое время покопаться в себе, поразмышлять, иногда повскрывать нагноившиеся, но так и не зажившие раны. Вот Таня и занималась самокопанием и анализом всей их семейной жизни.

Все думала найти что-то такое… какой-то скол, щепку, с которой начался их разлад, но безуспешно. Не было такого момента в их жизни прошлой, не было. Она, дура, думала у них все хорошо, да так и было… пока Дима не заговорил о детях. Вот тут-то трещина и пошла.

На самом деле она удивлялась почему столько лет Дима молчал на эту тему, не поднималось даже такого вопроса. После их первого раза она перешла на гормональные контрацептивы и пила таблетки, да за пять лет делала несколько раз перерывы, но и тогда они соблюдали осторожность. То есть, возможность забеременеть у нее была и не раз, но они оба делали все, чтоб подобного не произошло.

Странно, ей бы раньше самой стоило заговорить об этом, попытаться донести до него свою точку зрения правильно, так чтоб понял и не злился. Кто знает, может подними они этот вопрос года три назад, сейчас уже был бы малыш, желанный и любимый обоими.

Ей казалось, что им хорошо вдвоем. Ну болтали на работе бабы… сплетни, пересуды, ну и что? Плевать было на это, когда им и так хорошо. Оказалось, Дима детей хотел, просто ждал пока все будет стабильно и на работе, и в семье. А тут такой сюрприз вылез.

Не то, чтоб она не хотела детей категорично, или не любила детей совсем. Такое обоснование своего отрицания заводить ребенка было неверным. Детей она любила, своих-чужих, разницы не имеет. Кирилла же любит? Любит, заботится, но он не ее, чужой ребенок, нуждающийся в родительской ласке и любви. Илью, сына подруги детства, она тоже любит, но немного не так.

Тут нужно заметить, что Марина человек очень занятой и достаточно скрытный. Когда ее семья жила здесь, в городе, они дружили, несмотря на разницу в три с половиной года. Кажется, самой Тане было десять, когда Маринкины родители развелись и они с матерью перебрались в Москву. Но сами девчонки связи не теряли, созванивались. Взрослели, росли, а общаться не переставали. Позже появились разные соцсети, звонки в скайпе. Единственным условием Марины, еще в самом начале их общения по телефону, была просьба ничего не говорить ее отцу, если тот будет узнавать что-то. Таня пообещала. Годы шли, а все так и оставалось, пока Маринка не влюбилась. Любовь ее длилась всего месяц и когда она уже, после получения диплома, начала работать, узнала, что беременна. Таня тогда еще в Москву не перебралась, но Марине свою помощь предложила, дескать переберусь раньше, все равно ведь собиралась, правда она тогда только первую сессию закрыла. Папашу искали долго, но тот рыжик затаился, да так, что Марина, грешным делом, хотела обратиться за помощью к отцу, но уже стало не до того. Беременность сложная, роды тоже, а потом случилось то, чего не ждал никто. Родились близнецы, один умер в тот же день. Вот так. Марина от горя почернела, Таня рвалась к ней, но ледяные глаза подруги не давали и шагу сделать в том направлении.

Уже потом, после переезда, Таня смогла навещать их, помогать по мере сил. И Илюшку она искренне любила. После замужества они общались все больше по скайпу, но стабильно на праздники и день рождения Ильи она ездила к Марине. Но все же любила его как-то не так, как Кирилла. Может потому, что времени проводила с ним больше? Это конечно не критерий, но другой причины не видела. С удовольствием возилась с маленьким Ильёй, ее не пугали крики, плач, срыгивания, памперсы. Помогала, чем могла, давая Маришке и ее маме хоть какое-то время для отдыха. И сейчас с повзрослевшим Ильей общий язык нашла. А как тут не найти, если он зайчик солнечный? Рыжий, весь в отца. Иногда она ловила себя на мысли, что Илья ей кого-то напоминает, но кого… сколько не пыталась вспомнить и представить, в голову ничего толкового не шло. Одно время она даже думала на друга мужа, Костю, тот тоже рыжий весь, но мало ли рыжих мужиков по Москве ходит? Вот- вот, идея бредовая, а других знакомых с таким цветом волос у нее не было.

Дима с Мариной так и не познакомился, все как-то не получалось. То есть, так-то они знакомы, по скайпу, а в реальной жизни этого не удавалось. Марина, кстати, на личные встречи не рвалась ни с ней, ни с ним. Все не хотела, чтоб отец ее узнать что-то мог. По факту он все знал, адрес уж точно, про появление внука, в общих чертах, рассказала сама Таня, а все остальное он выяснял сам. Пусть Таня себя и корила немного, но и его тоже понять можно: дочка про внука сообщать не собиралась еще очень долгое время и Таня не утерпела, сказала при первой удобной возможности.

Возвращаясь к вопросу детей у самой Тани… Когда Дима ей сказал о своем желании, ее как мешком муки по голове ударили, все мысли из головы вылетели и осталась одна паническая мысль, что она может не справиться с обязанностями матери, что это же не просто так взять и завести… его любить надо. Испугалась и ляпнула, что надо подумать.

Ей бы сесть и все рассказать, как надо, успокоить и его и себя, но не успела. Очнулась уже когда дверь входная зло хлопнула… и все.

Сейчас она точно для себя решила, что заводить детей не будет. Это ее право, как любой свободной женщины, и она для себя это решила. Да, сами дети ее не пугают, и она с удовольствием может с ними возиться, помогать, воспитывать. Но заводить своего не будет.

Это ее личное табу! Никакого ребенка от, пусть самого любимого мужчины, не заведет. После развода, может через год, другой, ее мировосприятие изменится и она решится на ЭКО от анонимного донора. Когда она будет готова и этот ребенок будет только ее, возможно она рассмотрит такую возможность всерьез и решится на что-то конкретное. А может и не решится, кто знает.

Но только не от Димы.

Ей было тяжело справляться с переездом сюда и была пара сеансов у психотерапевта. Толковый мужик вытащил из нее то, чего она откровенно не готова была признать в себе, а сказать кому-то и подавно.

Пример собственной матери очень ярко и наглядно исковеркал ее психику, зародил сомнения в себе, в своих способностях стать нормальной матерью, любящей своего ребенка просто так, а не вопреки и потому, что так нужно. Полина, матерью и не была. Она была женой, любящей мужа и потакающая его желаниям. Любым. Поэтому в их семье самым ласковым и любящим по отношению к ней, Тане, был именно папа. До того… пока был жив. После его смерти жизнь превратилась во что-то отвратительное и настолько ужасное, что проще было сбежать из дома, но ума хватило так не поступать.

Мать была с ней холодна, даже безразлична, а еще очень зла. И Таня боялась, что в ней тоже что-то такое проявится, когда она сама родит. Головой понимала, что это бред и чушь, но страх был иррационален и не поддавался никакой логике.

А потом у нее была наглядная демонстрация, устроенная ей же самой, что она не готова иметь детей, а точнее не желает.

У нее был, перерыв в приеме таблеток, да и, перенесенная за неделю до этого ангина дала о себе знать: антибиотики, которые она принимала, перебили действия гормональных. В общем, спустя неделю после Сочи, в голову добрела мысль, что у нее задержка больше трех недель. Тест… две полоски… С ней рядом была Маришка, молча радовалась, но вспомнила кое-что из детства подруги и испугалась, пыталась отговорить, но Таня была непреклонна в своем желании сделать аборт. Рожать и отдавать потом в дом малютки, это еще хуже. И она сделала аборт, без лишних слез,– эмоций тогда вообще у нее не было, а вот опустошенность была.

Осознание сделанного шибануло спустя пару месяцев, когда ей начали сниться кошмары с ребенком, с девочкой, очень похожей на нее, но с карими глазами отца. Эти сны ее тревожили, заставляли нервничать. Она чувствовала себя виноватой перед их дочкой, хотя не должна была.

Знала, что родись эта девочка, она бы испоганила ей жизнь упреками в неверности отца, загнобила бы, потому что боль его измены была так сильна, что порой сдерживать себя было невыносимо и она рыдала, кричала в подушку чтоб хоть как-то облегчить свое состояние. А тут еще сны эти.

Но потом Таня себя убедила, что все правильно. Какая нормальная женщина пойдет на аборт, если ребенок, хоть и не желанный, но от любимого мужчины? Правильный ответ: нормальная женщина на убийство не пойдет. Она пошла, значит с ней точно что-то не так.

Корила ли она себя за сделанное? И нет, и да. Раньше точно нет, а сейчас, прожив неделю с Кириллом, но уже немного в другом статусе, поняла, чего себя лишила. И от этого стало так горько и обидно, что мата на себя саму не хватало. А с другой стороны, она по-прежнему любила того, кто ее так неожиданно предал. Любила так, как любить нельзя, от того сомнения грызли душу. А еще пугала мысль о Диме: если он узнает, что она сделала, как поступит?

Он приехал, просит вернуться, говорит, что любит ее, а все остальное они исправят, решат. Только разве возможно решить и забыть такое? Измену простить более вероятно, но за ней тоже есть вина, и не малая.

Может она бы и вернулась, дала бы шанс, особенно учитывая все оставшиеся чувства,– раньше они пылали в ней, а сейчас уголек напоминают. Этот самый уголек тлеет, делая сердцу больно своим медленным тушением, а еще Таня подкоркой чувствовала, что стоит только позволить дать слабину, подпустить Диму снова к себе близко и этот уголек разгорится в огромное кострище, что будет пылать, сжигать все внутри, пока от самой Татьяны уже ничего не останется и будет только жажда в любимом мужчине. И побоку будут все его измены, лишь бы рядом быть, знать, что к ней вернется, что она самая главная женщина в его жизни. Такую жизнь она представляла для себя до начала истории с разводом, такое возможное будущее видела сейчас, стоит только сказать Диме «люблю». Потерять себя, раствориться полностью и дать ему все, что он захочет, несмотря на собственные интересы и желания. Это тягу к саморазрушению, эти желания посвятить себя ему полностью, без остатка, она ощущала раньше, всегда пока они были вместе, и тот разговор про ребёнка отрезвил ее в какой-то степени, дал возможность передохнуть и понять, что так любить – это неправильно, что любовь, даже если настолько всепоглощающая, должна быть обоюдной и, возможно, тогда у них бы все получилось. Но, как показала практика, Дима если и любил, то не так, как ей бы хотелось. Она ему не подходит, -вот весь итог их семейной жизни.

Диме нужна другая жена, нормальная! А у нее останутся воспоминания: плохие, хорошие, -не важно, просто они будут у нее. Еще у нее есть Кирилл, Саныч и даже Олег, Маришка с Ильей, – это ее семья, готовая поддержать, неважно какие ошибки она совершит. А Дима… пусть будет счастлив уже без нее.

Такими мыслями она опять себя довела до той черты, которую обещала не переступать. Слез не было, а вот подушка была рядом, еще чуть-чуть и уткнется в нее, пытаясь заглушить очередной крик, полный боли, но пока держалась.

Вообще она спала плохо на новой кровати, и эти крики в подушку стали неким ритуалом прежде, чем она сможет провалиться в беспокойный сон. Дело не в неудобном матрасе, новом месте или еще в чем-то подобном.

Просто…

Каждый человек ищет свое место в жизни. Кто-то находит его в работе, а кто-то в семье, но находят и стараются это место гармонии, равновесия, – свое место не потерять. Она его тоже нашла. Нашла рядом с мужчиной, таким порой жестким, порой спокойным и хладнокровным, что аж зубы оскоминой сводит, а порой нежным, трепетным, любящим, страстным, невероятно целеустремленным, и даже немножко властным по отношению к ней. Вот с таким мужчиной она нашла свое место в жизни, а потом его потеряла и теперь мечется, не зная куда себя приткнуть, и чем заменить то, что утеряно, кажется безвозвратно. К нему привыкла, приняла его таким какой он есть на самом деле, без прикрас. И с ним всегда ложилась спать и с ним всегда просыпалась.

Не важно, что он мог задержаться и прийти позже намного, она его ждала и только потом они вместе ложились спать. Его это сначала смешило, потом злило, а потом привык. То же было и с пробуждением, если ему нужно было раньше встать и поехать на встречу или собрание акционеров, она вставала вместе с ним, хотя могла и спать еще лишний час, два. Готовила завтрак на двоих, и досыпать уже не шла, занималась своими делами или тратила утро на что-то более приятное, типа салона, спа и похода по магазинам, если ей не требовалось ехать в этот день в офис.

Она по факту больше работала дома, после замужества,– Дима был только за,– Костя как непосредственный начальник не возражал и с удовольствием приезжал в гости к другу, а по сути на халяву поужинать домашней едой. Это была ее жизнь, правильная для них обоих. Ее не тяготило такое распределение обязанностей, Таня с радостью занималась домом, готовкой, даже глажкой и той наслаждалась. Потому что прекрасно чувствовала себя, заботясь о том, кого любила. Не видела ничего предосудительного в том, что она не ринулась с разбега покорять столицу,– с таким-то мужем. Какой смысл строить карьеру и идти по головам в ущерб семье, убивая на это уйму времени, которое можно было посвятить любимому мужу и себе? В ней никогда не было этих феминистских замашек. Да, образование получила, работу приличную тоже, но это ведь не было смыслом ее жизни. Точнее, когда-то может и было, когда все надеялась доказать матери, что ее можно и нужно любить, хотя бы за достижения в учебе или работе,– не вышло с этим. Ну, а потом просто переросла желание что-то кому-то доказать. И встретила того, без кого жизнь не мила стала, вот и проявились все ее черты домашней девочки и женщины.

Дима шутя говорил, что думал: будет ему трудно с такой целеустремленной отличницей, а на поверку Таня оказалась очень домашней и очень родной, что ему безумно нравилось. А теперь… теперь мы другие, и есть вещи, которые Дима не сможет простить и понять. Зря только приехал.

Вот же он, рядом совсем и приехал за тобой, стоит только сделать один звонок и вернешься туда, где живешь по-настоящему, кого так отчаянно любишь и желаешь видеть рядом с собой постоянно. Получишь все, стоит только позвонить. И рука тянулась к телефону, а губы дрожали, желая облачить все мысли в слова. Но это пройдет у него, -закончит работу и уедет ни с чем, успокоится, поняв, что своего решения жена не изменит. И найдет ту, что сможет быть другой, не такой как Таня.

Так будет правильно и лучше для всех!

Придя к такой мысли уже которую ночь подряд, она наконец улеглась спать и убрала телефон от себя подальше. Так, на всякий случай.

ГЛАВА 5

Таня с Олегом решили пообедать вместе, раз вторая пятница подряд у них с вечерними посиделками пролетает. Хотели зайти в кафешку недалеко от офиса, на час другой, если никого из них срочно не вызовут.

На выходе их поймала Леонидовна:

– Татьяна Юрьевна, Вам только что извещение принесли, просили передать сразу.

– Спасибо, там подписать ничего не надо?

– Нет, идите пообедайте спокойно. – вручила мне письмо и помчалась обратно в офис, -забавная у нас секретарша,– сейчас, небось, весь наш бухгалтерский коллектив погонит на обед, -вечно они там на диетах сидят.

– Не могла вот она потом его тебе отдать? Говорил же, раньше надо было выходить, – недовольный взгляд в мою сторону.

– Ты ворчишь, как дедуля старый, тебе не идет.

– Откуда тебе знать, ты вон уже гадаешь, что за документик тебе прислали.

– Все-все, убираю, не ворчи только! – действительно пришлось убрать в сумку письмо, – я вся во внимании.

– Ну, спасибо, облагодетельствовала, – и этот шут одарил меня поклоном. Люди на улице оборачивались нам вслед,– кто с недоумением, кто с улыбками.

– Тебе срочно надо поесть. Ты, когда в таком настроении, пропадает всякое желание находиться рядом, знаешь ли.

– Ничего, потерпишь!

– Не царское это дело, холопов терпеть.

– И кто из нас более невыносим?

– Спроси у Саныча, ответ тебя не порадует.

– Спасибо, пока как-то не хочется мелькать перед начальством, мы еще не нашли тех любителей экстремального вождения.

– Ясно. Ну, так-то все спокойно, прецедентов больше не было? – вопрос сорвался прежде, чем успела себя одернуть.

– Не было, не было, жива твоя любовь.

– Иногда так и тянет по зубам тебе дать, но боюсь, после такой попытки мне самой вставная челюсть понадобится, – на сказанное, Олег лишь саркастично улыбнулся.

– Это да, это правильно, рефлексы …все такое, а так я женщин не бью, но иногда аж руки чешутся…– сказано это было явно с намеком.

– Ты сейчас о ком?

– Да уж не о тебе, не бойся.

– Я не боюсь, мне просто любопытно. Ходишь весь такой загадочный в последнее время, задумчивый шибко…

– Чет я не понял, ты меня сейчас обидеть хочешь?

– Нет, что ты? Как я могу?!

Дальнейший спор о чьих-то умственных способностях пришлось прекратить и искать свободный столик. В обед тут народу хватало, а так как готовили очень вкусно, то приходилось иногда и ждать свободные места, но нам сегодня повезло и мы устроились возле окна, выходящего на проспект, быстренько заказали и увлеченно продолжили донимать друг друга.

– Слушай, серьезно, что происходит? Ты сам на себя не похож. – улыбка на лице грозного охранника слетела мгновенно и вернулось то выражение крайней задумчивости, что нас с Санычем так напрягало.

– В общем, дурак я по ходу! – тяжкий вздох, тяжелый взгляд исподлобья.

– Ага, очень информативно, это все?

– Ну вот что ты пристала, а? Вон лучше, делом займись, а я пока пойду кофе закажу.

– Мы его уже заказали…– но говорила я это пустому стулу, умчался наш герой в комнату задумчивости. – Все чудесатее и чудесатее.

Когда беглец вернулся, уже принесли наш заказ и никакого желания продолжать попытки выведать информацию не было, пусть поест спокойно, а вот к десерту можно и попытать чуток.

– Друг мой сердечный, ты может сам все расскажешь или я Саныча попрошу тебе экскурсию в мир гестаповских пыток устроить?

– Сурова и непреклонна, – констатировал он, отодвигая от себя очень аппетитный на вид кексик, – Не отстанешь да?

– Выговорись, авось перестанешь пугать всех своим хмуро-задумчивым видом, а?

– Тань, я может это, как его…женщину встретил?! – слово «женщина» было сказано с особым трепетом, что для Олега не характерно ни в какой мере.

– «Того этого», мне не очень понятно, но позволь предположить, ты влюбился, что ли?

– Ты только не смейся, ладно?

– Клянусь, торжественно положа руку на это меню, что смеяться не буду,– губы подрагивали и серьезную мину держать было адски тяжело, – Ну, влюбился, дело серьезное.

– Тебе смешно, а мне может пулю в висок пустить охота! Она мне всю душу вынула, в сердце плюнула, соблазнила, а потом взяла и ушла!

– Господи боже мой, это что за героиня? Я хочу с ней познакомиться! – смеяться мне уже расхотелось, но пришлось продолжать дабы наш отчаянно влюбленный не начал опять закрываться в себе.

– Она бы тебе понравилась, безбашенная немного, но веселая, умная и мне с ней хорошо, да что там хорошо! Обалденно, а она взяла и сбежала! – последние слова он чуть ли не шипел.

– Так ты ее найти не можешь что ли?

– Если б мог, не парился бы! – и посмотрел на меня так, что сразу захотелось заткнуться и не отсвечивать пару дней, пока гроза не пройдет, – Кажется накрылась наша душевная беседа…

Олег вдруг напрягся и посмотрел на кого-то за моей спиной, но повернуться и тоже поглазеть я не успела. Взяв свободный стул, к нам присоединился биг босс. Был он очень недоволен, задумчив. Колкость по поводу задумчивых мужиков прямо-таки рвалась с языка но, видя таких грозных за одним столиком со мной и в непосредственной близости, посчитала лучшим вариантом помолчать и послушать зачем грозное начальство явилось на обед к нам.

– Ну что, работнички? Доигрались? – мы с Олегом переглянулись, синхронно пожали плечами и уставились на злого Саныча, – Что вылупились, дармоеды? Сидят, обедают понимаешь ли, а меня там чуть кондратий не обнял, когда я эту чертову бумажку увидел, – и сунул мне под нос пару документов, – Читай, красавица моя!

Молча забрала документы, так же молча начала читать и по ходу прочтения сего бреда, глаза у меня на лоб полезли однозначно. Достала переданный Леонидовной конверт, открыла, прочла.

– Твою мать, идиот чертов! – еще парочка ругательств могли слететь с языка, но Саныч продолжал козырять макулатурой:

– Ну с этим ладно, разберемся! Ты второй документик прочитай.

Прочитала, поняла, что кого-то могу убить, если мне сейчас же не дадут возможность спустить пар. Олег и Саныч наблюдали за мной с нездоровым любопытством, но молчали, давая время переварить.

Ситуация хреновая: Климентьев предпочел подать в суд, нежели спокойно без шума выплатить неустойку. Ладно, значит поборемся за сумму с семью нолями, если так ему хочется. Су*а такая, будет нам репутацию портить. Справимся, не в первой.

Второй документ был хуже, по содержанию, только для меня. Почему его мне принес Саныч потом выясню, но факт в том, что Дима подал на раздел имущества, а это, как минимум, еще месяц пока наши адвокаты договорятся, что дает Диме время. Черт!

– Может тебе водки заказать? Хряпнешь стакашку и успокоишься? – вариант Олега.

– Я ему просто морду набью и все на этом, хочешь? – это уже Саныч.

– А может сразу водки, а потом уже мордобой устроим? Его ж мои орлы стерегут, а ты уже далеко не великий и могучий.

– Поговори мне еще тут, орлы у него, видите ли! Знаю я твоих орлов, до сих пор тачку найти не могут.

– Саныч, номера фиктивные, а таких девяток по городу знаешь сколько катается? Мне ее родить что ли, чтоб ты угомонился?

– А может вы оба помолчите и производственное совещание в офисе устраивать будете, а мне дадите пару минут одной побыть? – оба замолкли, но оставлять меня одну явно не собирались, – Ладно, наелись уже, надо в офис вернуться.

– Татьяна, не нравится мне твой взгляд, чего задумала? – пока Олег расплачивался, Саныч взял меня под локоток и вывел на улицу, – Тань, ты чего молчишь то?

– А что мне говорить и так вся ясно,– Дима не успокоится, пока своего не добьется, значит я дам ему то, что он хочет.

– В каком смысле дашь ему, что он хочет? В Москву поедешь? – и такой взгляд у него не хороший стал, сталью заледенел. – Серьезно?

– Он хочет половину совместно нажитого? Он ее получит!

– Дура, твою мать! Как есть, дура! – гаркнул так, что у меня аж коленки подогнулись, – Ему ты нужна, ты! Отдашь ему половину всего, что имеешь, а дальше что? Ты головой своей думаешь или нет? Вам поговорить нормально надо, а ты все бегаешь! Добегалась?

– Что ты раскричался то? Деньги не проблема, заработаю, а говорить не хочу, зачем?

– Упрямая дура! Потом поздно будет!

– Саныч, ты мне мозги не компостируй, без тебя разберусь. Говорить тогда надо было, а вот сейчас уже поздно, не о чем говорить! Пусть все забирает, к чертовой матери, а меня оставит в покое! – уже не говорила, кричала на ни в чем не повинного человека.

– Вы чего тут бесплатный концерт устраиваете? – веселый голос Олега нас обоих отвлек, – Имейте в виду, любой труд должен оплачиваться, а наши услуги не из дешевых, чтоб ваши таланты бесплатно разбазаривать!

– Ты то хоть помолчи, а лучше скажи ей чтоб дурить перестала!

– Хватит уже меня дурой называть, сам то чем лучше?

– Начинается…– Олег трагично закатил глаза и возвел руки к небу, – Задолбали вы меня, честное слово. Пусть делает, что хочет, это ее жизнь, – назидательно проговорил, глядя на Саныча, повернулся ко мне, – Не ори на старших, и слушай, умудренных опытом, они иногда полезные вещи говорят.

– Слышь, умудренный опытом, пошли работать, на нас там, между прочим, так на минуточку, в суд подали.

– Не береди мне душу, Татьяна.

На этом перепалка закончилась и шли мы втроем до офиса молча. Саныч был на меня зол и обижен, Олег наоборот повеселел, видимо, когда у других неприятности, о своих ему думать легче. В общем, в офисе разошлись по кабинетам, показательно хлопая дверьми. Двери, конечно, ни в чем не виноваты, и Степан, который мне под руку попался тоже не виноват, -ну, порычала немного на своих сотрудников, подумаешь. Они привычные, Саныч нас всех в тонусе держит, а тут роль грозного начальника на себя примерила я, не страшно ведь совсем.

Обмозговать ситуацию как следует не успела, в кабинет ворвалась Леонидовна, красная как рак, глаза на выкате, того гляди в обморок хлопнется:

– Татьяна Юрьевна, там…там…Танечка, угомони их, а то весь офис разнесут. И тебе из школы звонили, сказали, чтоб приехала, иначе Кирилла в каталажку упекут.

– Час от часу не легче. Мне куда лететь сначала? Кого спасать то?

– Танечка, ты только их разними, а дальше я сама, ладно? Ты к Кириллу потом поезжай, – говорила она мне это, как душевнобольной, очень спокойно и так… не знаю, но ощущения мне от такого тона не понравились.

В кабинете Саныча творилось невероятное. Действующие лица все те же, плюс Дима и пара парней, его охраняющих. Кабинет на такое количество здоровенных мужиков явно был не рассчитан, поэтому с моим появлением и, маячившей за моей спиной все той же Леонидовной, стало до жути тесно.

– Мужики, может вы в переговорную переберетесь, а? Там места больше, документов под руками важных нет, стулья опять же полегче будут, ну если вам они вместо метательных снарядов подойдут, а то, Александр Александрович, людьми кидаться как-то не по статусу, Вам так не кажется? – Саныч держал Диму за горло, тот спокойно смотрел ему в глаза и, кажется после моих слов старался подавить довольную улыбку, скотина такая, все остальные с моим появлением только разве что за пушки не хватались. – Олежа, ты им случайно не говорил, что мы очень дорого стоим и бесплатные представления, даже для своих, со скидкой, не очень выгодная финансовая политика?

– Я пытался, Татьяна Юрьевна, но разве ж меня кто слушает? – этот тоже пытался не ржать,– меня саму от напряжения аж потряхивало, и до них всех кажется наконец это дошло. – Татьяна Юрьевна, а чего это ты так глазами зло сверкаешь?

– Я то? Да меня тут, понимаешь, муж до трусов обобрать хочет, на нас в суд подали, дядя мой на меня обиду затаил горькую, а еще в школу вызвали, ага, вот и потряхивает.

– А в школу зачем?

– Да у вас у всех, видимо день такой, мордонабивательный, вот и Кирилл не утерпел, тоже кому-то съездил, – сил смотреть на этот театр абсурда не было, нервы уже…на пределе.

– Может все-таки стакашку хряпнешь?

– Дыхну на ментов спиртным амбре и они вместо Кирилла мне за вождение, в нетрезвом, вкатают? Отличная идея.

– Мое дело предложить, ваше дело отказаться, – он пожал плечами и двинулся к так и стоящим Санычу и Диме, – все мужики, хорош. У нас и так проблем хватает. Леонидовна, тащи коньяк. И корвалолу Татьяне накапай, а то она сейчас взорвется. И себе тоже накапай.

– И в самом деле, не стыдно вам пожилую женщину пугать? Устроили тут цирк. Сан Саныч, я же просила!

– Твой отец в это дело душу, да что там, всю жизнь вложил, а ты ему хочешь всё отдать??? Что я должен был делать?

Дима, до этого молчавший, вдруг улыбнулся и, глядя мне в глаза сказал:

– Все мое- твое, так ведь Таня, а твое -мое?

– Не подавишься таким куском, а то я ведь не жадная, отдам все, что есть, подпишу все бумаги, даже спорить не буду, – от моих слов его перекосило. – Ладно, все живы-здоровы, я тогда поехала.

– Куда? – рявкнул Дима, Саныч уже хотел ему что-то сказать, но я его перебила.

– Ты как всегда слушаешь только себя, а остальное мимо ушей пропускаешь.

– Давай все претензии наедине обсудим.

– А давай ты прекратишь устраивать театр и просто оставишь нас в покое.

– Я бы с удовольствием, но ты пока еще МОЯ жена и ни о каком покое и речи быть не может.

– Вот именно, что пока, Дима, и я еще раз повторяю, соглашусь на любую сделку лишь бы нас развели!

– Таня…– начал он с предупреждением в голосе.

– Иди к черту!

Больше ничего не говорила, вышла в коридор, пытаясь не слушать опять начавшего орать Саныча. Господи, что за идиотизм? Устроили тут соревнования кто круче и главнее, мужики гребанные…

– Стой! – Олег догнал на лестнице, – Куда ты за руль такая чумная? В аварию влететь хочешь?

– Отстань, нормально все со мной!

– А то я не вижу нормально твое, руки хоть в карманы спрячь, а то как у алкоголика запойного ходуном ходят,– посмотрела на руки, хмыкнула.

– Садись, домчу с ветерком, я сегодня добрый!

Возле школы нас ждал наряд ментов, взбешенный директор, лицо которого было красней, чем лицо Леонидовны недавно, виноватый Кирилл с подбитым глазом и еще один парень с разбитой губой, синяком на скуле и в порванной футболке. Вслед за нами на парковку въехала машина Вовы и он, недовольный, показался нам на глаза.

Дело решили мирным путем, никто никаких заявлений писать не стал, обоим парням влепили по выговору в личное дело и до конца учебного месяца они будут дежурить по школе, то есть будут помогать уборщице с уборкой классов после уроков.

– Довольна? – Вова разве что не плевался, так шипел мне в лицо и руками размахивал, – Это ты виновата, ты!

– В чем виновата? Не я твоего сына из дома выгнала!

– Ты виновата, какого хрена ты вмешалась? Я бы Лильку угомонил, Кирюха бы дома остался, а теперь что? Да об этом весь город судачит теперь! Даже вот в школе болтают.

– В школе болтают, потому что у твоей жены мозгов нет, у вас балкон в школьный двор выходит, а она вещи оттуда швыряла. Чем думала, спрашивается? Не головой, точно!

– Заткнись, и послушай!

– А ты мне рот не затыкай, охренел совсем?! Твоего сына из дома погнали, а ты ноль внимания, а если бы меня в городе не было, что тогда? Ему на улице бы ночевать пришлось? Ты головой то думаешь или нет?

– Какого черта ты вообще приперлась? Жили без тебя отлично, только вернулась,– все: парень от рук отбился! Сидела бы в своей Москве, так нет, у нее муж видите ли по бабам пошел, умная была б, не уехала, перебесился бы и вернулся в семью. А ты мужа не удержала, так теперь и Кирилла из семьи увела, дрянь неблагодарная! Убил бы! – от обидных слов хотелось взвыть, вцепиться ему ногтями в мерзкое лицо.

– Ты Вовчик, часом, головой не ударялся? – как здесь оказался Дима не знаю, но за то, что Вова замолчал я ему была благодарна, от тихого вкрадчивого голоса, полного неприкрытой угрозы у самой мурашки по телу табуном промчались – От жены моей отошел, иначе я за себя не отвечаю.

Вова сглотнул, побледнел, но все-таки отошел от меня, потом и вовсе, бросив злой взгляд мне за спину, развернулся и ушел к своей машине. К этому моменту к нам подошли Олег с Кириллом, о чем-то увлеченно споря.

– Привет, дядь Дим.

– Привет, орел. Кому по роже съездил?

– Да был там один шибко умный, а ты, дядь Дим, тут зачем? Тоже будешь мне мораль читать?

– Ну, вообще-то, я Таню хотел у вас перехватить, но теперь думаю не выйдет, – он смотрел мне в глаза и видел все, что я так неудачно пыталась скрыть от него. Смотрел и уже в его глазах мне виделось многое, слишком многое. – Тане нашей нужно передохнуть.

– Ага, ей все-таки стакашку надо хряпнуть. – мы с Димой на это рассмеялись, понижая градус общего напряжения, Кирилл непонимающе посмотрел сначала на Олега, потом на нас, покрутил пальцем у виска и пошел в машину, что-то недовольно бурча себе под нос.

– Если он будет считать меня алкоголичкой, виноват будешь ты.

– Он парень взрослый, сам разберется что и как ему о тебе думать. А куда Вовчик так резво поскакал? – стоило ему только сказать об этом, как обстановка вновь накалилась, мне резко захотелось хряпнуть тот самый стаканчик и уснуть на пару часов, иначе меня просто бомбанет от всего, что в этот день произошло.

– Я с ним сам поговорю, Олежа, не переживай.

– Да? А то я бы тоже с ним беседу провел.

– С чего вдруг?

– А с того, Дмитрий Сергеевич, что у парня есть отец, который способен только орать на баб, но уж никак не защитить сына, а меня такие мрази бесят, вот и хочется ему все объяснить и растолковать как следует.

– Становись в очередь, вторым будешь.

Олег кивнул, немного замялся, но все же направился к моей машине.

– Мы тебя подождем.

Дима проводил его внимательным взглядом.

– Ты ему нравишься, – утвердительно сказал, все так же наблюдая как Олег садится в машину. – Я понимаю, что не как женщина, а как друг, но меня так и тянет ему по роже дать… так, для профилактики.

– Не думаю, что у тебя все еще есть право так реагировать на мужчин рядом со мной, – тихо заметила я, отходя от него подальше, -слишком близко он стоял.

– Господи, Таня, что мы делаем?

– А что мы делаем?

– Все, что угодно, но только не пытаемся наладить нашу жизнь.

– Нашей жизни больше нет, Дима. Есть моя, есть твоя.

– Врешь! – он резко шагнул ко мне ближе, почти впечатывая меня в себя, – Врешь, Таня!

Мы стояли на парковке детской поликлиники, у всех на виду, а мне было плевать на это. Чувствовала только его руки на своей талии, спине, как сильно он прижимал, как стискивал. Слышала тяжелое дыхание. Ощутила дыхание в волосах, такое жаркое, такое необходимое, согревающее. Вдохнула такой знакомый запах…и пропала. Уткнулась носом в его шею, пытаясь надышаться и согреться его теплом. Снова ощутила себя целой в его руках. Снова почувствовала себя сильной, способной решить любые проблемы, потому что меня саму защитит он, мой Димка, всегда!

И хотелось надышаться этим чуть терпким запахом впрок, чтобы это ощущение покоя, своего места не терялось как можно дольше. А он все обнимал, гладил спину, стискивал, слегка размял плечи, потянул за распущенные волосы, заставляя запрокинуть голову и посмотреть ему в глаза.

И посмотрела, утонула в омутах темных, таких знакомых и любимых. Он склонился так близко-близко, едва касаясь моих губ своими, выдохнул со всей присущей ему уверенностью:

– Врешь, Таня… и мне и себе, – и, наконец, поцеловал.

Меня, как током ударило, даже колени подогнулись, но его руки удержали, -всегда удерживали и сейчас не подвели.

Он целовал грубо, показывая нам обоим ту самую правду. А я не находила в себе сил не отвечать, потому что этого давящего, собственнического касания его губ ждала и жаждала неимоверно сильно. Отвечала ему с не меньшей страстью, и желанием показать, что он до сих пор мой мужчина, только мой! Дорвалась, что называется.

Они целовались так, как никогда прежде: с жаждой обладания, желанием заклеймить, показать всем, кому принадлежат.

– Ты моя, Таня, моя! – шептал он, покрывая ее лицо поцелуями, – Мы все исправим, наладим, – снова безумные поцелуи щек, век, висков, всего, до чего мог достать, – Я тебя люблю, слышишь?

Эти заветные, для кого-то слова, ее словно водой холодной окатили. Любовь она с ним уже проходила, так до сих пор отойти и не может. Этот конкретный мужчина у нее, занозой в сердце застрял, а вытащить пытаешься,-такое кровотечение открывается, что умереть можно. Вот и получается, что с ним не могу, и без него тоже жить не получается.

Его ладони держали ее лицо, ей хотелось по-детски зажмуриться, посчитать до десяти и, открыв глаза, обнаружить себя одной, без него.

Мотнула головой, сбрасывая его руки, отступила на шаг, потом еще на один, а потом развернулась и бегом побежала к машине. Она не оборачивалась, -боялась своих действий, но и так знала, что Дима стоял, зло щуря глаза и ухмылялся, глядя на ее бегство.

Дура она, прав Саныч, как есть дура. Только что совершила очередную ошибку, дала Диме очень-очень большую надежду, что его холодная война с ее напускным безразличием может окончиться в его пользу.

В машине, на заднем сиденье сидел Кирилл и делал вид, что он слеп и глух. Олег, заводя мотор, поглядывал на нее с сомнением, но потом не удержался, и снова предложил:

– Вечером вызываем Саныча в приказном порядке и устроим попойку, так и знай! Возражения не принимаются, Кирилл вот предложил нам стол организовать, а сам пока… – посмотрел на Кирилла, – во что ты там играть будешь?

– Ни во что, он к экзаменам готовиться будет, – сурово посмотрела на Кирилла, тот вздохнул, но кивнул.

– Да ладно тебе, чего ты. У парня боевое крещение, дай ему расслабиться чуток.

– Если только чуток.

Дальше ехали молча.

Что за день такой? Мыслей,– вагон и маленькая тележка, но самую большую мыслю и самую большую глупость она уже совершила. И как полагается, сначала получила удовольствие, пару мгновений эйфории, а потом реальность обрушивается на тебя кирпичной стеной, и все эти кирпичи бьют, исключительно, по голове.

Осмысливать ничего не хотелось, но срочно надо было что-то придумать.

И по приезду домой, Таня заперлась в своей спальне и позвонила единственному человеку, который был способен вправить мозги на место!

Пять гудков и недовольный голос звучит в трубке:

– Слушаю!

– Ты очень занята, да? – ее голос звучит так жалко, что противно становится. До чего она докатилась.

– Тань, ты, что ли? – Маришка мгновенно смягчилась, видимо не успела посмотреть на имя звонившего.

– Ага, я.

– Ой, мать, ясно все про тебя. Дима явился?

– Явился.

– Мне приехать?

– Нет, ты что?!

– А чего голос такой, будто ты умирать там собралась? Ты мне это брось, мы в отпуск собирались, помнишь? Илюшка ждет, Кирилла возьмешь, поедем развеемся, отдохнешь, встретишь мужчину, хорошего,– это обязательно, закрутишь с ним роман, и выкинешь наконец из головы своего непутевого мужа! – говорила Маришка бодро, весело, но не убедительно.

– Не выкину, Маришка, не получается. Он только приехал, а у меня голова кругом, и…и…его я, понимаешь? ЕГО! – рыдает в трубку как малолетка, а слезы уже не прекратить, аж захлебывается, – Маришка, я вся его, вся целиком. На других смотреть тошно, все его черты видятся. И больно так, дышать трудно, он как будто в крови у меня, в воздухе. Я и не дышала кажется, пока он не приехал, не ощущала всего.

– Так! Прекращай истерику, у тебя там ребенок дома, а ты нюни распустила. Его она, с ума сошла, таким словами бросаться? Таня, нельзя так! Нельзя любить так, ты ж кроме него ничего вокруг не видишь, себя не видишь, забываешь, что есть ты, твои проблемы, твои желания, а об этом нужно помнить. И винить себя прекращай!

– Не виню я себя ни в чем.

– Ты это себе долго по ночам внушаешь? Или на стене в спальне краской намалевала, чтоб смотреть и верить? Я тебя знаю, как облупленную, и вот, что я тебе скажу: Дима твой, сволочь, потому что позволяет тебе хе*ней страдать. Он там сколько уже? Неделю, две? А проблем только больше стало, на уступки тебе идет, а надо закрыть тебя в комнате, и заставить выслушать, и тебе ему все сказать давно пора. А так, ешь себя поедом, никакой пользы от этого дурного занятия.

– Маришка, ты чего?

– Чего- чего? – дурашливо перекривила она, – Ты, без мужа своего, скоро в могилу сляжешь, вот что. Не спишь нормально, не ешь, в работу впряглась как лошадь, еще Кирилл на тебе полностью, а ты не железный дровосек, милая. Ты живой человек и долго так не протянешь. И ты, либо решаешься на что-то конкретное сама, или приезжаю я, но делаю так, как посчитаю нужным.

– Твоя угроза не выполнима, – от уверенного тона подруги, от ее угроз внезапно полегчало, – у тебя работа. Как, кстати, дела?

– Нормально дела, я тебе по факсу кое-что выслать хотела к вам в офис, посмотри, пожалуйста, ладно?

– А что такое?

– Предчувствие у меня не хорошее, у нас этап завершающий, все проверили, готовы к продаже, но чует сердце, Тань, что-то не так.

– Посмотрю конечно, тебе срочно?

– Не горит, но лучше с юридическими заморочками разобраться в первую очередь, чтоб точно знать, где искать.

– Думаешь есть, что искать?

– Думаю, есть кого искать…– многозначительное такое молчание.

– Опаньки, Маришка, ты во что ввязалась?

– Все, как всегда,– бешенные деньги, до которых слишком много охочих людей.

– С работой ясно, у Ильи как дела?

– Как тебе сказать? Безоблачное счастье у него, – голос так и похолодел, ее саму морозом пробрало, или это стресс?

– Это как так? Я тоже хочу счастье безоблачное.

– Твое счастье безоблачное, но с переменными осадками, давно с тобой, а у Ильи новая игрушка, теперь мы учим арабский.

– Господи, ты об этом, – Илья ребенок особенный, и ему трудно находиться среди обычных детей и взрослых, собственно поэтому Маришка нанимает репетиторов по языкам, чтоб ее ребенок чувствовал себя комфортно, – А я уж подумала, что он свою классную довел до истерики.

– Ой, ты что?! Зачем она нам, у нас теперь новое увлечение: доведем маму до нервного тика, взламыванием всяких компьютерных программ. Еще одно новое хобби, ты представляешь, что дальше будет? Ему всего восемь, Тань, восемь.

– Мужайся! – и после этого они засмеялись. Это что-то вроде семейной шутки. Илья осваивал новые увлечения с заметной быстротой и пользой, а потом переходил на новое хобби, и выражение «мужайся» звучит в адрес Маришки довольно часто. Потому что каждое свое новое увлечение он демонстрировал матери и пытался ее пристрастить к любимым делам, иногда удачно, иногда не очень. Английский и испанский Маришка, по крайней мере, уже знает сносно, а вот с программированием еще не разобралась, видимо.

– Ты успокоилась?

– Да.

– Хорошо, мне надо работать, а тебе надо уже что-то решать.

– Я знаю.

– Ты ему рассказала про ребенка?

– Нет, – на том конце провода, Марина тяжело вздохнула.

– Но ты ведь понимаешь, что придется сказать и про ребенка, и про мать? Все надо обсудить, даже если ты решишь к нему не возвращаться. Тебе самой жить легче станет.

– Знаю, но это не так легко, Маришка. Не хочу вспоминать, не хочу думать.

– Слушай, может тебе еще к тому психотерапевту сходить? Нельзя жить так как ты, Тань, ты себя сама убиваешь, и не только себя…

– Может ты и права… В дверь спальни постучали.

– Татьяна, дверь открой, а то вышибу к *бене-фене! – грозный Саныч, кажись тарабанил кулаками по не такой уж прочной двери.

– Так, ладно, сворачиваем психологический центр на выезде, отец там чего-то бушует?! – весело проговорила Маринка, – Довела?

– Есть такое.

– Ай, моя умничка, за это отдельное спасибо!

– Как всегда, ты слишком к нему несправедлива, Маришка!

– На то я и Маришка, а не Марина Александровна. Кириллу от меня привет, а отца можешь чмокнуть от меня в лоб, он будет рад.

– Безумно, рад. Спасибо, Мариш.

– Скоро увидимся, дорогая!

Маришка повесила трубку, а Татьяна все еще улыбаясь, пошла открывать дверь Санычу. Подскочила к нему, поцеловала в лоб как было велено:

– Это от Маришки, она сказала будешь безумно рад.

– Чертовка, вся в мать, – после сплюнул с досады и побрел на кухню, – Наливай Олег, мне родная дочь поцелуй в лоб передала, как покойнику.

С кухни раздался придушенный хохот, Кирилл увидел ее, улыбнулся и глазами показал на накрытый стол, мол: я старался, можно уже свалить от этих дураков? Она кивнула, благодарно улыбнулась ему и заняла положенное место за столом.

Ей заботливо наложили в тарелку еды, в бокал налили белого сухого, сами мужчины предпочли все-таки по старой доброй стакашке.

– Ну что? За сенокос? – Саныч от такого тоста чуть не поперхнулся сорокоградусной, но тост поддержал.

– За сенокос! – мы чокнулись, и наконец, этот дурацкий день пошел на убыль. Нам бы еще вечер переждать и ночь выстоять, а к завтрашнему дню буду в порядке, без лишних эмоций, без лишних мыслей, без лишних чувств.

– Ну что, мои верные мушкетёры? Под нас копают, подставу с иском устроили, происшествие на дороге организовали… мы кому-то серьезному на больной мозоль, часом, не наступали? – Саныч смотрел на нас очень внимательно, ожидая ответа на свой вопрос.

– На меня не смотри, я действую строго с твоего одобрения. – Олег скривился, закусывая лимоном, но ответил честно. Саныч перевел взгляд на меня.

– У нас все спокойно было, если не считать разорванного контракта с Климентьевым, но не думаю, что из-за этого такая канитель закрутиться могла.

– Тут ты немножко не права: если б мне такую сумму в неустойку поставили, жаба бы задушила, точно.

– О какой сумме речь? – Олег уминал овощной салат и бутерброды, Саныч предпочел пока с едой обождать и обсудить дела, поэтому закашлялся именно голодный троглодит.

– Было семь миллионов, теперь речь будем вести о четырнадцати.

– Сколько? – Саныч Олегу по спине постучал так, что тот к столу пригнулся, – Спасибо, но ты больше так не стучи, мне хребет еще пригодится. Почему такая сумма огромная, я б на его месте удавился.

– Мы со Степаном проверили, у него не прошла платежка за последние два месяца, плюс отступные,– вышла хорошая сумма, а теперь иск,– судебные издержки увеличивают сумму вдвое.

– Ты говоришь так, будто уверена, что мы выиграем.

– У нас все строго по контракту, все живы-здоровы, не только его люди, но и его гости. Пострадала только пара машин, обошлись без жертв, что как раз и прописано черным по белому в нашем договоре. А он решил не просто не платить, а совсем не платить.

– Ну положим, зарплаты всем мы покроем, но да, его платежи дают нам многое, -у нас на носу учебный выезд на месяц: надо все закупать, плюс бронь полигона, и домики оплатить.

– За месяц управимся, но мне не нравится эта ситуация, Саныч. Как бы другие не начали такие же фортеля показывать.

– Не начнут, не беспокойся. Климентьев не дурак, никаких его секретов мы не храним и не страхуем, а вот у остальных…да ты и сама знаешь: кому охота чтоб старые грешки стали достоянием общественности?

– Все равно, надо подстраховаться, на всякий пожарный случай.

– Хочешь, страхуйся. Только улаживать это дело будешь сама, Олега с собой возьмешь, Степан пусть судом занимается.

– Как скажешь, товарищ начальник!

– А меня спросить? Или я тут для мебели? – Олег возмущенно сопел и выглядел при этом ну очень смешно, так что мы захохотали, на него глядя, – Эх, ладно! Я парень простой, что скажете то и сделаю.

– Твоя задача, Олежа, будет нашу красавицу пару дней сопровождать, раз у нас такие дела завертелись. Подстрахуешь.

– Думаешь, захотят приструнить?

– Олег, четырнадцать лямов плюс поддержка нашей администрации и Климентьеву не отвертеться ни от выплат, ни от ответственности, а если все правильно разыграть, так наши власть имущие и сами кое-что получат от прикрывания наших спин, конечно что-то да повторится.

– Надо к Кириллу людей приставить, незаметно, но обязательно. – Олег согласно кивнул, Саныч тоже был не против.

Пора прикрыть все тылы, раз появились недовольные и очень жадные личности. У Саныча жена и дочка с внуком и так под присмотром и не только его,– Маришка женщина умная, о своей семье и защите позаботилась давно; у Тани есть только Кирилл, да Дима, -обоих будут охранять; у Олега вроде никого, если не считать сбежавшей женщины-загадки, но раз ее даже Олег найти не может, то другим и подавно не удастся, а за месяц всё утрясётся. А потом, со спокойной совестью, можно уехать в отпуск.

Остальных сотрудников предупредили, что входим в осадное положение, чтоб были осторожными и следили не столько за своей безопасностью, сколько за тем, что и кому могут сказать.

Мы просидели на кухне еще добрых три часа, обсуждая планы, и принимая решения. Пару раз к нам наведывался Кирилл, но видя, что гости уходить не торопятся, разобрал в гостиной диван и еще достал раскладушку с балкона. Предусмотрительный какой.

Ближе к десяти все разошлись по койкам, довольные друг другом, вечером и тем, что нашли выход из щекотливой ситуации.

Вечер переждали, теперь бы еще ночь выстоять!

ГЛАВА 6

– Он не слишком радуется незваным гостям, Дмитрий Сергеевич.

Они с Олегом стояли возле подъезда элитного многоквартирного дома, Дима чисто с профессиональной точки зрения, был под впечатлением. Не Москва конечно, но такой проект не строят, если нет спроса на жилье класса люкс. А тут все было по высшему разряду: подземный паркинг, серьезная охрана на въезде, удобный внутренний двор, пара магазинов, фитнес-клуб и сам дом с прекрасной планировкой, высокими потолками и роскошным ремонтом. На въезде их, кстати, пропустили только потому, что Дима приехал с Олегом, а тот гость частый, как и Таня видимо, и в сам подъезд их пустили по той же причине.

– Меня он давно ждёт, я уверен.

– И все-таки, надо было позвонить. – суровый, на вид, начальник его здешней охраны, смотрел на него с легкой насмешкой.

– Ты, Олег, не бойся, выбирать кого спасать тебе не придется.

– А кто сказал, что я собирался выбирать? – опять насмешливо уточнил тот.

Уточнить, что именно этим хотел сказать Олег, Дима не успел, лифт остановился на нужном этаже. И Саныч, в непривычной простой одежде, а не в костюме за штуку баксов, ждал возле открытой двери.

– Чего застыл? Или, думаешь, я тебя уговаривать зайти должен? – Дима зашел в просторную прихожую, а Олег остался в парадной, – Ты, Олежа, лучше в машине посиди.

– Как прикажет начальство. Вы там его только сильно не бейте, а то Татьяна Юрьевна и так, в последнее время, злая ходит.

– Мне тебя с лестницы спустить для разнообразия, что ли?

– Да все, все, ухожу.

– Ну-с, гость дорогой, – Саныч окинул его внимательным взглядом, – Зачем пожаловал?

– Поговорить.

– Поговорить? – и стало ясно, что узнать что-то, пока ему не промоют мозги, не удастся, – Не поздно то, говорить? Я тебе, когда еще предлагал «поговорить»? Ты отказался.

– Дурак был.

– А сейчас нет?

– И сейчас дурак, только без Тани жить не могу. И не хочу.

Мы прошли на кухню, очень просторную, не захламленную бытовой техникой, -все просто, но со вкусом и без изысков. Столешница из песочного мрамора, хромированная техника, полки, шкафчики и пол -все тоже в одной цветовой гамме песочных оттенков. Присел у барной стойки, Саныч занялся кофе, не прекращая при этом разговор.

– Ты, Дима, дурака свалял, хотя я тоже не лучше, знал же, что с девкой творится. Но права вмешиваться не имел ни тогда, ни сейчас.

– Значит не расскажете?

– Расскажу, но Танино доверие потеряю.

– Почему? Она искренне вас любит и уважает, -поймет.

– Нет, не поймет. – он поставил перед ним большую, дымящуюся свежезаваренным кофе, чашку и присел напротив. – Она не прощает, Дима, не умеет.

– А было кого прощать? Или Вы это на меня намекаете?

– Ты ж не единственный человек в ее жизни, и до тебя тоже были люди и после будут. Таня не злопамятная, но прощать не научена, нет в ней милосердия к глупостям других людей.

– Может уже скажете, как есть, что за история с матерью? А то загадками говорите, я-то не против в принципе, но не сегодня.

– Полина, мать ее, – тяжелый вздох, – она мужа своего очень любила, не всякая женщина так может. Они с Юрой познакомились еще до того, как он в армию пошел, а она ждала. Баба то красивая была, парней возле тьма вилась, но ей только Юра нужен был. Ты знаешь, я поначалу даже завидовал, что его так любят, моя вот жена так не смогла, и хорошо, наверное. Время шло, мы работали, они поженились, я тоже со своей Нелей в ЗАГС потащился, мы ребятенка сразу заделали, а вот они не торопились. Это уже потом мне Юра сказал, что Полина не хотела…

История упорно повторяется, так ему казалось. От слов Сан Саныча, холод по позвоночнику пробежал, Дима чувствовал, что хорошее в этой истории закончилось.

– Полина не хотела никого, ей все равно было на всех друзей, родственников, на Юрке она помешалась, свихнулась, называй, как угодно.

– Вы это имели в виду, когда сказали, что Таня нормально любить не умеет?

– Что ж ты торопливый такой, дослушай, а выводы сделаешь потом. Думаешь легко это рассказывать? – молча качнул головой: не нравилась Диме такая предыстория их с Таней семейной жизни, ох как не нравилась. – Юрка ничего замечать не хотел,– у него работа горела, семья строилась, дела у нас в гору пошли. В общем, как он там Полину уговаривал, что обещал не знаю, но она забеременела. Вот тут-то нам бы всем забеспокоиться и стоило, но бизнес, девяностые, в стране неразбериха,– того гляди все опять рухнет,– не заметили, как Полина в себя ушла, что в голове ее творилось один бог знает, но от ребенка она пыталась избавиться, причем к врачам не шла, все сама… народные средства. Потом пыталась… пыталась с собой покончить. Юрка, от гнева, чуть в дурку ее не запихнул, у мужика в голове не укладывалось, что она такое с собой и с ребенком сотворить могла. И на какое-то время все устаканилось, примирилось. Таня родилась, Юра души в дочке не чаял, лелеял, любил, позволял из себя веревки вить, я тоже не отставал. Девочка росла, все позабылось. Пока нам из школы не позвонили: Таня в обморок упала от переутомления.

– Какое переутомление?

– Мы тоже сообразить не могли, а вот врачи сразу заявили, что обратятся в социальную службу, если ребенка и дальше будут голодом морить.

– Бл*дь, да как же это так, Саныч? Господи! – ярость нахлынула волной, его аж со стула подбросило,– так захотелось вмазать кому-то, лишь бы успокоить все внутри и дослушать до конца.

– В голове не укладывалось. У нас обоих работа сжирала все свободное время, вдохнуть спокойно не удавалось, иногда неделями на объектах пропадали. А тут оказалось, что Полина съехала с катушек, дочку ненавидела, обвиняла, что та отняла у нее мужа, отняла его любовь и много еще чего ей в обвинение кидала. Таня маленькая была, а все прекрасно понимала. Но к матери тянулась, а отца начала сторониться, думала, так мама ее полюбит. Я, после того случая с обмороком, предлагал Юре Полину в психушку сдать, но он отказался, сам разберусь, сказал. Разобрался, Полина потом неделю из дома не показывалась, и с месяц ходила в очках, это в декабре то. С тех пор она угомонилась, старалась, чтоб дочка была накормлена, опрятно одета, но не счастлива. Для Тани существовал только папа, и он заменял ей всех и вся. Так и жили, пока у него рак не нашли. Эта тварь, даже тут Таню обвинить смогла, мол он отдал ей все свое здоровье, на работе угрохал, чтоб у любимой Танечки все было. Как же я ее ненавижу, суку эту, Дима, если б ты только знал…

Дима дышал с трудом, заставлял держать себя в руках, но чувствовал, что был на пределе. Ему хотелось рвать и метать, орать. Но еще ему хотелось воскресить эту тварь и убить самому, своими руками. Он не знал, что бывают такие женщины. Точнее, так-то он конечно знал, что бывают и алкашки, наркоманки, проститутки, те кто оставляет детей в детдомах, но с такими столкнулся впервые. А еще ему дико хотелось к Тане: обнять, утешить, хоть как-то показать ей, что он знает, что понимает…что никто больше не посмеет сделать ей больно.

Он вцепился в мрамор, но казалось от силы пальцев сейчас столешница бара крошками посыплется. А он глупый считал, что это ему с родителями не повезло. Идиот. Саныч, тем временем, достал из шкафчика коньяк, налил в чашки с кофе и продолжил рассказывать:

– Первое время, после похорон я думал, горе их обеих примирит, сроднит. Они обе любили Юру до безумия. Но зря надеялся, Таня храбрилась, старалась быть сильной, но что может сделать четырнадцатилетняя девчонка против родной матери? Полина перестала есть, пить, лежала только, ни с кем не говорила. Таня вокруг нее, как наседка бегала, оберегала ее как могла, никого близко не подпускала. А Полина будто жить расхотела, угасала медленно. А Таня за ней как…ты бы это видел Дима, – Саныч смотрел в стол, глаза не поднимал, – Она ее с ложки кормила, тогда и научилась готовить, а матери ведь не угодишь еще… Таня грохала все свое свободное время на мать, девчонка из сил выбивалась, стараясь все обеспечить матери, а той…плевать ей было. И тогда я решил вмешаться. Пришел к ним домой и велел Тане вещи собирать, хотел ее к себе забрать, но эта дрянь… в себя пришла как раз, дочери запретила, а мне пригрозила, что заявление накатает, якобы я к Тане пристаю с нечистыми помыслами. – Саныч сорвался, схватил зажигалку и сигареты, прикурил с третьего раза, и только потом смачно затянулся никотином. – Мне нужно было настоять на своем, разобрался б как-то, но Таню из ада этого бы вытащил. Но, дурак старый, о бизнесе подумал, о репутации.

– Очень хочется, Вам по морде дать. – заметил тихо Дима.

– А ты дай, Дима, мне хоть полегчает. У нее один я был, больше заступиться было некому, но спасовал, выбрал бизнес. А Таня сообразила, что раз я не смог, значит она сама себя спасать будет. Училась она хорошо, работать устроилась не у меня, кстати, за матерью следила, все старалась ей угодить. Готовила, убиралась, вся домашняя работа свалилась на ее плечи, а Полина могла только ненавистью и злобой ее обливать. Со мной Таня общалась, а тут и Кирилл у нее появился, мы к новой жизни все привыкли. Но потом что-то произошло, когда Таня в Москву уехала.

– Что произошло?

– Не знаю, так и не рассказала мне, но подозрения у меня есть. Когда Полину хоронили, на ней же блуза такая прозрачная была, белая, вам не до того было, ясное дело, а вот я новые шрамы на теле заметил.

– Хотите сказать, была вторая попытка суицида?

– Была… и Таня ее покрывала, а может и спасла. Порезы были продольные на обеих руках, глубокие, не то, что в первый раз. Тогда она чуть порезалась и ванную не заперла, а вот позже это была реальная попытка самоубийства. А теперь представь, что с психикой Тани стало?

– Ничего хорошего. Она к психологу не обращалась?

– Как приехала, ходила пару раз, но ей не понравилось, а заставить ее я не мог, пойми.

– Она Вас любит. – понимал, чего опасается Саныч, но на Таню нужно давить, иначе ничего получаться не будет, – Почему Вы позволили ей замуж выйти, почему не отправили на лечение.

– Она и тебя любит, Дима, но ведь не простила ни тебя, ни меня, ни свою мать, ни себя. А заставить… Таня умная и очень осторожная, когда мне позвонила и сказала, что возвращается, сразу поставила условие.

– Какое?

– Я не вмешиваюсь в ее личную жизнь, иначе она все бросит и уедет туда, где я ее не найду.

– У Тани нет таких навыков и связей, уж поверьте мне.

– У нее может и нет, а вот у Маришки есть.

– Ну да, а та Вам назло сделает все, что угодно.

– Да, что есть, то есть.

Диме хотелось выпить, а лучше хорошенько кого-то избить, чтоб, бурлившую внутри, злость унять.

– Таня поэтому детей не хочет, боится, что станет как ее мать?

– Дима, ты только подумай, что могла внушить маленькой девчушке эта сука сумасшедшая, подумай и представь, как Тане жилось, как ей думалось. Я всего не знаю, мысли читать не умею и ответить на все тоже не могу. А рассказал все только потому что тебя она любит. И если это как-то вам поможет друг друга понять, то мне все равно, что Татьяна меня знать не захочет, лишь бы счастлива была.

– Я ей ничего об этом разговоре не скажу, придумаю как выкрутиться.

– Она не дура, только в глаза тебе глянет, или мне, и все поймет,– это ж Таня.

– Да… это ж Таня. – эхом повторил он.

Не такого он ожидал. И в голове до сих пор не укладывалось, как такое могло произойти с маленькой и ни в чем не виноватой девочкой? Почему они эту чертову мамашу не убили сразу, почему не заперли в психушке? Разве не понимали к чему может привести такая ненависть к собственному ребенку?

Господи, бедная его девочка. Как же так, а? Почему ему не рассказала сама, -он бы постарался понять. Хотя, чего уж сейчас говорить, надо думать, что дальше делать, как исправлять все.

И Саныча тоже подставлять не хотелось. Дима видел, как у того глаза заблестели от сдерживаемых слез, стоило мужчине представить, что Таня исчезнет.

Но, кроме общей информации, Дима для себя нашел маленькую лазейку. Таня ведь не исчезла, не спряталась от него, так что никакие деньги бы не помогли ее найти. Значит, подсознательно она хотела, чтоб он, Дима, знал где она, чтоб мог приехать к ней и вернуть домой.

Он тешил себя этой мыслью, уговаривал себя терпеть, обдумать все. Еще тот поцелуй на парковке вчера, он был нужен им обоим. Дима прекрасно чувствовал желание любимой, слышал ее тяжелые вдохи, -то как она вдыхала его запах, сносило крышу и заставляло внутренне ликовать. Потому что только с ним она такая, только он ей был нужен и год назад, и сейчас. А значит у него не шанс, а огромная возможность вернуть ее доверие, ее веру и любовь. Ставки выросли, теперь, зная все это, но пока не зная всего, он начал более-менее понимать свою любимую женщину с другой стороны. И плевать уже было, что столько лет она молчала,– не важно сейчас это. Главное, Таню из болота прошлого вытащить.

Он видел в ней стержень, не пробиваемую броню, которой она окружила себя и практически пустила внутрь, но он все испортил. Теперь будет исправлять. У него появилась уверенность, что все наладится. Не будет как прежде, они другие теперь, но они будут вместе.

На какое-то мгновение он даже загордился ею: пройти через такой ад и остаться при этом хорошим человеком, не озлобиться, не ненавидеть весь мир за такую несправедливость, а стать прекрасной, умной, любящей, верной женщиной, от улыбки которой, весь мир у него внутри переворачивался.

Да, теперь он будет действовать по-другому, и ему понадобится поддержка, стратегически мощная поддержка, прямо-таки целая армия в виде двух-трех человек, не считая Саныча, который занял сторону Тани, а значит будет Диме помогать.

И начать, пожалуй, стоит именно со сбора потенциальных союзников в неравной борьбе за счастье отдельно взятой семьи.

Продумать все детали ему не дал зазвонивший телефон,– номер Тани,– и предчувствия завопили о катастрофически плохом итоге. Его самый главный противник в борьбе за их общее счастье.

– Привет, что-то случилось? – голос его выдавал, но плевать на это было. Она сама ему позвонила, а значит хорошего не жди.

– Да, нам нужно поговорить.

– Сейчас? – время было детское, всего половина восьмого вчера, но все равно странно.

– Лучше всего сейчас, да.

– Куда мне подъехать?

– Я буду тебя на улице, возле своего дома, ждать. – сказала это и отключилась. Олег, наблюдавший эту сцену, нахмурился.

– Потащит в парк, там людей тьма, жди беды, Сергеич.

– Без тебя понял, – рявкнул и сам уставился в окно машины. Они только отъехали от дома Саныча и теперь набирали скорость на проспекте, чтоб доехать быстрей.

Таня страхуется, вытаскивает его в людное место, чтоб реакция на ее слова была не такой бурной. К публичному проявлению эмоций его не приучили родители, наоборот всячески разными перефразированными предложениями втолковывали ему, что эмоции, какими бы они ни были, должны оставаться только его, ну можно проявить их в очень близком кругу людей, но не на глазах у чужих.

Когда они только начали встречаться с Таней, она этот его заскок просекла моментально, и приучала к минимальной публичности. Брала сама за руку на улице, могла поцеловать в губы, просто без каких-либо намеков на большее. А еще пользовалась таким его своеобразным воспитанием, когда хотела закончить спор в свою пользу, или его буйство пережить…тащила и решала некоторые вопросы только в местах где много людей: торговый центр, кафе, парк, или магазин,– не важно. Но так они могли говорить спокойно, не без того, чтоб Дима не сорвался на повышение голоса или рык, но плюсы в таких маневрах были, однозначно.

Он усмехнулся краешком губ. Его ждет что-то очень и очень нехорошее, именно для него. За себя Таня не переживала даже когда могла получить от него взбучку за что-то. Он выходил из себя, орал, кричал, мог что-то разбить, а потом сожалел, себе был противен.

Иногда он себя вопросом мучил: почему в тот злосчастный вечер, когда все у них рухнуло, они были дома, а не в ресторане, к примеру? Сам то конечно понимал, что публика бы их не спасла, потому что причина не только в его измене, но и в Танином молчании и утаивании.

Она должна была ему все рассказать, не молчать столько лет, а рассказать. И он злился на нее из-за этого гребаного недоверия, злился и не находил для нее оправданий.

Оба виноваты, как есть оба.

Он вышел из машины и направился к одиноко сидящей на лавочке молодой женщине.

Таня выглядела какой-то очень подавленной, немного испуганной и чертовски грустной. У него кошки за грудиной заскребли и захотелось головой об асфальт стукнуться, если ей от этого полегчает.

На самом деле, если не знать ее, и быть чужим человеком, то выглядит его любимая, прекрасно. В легком сарафане бледно-розового цвета, с распущенными волосами и чуть грустной улыбкой…в такую влюбиться на раз-два. И смотря на нее, ему казалось, что при каждой новой их встрече он влюбляется в нее заново, со всеми ее загадками, проблемами, несчастным прошлым. Для него она была и всегда будет самой прекрасной, самой идеальной.

– Привет, – она внимательно вгляделась в его глаза, снова грустно улыбнулась и подвинулась на другой край скамейки, освобождая ему чуть больше места.

– Привет!

Он сел и тоже смотрел ей в глаза, и от увиденного, второй раз за вечер, его пробрало холодом, зажало сердце в тиски, а голова поначалу отказывалась воспринимать слова говорившего.

Точнее, уши слышали слова, а вот понимания этих самых слов не было. Таня, будто, губами беззвучно шевелила. Бывает так, -у него точно,– что разум просто отказывается понимать то, что ему пытаются сказать.

***

Несколько часов назад.

Маришка всегда умела, парой фраз, сказанных вроде без какого-либо подтекста направить ее на путь истинный, так сказать.

Или это не Маришка, а сама Таня решила, что пора двигаться дальше? Начать что-то делать со своей жизнью правильное… и с помощью профессионала хотела наладить и не испортить то, что с таким трудом удалось сейчас ей с Кириллом построить.

Да, наверное, это так, иначе что бы она здесь делала?

На самом деле, ей тут не нравилось,– вся окружающая обстановка прямо кричала, что тут тебе всегда рады и готовы помочь. Несколько месяцев назад она была тут, разворошила гнездо воспоминаний и решила это дело прекратить,– такие сеансы психотерапии ей были не нужны.

Зато теперь, кажется, она готова, только страшно очень. Но себе она призналась: сама она не справляется.

Если абстрагироваться, то сам офис Чупикова выглядит вполне себе пристойно. Никаких вычурных стендов и кричащих надписей: «Мы тебя спасем» или что-то вроде этого. Спокойный тон краски на стенах,– нежно лавандовый; мягкая мебель,– в основном коричневая; книжные полки и сами книги. Рабочего стола нет, как такового, но есть очень удобное кресло, в котором и расположился муж ее одногруппницы, Люды. Они учились еще в этом городе, всего два курса, но всегда были в курсе дел друг друга.

Собственно, поэтому Таня и обратилась именно к Чупикову: знакомой она доверяла и еще поискала информацию в интернете,– отзывы хорошие, -пара наград за достижения в семейной психологии. Специалист, что несомненно радует.

В первую встречу она даже немного опешила. Выглядел Леонид Вадимович не, как психотерапевт, скорей как баскетболист. Ростом выше двух метров, с хорошей спортивной фигурой, в костюме, рубашке с галстуком и очках в тонкой металлической оправе. При этом, черты его лица были излишне мягкими, особенно губы и невыразительные светло серые глаза. Странная внешность и странный человек. Так вот, впервые зайдя в этот кабинет, она растерялась и не знала куда себя деть, но ей дали выбор: кушетка, кресло, а можно сесть на пол, там лежит очень мягкий ковер. На вопрос, а где же расположится сам Леонид, ей сказали: «куда придется, главное -ваш комфорт».

Она заняла кушетку, но не легла и, полусидя попыталась комфортно устроиться, стараясь не обращать внимания на внимательно следящего за ее действиями мужчину.

Потом они говорили…и сейчас, спустя почти восемь месяцев после их последнего сеанса, она снова умостилась на кушетку, а он опять наблюдал за ее действиями.

– Что такого случилось, что ты опять решилась прийти, Таня? – он первым нарушил обоюдное молчание и войну взглядов.

– Кирилл теперь живет со мной, – легко сорвалось с губ, но совсем не то, что она собиралась так долго, настраиваясь, идя сюда, сказать.

– Ты хотела обсудить именно это? Кирилла? Или, может быть, причина в твоем муже?

– Вам то откуда знать? – она сильно удивилась его ответу.

– Таня, вы с Людой учились в одной группе, и Завьялов не умеет держать язык за зубами.

– Хм, ясно, он как всегда болтает обо всем, что видит, -в университете было тоже самое, – весело начала я.

– Юмор, – он смеется, перебивая меня, – эффективный способ избежать мыслей о том, как на самом деле болезненна твоя жизнь.

– Может поговорим о чем-то другом? Но спасибо за поддержку, очень жизнеутверждающее заявление.

– Сарказм, – хмыкнул,– та же цель: попытка избежать разговора.

– И чего же я пытаюсь избежать?

– Правды, что теперь ты другая, что у тебя есть тайны даже от себя самой, что ты способна хладнокровно сделать другому человеку больно, прими это, или сойдешь с ума от постоянного недосыпания, – в голосе душки-великана прозвучало явное предупреждение, – Когда ты позвонила и попросила о встрече, ты сказала, что плохо спишь из-за кошмаров. Что тебе снится?

– Это сложно объяснить…

– Таня, это ты позвонила и это ты попросила помощи. Не я, а ты. Поэтому расскажи все как есть, – он показал на себя, – Моя работа помочь тебе, а не осуждать, расскажи.

– Вы давите на меня, – мне действительно казалось, что меня на кушетке раскатал своеобразный бульдозер, весом в пару тонн.

– Мы уже говорили об этом в прошлый раз, помнишь? – я неуверенно кивнула, -времени много прошло, -мало ли о чем мы там говорили, – Что на тебя надо давить, иначе через твою стену отчуждения не прорваться никому.

– Как вы, психологи, любите это выражение: «стена отчуждения».

– Хватит! – от прозвучавшего холодного, как самый жуткий мороз, голоса, все напускное веселье слетело в миг, – Расскажи про сон, Таня.

Я вдохнула побольше воздуха, а потом на одном выдохе выпалила:

– Мне снится девочка… я подсознательно знаю, что она моя…а потом, потом я уже где-то нахожусь, там влажно и мокро, но безопасно и тепло, – опять судорожный вдох, – Затем вижу свою маму, она беременная, лежит на…на гинекологическом кресле, ее чистят, и снова я где-то там внутри, мне становится страшно, что-то приближается ко мне, а затем…я, я…

– Что… ты?

– Умираю. –глянула в глаза Леониду, он смотрел на меня всего мгновение, а потом продолжил писать что-то в своем блокноте, кивая в такт своим мыслям.

– И что ты ощутила, когда наконец поняла, что на самом деле тебе снилось?

– Не понимаю, о чем вы.

– Ты пытаешься закрыться, это нормально. Но мы оба знаем, что тебе снилось, как твоя мать делает аборт, то есть не дает родиться именно тебе. И я спрашиваю, что ты почувствовала, когда поняла свой сон до конца.

– Это было облегчение, – глухо выговорила, – Мне стало легче от мысли, что я могла не родиться, что мама не сошла бы из-за этого с ума, что папа не заставил ее, а смирился. Мне стало от этого легче.

– Тебе не кажется, что ты переносишь ситуацию со своим абортом на этот сон? Тешишь себя мыслью, что поступила правильно, но при этом ощущаешь вину за содеянное?

– А я разве не виновата?

– В нашу последнюю встречу, я уже говорил тебе, что ты поступила правильно. Ты не готова к появлению своих детей, у нас еще много работы, и, если бы ты родила, – видно было, что ему не хотелось заканчиваться фразу, но он все-таки ее договорил, – у твоего ребенка матери бы не было. Была бы озлобленная, недовольная женщина, которая родила нежеланного ребенка, но матерью ты бы не стала.

– Понимаю.

– Ты решила для себя, чего хочешь от наших сеансов?

– Хочу избавиться от этого груза, стать нормальной, возможно…возможно вернуться к мужу.

– Ты его любишь? Действительно любишь? Или это из-за ощущения свободы? Он был первым, кого ты пустила к себе, когда вырвалась от матери, вы поженились сразу после ее смерти. Ты уверена, что вообще его любишь?

– Да что Вы понимаете? Как можно его не любить? Конечно, я уверена, он -все для меня, часть меня самой, и без него я медленно погибаю, становлюсь не живой, а какой-то искусственной. Как Вам такое в голову пришло? – возмущение клокотало внутри, доводя ее до бешенной злости, руки затряслись, а на глаза навернулись обидные злые слезы.

– Ты вышла замуж, потому что тебя было некому остановить.

– Неправда!

– Твоя мать умерла и ты почувствовала радость от этого, стала наконец свободной от нее, от ее ненависти…и тебе просто захотелось чего-то хорошего для себя, а твой муж, он хороший.

– Все не так, я влюбилась в него еще до всего этого, он прекрасный, понимающий, любящий, а еще удивительно нежный и настойчивый одновременно. С ним я нашла себя, с ним мне невообразимо хорошо, с ним я становлюсь лучше. Да, у нас все было не так, как у всех, но и мы с ним не как все, он особенный для меня, понимаете? Особенный.

– В этом все дело? Как только заходит разговор о вас двоих, ты, спустя год, как отдельно живешь от него, все равно продолжаешь говорить «мы». Не он, и я, а «мы»! Скажи, ты простила его за то, что он был с другой?

Напоминание об измене укололо в самое сердце, вскрыло нарыв, и горечь от обиды, можно было прочувствовать на языке, можно было вдохнуть ее с воздухом в легкие. Но, если трезво оценить ситуацию, если отбросить обиду и эмоции, и откровенно признаться себе…

– Да, я простила, но не забыла насколько это бывает больно, когда…когда любимые ранят хоть и не намеренно.

– Не намеренно?

– Дима просто был зол на меня, я это понимаю, а девочка подвернулась под руку. Также понимаю, что никаких чувств он к ней не испытывал. Вы мужики, вообще, можете сексом заниматься просто так, особо не заморачиваясь эмоциональной составляющей.

– А если бы он ее полюбил, что тогда? Простила бы?

– А за любовь разве надо прощать?

– Так значит, если бы он влюбился в другую, ты бы его отпустила?

– Да, наверное, да.

– Считаешь себя недостойной для него? Почему? Из-за ребенка?

– Я лишила его такой возможности, даже не сказала.

– Ты ведь понимаешь, что он бы сказал рожать и ты бы родила, а потом возненавидела и себя, и его, и ребенка тоже?! Удивительная черта у всех женщин,– это мое профессиональное наблюдение, -вы всегда берете на себя вину, хотя там и брать нечего.

– Поясните.

– Ты поступила правильно, не могу сказать, что сделай так женщина не с таким прошлым как у тебя, я бы нашел правильные слова для ее поступка. Но, так сложилась твоя судьба, что ли, таковы обстоятельства твоего прошлого, что ты должна была подумать в первую очередь о себе и будущем этого ребенка, и только в последнюю очередь подумать о своем муже. Прошлое не вернешь и не исправишь,– единственная ошибка твоя в том, что ты сделала и сразу спряталась от мужчины, которым так сильно дорожишь. Спряталась, а теперь жалеешь…потому что знаешь, что он может тебя не простить и не понять.

С каждым произносимым словом, Таня понимала, что теперь ей предстоит сделать. И верность принятого решения давила на нее как тот самый бульдозер, но теперь он раскатывал на тонкий пласт ее собственное сердце, делая невыносимо больно и мучительно, до судорожно сжатых кулаков и зажмуренных глаз.

– Тебе нужно найти в себе мужество и рассказать все мужу, иначе…

– Он меня не простит. – она была в этом убеждена, не того склада, Дима, человек. И виновата действительно только она сама, потому что говорить такие вещи нужно сразу, а не спустя год.

– Лучше так, Таня, чем жить в одиночестве. Ты сама себя простишь, ты уже начала это делать, поэтому и видишь такие сны, а он…может не сейчас, но тоже рано или поздно последует твоему поступку и простит.

– Рано или поздно? Не думаю, что мы вообще сможем быть вместе.

– А при чем тут вместе?

– А разве для того, чтоб он простил, мне не нужно быть рядом?

– Ты простила его задолго до его приезда, разве для этого понадобилось его присутствие?

– Нет, не понадобилось.

– Вот и я о том же, расскажи ему все, а потом через день приходи сюда, и мы снова поговорим, – он помог подняться мне и проводил до дверей кабинета, – Мы должны разобраться с твоей матерью, подумай о ней и не сопротивляйся своим эмоциям. Совершенно нормально желать смерти своему мучителю.

– Даже если этот мучитель моя родная мать? – обернулась, внимательно разглядывая этого великана заучку, – его ободряющий взгляд вселял в меня уверенность.

– Да, Таня, даже если этот мучитель твоя мать.

– Спасибо.

– Жду тебя через два дня.

Каждый раз, выходя от психотерапевта она ощущала какое-то внутреннее отупение, или скорей, эмоциональное перенасыщение. Самое поразительное в том, что понимание того, что ей говорил Леонид к ней всегда приходило, стоило только выйти из здания на улицу. Увидеть, спешащих по своим делам людей, проезжающие машины, ощутить дуновение теплого ветра и узреть умопомрачительные цвета заходящего солнца означающего, что еще один день прожит ею не зря.

Так, восемь месяцев назад, выйдя отсюда впервые, она поняла, что люто ненавидит свою мать, что рада ее смерти и что в такой реакции нет ничего плохого, что она сама не плохая, из-за этого. Но потом все опять вернулось и она снова стала считать себя отвратительной, но уже из-за аборта, из-за убийства.

И сейчас, бредя по наступающим сумеркам родного города, она с волнением и все нарастающим ужасом ждала встречи с тем, перед кем действительно так сильно виновата.

Леонид верно заметил. Она простила его, причем давно. Ей хватило мужества признаться себе: если бы она тогда не сбежала сюда, если бы он не поднял вопрос о детях, Таня бы приняла его. Кто-то посчитает, что это неправильно. Но плевать на всех остальных. Это их мир, их семья и их отношения.

Она любит так, что дышать без любимого мужчины больно, что каждая, проведенная вдали от НЕГО минута становится пыткой, невыносимой агонией; так, что начинаешь меняться, что замечаешь в себе ревность, ненависть к тем, на ком его взгляд задерживается дольше, чем на две минутки.

Помешательство ли это? Возможно. Любовь ли это? Определенно, да! Нормально ли так ощущать, чувствовать? Не ей судить, но и суждения других ничего уже давно изменить не могут.

Она любит его так, как умеет, как чувствует на самом деле,– без притворства. И не уверена, что кто-то сможет полюбить его так же сильно как она сама.

Но… так бывает, что любви недостаточно.

***

Сейчас

И так бывает, что, смотря в любимые глаза своего мужчины, ей приходится рушить его мир, но все равно продолжать говорить ему правду, потому что она знает, теперь знает, что без этого они не смогут жить дальше, не важно вместе или порознь, они просто не смогут жить без доверия, без правды.

И говоря об аборте, Таня видела неверие в глазах Димы, видела дикий ужас, который накрыл его после ее слов, а также видела, как что-то теплое и такое родное в его глазах погасло, стоило ей замолчать. Она пыталась подобрать правильные слова, как-то смягчить для него все, но разве такое вообще возможно?

Она ждала от него хоть какие-то слова, ждала бури, криков, обвинений. Но не ждала молчания. Непонимания, да. Но только не молчания.

Дима смотрел ей в глаза, все искал там что-то, надеялся увидеть,– правда Таня не понимала, что именно. Он даже наклонился к ней ближе, рассматривая ее так, будто видел впервые в жизни, возможно, так и было на самом деле. Только с каждой секундой его молчаливого порицания и мороза в глазах, она умирала, корчилась в муках.

Вдруг он резко отскочил от нее, будто она прокаженная и тихо произнес:

– Ты не имела права решать одна.

Он заговорил, а она поежилась от такого безразличного холода в его голосе. За столько лет, он впервые заговорил с ней так.

– Я знаю, но я не могу исправить прошлое, Дима. – она пыталась взять его за руку, но он дернулся прочь от нее.

– А есть что исправлять? Ты в один миг перечеркнула все наше прошлое, самостоятельно все решила, а теперь просишь прощения? – он говорил тихо, спокойно, но лучше бы он кричал.

– Я не прошу прощения, Дима, не за то, что сделала.

– А за что тогда?

– За то, что молчала столько времени.

– Ты убила нашего ребенка, но не считаешь, что поступила как последняя дрянь? – он вскочил и начал на нее кричать, и плевать было на прохожих, которые на них косились кто с любопытством в глазах, кто с осуждением. – А я, дурак, думал, что это я дел наворотил. Думал, что вина на мне, что надо было Саныча слушать, что надо было заставить тебя о своей матери говорить. Но ты такая же, да? Такая же сука сумасшедшая. Как ты могла так поступить с нами, Таня?

Он все что-то говорил, неверяще качал головой и так разочарованно на нее смотрел, что хотелось пойти и броситься с крыши к чертовой матери, лишь бы не чувствовать лавину накатившей боли от его слов.

Сердце пропустило удар, а затем взорвалось ужасающей болью.

Эти его слова обрушились на нее новым приступом боли в сердце. Такой пульсирующей, будто живой. И она становилась все сильней, накатывая, поглощая всякие мысли, вымещала из ее головы все правильные слова, то, что ей говорил Леонид, то что думала она сама. В мыслях звенело только одно: «И чем ты лучше, чем твоя мать?», сказанное самым любимым голосом на всей земле.

И эта мысль вытянула из запертой в очень-очень маленькой коробочке, в самом дальнем уголке ее сознания, практически выгравированное на ее костях воспоминание.

В день, когда она пришла домой из университета,– на работе у нее был выходной, и она поспешила домой, – сердце от чего-то было не на месте. Как обычно дома было тихо, но тишина была тревожной и еще только, зайдя в квартиру, ей сразу захотелось сбежать, очень далеко и очень надолго.

Поддавшись страху, даже не раздеваясь, она позвала маму,– в ответ тишина, только неясные хрипы слышались из кухни, и Таня побежала туда…поскользнулась на чем-то мокром и слизком, разлитом по полу. Испачкала светлое пальто в бордовой жиже, но ей уже было не до того, взгляд зацепился за ужасающую улыбку матери. Та сидела на полу кухни, облокотившись о кухонный гарнитур, в луже собственной крови, рядом валялся нож.

Мама была такой бледной, губы приобрели неестественный синеватый оттенок, но кривились в улыбке.

Таня подбежала к ней, схватила кухонные полотенца и начала суетливо перевязывать порезы на руках матери, стараясь затянуть ткань как можно туже. Вызвала скорую, но не сказала о попытке суицида.

– Ты так на меня похожа, – слова, произнесенные с непривычной теплотой, ее очень напугали, – Я вижу это в твоих глазах, ты такая же как я, сумасшедшая. И сердце разделить сможешь только на одного и не больше, даже не пытайся.

– Тебе нельзя говорить, помолчи, врачи уже едут. – Таня говорила тихо, помогла матери опереться на себя, и окровавленными руками обнимала ее, укачивая как маленького ребенка.

– Слышишь? Ты такая же как я, не тешь себя иллюзиями, что ты другая, что ты лучше меня. Ты такая же как я, запомни!

Больше они не говорили, просто сидели на полу кухни, медленно раскачиваясь.

Уже когда маме наложили швы, а Таня сняла с карточки большую сумму денег, чтоб положить врачу в карман пухлый конвертик и мать не оформляли в отделение психиатрии, она для себя решила, что с нее достаточно. И на мать она совсем не похожа, ни капельки!

Через неделю, убедившись, что жизни матери ничего не угрожает, Таня уехала в Москву доказывать самой себе и матери заодно, что она совершенно другая.

Доказала, только непонятно что и не ясно кому.

И произнесенные Димой слова, словно удар под дых, разрушили ее до основания, пропитывая болью каждую клеточку, каждую кровиночку, каждую мышцу. Даже воздух ,казалось, сладко пахнет только что пережитой мерзостью. Сладковатый, приторный до тошноты, будто ядом пропитанный запах наполнял легкие.

Мне хотелось что-то сказать ему, вымолвить хоть слово в свою защиту, но сил не было. Могла только молча смотреть и пытаться дышать через раз, чтоб не ощущать мерзкого послевкусия боли от его слов.

Неважно уже было, что она простила его. Важно то, что ОН ее не простил, этим самым отобрав надежду на их совместное будущее.

А раз так, значит ей нужно встать и уйти домой. Сжать кулаки покрепче, чтобы не кинуться к нему, не упасть на колени и не рыдать, прося прощения.

Она обойдется без унижения,– и так все кристально ясно.

Его жизнь там, в Москве, а ее тут. И она не имеет права впадать в депрессию, апатию и тому подобное, потому что у нее все равно есть семья,– для них она была и остается любимой, в них найдет понимание и поддержку и сама должна быть сильной.

Саныч, Кирилл, Олег, Маришка с Ильей, – это ее семья теперь и ради них она будет продолжать ходить к Леониду, будет ломать себя и строить, точнее отстраивать по-новому.

Ведь только что, за ее спиной остался человек, ради которого она сама чуть не сломала себе и своему не родившемуся ребенку жизнь.

Маришка была с ней в клинике тогда, держала за руку и ошибочно полагала, что она, Таня, делает все из-за мести. На самом деле, Таня боролась сама с собой. В ней боролось желание дать своему мужчине все, что он попросит и не важно, что он сделал, главное, что он не переставал её любить. А вторая часть ее требовала подумать и представить во что превратится жизнь ребенка, которого она уже не воспринимает как своего, а про себя говорит «ЕГО ребенок», -будто к ней это дитя и вовсе никакого отношения не имело.

И Таня все сделала правильно!

Правильно!

А то, что идет к своему дому, еле сдерживая рыдания, что руки трясутся, а ноги ватные, что она не замечает холодного майского дождя, не слышит громовые раскаты, не видит, как бьет молния где-то далеко,-неважно.

Этот холод дождя стал ее спасением, он заморозил вулкан боли внутри и оставил только звенящую пустоту и тишину, принес ей невиданный до этого покой.

Неизвестно, куда бы она пришла в итоге. Но, почувствовав на своих плечах горячие крепкие руки, застыла и радостно обернулась, потому что вмиг всколыхнулась надежда: догнал, попробует понять, не отступит.

Только за ее спиной стоял Олег и что-то пытался ей сказать, перекрикивая шум грозы.

– Дура ты, Танька, как есть дура!

Он подхватил ее на руки и понес к машине, попутно говоря с кем-то по телефону:

– Нашел я ее, не ори. Сейчас домой повезу. – и уже усаживая ее на заднее сиденье громадного джипа: – Молись, чтоб она не заболела, не посмотрю на контракт и наваляю так, что мать родная не узнает.

Молча накинул ей на плечи свой пиджак, начал растирать руки, плечи, спину. А она ревела, стараясь не сильно всхлипывать, но получалось отвратительно. И Олег, видя такое ее состояние прижал к себе и позволил завыть в голос, выпуская всю ту боль, что она судорожно пыталась заглушить внутри себя.

И все-таки, у нее есть семья!

ГЛАВА 7

Объективно он понимал, конечно, что в своей вспышке гнева наговорил много лишнего Тане. Понимал. Да только, черт возьми, она не имела права скрывать от него такие вещи и уж тем более не имела права решать все сама.

Будь у него выбор или возможность исправить то, что сейчас наговорил, он бы конечно исправил, но все равно постарался бы другими словами ей сказать, что нельзя так поступать с теми, кого любишь, если вообще любишь.

Дима брел по парку, куда совсем недавно от него ушла жена, шел под дождем, и этот самый холодный проливной дождь смывал всю ту боль, что полчаса назад выедала кислотой внутренности, сжигала мышцы, кости, кровь…все абсолютно.

Разве любовь вообще должна быть такой?

Сейчас ему хотелось только одного: пойти к Тане, обнять ее, признаться, что сильно погорячился, говоря все это, прижаться головой к ее груди и слушать как бьется ее сердце. Тихо, размеренно и только для него.

Правда, сейчас такой расклад уже невозможен.

Ему не забудут, как полчаса все ее близкие не знали, что с ней и где она. Как Олег вмазал ему под дых «за Таню», как потом звонил Санычу и просил прислать кого-то из ребят к Диме, а сам ломанулся искать его жену.

Он сам не сможет забыть эти минуты никогда и ни за что. Они будут ему напоминанием, что его слова ранят ее не меньше, чем его самого ранят ее поступки.

Уже позже, после звонка Олега, когда Таня благополучно нашлась, Дима понял, что на самом деле был уже на пределе.

Такой предел возможностей есть у каждого, а его на ладан дышит уже давно, еще чуть-чуть и он сломается, позорно сломается и позволит этой женщине делать все, что угодно. Приползет к ней на коленях и сделает все, что угодно, лишь бы быть с ней.

Кто-то может сказать, что такой вариант подкаблучника очень даже не плохо звучит. Но только не для них с Таней. Дай ей волю, и она спрячется, закроется, захлопнется и фиг потом ее из этой раковины вытащишь.

Сейчас именно так и происходило. Ее психолог заставляет выходить из зоны комфорта в другую зону и решать проблемы, а не бежать от них. Бесспорно, – это отличный вариант, только практика показала, что для Димы это слишком… Слишком много всего и сразу. Сорвало кран и дерьмо полезло как из рога изобилия, бл*ть. Молодец, ничего не скажешь.

Где-то в подкорке гуляла мысль, что так и заставляла все холодеть внутри, а в голове что-то взрывалось, стоило только представить, ЧТО именно Таня могла сделать за эти гребанные полчаса.

Самоубийство.

Страшное слово, самое ужасное во всем, мать его, мире!

Диме представлялись картины в голове: Таня и много крови…Таня…девятиэтажка и много крови на асфальте.

Тут не то, что кровь в жилах стыла, ноги переставали держать и сердце замирало на миг, а потом неслось с такой скоростью, что пульс набатом отдавался в ушах.

Наверное, он идиот, по-другому сложно назвать человека, который мог вообще такое предположить, но… У нее слабая поврежденная психика, а он добавил в копилку ее страхов еще парочку, теперь уже, связанные только с ним лично, не касающиеся ее матери.

Имбецил! Идиота кусок!

Как можно было сказать такое?

Неужели нельзя было перенести встречу? Неужели не понимал, на самом деле, что может наговорить, когда себя контролировал с трудом?

Пожалеть ее хотел? Пожалел, молодец! Возьми с полки пирожок, пусть он будет с мышьяком, сука!

И что мы имеем в сухом остатке?

Середина ночи, ты в парке гуляешь под дождем, сзади за тобой плетутся двое здоровенных мужиков из охраны, и все тоже мокнут с тобой на пару. Таня дома, непонятно в каком состоянии, но Олег, когда звонил, был зол. Спрашивать, знает ли Саныч и Кирилл, не было смысла, сейчас это единственные люди, которые и в самом деле должны быть с ней.

Одна и та же ошибка второй раз подряд. Как показала практика он не просто идиот, он идиот в квадрате.

Только с ней. Всегда только с ней он не может держать себя в руках, только с ней все чувства и эмоции всегда на пределе, на пике. Только с его Таней, он не может контролировать себя, всегда эмоции держат верх над разумом, а не наоборот. Таня в этом плане была совершенно другой.

Совсем. Всегда продуманная, часто спокойная и даже немного безразличная, хоть это было неправдой. В ней, как и в нем самом тоже бурлили эмоции, только у нее такая адская школа жизни за плечами, что выдержка выкована из титана, а он свой ад только сейчас проходить начал и пока уроки идут ему не в прок, а совсем наоборот.

Возвращаясь к тому, что Таня всегда поступала обдуманно, если не считать замужества, то делая аборт тоже предположила все возможные варианты развития событий и приняла объективно верное решение.

Сейчас остыв, проанализировав вновь все, что ему поведал Саныч, Дима наконец понял саму Таню. Понял ее поступок. Понял, но пока что не принял и возможно никогда не сможет принять. Но, в данном случае, тоже не видел для Тани другого пути.

Этот ребенок бы стал его, не ее или их, а именно его. Несмотря на любовь к Кириллу, к Илье,– к своим детям она была не готова. Хотела ли она их вообще? Вопрос не в этом. Готова ли она впустить к ним с Димой в семью еще кого-то, кроме Кирилла, Саныча?

Сейчас определенно нет … и тогда тоже.

Когда-то давно, еще во времена учебы на курсе психологии они обсуждали иррациональные страхи, ставшие своеобразным блоком на сознании. Эти страхи не поддавались рациональному мышлению, то есть обычной логикой нормальной для большинства людей, не разрушались и не корректировались.

Но еще Дима точно помнил, что также должен присутствовать травмирующий фактор, который эти страхи усугубляет и не дает с ними бороться традиционными методами. Если предположить, что таким фактором для Тани стали, собственно, рождённые дети… Дело дрянь, и это, мягко говоря.

Рассуждал об этом, пока шел обратно, пока отогревался в машине, а затем и в гостиничном номере.

Все думал и думал.

Только эти самые думы были отвлекающим фактором или скорей напоминанием, что пригвоздило его к спинке стула гвоздями и не давало сдвинуться с места в направлении Таниного дома.

Кажется, такого права, свободно приехать к ней, он сам себя лишил несколько часов назад.

Только и в номере отеля, пусть и класса люкс сидеть было невыносимо.

Показушная роскошь внутренней отделки раздражала неимоверно. Вся эта позолота на лепнине, много зеркал, мебель из мореного дуба, репродукции картин маринистов. Несколько комнат, выдержанных в стиле венецианской роскоши…тошнотворно до дурноты, отвратительно.

Все в мире сейчас было отвратительным, и он сам в первую очередь. Ощущал себя мерзким, никчемным ублюдком, хотя мать родила его в браке, так что, чисто с фактической точки зрения ублюдком он не являлся.

Охрана оставалась за дверью в общей гостевой, а он был в спальне, когда услышал, как зазвонил мобильник.

«Абонент Танюшка».

В миг ком встал в горле, губы пересохли, сердце прострелило мгновенной болью, отголоски которой прокатились по всему телу волной боли, ноющей, противной, мерзкой, как и он сам.

– Таня? – стоило только нажать на зеленую шашечку на сенсорном экране, поднести телефон к уху, и в нем все снова замерло, внутри оставалась только боль вперемешку с виной, пришлось прокашляться и повторить, – Таня?

– Это я.

– Кирилл? – переспросил, сильнее сжимая телефон, ноги позорно перестали его держать. Господи! Только не это! Прошу только не со мной!

– А ты думал, кто? – зло спросил мальчишка, – Тебе нужно сейчас к нам приехать.

– Таня… она в порядке?

– Была бы она в порядке, позвонила бы сама. Тебе нужно приехать, с тобой тут побеседовать хотят.

– Кто хочет?

– Да уж не Таня, ее седативными сейчас доктор собирается накачать. А у нас есть для тебя пара слов.

На этом разговор закончен.

Дима, будь он не дураком,– но за сегодняшний вечер он и так выяснил, что он идиот, -никуда бы не поехал. Провокация, чистой воды. Но собрался за минуту и рванул вниз, к машине.

Ребята из охраны не сказали ему ни слова, но смотрели не то, что не одобрительно, кажется мысленно, они его убили всеми известными им способами с особым изощренным старанием, выполняя манипуляции крайне старательно.

Дима читал ненависть в их глазах. Читал там злость, недоумение, что их Татьяна Юрьевна могла выйти замуж за такое ничтожество, читал по лицам даже нескрываемое презрение к нему, к их клиенту.

Будь на его месте кто-то другой,– морда кирпичом и все тут,– но он практически свой человек, ему можно и выказать неуважение, показать эмоции.

Так бывает… Так бывает и сейчас главное, -пережить, переждать, когда накал спадет. Вот тогда можно будет все, как следует обдумать.

Пока ночные огни проносились в окнах машины и уже знакомые улицы были совсем близко, Дима поймал себя на том, что смирился. Чувствовал в себе смирение с ситуацией в целом, и ощущал смирение и с абортом Тани.

Еще совсем недавно он и подумать не мог, что сможет не простить пока что, но уже быть готовым к такому шагу, а сейчас ощутил в том месте, где совсем недавно ныла душа, тлела боль, выедая кислотой все внутри него, была пустота.

Гулкая, тягучая, ждущая, чего-то, пустота. И чего она ждала? Новой волны боли? Или же ждала чего-то радостного, теплого, сладкого и тягучего, как мед акации, что так любит Таня?

Когда позвонил Кирилл с номера Тани… Те пару секунду, когда Дима не знал жива ли она, а точнее считал, что своими руками сломал Таню, своими руками толкнул ее к смерти… Боже! Если б он окончательно поседел за какие-то секунды, он бы не удивился этому совершенно.

Машина даже остановиться до конца не успела, а он уже летел в подъезд, бежал по лестнице, потому что ждать еще и лифт сил не было.

Ему нужно было удостовериться, что Таня жива. Это казалось первостепенно важной задачей, жизненной необходимостью.

Звонить в дверь не пришлось.

На лестничной площадке стояли Кирилл и Саныч. Второй что-то тихо выговаривал напуганному мальчишке.

Саныч выглядел постаревшим, лицо посерело, глаза блеклые, от былой статной осанки не осталось ничего. Он будто в росте уменьшился.

На Кирилла смотреть и вовсе было страшно. Глаза лихорадочно сверкали то злостью, то паникой, волнением и еще безграничной любовью и верой. В кого именно эта вера и любовь, спрашивать глупо. Только один человек во всем свете мог быть достоин такого слепого обожания и волнения.

– Кто тебя просил, а? Ты совсем сбрендил? – Саныч прекратил шипеть на парня, стоило ему только заметить Диму.

Когда его заметил и Кирилл, Дима замер на ступеньке. В ушах снова зашумело, стоило только в глазах парня увидеть дикий страх.

– Таня где? – еле сумел выговорить он, обращаясь сразу к обоим мужчинам.

– А ты ее добить, что ли, пришел, чтоб не мучилась, бедняжка? – полыхнул злостью Саныч и двинулся к Диме, сбросил руку Кирилла, который пытался его остановить. – Какого черта между вами произошло? Ты, гнида, что наделал? – Саныч схватил его за отвороты рубашки шибанул об стену, – Я спрашиваю, какого хрена ты ей наговорил?

– Отвали от него, Саныч. – на площадку из приоткрытой двери выглянул Олег, – Добром прошу, хватит с нее на сегодня потрясений.

Саныч недовольно покосился в темноту коридора за спиной Олега, отпустил Диму и презрительно сплюнул от отвращения всей ситуации, пошел в квартиру, полностью распахнув дверь, отпихнув с дороги Олега, наблюдавшего за шефом слишком пристально.

– Слышь, доктор, ты бы нам еще чего для сердца оставил, не нравится мне Сан Саныч, как бы еще ему врача вызывать не пришлось. – проговорил Олег, при этом не спуская внимательного взгляда с Димы.

– Олег, я Вам выпишу рецепт, только уж Вы сами проследите чтоб принял все Ваш начальник, а Татьяне через пару дней сам все дам, пусть придет ко мне, как договаривались. – голос был Диме не знаком, а когда на площадке показался двухметровый детина с очень умными проницательными глазами, он даже опешил несколько. – У нас новые действующие лица?

– Леонид, знакомьтесь, Дмитрий Сергеевич, мразь последняя. – любезно проговорил Кирилл и протиснулся мимо мужчин в квартиру.

– Так Вы, значит, муж Татьяны Юрьевны, признаться, давно хотел с Вами познакомиться, – мужчина протянул руку, Дима машинально ту пожал и кивнул, – Пожалуй заходить к Татьяне Вам не стоит.

– Почему, она в порядке? – голос подвел, выдавая волнение и страх, а внимательный взгляд серых глаз заметил даже неожиданно заслезившиеся глаза.

– В ближайшее время Вам вообще лучше не попадаться ей на глаза. У нее был нервный срыв после разговора с Вами, признаться я сам ее подтолкнул к этому, но право слово, не ожидал от Вас такой реакции. Вы разочаровали меня.

– Простите, а Вы, вообще, кто? – грубо перебил Дима.

– Я, Чупиков Леонид, психотерапевт Вашей практически бывшей жены, думаю после сегодняшнего, этот вопрос решен однозначно.

– Не понимаю, о чем Вы.

– Ну как же, голубчик, – мужчина снисходительно похлопал его по плечу, – Татьяна очень умная и решительная женщина и раньше тянула с разводом, потому что еще надеялась хоть в глубине души, на примирение с Вами. Но Вы ясно выразились сегодня, я бы даже сказал предельно и слишком откровенно выразились. И пусть сейчас она еще не до конца ясно мыслит, но уверяю Вас, к концу недели Вы будете абсолютно свободны от всяких обязательств по отношению к Татьяне.

– Это бред какой-то! Кто Вам дал право решать за нее? – рыкнул сквозь зубы, намереваясь ворваться к Тане в квартиру, но натолкнувшись на тяжёлый взгляд Олега, отступил на шаг назад.

– Как лечащий врач, могу точно утверждать и прогнозировать ее поведение после пережитого. Вы довели ее до истерики за какие-то минуты, а я пытался сделать это часами. Воистину только самые любимые и дорогие способны словами ломать жизни.

– Хотите сказать я ее сломал?

– Что Вы, нет! – Дима ощущал себя душевно больным, настолько нереальной ему казалась эта странная беседа, – Вы ее доломали, что несомненно пойдет Татьяне на пользу. Проще заново отстроить, чем каждый раз латать дыры. Вы, как опытный строитель со мной согласитесь?

– Да, – вышло как-то коряво и неуверенно.

– А значит не станете мешать ей строить?

– В каком смысле?

– Вы все же идиот, – диагноз прозвучал приговором, что в сущности, оказалось правдой, – Дмитрий, Вы ее травмирующий фактор. Стоит только Вам появиться и она вновь сорвется, и я не уверен, что меня одного в следующий раз будет достаточно, чтобы привести ее в себя. Я просто не имею права выписывать более сильные антидепрессанты без заключения психиатра.

– А он ей нужен? – выговорить удалось с трудом, в голове помутилось.

– Если Вы будете снова присутствовать в ее жизни? – уточнил он, – Да, понадобится и довольно скоро. Она женщина, Дмитрий, а не мраморная статуя, больше без серьезного вреда для психики она не выдержит.

Такие слова били лучше всего по мозгам. Голова отяжелела, ноги стали ватными, руки мелко задрожали, а глаза снова стали влажными.

Дима съехал вниз по стенке и сел на холодную ступень лестницы.

– Не отчаивайтесь, если и вправду так любите, – сочувственно проговорил доктор, – Сумеете подождать хотя бы пару месяцев?

– Вы же сами сказали, что…

– Вы идиот, я в этом убежден, – резко, не дав Диме договорить перебил тот, – Пары месяцев Татьяне будет достаточно для полного восстановления и Вам этого времени хватит тоже.

– Хватит для чего? – непонимающе смотрел на великана в бежевом джемпере, темных брюках и с чемоданчиком в руках, ждущего лифта.

– Хватит чтобы Вы определились, кто и что Вам нужнее. Ваша жена, которую как Вы говорите любите и ее Кирилл, или Ваш гипотетический ребенок от любой другой женщины?

– Почему Вы так говорите, и при чем тут Кирилл.

– Потому что, Кирилл ребенок Татьяны, пусть и не родной по крови, и она это уже поняла. Поняла, благодаря Вам и самому Кириллу, что неосознанно стала матерью, и на этом считает выполненной свою роль женщины, как продолжателя рода человеческого. Она твердо решила для себя, что рожать не будет, дабы не повторять ситуации с абортом и просила меня помочь в выборе специалиста по стерилизации маточных труб.

– Это…

– Да, необратимый вид хирургической контрацепции. – доктор кивнул, тем самым подтверждая Димино предположение.

– Но Вы сказали, что она еще не до конца ясно соображает.

– О, это решение она приняла давно, просто озвучить его боялась. Знаете, – Леонид повернулся к нему и снова впился взглядом в Димины глаза, выискивая там что-то, а найдя, удовлетворенно кивнул, – ради возможности быть с Вами она бы родила, сломала бы себя, Вас и вашего ребенка, но дала бы Вам все, что бы Вы не захотели. Удивительная способность, настолько сильно любить и растворяться в другом человеке, я даже Вам завидую, самую малость. Да что ж так долго -то лифт едет? Пойду пешком.

– Стойте! – вскочил, как подстреленный, – Подождите. А мне…что делать мне сейчас?

– В зависимости чего Вы хотите получить в итоге. Как я уже сказал у Вас есть два варианта: первый, Вы сейчас уходите к себе, завершаете свои дела в нашем городе и исчезаете из жизни Татьяны навсегда. В Москве ищете новую жену, которая, без вопросов родит Вам здоровенького малыша и живете счастливо, иногда вспоминая свою настоящую любовь. Через пару лет, прожитых в сказочном браке, Вы поймете, что совершили огромную ошибку и приедете сюда в надежде, что Таня по-прежнему Вас любит, пообещаете ей развод, что не бросите своего ребенка и будете исправно платить алименты, поддерживать связь. Но, все равно уже Вы сами поломаете ей, себе, ребенку жизнь. Потом Таня Вас примет обратно, вы опять поживете, но, приехав к родному ребенку не сможете с ним расстаться, бросите Таню и будете жить с нелюбимой, до тех пор, пока ночной звонок от Саныча не сообщит Вам, что Татьяна сошла сума и выбросилась из окна квартиры, – снова Дима с трудом сдерживал себя от позорного скулежа, потому что, стоило только представить то, что говорил Леонид, как нестерпимо больно становилось во всем теле, в нем взрывалась каждая клетка, ножом по живому вспарывалась плоть, мышцы и кости. Оставалось только волком выть от этого.

– А второй вариант? – голос сипел будто он пачку сигарет выкурил и запил это дело холодной водкой.

– Второй вариант: Вы уезжаете сейчас к себе, завершаете дела и катитесь к себе в Москву, где решите наконец, что Вам важнее сама Татьяна и ее благополучие и Вы готовы забрать ее с Кириллом к себе и начать жить заново, строя новую семью без оглядки на прошлое, но с памятью о прошлых ошибках. По правде сказать, этот вариант мне нравится больше, но он маловероятен.

– Почему? – он устал удивляться словам странного доктора, и мог лишь хрипеть свои вопросы, стараясь не выть от скрутившей все внутри боли, ломающей его личность, его мир, его желания.

– Потому что все зависит не только от Вас и не столько от Вас, сколько от Тани. Сейчас она убеждена, что потеряла Вас навсегда и мне трудно представить, что именно она ощущала пока я ее не вырубил. А так как она умная, мы оба это знаем, то в Ваше смирение и принятие ее такой, какая она есть, Татьяна не поверит. И Вам придется очень хорошо постараться, чтобы ее убедить в обратном.

Мужчина уже практически скрылся за поворотом лестницы, как Дима, очнувшись, спросил:

– А сейчас…что я могу сделать для нее сейчас?

– Дайте ей развод! – послышался удаляющийся голос ниже этажом.

Дима закрыл глаза и прислушался к себе, старался уловить чувства, эмоции, боль…все, что только мог, лишь бы поступить сейчас правильно.

– Знаешь, у тебя есть еще третий вариант,– послышался усталый голос Кирилла от приоткрытой двери. Парень, видимо, беззастенчиво слушал их диалог с доктором.

– И какой же? Ты зачем меня сюда вызвал? Напугал гаденыш, я ж чуть не помер, пока сюда ехал.

– Но не помер же, – парнишка пожал плечами и продолжил говорить, избегая смотреть Диме в глаза. – Ты можешь просто уехать и никогда не возвращаться, чтобы избежать исхода первого варианта.

– Ты настолько не веришь мне? Я ее люблю.

– Я ее тоже люблю и никогда не забуду то, что увидел сегодня. Никогда не забуду ее пустой взгляд. Не забуду, что первые минуты она меня не узнавала и все бормотала, что не такая, как ее мать. А причина такого состояния,– ты и ее мать. Полина сдохла, а ты нет.

– Ты сейчас мне угрожаешь?

– Что?! Нет, конечно. Умрешь ты – умрет она, вот такая у нас славная арифметика получается, хотя, видит Бог, я бы с радостью отсидел срок за твою славную кончину, – в голосе парня прорезалась ярость, – Но не судьба, папаша, не судьба. Поэтому и есть третий вариант, -ты просто исчезаешь и оставляешь нас в покое. Навсегда.

Кирилл не стал дожидаться ответа и просто напросто захлопнул входную дверь, щелкнул замком, закрываясь от самой опасной угрозы, как ему казалось.

Он, Дима, мужчина, который любит Татьяну необъяснимо, нестерпимо сильно и, причиняя себе самому боль, вдруг, неожиданно, стал угрозой для ЕЕ жизни.

Приплыли, сушите весла, господа.

– Так бывает, – тихо проговорил в звенящую тишину лестничной площадки, – Так бывает…

ГЛАВА 8

Конечно, Таня знала, что подслушивать нехорошо, но, говоря откровенно, в данной ситуации это было сделано не намеренно, во благо.

Ей очень повезло, что ни Леонид, ни уж тем более Дима не увидели, как тихо, после их разговора закрылась дверь, и не поняли, что у них был свидетель.

Она, дурочка наивная поняв, что там в подъезде сидит Дима, решила, что он пришел к ней сам, что жалеет о сказанных словах. Только зря надеялась. Ему Кирилл позвонил, специально.

Кирилла можно понять, она очень его напугала.

Правда, несмотря на те препараты, что ей вкололи, волна опустошения, осознание собственной никчемности все равно настигли и теперь ей хотелось выть, но не от слов Димы, а от того, что сама себе противна стала.

Сейчас, стоя в душе под горячей водой, пытаясь согреться не столько снаружи, сколько, скорей, изнутри, настигло осознание: что же она творила со всей своей жизнью, на самом деле, и что творила с жизнями людей, которых любила всем сердцем.

Прав был Дима, сто раз прав! Она похожа на мать. Пусть не тем, что родила нелюбимого ребенка, но тем, что коверкала и душу тянула у своей семьи, точно.

Стоит только вспомнить какую картину застал ее мальчик, придя домой после прогулки с друзьями…

Татьяна вбежала в квартиру вся мокрая,– как добралась до дома в таком состоянии не помнила. С волос стекала вода, сарафан противно лип к телу и сама она ощущала себя, как этот мокрый сарафан: ненужной, грязной, липкой, омерзительной.

Холодно. Ей было очень холодно. Там внутри, где теплилась надежда, где жила любовь, – там было холодно. Все покрылось ледяной коркой. Заморозилось, а потом разбилось на маленькие осколки. А осколки впивались в вены, в мышцы, впитывались в кровь и морозили дальше все, к чему прикасались.

Кажется, она даже плакать не могла. Только повторяла, пытаясь же саму себя и убедить в правоте собственных слов и мыслей: «Ты не она! Ты другая!».

Таня теряла контроль, не соображая где и что делает. Так и стояла посреди гостиной, пока входная дверь не хлопнула, прерывая какую-то леденящую тишину.

– Таня!? – Кирилл обеспокоенно позвал, – Мне Олег звонил, сказал не может тебя найти. Таня!

Кирилл подошел к ней, заглянул в глаза и отпрянул. Тут у нее и прорвало плотину.

Бросилась в спальню, едва сдерживая рвущийся из самых глубин, где в миг все заледенело, крик.

А дальше… дальше она сидела на полу, что-то мычала, бормотала и плакала. Помнила, как горячая влага обжигала щеки. Как Кирилл вытирал ей слезы, что-то спрашивал. Только она все плакала и раскачивалась. Сидела на коленях на полу, обхватив себя руками и раскачивалась из стороны в сторону. Вперед-назад. Вперед-назад и опять…

И Кирилл был с ней рядом, уже просто сидел, смотрел, но больше не трогал. Правда, сказанное не вернешь и не забудешь теперь никогда. Вот и она не забудет то, что услышала, и Кирилл не забудет, что вырвалось не нарочно.

Потом приехал Олег, тоже пытался с ней говорить.

А ей плевать было на всех и все. Она себя оплакивала. Ребенка своего оплакивала. Брак свой оплакивала.

Слово какое нелепое «брак». Почему так? Какое значение у этого слова верное? Интересный вопрос.

Отстраненные мысли. А внутри все заморожено было, пока не приехал Леонид. Он одним своим взглядом не то что привел ее в чувство, но вдруг внутри все стало меняться.

Это, как зимой, дома перчатки забыть и в мороз долго на улице гулять. Руки заледенели, и уже не понимаешь замерз ты или нет, но стоит зайти в тепло как начинается пытка. Пальцы так сильно болят, до крика. Вот и с ней так произошло. Сначала все заморозилось, а потом в тепле оттаяло.

Она не знала, что бывает так больно. Не знала. Что пустота может жечь. Что тишина может звенеть. Не знала такого никогда, а теперь вдруг испытала.

Внутри все узлом болезненным завязалось и все скручивалось, скручивалось. Еще чуток и веревка не выдержит, лопнет нить, что позволяла ее сознанию быть хоть капельку, но ясным.

Но веревка, нить – не лопнула, а в узел завязалась. И ни развязать теперь, ни распутать. Не узнать Тане теперь кто прав, кто виноват…

Очнулась снова в звенящей тишине.

Кожей поняла, что кто-то пришел, по взглядам ее мужчин поняла кто именно. Только Леонид оставался с ней, правда, не говорил. Укол сделал, посидел чуть-чуть, сказал, что ждет скоро на прием, и все! Ушел!

А Таня за ним пошла, когда Олег с Кириллом за входной дверью скрылись. Но, чуть было с Санычем не столкнулась, взглядом того умоляя дать ей послушать, услышать.

И она услышала.

Правду говорят про любопытную Варвару. Но у Тани не нос, она сама на куски разлетелась и теперь заново собираться будет.

Плевать на боль, потерпит, не в первой. Плевать на варианты Леонида, у нее есть свои. Плевать на слова Димы, потому что он был прав. Но плевать, потому что именно это ей и было нужно услышать. И именно от него.

Чтоб глаза открылись! Чтоб посмотрела, что чуть не угробила жизни самых дорогих. Чтоб, увидев себя со стороны, осознала в кого начала превращаться на самом деле.

Ей нужен был ушат грязи именно от Димы, ему она всегда верила безоговорочно и, если он так сказал, значит прав. А кому легко слушать правду о себе? Кому не обидно эту самую правду узнать?

Честно говоря, она таких людей еще не встречала.

Но такую правду, спустя время, она поняла и приняла.

Как там она себе говорила? Устала бороться? На самом деле боролись за нее. Саныч, Кирилл, да, даже Олег, но только не она сама.

В детстве, возможно! Но явно не во взрослой жизни. Она отстранилась от проблем, как только вышла замуж, переложила всю ответственность на Диму. И к чему это привело?

Ее жизнь превратилась в дерьмо, она сама стала чокнутой сукой, которая винит всех вокруг: Диму, мать, отца, Лилю, но только не себя.

Молодец, твою мать, молодец! Так держать!

Но, урок сегодняшний она усвоила, поняла, приняла и будет менять, и меняться.

Ей никогда не забыть взгляд Кирилла, когда он пытался ее успокоить. Такой растерянный, такой напуганный, и одновременно решительный, злой.

Мальчик вырос, многое понимает, и она кое-что поняла про него сегодня, и про себя заодно.

Они семья! Настоящая, полноценная семья. Там, где есть мама,-это она, там, где есть сын,– это он, там, где есть остальные родственники – это Саныч и Олег. И своими руками она чуть было все не похерила. Вовремя ее, носом об стол ткнули, очень вовремя.

С завтрашнего дня все будет по-другому, но сегодня она позволит себе слабость и будет плакать, стоя в ванной, под душем. Будет слушать как шумит вода, ударяясь в стеклянные стенки душевой и вспоминать их с Димой жизнь. Ту, что была ДО.

Счастливые, теплые, наполненные любовью глаза. Улыбку, от которой в животе напряженно замирало, а потом опаляло таким желанием, таким собственническим порывом, что Тане приходилось себя сдерживать чтоб не укусить, чтоб не оставить красный след собственных зубов, когда Дима был в ней и был с ней.

Так с ними было всегда. Чувственное желание накатывало быстро, но они никогда не торопились, наслаждались каждым мгновением. Медленно, пуговичка за пуговичкой расстёгивали одежду, правда стаскивали ее быстро… но, после, вновь время будто замирало, они вместе медленно горели, плавились от рук друг друга. Медленно сгорали под жадным напором губ, под требовательным напором рук.

Нельзя сказать, что так было всегда. Иногда страсть настолько сильно овладевала ими, что стоило только обнаженным телам прикоснуться друг к другу, стоило только ему чуть задеть губами чувствительные соски, слегка сжать их зубами, и она была способна взорваться наслаждением. Так же и с ним. Легкий поцелуй живота, чуть сжать зубами плотную разгоряченную плоть и все, конец всяким прелюдиям, играм и забавам.

Входил в нее, врывался! Грубо, сильно, на всю длину, доставляя такое удовольствие, что долго ни он сам, и уж тем более она, держаться не могли.

Эта часть их жизни была особенной для нее. И чего скрывать: никогда и никого в своей жизни она не хотела, как его. Кажется, своей любовью, своей страстью и желанием, он не оставил ей и малейшего шанса на счастливую жизнь, в будущем, без него. Она только подумала о другом мужчине рядом с собой, попыталась представить чужие руки на своем теле и ее затошнило.

В первый раз избавилась от тошноты, отвращения к себе и к гипотетическому другому мужчине только благодаря нескольким бокалам дорогого виски. Такой поворот событий о многом говорил.

Каждого мужчину, если только сможет на того внимание обратить, она будет сравнивать с Димой, и никто, скорей всего, сравнение в свою пользу не получит. Не от Тани, однозначно.

И дело даже не в интиме. Дело просто в их жизни.

Еще были совместные завтраки, наполненные горьким привкусом сбежавшего у него кофе, потому что сонный не уследил, но хотел ее побаловать, сделать приятное с утра, чтоб она ему улыбнулась, приоткрыв полусонные глаза, но приготовленного специально для нее кофе она в жизни вкусней не пила. Были прогулки по Москве, взявшись за руки. Был старый Арбат и картины, ради которых они так любили там гулять.

Все это сейчас проносилось, воспоминаниями в голове, а в теле и в душе отзывалось такой жгучей тупой болью, что снова слезы потекли по щекам, хоть там было и не разобрать где просто вода, а где соленая влага ее глаз.

Грустно было сознавать, что все эти завтраки, прогулки, улыбки, прикосновения ушли безвозвратно.

Дима ушел теперь уже навсегда, а жить почему-то продолжалась, небо с небес не рухнуло, но, отдачей приложило хорошенько.

Заслужила.

Она все это время позиционировала себя как умную, самостоятельную женщину, умеющую нести ответственность за свои действия и ошибки, а оказалось, на самом деле, что она сбежала от проблем, от мужа, от его осуждения, от себя самой, в конце концов.

На деле, она сама стала жертвой. Жертвой, которую все должны жалеть, сочувствовать, понимать и прощать. Но, самой, даже в голову не пришло, что ей никто и ничего не должен. Она сама себе должна нормальную жизнь. Кириллу должна нормальную счастливую жизнь, потому что он считает ее… своей мамой!

Эти слова в сознании бились, как вот шайба в аэрохоккее бьется о створки, со звуком таким противным. Вот и у нее то же самое. Слово «мама» билось в голове, отдаваясь гулким эхом во всем теле, отдаваясь дрожью в руках и благодарными молитвами за то, что еще может хоть что-то исправить.

Потому что, оказывается, у нее есть сын, и не просто сын, а он сам считает ее мамой. Считает ее достойной такого звания, и он в ней нуждается сейчас больше всего на свете.

И именно поэтому она сейчас закончит киснуть под водой, выйдет из ванной и позволит воде смыть в глубины канализации все то прошлое, что столько лет не давало жить, все те совершенные ею ошибки, что мешали сейчас. Пусть вода уносит к черту на кулички все-все,-у нее, как только за ней закроется дверь ванной, начинается новая жизнь!

Она не собиралась больше убегать от проблем, она собиралась их решать. И, в первую очередь, переодевшись после душа, вышла к своим мужчинам.

Саныч был очень угрюм, выглядел постаревшим, что в очередной раз резануло ей по нервам, да так, что сердце дернулось.

Олег просто сидел за столом и пил горькую, ни на кого внимания не обращая, но стоило ей зайти в кухню, как он оторвался от созерцания столешницы бара и так глянул… обеспокоенно и в то же время очень разочарованно, казалось он готов с досады сплюнуть и три раза о дерево постучать. А Кирилл…

Кирилл по-прежнему смотрел глазами побитого щенка, выброшенного на мусорку, за ненадобностью еще одной скотины в доме,– и это было хуже всего. Этого она не выдержала. Потяжелело в груди, узел еще туже затянулся, сдавливая горло кольцом, мешая произнести так необходимые сейчас слова.

Но, сказать что-то так и не получалось, она просто стояла и смотрела на Кирилла, и взглядом пыталась выразить как ей жаль, что не поняла ничего раньше.

Он сам смотрел ей прямо в глаза, ждал, что она скажет, что сделает.

И ничего другого, кроме как броситься к нему и обнять, что есть силы, Таня не придумала. Стиснула его как сумела, прижала к себе, и тихим, срывающимся голосом шептала:

– Прости меня! Прости! Я у тебя глупая такая, очень глупая. Ты только меня прости, – отстранилась и заглянула в ошарашенные глаза, – Прости! Ты мне очень дорог, очень! И я тебя не брошу никогда, а если что опять не так… ты скажи, ладно?! Просто скажи?!

– Ма… Тань, – он прокашлялся, – Все хорошо, правда, хорошо. Ты нас всех очень испугала. Меня очень испугала.

– Больше не буду, не буду! – замотала головой и снова прижала его к себе, сил не было смотреть в глаза. Кирилл тоже в ответ стиснул ее, прижал к себе так, что косточки затрещали, но обоим было все равно.

– Мне очень хочется сказать «мама», но, если ты против… – начал он робко.

– Если ты хочешь, я не против! – ладонями обняла его лицо и заставила снова заглянуть в глаза, – Если ты считаешь, что я достойна быть матерью такого потрясающего сына, как ты, то я буду полной дурой, если откажусь. Только пойми правильно, пожалуйста то, что я тебе расскажу и после, если ты все еще будешь этого хотеть, я не буду против.

Саныч прислушивался к нашему разговору, но лишь кивнул, показывая, что тоже хочет услышать, а Олег,– вот если бы все было не так грустно она бы рассмеялась, видя, как друг застыл с занесенной рюмкой и приоткрытом ртом. Точнее, они бы все ржали как кони, но ситуация не располагала, поэтому Олег замер на несколько секунд, отставил рюмку и уставился на нее, всем своим видом демонстрируя нешуточное внимание к ее персоне.

– Никому из вас нет нужды рассказывать, в какой семья я росла, хотя, оправданием моих ошибок, как я полагала, все это служит слабо. До сегодняшнего дня я не понимала или, скорей не хотела понимать, что убегаю от одной проблемы к другой. Так было с мамой, когда она пыталась покончить с собой. Я испугалась и рванула отсюда подальше. Я не хотела брать за нее ответственность в очередной раз, хотя надо было сдать ее в психушку и самой лечь в соседнюю палату.

– Таня, что такое несешь? – Саныч было ринулся к ней, но натолкнулся на предупреждающий взгляд Олега и сел обратно.

– Я говорю вам правду, рассказываю то, что давно нужно было сделать. – глубоко вдохнула и продолжила, – Мое психическое здоровье далеко от нормы, и именно поэтому я буду посещать Леонида столько, сколько он посчитает нужным.

– Почему? Этого недостаточно для таких экстремальных мер, – Олег таки выпил наполненную рюмку и, по новой ее наполнил.

– Моему приезду сюда, моему возвращению предшествовали несколько событий. Очень долгое время мы с Димой жили счастливо и никогда не заводили речи о детях, – Кирилл, чувствуя мою напряженность, попытался было меня обнять, но я отстранилась, – Подожди, Кирилл, не надо. Так вот… В тот вечер, когда Дима мне изменил, он предложил нам завести ребенка, а я отказалась. Мы поругались, слово за слово, и он, взбешённый ушел из дома.

– Сука! – гаркнул Саныч и впечатал кулак в столешницу, – Надо было ему сразу морду бить, знал же.

– Измену его я таковой уже не считаю, и простила давно.

– Ты дура, Таня, влюбленная дура!

– Не будешь слушать, катись тогда, а нет, закрой рот и выслушай! Вы самые дорогие мне люди, не считая Маришки и Димы, она все знает, Дима тоже, остались вы, и боюсь, если сейчас не закончу, никогда больше не наберусь смелости для разговора об этом, – все трое настороженно молчали, – Мы,– ни я, ни Дима тогда не знали… но спустя две недели я пошла делать аборт. Не ему назло, не подумайте, а потому что испугалась, что угроблю этому ребенку жизнь так же, как и моя мать мне. Я сделала аборт и уехала сюда, Диме ни о чем рассказывать не стала. И, наверное, не рассказала бы никогда, если бы он не приехал сюда за мной.

– Ты ему вчера все сказала?

– Да, сказала, и его реакция на мои слова…,– снова вздохнула, облизнула пересохшие губы, – Он отреагировал так, как и должен был. Я виновата, и не отрицаю этого. Сделанного не вернуть, и не могу сказать, что я сильно жалею.

– В каком смысле: не сильно жалеешь? – вкрадчиво спросил Олег.

– Диме мне изменил, сделал мне очень больно и боюсь, если бы я родила, несмотря на все мои страхи, мы угробили бы жизни не только себе, но и ребенку. Я смогла Диму простить только тут, рядом с вами, одна. У меня было время подумать, проанализировать и решить… а будь у нас ребенок… я… я не уверена, что все было бы так.

– Вы, бабы, очень странный народ! – Олег снова выпил – Очень странный! Я тебя не осуждаю, но не думаю, что ты поступила правильно, но, что сделано, то сделано. Тебе с этим жить. Только, Таня, в следующий раз, когда решишься с мужем говорить на важные темы, предупреди, ладно? Я чуть не полысел, когда он мне позвонил и начал кричать в трубку, что ты в таком состоянии ушла непонятно куда! – он гаркнул эти слова так, что мы с Кириллом одновременно вздрогнули.

– Прости!

– «Прости», – скривился Олег, – А у меня есть другие варианты? Ты ж мне за сестру стала, нервы мотаешь уж точно, как она самая.

Я молчала, не зная, что еще ему сказать, да, и кажется больше слов каких-то от меня он и не ждал.

Кирилл недоверчиво смотрел на меня. Он был грустным и обиженным, но все равно подошел ко мне и обнял, шепнув:

– Я люблю тебя, мам!

Это его «мам» … Простое слово, сказанное тихим мальчишеским голосом,– и мир в очередной раз перевернулся с ног на голову. И боль снова обрушилась на нее, но, при этом, она смешалась с таким количеством счастья от простых слов, смешалась с эйфорией и стала практически незаметной на какие-то минуты, она просто отошла на второй план.

Кажется, у меня на глаза снова навернулись слезы и Саныч, подойдя к нам, обнял обоих, приговаривая:

– Поплачь, девонька моя, поплачь, легче станет. – и теплой, чуть шершавой ладонью он гладил меня по голове, как уже не делал никто очень много лет.

Теплой волной от его ладони пробежались искры по коже головы, перешли на шею и вдоль позвоночника промчались теплые передергивающие мурашки.

Так невыразимо приятно было ощущать теплые объятия Кирилла и Саныча, так спокойно было в надежных их руках, что на краткий миг, на дуновение теплого ветерка, забылись все проблемы. И слезы текли по щекам, падая на светлую футболку Кирилла, оставляя на ткани темные разводы от туши и слез.

Сколько они так простояли, Таня сказать не могла,– не то часы, не то минуты,– но Олегу на телефон пришла смс-ка, и ее звук выдернул из состояния какой-то спокойной неги.

– Так, други мои, и, – смеющийся взгляд в сторону Кирилла, – и дети, моих другов! Предлагаю, после столь душещипательного момента, разбредаться всем по койкам, у нас впереди много дел и много работы, так что все идут в люльку!

– Давно пора! – Саныч как раз смачно зевнул, что нас всех очень повеселило, и все ухватились за эту возможность разрядить обстановку, рассмеялись зевку, как приличному анекдоту.

– Значит идем спать.

Еще с полчаса они укладывались спать, попутно заходя кто на кухню пожевать чего-нибудь, кто в ванную ополоснуться, только Кирилл от Тани не отходил.

– Ты спать не хочешь? – стянула с кровати покрывало и отбросила на пуфик, старательно делая вид, что не наблюдаю за лицом Кирилла.

– Ты правда не хотела детей? – вдруг спросил он, настороженно поглядывая на меня.

– Правда. Ты пойми, Кирилл, ты -это совсем другое дело.

– Почему? Я же чужой! – голос на последнем слове у него дрогнул, выдавая все его страхи с головой.

– Ты другой не потому, что чужой, и вообще ты мне родным стал за столько лет. – Подошла и села рядом с ним на край кровати, – Просто, когда я к вам с мамой пришла работать, о детях своих не думала даже, а потом к тебе привязалась, привыкла и ты стал частью моей жизни.

– Но ты уехала.

– Уехала, – кивнула, соглашаясь, – Но ты ведь оставался со мной в мыслях, я волновалась о том, как ты без меня. А у тебя были родители, я не могла забрать тебя с собой.

– А сейчас?

– Даже, если я куда-то соберусь переезжать, ты будешь со мной рядом, независимо от времени и места.

– Хорошо! – он вздохнул, поворочался немного и оказалось, что он уже лежит. Голова покоится на моих коленях, а моя рука машинально перебирает короткие пряди.

И снова, теплой волной все согрелось внутри, снова все страхи ушли на второй план. А осталась только я и Кирилл, лежащий на моих коленях.

Узел в груди чуть ослаб, а нить стала сильней, прочней. Не порвалась.

ГЛАВА 9

Месяц. С того дня, как все произошло, прошел целый месяц.

Заканчивая на сегодня с работой, Таня вновь вернулась мыслями в тот день. Как странно… раньше так, для себя, называла день, когда Дима ей изменил. И мысли о том самом дне причиняли нестерпимую боль, но и не думать об этом всем она тоже не могла, вот и мучилась. Потом, как-то незаметно, боли становилось меньше, а мысли приобретали ясность, прояснялись от болезненного дурмана. Так же и сейчас…

Не было дня в течении этого месяца, чтобы она не вспоминала парк возле дома, скамейку и сказанные ей самой слова, и Димин не верящий взгляд, обращенный прямо ей в душу.

Думала, вспоминала, и тем самым не прекращала болезненной пытки… а сегодня заметила, что боль как-то притупилась, просто так, сама. Раньше так бывало и бывает, потому что рядом с ней находился Кирилл, ее сын. Он вообще, в последнее время, много времени проводил именно с ней, тоже просто так.

Приходил на работу от репетитора по истории или после него, и составлял ей компанию.

Они сидели вдвоем и что-то обсуждали: просмотренный фильм или книгу, которая ему понравилась, девчонок в школе, подготовку к выпускному. Да неважно было, что именно, они просто разговаривали, делились мыслями.

И так уж вышло, что Танин страх что-то испортить исчезал, не сразу, но ей определенно стало легче дышать. Может, так сказываются ежедневные беседы с Леонидом, на которые Таня тратит свое обеденное время, или же сам Кирилл, своим постоянным присутствием и действиями, дает ей понять, что отступать некуда и нужно двигаться только вперед.

Таня честно старалась.

Старалась быть хорошей матерью. И это заключалось не только в приготовлении завтрака или еще каких-то бытовых вещей,– Кирилл все же парень уже взрослый и задавить его своей заботой она не хотела. Точнее, хотела и даже могла, но тут Кирилл не то, чтобы взбунтовался. Но как-то вечером сказал, что ему давно не пять и нет необходимости носиться с ним, как в детстве.

Замечание определенно достигло своей цели. Она перестала чересчур его опекать, постоянно писать смс-ки с вопросами: покушал он перед занятием с репетитором или тренировкой. Не спрашивала больше каждые полчаса где он и что делает.

Как сказал Леонид: «гиперопека в таком возрасте для Кирилла будет посягательством на его свободу».

И Таня, наступая себе на горло, практически старалась унять панику внутри, убеждала себя, что поступает совершенно правильно, что Кирилл действительно не маленький мальчик, давно вырос…

Еще наступили экзамены. Кто из них двоих нервничал больше,-хороший вопрос. И ответ будет скорей не в ее пользу. Всего четыре экзамена: по одному на каждую неделю.

Боже! Ей казалось, она за это время поседеть успела. А Кирилл ходил себе такой спокойный, будто и не решается его вопрос о поступлении, а это – так, переводной экзамен из десятого класса в одиннадцатый, фигня полная.

Его спокойствию и уверенности можно было позавидовать. И если говорить совсем честно, завидовать можно было и по другим причинам.

Сегодня на портале госуслуг должны будут вывесить результаты по обществознанию и паника Таню медленно, но верно сводила с ума. Кирилл же улизнул погонять с парнями мяч во дворе возле школы, снова без лишних нервотрепок. Его можно понять, его спокойствие дало плоды: русский язык, математика, история, – сданы не меньше чем на восемьдесят баллов. Осталось обществознание, и если результат будет больше девяноста, то ее мальчик сможет даже на бюджет пройти и поступить тут, в городе, совершенно спокойно.

Кстати, про поступление. У нее появилась пара идей по этому поводу и сегодня она собиралась их озвучить Кириллу, но опасалась его реакции. Вообще, это все Маришка виновата…

Дело было так.

Как обычно, она прислала Тане парочку документов на окончательную проверку,– сделка, которую команда Маришки готовила два года, подходит к завершающему этапу, то есть скоро состоится продажа,– и Тане предстояло проверить сам контракт купли-продажи, вот и обсуждали его, но тут Маришка не могла не сказать что-то про Кирилла, и так далее. И как-то получилось так, что она начала Таню убеждать в переезде в Москву:

– Таня, здесь для твоего парня больше возможностей.

– Господи, Мариша, он здесь вырос, это его город и… – Таня вдохнула поглубже прежде чем продолжить, – И здесь живут его родители, скоро родится младшая сестра.

– Дура ты, как есть, дура. Его семья – это ты, понимаешь, ты. Зачем ты ходишь к психологу каждый день, если толку от него ноль?

– Мариш, не начинай, ради всего святого, а?

– Что значит, не начинай!? – пришлось отодвинуть трубку от уха, так громко Маришка орала, – Ты опять сомневаешься в себе и в своих решениях? Но ты отличная мать. И так считаю не только я, а главное так думает сам Кирилл. Ты должна думать именно о нем, а не жалеть его родителей.

– Я никого не жалею…

– Мне то не заливай, я тебя с детства знаю. Кирилл твой! Твой сын, и ты лучше других понимаешь, что для него лучше.

– Ну, допустим.Что ты хочешь мне предложить? Чтобы он ехал поступать в Москву?

– Да! Ты сама прекрасно знаешь, что пусть он там, у вас, закончит универ с красным дипломом, гиганты адвокатуры его просто не пропустят в свой мир, самого по себе, им нужно будет помочь это сделать. И ты поможешь, или папа,– без разницы,– но представь, что будет с парнем, когда он поймет, что все его достижения и вся его карьера началась с того, что дорогая мамочка кому-то прижала яйца или заплатила.

– Ты преувеличиваешь. Можно подумать в Москве не так?!

– Так, только возможностей у него самого, без твоего участия появится больше, тут его не будет знать каждая собака, он сможет, -если только захочет конечно, в чем я не сомневаюсь,– добиться всего сам, без твоей волосатой лапы.

– Маришка, – Таня прыснула от смеха, – ты не меняешься.

– А чего мне меняться и ради кого? – в голосе подруги прорезалась грусть.

– Что-то не нравится мне твой голос, все в порядке?

– Да, просто… просто Илья нашел своего отца, и я не знаю, как мне на это реагировать. – Маришка горестно вздохнула и замолчала, ожидая реакции Тани.

– Это был вопрос времени, мы все это понимали, что рано или поздно Илья своего добьется. Ты уже говорила с ним?

– С Ильей?

– Нет, с отцом его! Кстати, мне интересно кто это, ты всегда этой темы сторонилась и сейчас как-то информацией не делишься, это выглядит подозрительно.

– Да, говорила. Он заявился ко мне в офис и потребовал объяснений.

– Вот урод! – Таня уже внутренне отца мальчика невзлюбила, недостоин тот такого сына, хотя конечно не ей судить, но все же. – А ты что?

– А что я? Послала его в пеший эротический тур по интересным местам нашей великой Родины, но Таня… Илья хочет общаться с отцом и у меня просто нет морального права ему это запрещать.

– Понимаю, моя хорошая, понимаю. Я могу чем-то помочь?

– Ты и так мне здорово помогаешь.

– Ты мой друг, как я могу тебе не помогать? – кажется Маришка пришла в себя и голос вновь стал уверенным, четким, – Держи меня в курсе, если что.

– Да, конечно. А ты подумай над моими словами.

– Хорошо, проверю документы и сразу вышлю тебе на почту.

– Спасибо, моя хорошая, не теряй время и подумай над моими словами.

Вот Таня и думала последние два дня, ожидая результатов экзамена Кирилла.

По сути, по всем перечисленным пунктам, Маришка была права. Таня и сама об этом думала, но не знала, как правильно все объяснить Кириллу и предложить ему переехать в Москву на ПМЖ.

Мало ли, как он может трактовать подобное предложение? Подумает, что она делает это из-за Димы, что хочет его вернуть, не без этого конечно, но какие-то действия в этом направлении предпринимать слишком рано, нужно до конца в себе разобраться.

Или есть еще вариант, который Маришка хоть отмела сразу, но Танину душу он сильно тревожил. Кирилл просто не захочет уезжать из-за своей семьи.

Пусть объективно они ему давно не семья, но все же он с ними рос, жил,– это не могло не стать чем-то важным для него.

Все эти мысли и страх добавлялись в копилку ее напряжения.

Присела на офисное кресло.

Попыталась сделать дыхательную гимнастику, но в кабинет осторожно постучали и появился хмурый Олег.

– Отлично, ты еще здесь. Надо поговорить.

И его хмурый вид, в купе со злыми глазами, сделали свое дело. С Тани вмиг слетела хандра и неуверенность разного рода, перед Олегом предстал настоящий специалист своего дела, что ему и нужно было.

Мужчина присел на край стола и достал из внутреннего кармана пиджака конверт желтого цвета, в таких обычно доставлялась документация или фотографии. Положил этот самый конверт на стол и, едва касаясь того пальцами пододвинул ближе к самой Тане. Было впечатление, что там не бумажки лежат, а как минимум атомная бомба.

Руки отчего-то замерли и отказывались слушаться, но она себя заставила. Аккуратно открыла конверт и достала содержимое.

Фотографии. Не очень четкие, но лица мужчин, сидящих друг напротив друга разглядеть можно было без особого труда. Также, в нижнем правом углу, на каждой фотокарточке стояла дата, когда снимки были сделаны.

Полтора месяца назад, за неделю до того, как приехал Дима, и их на объездной попытались подрезать.

Молча, несколько раз подряд, просмотрела все снимки. Ледяными руками отодвинула их от себя подальше и внимательно глянула на свои пальцы.

Они покалывали там, где она касалась снимков, противными иголками кололи изнутри, пытаясь прорваться сквозь кожу.

Боялась поднять взгляд на Олега и услышать ответ на мучивший ее вопрос, все же вопросительно посмотрела на друга.

– Ты же знаешь, есть парни в его охране, которых к нам в контору притащил я, вот они и кое-что выясняли, когда стало известно, что Климентьев с нами контракт разорвал, спустя неделю после этой встречи.

Таня еще раз взглянула на снимки. Фотографировали в помещении, в ресторане, если быть точной, в хорошо ей знакомом, кстати, -там немного сумрачное освещение, но убранство отлично угадывалось, как и лица говоривших, а затем пожимающих друг другу руки, мужчин.

– Почему раньше ко мне не пришел, ты ведь знаешь давно? – друг кивнул головой недовольно, – Поэтому ходил такой задумчивый в последнее время? Я думала,-это личное: любовь всей твоей жизни.

– Таня, давай без этого, есть вещи, которые ты обо мне не знаешь, – начал он, но Таня его перебила.

– То, что тебя обвиняли в сбыте наркоты, и что тебя оправдали я знаю. Так же, как и знаю, что с женой ты так и не развелся, что она свинтила и прихватила все твои денежки в неизвестном направлении, и что ты ее ищешь.

– Откуда знаешь?

– Господи, Олег, ну я же не дура, не до такой степени. Неужели ты думал, что я не знаю, кто работает в компании моего отца?

– И тебе все равно?

– Я знаю, что тебя подставили потому, что ты не захотел делиться прибылью с кое-какими людьми из нашей доблестной полиции. Отжали у тебя твои два клуба, практически за бесценок, но бабки все же заплатили. Жена твоя помогла тебя подставить и пока ты был в КПЗ смылась с деньгами, – Таня говорила все это, глядя ему в глаза и видела в них застарелую боль от предательства самого близкого для Олега человека, – Все знаю и, честно говоря, не понимаю почему мы сейчас об этом говорим.

– Таня, ребята не только снимки мне подогнали.

– Что еще? – внутренне она приготовилась к худшему.

– Его проверяли.

– В каком смысле?

– Ты знаешь, как именно твой отец и Саныч зарабатывали в девяностых? Знаешь?

– Знаю, – отвела взгляд в сторону, знала так же, как и Маришка, которая после истории с угрозами, когда они обе были еще детьми, перестала общаться с отцом.

– Так вот, год назад он взялся за старое. Единичный заказ от серьезного человека в верхах.

– Это в каком смысле?

– Знаю только, что это какой-то крутой мужик со связями в министерстве обороны. Попросил сделать две пары документов, все как полагается, полный комплект.

– И он согласился?

– Да, и вот на Климентьева вышли люди, которые кое-кого искали, -тот прекрасно знает про хобби нашего биг-босса,– и указал на него, я так думаю, но предупредил, что на нас могут наехать, поэтому в тот день, именно моя команда встречала твоего мужа.

– Мы завтра разводимся. – тихо заметила Таня, а сама внутри заледенела вновь от страха, от нового предательства близкого человека.

– Таня! – Олег ее легонько встряхнул, – Что ты собираешься делать?

– Я… ты фотографии оставь только, – голос не слушался, выдавая все ее эмоции с головой. Олег внимательно пару секунд вглядывался в ее глаза, а потом отпустил плечи и отстранился.

– Однажды я уже вляпался в такое дерьмо и больше не хочу, можешь ему так и передать,– криминал не мой метод работы как бы по-идиотски это не звучало.

Таня кивнула, глядя ему вслед.

Да, это и не её метод работы.

Дрожащими руками собрала фотографии со своего стола и на ватных ногах двинулась в кабинет напротив.

Саныч был на месте, читал какие-то бумаги, но оторвался от них, стоило только Тане тихо, без предварительного стука зайти к нему в кабинет.

Видимо у нее все на лице было написано, потому что Саныч как-то весь подобрался, а потом ссутулился и осунулся вмиг.

Все так же ничего ему не говоря, она швырнула фотографии так сильно и быстро, будто они ей пальцы жгли. Что было правдой, только не жгли, а морозили мерзким холодом, маленькими льдинками впивались в кожу, и под нее попадали в кровяное русло, а затем прямо в израненное сердце.

Сил смотреть на него у Тани не было…

– Ты все не так… ай, Таня, это не то… – Саныч подорвался с кресла и хотел было подойти к ней, но споткнулся о ее слова.

– Ты Маришке обещал, что завязал со всем этим давно, – хрипло пролепетала она, – Ты мне обещал, что никакого криминала, никаких поддельных документов, новых клиентов и заказов, что это все в прошлом.

– Так и было, девочка моя, я не мог отказать этому человеку, просто не мог.

– В той машине был мой муж! – заорала она, оборачиваясь к нему лицом, – Там была моя семья, моя, понимаешь?!

– Он давно не часть твоей семьи.

– И поэтому им можно рисковать? Так, что ли? – с каждым словом она распалялась все больше, – Не имеет значения, что между мной и им происходит, ты не имел права рисковать его жизнью.

– Я не оправдываюсь, но им нужны были гарантии, что, если на меня будут давить другие я не сломаюсь. Твоего Диму встречала команда Олега, он под охраной был круглосуточно, Кирилл тоже, тебя бы просто трогать не стали.

– Ты так спокойно говоришь об этом. А если бы все пошло не так? Ты хоть понимаешь во что влез?

– Не учи меня жизни! – гаркнул он ей в ответ и отвернулся к окну, – Не было никакого риска.

– Да, вы тогда с отцом тоже так думали, про риск? Пока твою жену и дочь не попытались похитить? – Таня понимала, что бьет по больному, но остановиться не могла. – Ты может забыл, а я прекрасно помню, как потом Маришка два месяца боялась темноты и до сих пор боится. Твоя дочь из-за этого с тобой не общается, она всегда говорила, что ты завязать до конца не сумеешь и запрещала общаться с внуком. Ты и так многого был лишен из-за этого дерьма, а теперь полез в него сам, по своему желанию?!

– Никто бы не пострадал!

– А те люди, что теперь интересуются, тоже не несут никакой угрозы?

– Нас они беспокоить не будут.

– Почему не будут? Откуда такая уверенность?

Таня внимательно смотрела на напряженную спину Саныча, думала, перебирала в голове все варианты, и из всех возможных осуществиться мог только один, и чтоб их всех не задело…

– Сколько они тебе заплатили за информацию?

– Тебя это не касается, – ледяным тоном отрезал мужчина, даже не поворачиваясь к ней.

– Значит много, – горькая усмешка исказила лицо, а внутри у Тани что-то умерло навсегда.

Она подошла к его столу, выдвинула ящик, где обычно были чистые листы формата А4, взяла все нужное и начала писать.

– Вот! – исписанный лист бумаги положила на край стола, – Подпиши.

Саныч даже не глядя знал, что именно ему нужно подписать. Такого развития событий он и опасался. Но найдя в себе силы выполнил то, о чем его попросили. И, наступая на горло своей гордости, все же попытался Таню переубедить:

– Знаю, что просить прощения бессмысленно, но ты можешь оставаться тут работать, нет нужды для таких мер. Таня, я тебя прошу, не решай такие вопросы сгоряча, пожалуйста.

– А кто сказал, что сгоряча? – она не знала, что именно отразилось в ее глазах, но Саныч вздрогнул и отвернулся. – И ты не прав, в той машине мог оказаться Кирилл или Маришка с Ильей бы вдруг нагрянули, у тебя не было никаких гарантий их безопасности, но ты все равно полез в это дерьмо, потому что по-другому поступить не мог, потому что этот бизнес, – она махнула рукой на кабинет, – не твое. Тебе нравится заниматься тем, чем ты занимался раньше, так занимайся, но без меня и Кирилла. Им я рисковать тебе не позволю.

– Опять сбегаешь?! – попытался ее задеть, лишь бы она не уходила, лишь бы смогла выслушать.

– Пусть так, только не от себя и не себя спасая, а своего сына.

Уже практически возле дверей она остановилась и произнесла:

– Адрес дай!

– Таня…

– Тебе может и плевать, что с ними будет, а мне нет, пусть я их и не знаю, но хотя бы предупрежу. Адрес.

И Санычу не оставалось ничего другого, кроме как послушно продиктовать ей адрес. А Таня, выслушав и записав, кивнула ему на прощанье, больше ничего ему не говоря и даже не оборачиваясь,– не могла ему показать, как по щекам текли слезы от переполнявшей ее боли и разочарования.

Потому что, Саныч во многом был для нее ближе родного отца, был близким другом. Она ему верила и доверяла. Саныч был тем идеалом делового и просто человека, которого не могли сломать никакие обстоятельства, который все равно оставался верным себе и своим собственным убеждениям.

Он и оставался верным, про себя думала Таня, идя на стоянку к машине, только его убеждения, оказывается, разительно отличались от ее собственных.

ГЛАВА 10

Кажется, это было не слишком правильным решением: садиться в таком состоянии за руль.

Пальцы потряхивало от нервов, трудно было сосредоточиться на дороге. И снова, внутри, все замерзало, покрывалось тонкой ледовой корочкой.

Ей просто не верилось, что Саныч мог так поступить, не верилось. Кто угодно, но не он.

Клялся, божился, что больше никогда не возьмется за старое.

Господи, как же так-то? На сколько еще ее хватит? Что еще должно случиться, чтобы крышу сорвало раз и навсегда?

Она удалилась от города на очень приличное расстояние, -ехала по адресу, который Саныч все-таки дал.

Старалась следить за дорогой, -машин в сторону области было мало, и особо стараться тут не нужно, да и пост ГИБДД уже давно позади. Впереди только редко проезжающие мимо машины, лесополоса вдоль дороги, чистое небо и закат.

Даже захотелось остановиться и просто полюбоваться, но времени не было. Таня давно такого мощного заката не видела. Все окрасилось в красный цвет: само солнце, небо, но облака, правда, стали темными. Неужели дождь будет? С утра вроде в новостях такого не было?!

Вела машину скорей на автомате,– где этот поселок она прекрасно знала,– у нее дача недалеко.

Не буржуйский, со стенами по три метра высотой, но явно необычный дачный поселок, дома в котором с каждым годом ветшают, а хозяева приезжают только летом.

Въезд на территорию был свободным, но насколько знала Таня, охрана на ночь или что-то, типа сторожа, там есть. Она с интересом рассматривала окружающие дома, участки, хорошие такие участки, бедных людей тут явно нет.

На всякий случай, у мужчины, встретившегося ей по пути, уточнила как проехать к интересующей её улице.

Спустя пять минут уже останавливала машину возле нужного дома.

Домик был без претензий на шик, или что-то такое. Обычный кирпичный, двухэтажный, с балконом на втором этаже.

Что удивило, так это расположение. На пригорке. Кто покупает участок, ну или дом, стоящий немного отдаленно от всей улицы, да еще и немного на возвышении?

Если учесть стоимость здешней земли, выплывала еще одна странность. Это забор. Он был из обычного железного листа, коричневого цвета.

Таня сама такой заказывала для дачи, но она понятно, – хоть деньги есть, но не новая дача без шикарного забора обойдется. А тут хороший дом, но почему-то стоял именно этот коричневый металлический забор …

Шустро выбралась из машины в вечернюю жару, подошла к калитке и, постояв, помедитировав минуту, все же нажала на кнопку звонка.

Стоило ей ближе подойти к калитке, как на участке грозно сначала зарычала, а потом и вовсе залаяла, дурным голосом, собака.

Еще и собака в придачу!

Ей уже перехотелось кого-либо о чем-то предупреждать. Хотелось сесть в машину и ехать к Кириллу. Он был нужен ей сейчас, его твердая рука в ее ладони, его уверенность в том, что мама – она, Таня, справится с чем угодно.

По ту сторону забора послышались решительные шаги, -явно мужская поступь. Немного хриплым басом мужчина рявкнул:

– Шельма, сидеть! У нас гости! – собака в последний раз недовольно рыкнула и замолчала.

Это обрадовало, -от ее лая, честно говоря, у Тани начала болеть голова.

Лязгнул металлический замок, и калитка открылась, а перед Таней появился молодой мужчина лет двадцати пяти, и он ей кого-то смутно напоминал, вот только кого именно она вспомнить не могла, как не старалась.

– Добрый вечер, Вы меня не знаете, – Таня решила заговорить первой; мужчина хмуро оглядел ее с ног до головы, и перебил.

– Вы меня не знаете, зато я о Вас осведомлён, Татьяна Юрьевна, Вы – партнер Саныча.

– Мы с Вами встречались? – хоть убей, а вспомнить его не могла.

– К счастью, не встречались, – бросил он через плечо, рукой показывая, что она может идти вслед за ним, – Но мы проверяли Саныча и о Вас знали.

Его слова немного, но все же удивили.

– Проверяли? Зачем?

– Хотели удостовериться, что не доставим ему неприятностей, если попросим помощи.

– Кажется вы немного просчитались.

Таня хмурилась с каждым шагом, похоже благородный порыв предупредить этого мужчину, о чем либо, был поспешным.

Ее поражало его спокойствие: в твой дом приехал незнакомый человек, и при этом у тебя явно какие-то проблемы или с законом, или с очень крутыми людьми, а он взял и просто так впустил ее в свой дом. Охренеть.

Участок, кстати, был не большой, и не захламлен. Зеленый газон везде, каменные дорожки к дому, и насыпь гравия от гаража к воротам. Беседка, рядом с ней гриль, а вокруг беседки росли кусты пионов, и жасмина.

Собачья будка, наверное, была где-то за домом, зато Таня увидела саму собаку – кавказская овчарка по кличке Шельма сидела возле двери в дом на ступеньках и виляла хвостом, поджидая хозяина.

Мужчина шел впереди и угрюмо молчал. Почему именно угрюмо, Таня не знала, но это, видимо, чисто интуитивное заключение.

Он был напряжен, будто готовился к схватке или ожидал нападения, что кстати довольно логично.

Его нельзя было назвать красивым и мужественным, скорей он был привлекательным, и похожим на заучку, или умника. Среднего роста, нормального телосложения, со светлыми курчавыми волосами, и удивительно светлыми серыми глазами, но имени своего не назвал.

– Проходите!

Он открыл входную дверь и пропустил ее вперед. Она, не будь дурой, первой вошла и сразу же наткнулась на колючий, почти ненавистный, опасный взгляд серо-зелёных глаз.

Таня застыла столбом, стояла и смотрела в эти глаза и не могла от страха с места сдвинуться.

– Да не стой ты! – мужчина подтолкнул ее вперед, и ей пришлось сделать шаг, потом еще один, – Димка прекрати смотреть так, точно ты в гестапо и тебе нового шпиона притащили!

Димка, с этими чудовищно пугающими глазами, усмехнулась и отвернулась от них.

– Меня кстати, Роман зовут, эта гестаповская фройляйн Димитрия, но можете ее называть Димкой, она за это не кусает.

– А могу и укусить! – насмешливо протянула эта очень странная женщина, – Ну, так с чем пожаловали?

Эта рыжеволосая красавица с веснушчатым лицом, умостилась в удобное кресло и, взглядом предложила Тане присесть на, стоящий напротив, кожаный диван. Ноги слушались плохо, но как-то-таки она до него дошла и просто плюхнулась.

Сердце бешено стучало, делая головную боль еще сильнее. Не понятно, чего Таня так испугалась. Но да, не очень дружелюбно смотрела в начале эта женщина, но сейчас вполне себе ничего так. Ну подумаешь, смотрит с превосходством и насмешкой. Да плюнуть и забыть.

Но все же, что-то у этих двоих, было общим. Они не были братом и сестрой, по крайней мере, никаких внешних признаков, указывающих на это. Правда, в глазах у обоих отражалась боль: скрытая, затаённая боль потери и предательства. А еще у них в глазах таился опыт прожитых лет. Таня такие глаза и взгляды видела у стариков, или у ветеранов, что через ад, через войну прошли. Вот и они, будто с войны вернулись.

Оба насторожены, Таня может быть, и внимания раньше не обратила, но Олег ей кое-какие премудрости своей работы рассказывал. Так вот, Рома стоял возле зашторенного окна, выходящего на дорогу, немного отодвинув гардину, внимательно вглядывался в тени, чего-то ожидал, а у этой Димки, под легкой джинсовой курткой явно была наплечная кобура с оружием.

– Так что, Татьяна Юрьевна, зачем пожаловали? Санычу что-то нужно? – Димитрия внимательно следила за каждым движением Тани, то ли ждала от нее неожиданностей, то ли это, вбитая за годы привычка.

– Вас ищут, точнее уже нашли, а я пришла предупредить.

– Такая добрая? – саркастично уточнила та.

– Нет, из-за ваших проблем, опасности подверглась моя семья.

– Какой такой опасности? – вкрадчиво уточнил Роман, по-прежнему наблюдавший за улицей из окна.

– На Сашу вышли люди, которые искали вас.

– И что с того? Мы и не прятались, я сразу ему сказала, если что, пусть говорит, как есть,– мы сами разберемся.

– Значит, вы его плохо знаете. Может сначала он и не говорил ничего, но произошел некий инцидент, который заставил его изменить свое решение.

– Что за инцидент?

– Наши ребята сопровождали клиента из аэропорта.

– Да, я слышал, была какая-то заварушка на объездной, пару недель назад, – задумчиво заметил Роман, – Тачку нашли?

– Да, ворованная, а ребята залетные.

– Подрезали и смылись, чисто сработано, – Димитрия спокойно посмотрела на Рому и кивнула тому.

А он, будто только этого кивка и ждал, ушел наверх по лестнице, на второй этаж.

– Так при чем здесь Ваша семья, Таня? – женщина снова смотрела на Таню изучающим взглядом.

– В той машине был мой муж, эти люди не могут добраться до дочери Саши, у него есть только я…, и он меня не предупредил, я вообще узнала обо всем случайно.

– А от нас, Вы, что хотите!

– Да ничего я от вас не хочу! – вспылила, начала злиться, – Приехала предупредить, что вас нашли, думала вы, как и я, можете пострадать, но видимо зря волновалась.

Я уже собиралась вставать, как Димитрия схватила меня за руку, останавливая.

– Вы злитесь! – констатировала очевидное.

– Я боюсь, – поправила я, – Я боюсь, что из-за его прошлых дел и из-за вас, может пострадать мой сын.

– Насколько я знаю, ребенка у Вас не было, – тихо заметила она, по-прежнему, не отпуская мою руку, – Садитесь, Вам нужно успокоиться. В таком состоянии, за руль мы Вас не пустим.

После моих слов о сыне она разительно переменилась, как-то открылась, что ли, смягчилась.

– Насколько я знаю, мы с Вами вообще не знакомы, – пришлось снова сесть, – Кирилл не мой по крови, но все же сын.

– Думаете, Саныч хотел рисковать вашей безопасностью? – уточнила она, читая все мои эмоции на лице, будто книгу пролистывая, – Мне казалось Вы его хорошо знаете.

– А мне кажется теперь, что я вообще его не знаю. Он клялся и мне, и Маришке, что не станет больше браться за старое. Больше никаких левых документов, подписей и всего остального.

– Он не делал нам документы, просто помог с кое-какими бумажками, и парой советов. Но он единственный, кто знает где мы с Ромой живем.

– Дом оформлен не на вас, верно? В этом он помог?

– Да, и прежде чем рубить сгоряча, выслушайте. Можете мне поверить, я бы не стала его просить ни о чем, если б знала, что этот старый осел захочет мне спину прикрыть. Но такой он человек, за своих будет рвать и метать.

– А Вы значит, его? – саркастично протянула Таня, – О Вас я раньше не слышала.

– Зато я слышала о Вас. Мой отец, как и Ваш и Саныч вместе служили, и так вышло, что мой отец им двоим спас жизни,– молодыми были, глупыми. Но урок запомнили, поддерживали связь после армии. Они оба, и Ваш отец, и Саныч, были обязаны жизнью моему отцу.

– Хотите сказать, что у Саныча выбора не было, вернул долг и все такое?

– Я хочу сказать, что для него это было очень важно: помощь мне. И он помог. О большем я не просила. Уверена, Вашей семье ничего не угрожает сейчас, он этого не допустит. А инцидент на дороге…с этим я разберусь.

– Разберетесь? – без уверенности, что поняла ее правильно, Таня уточнила, – Как разберетесь?

– У нас свои методы, – уклончиво ответила та, – Татьяна, могу попросить Вас?

– Смотря о чем.

– Не вешайте всех собак на Саныча, не думаю, что ему было легко скрывать что-либо от Вас. Вы очень ему дороги.

– Откуда Вам знать? – она не хотела грубить, но эта ситуация и этот разговор начинали выводить из себя и бесить.

– Я довольно наблюдательна, и знаю его достаточно долгое время.

Таня молча кивнула, и собралась уходить, Димитрия поднялась на ноги вместе с ней, провожая к двери.

– Можно вопрос? – может и не стоило его задавать, но не удержалась, – Кто Вы? И почему Санычу пришлось Вам помогать?

– Правда Вам не понравится, а врать я не люблю. Просто специфика и риски моей бывшей работы дали о себе знать.

– А кем Вы работаете?

– Убийцей, – весело ответила она и подмигнула, но что-то Таню внутри царапнуло, что-то в глазах этой женщины мелькнуло, что снова заставило Таню от ужаса похолодеть, – Берегите себя, Таня, и не злитесь на Саныча, он хороший человек.

Таня лишь молча кивнула и направилась к выходу на едва гнущихся ногах, на автомате двигалась, шла к машине. Села, завела ту, но на этом кажется ее силы закончились,-уперлась лбом в собственные руки, лежащие на рулевом колесе.

Дура она, но он тоже дурак старый!

Не выдержала все-таки, заревела!

Она обидела его своими словами, ранила. Самой от себя противно было. Но со слезами не стало легче. Страх ушел, сомнения в Саныче ушли, а горечь осталась. Горечь от того, что не сказал, что не предупредил. Она бы поняла его.

Пусть эта Димитрия рассказала далеко не все, пусть она показалась Тане опасной, хотя Роман как раз был достаточно не мягким, но добрым что ли. Она бы поняла все.

А еще ей, наверное, впервые стала понятна реакция Димы.

Да, пока сама не побываешь в такой роли псевдо-преданной, никогда не понять, как сильно задевает твое же молчание и скрытность других.

Просидела так минут пять, наверное, и все же двинулась по дороге домой. А еще позвонила Санычу.

Пусть за рулем говорить опасно, -в конце концов, у нее гарнитура с собой, -но ей срочно нужно было с ним поговорить.

– Слушаю! – на том конце трубки ей ответил очень уставший голос.

– Почему ты мне не сказал? Почему сейчас не остановил? Саша, я не достойна такого доверия? – она не хотела начинать с обвинений, но вопросы посыпались из нее, как из рога изобилия, и она зачастила, стараясь чтобы в голосе не было слышно слез.

– А ты бы мне поверила сейчас, Таня? – тихо уточнил он, – Рубишь сгоряча, а потом думаешь… есть за тобой такой грешок. Не хотел, чтобы ты волновалась.

– Ты должен был мне все рассказать сразу, я бы поняла.

– И все равно позволила бы рисковать жизнью Димы? – недоверчиво хмыкнул, – Я почти поверил. Но мы оба знаем, что он дороже всего для тебя.

– Это не оправдание. Ты мог рассказать мне потом, после, почему я узнаю это от Олега?

– Если я попрошу прощения, тебе станет легче? – теперь он говорил достаточно жёстко, – Я поступил так, потому что это было правильно. Твой Дима не пострадал, а ты и Кирилл всегда были в безопасности.

– Я знаю, Диму ты не любишь, но что стало бы со мной если бы он погиб?

– А что сейчас тогда с тобой? Рядом он, Дима твой? – зло начал Саныч, но быстро выдохся и заговорил спокойней, – Извини, я не хотел делать тебе больно, и уж тем более не собирался подвергать Диму опасности, но таким людям не отказывают, и такие люди всегда предупреждают о том, что будет, если такие как мы с тобой будем трепать языком. Предупреждению я внял, а теперь еще и Димитрия в курсе, так ведь?

– Да, – нехотя призналась, – Она сказала разберется.

– Значит разберется, она слов на ветер не бросает. – он молчал некоторое время, она тоже молчала, – Ты далеко от города?

–Минут через сорок буду дома.

– Я приеду? – неуверенно спросил, и от этой его неуверенности у Тани сердце сжалось и заныло.

– Конечно приезжай, вместе отпразднуем сдачу экзаменов Кирилла.

Они попрощались вроде на радостной ноте, но на душе у Тани все равно было очень паршиво.

Сегодня она могла лишиться очень дорогого человека из-за собственной дури и нежелания услышать то, что ей говорят.

А еще поняла, наконец, на собственной шкуре, что это такое за гадское ощущение,-предательство, когда от тебя самые близкие люди скрывают правду. Это понимание обрушилось на нее еще одной ледяной волной холода внутри.

О Диме старалась думать, как можно меньше, то есть, она говорила о нем, о себе, об их жизни, но от боли старалась отстраняться. Пыталась смотреть на их отношения трезво и со стороны.

А сейчас, как обухом по голове грохнуло полное осознание всей ситуации. И ее накрыла такая безнадега, такое отчаянье, что дышать было невыносимо,– салон автомобиля будто наполнялся горьким запахом полыни, пропитывал все вокруг, и саму Таню.

Она все разрушила своими руками, абсолютно все!

И единственное, что сейчас может сделать, так это постараться не удержать то, что у нее осталось. А это -отношения с Санычем, их дружбу, и свою семью с Кириллом.

В голове почему-то мелькала Маришка с предложением переехать в Москву, насовсем. Кирилла туда одного она не отпустит, в любом случае. Но если рассуждать здраво, Маринка права, как никогда. Там больше шансов у него. И больше возможностей.

Но оставался Саныч, его бросить она тоже не могла, не сейчас. За этот год она к нему привыкла еще больше, чем за все те годы, что были раньше. Именно поэтому, сегодняшние новости так ее разозлили, так по ней ударили.

Звать его в Москву с собой? Откажется, ведь! Да и Маришка будет проблемой, но оставлять его здесь одного, если, учитывая то, что Олег решительно настроен с работы уматывать… Лично она бы не хотела старость встретить в одиночестве, а у Саныча кроме нее да Кирилла никого, так что, по сути, кроме бизнеса его ничего не держит.

Шансы на переезд всем вместе увеличиваются.

Она ехала сюда в ожидании, в напряжении и с мыслями о предательстве, а возвращается обратно, будто другим человеком.

А еще было чувство, что сюда она еще вернется. Может ей только показалось, но этой парочке нужны друзья, и почему-то именно она, Таня, может их другом стать.

В тоже время. Москва.

У него голова трещала с самого утра, и эти двое не улучшали ситуацию.

Вообще, весь последний месяц он провел в диком напряжении и сейчас был готов сорваться и просто набить Косте морду, а Руслана послать куда подальше.

Началось все с того, что сегодня позвонила мама. Ольга Семеновна уточняла во сколько именно он будет подписывать бумаги о разводе, и когда он станет официально свободным. И этим самым разговором резала его без ножа по живому, вспарывала, своим энтузиазмом, мышцы, царапала кости, короче делала ему невыносимо больно, и он едва сдержался от того чтобы не нагрубить собственной матери.

По правде говоря, он не знал за что та так невзлюбила свою, практически, бывшую невестку. То ли мама в Тане ощущала соперницу,– хотя с чего бы вдруг,– то ли просто она ей не нравилась, как человек. Он не знал, и знать не хотел. Но настойчивые попытки матери познакомить и свести его с дочерьми собственных подруг, сильно бесили, доводили до такой степени, что последние две недели он на выходные к ней даже не заезжал, предпочитая личные встречи телефонным разговорам.

Матери он ничего не объяснял по приезду, просто сказал, что они разводятся и больше тянуть время он не намерен. Про свои сомнения, относительно правильности такого поступка, упоминать не стал, как и не стал рассказывать историю Таниной семьи, про аборт. Молчал и том, что с каждым днем в этой гребаной Москве он медленно подыхал. Сходил с ума от мыслей о Тане, о ребенке, об их жизни.

Психовал в одиночестве, напивался до такой степени, что добраться до спальни становилось невозможно. А вообще, спальню, по приезду, он разгромил в пьяном угаре. Там все о ней напоминало, и вся квартира напоминала о ней. В собственном доме его душили стены, и он пропадал на работе, заодно работоспособность всех своих сотрудников повышал.

Даже, всегда довольно флегматичный отец, во время своего последнего визита, спросил не делает ли Дима ошибку, разводясь с Татьяной.

Не сказать, чтобы такое услышать от отца было удивительным, но Дима давно вырос и в советах родителей, по поводу личной жизни, не нуждался. Но все же отцу попытался объяснить ситуацию и его мысли на этот счет в целом, но взял с того слово, что матери он ничего не расскажет.

Родители, после развода, грызлись друг с другом, как кошка с собакой. А тут отец признался, что жалеет о своем разводе, что мать любит, но ей он оказался не нужным.

Диму это откровение поразило и задело за живое. Потому что любовь никуда не делась, боль тоже не ушла, хотя и прошел всего месяц. И он не мог не начать сомневаться, думать, вспоминать.

И с самого утра ходит на нервах из-за завтрашнего дня, а еще в копилку добавляли Руслан и Костя.

Если быть совсем честным, то Косте рожу стоило начистить. За дело.

Дима всегда друга принимал таким, какой он есть, не пытался того изменить или направить на путь истинный, а оказалось, зря не пытался.

Несколько дней назад к нему зашел Руслан Даричев, глава службы безопасности их компании. Мужчина серьезный, бывший военный, служил в разведке, родом из Чечни. И у него не то, чтобы устарелые взгляды, но есть те принципы, через которые он никогда не переступит. Собственно, из-за этого он к Диме и пришел за советом.

Дело в том, что Костя, месяца два назад узнал, что у него есть сын,– это Дима и так знал,– но о личности матери, да и самого мальчика он не ведал. И как-то слишком настойчиво не интересовался, не до того было.

Костя попросил об этой женщине узнать информацию именно Руслана. Вот тут и начались проблемы.

Руслан года три назад встретил женщину, полюбил, у той взрослая дочь и внук восьми лет. О своей личной жизни Руслан молчал, мог обмолвиться так, в общих чертах, но не больше.

И то ли это насмешка судьбы, или просто совпадение, но дочкой той самой любимой, оказалась бывшая Кости, которая родила его сына. Костян о беременности не знал, но с девушкой поступил очень некрасиво. И вообще, женщины для него – это способ снять напряжение, не важно какого характера. Не все, конечно, были исключения. Таню он уважал как специалиста, ну и еще было пару «достойных». А остальных баб использовал, другое слово подобрать было сложно.

Возвращаясь к моральной дилемме Руслана. Давать какую-либо информацию о своей семье тот был не намерен, и как только узнал личность отца своего, почти что внука, поклялся, что Костя к тому не приблизится никогда.

А тут это письмо, Костина просьба. И Руслан решил прийти к Диме, выложил все, что знал о матери мальчика, и предоставил право решать все остальное Диме, иначе говоря, переложил всю ответственность на него.

А Дима в буквальном смысле осатанел от такой жизни и несправедливости.

От личности матери и сына можно было лишь нервно рассмеяться и пойти утопиться с горя, потому что историю Маришки он прекрасно знал, так же, как и о гибели близнеца Ильи, сразу после рождения. Знал о том, как Маришка себе здоровье подорвала, работая как проклятая, чтобы подняться на ноги, потому что мать уволили, и надо было кому-то сидеть с Ильей. Также знал сколько денег та выкинула на врачей, когда мальчику поставили диагноз аутизм. Все это горе молодой матери Дима знал и поверить не мог, что Костя хоть и косвенно, но был виноват.

И сейчас эти двое сидели и чуть ли не бросались друг на друга с кулаками.

А он думал о Тане. И ее словах, сказанных когда-то давно об отце Ильи.

– Мне его бесконечно жаль …он не знает жизни, не знает, что это такое- сыновья любовь и дружба. Таких людей можно лишь жалеть.

И она была права. Ему самому Костю было жаль, потому что он так и не осознал, что на самом деле потерял, испугавшись много лет назад своей влюбленности.

О да, Костя в Маришку был точно влюблен, Дима это помнил. И сейчас, видя тот же бешеный горящий, чем-то непонятным, взгляд друга, пытался скрыть улыбку. Костя сильно попал, ой сильно… и даже еще не понял этого.

– Ты самая настоящая паскуда! – вдруг сорвался на крик Руслан, треснул кулаком по столу и угрожающе навис над, спокойно развалившемся на стуле, Костей, – Ты не знаешь, через что эта женщина прошла, через какой ад. Но решил выступить, и кем? Рыцарем в сияющих доспехах. Ты и мизинца не стоишь своего сына!

– Тебе откуда знать, а? Что ты завелся на пустом месте? А сам святой, что ли? – в голосе друга послышалось предупреждение, но Руслан это пропустил мимо ушей.

– Потому что, дорогой мой, я часть его семьи, в которую ты так бесцеремонно хочешь влезть! – рявкнул тот в ответ, – Ты ничего не знаешь о них, даже вины не чувствуешь за то, что молодую девчушку через ад провел.

– Да какой ад, твою мать, ты можешь сказать?! – в ответ рявкнул Костя

– У тебя было два сына, один умер на двадцать третьей минуте своей жизни, второму наши тупоголовые врачи поставили диагноз аутизм. И если бы не Марина и ее стальные нервы и сила, так бы все и считали. А ты, гнида, даже не подумал о беременности своей женщины, а теперь пытаешься свою вину на нее переложить? – Руслан смотрел на Костю в упор, хлестал сухими словами, – Ты сбежал от нее, как черт от ладана, сменил номер телефона, в течении месяца врал ей о себе, о своей работе, развлекался, весело провел отпуск, да? А о том, что от секса без презерватива дети появляются ты, видимо, забыл. Или думал, девчонка на аборт пойдет?

– Хватит! – Дима резко повернулся от вида из окна, к мужчинам, – Хватит, Руслан.

На Костю было страшно смотреть: бледный, злой, сидит, сцепив зубы так, что желваки заходили, и вена на виске вздулась.

Руслан, сплюнув от досады, вылетел из кабинета, хлопнув дверью так, что стекла задрожали.

– Дима, господи, что мне делать?

Костя растерянно смотрел на друга…такой потерянный, сломленный сказанными, сухим тоном Руслана, словами. Дима молчал и не знал, что тому посоветовать. Сейчас ему как никогда захотелось чтобы Таня оказалась рядом. Чтобы взяла молча за руку, прислонилась к груди и обняла, успокаивая одним своим присутствием.

– Перестань быть гнидой и, возможно, сына не потеряешь!

Больше он сказать ничего не мог.

Мыслями, несмотря на проблемы друга, он все же был с Таней. Думал о том, что скажет она, когда узнает все это. И честно говоря, ему вот уже несколько дней, как хочется сорваться к ней, чтобы самому все рассказать. Увидеть, как удивленно расширяются глаза, как гневно кривятся губы, а тонкие пальчики сжимаются в кулаки.

О да, она бы разозлилась, точно. И он бы сам хотел эту ее злость унять, обнять и успокоить. Сделать то, в чем сам сейчас так нуждался.

ГЛАВА 11

Той ночью ее разбудил звонок.

Таня уснула совсем недавно, но казалось, что проспала на самом деле достаточно долго и это навязчивое жужжание мобильного приняла за будильник, а не за входящий вызов.

Но стоило взять в руки телефон, как стало понятно в чем дело, и на нее накатила паника.

Так складывались обстоятельства ее жизни, что большинство таких ночных звонков, тем более от скрытых абонентов, заканчивались довольно трагично.

Вот и рука задрожала, когда нажимала на зеленую панельку, а голос хрипел:

– Слушаю.

– Можешь больше не волноваться о безопасности своего сына и бывшего мужа, – голос был знаком, но спросонья она едва смогла узнать в равнодушном тоне голос Димитрии.

– Димитрия? Это Вы? Что случилось?

– Уже ничего не случится, Вам больше не о чём беспокоиться.

– В каком смысле?

– Считайте это прощальным подарком, мы снимаемся с места и решили, что Вы не должны из-за нас страдать. Устранили Вашу проблему.

– У-устранили мою проблему? – холодок пробежал по позвоночнику от мыслей о том, о чем эта женщина могла говорить.

– Да не переживайте Вы так, Таня, – собеседница рассмеялась, – Все живы, но слегка покалечены. Доброй ночи, надеюсь больше мы с Вами не встретимся.

– А я думаю, что, если Вам понадобится помощь, Вы можете смело звонить мне, – она сама не знала почему так ответила, но чувствовала, что так правильно и нужно.

– Хм, ладно, буду иметь в виду.

Женщина, которая ласково назвала себя «убийцей», уже давно повесила трубку, а Таня все так же и сидела на смятой постели, задумчиво вертя в руках телефон.

Сон как рукой сняло, не было желания снова ложиться в остывшую постель, пытаться уснуть.

И так это дается с трудом, а сейчас, когда кровь немного взбудоражена непонятным звонком и разговором, так уж и подавно.

Медленно встала, нащупала в темноте на банкетке халат, накинула тот на плечи и, стараясь тихо ступать, побрела в сторону кухни. Лучше она кофе выпьет, хоть прогонит это ощущение зябкости, что так и не отпускало после разговора.

Свет так и не включила, хватало освещения фонарей на улице.

Турка, вода, молотый кофе, плита.

Все на автомате, а мысли так и вертятся…вертятся.

Вроде и страшно было от осознания, что ж эта таинственная парочка могла сделать, и за такие короткие сроки, но при этом, Таня даже не сомневалась в правдивости слов Димитрии. Не из того она числа людей, которые слова на ветер бросают. Было в ней что-то такое, что не позволяло усомниться, -то ли взгляд серьезный и слишком спокойный, а может такое доверие внушало наличие оружия и явных навыков в обращении с ним. Тане было невдомек откуда, вдруг, появилось такое ощущение доверия и желания помочь, но сопротивляться таким своим порывам не стала. Зачем?

Вряд ли сама Димитрия или тот же Роман обратятся к ней за помощью, но даже если и вдруг, то не было ничего плохого в том, чтобы им помочь.

Пусть она сама недавно взбеленилась на Саныча за своеобразную «помощь» этим двум господам, но свою точку зрения за прошедший вечер успела в корне изменить.

Пусть Саныч и не рассказал всего, но того, что поведал, вполне достаточно для проявления сочувствия этим двоим, и желания помочь…

Еще при Союзе, трое молодых парней служили в армии,– спецвойска. Танин отец, Саныч и загадочный Влад, который им обоим спас жизнь. Что и как там произошло Саныч, понятное дело, в подробности не вдавался. Но объяснил, что помочь Димитрии был обязан.

С ней произошла скверная история и, вообще, эту закаленную сталью, женщину, жизнь изрядно потрепала.

Мать умерла при родах, и осталась она на попечении старшего брата и отца. Оба были военные: разведка и спецназ. И понятно, что росла она как в казарме, с детства знакома с оружием, умеет с ним обращаться, плюс боевые искусства. Короче, она как Рембо, только в юбке.

Но, вопреки воле отца и брата, не пошла по стезе военной карьеры, а ударилась в частники. Охранный эскорт и весьма успешный, заработала себе имя и репутацию.

Правда, некоторое время назад, на ее нанимателя было совершено нападение,– что и как было на самом деле, знает только она сама и Роман, известно, что после года реабилитации, десятка операций, она не сбежала, но взяла тайм-аут. Обратилась за помощью к единственному человеку, который смог бы ей помочь. И жила какое-то время спокойно, а теперь снова поменяла место жительства.

Саныч беспокоился об этой женщине, именно о ней, а вот о Романе знал очень мало, обмолвился только, что не понимает, как они двое собираются жить дальше, если учесть из какой семьи этот Ромашка.

Любопытство Таню так и грызло, но сочла за лучшее никуда не лезть и никого не просить что-то узнавать. Во-первых, не хотела навредить беглецам, а во-вторых, не желала накликать беду на свою семью.

Так что, молча варила кофе и просто думала о чем-то другом, стараясь не зацикливать внимание на нервной дрожи пальцев.

Ей и так было над чем подумать.

Неделя- крайний срок для принятия решения и уговоров, если таковые потребуются.

Она вроде не сомневалась в результатах экзамена Кирилла, но ощутимо нервничала. А результат оказался даже выше, чем ожидал сам Кирилл.

Они втроем отпраздновали это маленькое, но очень радостное событие и Таня даже налила сыну бокал вина.

Оставалось теперь только отгулять выпускной и все, -он волен выбирать куда ему поступать и где ему учиться.

Таня пока не решалась заговорить с ним о переезде. Не потому, что сама была не готова или против, хотя, чего скрывать, у нее дыхание сбивалось и сердце тревожно сжималось, стоило только представить, что она снова вернется в столицу и будет так близко к Диме. Будет жить с ним в одном городе, ходить с ним по одним улицам и, возможно, они даже пересекутся,-этого она боялась больше всего…что они встретятся и окажутся уже абсолютно чужими друг другу.

Эта мысль пугала, да так, что в горле вставал ком, дыхание сбивалось, а колени слабли и ноги ватными становились.

Но, с другой стороны, на весах стояло будущее Кирилла, ее сына.

И она убеждала себя, что главное именно это. Дать ему возможность выбора, и может даже настоять, чтобы он поступал в Москве.

Там больше юридических вузов – это раз, больше вариантов специализаций – это два, бесконечное число возможностей заняться той отраслью, которая ему будет действительно интересна – это три, и международная практика – это четыре.

Аргументов куча, а слов чтобы поговорить с ним так и не нашла.

Думала и гадала, как правильно донести, чтобы он истолковал ее мотивы правильно.

Оказывается, это трудно- верно подобрать слова, когда речь заходит о детях. Такое она испытывала впервые. Точнее, раньше, все равно большинство таких решений принимала Лиля, как-то с ним говорила, но сейчас, когда Тане предстоит нечто подобное,– снова нервная дрожь, и даже голова болеть начинает.

В уме все уже давно сложено, сказано. Она прокрутила, мысленно, все возможные и, кажется, даже невозможные реакции на свои слова, но ощущения того, что готова начать важный разговор не было точно…

– Чего не спишь? – она вздрогнула от неожиданного голоса Саныча, прозвучавшего совсем рядом с ней.

– Кофе захотелось, будешь?

Она не стала ему говорить о звонке, о своих тревогах, не хотела нарушать тот хрупкий мир, что установился между ними совсем недавно.

Саныч мотнул головой и тяжело опустился на стул возле барной стойки, щурил глаза в темноте, пытаясь отчетливей разглядеть ее выражение лица, наверное, пытался гадать отчего она в такую пору вздумала кофе пить.

А Таня решила, что это лучшее время для нового серьезного разговора: ну если уж так удачно сложились обстоятельства, то почему бы им не поговорить, если и этот разговор она прекрасно прокрутила в своей голове как по нотам, с разными тональностями и инструментами?

– Давай уедем в Москву. – спокойно произнесла и поставила свою чашку с горячим кофе рядом с ним, чтоб остыл.

– Что, прости? – ошарашенный мужчина смотрел на нее во все глаза.

– Давай уедем в Москву. – повторила и так же спокойно присела напротив. – И пока ты не начал отнекиваться, я подкину тебе контраргументы, хорошо?

Мужчина насупил брови, помолчал несколько секунд обдумывая, но все же кивнул, и Таня немного зачастила, пытаясь успеть высказаться, пока слегка благодушное настроение не слетело с него окончательно.

– Кириллу будет лучше в Москве, и я это четко понимаю, думаю и ты со мной будешь согласен, – дождалась неуверенного кивка от него и продолжила, – Я намерена уговорить его перебраться туда, и хочу, чтобы ты поехал с нами. Подумай сам: что тебя тут держит, кроме «Меридиана»? И это даже не проблема, если захотеть ее решить. Я не прошу тебя продавать свой бизнес и бросать все, уезжать в неизвестность.

– А мне кажется, именно это ты просишь сделать.

– Я не закончила. Так сейчас сложилась ситуация, что Олег работать с тобой не хочет, по известным тебе причинам, ну так пусть и не работает с тобой, пусть работает без тебя.

– Хочешь оставить его исполняющим директором?

– Почему нет? Он справится. Я бы не стала тебе этого предлагать, как следует, не обдумав все. Мы уедем,– этот вопрос почти решенный, -и что будет с тобой? Ты хочешь провести оставшиеся годы в одиночестве? Мы все, что у тебя есть, так же, как и ты у нас. И я очень не хочу оставлять тебя одного, и предлагаю уехать на таких условиях: номинально ты будешь руководителем фирмы, все важные решения можно принимать и по скайпу, или быть тут наездами. Олег не даст парням продыху и расслабухи, на счета будут капать деньги. Откроешь свой ресторан.

На последнем предложении она выдохлась, и с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться.

Не зря она упомянула ресторан. Это старая семейная шутка. Еще когда Саныч жил вместе с тетей Нелей, та все причитала зачем он так много работает, а Саныч ей в ответ: «на старости лет открою свой ресторан». Все со смеху падали, не могли представить себе Саныча и владельца ресторана в одном лице. У него ж все повара и поварешки будут по струнке ходить и отжиматься за каждое подгоревшее блюдо.

Вот и сейчас у нее губы старательно прятали улыбку, что не укрылось от внимательного взгляда мужчины.

– А если серьезно, там твой внук, и скоро будет второй старший внук. Там живет твоя дочь, и скоро перееду я. Не знаю, достаточно ли тебе причин, но про ресторан я не шутила. Ты активный мужчина, привык работать, и я предлагаю тебе совершенно новое интересное направление, -активов у тебя хватает, с разными инстанциями ты общаться умеешь, и у тебя буду я.

– Маришка будет против, Таня, – может ей показалось, но у старого вояки блеснули слезы на глазах.

– Маришке нужна я, пока не знаю зачем, но нужна рядом и на постоянку, а значит она смирится. – накрыла его руку своей, стараясь передать свою уверенность и убежденность, – И, если бы она и в самом деле хотела, чтобы ты не общался с внуком, запретила бы и ваши шифрованные беседы по телефону и смс-ки.

Вскинул на меня очередной прищуренный взгляд, но промолчал. Перестукивал пальцами по стойке, отбивал какой-то, только ему известный ритм, думал, анализировал.

Таня знала, что такое решение не может даться ему просто, и размышления займут не один день, но очень надеялась, что в неделю он уложится.

И что сама она тоже успеет за неделю поговорить с Кириллом.

Они так и просидели еще полчаса в молчании: Таня пила мелкими глотками кофе, думала, как и что говорить Кириллу, Саныч тарабанил пальцами по столу и, смотря в никуда, тоже размышлял над услышанным, кивал каким-то своим мыслям, но не делал попытки поговорить или как-то, по-другому, выразить свое отношение к произошедшему разговору.

И в самом деле, все уже сказано, обдумано,– осталось либо согласиться, либо отказаться.

Она знала, что выбила почву у Саныча из-под ног, но взамен предлагала нечто большее.

По своей собственной глупости, чуть не потеряла доверие и любовь такого человека, близкого и родного. Усвоила урок, запомнила гадские и отвратительные ощущения, морозной болью совсем недавно ощутимые ею от мнимого предательства. И ему так больно делать не собиралась, и нашла оптимальный вариант для всех них.

Они разошлись спать по своим комнатам, но почему-то была уверена, что Саныч не спал. Думал, тихо бурчал себе под нос, пытаясь принять или уговорить себя на такую авантюру.

Таня тоже не спала, ворочалась, а сон не шел. И тоже думала-гадала.

****

Следующие дни не принесли успокоения, не дали верных решений и правильных слов.

Но с Кириллом она все ж поговорила. Сказать, что результат и сам разговор ее удивил, это ничего не сказать.

Парень ее выслушал, уточнил пару вопросов, а именно: почему она вдруг решила переехать, имеет ли это отношение к Диме и так далее.

Безусловно, Кириллу понравилась идея о Москве, у него буквально глаза загорелись, как только она предложила ему подавать документы в столичные ВУЗы, еще больше у него глаза загорелись, когда Таня пояснила, что переезжать она будет исключительно из-за него, потому что будущее сына многое для нее значит.

Она не ожидала от него быстрого решения, но он согласился. Спокойно сказал, что согласен, привстал с дивана, обнял ее, поцеловал, и сказал, что он ценит и любит ее.

Ну как тут можно было остаться спокойной и равнодушной?

Таня вцепилась в него руками как за спасательный круг, прижалась и старалась сморгнуть набежавшие вдруг ни с того, ни с сего, слезы радости.

Она то думала, что придется мучительно подбирать слова, объяснять, уговаривать. А этот шалопай согласился, еще побыл немного дома и умотал с друзьями играть в футбол.

Ей определенно стало легче дышать.

Один есть, теперь осталось уговорить второго, и ждать решение третьего.

Олег еще не уволился, но ходил хмурнее тучи. Саныч с ним пообщался, донес свое видение ситуации и вроде конфликт был исчерпан, но напряжение летало в воздухе. Все чувствовали приближение перемен, но не знали, что именно и кого ждет.

Таня спокойно планировала доработать до конца месяца, закрыть дело с судебной тяжбой и передать все дела Степану. У него опыт управления отделом есть, он толковый, да и она не собирается на северный полюс и, если нужна будет помощь, совет или еще что-то, отказывать не планировала.

В принципе, они так уже работали: она консультировала, помогала, но при этом как такового главы отдела не было, теперь же он будет. Они за этот год с Степаном отлично потрудились. Работа упорядочена, контракты немного переделали, типовой документ изменили. Все должно работать как часы, и будет. Здесь останутся надежные люди и труды стольких лет не пойдут на смарку.

Так что, ждала Таня только решение Саныча.

Она понимала почему он медлит, почему ходит недовольный и, время от времени, порыкивает на подчиненных. Кому понравится, когда его припирают к стенке, хоть и достаточно вежливо, и предлагают эту самую стенку разнести, пообещав за грудой камней обнаружить диво дивное, или чудо чудное?

Никому такое не понравится. Но, по-другому, уже не сделаешь. И если Саныч откажется, Таня поймет, но все равно уедет, потому что одно дело, когда этого хочет только она сама, другое, когда этого хочет уже и Кирилл.

Она вышла из офиса и собиралась пообедать в компании Кирилла, и у них еще время оставалось для похода по магазинам. Костюм к выпускному они купили, обувь тоже, теперь нужно найти галстук-бабочку и шелковый платок для нагрудного кармана в тон. Тут какая штука вышла:она, без понятия, чья эта идея, но дети всем классом решили, что гульки будут парные. И у ее Кирилла одноклассница, как поняла Таня, будет в красном кружевном платье в пол, а ее сын хочет быть в одной цветовой гамме, или они так надеются выиграть конкурс короля и королевы выпускного бала.

Что за дурацкая американская традиция, ей было невдомек, но раз дети захотели, значит будет так. Девчушка Лиза прислала Тане фотографии платья, чтобы она с Кириллом смогла подобрать костюм и все остальное.

Какие дети предупредительные стали. Главное, Лиза эта, прислала фото именно ей, а не сыну. Сюрприз. И что-то подсказывало Тане, что для нее тоже на этом выпускном, будет сюрприз в виде исчезнувшей парочки в середине ночи.

Не сказать, чтобы Таня была сильно против,– девчушка вроде хорошая, умная и не глупая.

Но, если у Кирилла будет какая-то душевная привязанность здесь, то он может и не поехать. Первая любовь… она такая. Хотя, Таня и не была уверена, что там вообще эта самая любовь есть.

Не слишком то Кирилл походил на влюбленного юношу. Ну да ладно, потом разберется.

Не успела она выйти на душную улицу, как ее окликнул знакомый противный голос:

– Таня, подожди!

Кто бы знал, как она не хотела останавливаться и поворачиваться к Лиле, но та ведь без царя в голове,– могла и броситься ее догонять, а с таким пузом совершать подвиги достаточно трудно и опасно.

Таня повернулась и ждала пока к ней подойдет Лиля. Она подмечала детали, видела, что живот бывшей подруги стал еще больше, что поправилась, перестала следить за собой, макияж не скрывает серого лица, блондинистые волосы хоть и коротко пострижены, очень безалаберно расчёсаны. А еще в руке женщины тлела недокуренная сигарета.

Пусть Таня сама не святая, но от такого ее покоробило. Она и раньше знала, что Лиля курит, но все же думала, что беременность и здоровье дочки что-то да значат для нее.

– Что тебе надо, Лиля?

– Ты не увезешь его никуда, поняла? Он мой сын! – женщина зашипела и, сделав последнюю затяжку, бросила окурок на землю и спокойно затушила ногой, – Никакой Москвы.

– Это не тебе решать, Кириллу уже шестнадцать, у него есть паспорт. Он живет не с тобой, ты его не обеспечиваешь материально уже давно. Так что, он может ехать куда хочет, без твоего разрешения, это подтвердит любой судья.

– Как ты сразу заговорила, судья! Зачем он тебе там?

– Господи, ты говоришь о своем ребенке как об игрушке какой-то.

– А кто он для тебя, не игрушка? Наиграешься и выбросишь, а я о сыне своем беспокоюсь! Ты ему никто.

Она чуть ли не орала, и плевать ей было что они стояли посреди улицы, под окнами Таниной конторы.

– Раньше надо было о нем беспокоиться. Раньше, Лиля! Он мой сын! Мой! – у нее руки зачесались,– так хотелось дать ей леща или оттаскать за патлы, как следует, и пофиг, что беременных не бьют.

– Ты ему не мать!

– Я, как раз-таки, и есть его мать. Это я его растила, я была рядом, когда он болел, это мне он рассказывал свои секреты, плакал мне в плечо, радовался вместе со мной. Я дула на разбитые коленки, делала с ним домашние задания, и оставляла в его комнате включенный ночник на ночь, чтобы «монстров» отпугивал. Это все делала я, а ты что делала? Ты только и могла, что: «Таня поговори с ним!», «Таня посиди с ним». Ты его пилила, шпыняла, и уматывала в койку к очередному мужику, а теперь пытаешься доказать, что ты его мать? Да пошла ты на хрен, мамаша. Рожай дочку и постарайся не повторять прошлых ошибок, может хотя бы дочка будет тебя любить.

– Ты совсем охренела что ли, думаешь святая такая, да? Вся из себя, значит, правильная мать, жена и так далее? – она саркастично расхохоталась, привлекая еще больше внимания прохожих, а от нашего офиса уже спешила охрана, – А чего ж тогда от тебя мужик сбежал? Чего ты своего собственного ребенка не завела, а? Потому что ты чокнутая, тебе все чужое нужно, тварь неблагодарная. Да если б я не дала тебе работу, где бы ты была? Сдохла бы вместе с мамашей своей придурковатой…

Звонкий хлопок огласил улицу.

У Тани горела рука, у Лили на щеке расползался красный след.

– Если ты, хотя бы, еще раз попробуешь открыть рот на меня или на мою семью и сына, я тебя закопаю собственными руками, поняла меня? – она приблизилась к Липовой настолько, чтобы их не слышали другие, и сквозь зубы цедила слова, – Я лишу тебя всего: прав на Кирилла, на твою дочку, и упрячу тебя в психушку, да так, что выйти оттуда ты сможешь только вперед ногами, ясно? Ты меня знаешь, я шутить не стану. Увижу тебя рядом с собой или Кириллом и пеняй на себя.

– Сука ты! – выплюнула эти слова Тане в лицо и отшатнулась.

– Сука. А ты дрянь, так и живем! – Таня мило улыбнулась Лиле, и спокойно отошла на пару шагов, кивнув охране, – Все в порядке, Коля, Лилия Сергеевна уже уходит.

Она ушла, не обернувшись.

Шла медленно, чеканя каждый шаг. Дышала размеренно, и молилась чтобы щеки не начали гореть, а ладонь перестала мелко дрожать.

Ее всю, внутри, будто помоями окатили.

Но и сама хороша. Не сдержалась, и теперь рука так горела, будто Таня, ладонью, не по коже ударила, а по раскаленным углям.

Как же мерзко стало ей. Хотелось умыться и руки вымыть с мылом, а лучше вообще стать под горячий душ и смыть с себя все слова и ощущения грязи на собственном теле.

О словах Лили она предпочитала не думать, но они отголосками, пока еще не застаревшей боли, отдавались во всем теле.

Сама ведь и, вправду, не святая. Мужа удержать не смогла, от собственного ребенка избавилась, зато…нет, не чужого, а скорей нашла родного и забрала его к себе.

Кирилл ей всегда был родным, всегда.

А сама не родила…потому что не хотела, не могла.

И с такой собой уже смирилась. Да, совершила то, что совершила. Но и расплатилась за это уже, сполна. Мужчина, которого она любит, с ней не будет. А другие ей не нужны.

Бессонные ночи стали нормой, тоска и пустота в сердце тоже уже стали привычными. Она по-прежнему спала только на левой половине кровати, будто ждала, что вот-вот в спальню тихо войдёт Димка, нырнет под одеяло и, прижавшись к ней, мгновенно уснет.

Никто не знает насколько это больно, -переживать подобные разговоры.

И она не собиралась показывать свою боль никому, а уж тем более Кириллу.

И когда поднималась на второй этаж торгового центра, на ее губах была радостная улыбка, а голос звенел от счастья.

Они вместе пообедали и докупили недостающие вещи. Зашли в книжный, покопались в стеллажах.

Но отпустило ее только тогда, когда, расплачиваясь на кассе, она заметила, что Кирилл взял для себя путеводитель по Москве.

И все сковавшее ее напряжение, все эмоции, бурлившие в глубине, обжигающие и доводящие до судорожно сжатых кулаков, в попытке сдержать рвущийся наружу из глотки крик, схлынули. Как волной ее накрыло спокойствие и уверенность в том, что она все делает правильно.

В офисе, на проходной, на нее охранники кинули внимательный взгляд, многозначительный такой.

А в кабинете уже поджидал Саныч:

– Я согласен.

– Спасибо! – она облегченно выдохнула и подойдя к нему обняла сильно и крепко, как делала в детстве, – Спасибо!

ГЛАВА 12

Иногда бывает, по прошествии какого-то количества времени, оглядываясь на прошлое, понимаешь какие ошибки совершил намеренно, а каких мог запросто избежать, стоило только успокоиться, сесть и хорошенько все обдумать.

Таня оглядывалась на прошедшую неделю и приходила в некий ужас от того, что кажется начинала становиться то ли суеверной, то ли просто поверила, что карма таки существует на самом деле.

Все началось достаточно прозаично, с рабочей планерки в понедельник…

День выдался жаркий, хотя утро и порадовало прохладой, и необычайно низкой влажностью, что за это лето и весну стало нормой в их крае.

Кто-то начинает с каждого нового понедельника садиться на диету, кто-то обещает с понедельника начать заниматься спортом и так далее, но все зря. Как правило, ничем хорошим такие начинания вообще не заканчиваются, а бывает так и вообще не начинаются вовсе.

Она себе дала слово, что с понедельника прекращает себе душу поедом есть.

Мысленно сказала: «Хватит думать о нем, и вспоминать о нем. Дима оставил тебя в прошлом, и тебе пора сделать то же самое».

Все так же было тяжело спать. Ей не снилась больше та девочка, ей по сути уже давно ничего не снилось. Потому что она не спала… Так, проваливалась в какое-то забытье на пару часов, а потом вставала и бродила по квартире часами, тихо, чтобы Кирилла не будить и не пугать.

Наворачивала круги, думала, анализировала.

А сегодня ее организм решил, что с него достаточно, и она чуть было не врезалась в столб, когда ехала на работу.

Водитель она аккуратный, не лихачит, вот и успела вовремя вывернуть руль, когда на минуту прикрыла усталые глаза, а оказалось, просто вырубилась и потеряла контроль над ситуацией.

Страху натерпелась за каких-то пару минут такого, что на планерке пришлось руки в карманы брюк убрать, чтобы было незаметно, подрагивающих как у запойного алкаша, пальцев.

Мысленно заключила с собой сделку, и на протяжении всей недели ей мало мальски, но удавалось этому соглашению следовать.

Даже загордилась сама собой, правда если бы не хорошее снотворное, то вряд ли ее успех был бы таким результативным. Но что есть, то есть.

Сотрудники конторы тоже, своего рода, начали новую жизнь с понедельника. Саныч объявил о своем решении перебраться в столицу, но убедил всех, что продавать бизнес он не собирается, будет контролировать, а исполняющим директором ставит Олега. Последний был не то, что не в восторге, он был в такой ярости, что будь он чайником, от свиста оглохли бы все,– у него, в прямом смысле, пар из ушей повалил… точнее те самые уши так покраснели, что они с Санычем забеспокоились за его здоровье.

И фиг бы с ним, но у Олега столько возмущения и претензий, оказывается, накопилось…а потом им подкинули еще один не слишком приятный сюрприз.

Как говорится, большие города – большие деревни. Что ей, что мужикам, сразу стало понятно откуда ноги растут, но разобраться с ситуацией пришлось не совсем честным методом.

Прямо после планерки, значит, забегает в разгар рыка Олега, бледная Леонидовна с подносом в руках.

Никто ничего и понять не успел, как эта, с виду, сухонькая женщина быстро накапала какие-то капли (по запаху похожие на корвалол) в стаканы, добавила туда воды, и подсунула Санычу, Олегу и, собственно ей.

– Пейте, иначе ничего не скажу!

Ослушаться ее никто не посмел, женщина была настроена решительно как никогда, и сама кстати тоже с ними хряпнула стаканчик.

– Ну! – Саныч, как и они с Олегом уже поняли, что случилось что-то катастрофичное, прохрипел требовательно, и резко осел на рабочее кресло.

– Мне позвонила одна знакомая из ОМВД, работает там в архиве, но иногда мне интересные вещи рассказывает по старой памяти… – женщина немного замялась, не зная, как продолжить.

– Господи, да не тяни ты кота за причиндалы, у меня сейчас сердце остановится! – рявкнул Саныч на нее, – говори уже!

– Отозвали нашу лицензию на ношение оружия!

– Что сделали? – Олег осел и, непонимающе, уставился на нашего секретаря.

– Отозвали лицензию на ношение оружия.

– Они что, спятили, твою мать?! Таня?

– Я уже решаю эту проблему! – поспешно проговорила Таня, а сама закопалась в мобильнике, ища номер телефона приемной Завьялова.

Пока Леонидовна отпаивала сильный пол корвалолом, она успела позвонить не только в приемную зампрокурора, но и дала задание Степану съездить в ОМВД и просмотреть все бумаги, -абсолютно все, какие только есть. Это займет пару часов, что как раз ей на руку. Должно хватить. А еще связалась с пресс-секретарем губернатора и попросила о встрече.

Нужно сделать все, что можно, и не важно каким именно образом, но если они с Санычем собираются уехать, то должны быть точно уверены в том, что фирма будет и дальше работать так, как работала прежде. Желания подставлять Олега под удар у нее не было, они все немало сил положили на то, чтобы всё работало как часы, и она не позволит зарвавшемуся сукиному сыну испоганить годы плодотворной работы. Он хотел больше бабла,– подстраховаться, если из органов попрут?! Хорошо, пусть считает, что не зря подстраховался.

Даже сейчас, в их стране, после громких слов о борьбе с коррупцией, ее так и не искоренили. Сотрудники органов, чиновники малого звена – это крысы, жирные, мерзкие и очень-очень жадные до власти и денег. Такие люди, чтобы почувствовать себя значимыми,– хотя на самом деле они просто пыль под ногами у настоящих политических гигантов,– предпочитают на корню зарезать проекты бизнесменов среднего звена, устраивают показательные выставления из своих кабинетов просителей, заваливают ненужными бумажками такие фирмы, как их. Так работает система, и, если ты не готов пойти на поводу у этих чинушников, добиться своего будет трудно. Она предпочитала думать так, и на самом деле так и было,– они платили немалые деньги, а иногда выполняли просьбы таких людей, в угоду своего собственного спокойствия.

Но сейчас, спокойствием, как-то и не пахло даже!

Что ж, отчаянные времена, отчаянные меры, как говорится.

Ее бывший сокурсник достаточно быстро взлетел, но оказался жадным до денег, и хоть ни она, ни Саныч не приветствовали вливание новых лиц в круг акционеров, пришлось впустить такого человека, как он. Связи. У него их было достаточно, как и влияния. Что давало их фирме широкий простор для маневров, если того потребует ситуация в защите клиента. Так, десять процентов дивидендов, каждые полгода Слава получал из их кормушки, а обороты денежные у них были не слабые, и десять процентов достаточная сума, чтобы у него был хороший дом, машина…зарегистрированные на мать, конечно, но все равно доход намного больше, нежели государственная зарплата.

Когда высоко поднимаешься, нужно не забывать, что падать с такой высоты очень больно и очень опасно.

А он и в самом деле зарвался.

Ей даже не нужно было звонить Степану и спрашивать, все ли в порядке с пакетом документов, что они только полгода назад подавали в регистрационную комиссию. Сама лично занималась сбором и подготовкой, ошибки там быть не должно. Причина отзыва и выеденного яйца стоить не будет, притянута за уши. Просто поступила просьба сверху, а от кого,– догадаться не трудно.

Добралась быстро, на первом этаже забежала в дамскую комнату, чтобы окинуть себя взглядом в зеркале, поправить складочки на жакете, распустить пучок, вытянув шпильки, подкрасить губы помадой поярче.

Да, с выбором костюма в тот день она не прогадала. Светлый, из тонкого бежевого льна. Брюки и жакет достаточно свободного покроя, но блузу одевать не стала, ограничилась майкой с окантовкой выреза на груди из черного кружева. Смотрелось достаточно сексуально, стильно, и все же, по-рабочему.

Пару раз вдохнула и, выйдя из комнаты, направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, а там уже на автомате зашагала к приемной Завьялова.

Леночка, секретарша Славы, очень милая и добрая женщина, а еще порядочная. И начальника своего не любила за его чванство, наглость, и за то, что тот мог распускать руки. Не сильно конечно, -он же не дебил, -но даже такие прикосновения через одежду заставляли ее сдерживать в себе рвотные позывы и руки, от того чтобы не расцарапать этой гниде рожу.

Все это Таня знала потому что, однажды, придя раньше оговоренного времени застала женщину в слезах в туалете на первом этаже. У той была истерика, и Таня постаралась ее успокоить как могла, расспросила про причины, и сама тогда еле удержалась, чтобы не съездить однокурснику по наглой физиономии. Предлагала Леночке перейти в другое место, даже к ним на фирму звала, но та ни в какую, что-то ее держало в управлении, а что именно, Таня предпочла не узнавать. Зачем человеку в душу лезть? Захочет- расскажет, а если нет, значит есть причины и силы чтобы терпеть Славика.

Вот и в тот день, она мило улыбнулась Тане, предложила, как полагается кофе/чай, и сопроводила в кабинет к начальнику, поглядывая на того с опаской. Она же тоже, наверняка не дура, знала о каких таких делах могут говорить она и ее шеф.

Тане же было как раз на руку то, что Завьялов был в несколько возбужденном состоянии. Чаще люди на таком подрыве не замечают очевидного, вот и он упустил одну маленькую, но практически прописную истину. То, что в игре без правил не может сделать мужчина, сделает женщина, и даже не скривится, при этом.

– Таня, дорогая, как давно мы не виделись! – он вышел из-за стола и радушно раскрыл для нее объятия, она, не будь дурой, быстренько нацепила на лицо самую радостную улыбку и прильнула к мужчине, подставляя щеку для поцелуя.

– Здравствуй, дорогой, да, давненько не виделись! Вот решила наверстать!

Мало кто может похвастаться тем, что терпел на своем теле объятия мужика, от которого блевать тянет, а на губах, при этом, сверкала такая улыбка, что скулы сводило от напряжения.

Завьялов ее так и продолжал обнимать, но чуть отстранился чтобы видеть Танино лицо. Ну конечно, как же! Он прекрасно знал для чего она к нему пришла, знал и хотел насладиться ее унижением, своими глазами увидеть, как женщина, за которой он столько лет волочился, как собачонка за игрушкой, теперь просит его, переступая через себя, свою гордость. Для таких как он, это истинное наслаждение увидеть унижение сильного волевого человека.

А Таня стояла, расслабленно смотрела ему прямо в глаза, а внутри буквально вся вскипала от гнева, но держала себя открыто, позволяя себя обнимать, скользить руками ниже, на ягодицы. И, сцепив зубы, стараться не показать, как же ей противно от того что он ее, сука, нагло лапает своими трусливыми ручонками.

Стояла и улыбалась, ждала пока он заговорит. Завьялов молчал, глядел испытующе, прощупывал границы дозволенного ему действия.

И совсем обнаглел когда, расстегнув пуговку жакета, запустил ладонь ей под майку, просто приспустив ту вниз. Сжал грудь, больно, сильно, оставляя следы от своих пальцев.

Таня по глазам видела, что все: поплыл мужик, практически готов,– оставалось только еще потерпеть.

Видела в его глазах похоть, животную, тошнотворную. Чувствовала своими бедрами и низом живота, как у него в штанах прямо буря началась, а у нее рвотные позывы появились от этого.

– Так значит развод, и ты пошла в разгул? – он шептал ей на ухо, провел языком по шее, оставляя влажный след, – Будешь спать со мной, лишь бы я дал то, что тебе нужно?

Таня молчала, отворачивала голову.

Положила одну руку ему на щеку, погладила, а второй кинула сумочку на его стол, и молилась чтобы он не увидел того, что в ней лежало.

– Таня, скажи! Мне нужно знать! – он сильно дернул ее за запястье, убирая ладонь от лица,– наверняка будут синяки, – Будешь спать со мной лишь бы вам вернули лицензию на оружие?

– Ты ради этого затеял все? Только чтобы я оказалась в твоей постели? – она говорила четко, выводила его на диалог.

– Ты же знаешь, я всегда хотел тебя, – он толкнулся пахом ей в живот, и от удовольствия аж зажмурился, скотина такая, – И своего добился. Как только ты станешь моей прямо здесь, на этом столе, – он развернулся вместе с ней и толкнул к столу, приподнимая ее за задницу и усаживая на проклятый стол, – Я дам отмашку и вам вернут лицензию.

Он не стеснялся своих слов и действий, знал, что многие дельцы идут и не на такие сделки, и был спокоен, идиот!

Таня, как только услышала все, что ей было нужно, ласково улыбаясь, спустилась со стола на пол, резко рванула на себе майку разрывая горловину, и не давая ни секунды Завьялову очухаться, обхватила его голову руками и, приблизив к себе, отвлекала.

Нога дернулась вверх резко и быстро. Прям, как в университете учили на физподготовке.

Коленом в пах, а потом же коленом по лицу до сломанного носа, до хруста костей и шмякающего звука, и крови.

Она не забыла ничего. И действовала спокойно!

– Сука, да я тебя…– Завьялов валялся на полу, поскуливал, держался за нос, отчего его голос стал немного мультяшным.

Таня спокойно достала из сумочки включенный диктофон, нажала на кнопочку, останавливающую запись, порылась и кинула ему под ноги упаковку влажных салфеток.

– Вытрись! – сказала спокойно и отошла от него на пару шагов, застёгивая жакет обратно, – И не скули, ты ж мужик в конце концов, а не щенок потерянный.

– Сука! – снова прогудел Завьялов.

– Да, сука, – кивнула, – А ты гнида! Когда я уйду отсюда, у тебя будет не больше десяти минут чтобы позвонить твоему человеку в ОМВД и дать нам зеленый свет.

– А если нет?

– Тогда эта запись, – она продемонстрировала ему цифровой диктофон, – вместе с фотографиями моих синяков на груди и руке, а также свидетельскими показаниями твоей милой Леночки, попадут на стол к губернатору, у меня как раз через полчаса встреча с Агатой Валерьевной. Я такой шум подниму, подгоню журналюг и слетишь ты со своего места до конца дня, а потом сядешь за попытку изнасилования и шантаж. Ты же знаешь, что на зоне делают с такими, правда? Да ты к тому же еще прокурорский.

Она говорила это все, глядя ему прямо в глаза, с милой улыбкой на лице, тихим спокойным голосом.

Завьялов неловко поднялся, воспользовался ее салфетками, затыкая ими нос.

– Ну так как? Мы договорились?

– Да, – прохрипел он, смотря на нее с такой ненавистью, что будь у него под рукой пушка, Таня бы точно не отделалась простыми синяками.

– Вот и славненько! – взялась за ручку двери, открыла ее и сладким голоском прощебетала на прощанье, чтобы ее слышала и Леночка, – Была рада повидаться, Слава!

Это ее сладенькое «Слава» прозвучало, как громкий выстрел в тишине.

Захлопнула за собой дверь, все так же мило скаля зубы и держа радостное выражение на лице. По ходу, пока шла к выходу, старалась не смотреть по сторонам. На нее пялились. Она этого и добивалась. Разорванная сверху майка стала слишком откровенной, немного размазала помаду на губах. Шла и чувствовала себя шлюхой, и держалась из последних сил, чтобы не начать орать во всю глотку, прямо посреди улицы.

Ей хотелось спустить пар, хоть так.

Но, вместо этого, позвонила сначала Степану и сказала, что в течении десяти минут ему должны дать возобновленную лицензию. Потом Санычу с новостями, что все решила. И, помолясь, поехала домой,– ей нужно было срочно переодеться и лететь на встречу с представителем аппарата губернатора их области.

Она ни в коей мере не собиралась отступать от своего плана.

Если Завьялов полез к ней с таким предложением и ничего не побоялся, значит у него была уверенность в поддержке кого-то посильней. И Таня собиралась указать, что он перестал быть надежным союзником и работником, при этом свои слова подкрепить аудио записью, и, если понадобится, притащит Леночку и заставит ту расколоться. А еще она сделала все, чтобы большинство сотрудников ведомства были в курсе, что совсем недавно зампрокурора, в собственном кабинете отымел, как хотел, женщину, которая пришла просить у него помощи. Подорвала авторитет как могла, потому что, если он сделал такое раз, будут и следующие, а им такие проблемы не нужны.

Домой приехала, и слава богу не наткнулась на Кирилла, как бы смогла объяснить ему свой внешний вид, не знала. Успела переодеться и снова побежала на встречу.

Надо сказать, что довольно продуктивную. Ее заверили, что всю информацию примут к сведению,– они тоже, в последнее время, не слишком то довольны господином Завьяловым.

А не надо плеваться в руку с которой кормишься, Славик, -за такие проступки приходится очень дорого платить.

И тут она смогла наконец выдохнуть. Расслабиться и отпустить себя хоть чуть-чуть.

Хотелось напиться, если честно. Сначала в горячий душ, а потом напиться. Противно было, руки его на себе чувствовала, а отмыть это гадское ощущение не могла. Вот просто не могла и все тут.

Стояла в душе, чувствовала, как струйки горячей воды сбегают по телу, а все равно ощущала себя грязной.

Это нормально, наверное, так ощущать себя после подобной ситуации. Но, при этом, в ней и ничего такого уж прям чтобы пойти и убиться не происходило. Даже как-то наоборот. Она осознавала, что именно совершила, но считала, что действовала в своем праве. И будь у нее выбор делать или нет, сделала бы, потому что жизнь – это не сказка, и в ней надо доказывать и показывать кто ты, и что из себя представляешь.

Вот она и показала, что, если кому-то снова вздумается полезть в бизнес и наследие ее отца, Таня размажет всех по стенке.

Себе, правда, удивлялась…откуда это в ней?

А потом дошло, что просто она вернулась. Не стала прежней, но ситуация всколыхнула в ней то, что стало практически забытым.

Она ведь специалист высокого уровня, может надавить да так, что не подкопаешься потом. И пусть она подлостью ответила на подлость, но другого выхода у нее не было.

Если бы кого-то из их ребят остановил патруль с оружием, или взяли кого-то прямо на объекте… лучше не думать о том, чем именно им тогда грозило законодательство РФ. И дело не в деньгах, дело в надежности их фирмы для клиентов.

А еще, оказывается, сама давно уже забыла, что она молодая, красивая и состоятельная. Да, сердце в клочья, тоска на душе черная, и спит только, благодаря снотворному, работа не дает возможности сойти с ума…но как на женщине она на себе крест давно поставила, а тут … есть еще что-то внутри, живое, трепещущее, желающее, чтобы любили.

Открытия сделаны, но пока не были обдуманы, -это она решила сделать поздней.

Не успела оклематься от одной дряни, как сразу вляпалась в другую.

Маришка прислала документы по факсу на проверку, и нежданно-негаданно Таня оказалась уже назначенной на должность главы юридической службы в ее компании.

Сказать, что такая вольность разозлила…это просто промолчать.

И естественно сразу начала вызванивать Маришку.

– Дорогая, почему я сама не знаю, что с сегодняшнего дня на тебя работаю? – без предисловий начала Таня.

– Ты еще долго будешь телиться, я-то тебя знаю, а так лишний повод поторопиться с ПМЖ. Имей в виду, за каждый косяк в твоем отделе спрошу с тебя лично! – у подруги голос хоть и был веселым, но все веселье звучало фальшиво и наигранно.

– Марина, что происходит? – вмиг стала серьезной, – Я же по голосу слышу.

– Тань, давай не сейчас, а?

– Нет, говори! – потребовала она, – Говори иначе в гробу я видала тебя в роли своего начальника.

– Танька, ты меня шантажируешь, что ли? Офигеть!

– А то! Я жду.

– Да что, Тань? Дерьмо люди, понимаешь? Алину нашу слили, информацию конкурентам…короче, я могу довериться только тебе.

– Мне конечно лестно такое слышать, но Мариш, я могу и дальше тебя консультировать и проверять. Ты уверена, что хочешь, чтобы я маячила у тебя перед глазами целыми сутками?

– Таня, ты мне нужна здесь и на постоянку,– не обсуждается. – Маришка на том конце выдохнула и весело продолжила, – Я тут тебе и квартирку подглядела, рядом с нами.

– Боюсь, моя дорогая, с выбором квартиры ты поторопилась.

– Почему?

– В первую очередь я затеваю все это ради Кирилла, будем вместе выбирать, но твой вариант глянем.

– Слышу в твоем голосе какой-то подвох. В чем дело?

– Твой отец поедет с нами! – проговорила быстро, даже глаза зажмурила в ожидании крика, возмущений…а дождалась минутного молчания и тихое:

– Хорошо, я возражать не стану.

– Мариша…– позвала, – Что случилось?

– Ты там стоишь? Сядь! – подруга ей приказала таким тоном, что таки пришлось плюхнуться на кровать.

– Села.

– Отец Ильи был у нас, и они друг другу понравились…очень. – было слышно, что ей тяжело об этом говорить, голос стал ниже, немного злее.

– Ты так мнешься, что становится страшно. Я никогда тебя не спрашивала об этой легендарной личности, но были у меня предположения пару лет назад, а потом прошли, -Москва, если и деревня, то очень большая.

– Таня… Таня… остановись, это Костя.

И снова молчание, только уже с ее стороны.

Обидно стало до тошноты, но пришлось проглотить. У Маришки были причины молчать и не говорить.

Карма, ага. Теперь она узнает о тайнах других, и ей больно, горько и обидно так, что хочется плакать.

– Не молчи, пожалуйста! – тихо попросила Маришка, всхлипывая, – Ты прости, но пойми, я ему не верила и сейчас не верю, ты не представляешь каково это пускать его снова в свою жизнь, я будто себя наизнанку вывернула, тошно так.

– Знаешь, – задумчиво проговорила, – Я всегда подозревала это, только верить не хотела. Не извиняйся, все хорошо, правда. Если он нравится Илье, тогда вообще все замечательно.

– Таня, мне так страшно, так страшно, что он обидит сына, ненароком…так боюсь. А еще он меня бесит. Что вот появился такой герой, папа, а я будто и не нужна стала. Господи, что я говорю, а? Мне нужно выпить. Приезжай, а, напьемся винишка в зюзю просто, у меня теперь есть еще человек, на которого сына можно оставить. Хотя, нет, лучше их с Ильей вдвоём не оставлять.

Таня дала ей выговориться хоть немного,– понимала, как это важно и как тяжело дается Маришке. А сама думала, что по приезду в Москву заявится к Косте с битой (специально купит) и отдубасит так, что его и Дима узнать не сможет.

Они еще недолго поговорили, обсудили пару мелочей. Но Маришка, после признания, стала немного рассеяно следить за беседой, -оно и не удивительно. Тане самой такое представить сложно, -мексиканский сериал, ни дать, ни взять.

Но день наконец закончился.

Спокойно прошла ночь и начался новый день, полный своих забот, проблем.

А Тане было легче. Она очнулась, начала действительно приходить в себя…работа перестала быть просто возможностью уйти, спрятаться от собственных мыслей и воспоминаний. Работа стала приносить радостные эмоции, предвкушение перед переездом. Новая должность, новые люди и немного другая сфера. И Таня свободное время проводила с пользой, подыскивала квартиру,– снова обратилась в риэлтерское агентство, чтобы продать недвижимость в родном городе.

Закрутилась, завертелась и не заметила, как пролетела неделя. Уже билеты на руках, и у них с Кириллом несколько дней для подачи документов в ВУЗы, просмотры квартир и просто погулять, если останется время.

ГЛАВА 13

Димина бабка, мать отца, еще когда была в здравой памяти и, жизнью светилась, постоянно говорила, что ошибки нас формируют, делают умнее, сильней.

«От судьбы, треклятой, все равно не убежишь, Дима! Все случится так, как и должно быть. Тебе только нужно решить: принимаешь ли ты свою судьбу или супротивишься».

К чему он это вдруг вспомнил? Кто бы знал… но не к добру, уж точно! Хотя… Он в жизни, кажется, совершенно перестал что-либо понимать, вот абсолютно. Будто ему уже не под сорок лет, и жизни не видел, не проживал… наивный как ребенок, и каждый взрослый его вроде обмануть пытается, и все из благих побуждений.

И думать никогда не думал, что так повернется.

Не представлял даже никогда.

А вот, поди ж ты!

Приложило его мордой об стол, да так, что мозги отшибло, к чертовой матери.

Все наперекосяк пошло. Все!

Сил не было ни для работы, ни для семьи.

Он смертельно устал.

Устал быть один, без своей женщины, без своей Татьянки!

Дима все больше ловил себя на мысли, что начал лучше понимать отца. У того иногда такое выражение глухой тоски в глазах проскальзывало, что и Диме плохо становилось от его боли.

В последнее время он все больше задавался вопросом зачем родители вообще развелись? И даже отца спрашивал… он ответил. Один раз, и это отбило у него неуместное любопытство раз и навсегда:

– А она меня, Дима, не любила никогда, представляешь? – отец тогда прилично выпил, они оба сидели в кабинете и каждый тянул свою лямку тоски по любимой, – Никогда! Оказалось, кроме меня ее замуж никто не звал, а ей сильно хотелось, молодая была, вот и пошла за меня. И была рядом столько, сколько смогла вытерпеть.

– Вытерпеть? Наша семья была для нее такой обузой?

– Нет, что ты! Ты ее сын, она тебя любит. А я… я ее душил своей любовью, заботой. Видел же, знал, что не любит, а все равно не отпускал. А когда уже она сорвалась, высказалась… Что мне еще оставалось, сын? Отпустил, и не жалею, хоть по ночам выть хочется. Первое время все искал ее рядом: ночью проснусь, а ее нет. Зову, -тишина. И только потом вспоминал, что уже не вместе.

– Я так не хочу! – практически закричал.

– А у вас так и не будет, – спокойно произнес отец, – У нас с твоей матерью любовь односторонняя была, у вас же с Таней по-другому…

Он запомнил тот разговор, и даже на каких-то пару дней в нем теплилась надежда, что отец прав.

Любит его, скучает…потому что, он – Дима, ее мужчина, а она его женщина.

Но оптимистом никогда не был, и этих мыслей хватило ненадолго.

Отец мать отпустил потому что душил, а Дима дал развод потому, что это был единственный выход, который он видел… единственный.

В конце концов он уехал тогда, чтобы взять перерыв, подумать.

Он и думал. Каждый день. Засыпая и просыпаясь, он думал. Вспоминал каждый их прожитый день вместе, и каждый день, прожитый врозь. И пришел все же к решению.

В конце концов никто не помешает ему жениться вновь, пусть и на одной и той же женщине.

Никто и никогда не сможет забрать у него его Татьянку, даже она сама не сумеет отобрать себя у него.

Она у него под кожей, в крови, в сердце. Всегда с ним, всегда рядом.

И он так же, как и отец, по ночам иногда просыпается в холодном поту и ее зовет, неосознанно ищет в кровати, в темноту вглядывается. А когда понимает, что ее нет, заснуть уже не может. Так и бродит до самого утра по квартире из угла в угол. Фотографии рассматривает, снова вспоминает, снова думает.

Свадьбы у них не было. Точнее, была роспись в ЗАГСе, а как таковой свадьбы, не было. Ни платья, и сверкающей в нем счастливой до безобразия невесты, ни его, волнующегося до потных ладошек,– а вдруг сбежит. Гостей тоже. Букета невесты, медового месяца. Вся их семейная жизнь началась неправильно. Все, спустя годы, оказалось пропитано горем, горечью, болью.

Разве такие должны быть воспоминания от свадьбы?

Их не венчали в церкви, не благословили их союз.

Сам ее потащил жениться, сам. Волей своей согнул, в тиски крепкие схватил, и даже подумать не мог, что поступает подло, и к чему в итоге все это может привести.

Он лелеял в памяти ее твердое и уверенное «Да». И не подозревал, что так она прячется от себя самой, от своей боли и своих страхов.

Наворотил.

А теперь остался один. Точнее они остались вдвоем. Он и его одиночество.

Так, наверное, и должно быть. То, что он проходит сейчас, то, что переживает,-это плата, или скорей расплата за все его ошибки и грехи перед ней, и перед богом.

Он ее растоптал своими словами тогда, тем вечером. Сломал до конца. И только он виноват. Потому что его измена ее надломила, а вот тем вечером он ее сломал до конца.

И теперь расплачивается, закаляется…потому что должен стать другим, измениться, чтобы снова быть рядом с ней.

Таня, благодаря ему, стала другой. Сам сломал, а теперь и знать не знает, что делать с новой, совершенно другой женщиной.

Все это ему доподлинно известно, у него теперь есть надежный союзник в стане… мм «врага».

Губы тронула улыбка.

Это ж надо, так вляпаться, и додуматься: свою женщину «врагом» своему счастью назвать. Хоть по сути так и есть.

Упрямая же, до невозможности, если решила, то все,– сушите весла или идите вешайтесь, но переспорить и заставить изменить свое решение…это что-то из разряда фантастики, или небылиц по типу, когда рак на горе свистнет или пекло льдом покроется.

Такая черта характера непонятно откуда в ней вообще взялась. Насколько он мог судить, -ни ее отец и уж, тем более мать, такой силой воли и упрямством не обладали. Может, если только от Саныча, или той же Маришки? Вряд ли, конечно, тут скорей вариант ее природной упертости…жизнь такая была, вот и пришлось делать все, чтобы не свихнуться.

Возвращаясь к их партизанскому движению, его на хохот пробирало всякий раз, как он вспоминал с чего вообще вся эта каша началась.

Дело было, спустя недели три, после его отъезда в Москву.

Из офиса пришел поздно, проблем накопилось много, а он и рад. В квартире одному тошно, хоть бери и вешайся, в самом деле.

И тут звонок на мобильный с незнакомого номера. Когда ответил, ушам своим не поверил, решил, что все, -доработался до слуховых галлюцинаций.

– Ты меня слышишь, нет? Или в обморок от счастья свалился? – ехидно протянул голос с подростковой хрипотцой, – Дмитрий Сергеич, Вы там чего, валидол, что ли, кушаете? Так Вы скажите, я перезвоню…через месяц, другой.

– Кирилл, твою мать, что случилось? Ты время видел? Что-то с Таней, что!? – Дима практически орал в трубку, а сам на автопилоте начал собираться в дорогу: вытащил дорожную сумку из гардеробной, и вещи какие-то бросал, -какие именно не замечал.

– Дядь Дим, да хорошо все у нее, спит она, устала!

– Знаешь, что? – облегченно выдохнул Дима, – Я тебя выпорю и не посмотрю, что ты парень взрослый! Меня чуть кондратий не хватил!

– Так я для того и звоню, чтобы он тебя схватил и притащил уже к маме. Долго ты ее еще мучить будешь? – в голосе парня было столько решимости, что Дима даже улыбнулся.

– Не все так просто…– начал говорить.

– Нет, все как раз очень просто. Ты любишь ее, она любит тебя, вы друг без друга всех вокруг своей тоской в гроб загоните, а я еще пожить хочу. Так что, давай, считай, я- твой засланный казачок, будем планировать диверсию.

– Я так понимаю экзамен по истории Отечества сдан на отлично?

– А как же, – хмыкнул, – и все остальные тоже.

– Молодец!

– Мамка тоже рада очень, только по тебе скучает сильно. Думает, я не вижу, но я-то ее давно знаю, так что все замечаю. – Диму по сердцу царапнуло это его «мама» по отношению к Тане, но говорить он ничего не стал. Если Кирилл в открытую так говорит, значит Таня в курсе, значит приняла его, как своего. А на него снова тоска черной волной навалилась, и он еле смог разобрать слова Кирилла – А мы в Москву переезжаем.

Ступор минутный.

По позвоночнику жаром так полыхнуло, что чуть было на колени не бухнулся перед кроватью.

И дышать… надо дышать глубже, чтобы в ушах шуметь перестало.

– Переезжаете? – переспросил осипшим голосом

– Ага, мне же поступать, и мама с тетей Маришкой поговорила, а та ее убедила, что у вас там больше шансов на успех, перспектив и так далее. Так что мы решили, что переезжаем.

– А работа как же? Саныч?

– Саныч с нами, контора на Олега остается.

– Погоди, – встряхнул головой наваждение какое-то, снимая,– ему все это бредом виделось, видением каким-то, – А он на пенсию, что ли, выходит?

– Куда выходит? – смешливо переспросил парень, а потом засмеялся и через этот хохот ему говорил: – Ага, прям бежит и спотыкается. Ой, не могу! Наш Саныч и на пенсии! – и снова ржет, зараза, – Ты только ему не говори, а то же даст по морде, а мама потом переживать будет.

– Ты язвить то завязывай! – раздраженно прервал, – Рассказывай!

– А что рассказывать? Саныч открывает ресторан, мамка будет работать у Маришки, -та ее давно зазывает,– я поступаю в универ, правда еще не решил в какой, но не суть.

– А жить вы где будете?

– Так Саныч с мамой решили, что продают свои квартиры здесь, и покупают одну общую там, дачи не трогают, но, если нужно будет и их продадут.

– Квартиру уже нашли?

– Пока только пару вариантов, но и то только по интернету, а как приедем мои документы подавать, сразу и посмотрим.

– Ты ж понимаешь, что сейчас сдал мне мать родную?!

– Если б не хотел сдать, не стал бы вообще звонить.

– Зачем тебе это? Ты меня не слишком то любишь. – Дима говорил совершенную правду, понимал, что детская ревность перемешалась в купе с подростковым эгоизмом, но за каким-то чертом Кирилл упорно пытается ему помочь.

– Я конечно многое для мамы значу, и любит меня больше, чем родного, но я ведь для нее ребенок и твоего места в ее сердце никогда занять не смогу, да и не хочется мне. Ты все, что ей нужно для счастья, а я только этого для нее и хочу.

– Я хочу для нее того же, – тихо ответил, а у самого ком в горле, и никак вдохнуть нормально не получалось.

– Тогда это просто моя святая обязанность тебе помочь: ты, считай, практически моя семья, а семья -это святое! – он тяжело вздохнул, и тихо зашептал, – Ты давай, там сильно не дергайся. До следующего сеанса связи!

И так он это ему убежденно говорил, что никаких сомнений в правдивости намерений парня даже не возникло.

Дима же прекрасно знал, как дела обстоят у Кирилла с его настоящими родителями, хоть и язык просто не поворачивался так этих скотов назвать.

А еще тогда, при первом их «сеансе связи» сквозь собственный хохот, до Димы дошла очень важная вещь, которая и начала его медленно и верно менять.

Кирилл- его, так же, как и Таня.

Он никогда не встречал таких людей как они. Никогда. Ему казалось тогда, что они единственные такие, во всем мире. Такими нельзя не восхищаться. Когда живешь постоянно как на войне, только не за страну или режим, а за себя самого живешь, так годами и остаешься при этом не озлобленной скотиной, ненавидящей все вокруг, а такими как они. Невероятные люди, сильные, стойкие. Да, не все у них нормально с психикой, оно и не удивительно: как раз это- нормальная реакция, но в остальном ведь они оба выросли прекрасными людьми. Такими нельзя не восхищаться, и таких нельзя не любить. Но скорей в нем больше говорил адреналин и какая-то странная эйфория, но потом, когда бурная то ли радость, то ли еще что схлынуло и остался чистый разум.

Понял, что вот сейчас он принял Кирилла в свою семью. И слово «сын» так и норовило сорваться с языка, но заставил себя молчать. Молчать! Потому что уже тогда он мог не выдержать. Мог сорвать и похерить весь план, что уже мысленно выстроить в голове успел.

Но если быть уж совсем честным, то в мыслях он только так и звал Кирилла. В мыслях он всегда говорил ему «сын», именно так. Не «сынок» или еще что-то такое же сладко-сопливое как сироп и патока. А так серьезно, потому что другого обращения Кириллу было и не нужно.

Таня может и сюсюкала с ним, когда поменьше был, сейчас то, вряд ли. Не того склада парень.

Слишком взрослый для своего возраста, хоть это конечно и не плохо. Да, чересчур ответственный, немного не сдержан, но внутри чувствовалась сталь, закаленная, проверенная временем, которая не даст ему прогнуться под обстоятельствами. Но при всем, при этом, что было самым удивительным, ощущалась в сыне какая-то детская ранимость, что ли. Его обидеть, все равно, что котенка маленького пнуть…он в ответ тебя цапнет когтями-зубами, а у самого глаза будут грустные-грустные. Так и с ним.

И жизнь как-то переменилась, или просто у него все внутри переменилось, меняло полюса? Да и фиг, не важно.

Весь мир стал более насыщенным, что-то надломилось в душе после того первого разговора и осознания кем является этот парень для него самого. Надломилось, потрескалось, разлетелось осколками…и под этой тяжелой грудой камней оказался новый он.

Кто б ему рассказал, что можно мироощущение в таком возрасте поменять, не поверил бы никогда, а тут сам…

Это придало ему сил, терпения. И ждать стало намного легче.

Проблемы на работе никуда не делись: каждодневные авралы то там, то тут. Поиск подходящего жилья для его большой семьи… Даже просмотрел пару ВУЗов, посоветовался с Костей куда лучше в юридический идти.

Друг конечно не мог, чтобы промолчать:

– У тебя что, кризис среднего возраста начался? Потянуло на студенток? – и ухмылочка такая, что сразу кулаки зачесались, – А что ты на меня так смотришь грозно, начальник? Не надо стесняться, все мы через это пройдем!

– Тебе с Маришкой никакие студентки не светят, так что завидуй молча!

Ухмылка с лица Кости слетела вмиг, стал недовольный, а в глазах так черти и пляшут.

Ох доиграется ведь, допрыгается! Марина не из тех женщин, в которых можно вляпаться без последствий, хотя для Кости уже поздно. Он уже весь горел. И дело, отнюдь, не в сыне.

В Илье тот души не чаял, мог часами про него говорить и рассказывать. Он им гордился, восхищался. И Мариной тоже, Дима – это сразу просек, но друг не спешил делиться своим мыслями по поводу матери своего ребенка.

Не давало ему что-то покоя. Но это уж пусть сам решает.

Но что Татьяна, что Марина… таких женщин нужно только любить, и никак по-другому. До Кости еще этот факт дойдет, лишь бы снова поздно не стало.

Так жил все это время, дни отсчитывал практически.

Но как всегда… случились обстоятельства. И пришлось ехать проверять объекты.

Сам Дима рванул в Питер, Костю отправил в Ростов.

И снова закружилось.

Бесчисленные проверки документов, разговоры с подрядчиками, даже с бригадирами рабочих. Снова проверки, устранение накладок, дополнительная раздача мзды особо нуждающимся.

Не успел он освободиться к приезду своих, не успел.

Кирилл ему звонил раз в пару дней, рассказывал, как у них дела.

И всегда неизменно их разговоры начинались с шутки:

– Хьюстон, Хьюстон! Как слышно? Вас вызывает орел!

– До орла ты еще не до рос, если только орленок!

Потом обычно делились новостями.

Дима рассказывал про свои дела, и в самом деле делился проблемами, возникающими на фирме.

– Ты решай свои дела скорей, а то потом будет некогда! У нас спецзадание, забыл, что ли? – шутил сын, и смеясь, делился своими делами:как прошел выпускной,-посокрушался на бестолковых девчонок, которые откровенно ему намекали на слишком тесное сближение,– и то как на это реагировала Таня.

– Ты бы видел ее лицо! Красная, как рак сидела, только что пар из ушей не валил!

– Она просто тебя слишком любит, а тут, понимаешь ли, тебя чуть не снасильничали на глазах у публики, – Дима отвечал, а сам уже представил эту сюрреалистическую картину и едва сдерживался от хохота…

Кирилл кажется больше него самого расстроился, когда про командировку узнал.

Да и Дима тоже… Они, конечно, не планировали встретиться,-Таня к такому повороту событий не готова,– но оба почему-то ждали их приезда. Очень.

Было в этом что-то такое удивительное и сокровенное. Будто они рядом уже совсем, в одном городе. И Диме с каждым днем жилось легче, счастливей от этих мыслей.

И вот сейчас, глядя на мирно плывущие воды Невы, он вспоминал все эти разговоры, какой теплотой в его собственном сердце они отзывались. И мечтал.

Мечтал, как маленький ребенок, загадывая свое желание непонятно кому: то ли Деду Морозу, то ли Господу Богу, но кого-то он просил, чтобы у него не отнимали больше этого чувства счастья и полноценности, чтобы уберегли его от ошибок прошлого.

Потому что, теперь он был настроен решительно, даже непоколебимо. Уверил, что в конечном итоге они все будут вместе, рано или поздно. Лучше конечно рано, но тут уж от Татьянки будет зависеть.

У него была еще одна мечта, кроме самой очевидной.

Он до дрожи в пальцах хотел привести их в дом.

Дима нашел прекрасный участок с уже построенным домом, и когда впервые туда приехал, не раздумывая больше минуты согласился на покупку.

Чудный поселок, километрах в десяти от МКАДа, и при этом сказочный какой-то. Не дачный, и не буржуйский, как-то говорится. Там люди живут на постоянной основе, рядом небольшие леса, парочка прудов, и главное- тишина.

Несмотря на то, что рядом проходила железная дорога, шуму от нее было немного. При приличной звукоизоляции и песчаной подушке под фундаментом, так вообще красота.

Участок сам не слишком большой, но на нем прекрасно помещается сам дом, летняя беседка, хоз пристройка и яблоневый сад.

Нанял дизайнерскую контору, с которой они уже не первый год сотрудничают и начал прорабатывать внутреннее убранство дома.

Два полноценных этажа и мансарда. Теплый и уютный дом из цельных бревен, камин на первом этаже в гостиной, большая кухня и зал для семейных праздников.

В этот дом он мечтает ввести не просто Татьянку. А свою жену, сына и даже Саныча в качестве тестя.

И не важно уже на самом деле стало, согласится ли когда… Нет, не так! Захочет ли сама Таня родить от него ребенка.

За все это время, что он не считается ее мужем, не считается частью ее самой, у него внутри все настолько перелопатилось и переменилось, что вдруг понял: не имеет значения это уже.

Лишь бы она сама рядом была.

Улыбалась, глядя ему в глаза.

Смешливо кривила носик, рассказывая очередную историю из их с Маришкой совместного детства.

Тихо вздыхала и прижималась к нему крепче, ища опору в нем, когда Кирилл выкинет очередной фортель.

Чтобы, вскидываясь ночью, в холодном поту от кошмара, ее руки обнимали его, гладили по голове, а губы целовали нежно, забирая с собой все страхи.

Чтобы мог в любую минуту просто взять за руку, а в глазах увидеть отражение своих чувств, той жажды в ней, что ему самому по ночам спать не дает.

Как же он по ней скучает! До дрожи! До криков!

А еще хочет!

Хочет свою женщину!

Ласкать, целовать, обнимать ее настолько сильно… на границе боли, прижимать, вдавливать ее в собственное тело, чтобы они срослись вместе.

Порой ему невыносимо было, до черноты в глазах, без нее.

Но Дима прекрасно осознавал, что как только он вернется в Москву, ему будет в сотни раз тяжелей.

Они уже будут там, будут налаживать свою новую жизнь.

И, по последним словам Кирилла, Татьяна настроена решительно начать все с нового листа, с новой жизни.

И сын его, по старой дружбе, так сказать, предупредил:

– Это надо было видеть, я чуть не помер! На нее мужики заглядываются, а она улыбается и смеётся только на это! Никогда ее такой не видел! – тяжелый вздох, – Не думал, что цвет волос так кардинально меняет мнение окружающих.

– Цвет волос? – резко переспросил.

– Ну да, она покрасилась, теперь блондинка. И волосы остригла. Стала такая деловая, знаешь, холодная… а мужики чуть ли головы не сворачивают, блин! Так и хочется всем морды бить!

– Ты давай, кончай с этой бодягой! Она женщина красивая, не удивительно, что на нее… что она нравится мужчинам! – старался говорить спокойно, а у самого ярость внутри бесновалась, ураган завертелся, он чуть не умер тогда от ревности.

Ни к чему конкретному они в тот раз с сыном не договорились, но Дима уже был морально готов к тому, что ему, в прямом смысле, придется драться за свое счастье под именем «Татьянка», причем драться не с ней, а с козлами, которые на его женщину могут глаз положить!

ГЛАВА 14

Оказывается, она очень соскучилась по этому городу. Москва – столица, крупный мегаполис, суетливая, вечно куда-то спешащая, но до безумия красивая, элегантная. В ней так причудливо сочетались постройки и памятники архитектуры прошлых веков и достаточно современные офисные высотки из бетона и стекла, красивые, но холодные, даже немного обезличенные. При этом Москва не теряла свою притягательность ни для туристов, ни для тех, кто спешил поменять свое место жительства и устроиться в этом городе…

Татьяна даже по метро соскучилась. Давка там, мама не горюй, но ведь было, в этом, что-то до боли родное, щемящее. Сразу воспоминания нахлынули про студенческие годы. Как на метро моталась из одного корпуса в другой, людей толпа… и бабульки с баулами в любое время года и суток. Вот уже взрослая, опыт жизненный имеется, многое в себе перемолоть успела за прошедшие годы… а так и не пришла к пониманию зачем эти старые, порой немощные женщины топают утром, днем и вечером с пакетам и сумками?! Это загадка века, однозначно.

Кирилл над ее рассуждениями на эту воистину животрепещущую тему ржал, как конь, до слез и икоты. А потом сам озадачился этим же вопросом… потом ржала уже сама Таня, правда не как конь и не до икоты, но где-то рядом.

Им с Кириллом по Москве было проще передвигаться именно на метро и другом общественном транспорте. Так уж вышло, что большинство крупных ВУЗов находятся на (уже не совсем) конечных станциях веток метрополитена, поэтому они катались на метро, как малые дети, разглядывая новые открывшиеся станции, рекламу в вагонах метро, глазели на людей.

Увлекательные выдались дни, что тут скажешь.

Но вообще, у нее иногда терпения, конечно, не хватало.

Как это часто бывает, в последний момент кто-то что-то забыл, перепутал и так далее.

Оказывается, при поступлении аттестат нужно заверять у нотариуса, паспорт тоже. На ее логичный вопрос зачем, ей ответили:

– Так надо!

Они с Кириллом отправились в ближайшую нотариальную контору, в которой, не поверите, тоже была очередь из таких же, как и они сами не понятливых людей.

Кирилл же был спокоен. Убийственно спокоен.

С интересом рассматривал территории университетов, пока они стояли в очередях в приемные комиссии, гулял, читал брошюрки и заводил знакомства. Коммуникабельность из него так и перла, что Таню несомненно радовало.

А вот она нервничала. От чего и почему объяснить не могла, но вот нервничала и все тут.

Ей все эти комиссии казались… как-то проще, что ли. А тут… с самого утра очереди человек по сто, не меньше, и конечно список на листе формата А4, в который надо записаться и дальше придерживаться очереди своего номера. Вроде все понятно, но, боже, это ж повеситься можно: на такой жаре торчать на улице и не иметь возможности спрятаться в кафе, под кондиционер. И так во всех пяти университетах, куда Кирилл решил подавать документы.

Подать то они подали, только сам сын вроде уже определился с выбором, и она этот выбор приветствовала.

– Я буду учиться в РУДНе, – вдруг твердо заявил Кирилл.

Они вдвоем как раз оттуда и приехали на Старый Арбат, чтобы пешком пройтись по вечерней Москве и дойти до своей гостиницы. Сели на уличной веранде кафе, пили холодные напитки и любовались красно-розовым заревом неба и прохожими, что радостно переговаривались между собой, на туристов, и,– больше такое вряд ли где можно увидеть, – на чернокожего молодого парня, одетого в костюм Петра Первого. Она как увидела, остолбенела, когда этот «наш» человек сказал:

– Бляха-муха, я же просил не трогать мою еду, – он говорил с кем-то по телефону.

Тут люди, что шли мимо и услышали обрывки этого разговора замолчали на секунду, а потом толпа народа разразилась таким смехом и хохотом… ух… такой день точно трудно будет забыть.

– РУДН? Почему? – ей действительно было интересно, почему именно он.

– Международная практика, и люди, мам. Ты же видела, сколько там иностранцев учится. И с каждым можно поговорить, что-то узнать про их законы и так далее, языковая практика тоже не плохая. Я так не только английский подтяну до приличного уровня, но и еще, может, какой язык знать буду.

– И все?

– Мне там понравилось. Атмосфера какая-то… мм… не знаю, располагающая, что ли. Мне там комфортно было.

– Хорошо, если ты хочешь, значит, сосредоточимся на нем. – отпила кофе, – Через, сколько они сказали звонить?

– Через две недели.

– Хорошо.

У нее уже мысли заметались.

Две недели срок не большой, но, если постараться можно успеть все, что необходимо им на первое время.

Главное, они определились с районом, где будут проживать, чтобы не слишком далеко от университета Кирилла: зачем мотаться через полгорода, если она может себе позволить выбрать квартиру ближе к месту учебы сына?

У них оставалось еще два дня, отведенные на Москву и терять время даром ей не хотелось.

Маришкина помощь очень даже пригодилась. Риэлтерская контора прислала амбициозную девушку, хорошо знающую свое дело, так что два оставшихся дня они мотались по городу. Смотрели квартиры, районы, гуляли по ближайшим к этим самым квартирам паркам. Выбирали свое гнездышко.

Конечно, хорошо если б и Саныч был с ними, ему ж тоже надо что-то комфортное, но пока оставить все на Олега он не мог.

Пусть Олежка умный, старательный, но сразу въехать в новую руководящую должность, понять и запомнить всякие мелочи, тактику управления, сложно, мягко говоря. Ему время нужно. Они все понимали это, поэтому пришлось разделить обязанности. Саныч остался там, помогать Олегу входить в курс дела, Степка осведомлён об изменениях и тоже подключился на все сто, забив на заслуженный отпуск. А они с Кириллом удостоились самой важной миссии: выбрать квартиру, найти дизайнера и начать обустройство нового дома.

Естественно, за два дня сделать это невозможно, но они попытались. И первый пункт плана выполнили – нашли квартиру.

Четыре комнаты, кухня-студия и два санузла. Приличный район, новый дом, до университета Кириллу ехать полчаса или даже меньше. Ей до работы час-полтора, в зависимости от пробок на Ленинградке.

Очень светлая квартира, высокие потолки, большие окна. А вид из окон – это вообще сказка. Там лес виднелся. Самый настоящий лес. Это с тех окон и балкона, что выходили на западную сторону. С востока все, конечно, не так сказочно: шоссе, метро, детская площадка и магазины с торговым центром.

Но им эта квартира в душу запала.

Не смутила даже завышенная цена, Саныч был согласен после присланных Кириллом фотографий, и они со спокойной душой подписали договор купли-продажи и договорились, что через две недели Таня вновь войдет в этот дом уже полноправной хозяйкой.

Но было еще кое-что, что заставило Таню немного повременить с переводом средств и окончательным договором.

Кирилл с кем-то разговаривал по телефону, но от нее скрывался.

А когда она спросила напрямую, то сказал, что болтает с одноклассником.

Соврал.

У нее камень на душе появился. Не от того, что сын ей соврал, а того из-за чего он мог ей соврать, и не сказать с кем он шифруется.

Ее это задело. Задело за живое и испугало.

Сразу стало страшно и мысли предательские в голове появились.

Вдруг он с Вовой говорит? Или с Лилей? Она, конечно, ему не запрещала ничего подобного, но вдруг он передумает уезжать? Захочет быть со своей настоящей семьей?

Ее эти мысли грызли изнутри до кровавого месива, до боли, помутневшего сознания.

И когда они в поезде ехали обратно, ей было страшно до такой степени, что мелко дрожали ладони, холодный пот по спине скатывался.

– Мам, ты себя хорошо чувствуешь?

– А? – отвела рассеянный взгляд от вида из окна поезда, – Что? Извини, я задумалась.

– Ты не заболела? Бледная какая-то.

– Нет, – улыбнулась, – Просто устала, не волнуйся.

– Мам, а давай ты мне честно скажешь, что случилось. Я же вижу, ты заторможенная какая-то, руки вон – кивнул головой на ее сцепленные побелевшие пальцы, – дрожат. Что происходит? Ты не хочешь переезжать? Волнуешься?

– С чего мне не хотеть переезжать и волноваться? – раздраженно ответила, стараясь взять себя в руки, но у нее плохо получалось. Недовольство в голосе прозвучало однозначно.

– Там Дима, вдруг встретитесь и все такое.

Она резко перевела взгляд обратно на вид за окном, сильнее сжала ладони.

– Дима тут совершенно ни при чем.

– А кто при чем?

Слегка опешила от его уверенного тона, и даже резкого, упрямого. Ну, а взгляд ее просто убил. Требовательный, не терпящий отказа. Взгляд взрослого мужчины, который хочет понять, что происходит с собеседником, и в глазах сына горело обещание, что он докопается до сути проблемы в любом случае. Так что лучше сразу покаяться во всех грехах и не тратить его нервы на глупые попытки увернуться от волнующей темы, не искать каких-либо оправданий.

Господи, у Тани честно, мурашки по спине пробежали. Противные такие, холодные. А мозг все отказывался поверить услышанному.

Ей нужна минутка. Передохнуть. Осмыслить, что ее приперли к стенке, и кто?! Сын?! Офигеть, просто!

– Отрабатываешь на мне технику ведения допроса? Не рановато ли начал?

– Ты второй день подряд ходишь как не в себе… так что да, отрабатываю технику ведения допроса, а могу еще протокол составить, ну чтобы уж совсем тебя вывести!

– Кирилл, давай оставим эту тему, со мной все в порядке. Это просто нервы.

– Если бы это были просто нервы, я бы не переживал! – сказал, как гвоздями припечатал, у нее аж дух перехватило.

Да, с специальностью ее сын явно не ошибся,– далеко пойдет.

– С кем ты разговариваешь по телефону и шифруешься?

– Что? – Кирилл явно ожидал не такого ответа, застыл глядя на мать растерянными глазами.

– Мне повторить?

– Ты из-за этого, что ли, ходишь как зомби? – вдруг весело заговорил едва, сдерживая смех.

– Ты шифруешься, молчишь, ничего мне не рассказываешь. Что я могу подумать? У нас с тобой все так зыбко еще, и… и… ты же можешь в любой момент передумать, я не… не являюсь твоим официальным опекуном, по сути, никто. И..

– Мам… мам… погоди! – спокойно перебил, пересел к ней на полку, обнял своими ручищами и прижал ее к себе, – Ты моя мама, и плевать на юридические определения и заморочки.

– Кирилл…

– Нет, мам, я серьезно. – от его уверенных объятий, таких надежных, у нее в груди начало таять, отпускать каменные тиски, – Пусть, как ты говоришь, все еще «зыбко», но для меня все железобетонно уже очень давно. Ты всегда была для меня мамой, всегда… я это отчетливо помню, как ты появилась у Лили дома. Утром, мы в садик вместе в первый раз шли. А ты такая веселая была, шла что-то мне говорила, а я никак понять не мог, почему ты меня за руку ведешь, и так крепко мою ладонь держишь. И на светофоре стояли, ждали зеленый свет, а машина из-за угла вывернула на скорости, и хоть к нам она близко не была, ты меня себе за спину толкнула, а когда она проехала, прижала к себе и молча двинулась вперед. Вот тогда я понял, что такое мама. Ты с того момента стала моей мамой, и всегда ею оставалась, понимаешь?

– Господи! – хрипло выдохнула, едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать от его слов, ее изнутри такая боль и любовь разрывали, сметали всякие сомнения, неуверенность. Ей кричать хотелось от такого количества эмоций.

– Мам, ну ты что… ты что, плачешь? Мам!

– Я не плачу! Я радуюсь, что ты у меня есть такой! Очень радуюсь я, – и не выдержала, шмыгнула носом, уткнулась в плечо сына, скрывая слезы. – Я не знала. Не знала, что для тебя все так выглядело, что ты сразу… я не знала, Кирюша.

– Все мам, хватит! – он встряхнул мать за плечи, – Хватит, кому говорю!

Непроизвольно на ее лице появилась улыбка. Он ей в этот момент очень Саныча напомнил.

– А говорил: я с другом, с очень хорошим другом. Что за друг?

– У нас с ним партизанское движение, – пошутил парень. Он вроде как матери не врет и отца не выдает.

– Э…, против кого воюете?

– Не против кого, а за что!

– И за что воюете?

– За светлое будущее, мам!

– Ты мне, прям, все так понятно объяснил, что я сразу и поняла, – не скрывая скепсиса, пробормотала ему в плечо.

– Понимаешь, это не моя тайна.

– Ладно уж, партизан, воюйте дальше, только так, чтобы тебя никто в подворотне не караулил, а то я потом сама тебя так отпартизаню, что мало не покажется.

– Маман, как Вы могли такое сказать?! – трагично воскликнул,– в глазах черти пляшут, – Бить детей-это не педагогично.

– А кто сказал, что бить? Я всего лишь употребила доселе не известную миру технику перевоспитания взрослых сыновей. Партизанский метод, вот!

– Мама, – патетично заявил, – не смотря на сомнительные методы, я Вас все равно люблю!

– Я серьезно, Кирилл, без происшествий только и партизаньте сколько угодно.

– Я понял, мам, понял.

Вот вроде они даже немного поругались, схлестнулись характерами, а ей так на душе хорошо стало, так спокойно, умиротворённо.

Считай, первая крупная перепалка, где она ясно впервые увидела, какой ее сын может быть в обстоятельствах, его не устраивающих.

Хотелось бы записать такие качества характера на свой счет, мол, вот она его воспитала. Но ведь не так это.

Сам он себя воспитал, сам. Она его просто в рамках держала, направляла, подсказывала. А он сам воспитывался, закалялся в своей семье, в своем мире.

Сам.

У нее потрясающий сын.

И она его до безумия любит и гордится им.

****

Кирилл сидел рядом с матерью и думал, что чуть было не спалился.

Пронесло на этот раз.

Но, будь обстоятельства другими, если бы мама действительно бы разнервничалась, довела себя до того состояния, которое ему уже довелось один раз увидеть, он бы плюнул на все секреты, свои старания сделать для нее хоть что-то, чтобы помирить с отцом, плюнул бы и признался во всем. Где, с кем, когда… как на духу бы выложил.

Ее спокойствие для него дороже всего на свете.

Иногда ему не верится, что вот так жизнь повернулась. Не верится.

Он ведь не соврал, когда сказал, что стал воспринимать ее как маму именно тогда, в самый первый их день.

И помнил, как шли к садику, даже что-то из того, что она ему весело рассказывала про себя, про свою школу. Точно в мозг впечатались ее слова: «Я тебе даже завидую, тоже хочу обратно в садик, там так хорошо было. Не спеши взрослеть, Кирилл, не спеши».

Ему ее слова такими странными показались. Как это не спешить взрослеть? Вот как так? Ему ужасно не нравилось в садике. Глупая воспитательница постоянно была не довольная, кричала много, потом спать днем заставляла и каша манная, фу.

А вот, поди, ж ты, Тане хотелось в садик.

Потом он конечно с ней согласен был, но в пятилетнем возрасте, решил, что у каждой мамы должны быть свои причуды. Вот у его мамы такая.

У нее была крепкая, жаркая ладонь. Сильно держала его, не причиняя боли, но так по-особенному ему тогда показалось, так сильно, будто никогда его не отпустит. Так и произошло на самом деле. Он ощущал ее ладонь всегда, чувствовал даже, когда его Тани рядом не было, что она держит его за руку, крепко, не давая говорить и совершать глупости.

Его маленького, тогда как молнией пронзило это ее уверенное и нежное прикосновение, полное заботы и ласки.

Просто взяла его за руку и повела в садик.

Лиля так никогда не делала. Никогда.

«Ты ж мужчина, учись быть самостоятельным»,– сказанное с полным безразличие и скрытым холодком в голосе. Вот, что она говорила, когда он брал ее за руку, переходя через дорогу, полную машин. С Лилей так всегда. Она вечно куда-то спешила… то на работу, то на свидание, то с подругами. Он не понимал многого, пока не почувствовал разницу.

Лиля, спешащая нарушала все правила, переходила с ним дорогу, где ей вздумается, или, уткнувшись в телефон. Не следила за ним, не брала за руку.

Таня же, прямо в тот первый день, спокойно взяла за руку и повела за собой. Да, они спешили, но он не услышал ни одного упрека в свою сторону. Она не обвиняла его, что он еле тащится, что она торопится. Вела за собой. Остановилась на пешеходном переходе, когда начал мигать зеленый свет и даже словом не обмолвилась, что нужно бежать: они успеют. Спокойно стояла и ждала, пока снова загорится зеленый, а он ошарашенный, на нее смотрел и хотел ее ущипнуть, чтобы проверить: «Она вообще, настоящая?».

А потом та машина вылетела на перекрестке, резкий толчок и он уже стоит у Тани за спиной, и она крепко держит его одной рукой, прижимая к своему телу. Закрыла собой.

Маленький Кирилл очень испугался тогда, наверное, впервые в своей сознательной детской жизни он так испугался, что произойдет что-что страшное и Таня исчезнет раз и навсегда из его жизни.

Это было минутное состояние животного страха и паники. Он его помнил прекрасно, до сих пор помнил те ощущения. И день тот. Немного смутно, но все ощущения свои, мысли помнил, как сейчас.

Что впервые заметил, как его друзей ведут их мамы в садик. Все шли за руку. Все. И он тоже.

Вот именно тогда и шибануло, что это ж его мама, значит, рядом. Если она его за руку ведет, обняла на прощанье, и стояла на улице, ожидая пока он зайдет в здание. Значит мама.

Наконец появилась его мама, настоящая.

Кирилл не спешил делиться своими открытиями с окружающими, даже с мамой. Интуитивно понимал, что нельзя такое говорить Лиле, а Тане и подавно. Вдруг еще уйдёт или Лиля на нее разозлится и тогда мама точно сбежит.

Молчал в садике в тот день не от того, что ему грустно было или настроение испортилось. Наоборот. Ему чудилось, что стоит рассказать кому-то, поделиться своей радостью, все исчезнет, испортится.

Он, молча, внутри переваривал эти мысли, эту нежданную радость и чудо. И молчал дальше.

Но появление Тани всегда ждал с таким чувством счастья, что порой не сдерживался и вылетал к ней в прихожую, стоило только услышать, как проворачивается замок, бросался обнимать, что-то самозабвенно рассказывать. И она ему рада была. Всегда обнимала в ответ, слушала внимательно и делилась своими новостями.

Время шло, они оба взрослели, но она так и оставалась для него самым дорогим человеком.

На самом деле, мама была к нему строгой. Очень даже. В вопросах воспитания, поведения, уроков… Строгий контроль, и чтобы все было четко и правильно. Но, при этом, никогда не обделяла его лаской. Касаниями.

Шла мимо него в кухню готовить, или заглядывала в комнату посмотреть, что он делает, пока она чем-то занята, касалась его, мимолетно гладила по волосам или по спине, могла просто обнять и чмокнуть в макушку.

Таня мультики с ним смотрела, и плакала даже иногда.

«Король Лев», да…это бы самый настоящий потоп, он испугался даже.

Откуда ж было мальцу знать про ее проблемы в семье, про отца умершего, про мать сумасшедшую?

Он долго был в неведенье… пока не начал замечать ее грусть, ее боль, пока сам не начал ощущать на уровне подкорки ее эмоции.

Таня с Лилей делилась своими проблемами. И как-то раз он услышал, как Лиля, Таню языком своим поносит. Пьяная. Еле сдержался, еле смог успокоиться и не рвануть к Тане.

В десять лет у него было больше понимания жизни.

И тогда его снова шибануло, что Таня, как и он совсем одна. И он мечтал… мечтал, что когда-нибудь они будут жить вместе, что будут не одни, у них будут они сами.

Сейчас его мечта сбылась.

Не верилось уже давно, а оно взяло и сбылось.

Снова внутри все вскипело, снова его обдало чем-то теплым, изнутри, когда смотрел как мама засыпает, как затихает в его руках.

Он так много ей еще не рассказал, но теперь он уверен, что времени у них много, и больше не надо давить в себе свою привязанность, свою благодарность и сыновью любовь.

Просто сама мама еще не очень-то готова слушать, опять расплачется. А ее слезы ему, как ножом по сердцу… лучше он еще немного помолчит.

ГЛАВА 15

Обстановка в конференц-зале была на грани. Они все находились на грани срыва. Таня сидела на стуле за столом, но складывалось впечатление, что она палку проглотила. Идеально ровная осанка, расправленные плечи, никаких эмоций на лице и в глазах. Вся такая идеальная: зачесанные светлые волосы назад, бесцветный блеск на губах, и очередной деловой костюм, сидящий на ее изящной фигурке идеально. Только одно выдавало ее истинное состояние, – стучала пальцами по столу, отбивала только, одной ей, известный ритм. В тишине огромной комнаты эти звуки соприкосновения ровных ноготков к твердой деревянной поверхности раздавались, как автоматная очередь по нервам всех присутствующих.

Саныча начинало бесить это слово «идеально». Выводило из себя.

Сам мужчина расслабленно сидел во главе стола. Конечно же, его расслабленная поза и улыбка были показными. Слов не хватит, чтобы передать ту бурю, что сейчас бушевала у него в душе. Дал бы ему сейчас кто пистолет, и стена напротив, существенно пострадала бы.

Олег, как умный, рассудительный и военный человек, прекрасно знающий бешеный нрав своего начальства, предварительно запер оружие Саныча в сейфе, и ключ лежал в левом кармане его брюк.

Степа, зам Тани, тоже присутствовал на совещании, – если так можно назвать это гробовое молчание,– осторожно переводил взгляд со своего непосредственного начальства на биг босса, и у него было только одно желание: свалить куда подальше и не стоять больше между двух огней.

Маргарита, консультант по экономике, после выступления которой, собственно и началось напряженное молчание, сидела спокойно. Она сказала правду, и против нее не попрешь. Женщина, возрастом приближающаяся к пятому десятку,– но вряд ли ей кто дал бы эти годы,– была спокойна, как танк. Ее дело маленькое. Составить план, рассказать все плюсы и минусы поступившего предложения, -все остальное ее не касалось. Но, она сидела в этом зале и наблюдала чудную картину. Два совладельца испепеляли друг друга взглядами, пытаясь настоять на своем решении. И что удивительно, ей действительно было интересно, кто же станет победителем, хотя заранее она болела за молодую женщину. Она, как экономист понимала и принимала законы экономики без всяких чувств, поэтому и считала семейные предприятия хоть и выгодными, но слишком трудными в плане именно вот таких ситуаций, когда вместо здравого решения принимается во внимание все: долг, память, чувства, но уж никак не здравый смысл и выгода.

– От таких предложений не отказываются. – Таня хлопнула ладонью по столу и отвернулась от злого взгляда Саныча.

– Ты спятила! – взбешённо взорвался Саныч, – Это дело всей моей жизни! Дело жизни твоего отца, твое, в конце концов. И ты предлагаешь согласиться?! Ты точно спятила!

– От таких предложений не отказываются и такие предложения не повторяют! – она тоже не собиралась сдерживать себя. Но доводить ситуацию до скандала не хотела, поэтому старалась держать себя нарочито спокойно, – Не веришь мне, спроси ее, ты ее позвал именно для этого.

Рите захотелось провалиться сквозь пол, когда этот, во всех смыслах, привлекательный мужчина перевел на нее свои бешеные злые глаза. Ей пришлось сглотнуть ком в горле, чтобы заговорить:

– Татьяна Юрьевна права. Продажа таких предприятий, как ваше, должна проводиться в момент востребованности, когда есть клиентская база, репутация. Вам предлагают хорошую сумму, я бы даже сказала немного завышенную, что говорит о том, что дело хотят решить миром. Сейчас не лихие девяностые, и такие вещи решаются по-другому. Вам дают шанс на мирный исход. – То есть, Вы хотите мне сказать, что если мы не согласимся, мира не будет?

– Она хочет сказать…

– Я не тебя спросил! – Саныч припечатал Таню своим ледяным взглядом к стулу, она послушно заткнулась.

– Свою работу я сделала. Проверила эту компанию, владельцев, они предоставили мне все банковские счета, планы инвестиционной политики, в общем, – дали мне все, что я хотела. Это безопасная сделка, хорошая сумма, но с намеком. Если вы не соглашаетесь, на вас начинают охоту все органы, начиная с налоговой, заканчивая санэпидемстанцией. И если им наверху дадут отмашку, они найдут то, что ищут. Количество нулей в штрафах загонят вас в долговую яму, клиенты уйдут, и хорошо, если не попросят компенсации. В таком случае у вас не останется денег, даже на адвоката.

Таня наблюдала, как с каждым словом этой милой женщины Саныч бледнеет, потом зеленеет, а сейчас краснеет.

– Всем выйти! – ее резкие слова прозвучали как выстрел. Но все послушно перевели взгляд на нее, а потом медленно поднялись со своих мест и вышли из зала. Она молча ждала пока все уйдут, чтобы начать серьезный разговор, но Саныч начал первым, как только дверь за Олегом захлопнулась.

– Не могу поверить, что ты пытаешься убедить меня. Ты! Это и твоя компания, твоего отца. Мы жизнь положили на нее.

– И к чему это привело? Ты остался без жены, дочери и внука. Хочешь начать войну со всем миром? – она вскочила со своего места и заорала, – Давай! Вперед! Но, подумай, что будет с твоими людьми? Ты готов потянуть их на дно? Готов? Только потому, что ты жизнь в эту компанию вложил? А их жизни чего стоят? Ты не сможешь выплатить им зарплаты, выходные пособия, оставишь без работы, и подпортишь резюме и трудовые книжки. И все ради твоего задетого самолюбия?

– Не ори на меня, не доросла еще!

– Если, чтобы ты понял, надо орать,-я буду орать!

– Это вся моя жизнь!

– И моя тоже! – не сдержавшись, она швырнула в него бумаги, – Скольким еще ты готов пожертвовать, а? Скольким? Ответь!

– Ты все это ненавидишь, да? Как я раньше не замечал.

– Не говори чепухи, Саша, я тут ни при чем. Ты и отец, вы все положили, чтобы создать это,– я понимаю. Силы, время, деньги. Но мы и так решили уехать, и давай говорить честно: года два, и нам бы все равно пришлось ее продавать. Ты это знаешь, я это знаю, Олег это знает. Так в чем дело? Никогда не поверю, что ты думал иначе.

– Таня… – мужчина опустился в кресло и закрыл лицо руками, пытаясь успокоиться, дышать ровно.

– Напомнить, почему нам сделали это предложение? И главное кто? Или может, ты сам мне скажешь, кто стоит за Климентьевым, а? Не скажешь, так я и сама могу. Ты заварил эту кашу, ты! Так прими решение, которое позволит всем выйти из этой ситуации с выгодой. Мы с тобой в накладе не останемся в любом случае, но наши люди не потеряют работу, время и деньги. Ты сам собирал каждого из них, ты знаешь их историю, знаком с семьями. Неужели этого недостаточно, чтобы ты смирил свою гордыню и согласился.

– Не надо меня упрекать. Ты не вкалывала тут ночами, сутками не спавши, не воевала за эту компанию. Это делал я! Я и твой отец! Хотя бы ради него, встань на мою сторону.

Он знал, по какой болевой точке бить, куда нажать, чтобы добиться от Тани согласия,– она это понимала. Видела его отчаянье, но не имела никакого морального права сейчас идти в угоду его желаниям. Поэтому тоже решила бить в ответ.

– Эта компания сломала мне жизнь. Отец, памятью о котором ты сейчас бравируешь, вместо того чтобы разобраться с чокнутой женой, пропадал на работе и делал вид, что все нормально. Он не отправил ее в психушку после первого суицида потому, что это плохо бы сказалось на его репутации, и к чему это привело? Он умер на этой работе, умер. Ты лишился семьи. Всё у вас долг, честь, помощь друг другу и своим. Как у вас там в разведке? «Мы, своих, не бросаем»?

– Замолчи!

– Вы оба бросили меня на растерзание сумасшедшей суке, а ты теперь просишь встать на свою сторону? Я дала тебе шанс начать все с нуля, Марина тебе дает этот шанс. Но ты, конечно, все по*еришь потому, что останешься воевать за свой «Меридиан». Это ведь самое дорогое для тебя, так?

– Хватит! – Саныч треснул кулаком по столу, – Хватит!

– Нет, не хватит. – Таня уперлась кулаками о стол, нагнулась ближе к нему и, глядя в глаза чеканила каждое слово, била так сильно как могла, – Раньше нужно было думать. Ты дал слово, что завязал с прошлым. Но у тебя долг, честь, ты решил помочь. Помог. Теперь пришла расплата. Тебе дают шанс уйти с миром, и я советую соглашаться. Но решать тебе. Я уйду, и с кем ты останешься? Кто прикроет тебе спину? Никто. Олег в это не полезет. Марина, тем более. Завтра я позвоню и скажу, что продам свою долю, заберу деньги и уеду из этого города к чертовой матери, а ты оставайся. Гордость дороже свободы и твоего будущего с семьей, ведь так?

Спокойно развернулась и пошла к двери.

Он не сумел справиться с собой:

– Крысы первыми бегут с тонущего корабля, да, Таня?

– Лучше быть крысой, но живой, чем мертвым, но капитаном.

Ей больше нечего было ему сказать. Он уперся рогом, встал в стойку и все тут. Клин на этой компании сошелся.

Все было хорошо, до этого дня, все.

Они с Кириллом приехали из Москвы и начали собирать вещи, планировали что-то, обсуждали ремонт, дизайн нового будущего жилья. Таня, после того памятного разговора, приняла решение, что они переедут в любом случае. Кириллу тяжело было находиться в одном городе с Лилей, она это видела. Чем ближе становился день родов Липовой, тем мрачнее становился он сам.

Сын бы никогда в этом не признался, но она не слепая. Конечно, Кирилл задавался вопросом, как и она сама: «Почему все так?». Что-то наверху перепуталось явно. Иначе как объяснить, что она своих детей не хочет, а вот Кирилл ей родной? Или почему Кирилл для Лили, родной матери на минуточку, ничего не значит, а вот второго ребенка та ждет с радостью? Почему отец Тани выбрал свою работу, а не ее, его дочь? Почему она сумела простить Димину измену, но этого мало, чтобы быть вместе с ним? Почему сейчас Саныч выбирает компанию, а не семью?

Она вышла из офиса в душный летний воздух, пытаясь сделать глубокий вдох, но не получалось. Таня на грани. Снова все идет через одно место. Только стало налаживаться, и вот опять.

Нельзя в таком состоянии ехать домой, там Кирилл, будет волноваться, выпытывать, что произошло. И она сама, еще не успокоившись, сорвется на нем, наорет ни про что, обидит. Так не должно быть.

Пока шагала к машине, боролась с желанием остановиться в толпе людей. Стать и заорать во всю глотку, чтобы выпустить свою обиду, боль, непонимание. Чтобы стало немного легче дышать. Чтобы камень на сердце стал весить на одну тонну меньше.

Снять бы сейчас туфли, стать на раскаленный, полуденным солнцем, асфальт и постоять так. Чтобы ноги начало жечь от раскаленного жара, до боли, до крови, до ее крика. Одну боль заменить другой. Чем не выход?

Ну, неужели он не понимает, что нужно соглашаться?!

Они, конечно, крутые спецы, – связи есть во всех сферах администрации, если надо можно и до президента дойти. Только нужно ли?

В машине оказалось настолько душно, что, не раздумывая, врубила кондей на полную мощность.

Мысли в голове метались одна хуже другой.

Накатывало безразличие ко всему, оно притупляло боль от разочарования.

Знала, что рано или поздно так все будет. Знала, но верила, что, хотя бы с ним все будет по-другому.

Психолог ей объясняла, и была права, конечно же.

Перенос.

Таня переносила свои детские обиды на отца, на другого взрослого мужчину, который был рядом с ней с самого детства. И, кажется, она начала справляться с этой проблемой. Потому что разобралась в себе, приняла правду о себе, о своей матери и отце. И начала жить по-новому.

Не считала Саныча виноватым в своем прошлом. Но сейчас душу разорвало на еще более мелкие части, опять все начало кровоточить. Только зажило. Только собрала себя, после Димы. Теперь придется собирать после Саныча.

В голове, в душе он всегда был для нее близким. Всегда был для нее отцом, который… Уже не важно. Он выбрал не ее. Он выбрал свою компанию, свое детище. Не её.

Она справится с этим, не впервой.

Ехала, а сама не видела куда. Просто ехала. Дорога. Машины. Другие люди. И она одна в своем одиночестве.

Мобильный трезвонил, не замолкая, но она видела, что это не Кирилл, поэтому звонки игнорировала. Ей нужно было подумать и решить для себя все.

Когда остановила машину и увидела белую кирпичную стену с коваными воротами и бабушек, что продают цветы, только тогда дошло, куда ехала.

Видимо, сегодня нужно хлебнуть боли сполна, так сказать, года на два, чтобы хватило.

****

Олег видел, в каком состоянии Таня вылетела из конференц-зала. Попросил ребят проследить за ней:

– Одна машина сопровождения, и рядом держитесь. Она в таком состоянии вас не заметит, но сделайте так, чтобы она в аварию не влетела. Ясно? Головой за нее отвечаете.

– Все сделаем!

– Тогда двигайте.

Мужики вышли, а он сам решил внести полную ясность в отношениях с Санычем, поэтому двинулся обратно в зал.

– Если эта дура, из-за тебя влетит в аварию, я тебе в жизни этого не прощу! – рявкнул с порога, – Ты, старый дурак, сейчас упускаешь последний шанс, в своей гребаной жизни, на нормальные отношения с семьей. Ты ей как отец, слышишь, и снова выбираешь не ее. Ты сам говорил, что бросил ее тогда с этой сукой наедине. Теперь тоже? Из-за компании? Из-за денег? Оно все стоит того? Стоит ее жизни?

– Что ты несешь? – рявкнул, офигевший Саныч. Не ожидал таких слов от подчиненного, которого другом считал, – При чем тут Танина жизнь?

– Ты ж ее знаешь, как облупленную, – издевательски заметил, – Или ты думаешь, что она ушла в свой кабинет и сидит там спокойно, разбирая бумажки? Она села в машину, – педаль газа до упора в пол и уехала.

Олег видел, что до Саныча начало доходить. Тот побледнел. Ослабил узел галстука, вдохнул глубже и посмотрел на Олега, готовый слушать.

– Продавай все к черту, забирай ее и Кирилла, уезжай к внуку, и живи счастливо столько, сколько тебе Бог даст. Или стой на своем и утяни на дно всех. Ты думаешь, она тебя предала? А ты что сделал? Мне на контору плевать, это всего лишь работа. Она это понимает, но не ты. Для тебя все по-другому. И как думаешь, если она по чистой случайности не влетит на скорости в столб или в другую машину, какое решение она примет, после сегодняшнего дня, а?

– Какая авария? Она хорошо водит, – хрипло выдавил из себя мужчина, но в душе начал понимать правдивость слов Олега. Как бы хорошо Таня не водила машину, в том состоянии, в котором она ушла, он и сам мог бы разбиться, – Какого хрена ты дал ей сесть за руль?

– Какого хрена ты уперся рогом и поставил ее перед выбором?

– Перед каким выбором? Где Таня?

– Таня уехала в неизвестном направлении, одна, в состоянии истерики. А выбор очень простой. Либо ты и борьба за компанию, которая угодила в дерьмо, потому что ты не смог удержаться от прошлого, или Москва, Кирилл и светлое будущее одной большой семьей. Ты думаешь, что она уедет? Правда, так думаешь?

– Она настаивает на продаже.

– Таня хочет уберечь твою задницу от проблем, хотя по мне,– надо послать тебя к черту и свалить.

– И ты так сделаешь?

– Да, – кивнул, – я так и сделаю. Но она ж дура, тебя любит. Отправит Кирилла поступать под крыло к твоей дочери, а сама останется разгребать дерьмо, твое дерьмо. Погубит свою репутацию, будет разрываться между двумя городами. И рано или поздно не выдержит всего этого и опустит руки. Точнее, пустит себе пулю в лоб потому, что снова будет считать: своим близким от нее,– только проблемы. А ты сядешь… Климентьев постарается, и ты, несмотря на все свои связи, сядешь и не факт, что выйдешь. А когда все это случится, мальчишка в Москве останется совсем один, потому что его мать покончит с собой из-за тебя. Вот как все будет через пару лет, если она сегодняшний день переживет. А ты поживи с этой мыслью. Тебе ведь, – Олег обвел рукой кабинет, – все это дороже твоей семьи,– так было раньше, так остается и сейчас.

Олег молча вышел, тихо закрыл за собой дверь и не вздрогнул, когда сзади, в стену ударился стеклянный графин с водой и послышался звон битого стекла.

Маргарита вздрогнула и перевела на него испуганный взгляд, но Олег не обратил внимания. У него другая забота сейчас.

Он уже на ходу набирал номер ребят, чтобы узнать, где Таня находится, и когда он услышал куда она направляется, у него внутри все похолодело.

Рванул к машине.

****

– Ты бы, наверное, поступил по-другому на моем месте, но ты не на моем месте. Ты вообще уже никак не можешь поступить. Ты умер. Просто взял и умер.

Она сидела на скамейке возле могилы отца. Не приезжала сюда ни разу после похорон, ни разу. Не считая того дня, когда хоронила мать. Зато теперь вот сидит тут и разговаривает с памятником. Идиотизм.

– Мне очень много хочется сказать, но я не буду. О мертвых либо хорошо, либо никак, – хмыкнула, – Так что мне лучше помолчать. Не знаю… а хотя, знаю. Ты бы тоже стоял на своем до конца, как и он будет. Будет стоять, а я снова ни при чем. Тебе была не нужна, ему тоже. Но знаешь, что? Я не буду выбирать. Не буду. Свой выбор я уже сделала, мне просто не хватает храбрости, чтобы его озвучить. Я не буду говорить, что мне тебя не хватает, потому что это не так, – голос ломался, сипел из-за сдерживаемого крика, но слезы уже текли, уродовали ее лицо потекшей тушью, уродовали ее душу, – Мне не хватает только одного человека, но я сама виновата, что он не рядом. Сама. Мы от ошибок не застрахованы. Только ты, свою, исправить не пожелал, а я постараюсь. Ты меня прости, но мой сын мне дороже.

То, что она говорила, было правдой. Абсолютной. Кирилл ей дороже всего, и это правильно, потому что она его мать, а он ее сын. И плевать на всех и все.

Головой она понимала это. Только сердце, глупое, болело, трепыхалось и не верило, что ему придется вычеркнуть из себя дорогого человека. Оно еще не оправилось от прошлой потери и может не выдержать.

Ее трясло. На улице была жара +30, а ее трясло от озноба. Сидела на скамейке и раскачивалась.

Ревела, закрывая рот руками, чтобы никто не смог услышать вой, что рвался изнутри.

А в голове только крик о помощи тому, кто способен спасти:

– Дима, ты мне нужен сейчас. Дима. Дима.

Она не заметила, как начала кричать в голос, и приглушенный крик прорывался сквозь ее собственные ладони, но она все звала и звала:

– Дима. Димочка. Дима. Димочка, помоги, спаси меня. Дима.

Чьи-то руки оторвали ее от скамейки, прижали к крепкому телу.

– Дима? Дима, ты пришел, да? Дима! – она не видела ничего сквозь слезы, не соображала, что происходит и, что ее куда-то несут, только имя его повторяла.

– Я здесь, малыш, я здесь. Все хорошо.

Сквозь туман из слез и собственного воя только услышала эти слова, но они не успокоили, а только добавили новой боли.

Это не Дима.

Он тоже от нее отказался. Ему она тоже не нужна.

– Таня, не думай ни о чем. Просто плачь, пусть все выйдет, пусть уйдет. Я здесь, с тобой. И Кирилл. Думай о нем.

Да, этот голос прав.

У нее есть Кирилл.

Ради него все. Она нужна ему.

Это была последняя связная мысль.

Боль затопила с такой силой, что даже думать было больно. Оставались только соленые слезы, которые проедали, как кислотой, все ее нутро, всю ее насквозь.

Но так надо.

Так она выживет. Переродится. Снова. И сделает это столько раз, сколько нужно, лишь бы избавиться от старых привязанностей, и чтобы в сердце было место только для одного человека,– для ее сына. Только он достоин ее любви, потому что ее саму любит с не меньшей силой. Только он.

****

Когда Олег увидел сжавшуюся в комочек фигуру женщины, у него холодок по позвоночнику прошел, а ее крик и слова, заставили вздрогнуть от страха. Так не плачут по живым, так скорбят по мертвым.

Он был готов в ту минуту стать для нее хоть Димой, хоть Папой Римским, да кем угодно, только бы не слышать этот крик.

Нес к машине, что-то шептал, сам не помнил, что именно. У него только одно было желание: заткнуть уши посильней и никогда не слышать ее боль.

Свались на него все это, он бы не справился. А она еще живая. Еще барахтается. Цепляется. Значит, будет жить, по глазам видел.

Он пугал Саныча, но сам в глубине души понимал, что ее силы может не хватить.

После Москвы она вся расцвела, будто родилась заново. И он был рад за нее. Видел, что счастлива. Слушал ее рассказ о подаче документов, ее возмущения про очереди, нотариусов. Но видел, что Таня счастлива.

И он был рад.

Таня, как никто другой достойна, наконец, стать счастливой.

И он даже не подозревал, что Саныч подложит им такую свинью.

Олег, честно сказать, даже вздохнул свободней, когда узнал о предложении продать все. Легче стало дышать. Он не управленец, никак. Может морды бить, слежки устраивать, уйти от погони, защищать… Но, никак не сидеть в кабинете, за бумажками.

Не видел никаких причин для отказа.

Дело всей жизни?

Да плевать на него, если есть риск потащить за собой на дно всех, включая семью. А Таня была семьей для Саныча. Но видимо, этого ему, для жизни нормальной, мало.

Сука.

Как он был зол.

Они ему тоже родными стали, и он хотел только одного, чтобы все жили нормально. И сам уже готов был перебраться в Москву, может хоть там повезет ему, и он встретит ту, с кем найдет покой.

Армия и зона оставили свой отпечаток и на его жизни.

Удобно быть всегда весельчаком, бухать и бегать по бабам. Но, внутри у него такое творилось, что единственным выходом казалась пуля в лоб.

Нашел ради кого держаться. Специально прикипел душой к Тане. Сразу понял, когда увидел впервые, что ей, как и ему, нужно за что-то держаться.

Он ради нее.

Она ради Кирилла, Саныча и его.

Тем больнее было осознавать и ему, и Тане, что Саныч предпочел выбрать другой вариант.

Пока они дошли к машине, он сносно, но представил уже себе план действий.

Таня, как бы она сейчас себя не чувствовала, не бросит Саныча, он этого боялся. Поэтому он останется. Отправит ее отсюда вместе с Кириллом, а сам останется с Санычем и будет рядом до конца, чтобы она и не вздумала влезать.

Передал Таню на руки мужикам.

– В машину ее уложите, я сейчас, – а сам искал в телефоне контакт «Дима Мелехов».

Набирал его несколько раз. Но механический голос выдавал каждый раз одно и то же: «Абонент находится вне зоны действия сети. Перезвоните позже.»

Где он, говнюк такой, шляется? В метро, что ли? Это же Москва, у них там связь везде ловит. Или на Луну улетел.

Только думать больше было некогда. Ему нужно было срочно принимать решение.

Еще один контакт, долгое ожидание и, наконец, на другой линии взяли трубку:

– Марина Александровна, добрый день! Меня зовут Олег…

– Я знаю, кто Вы. Что случилось? – строгий голос его прервал.

– Думаю, Вам лучше приехать и забрать Татьяну с сыном, в Москву.

– Они должны приехать все вместе, если я не ошибаюсь.

– Боюсь, что обстоятельства изменились. Таня сама не уедет, а оставаться здесь, у нее больше причин нет.

– Можете сказать, что именно произошло?

– «Меридиан», – коротко рыкнул, – Поступило выгодное предложение о продаже. Ваш отец против.

– Можете не продолжать. Он всегда выбирает все, что угодно, но только не своих дочерей. Олег, у меня к Вам большая просьба. Присмотрите за Таней, а я пришлю за ней человека. Сама я сейчас не смогу приехать.

– Когда сможет приехать Ваш человек?

– Два дня. Вам нужно продержаться два дня, и я ее заберу.

– Хорошо.

– Спасибо, что позвонили.

Не прощаясь, он положил трубку и сел в машину.

Как он объяснит состояние Тани Кириллу, не знал, но что-то придумать придется.

****

Но когда они приехали к дому Тани, и он взял ее на руки, понял, что просто так ничего закончиться не может.

Таня была горячая. Горячая, в прямом смысле этого слова.

Прижался губами к ее лбу. Горячая. У нее жар, и спит она именно поэтому.

Мужики открыли подъездную дверь, придержали для него.

– Скорую вызывайте, она простыла, – бросил на ходу, и зашагал к лифту.

****

До нее, как сквозь вату в ушах, доносились голоса. Но она не могла сосредоточиться на том, о чем они говорят. Только невнятные звуки.

Тело болело. Каждый сустав, каждая косточка дышали болью. По ней что, асфальтоукладчик проехался, а она забыла?

Кожа горела и болела. У нее, кажется, даже волосы на голове болели. А по коже наждачной бумагой прошлись пару раз, и теперь даже лён простыней доставлял боль.

Простыни влажные почему-то, холодные.

Ей и так холодно. Ужасно просто. Нужно согреться.

Но голова разваливалась, и она не могла понять, что нужно сделать, чтобы согреться. А надо согреться. Иначе она замерзнет. Внутри замерзнет, а там нельзя. Там Кирилл. Внутри нельзя замерзать.

– Таня! – позвал смутно знакомый голос, – Таня, давай, открывай рот, нужно лекарство выпить. Давай!

Она старалась, но сил не было, чтобы веки раскрыть, не говоря уж о том, чтобы что-то сказать или просто открыть рот. Но он сказал «лекарство».

Да. Точно. Ей нужно лекарство. Тогда она не замерзнет.

И она старалась открыть рот, а потом глотнуть вязкую сладкую жидкость.

– Сейчас станет легче, потерпи!

Ее начали раскутывать из простыней, и тело согнулось от боли.

– Я знаю, что больно, знаю. Потерпи, пожалуйста.

Холодный воздух коснулся голой кожи, и ее пробрала дрожь до самых костей. Ей стало холодно. Там, внутри, она начала замерзать. Ей нельзя. Там Кирилл.

Она попыталась что-что сказать, но горло драло нещадно, горело при каждой попытке что-то сказать.

– Сейчас-сейчас, будет тепло, маленькая, сейчас!

Руки. Она знала эти руки. Теплые. Надежные. Родные.

И голос тоже знала. Каждую интонацию, каждый оттенок его настроения, как отражение в этом голосе. Она знала. Она любила этот голос.

Таня, видимо, тронулась умом, иначе как объяснить то, что она слышит его сейчас?

Он ведь далеко.

Он ушел от нее.

Это бред. Точно. Она сидела в машине под кондиционером, потом вышла на жару. У нее была истерика.

Она помнила, что там был Олег, и она его попутала с голосом Димы, как сейчас.

Но эти руки, ей не могут причудиться.

Они знакомы ей, ее телу. Их тело, их нежность.

То, как бережно ее обтерли сухим полотенцем, и начали одевать фланелевую пижаму. Потом положили на кровать, укрыли.

Погладили по щеке.

Горячие губы прижались к ее виску. Пальцы стерли слезы, которые она снова не сумела сдержать.

Сильное тело на короткий миг прижалось к ней, поделилось теплом, а затем отстранилось и ушло.

Это бред. Возможно, ее положили в психушку?

– Кирилл сделай кофе мне, что ли, только крепче. Сил нет.

– Извини, что сорвал тебя. Но ты сам видишь, я не мог иначе, пап.

– Все нормально, нормально. С ней все будет хорошо.

Больше она ничего не слышала, сон накрыл ее с такой силой, что сопротивляться она бы и не посмела. Только успела распознать запах.

И лишний раз убедиться, что она таки сумасшедшая. Иначе как объяснить, что ее пижама пахнет «Фаренгейтом»?

ГЛАВА 16

Как то, по-другому, Дима себе представлял их совместную встречу. Ну вот, совсем иначе она ему виделась. Стыдно признаться, он даже сценарий в своей голове придумал, слова, что скажет Тане, тоже придумал, а как увидел, ничего дельного в голове и не осталось. Только желание встряхнуть ее хорошенько, наорать за то, что позволила довести саму же себя до такого плачевного состояния.

Он не смог сразу ответить Олегу, но как только увидел пропущенные звонки, не раздумывая рванул в аэропорт. Затылком чувствовал, что нужен сейчас, именно здесь. Подкоркой ощущал, что нужен. Что случилось что-то нехорошее и его девочке нужна поддержка.

Так, по сути, и оказалось. Смог дозвониться до Кирилла и узнать все ли в порядке.

Все оказалось в гребаном непорядке.

Он не стал разбираться и думать о своих поступках, о ее поступках. Плевать ему было, если уж совсем честно.

У него было два желания: увидеть Таню, убедиться, что жива-здорова, и дать по роже ее Санычу, так, чтобы кисть заболела от удара, чтобы услышать хруст носовой перегородки, чавкающий звук поверженной ткани и кровь. Он хотел крови этого гадского мужика.

Естественно, первым делом, куда он отправился, была квартира Тани, и то, что он там увидел, его не обрадовало, никак.

Заболела.

Бледная, с синяками под глазами. Кожа приобрела оттенок зеленого. Стонала, что-то бормотала, металась в бреду от высокой температуры. Кашляла.

За те шесть часов, что он добирался до своей семьи, она чуть ли не в гроб себя загнала.

Олег рассказал о приезде врача, назначении лечения и прогнозах.

В принципе, ничего страшного или серьезного, но ослабленный организм из-за плохого сна, и длительного стресса стал настолько слабым, что понадобилось немного времени побыть под кондиционером, чтобы подхватить ангину.

Молодец, что тут еще можно сказать.

Взрослая женщина, а ведет, порой, себя не лучше подростка.

Кирилл перепугался не на шутку, и когда Дима вошел в квартиру…не кинулся обниматься, конечно, но ощутимо выдохнул облегченно и все же крепко обнял, похлопывая по плечам, а Дима в ответ сам теснее сжал, потому что телефонных разговоров стало недостаточно. Мало.

– Пап! Ты тут!

– Я тут, – повторил, скрывая дурацкую радостную улыбку от Олега, который переводил задумчивый взгляд от него к Кириллу, но молчал, – Что у вас тут происходит? Как она умудрилась?

– Да обычно. Довела себя. Саныч добавил в этот коктейль масла и все, вспыхнула наша девочка, как спичка.

– Ладно, потом расскажешь. Она в спальне?

Дима, как у себя дома спокойно прошел в ванную, помыл руки и отправился к своей Тане.

И вот сидел, смотрел на нее и гадал, как она отреагирует на его появление, когда проснется? Он, конечно, не ждал особой радости или счастья, но в глубине души хотел бы увидеть именно это в ее глазах. Только он подозревал, что мечты так и останутся мечтами. Она слишком упряма, чтобы просто взять и прекратить мучить и себя, и его.

Где-то там, на кухне, Кирилл ставил чайник, Олег с кем-то говорил по телефону, а он все смотрел и смотрел, оторваться не мог.

Кому-то это странным покажется, но только не для него.

Дима слишком давно не видел свою девочку, слишком. И даже успел отвыкнуть от ее вида. Помнил все ее черты, каждую впадинку, каждую родинку на ее теле, но все равно оказался не готов вот так близко находиться.

Похудела опять, дурочка.

Скулы заострились, щеки пропали, только глаза и остались: огромные, зеленющие. Сейчас закрыты, но стоит только открыть и все,– пропадет, утонет в этой зелени.

Она его приворожила, не иначе.

Губы тонкие, бледно-розовые, со следами от ее же зубов, будто кусали их, сдерживаясь от крика.

На правой руке тоже следы заметил. Зажимала себе рот, чтобы не кричать.

Что ж ты с собой делаешь, а, маленькая? Зачем так себя мучаешь?

Он не мог задать эти вопросы вслух, потому что боялся, что она услышит и ответит. Ее ответов он страшился больше всего на свете.

Они через столько прошли за этот год, а особенно за эти последние месяцы, что он не мог не чувствовать себя виноватым в том, что сейчас происходит. Это в разговоре с Кириллом можно позволить себе думать о будущем, мечтать, планировать. Но, вот она их реальность.

Когда ей плохо так, что умереть хочется, что нет сил сдерживать свой крик и страх, она зовет на помощь кого угодно, но только не его. Это ли не показатель ее чувств? Да, они разведены. Да, он старался дать ей время прийти в себя. Да, не появлялся и не давал ей повода для этих самых звонков… но, Господи, неужели так сложно позвонить ему самой и просто спросить «как дела»?

Только, это Таня хотела свободы. Таня хотела развода, и он позволил себе на минуту, всего на минуту подумать, что без него ей лучше.

Только, ни хрена, это не правда.

Может, Таня и изменила кардинально образ,– блондинкой быть ей идет,– но это ничего не значит.

Она все равно ЕГО, и только ЕГО женщина.

Дима не удержался, лег рядом, обнял, пытаясь таким образом поделиться хоть капелькой своей силы, своего тепла.

А она зашевелилась сразу, забарахталась под легким пледом, скинула тот с себя и практически залезла на него.

Ноги на его живот закинула, головой улеглась, удобней, в изгибе шеи… и это все, не просыпаясь. Только, носом, воздух посильней втянула, еще и еще раз, замерла на миг и успокоилась. Расслабилась вся и будто растеклась по нему.

Его тряхнуло. Передернуло всего от такого поведения, от ее доверчивого дыхания, от ее положения.

Она почувствовала его запах. Одеколон, который сама же ему всегда покупала. Задышала им. Как он мог в такой ситуации оставаться спокойным? Как? Если любимая женщина доверчиво забралась на него, улеглась сверху и дышит им, в прямом смысле этого слова. Как?

И он не остался спокойным.

Начал целовать до чего мог дотянуться.

Покрывал короткими поцелуями щеки, веки, губы, – все.

Перевернулся и навис над ней, всматриваясь в тени под глазами, слушая ее прерывистое дыхание, и сам надышаться не мог.

Она потянулась за ним, требуя, чтобы не прекращал ее целовать. Но он не мог продолжить, иначе сил, чтобы остановиться, у него просто не найдется. А секс – это последнее, что может хоть как-то им помочь.

Отстранился от горячего тела, провел ладонями по груди, животу. Неважно, что ему больно было от тесноты в брюках, что сердце колотилось, как ненормальное.

Он смотрел на ее улыбку. Чуть растерянную, робкую. Смотрел в ее открытые глаза с поволокой.

Таня не понимала, что происходит. Была в таком состоянии, что просто не могла сообразить.

И Дима не стал больше ничего делать, просто прижался к ней, поцеловал в висок и ушел за кофе, обещанный сыном.

А она снова провалилась в сон или забытье, скорей. Пусть спит, ей нужно отдыхать больше. А ему необходимо время, чтобы понять, что здесь происходит и решить, как лучше поступить.

– Ну, рассказывай, что, как, и главное,– кто поспособствовал такому ее состоянию?! Со всеми подробностями.

После первой чашки кофе, выпитой практически залпом, Дима расположился на кухне со всеми вытекающими, так сказать. Олег хмуро дымил сигаретой, недовольно поглядывал на него самого, но говорить не торопился.

Кирилл сновал от холодильника к столу, что-то грел, гремел тарелками. Но уже не выглядел напуганным: да дергался, когда из спальни слышался кашель, но пока держался и тоже хотел услышать, что скажет Олег. Парень ничего не знал и был из-за этого зол, Дима четко видел эту злость в его глазах, в рваных движениях, да даже в шагах можно было уловить все его эмоции.

– А что рассказывать? Ты же знаешь: они решили в Москву перебраться, начали подготовку документов, передавали дела. Все шло хорошо, пока нам не поступило настойчивое предложение о продаже.

– Продаже чего?

– «Меридиана», Дима, о его продаже.

– Ты шутишь сейчас?

– А что, похоже? – взвился он, снова закурив. – Предложение, выгодное со всех точек зрения.

– Со всех, говоришь? Тогда, за чем дело встало?

– А ты не догадываешься?

– Кто покупатель?

– Какой-то нефтяной магнат из Сибири.

– Что не так с этим предложением? Ваше дело сейчас на пике, цену, как ты говоришь никто не занизил, значит, подвох в другом. В чем?

– Да нет там никакого подвоха, Дим, нет. Люди страхуются.

– Не понял, – Олег выразительно глянул на присевшего рядом Кирилла.

– Говори! Он переживает, и тоже имеет право знать, из-за чего его мать в таком состоянии оказалась.

– Да что говорить? Что говорить? Этот пень старый, взял заказ, вроде как хотел помочь дочке своего боевого товарища. Помог, молодец… только мы вляпались, Дима, серьезно вляпались. Я не знаю, что это за баба и честно, – знать не хочу. Таня взбеленилась тогда не на шутку. На нас пытались давить. Таня к Завьялову поехала, чтобы утрясти парочку вопросов, только… После их разговора, его с должности сняли. Мне она ничего не сказала и рванула куда-то. Ее не было несколько часов. Приехала, сказала: проблема решена. И все, слышишь. Все.

– Почему она решила перебраться в Москву?

– Из-за меня, – тихо сказал Кирилл, – Из-за меня, я думаю. Она с Мариной говорила, а ты же знаешь: та, как присядет на уши, не слезет. Предложила маме работу. Мама со мной поговорила, и я согласился.

– А Саныч? Он тоже согласился?

– После истории с той бабой? Да, согласился. За ней серьезные люди гонялись, а Саныч вроде как помог ей с документами.

– И на него вышли?

– Да, вышли. Те залетные, что вас на дороге подрезали…их люди наняли, чтобы продемонстрировать серьезность своих намерений.

– И как с ними разобрались? Я ведь правильно понимаю, что покупатель кто-то другой? Третья сторона?

– Таня уехала на несколько часов, я уже говорил. А через два дня нашли тачку, в ней два трупа с пулями в башке. Вот так.

– Она знает?

– Догадывается.

– Ты эту бабу видел? Что к Санычу приходила?

– Видел и по базе ее прогнал, но ничего. Чисто. Даже штрафов за не правильную парковку нет. Ничего.

– Значит она специалист по решению проблем, – у него мороз по коже прошелся, стоило только представить, с кем его Таня встречалась.

– Значит, специалист, – повторил Олег, – Потом вроде все тихо стало. И тут это предложение всплыло.

– Значит, страхуются, говоришь. Каким образом?

– Дима, эта баба им нужна целой и невредимой, и чтобы никто ее не знал и не искал. А Саныч знает, и молчать он не смог. Уж не знаю, кто и сколько, но ему заплатили. И я подозреваю, что те же люди, что сейчас нас купить хотят. Его проверяли, и он проверку не прошел.

– Тогда методы у них не те, Олег, не те. Будь он так опасен, его бы убрали, – это проще и в плане затрат, и в плане риска.

– Да, ты прав. Но, думаю, бабенка та, не простые условия выставила. И вот к чему все привело.

– А если вы отказываетесь от продажи?

– Нас потопят, всех.

– И Саныч, дай угадаю, отказался.

– Отказался, – Олег кивнул и снова затянулся, – Отказался и послал Таню, с ее предложением спокойно продать и уехать.

– Он так сказал? – Кирилл не верил, не мог. И Диме самому не по себе стало, когда увидел, насколько мальчишку задели эти слова, – Но…мы же, он не мог. Мама, – он для нее как отец. Он не мог так с ней поступить.

– Это жизнь, парень, – жёстко сказал Олег, – И это его выбор. Он будет трепыхаться до последнего, пока в могилу себя не загонит, потому что это дело его жизни. Такой он человек. Не сдастся.

– Да, не сдастся. Лучше потеряет семью, но зато «дело всей его жизни» останется при нем. Прекрасно! – Дима себя не сдерживал, выплюнув эти слова. – Пусть. Только Таню и Кирилла я забираю.

– Так я разве, против? Увози их отсюда, увози.

– А ты?

– Думаешь, мне тоже сваливать пора?

– Олег, ты отличный специалист, я могу на тебя положиться и с работой помогу, если хочешь.

– С чего вдруг такая щедрость, мы с тобой друзьями никогда не были.

– Не были, но ты друг моей женщины, ты ей помогал и не раз. И сейчас тоже. Это меньшее, что я могу для тебя сделать.

– Сделай ее счастливой,– мне большего не надо. А про остальное, я подумаю.

– Ты только недолго думай, дня через два мы уедем.

– А может, меня, для начала, спросишь, куда и с кем я хочу уехать?

Таня стояла в дверях кухни, крепко держалась за косяк двери, голос сипел. Бледная, испарина покрыла лоб. И видно же, что плохо ей, что сил нет. Но в глазах такая буря, такой гнев.

Он застыл на месте, словами своими подавился, когда увидел этот взгляд, полный гнева, ярости, и ему даже ненависть показалась где-то там в самой глубине. Ни одной теплой эмоции, ни капельки. Только первородный гнев. Дима не знал, как она на ногах то держалась, не говоря уж о том гневе, что видел. Откуда только силы взялись.

Кирилл не удержался и подошел к матери, заглянул в глаза, прислонился губами ко лбу.

– У тебя температура, – констатировал тихо.

– Я в курсе.

– На тумбочке у тебя таблетки лежат.

– Я видела.

Парень тяжело вздохнул, обернулся и глянул на Диму. Вышел из кухни и пошел за таблетками.

Олег спокойно докуривал, только смотрел изучающе, даже надменно немного. Докурил, затушил окурок в пепельнице и, не сдерживаясь, начал орать:

– Ты, твою мать, долбанная идиотка, понимаешь, что могло с тобой случиться в таком состоянии за рулем? Ты своими мозгами думаешь, хоть иногда, о себе? Или тебя заботят только все остальные? Так ты считаешь? Ты гребаная эгоистка! Ты хоть представить можешь, что было бы с Кириллом или со мной, попади ты в аварию? Я чуть не поседел, твою мать, пока до кладбища доехал!

– Не ори, у меня голова болит, – тихо просипела, и прошла вдоль стенки к стулу. – И поседеть ты не можешь, ты лысый, Олежа.

Его, Диму, демонстративно не замечала. Отлично. Прекрасно просто.

– А там есть чему болеть? Мозгов то нет, что там у тебя болеть может?

– Что ты отчитываешь меня, как малолетку какую?

– А что, ты больно взрослая? – надуманно удивился, – Умственное развитие, уж точно не тридцатилетней взрослой женщины.

– Ты уж определись: я или молодая и скудоумная, или старая и мудрая.

– Не скажешь, почему я тебя послать не могу, на все три стороны, и гуляй ты вальсом, красавица?!

– Наверное, потому, что я ничего плохого лично тебе не сделала. И за руль я села в нормальном состоянии, так что не надо мне на совесть давить, Олежа, не надо.

Дима наблюдал за ними, слушал, и внутри просыпалась ревность. То, как они говорили, как смотрели друг на друга. У него кулаки зачесались, по морде Олега пройтись. Чтобы не пялился так, на его Таню, и не говорил с ней так.

Бл*ть, если так дальше пойдет, он каждому встречному будет рожу бить.

– Ты испугался, я этого не хотела. И прошу за это прощения.

– Да пошла ты, знаешь куда, со своим прощением? – Олег снова заорал, Таня поморщилась, схватившись за голову.

– Не ори, Олег, не надо. – Дима попросил его тихо, но в помещении сразу наступила убийственная тишина.

Таня на него вообще смотреть отказывалась, будто его и нет здесь. Будто это не она полчаса назад на нем лежала, дышала его запахом, тянулась за его губами.

Он разозлился на нее. Но держался. Кулаки только сжал так, что суставы хрустнули и этот звук, как выстрел прозвучал, нарушая угнетенную тишину.

– Олег, выйди! – ему не было нужды повышать голос, но металл в тоне, четко обозначил, что вариантов у Олега нет, – только выйти и закрыть за собой дверь.

Дима молча ждал от нее каких-то слов, действий. Но она лишь облокотилась на стену и устало закрыла глаза, плечами передернула от холода,– он мурашки на ее руках заметил.

Не задумываясь, достал чай, – зеленый жасминовый, ее любимый,– бухнул туда ложку меда и залил кипятком, размешивая. Так же молча поставил перед ней.

Таня не смотрела на него. Грела руки о чашку, тяжело дышала, но не смотрела на него. И он прекрасно знал почему. У нее сил не было, чтобы усмирить то, что у нее в душе бушевало. Не было сил, чтобы взять себя в руки, успокоиться и, без эмоций, выставить его вон.

А она, безусловно, этого очень хотела. Поэтому молчала и не смотрела.

Сколько еще они будут мучиться? Сколько?

Он так устал быть без нее. Истосковался весь. Ему с ней рядом дышится по-другому. И сердце снова бьётся потому, что только с ней оно живое, с ней рядом он сам оживал.

Ему хотелось согреть ее тонкие ладошки своим дыханием. Прикоснуться к ней вот такой взъерошенной, после сна, слабой, бледной. Обнять, согреть, поделиться теплом.

И он бы это сделал, будь у него уверенность, что это не станет его последним прикосновением к ней. А уверен Дима не был.

– Зачем ты здесь?

– Тебе плохо, – просто ответил и отошёл от греха к окну. Или не сдержится и начнет ее обнимать, вспоминать, каково это, чувствовать ее рядом с собой, владеть ее телом, ее душой.

– Я спросила не почему ты здесь, а зачем!? – ее голосу не хватало резкости, но это все слабость организма. В отражении стекла, он видел ее взгляд.

– Я приехал за тобой.

– Мы это уже проходили, помнишь, чем кончилось? – усмехнулась, – Ты зря приехал.

– Таня, я приехал потому, что твой дом не здесь и не в Москве, а рядом со мной. Мне казалось, у тебя было достаточно времени без меня, чтобы понять…

– Что понять, Дим? Что ничего не изменилось? Ты такой, как прежде. Ты хороший человек, ты прекрасный муж…и даже прекрасный отец, Дим. Ты не изменился.

– А ты? Ты изменилась? – требовательно спросил у ее отражения.

– Нет, я просто стала настоящей.

– Разве это плохо?

– Для нас, Дим, это плохо.

– Почему? – спросил, едва дыша.

– Ты хочешь детей?

– Что? – обернулся к ней, впиваясь взглядом в ее глаза, полные горечи.

– Ты хочешь детей? Своих? – уточнила. Она больше не прятала взгляд, а смотрела прямо и уверенно.– Так хочешь?

– Таня, ну разве в этом дело?

– Все началось именно с этого. Мы много ошибок сделали, много боли друг другу причинили. И я не хочу больше, я больше не выдержу. У меня Кирилл и я должна думать о нем.

– Ну разве я против Кирилла? При чем тут, вообще, это? При чем тут дети? Я приехал, чтобы забрать тебя и Кирилла. Я скучаю по тебе. Скучаю, – он хрипло прошептал и подошел к ней, сел у ее ног, – Я не могу представить свою жизнь без тебя, Таня, не могу. Ты часть меня, и без этой части я не могу жить.

Она тяжело вздохнула. Теплыми ладошками обняла его лицо, и сама нагнулась ближе.

– Это пройдет, Дима, пройдет, а что останется потом? Ты снова захочешь ребенка, и когда я откажусь, что будет тогда?

– Но почему откажешься, маленькая? Почему? У тебя есть Кирилл, ты считаешь его своим сыном.

– В этом все дело, Дима. Он всегда был для меня кем-то большим, я просто этого не понимала. Он мой ребенок и я не хочу никого больше. Понимаешь? Просто не хочу. Без всяких причин, оправданий. Я просто не хочу больше детей. А ты нет. И я не спрашиваю, послышалось мне его «папа», по отношению к тебе. И не буду спрашивать.

– Мы это решим, слышишь, если будем вместе, все решим.

– А нечего решать, Дим.

– Я понимаю, ты устала от всего. От меня, от Саныча, от работы. Вы поступали, сдавали экзамены. Ты просто устала, может тебе в отпуск съездить, а, маленькая?

– Ты меня не слышишь, – она шептала, смотрела в его глаза и шептала, потому что говорить громче ей было больно. Она сама себе сердце рвала на части. – Тебе жена нужна нормальная, здоровая. Чтобы детей хотела, чтобы тебя любила…

– А ты не любишь? Ты не хочешь?

– Не хочу, Дима. Я мать, и я знаю, что я сейчас говорю. Я не мечтала о своих детях в юности, в девичестве. Не мечтала о свадьбе, о муже и детях. Никогда. Ты думаешь, это из-за матери и отца, но это не так. Я не хотела, никогда к этому не стремилась.

– Мы поженились, мы были семьей, Таня, не смей говорить, что ты этого не хотела.

– Я хотела тебя рядом с собой. Всегда. Чтобы ты был рядом, чтобы обнимал, чтобы заботился, чтобы любил. Я хотела тебя и была готова тебе дать все, что угодно, лишь бы ты был рядом. Кроме одного.

– Кроме ребенка, – он задохнулся от ее боли, что в глазах увидел. Она беззвучно плакала. Обнимала его лицо своими руками и плакала. – Моя хорошая, но ты сама говорила, что тебе нужно время, чтобы подумать. Ты говорила. Ты хотела развода и простора для мыслей. Я дал тебе развод, уехал. Но только, чтобы вернуться через какое-то время и увезти вас домой.

– Дима, ответь. Просто ответь. Что будет, когда снова встанет вопрос о ребенке?

– Я не понимаю, просто не понимаю, – он вскочил, отбросил ее руки от себя потому, что не хотел делать больно. Ему нужно было двигаться, чтобы себя сдерживать. – Ты боишься чего-то? Потолстеешь, и я тебя брошу? Или боишься рожать? Воспитывать? Чего ты боишься, Таня? Я не понимаю? Все можно решить, все! Лишь бы желание было.

– Я не хочу больше детей, – тихо проговорила, но он не слышал. Дима метался по кухне, как загнанный зверь, как раненый зверь, готовый в клочья, собственными зубами, порвать охотника.

– Не понимаю тебя. Почему?

– Я просто никого больше не хочу! – она закричала, но голос сипел, и вышло шипение, полное невысказанной боли, – Я не хочу больше никого. Мне никто больше не нужен, понимаешь ты или нет! Никто!

– А я? Я тебе нужен? – он тоже не смог сдержаться и повысил голос, но не заорал. Он помнил, что у нее голова болела.

– Дима, пожалуйста, не надо.

– Не надо, что? Я задал простой вопрос. Нужен ли я тебе и не вздумай мне врать, дорогая! Потому что ответ я и так знаю. Я тебе нужен! Нужен так же, как и ты мне, потому что без тебя жить не могу. И уже начинаю за это ненавидеть. Ты всю жизнь мою перевернула с ног на голову, слышишь! Все изменила. И я был рад, и сейчас рад. Но ты мне не веришь, вижу по глазам, что не веришь. И это моя вина. Ты хочешь еще поиграть в расставание? Отлично! Давай! Сколько тебе нужно? Месяц? Год? Два? Сколько?

Он уже себя не контролировал. Не мог сдерживать то, что внутри кипело, обжигало его болью и любовью одновременно. И так всегда. Только с ней. Он злился на нее сейчас, убить был готов за ее слова, за ее молчание, за то, что отталкивает его, как только может. Давит на больное место, бьет по нему со всей силы. Но, с другой стороны, он ее понимал.

Ребенок… а он хоть словом обмолвился о нем? Хоть слово сказал, что хочет? Нет. Но она его не слушает. Конечно, не слушает. Потому что ей тоже больно, и она не видит ничего вокруг, только хочет побыстрей избавиться от него навсегда. Потому, что она его звала. Он слышал. Таня его звала, и он пришел. Все бросил и приехал к ней. И ее это пугает. То, что, несмотря на полтора года порознь, она все равно живет им, думает, скучает, зовет.

Она боится ему поверить. Боится, что сломает ее окончательно.

Дима все это знал, и понимал в какой-то степени.

Все эти месяцы он думал над их жизнью, над ее словами, поступками. Вспоминал и анализировал свои действия. Сравнивал, прислушивался к своим ощущениям.

– Ты не ответил.

– Что? – Дима зло переспросил.

– Я спросила про ребенка, и ты не ответил. Ты промолчал Дима, потому что сам не знаешь. Ты хочешь знать, нужен ли мне? Нужен, но что с того? Что это знание меняет, скажи?

– Что бы я сейчас тебе ни сказал, ты мне не поверишь. Просто потому, что боишься. И я не буду ничего говорить. Ты хочешь еще побыть свободной,– пусть. Будь! Но, Таня, когда мы встретимся в следующий раз, я тебя больше не отпущу. Запрусь в спальне, вместе с тобой, и ключи выброшу. Слышишь! – он склонился к ней и шептал последние слова прямо в пересохшие губы, – Я тебя затрахаю до смерти, так что ты не то, что думать не сможешь, ты даже ходить будешь не в состоянии. И это не угроза. Ты меня любишь, что бы ни говорила и не думала. Хочешь свободы, получай. Но потом буду только я, и еще раз я! Я тебе обещаю.

Он видел, как от его слов у нее зрачок расширился, как ускорился пульс, затрепетала жилка на шее. И дыхание стало поверхностным. А губы…губы она облизала языком, потому, что стали невыносимо сухими. И Дима был уверен, что она стала влажной. Там, в центре своей женской сути, она стала влажной просто от его слов, от его шёпота и от его дыхания на ее губах. И это не могло его не радовать.

Все эти детали говорили об одном. Его женщина его хочет. Пусть она не верит его словам, пусть. Но она его зовет, и она его хочет.

Все мужское в нем ликовало в тот момент. И ему стоило титанических усилий не сорваться и не поцеловать ее раскрытые губы. А он хотел, черт побери, хотел ее поцелуй. Хотел сорвать с ее губ пронзительный стон удовольствия, когда их языки соприкоснутся, когда она ощутит его вкус, почувствует всю силу его желания и его потребности в ней.

Но не время.

Не верит его словам. Значит, поверит его действиям.

Он спокойно вышел из кухни, нашел в гостиной обеспокоенного Кирилла.

– Твоя мать жутко упертая женщина, но я ее люблю, наверное, и за это тоже.

Сын, после его слов тихо рассмеялся, и поднялся, чтобы его проводить.

– Ты присматривай за ней, пусть вылечится до конца. А потом мне позвонишь, я вам бригаду пришлю, чтобы с вещами помогли. И ты мне, по-тихому, адресок и телефон вашего риелтора скинь, посмотрю, что и как там можно с ремонтом, чтобы по-быстрому сделали.

– Будешь осадой брать, пап? Думаешь, поможет?

– Если не осадой, так штурмом, но крепость возьму.

– Обещаешь?

– Да, – кивнул, и притянул вихрастую голову к себе, – Обещаю. Звони мне чаще, я волноваться буду.

– Ладно.

– Скоро увидимся, не расстраивайся. – Дима похлопал парня по плечу, – И с Санычем я поговорю, ты только за матерью смотри.

– Окей, – но в спину отцу бросил, – Только сильно не бей его, он в возрасте уже.

Дима на слова сына внимания не обратил.

Он да, он собирался бить, еще как.

Вышел из квартиры с тяжелым ощущением на сердце. Ему не хотелось уходить вот так, но, если так надо, значит, он потерпит. Таня и сама долго ему сопротивляться не сможет. Как там говорилось: «Если любишь, отпусти»? Вот и Таня его отпустить пытается, да только кто ж ей позволит? Правильно. Никто и никогда.

К офису «Меридиана» он подъехал спустя полчаса. Олега по дороге вызвонил и попросил предупредить своих архаровцев, чтобы не мешали, а то, когда Дима злой, у него башню рвет. И, похоже, надо снова заняться контактным боем, чтобы было, куда пар спускать, иначе его точно посадят за разбои.

Без лишних слов поднялся на второй этаж и направился в нужный кабинет. Секретаря на месте не было, что хорошо.

Без стука открыл дверь и зашел.

– Какие люди и без охраны! – Саныч поднялся со своего места и пошел Диме навстречу, – Чем обязан, Дмитрий Сергеевич?

Дима сжал кулак и без всякого предупреждения двинул вперед, перенося силу корпуса в этот удар. И хруст костей, звук соприкосновения его костяшек и скулы Саныча для него был, как музыка.

Саныча с одного удара не завалить, все же габариты у него приличные. И опыта достаточно. Но никаких ответных действий мужчина предпринимать не намеревался. А Дима разочаровался из-за этого. Он хотел хорошую драку, а не избиение младенца. А глаза Саныча ему именно это обещали,– что сопротивляться не будет. И Дима может его хоть до смерти забить, мужчина и пальцем не пошевельнет в свою защиту.

– Ты и так все знаешь, так что говорить ничего не буду. Но если она опять будет в таком состоянии из-за тебя, – убью, собственными руками придушу, понял меня?

Саныч головой тряс из стороны в сторону, но Диму слышал прекрасно.

– А ручки замарать то не боишься? – саркастично протянул.

– Об тебя замараюсь с удовольствием, – Дима развернулся и пошел обратно на выход, – Ты для нее отец, она не признается, но ты для нее отец. Соглашайся и продавай все. Уезжай с ней, и возможно у тебя еще будет возможность повозиться с внуками.

Больше ничего говорить не стал.

Он и так сказал больше, чем планировал.

Ему нужно вернуться домой, как можно быстрей. Там Костя тоже в не слишком адекватном состоянии, чтоб его. Дела требуют внимания. Еще и эта благотворительная катавасия на них свалилась. Их компания, как одна из учредителей благотворительного фонда, должна была произвести взнос, с этим проблем нет. Он не против, чтобы поменьше государству отстегивать, но вся эта бумажная канитель бесила и отнимала много времени.

Таня спрашивала его о детях, и он не был готов ей сказать ответ. Но самому себе уже давно ответил. Ему отец помог, точнее то, как он на мать с тоской смотрит. Сергей Михайлович Мелех на старости лет остался один на один со своей тоской по жене, которую отпустил, потому что она попросила.

Дима так жить не собирался. Если Таню придется заново влюблять в себя, он это сделал бы. Только не нужно.

Она его во всех смыслах. Телом, душой, умом. Она вся его. И он ее весь с потрохами. Абсолютно.

И детей он хотел, но только ее детей. От нее. Ни от кого больше. Потому что только ее одну любил, и только ее одну хотел видеть рядом с собой всегда.

ГЛАВА 17

Вот уж откуда не ждала неприятностей, так это от собственного организма. Слабость во всем теле была дикая, она, кажется, даже пальцем самостоятельно не могла пошевелить в первые два дня. Кожа чувствительная стала, до невозможности, – когда Олег и Кирилл помогали ей с кровати вставать, чтобы постельное бельё поменять и комнату проветрить, чуть ли не стонала от боли. Ужасное состояние.

Она часто слышала, еще, когда в школе училась, что многие специально зимой снег жменями жрали, чтобы заболеть… Они скрытые мазохисты, что ли? Как можно добровольно обрекать себя на такое состояние?

Ей по коже наждачной бумагой сначала прошлись, а потом солью натерли… вот такое было ощущение. Про боль в мышцах и суставах, она вообще молчит. Про больное горло и ежеминутный кашель, который легкие наизнанку выворачивает,– вообще не упоминает.

Гадское состояние.

И еще депрессия накатывает. Начинаешь себя жалеть, буквально упиваешься этой жалостью. Все плохие, а ты одна хорошая. Обидели девочку, а значит, головы с плеч у всех должны полететь.

Да. Маленький капризный ребенок, по сравнению с большим больным взрослым,– это цветочки.

Господи! Столько таблеток за один раз она в жизни не пила. Порой ей казалось, что у нее печень раньше откажет, чем пройдет эта дурацкая ангина.

И в душ сходить нельзя. Да кто это, вообще, придумал? Бред какой-то. Но, под угрозами своих домашних, Тане приходилось терпеть и делать, что велят.

В тот день, когда Дима уехал, после их разговора, она вообще не сознавала себя, как человека. Ей казалось, что она превратилась в какое-то безвольное существо, которое не понимает, что забыло в этом чертовом мире.

Так вот, возвращаясь к тому вечеру…

Кирилл на нее обиделся.

– Я не понимаю!? Зачем ты его выгнала?

Сын нервно расхаживал по ее спальне, предусмотрительно отодвинув софу ближе к стене, и весь центр комнаты от кровати до той самой софы был в его распоряжении. Кажется, на ковре останутся следы от его метаний туда-сюда. Сама она лежала под теплым одеялом, точнее полусидела в кровати, опираясь спиной на три подушки, которые ей заботливо подсунул сам Кирилл, пила имбирный чай, делая глотки сквозь слезы, потому что горло болело нещадно. А Кирилл все возмущался и возмущался.

– Я его не выгоняла. Он уехал, потому что так надо, и прежде, чем ты начнешь снова меня в чем-то обвинять, лучше расскажи-ка, как давно вы перешли на такое тесное общение? И почему ты зовешь его «папа»? – если бы у нее были силы, она бы сама вскочила и металась по комнате точно так же, как и сын. Но приходилось лежать, сил не было.

– Да какая разница, как давно, и вообще!? Ты моя мама, ты его любишь, значит, и я могу его любить. Он заслуживает этого, по крайней мере, от меня, точно.

– И поэтому ты зовешь его отцом? Потому что он этого заслуживает? – если бы он только знал, как сделал больно этими словами ей.

– Да нет же, – парень остановился, как вкопанный посередине комнаты и уставился на нее, – Он… мама ты знаешь какой он. И… и мы разговаривали постоянно, он поддерживал меня, советовал. Да просто интересовался моими делами. А это намного больше, чем делал Вова, намного. И он тебя любит, разве этого недостаточно?

– Если ты считаешь его своим… – ей физически было больно произнести это, – Своим отцом, своим человеком и частью своей семьи, то я не могу тебе запретить этого, но Кирилл, дорогой, ты понимаешь, что и он к тебе привязался?

– Да, мама, – он сглотнул, – Я хочу, чтобы мы все были вместе. Жили одной семьей. А ты взяла и выгнала его! Зачем?

– Во-первых, сбавь-ка децибелы, молодой человек, ты с матерью разговариваешь или с кем? И так голова трещит по швам. И во-вторых, мои отношения с Димой тебя не касаются. Твои отношения с ним не касаются меня. Я тебе не запрещаю, общайтесь, но не нужно на меня давить и говорить, как я должна поступать в нашей с ним ситуации.

– Еще скажи, что я слишком мал и не опытный, чтобы понимать что-то в ваших отношениях, – обиженно буркнул, – Ты что, его больше не любишь?

– Кирилл, сынок, – она протянула руку к нему, желая прикоснуться к вихрастой макушке, чтобы успокоить бурю у него внутри, парень подошел к ней, сел на постель и позволил ее руке пригладить свои волосы, – Любовь, она не всегда значит, что людям нужно быть вместе, понимаешь. Мы уже пытались, и те годы моей жизни, они были прекрасными, но те моменты, на которые мы наткнулись и из-за которых разошлись, они никуда не делись. Проблема не решена, и я не уверена, что мы сможем ее решить.

– Какая проблема? Ты ведь его простила, я точно знаю, что простила за измену, мам. Ведь простила?

– Простила. И он меня простил. Только дело не в этом, – она сглотнула ком в горле, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы объяснить сыну свою позицию и не настраивать его против Димы, – Мы, точнее Дима, он хотел и хочет ребенка, а я нет,– и это основная причина. Даже, если мы сейчас будем вместе, через какое-то время он все равно захочет еще детей, а я… я не смогу ему этого дать.

– И ты боишься повторения, – закончил он за нее.

– И я боюсь повторения, – своей горячей от жара рукой погладила его по прохладной щеке, – Как бы я тебя ни любила, еще одно предательство от Димы я не вынесу. Просто не смогу, и именно этого я боюсь больше всего. И я не хочу, чтобы ты пострадал из-за наших с ним проблем.

Внутренне она еще переваривала новости по поводу статуса Димы в глазах ее ребенка, не смирилась. Но говоря вслух, аккуратно подбирала слова, видя с каким пылом, Кирилл бросается на защиту… отца.

– Это неправильно! Не правильно! Ты… ты и он, вы такие счастливые рядом всегда были, и даже сейчас. Он тебя любит, ты любишь его… и все эти твои причины просто отмазки. Ты просто боишься, и все!

То, как он говорил с ней, с какой скрытой детской обидой, ранимостью, так ему не свойственными… Слезы появились на глазах, но уже не из-за боли в горле. Таня понимала и видела, что обижает сына своим поступком, но и по-другому не могла. Быть с кем-то только для того, чтобы твой ребенок был счастлив, – не правильно, потом может стать гораздо хуже. А у Кирилла такой возраст сложный. Время юношеского максимализма, когда кажется, что только ты один во всем мире знаешь, как правильно поступать. У него есть негативный опыт в семье, он много пережил, но он все еще ребенок, как бы не пытался быть взрослым. И эти его слова она попыталась пропустить мимо ушей, чтобы они не легли камнем обиды у нее в душе.

Но сказать ему ничего не успела, в дверь позвонили.

Странно. У Олега есть ключи, Дима уехал, может Саныч наконец одумался?

– Я открою! – недовольно бросил сын и пошел открывать.

А Таня лежала и гадала, кого там принесло на ночь глядя, пока не услышала из коридора знакомый голос и улыбка сама по себе вылезла на лицо.

– О, здорово, Кирилл! Господи, ты здоровый то какой стал, а! Блин, это ж, когда я тебя видел в последний раз? Тебе сколько тогда было?

Послышались хлопки, похоже, кто-то по-мужски дружески обнимался. Она мысленно хмыкнула,– показушники. Застучали дверцы шкафа, Кирилл что-то отвечал.

– А где эта? Заразная которая?

Кирилл вошел первым, забрал у нее пустую чашку.

– Я сделаю еще чай, и тебе через полчаса пить таблетки надо и температуру мерить, не забудь.

Таня улыбнулась сыну, взглядом выражая всю свою благодарность за то, что, несмотря на их ссору, он все равно заботится о ней.

– Танюха! – заорал с порога в спальню Артём, – Ты в надежных руках, знаешь? Кирилл твой такой здоровый стал, капец! Когда только успел вырасти так? Прикинь, с порога меня в ванную погнал, руки мыть!

Мужчина захохотал и направился к ней. Стиснул своими ручищами так крепко, что она закашлялась.

– Мать, ты говорят, совсем плохая стала! Не хорошо!

– Господи, ты только приехал, а мне уже хочется удавиться! – жалобно простонала, изворачиваясь от дружеского поцелуя в щеку, – Куда ты лезешь, еще заразишься!

– Зараза к заразе не липнет, так что, целуй, давай, – подставил небритую щеку, а она поцеловала. Чертовски рада была его видеть.

– Как жена? Не родила еще?

– Лучше бы она родила, в самом деле, я не против. Отправил к маме на море, пусть отдыхает, пока есть такая возможность.

Этот наглый, но жутко симпатичный мужик, прямо в одежде забрался к ней на постель, и разлегся рядом, закатив глаза от удовольствия.

– Девять часов за рулем, я чуть не сдох, пока ехал тебя спасать, а ты тут, оказывается, в защитниках и не нуждаешься.

– Тебя Маришка прислала?

– Да, я по заданию партии, – он смотрел на нее своими серыми глазами, вроде улыбался, но глаза были серьезными, – Так что, выкладывай, что тут у вас происходит, быстро все решим и поедем в столицу-матушку, Маришка тебя ждет, вместе с англичанами,– последние ждут тебя особенно сильно.

– С чего это?

– Я в ваши тонкости влезать не стал, но партия сказала привезти комсомолку Мелех, как можно быстрей, значит, я привезу.

– Шут гороховый ты, а не кагэбэшник, понял!? – хлопнула его по руке, которая тянулась к ее волосам, чтобы взлохматить.

– Блондинкой тебе идет, не привычно, но круто! Дима, небось, от такой красоты неземной в обморок свалился?

Он таки дотянулся до ее волос и привычным жестом взлохматил ее волосы, а так как болезнь еще не отступила, то было ей не очень приятно!

– Отстань! – зашипела на него, отодвигаясь ближе к краю, – Больно, блин.

– Ты, мать, конечно, не вовремя заболела, но что есть с тем и буду работать.

– В каком смысле работать?

– Я же тебе уже сказал: мы, то есть ты, Кирилл, и я, через какое-то количество дней уезжаем в Москву. Пока ты будешь болеть со всем комфортом, я займусь твоими проблемами.

Вроде бы ничего ужасного в его словах не было, но это только для постороннего человека. Пусть Маришка никогда в открытую и не афишировала свои связи с криминалитетом, но Таня и сама прекрасно знала, во что подруге пришлось влезать, чтобы выстоять на своих двоих, и удержать на плаву мать с сыном.

Таня ее никогда не осуждала за это. Не имела права. Просто приняла, как данность, что когда она сама не могла помочь подруге, ей помогли другие люди, а как именно, и кем, после этой помощи, стала Маришка в глазах общественности и закона, ее не слишком то и волновало.

Кто-то мог бы сказать, что у Тани есть некие двойные стандарты, потому что дела Маришки она воспринимает если не как норму, то спокойно, а вот прошлое «хобби» Саныча ее чуть ли не до истерики довело. У них обоих разные причины. У Маришки свои, У Саныча свои,– но диаметрально разные. Она рискует ради своей семьи, а вот он своей честью, своим долгом, и сейчас выбирает все, что угодно, но только не свою семью.

И то, что сказал Артем, можно трактовать не иначе, как: «Я решу все твои проблемы, даже если мне придется кого-то убить». Что, для Артема, проблемой не являлось.

Он вообще так внешне симпатичный, высокий, улыбчивый мужчина. Его можно назвать балагуром, душой компании, но никому и в голову не придет, что этими самыми руками, которые весело перебирают гитарные струны, он может спокойно, не вспотев, придушить человека, той самой гитарной струной.

Таня не имела никаких фактических доказательств, но тут они были лишними. Она прекрасно знала на кого работала Маришка, да и сейчас связи имеет с Шахом. Таня даже его видела пару раз. Диме, правда, никогда не говорила, но о делах своих друзей была в курсе, и даже оказывала Маришке посильную помощь с ее компанией.

Потому и похолодела вся внутренне, замерла.

– Надеюсь, ты никого убивать не собирался? – тихо выговорила, едва дыша.

Мужчина устремил на нее холодный задумчивый взгляд и рассматривал так, наверное, с минуту, а потом улыбнулся, как в рекламе зубной пасты и, сдерживая смех проговорил:

– А что, у тебя есть парочка кандидатов? Так я не прочь размяться, правда, оптику с собой не захватил, не рассчитывал как-то, что ты мне предложишь такую работенку.

– Господи! – облегченно выдохнула, – Как ты можешь шутить о таком! Сволочь ты такая, я ж чуть не поседела, пока твой ответ ждала.

– Лады, – хлопнул ладонью по постели и стремительно поднялся, – Сегодня я сплю, а завтра ты мне все подробно рассказываешь, что и как. Ты квартиру будешь продавать?

– Да, наверное.

– Хорошо, – он кивнул, – Там Маришка уже развернула деятельность по поводу ремонта в вашей новой хате, Сава лично просил бригаду ремонтников найти, чтобы толковые были. Так что, считай, через недели три у вас будет новоселье.

– Ага, – она, как безмолвный болванчик закивала головой, офигевая от количества информации, которую на нее обрушил Артем.

– Тогда я спать пошел, твой малой мне там уже постелить должен был.

– Иди, отдыхай! И спасибо, что приехал.

– Партия своих не бросает.

Он ушел, а Таня так и лежала в шоке и ступоре.

Когда Маришка впервые познакомила ее со своим одноклассником, с которым просидела за одной партой все школьные годы, Таня пребывала в таком же состоянии. В Артеме всегда было слишком много энергии, он всегда внутри кипел, горел, как вечный двигатель. Но, при этом, чаще действовал на публику, хохмил, острил, но мало кому позволял заглянуть в душу. Маришке вот позволил, и жене своей, она, кстати, с ними в одном классе училась. Они поженились сразу после школы, а потом Артём в армию ушел,– это ей так Маришка рассказывала.

Интересный он человек. И опасный. Но ее саму считал кем-то вроде младшей сестры своего друга Маришки, а значит, по разумению Артема, он должен был Тане помогать, поддерживать и так далее. Вот и сходит теперь в офис, к Санычу.

И пусть с ее стороны это было не слишком красиво и даже чуточку малодушно, но она не хотела больше появляться в офисе, видеть понимающие и жалостливые взгляды подчинённых. А самое главное,– она не хотела видеть Саныча. Не потому, что обижена. Просто ей было больно на него смотреть и понимать что, несмотря на весь его опыт, он все равно из чистого принципиального упрямства пойдет ей наперекор, а значит, будет стоять на своем до конца.

Может и сама Таня в его глазах тоже упрямая, но еще и предательница. Это же дело ее отца, как она может его продавать?

Да вот так. Легко и очень просто.

Поэтому, приезду Артема она рада безумно, и обязательно позже или может завтра позвонит Маришке и скажет ей «спасибо» за то, что додумалась прислать ей подмогу в его лице.

Ситуацию решила отпустить. И не прогадала.

Пока она болела и познавала все прелести ангины, которой заболела впервые в жизни, Кирилл с Олегом вместе не отходили от нее далеко. Контролировали ее температуру, заставляли пить противные таблетки, и вели себя, по меньшей мере, как курицы-наседки. Впервые попробовав, сваренный Кириллом куриный бульон, хоть чуточку и пересоленный, от умиления чуть не расплакалась, как маленький ребенок. В своей болезни она даже сумела найти плюс: подкачала себе пресс. Из всех физических нагрузок качать пресс она люто ненавидела и была даже рада в какой-то момент тому, что благодаря кашлю немного подтянула себе и так плоский живот.

Ссора с сыном сама по себе сошла на нет. Стоило только температуре подняться, как Кирилл начинал вокруг нее бурную деятельность. И свою обиду забывал, напрочь. Но, что еще не маловажно, он прекратил шифроваться и, в открытую, звонил Диме, а Дима ему, и они могли по полчаса разговаривать ни о чем или, наоборот, о чем-то конкретном. Смеялись, шутили. Кирилл докладывал ему о состоянии Тани, в красках рассказывая, как она морщится от противного сладкого сиропа, или горьких таблеток.

Когда Таня у него спросила, зачем сын это делает, он просто сказал:

– Папа волнуется за тебя, ты же ему не звонишь, – и сказано, вроде без обиды, но ей точно не почудился упрек в словах сына.

Как-то в одночасье она потеряла управление своей жизнью. Снова все меняется, но непосредственного участия в этих переменах она не принимает.

Артему понадобилось три дня, чтобы все устроить.

Он целыми днями где-то пропадал, что-то делал, с кем-то говорил, домой приезжал пару раз в день, вместе с нотариусом, чтобы он заверил несколько документов, в том числе ее согласие на продажу своего пакета акций «Меридиана». Еще приводил парочку покупателей на квартиру, и даже умудрился договориться о продаже дачи. Участок там приличный, но ехать от города долго, но озвученная сумма ее полностью устроила. Вырученных денег с лихвой хватит на ремонт, и на все время обучения Кирилла в университете.

Саныч не звонил. Она ему тоже. У Артема не интересовалась, как он отнесся к продаже акций. Только Степан звонил ей, советовался, как лучше принять дела, но также благоразумно молчал и никак не комментировал ее действия.

Единственным человеком, который не смог смолчать, был, кто бы мог подумать, Кирилл.

– Вы поссорились что ли? Ты не подумай, просто это странно. Мы собирались уезжать все вместе, а выходит, что едем сами, и может еще Олег надумает.

– Мы не ссорились. Не сошлись во мнениях по поводу рабочих моментов, – не знала, как ему сказать правду.

– Давай честно, как есть, ладно, мам? Я не маленький.

– Я знаю, что ты не маленький, но это не значит, что я могу взваливать на тебя все свои проблемы. Ты и так от меня не отходишь.

– Ты же от меня не отходила, когда я болел, на руках таскала по комнате, чтобы уснуть мог, я помню. Не надо меня оберегать, мам.

– Кирилл, я всегда буду тебя оберегать, всегда. Потому что по-другому не могу. И Саныч, он перед сложным выбором, понимаешь, ему нелегко, и пока он решил, что ему лучше остаться.

– И поэтому он у нас не появляется почти неделю? Как ты могла стать юристом, если так плохо умеешь врать?

– Юрист не должен врать, Кирилл, он должен уметь так перефразировать правду, какой бы она ни была, в то, что каждый хочет услышать, – поучительно проговорила, надеясь замять разговор.

– Значит, дело в бизнесе. Это как-то касается продажи акций, которые заверял дядя Артем?

– Да, касается.

– И Саныч был против продажи?

– Если обобщать, то да, он был против. Но запретить мне это сделать не может. «Меридиан» не стоит всех этих нервов, просто не стоит. Саныч не согласен с моим мнением.

– Ясно.

И больше ничего сын тогда не добавил. Что ему стало ясно, непонятно, но разговор, тем не менее, на том и закончился.

Подошло время собирать вещи.

Она не успела обзавестись ненужным хламом, так что рабочие справились быстро. Упаковали все в коробки и сгрузили в заказанную машину транспортной компании. Вещи на первое время уместились в два небольших чемодана, которые Олег загрузил в свою машину.

Там внизу уже был Кирилл.

Артем уедет завтра с утра на своей машине.

Олег взялся посадить их на рейс до Москвы, и обещал, что через неделю приедет сам, и поможет с ремонтом. Все же решил и сам перебираться в столицу, сказал, что тут его ничего больше не держит.

Она стояла в полупустой квартире и ждала. Держала телефон в руке, не выпускала его ни на минуту. Намеренно Степке сказала, когда они уезжают. Но телефон продолжал молчать.

Обвела взглядом прихожую, уже практически чужой квартиры, но сделать шаг за входную дверь было очень трудно.

Она уезжала с тяжёлым сердцем, отрывала что-то от себя с мясом, с кровью, очень болезненно и грязно. Выла, внутри, от боли и разочарования, гнала подальше от себя слезы, потому что оправдаться, болью в горле, перед Кириллом уже не сможет,– ее здоровье шло на поправку, – а вот душа начинала чернеть.

«Старый упертый баран! Только попадись мне на глаза, и я не знаю, что с тобой сделаю!»

Как дурочке хотелось самой позвонить или сообщение отправить, но удержалась. Зачем себе душу травить лишний раз. Он слишком гордый, и даже если сейчас жалеет о своих словах и поступках, всё равно не признается в этом.

Пусть!

У них с Кириллом начинается новая жизнь! Даже если начинается она вот так, Таня будет надеяться, что в будущем они смогут стать немного счастливее и без Саныча.

****

Трофимов Александр Александрович, или просто Сан Саныч, нервно расхаживал в своем кабинете, напоминая, загнанного в клетку, матерого зверя. И этот зверь был неимоверно зол и раздосадован. Зол на самого себя.

Он прекрасно знал, что сейчас единственный человек, которому было не плевать на него самого, уже сидел в самолете, в первом классе на рейс до Москвы. И там ее уже ждут, будут встречать и всячески заботиться.

Единственное, чего он не знал, так это состояние её здоровья. Но его любезно просветили, и главное, кто? Какая-то зарвавшаяся дамочка в возрасте, но при этом свято уверовавшая, что выглядит она не больше, чем лет на сорок. Как в том анекдоте: «В сорок пять, баба ягодка опять, а тебе сорок один – ты же, баба мандарин».

Презрительно хмыкнул своим мыслям.

Вон сидит, эта Маргарита, в кресле и спокойно наблюдает и переживает его буйство.

Она какой день окучивала его, и ей, что уж скрывать, это удалось. Он согласен продавать все к чертовой матери, и мотать из этого города куда подальше.

Только оставался вопрос: куда ему уезжать?

Родная дочь от него отказалась давно. Неродная не простит ему слов, сказанных в запале, да и не будет он прощения просить. Не будет и все!

Да, он сожалел о своих словах. Да, сожалел о том, что он привнёс свою лепту в ее душевное и физическое состояние. Но, он не понимал. Просто не понимал, почему Таня так быстро согласилась на это проклятое предложение?

Она могла бы дать ему больше времени и, успокоившись, он и сам бы, наверное, пришел к выводу, что это лучший из возможных вариантов.

Только вышло все так, как вышло.

Его грызла вина. Но ехать к ней и, как нашкодивший собачонка, просить простить и принять?

Нет уж, увольте. Он этого наелся, еще, когда женат был.

Да, докатился, сравнил Таню с бывшей женой. Обе были ему родные. Только Таня как дочь родная. И любил он ее по-своему, волновался.

И по морде получил заслуженно.

Но то, что две его дочери натравили на него Савицкого, немыслимо просто.

За каких-то три дня, этот уникум по решению проблем, сделал невозможное.

Правда, почему-то не уехал, а значит можно скоро ожидать очередное пришествие.

– Шли бы Вы, Маргарита… куда-нибудь отсюда. Что вам тут сидеть?

– А мне, знаете ли, хорошо сидится. И даже посмотреть есть на что: недосмотрела в детстве «В мире животных», – она многозначительно окинула его заинтересованным взглядом.

Черт! Это не женщина, а сущее наказание. Пожирает его глазами. И на чистых рефлексах сразу расправил плечи, грудь колесом встала. И только, когда понял, для чего была эта демонстрация, остановился и задумчиво на нее уставился.

А ведь красивая. Ухоженная, лощеная. Цепкий умный взгляд светло-карих глаз следил за каждым его шагом. Она смотрела с интересом и ожиданием. Ждала от него какого-то шага, действия. И он был бы полным идиотом, если бы не понял, в каком направлении ему нужно шагать, чтобы эта женщина была довольной.

На старости лет ему вдруг захотелось женской ласки и тепла. Нежности.

Понял вот сейчас, что не просто от какой-то абстрактной женщины, а вот именно этой. Строгой. Стойкой. Умной.

Маргарита отчитала его, как молокососа, за то, как он обошелся с Таней. И за то, что не соглашается на выгодное предложение. Предрекала ему большие неприятности, если он решит стоять на своем, до конца.

А еще она его касалась. Вроде, невзначай. Но он помнил ее чуть прохладные ладони на своем предплечье, и то, какие желания в нем вызвало невинное касание.

– Это Вы мне так сейчас комплимент сделали или наоборот?

– Обычно комплименты делают мне, но так уж и быть можете считать, что Вы исключение.

– Почему Вы до сих пор здесь? – после его вопроса и отнюдь не добродушного взгляда, женщина вся подобралась, будто готовилась к прыжку.

– А что может делать красивая, свободная женщина, в обществе не менее красивого и свободного мужчины? – кокетливо посмотрела на него, улыбнулась лукаво, а потом стала вдруг серьезной, – А вообще, слежу, чтобы не натворили глупостей, пока готовят пакет документов.

– Ах, ну да, Вас ждет процент от удачной сделки. Как я мог забыть.

– Я бы могла сейчас обидеться, но не буду. Вы мужики, вообще любите обижать тех, кто вам дорог. Так что, пожалуй, отнесу Ваше высказывание в несколько другую категорию.

Саныч слушал ее, но не слышал. Думал о своем, но и о ней тоже.

Куда он может податься после того, как продаст «Меридиан»? И с кем?

– Ты поедешь со мной, если позову? – вдруг спросил он, требовательно смотря ей в глаза. Держал взгляд, не давал ей отвернуться и спрятаться от него, – Поедешь?

– Смотря, для чего. Если потому что ты вдруг понял, что остался совсем один, то нет. Не поеду.

– А если я просто хочу, чтобы ты была рядом? – он свободно перешел на «ты», убирая между ними невидимую дистанцию.

– Так ты все-таки хочешь или пока не уверен?

– Уверен. Я хочу попробовать дать нам, себе шанс. И хочу попробовать именно с тобой.

К сожалению, ответить Рита не успела, в кабинет без стука распахнулась дверь, и появилось новое действующее лицо. Савицкий Артем Артурович.

Мужчина остановился в дверях и подозрительно окинул их взглядом, но никаких острот откалывать не стал. У него в руках была какая-то папка, и он небрежным жестом кинул ее на стол Саныча, когда прошел вглубь кабинета.

– Полистаете на досуге. Советую читать внимательно, это ваш последний шанс что-то исправить.

Саныч не стал бегом хватать папку и читать, что в ней. Пока он слушал, так же, как и Рита, с большим интересом.

– Татьяна и Кирилл больше не Ваша забота. Никаких ваших людей не должно быть с ними рядом, даже если они просто будут наблюдать. Как только мои люди их заметят, получите своих парней обратно в мешках. То же самое касается и тех, кто наблюдал за Мариной Александровной и Ильей: увижу кого, – готовьте гробы. Я предупредил. Что делать дальше, решать Вам.

– Ты, щенок, мне угрожаешь? – Саныч угрожающе двинулся к этому зарвавшемуся, в конец, мужику.

– Прекрати! – Рита бросилась ему наперерез, уперлась своими прохладными ладонями в его грудь, и твердо стала перед ним, явно говоря своей позицией, что никуда и с места не сдвинется, пока он не успокоится, – Прекрати, пожалуйста.

Она умоляюще смотрела на него своими янтарными глазами, и он ясно видел, что она беспокоится за него и за его будущее. И вправду, что ли, влюбилась в него? И он сам, почему то, застыл под ее руками и внимательно вглядывался в янтарь глаз, пытаясь там что-то отыскать.

– Правильно. Послушай умную женщину. Я, может и щенок, но тот щенок, который при всех твоих возможностях, спокойно закатает тебя в асфальт и воздаст хвалу великим фильмам про гангстеров. Уж не знаю, за что тебя любят такие женщины, но больше никаких промахов тебе никто спускать не будет. Выход лежит у тебя на столе,– не устроит он, тогда ты свою семью никогда не увидишь.

Мужчина на пятках развернулся и невозмутимо вышел из его кабинета, тихо прикрыв за собой дверь.

Саныч подошел к столу, и взял папку. Но руки дрожали, и свое состояние он скрыть не смог.

Рита мягко забрала у него папку из рук и открыла. Минуты две она пролистывала бумаги, быстро читала, по мере прочтения улыбка все больше и больше расползалась на четко очерченных красивых губах.

– Что там? – он не мог сам прочесть, строчки отказывались складываться в читабельный текст.

– Это готовые бумаги, заверенные у нотариуса, тебе осталось только поставить подпись и все, «Меридиан» будет продан. И еще бумаги на право собственности рестораном, он закрыт и пришел в убыток, но он твой, и ты волен делать с ним все, что хочешь. Ресторан в Москве.

– Кто даритель столь «скромного» подарка? – хрипло уточнил он, не веря собственным ушам.

– Некий Савелий Петрович Шахов, знаешь такого? – она подняла на него счастливые глаза.

– Знаю, но лично не знаком.

– Значит, скоро познакомишься, да? – она улыбалась, гладила его по щеке, даря ему волну тепла, что омывала давно замерзшую душу.

– Если только ты составишь мне компанию! – он склонился к ней ниже, руками обвил ее талию.

– Составлю, – Рита царственно ему кивнула, и сама подалась ближе, смешивая их дыхание в первом сладком поцелуе.

Не многим дается шанс на исправление ошибок. Еще меньше дается шанс на двойное искупление.

Но встретить женщину в его возрасте и понять в один миг, от одного поцелуя, что именно ее ты ждал всю жизнь… просто невозможно.

Но так бывает, и он неимоверно рад, что она оказалась такой упертой и за какую-то неделю смогла его приручить, при этом практически без слов, только одним своим присутствием в его кабинете.

И Саныч был счастлив, и собирался стать счастливее. Потому что, его дочь дает ему шанс. Последний. И он не собирается его упускать: ни с Маришкой, ни с Татьяной.

ГЛАВА 18

Болезнь отступала с небольшой охотой, но, всё-таки, Тане становилось с каждым днем все лучше и лучше. Нельзя было с точностью сказать, что ее больше радовало и ставило на ноги,– Кирилл, который знакомился с городом, заводил новых друзей и знакомых, и кажется, успевший влюбиться первой детской влюбленностью, да так быстро и шустро, что Таня и глазом не успела моргнуть; или же ее просто радовала новая обстановка, сам город, по которому она успела соскучиться от прошлой поездки, а может, просто хорошие новости.

Неделю ей Маришка позволила спокойно проболеть, хотя, точнее будет сказать, завалила ее бумагами по электронке, и все равно заставила работать. Вообще подруга оказалась строгим и требовательным начальником, но Таня от этого кайфовала. Ей безумно нравилась новая сфера деятельности. Строительство и охрана приелись, да и не были настолько Тане интересными.

А тут,– разгуляй душа и воображение, насколько это вообще возможно для юристов такого уровня. Все же, в контрактах она разбиралась прекрасно, легко обходила подводные камни, и умела составлять формулировки контрактов и договор так, что подступиться к ним было сложно. Оставалось только соглашаться сразу и на все.

В сам офис Татьяна прибыла только через неделю, когда перестала беспокоить дикая слабость во всем теле и головная боль.

Она не могла не заметить некой напряженности, царившей в тот момент в компании, но предпочла закрыть на это глаза.

В Тане не было той жилки, когда можешь идти по головам сотрудников, коллег и друзей, лишь бы занять место повыше и дорваться до какой-то толики власти. Ей это было не нужно. Она и так знала, что прекрасный специалист, и вмешиваться в различные интриги не намеревалась.

Маришка не спешила объяснять, значит, тем более, ее это не касалось.

Сам офис ей понравился.

Светлый. Внутренние стены стеклянные и все перегородки тоже прозрачные. Видимость закрытого пространства создавали раздвижные жалюзи в пол, но и их при желании можно было повернуть так, что видно было, что и у кого в кабинете происходит.

У нее в подчинении оказалось не так много людей, – всего шесть человек, ну и плюс заместитель.

Дамочка еще та, но бесспорно талантливая и исполнительная, но вот качеств руководителя у нее не было, да и стремления к такому статусу тоже. Валентина Ивановна, в качестве ее заместителя, Таню абсолютно устроила.

Что же касается самой Маришки, то тут было все не просто.

У подруги сейчас складывались обстоятельства так, что времени просто сесть и поболтать по душам не получалось, ну совсем никак. Хотя обеим было, что друг другу рассказать и посоветовать, но пока виделись исключительно на работе. Успевали вместе пообедать, и то не всегда.

Оказалось, трудно вливаться в такой ритм жизни. Отвыкла. В родном городе не было такой суеты, все было как-то расслабленно, что ли. Но не тут.

Правда, Таня втянулась довольно быстро. И Кирилл тоже.

Как и обещал Артем, ремонт в их новом жилье начался еще до того, как они приземлились в Домодедово. И, заглянув, по пути в гостиницу, на новое место жительства, обнаружили там бригаду рабочих и их прораба, что бдительно следил за ними и командовал. Работа кипела во всю катушку, дрели сверлили сутки напролет, и Таня очень порадовалась, что на дворе лето и большинство соседей отправились в отпуска.

Они с Кириллом жили в гостинице не так далеко от их нового дома, и соответственно, университета Кирилла.

Первым делом, по приезду они позвонили узнать, приняли ли Кирюху в универ, и она, как и сам сын прыгала от радости, что поступил, хоть и не на бюджет, но за высокие баллы, и хороший аттестат им предоставили заниженную стоимость обучения. Если бы сын набрал на пять баллов больше, то прошел бы на бюджет, но так сложилось, что уж теперь. Главное они поступили и сразу оплатили первый семестр.

Таня думала, что сыну будет здесь тяжело, но оказалось все наоборот. Он выглядел таким счастливым, таким свободным.

Когда Таня уезжала на работу, Кирилл мотался к ремонтникам и смотрел, чего они там успели сделать за день. Она подозревала, что сыну там не слишком рады, да и прораб обмолвился, что не всегда парень приезжает один. Иногда с отцом. Так и сказал: «с отцом».

Не надо было быть семь пядей во лбу, чтобы понять о ком речь.

Но Таня молчала и Кириллу ничего не говорила, хоть тот и бросал порой на нее задумчивые взгляды.

Что ж поделать?

Тане не верилось, что Дима вот так просто принял чужого ребенка. И что любит, как родного.

Хотя ведь сама она сделала точно так же. Приняла и полюбила сына. И теперь своей жизни без него не видела. Тем трудней ей было принять и то, что Дима смог сделать точно то же самое.

И чего уж скрывать она ревновала, немного, но все-таки.

Правда, Кирилл как был ее сыном, так и оставался. Он не изменился как-то, просто стал уверенней в себе и в своих силах.

Знакомился с людьми, почти полдня мог пропадать с новыми знакомыми из университета. Там большой кампус и в общагах постоянно живет куча народу, а устоять против этого обаятельного вихрастого парня было попросту невозможно.

И он влюбился.

Таня пару дней приглядывалась к нему. Он как-то присмирел вдруг, энергия перестала из него ключом бить, стал больше задумчивым, грустным. И все порывался кому-то звонить. Она уж было подумала, что это из-за Димы, но сразу отмела эту мысль. Не грустят так из-за ссоры с отцом, да Дима бы сам Тане позвонил, произойди что-то такое, предупредил бы.

Жили, на время ремонта, в гостинице,– стеснять Маришку Таня наотрез отказалась, – еще чего. У них там и так народу полно каждый раз бродит, да и Костя, а ему Таня на глаза попадаться отказывалась вообще. Чего доброго, придушит собственными руками, а это нехорошо: лишать племянника новоявленного папаши. Хватит и того, что она отмочила.

Дима ей позвонил, когда они прилетели. Звонил узнать, как она и все такое. А Таня была, мягко сказать, тогда в расстроенных чувствах, то есть дико злая на всех мужиков. На Саныча особенно, да еще, когда узнала, кто отец Ильи, пообещала себе: как выпадет возможность, она Константину Барышеву покажет кузькину-мать.

– Что я могу для тебя сделать? – Дима устало вздохнул, но все же спросил.

– Подари мне биту и не мешай.

– Таня, оставь эти дурацкие идеи. Кому ты этим лучше сделаешь?

– Сама куплю! – недовольно буркнула и положила трубку.

А через два часа ей в номер позвонили и попросили спуститься на первый этаж. Там ее дожидался курьер с вожделенной битой и с запиской:

«Только не убивай его, пожалуйста, он и твой друг тоже. Люблю.

Дима.»

Она и не собиралась никого убивать.

Но, с собой, на дело взяла проверенного человека, то есть Артема. Он, когда услышал, чего она от него хочет, ржал минут пять, а потом спросил:

– Блин, ты серьезно, что ли? – он, выпучив глаза, смотрел на сверкающую биту в ее руках, – Охренеть! Вот это бабы пошли!

– Вякнешь еще слово, и найду себе в попутчики кого другого!

– И кого, интересно?

– Месть – блюдо, которое подают холодным. Так что, могу и подождать, пока приедет Олег, – он то мне точно не откажет.

– Танька, ты ж в курсе, что это уже статья, да?

– Не учи юриста врать, Тема, без тебя все знаю. Так едешь или нет?

– Я не могу это пропустить, ни за что!

Они поехали.

Дело было вечером, и предварительно позвонив Маришке, она уточнила, что, Костя уже дома, а значит и его машина должна стоять на стоянке.

Артема она взяла с собой не просто так. Его умения, кажется, не имели границ.

Поэтому, несмотря на свое плохое самочувствие, она таки решилась подгадить этому бабнику под самым носом.

Добрались они быстро.

И дело осталось за малым.

Машина стояла в подземном паркинге, но проблемой это не стало. Одна красная бумажка в кармане охранника и их пустили, но они свято пообещали господину охраннику, что угонять дорогую тачку не будут. И ему не влетит от хозяина машинки.

Сказано,– сделано.

Артему понадобилось две минуты, чтобы отключить сигнализацию.

– Развлекайся, красавица. Только себя этой штукой не убей, – он кивнул на биту в ее правой руке, – Откуда, кстати, агрегат?

– Подарили.

– Хорошие тебе подарки делают, нужные! – он не стал уточнять, кто подарил, но скорей всего подозревал, а может и знал наверняка.

Но Таню в тот момент эта мысль мало занимала, она вся преисполнилась жажды мести. И кровь в жилах закипела от предвкушения.

Стала сбоку от беленького капота навороченной ауди, сделала упор на ноги, как видела в видео. Размахнулась. И обрушила всю мощь на лобовое стекло.

Послышался смачный треск стекла, осколки посыпались в салон и на бетонный пол. Но разбить все с одного удара ей не удалось,– силенок маловато.

На губах была мечтательная улыбка. Ведь она представляла, что это бьется не стекло, а голова Кости. Вдребезги и до кровавой каши.

Снова замах. И резко опустила биту на остатки стекла.

Когда, спустя пару минут, лобового стекла в машине совсем не было, она успокоилась.

– Подержи! – сунула Артему свой агрегат, и достала из сумочки ярко-красную помаду, хорошую дорогую, водостойкую.

– Без проблем, крошка! – Артем ухмылялся, глядя на ее действия, но биту спокойно забрал в свои руки, – Я начинаю тебя бояться.

Таня никак не комментировала его слова. Думала куда бы лучше послание оставить? На боковые стекла или на капоте?

Кивнула своим мыслям и встала перед машиной, открывая тюбик помады. Красное на белом будет шикарно смотреться. Да.

– Не порежься о стекло, Танька, аккуратно! – тихо пробормотал Тема, еле сдерживаясь от смеха.

А она приступила к исполнению второго пункта своего плана. Оставляла послание. Таня не собиралась скрываться или прятаться. Она открыто заявила кто и главное за что, такое сотворил с белой красавицей ауди.

«Кобелю и бабнику, от друга Тани, с любовью!»

Надпись была шикарна.

После, они абсолютно без проблем, добрались до гостиницы, и Артем пообещал проследить, чтобы Костя не сильно бушевал и не отрывался на Маришке, если что.

И на следующее утро, когда Таня выпытывала у Кирилла, что с ним происходит, на мобильный позвонил Костя.

Игнорировать звонки «друга» было бы некрасиво с ее стороны.

– Слушаю! – защебетала в телефон, а Кирилл, услышав такой неприкрытый сарказм в голосе родительницы, застыл посередине комнаты, и начал внимательно прислушиваться к разговору.

– Ну, привет, мстительница!

– Ох, ты уже успел оценить мое творение?! – иронично заметила, – Скажи круто вышло! Стильно! Белые машины с красными надписями последний писк моды, Костенька. Ты мне должен спасибо сказать за бесплатный тюнинг твоего автомобиля.

– Таня, я все понимаю, все! Но нельзя было как-то по-другому?

– По-другому? – задумчиво переспросила, – Можно было. У меня была в руках бита, и я представляла на месте стекла твою тупую голову, как тебе такой вариант?

– Господи, ты чокнутая на всю башку! Твою мать!

– Извини, дорогой, но ты заслужил и не такое. Будь моя воля, я бы тебя похитила, оставила в темном подвале, подвешенным за яйца на недельку другую. Но, к счастью, тебе повезло, что Илья тебя принял. А меньше всего я хочу его расстраивать.

– Не знал, что ты можешь быть такой стервой.

– Теперь знаешь! И берегись, Костя, потому что в следующий раз, когда ты оступишься, под моей битой окажется твоя голова.

– Да пошла ты! Не смей лезть в мою семью! – заорал он, – Я в твою не лезу!

– Не надо мне грубить, Костя! Не надо! Ты говорил, что мой друг, когда приехал в мой город, но уже тогда ты прекрасно знал, кем приходишься Илье, но смолчал. Так что, заслужил. И не смей мне говорить, что я права не имею, понял?! Это я, а не ты мыла, купала и меняла памперсы твоему сыну, поздравляла его восемь лет подряд с днем рождения, Новым Годом и Рождеством. Отвечала на коварные детские вопросы, и наблюдала, как он растет. Так что, пошел ты к черту со своими претензиями. Не бедный, стекло поменяешь. И скажи спасибо, что это была не твоя голова.

– Спасибо! – рявкнул и бросил трубку.

А Таня только довольно улыбалась. Она выяснила все, что хотела. Большего ей и не надо было. Если Костя в бешенстве говорит, что Маришка и Илья его семья, значит так и есть.

– Мам, – потрясенный Кирилл присел напротив, – А что происходит?

– Твоя мать разбила машину своего друга, битой, и оставила ему послание губной помадой на весь капот. Вот что происходит!

– Офигеть! – Кирилл даже присвистнул, – Ну ты у меня крутая! Круче просто не бывает!

– Не переводи тему на меня. Просто расскажи, что с тобой происходит.

Сын как-то даже немного покраснел и смутился, занервничал.

– Не знаю, мам. Просто она такая клевая, и меня на место поставила. А я же не хотел ее обижать, просто внимание привлекал. Она взяла и обиделась.

– Она, это кто, и что именно ты сделал?

Сын вздохнул, и снова его взгляд стал таким грустным-грустным.

– Ее зовут Настя и она поступила в наш универ, только на лечебку.

– Значит, она медик?

– Да.

– И как же ты ее обидел?

– Скажем так, я не слишком лестно отозвался о выборе ее профессии.

– Почему?

– Что, почему?

– Ну, ты ведь так сказал не просто так, а зачем-то?! Были же какие-то причины, кроме самой очевидной?

– Ну, она не выглядела особо счастливой, если честно. Ее родители заставили идти в медицинский. И я ее задел. А она мне понравилась. Такая…такая… – Кирилл мечтательно закрыл глаза, чем вызвал у Тани улыбку, похоже, и вправду, влюбился.

– Ты знаешь, где она живет?

– В общаге нашей, вроде, только я не знаю в какой именно.

– Ну, так узнай, или хочешь, я у Вики спрошу, у кого можно узнать. Ты фамилию то знаешь?

Сын кивнул, а потом мотнул головой.

– Нет, я сам все сделаю. У парней спрошу, они там много кого знают.

– Ты цветы то девушке купи, и объясни все нормально, извинись. Девушки это любят.

– Я понял, мам, понял!

Он подошел к ней, обнял сильно.

– Спасибо за то, что ты у меня такая крутая! Но больше битой не махай, а если надо скажи мне, я лучше сам, или вон папку попроси, его ж подарочек.

Легонько отвесила ему подзатыльник.

– Все-то ты знаешь! Иди уже, Ромео, ищи свою Джульетту.

Когда смогла выяснить точно, что творилось с сыном в последнюю неделю, ее сердце немного успокоилось, стало легче дышать, и ушла тревога.

Он всего лишь влюбился.

А она то, себе, уже напридумывала всякого.

Большой город – большие соблазны. Они конечно есть везде, но в родном городе у Кирилла были другие знакомые и друзья, а у родителей другой социальный статус.

И пусть Таня его воспитывала всегда довольно строго,– но и не перегибала палку, – все равно боялась, что он может здесь попасть в дурную компанию, поддаться чужому влиянию и влипнуть в неприятности.

От этого ведь никакое воспитание не застраховывает. Здесь совершенно другие люди. Абсолютно.

Друзья проверяются в беде, в трудностях. И, своих друзей, Таня могла пересчитать по пальцам одной руки.

А Кирилл молод и горяч. Он влюбился впервые и для него это трагедия. И еще будут новые друзья, однокурсники, одногруппники. И далеко не все будут рады его успехам, его возможностям. Таня не могла не думать об этом, не могла не переживать.

Хоть и старалась об этих своих тревогах с сыном не говорить,– не думала, что он будет доволен, еще расстроится, чего доброго. Лишнее это.

Иногда делилась всем этим с Маришкой, но времени у них всегда не хватало на толковый разговор, а так, может быть, посоветовала ей что-то, или Таня просто бы выговорилась, и все легче бы стало на душе.

Все чаще она ловила себя на мысли, что ей хочется поговорить с Димой, с тем, кто неравнодушен к судьбе ее сына,– а по всем последним событиям выходило именно так.

Но пока не могла позвонить ему сама, хоть и очень хотелось услышать его голос, ядовитое замечание или многозначительное молчание, после заданного вопроса.

Ей его не хватало.

Его присутствия.

Его незримой и незаметной заботы о ней, о ее здоровье и ее чувствах.

Его тепла.

Его запаха.

Но между ними стояла стена. Прозрачная, как то самое стекло, но слишком прочное, чтобы его можно было разбить даже битой.

Проблему такими методами не решить.

И честно, она сама не знала зачем, но снова записалась к психологу, которого ей посоветовала Маришка. И как только разгребётся с делами на первое время, все немного устаканится, пойдет на прием и обсудит свою проблему.

Она прекрасно понимала, что Дима… он ее мужчина, и только ее. Другого в ее жизни никогда не будет, и она сама никого другого рядом не хочет. Ее воротит, стоит только подумать, что не Димины руки могут прикоснуться к ее коже, что чужие губы могут поцеловать. Сразу становилось противно и от самой себя, и от ситуации в целом.

Но также Таня прекрасно осознала, что мало этих чувств, нужно доверие, нужно понимание и какое-то общее решение для них, чтобы быть вместе. И пока она такого решения не видела, но очень хотела его найти.

Возможно, через какое-то время она сможет дать Диме то, что он хочет. Только, неизвестно, сколько понадобится времени и будет ли Дима ее ждать.

Он, конечно, сделал смелое заявление, но одно дело говорить это сейчас, а другое года через три или даже больше.

Тем более, что она не молодая, а это риск не только для нее, но и для гипотетического ребенка.

А что, если, после аборта она вообще не сможет родить, что тогда?

Эти вопросы не давали ей покоя! Мешали спать! Мешали нормально работать!

Нужен какой-то консенсус, вариант, который будет устраивать их обоих.

Значит, нужно поскорей разгребать дела, – там было, что разгребать, если уж на то пошло,– и идти на прием к психологу.

Она всю эту неделю работала с контрактом, который еще начинала курировать полгода назад, когда Маришка попросила помощи с английскими коллегами. А поскольку, это англосаксонская правовая семья, и от нашего права есть существенные отличия, то проблем с этим договором было столько, что хоть убейся.

Но все. Итог уже близко.

Танины британские коллеги прислали окончательно принятый договор со всеми поправками и изменениями, которые они вместе прорабатывали эти полгода, в основном общаясь по почте.

И честно, Таня была довольна проделанной работой. И чуточку городилась собой, потому что подготовка такого крупного международного договора в ее карьере была впервые. Но она справилась. Маришка осталась довольной, заказчик с той стороны тоже.

И не сомневаясь, Таня поставила свою подпись еще вчера, чему была неимоверно рада.

Теперь дело за малым. Осталось дождаться приезда западных партнеров для официального подписания, и все. С этим делом будет покончено. На Валентину Ивановну можно положиться, и курирование исполнения пунктов договора будет на ней. А Таня продолжит дальше работать над личной просьбой Маришки. Точнее, просьбой ее «биг босса», но не суть важно.

От новых мыслей в той «темной» куче бумаг, ее отвлёк очередной звонок телефона. Но так как это была Маришка, то она ответила сразу.

– Да, моя дорогая!

– Ты ж моя стервочка, мстительная подруга! Собирайся и дуй ко мне, у нас сегодня будет праздник!

– Какой праздник? – настороженно уточнила.

– Как какой? Будем обмывать твою сладкую месть! Артемка мне фотки показал! Я поражена, но очень тебе благодарна, еще никто так не вступался за мою поруганную честь, честное слово!

– Господи, ты там что, пьяная, что ли?

– Я совсем чуть-чуть, и жду тебя! – немного заплетаясь, выговорила Маришка, – У меня тут есть дорогущая бутылка красного полусладкого, Испания…все как ты любишь. А еще есть домашний самогон и текила. Ты смотри, я ведь могу это все сама выпить, но тебе потом будет стыдно.

– Мне будет стыдно, ты уверена? – Таня уже начала искать свою сумку и блокнот, чтобы оставить Кириллу записку.

– Конечно тебе. Завтра я проснусь, и мне будет очень плохо, а все из-за тебя, потому что, если бы ты со мной разделила эту божественную амброзию, мне было бы не так плохо. Ну, ты поняла, короче, что я хочу тебе сказать. Приезжай, напьемся!

– Илья где?

– Илья скоро будет у бабушки, с ним сейчас Костя, они гулять поехали, а потом я попросила отвезти его к маме. Они только приехали из отпуска, соскучились по малому.

– Мариш, что случилось?

– А разве должно что-то случиться, чтобы я захотела встретиться с тобой? – Таня чувствовала, что Маришка на грани.

– Нет, наверное, но раз у тебя там обнаружился тот самый самогон Вики, то таки что-то случилось.

– Приезжай, а? – жалобно протянула она и всхлипнула, – Мне так хреново, Таня, так хреново.

– Еду! – отрывисто бросила и нажала на отбой.

Быстро набрала девочек на ресепшн и попросила срочно вызвать ей такси, а сама написала записку Кириллу.

Если Маришка в таком состоянии, то они точно напьются в зюзю. И лучше ей, наверное, будет сначала позвонить Кириллу, а потом отключить телефон от греха подальше, а то мало ли на какие подвиги их двоих может потянуть.

ГЛАВА 19

Как и любая другая пьянка, все самое интересное начинается после третьей рюмки, и неважно даже какого именно напитка. Для их компании, из троих умопомрачительно красивых женщин (группа ВИАГРА стоит в сторонке и нервно курит), все началось именно после третьей рюмки самогона. Качественного, хорошего, подаренного с любовью Маришке от крестной матери Ильи. До элитных дорогих напитков: обещанного коллекционного испанского вина и хорошего коньяка, дело пока не дошло. Но, если учитывать скорость, с которой они поглощали спиртное, элитка не за горами. А если и за горами, то не очень высокими.

Когда Таня приехала к дому Маришки и вошла в квартиру, то обнаружила уже почти спокойную, но очень злую саму виновницу «торжества», и Вику Золотареву, тоже злющую, но по другой причине.

Первая была в ярости, но о причине молчала, хотя и срывалась на всхлипы. А после первой рюмашки под закуску с домашними солеными огурцами, производства Любаши, вообще почти заревела белугой, отчего она сама и Вика выпали в такой осадок, что пришлось наливать по новой, чтобы в себя прийти. У Тани, подруга ассоциировалась с железной леди – Маргарет Тэтчер. Всегда идеальна внешне, спокойна, умна и непоколебима. Хоть и прекрасно знала, и видела подругу в ином состоянии, но после смерти новорождённого Тамира она не позволяла себе вот таких истерик.

Такое откровенное проявление чувств, Маришке было несвойственно,– это знала сама Таня, и Вика тоже. Они только переглядывались между собой, но вопросов задавать не спешили. Момент не тот был.

«Золотце» же была не в настроении по другой, но очень простой и понятной, для всех женщин, причине. А звалась она так: Шахов Савелий Петрович, или более прозаично «все мужики – козлы, бабники, кобели и вруны». Вот как-то так.

У каждой из них была причина, чтобы напиться. Что они и делали с упоением и со вкусом.

Таню тянуло на смех и, не сдержавшись, она таки начала смеяться.

– Ты чего? – Вика оторвалась от попытки выловить из трёхлитровой банки, приглянувшийся ей огурец (из банки ведь вкусней, чем с тарелки), – Пьяная уже, что ли?

– Ага, – и икнула, снова прыснув со смеха. Маришка покрутила пальцем у виска, но обе подруги так и смотрели на нее выжидательно, – Да ё-маё, вы представляете, как это со стороны выглядит?

– А-а-а, да, смешно, наверное, – Маришка, наконец, улыбнулась.

– Я не поняла, чего она ржет, – Вика поджала обиженно губы, накрашенные ярко красной помадой,– ей вообще этот цвет удивительно шел,– Тане с новым цветом волос тоже, но на Викиных губах красный коралл выглядел утопически притягательным.

Маришка закатила глаза к потолку и начала пояснять непутевой деве, в чем соль:

– Ты, понимаешь, Золотарева, вот сидят на кухне: глава крупной финансовой компании, глава юридической службы той самой «крупной компании», и кандидат в доктора медицинских наук, и глушат самогон, присланный тебе из украинской глубинки от любимой крестной тети Тони. Как тут не ржать, а?

После, сама не утерпела и начала заливисто хохотать. Вика хмурилась пару секунд, а потом как давай тоже смеяться, чуть со стула не свалилась.

– Боже, видели бы меня мои студенты, вот это была бы им радость, а?! – Золотарева захохотала еще громче, но на стуле таки удержалась, исключительно потому, что уцепилась пальцами за край столешницы.

– Таня, я по глазам вижу, что хочешь что-то выдать, смилуйся, у меня живот от смеха болеть начал.

– У тебя живот болит потому, что гастрит нарисовался,– не ела ж с утра ни фига, а еще кандидат наук называется, кому ты заливаешь?

И в два голоса продолжили Танину крылатую фразу:

– Не учи юриста врать!

В большой кухне снова разразился женский заливистый смех.

– А если серьезно, я не против такой компании и всего прочего, но девицы-красавицы, что у нас с вами такое творится, что нужно срочно снимать стресс, таким образом?

Вопрос задан, отступать некуда. И смех разом прекратился. Только лица у всех стали отрешенными сразу, а глаза утратили блеск напускного веселья. А оно было именно таким.

– Я устала убегать, – вздохнув, созналась Вика, прекратила грызть огурец и отвернулась от них, чтобы не заметили блеснувших слез.

– Ты-то?! – Маришка насмешливо хмыкнула, – Ты ж, как Монте-Кристо, сбежишь, откуда угодно, лишь бы… – и запнулась на последнем слове.

– Ну, – Вика громыхнула требовательно, – Продолжай!

– Прости, я не хотела давить на больное. Но ты ведь и вправду бегаешь постоянно, может уже пора поговорить?

– А ты думаешь, я не пыталась? Не сразу конечно, но приставил ко мне свою охрану и выжидает, что я сдамся! Хрен ему, а не разговоры. Раньше надо было думать.

– Так значит, ты отказалась от приглашения? – Таня смутно помнила, что Вике предложили преподавать за бугром.

– А что мне там делать? От него сбегу, а от себя? От себя куда бежать?

– И то верно, – Таня кивнула, но решила прервать излияния душ,– взваливать на подруг еще и свои сомнения и проблемы она не желала, – Ну что, еще по одной накатим?

Скопировала такой до боли знакомый жест у Саныча, хлопнула в ладони и потерла их друг о друга. Маришка сразу уловила этот момент, поморщилась, но язвить не стала, лишь головой качнула.

Они и накатили.

Выпили и захрустели огурцами. А если учесть, что все трое, после обеда еще ничего существенного не ели, то были уже основательно пьяными, а иначе как объяснить то, что три фурии вытворяли дальше?

Начала все Вика, у нее вообще голос хороший, а когда выпьет так вообще можно заслушаться, очень уж душевно поет.

– Щас спою! – проговорила хрипло, и снова все трое легли от смеха, потому что не узнать эту фразу побитого волка, было просто невозможно.

А как отсмеялись, кто-то не слишком умный, не будем показывать кто именно, и смотреть на себя в зеркало, предложил:

– А чего мы дома-то сидим? Дети у нас пристроены, мужей нет, че сидим девчонки? Я танцевать хочу!

И пофиг Тане было, что музыка играла у нее только в голове. Сидя, начала дрыгаться и танцевать. Плавно двигала руками в такт музыке в своей голове, откинула голову, тряхнула волосами, и губы сами улыбнулись окружающим, в лукавой улыбке.

Недолго думая, Маришка помчалась к музыкальному центру в гостиной, а акустика у нее в квартире была шикарная, нажала пару кнопочек на пульте и на всю квартиру загромыхала тягучая сексуальная мелодия и песня, в исполнении Джо Кокера.

Ну что сказать?

А дальше, все трое вошли в такой раж, что наутро, очнувшись в одной постели без одежды, но в белье (слава тебе, господи!), не могли вспомнить, при каких таких обстоятельствах, они оказались в таком положении, и почему Таня не помнит ничего, после того, как они начали танцевать у Маришки дома. А как пытается сообразить, голова начинает трещать с такой силой, что Таня со стоном валилась обратно на подушки, чудом не задев, при этом, лежащую рядом и тихонько подвывающую Вику.

Но запах, до боли знакомого «Фаренгейта» на волосах, кое-что в сознании всколыхнул.

****

Дима был удивлен.

Нет не так.

Дима был сражен, поражен от самого сердца и до печёнки.

Жизнь его к такому не готовила, однозначно.

Но утром он насладится своим триумфом и бесспорно увидит все муки совести на прелестном личике его Танюшки, которая в данный момент отрывалась на всю катушку в компании таких же чокнутых на всю башку, безусловно, очень красивых и очень пьяных женщин.

Каким таким ветром их занесло, в этот чертов клуб, он не знал, и знать не хотел. Пока он просто наслаждался зрелищем трех танцующих тел, из которых для себя выделял только одну единственную женщину. В черном деловом костюме,– брюки ладно обтягивали её стройные ножки и подтянутую попу,– так что, не только у него в штанах тесно стало; в жакете, который явно не подразумевал под собой наличия блузы или рубашки. Вот тут его бомбануло, пришлось в барную стойку вцепиться со всех сил, иначе он за себя не ручался.

Никогда в своей жизни он не видел Таню такой, только не за порогом спальни.

Раскрепощенная, откровенно сексуальная, соблазняющая, каждым своим движением, в танце.

Она его с ума сводила, но пока он держался и не желал портить ей удовольствие, а то, что Таня получает удовольствие от своих действий, он даже не сомневался.

Видел легкую полуулыбку на губах, довольную и счастливую. Чувствовал в каждом движении ее бедер и рук, это довольство собой и ситуацией…

Два часа назад ему позвонил Шах.

Вот чего никогда не ждал, так это именно такого звонка.

И в двух словах обрисовал ситуацию.

Его женщина, а таковой он считал вторую блондинку в компании, Вику Золотареву, – если Дима ничего не попутал,– свинтила, каким-то образом, от своей охраны и направилась к закадычной подружке, Маришке. Шах дураков не держит, так что вскоре, приставленная охрана нашла свой объект и заняла наблюдательную позицию возле дома. Туда же подтянулась и Таня.

Вот тогда Шах ему и позвонил.

Когда в одном месте собираются разозленные бабы,– быть беде.

Мужик оказался прав.

Дима подъехал уже в сам клуб после того, как Шах ему снова позвонил и сообщил, что эти трое сели в такси, и сели с трудом. Пьяные и веселые.

Приехали дамочки в ночной клуб и начали зажигать не по-детски.

Сам Шах появиться тут не мог, а ему очень бы хотелось, но в силу своей одиозной личности и крутого нрава, решил воздержаться и не шокировать хозяина данного «притона», семейными разборками, так что вся ответственность была на Диме.

Дима, важностью момента, проникся. На глаза троице не попадался. Сидел возле бара и наблюдал, как отплясывают эти… он слово не смог подобрать, чтобы было прилично и не обидно.

Охрана, в количестве шестерых незаметных парней, но все при оружии, тихо-мирно распределились по периметру и бдительно наблюдали за этой катавасией или вакханалией на танцполе.

С каждой минутой, ему все трудней было себя сдержать и не начать бить рожи всем сосункам, которые без сомнения пялили свои бесстыжие глаза на его женщину.

Он даже порыкивал, время от времени, из-за чего бармен обходил его стороной, только подливал крепкий кофе, когда Дима на него злой требовательный взгляд бросал.

Немыслимо просто.

Он весь кипел внутри, хотя и не мог не признать, что почувствовал желание взять эту чертовку в ближайшей подсобке и наглядно ей продемонстрировать, как такие вот «танцы» влияют на мужчин всех возрастов и национальностей. Резко войти в нее и, наконец, успокоиться, почувствовать всем телом, что только его, и никого больше.

Но заставлял себя сидеть и цедить ненавистный уже кофе, и смотреть, как мастерски эти трое танцуют, но при этом не подпускают к себе никого из навязчивых кавалеров.

У него мозги просто отказались что-то понимать и анализировать.

Дима завис.

Смотрел на Таню и не мог взгляд оторвать.

Не знал, сколько времени прошло, но, когда Маришка, чуть пошатываясь, направилась к бару, ему пришлось отвернуться в другую сторону, иначе беде быть точно. Напряжение сковало все тело, внутри замерло сердце. Заметит его, поднимет крик и все…тю-тю всем его планам на Танино «моральное разложение личности» …

– Три текилы, будьте добры! – он уловил ее тяжелое дыхание, немного севший хриплый голос, будто она не танцевала, а песни орала во всю глотку.

Когда он об этом подумал… сглазил в общем. Идиот.

Через минуты две, остальные барышни присоединились к Маришке.

– Фу-х, вспомнили молодость, но я что-то подустала. Не могу столько на каблуках отплясывать, ноги болят, – его Таня тоже дышала тяжело, но говорила с видимым сожалением. И вот ему крайне интересно: это какую такую молодость она вспомнила?

– Так ты разувайся, сразу легче станет! – Золотарева хмыкнула и загромыхала стопками, – ну что, за нас, хороших?!

– За нас прекрасных, умных, красивых, привлекательных! – Таня засмеялась, перечисляя характеристики, и он готов был подписаться под каждым ее словом. Все так!

– Домой хочу, – вдруг после паузы проговорила Маришка, – мне не двадцать, реально ноги уже гудят.

– Так в чем проблема? Допиваем и потопали домой, – снова Таня заговорила.

Он не видел и не мог услышать, из-за музыки, выпили они или нет, но так понял, что да, краем глаза увидел, как уже знакомая, до оскомины в зубах, охрана сдвинулась с места и потихоньку начала двигаться к выходу, а значит, красавицы выпили и двинулись на выход.

Он быстро расплатился за свой кофе и следом поспешил за своими дамами, правда не сердца, но все равно его дамами, и успел отправить короткую смс-ку Шаху, что все живы, здоровы и без приключений направились к дому. Хотя и был уверен, что охрана держит его в курсе ситуации.

Вот зря, зря он так подумал и написал. Сглазил же. Вот как есть, сглазил.

Эти три чокнутые не стали вызывать такси, отказались садиться в две машины сопровождения.

Они поступили гораздо лучше, – это взгляд с их стороны, и хуже, – это с его стороны.

У него возник большой вопрос. Как можно было запихнуть бутылку вина в не слишком большую дамскую сумку и умудриться ее не разбить, если вспомнить все их танцевальные этюды несколько минут назад?

Пьяные в зюзю дамы остановились посередине парка, в который маршировали добрые десять минут, в кольце охраны, против которой даже пикнуть не посмели, или просто не обращали на нее внимания. Второе более вероятно. Его, идущего чуть позади, вообще или не замечали, или просто игнорировали, хрен поймешь, что именно. Но эти красавицы остановились и стали кружком, сплотившись. Шабаш ведьм, не иначе!

Он уж было решил: сейчас кто-то из них, как фокусник из шляпы, достанет штопор из сумочки, но…

Мать его за ногу, вот чего он еще не знает о своей Тане?

Где вот только научилась так вино открывать?

Охренеть!

Аккуратно, но сильно стучала центром ладони по дну бутылки и, через, каких-то пару минут, пробка вылезла из горлышка настолько, что Таня своими проворными ручками спокойненько ее вытащила и сделала первой глоток, прямо из бутылки.

Товарищи, занавес!

Сказать, что у него глаза на лоб полезли…это ничего не сказать.

За вечер у него столько вопросов появилось, что прям, завались.

– Мм-м, слушай, вкусно! – Таня причмокнула губами, и дала бутылку Маришке, – Где ты такое взяла? Мне парочку бутылок вина себе в личное пользование нужно.

– Где взяла, там больше нет, места знать надо, – Маришка тоже пригубила, но не с таким удовольствием, как Таня, – Вкусно, конечно, но я больше текилу люблю.

– Вика, слышишь, она больше текилу любит. Может, пошлем твоих архаровцев за текилой?

– Перебьется, еще они только за текилой среди ночи не бегали, – последняя хмыкнула, но вино также пила из бутылки, правда, ей оно понравилось больше, чем Маришке.

Таня, пока ждала своей очереди сделать очередной глоток вкусного вина, зачем-то нагнулась. В темноте было не разобрать, но, когда красавицы двинулись дальше и попали под свет уличного фонаря, он заметил в левой руке Татьяны пару черных лакированных босоножек на высоченном каблуке, а сама она шлепала по асфальту босиком.

– Лепота, – протянула со вкусом, после очередного глотка.

Дамы застыли, посмотрели на ее босые ступни, перевели взгляд на расплывшуюся на мордашке блаженную улыбку, и ринулись тоже разуваться.

– На, подержи! – Вика сунула бутылку одному из охранников, – Не вздумай пить, а то туфлей огрею.

Выдала строгий наказ и в тот же миг скинула туфли, в темном пустом парке раздался слаженный стон удовольствия.

Дима даже застыл в удивлении, хотя за этот вечер мог бы уже и привыкнуть.

Хорошо, что погода позволяла шастать им босяком по асфальту, он еще не до конца остыл к ночи.

Дальше они шли молча, но недолго. Видимо, наслаждались удовольствием от прогулки и вина.

А вот потом вдруг раздался хохот, он не мог слышать, о чем они там шушукались, немного отстал от них, но когда послышалась грозная команда, у него сердце остановилось и еле сдержался, чтобы не начать ржать, как придурок:

– Песню запевай!

Их точно загребут за нарушение порядка, ей-богу, загребет какой-нибудь проезжающий патруль.

«Зеленою весной под старою сосной,

С любимою Ванюша прощается.

Кольчугой он звенит и нежно говорит:

«Не плачь, не плачь, Маруся, красавица…"»

Три женских голоса начали петь, радостно смеясь и, размахивая руками.

«Маруся, молчит и слезы льет.

От грусти, болит душа ее.

Кап-кап-кап – из ясных глаз Маруси

Капают слезы на копье.»

Три женщины начали нестройно маршировать и каждая с разной ноги, голосовой диапазон увеличивался с каждой спетой строчкой и все меньше это походило на пение.

«Кап-кап-кап – из ясных глаз Маруси,

Капают – горькие,

Капают, кап, кап, капают прямо на копье!»

А дальше началось самое страшное. Он об этой особенности Тани знал, и уже был морально готов, но вот мужики из охраны в удивлении рты открыли.

Ну, кто ж мог ожидать, что выйдет как в кино?

Таня могла говорить грубым мужским хриплым басом, если у нее возникало желание подурачиться, а сейчас еще и запела.

Дима держался из последних сил, чтобы не начать смеяться с этой гоп-компании. Вот, честное слово, кому-то утром будет очень стыдно. И он постарается, и в красках перескажет этим пьянчужкам, что они вытворяли.

Но, конечно, на этой песне дамы остановиться не пожелали.

Пока они прошли весь парк и прикончили ту самую бутылку вина, все белки в округе, он и охрана, успели познакомиться с творчеством Григория Лепса и его песней, про рюмку водки, – но, и это было не самое страшное.

Девчонки вышли к дороге, а в предрассветный час машин было не так уж много, что Диму обрадовало, иначе без мордобоя эта ночь точно бы не закончилась. Дураков много, а у него воля слабая. И терпение на ладан дышало.

Так вот, возвращаясь к репертуару этих пьяных красавиц.

Дальше была монументальная песня, посвященная «Свободе» и группе «Ария», в исполнении дурного голоса Виктории Золотарёвой.

Еще все трое исполнили, путаясь конечно в словах, но зато душевно и красиво, песню «Любэ» «Только мы с конем…»

Вот именно после нее он перестал удивляться. Зря!

Голоса у всех уже были хриплые, орали они, никого вокруг не жалея и, в первую очередь, себя.

Ему искренне было жаль охрану.

Им же рядом пришлось идти с каменными мордами. Он то хоть себе мог позволить тихонько ржать, зажимая рот руками, а они то нет. Бедняги.

Более идиотской ситуации он себе и представить не мог, честно.

На дороге снова были машины сопровождения, и попытка, туда, затолкать этих ненормальных.

Но, только Золотарева грозно на них глянула, бедные парни отступили и оставили женщин в покое.

Правда, сам Дима уже был на пределе.

Это все, конечно, очень весело, и он многое узнал о Тане, чего раньше и не подозревал даже, но вот устал он знатно, и спать хотелось, ноги гудели от долгой ходьбы, а ему утром еще на стройку надо смотаться, посмотреть, как работы продвигаются.

Но в который раз за этот вечер и ночь, его Татьяна выдала номер.

– Щас спою! – проговорила хриплым мужским голосом, тряхнула волосами, начала кивать головой в такт музыке, которая играла у нее в голове и запела свою любимую песню из детского мультфильма или фильма, фиг поймешь, как правильно обозвать этих «Бурундуков».

Противным писклявым голосом, пародируя бурундуков из кино, Таня заголосила на всю округу, никого не стесняясь и еще пританцовывала, при каждом шаге вперед:

«Заметишь ты вполне, издалека -

Сырные шарики,

Это страсть моя,

Все без исключения,

взрослые и маленькие,

Все любят шарики,

сырные шарики…»

Таня остановилась, и начала танцевать, Маришка и Вика хлопали ей в такт и смеялись радостно.

«а-а- а- а

Девочки мальчики,

оближешь пальчики,

а- а- а- а

Страсть мояяяя…»

Последний аккорд и нота,– Таня безбожно, но очень картинно и красиво бухнулась на колени и раскинула руки в сторону. При этом на, наверняка, испорченный костюм ей было абсолютно плевать.

Дима не сдержался, согнулся от смеха, привлекая тем самым внимание пьяных дам к себе, и услышал удивленное и возмущенное одновременно:

– Дима! Ты что здесь делаешь?

Он не успел себя остановить, стремительно подошел к ней, сильно обнял и поцеловал в губы, чувствуя своим языком привкус сладкого вина на ее губах.

– А я тут мимо проходил. Иду, значит, и слышу знакомые голоса впереди, решил вас догнать.

– Врешь и не краснеешь, Дима, – она в его руках вся поплыла.

– Вру, – кивнул, – И совсем не краснею.

Подхватил ее на руки и понес к машине сопровождения, парням кивнул в сторону остолбеневших остальных дам:

– Че встали то? Запихивайте их в машину, пока не очухались, а то до утра будем по городу шататься.

Мужики оказались понятливые и быстро растолкали свои объекты охраны по машинам.

Так он оказался на заднем сидении, с Таней на руках, и пьяной, привалившийся к нему Маришкой, а вот Золотареву затолкали в другую машину, и что-то ему подсказывало, что там, в машине ее поджидал, один небезызвестный ему, господин Шах.

На этом, можно сказать, приключения закончились, потому что дамочки вырубились через минуту и спали мертвецким сном.

Ехать им недолго, но он и сам успел разомлеть от тепла, исходящего от прижатого к нему тела Тани. И таки не сдержался, прижался лицом к ее макушке и просто дышал, вспоминал это ощущение ее запаха на себе, наслаждался этим мгновением спокойствия и тишины.

Но, как оказалось, Таня не спала, просто затаилась.

В какой-то момент все ее тело вмиг напряглось и застыло, будто она ждала чего-то от него. Дима молчал, не хотел нарушать этот хрупкий и удивительный момент спокойствия между ними.

Таня вдруг подняла голову к нему выше и заглянула в лицо, и он мог поклясться, что никакой пьяной она не была. Зеленые глаза были удивительно серьезными и сосредоточенными.

Она аккуратно высвободила свою руку из его ладоней, и прижала ту к его лицу.

– Небритый, – тихо заметила, но так и не убрала своей теплой ладони от его лица. А он не удержался, прижался крепче, потерся о ее нежную кожу.

– На дворе уже светает, вот и отросло, – прижал своей ладонью ее руку к себе еще крепче, еще ближе, кожа к коже, но ему мало. Мало этого ощущения.

И по ее чуть открытым губам, взволнованному дыханию, понял, что и ей мало этой ласки.

– Почему ты такая, Таня? Почему?

– Какая такая? – после его слов она насторожилась, и снова замерла, как лань, перед тем как сорваться с места от своего охотника.

Не хотел, не осознавал, но руки на чистом рефлексе стиснули ее со всей силы, чтобы не убежала. На ходу из машины не сиганет, но мало ли?!

– Вот такая, – заправил локон, упавший ей на лицо, – Такая моя, единственная, любимая, и такая упрямая, а?

– Не знаю, Дима, вот такой выросла. А ты?

– Что я?

– Почему ты такой?

– Какой? – переспросил требовательно, а сам замер в ожидании. И, кажется, весь мир остановился вместе с ним.

Она приподнялась, и теперь их лица были на одном уровне. Глаза в глаза. Губы к губам.

Воздух в машине вдруг стал разряженным и слишком жарким.

У него дыхание перехватило от ее жаркого взгляда, а Таня, не будь она все же немного пьяная, так бы и не решилась к нему прикоснуться. Но она была пьяная, поэтому, облизнув губы, наклонилась к нему, убирая между ними всякое расстояние. И застонала, когда он ей с жаром ответил.

Смял ее губы. Рыкнул на нее, чтобы не мешала ему своей инициативой. И с упоением начал облизывать ее губы, слегка покусывая, пить ее дыхание, наслаждаться сладким привкусом вина. Но Таня, не была бы его, если бы спасовала, и уже он еле сдерживал дрожь собственного тела и рокочущий внутри стон, от ее проворного натиска требовательных губ и языка.

Откуда нашел в себе силы отстраниться?! Не знал ответа, но если бы не прекратил ее так откровенно целовать, и мять руками нежную кожу под жакетом, то, та единственная пуговица на нем их бы не спасла.

– Какой такой, любимая? Ты не ответила.

Зеленые глаза были затуманены страстью, и реальность плохо осознавали, но Таня сморгнула это наваждение, глубже вздохнула.

– Почему я без тебя не могу спать? Почему мне без тебя трудно дышать? – она шептала ему в шею, и он не мог понять, отчего его начало колотить, от этого жеста или от ее слов? – Почему, несмотря на все, я умираю при мысли, что ты больше не мой? Почему ты такой, Дима?

Она не требовала от него ответа, скорей просто риторически спрашивала, да и ответа у него не было. Сам не знал, за что ему досталась такая женщина.

Только снова обнял ее, его уже не останавливали зрители в машине. Руки забрались под жакет, обхватили тонкую талию и замерли.

Он грелся о тепло ее кожи. Впитывал давно забытое ощущение.

Этот момент,– он был прекрасен. Невероятно прекрасен. Он, после очень долгой дороги, наконец-то, вернулся домой,– вот что за чувство горело в душе и грело ладони.

Таня тихо вздохнула и повалилась на него. Расплавилась в его объятиях.

Не заметил, как приехали.

А вот, как Дима и остальные вытаскивали эти полумертвые тела из машины, и тащили в квартиру Маришки,– это было эпично.

Похватали на руки этих красавиц, а про обувь как-то все забыли.

Пришлось шарить по полу машины в поисках туфлей и босоножек, сумочек и телефонов.

Домработница Мариши встретила эту честную компанию охами-вздохами, причитаниями и смехом.

Короче, они благополучно сгрузили сие тела на огромную кровать, и оставили хлопочущую домработницу избавлять этих красавиц от одежды.

Последним, свою ношу заносил Сава, но был при этом настолько довольным, что Дима, молча, его, в дверях пропустил вперед, и не спешил задавать какие-либо вопросы. Да и после, тоже, тот настолько быстро ретировался со своими ребятами на улицу, что смысла не было что-то спрашивать. Будто сам Дима не кайфовал от того, что держал свою женщину в руках, чувствовал, как она тихо дышит ему в шею, ощущал, как бьётся ее сердце.

Шаха он понимал прекрасно.

Дима в последний раз заглянул в спальню, поправил на Тане одеяло и убрал светлые пряди волос с лица. Поцеловал в лоб и ушел.

Ему еще домой ехать и поспать хотя бы часок, но эту ночь он не забудет никогда. Не потому, что ему было ужасно весело или еще что-то в этом роде.

Просто, он впервые видел Таню такой, откровенно счастливой, потому и запомнит эту ночь.

Ему есть к чему стремиться.

А еще он понял, что не отступит, что бы она не пыталась ему доказать и сказать, потому что видел в ее глазах любовь и страсть к нему, к Диме. И ее слова, пусть она не вспомнит их завтра, но, произнесенного вслух, обратно не воротишь, так что…

Видел, и успел прочувствовать в том мимолетном поцелуе: верит она ему, просто боится.

Иначе бы не подпустила его к себе, даже в таком сильном состоянии опьянения.

А, значит, он будет наступать в самое ближайшее время.

Хватит, намучились уже!

ГЛАВА 20

– Как ты мог так поступить со мной? Опозорил меня перед всем обществом! – на этом моменте, Диме полагалось начать извиняться, – Я просто не понимаю? Она такая прекрасная девочка: умная, молодая, красивая. А ты вел себя, как бесчувственный чурбан! Ты на нее даже не смотрел! Дима! Ты меня, вообще, слушаешь?!

– Да, мама, тебя трудно не услышать, когда ты так кричишь, – он тяжело вздохнул, стараясь скрыть свое раздражение на мать. Обижать ее он никогда не хотел, но порой становилось тяжело сдерживать себя, особенно вот в такие моменты.

– Я кричу? Я еще даже не начинала! Боже, кого я воспитала?! Ты не джентльмен, ты бессовестный мужлан! Довел девочку до слез.

Диму изрядно утомил весь этот разговор. И упоминание этих самых девичьих слез,– наигранных, неправдоподобных. Девочке еще многому предстоит научиться, чтобы она могла манипулировать мужчинами, при помощи своего милого личика. Пока не хватает сноровки, но Дима был уверен, что только пока. Под руководством его матери, и остальных великосветских дам, эта пигалица научится всему, что необходимо для жизни.

Мама,– он еще разберется, как она нашла его, приехала в его новый дом, и все для того, чтобы как следует прополоскать ему мозги из-за прошедшего вечера.

Он прибыл сюда, чтобы принять стадию отделочных работ, а рабочие с дизайнерами начали уже обставлять все, как он хотел. И еще сюда же должен скоро приехать Кирилл и «заценить» будущее семейное гнездышко.

– Мама, мы живем в двадцать первом веке, в России, а не в колониальной Америке! И прекрати меня воспитывать. Я тебя просил не знакомить меня с дочерями собственных «подруг». Мне это не интересно. Все эти уловки «милых» девушек срабатывают на молодых парнях, а мне нужна жена. Моя!

– Что значит, не интересно? Это как понимать? Ты мой сын, ты еще можешь жениться, родить детей. Ты, после…этой…ты сам не свой, я волнуюсь, – женщина не стеснялась в выражении своих эмоций, и ее мимика была красноречивей всяких нелицеприятных слов.

– Можешь не беспокоиться, я женюсь! – язвительно протянул он, глядя в упор на мать, – И у «этой» есть имя, мама. Мою женщину зовут Татьяна, думаю давно пора смириться с моим выбором и прекратить весь этот великосветский балаган.

– Это не балаган. Наша семья занимает определенное положение в обществе. Что люди подумают о тебе, когда ты на женщин даже не смотришь? Сейчас такие нравы, милый, что люди уже ничему не удивляются, и в Европе, возможно, отнеслись бы с понимаем, но не здесь. Тебя неправильно поймут…

Мать делала вид, что просто не слышит, о чём он ей говорит, и о ком. С возрастом она стала очень заносчивой, но не перестала быть его матерью, Дима это понимал, но принять такую позицию не мог.

– Я не смотрю на них потому, что моей женщины в тот момент не было рядом со мной.

– Прекрати! Прекрати ее так называть! Вы в разводе, мой дорогой, она уехала. Бросила тебя! – специально выделила последнюю фразу, пытаясь его задеть.

– И правильно сделала, что бросила! Я свой урок усвоил так же, как и она свой. А развод… Как развелись, так и поженимся.

Дима понимал, что выбрал неправильный тон для такого разговора, но мать его основательно вывела из себя, вчерашним вечером, и решила продолжить сегодняшним утром.

Из-за всех этих «светских» сватовских ужинов, он не успел толком поиздеваться над Таней. Он даже позвонить ей не успел. Сначала работа, потом ездил на объекты, а потом его слезно умоляла мать составить ей компанию на званом вечере.

На самом деле, эта девушка была, и в самом деле прелестна. Но годилась ему в дочери, потому что была ровесницей Кирилла.

Дима смиренно вытерпел весь вечер возле матери, а потом уехал домой отсыпаться. Только перебросился парой слов с Кириллом по дороге. Выяснил, что Таня полдня провела на работе, а потом в гостинице в кровати, в обнимку с аспирином и графином холодной водички.

И вот утро. Оно должно было стать прекрасным, поднять настроение.

Но мама… Он любил ее, любил, как сын любит свою маму, но с возрастом она стала еще более зацикленной на всех этих «светских» раутах, ужинах, обедах, и мнении ее «подруг», таких же, как она сама. И, что самое интересное, никого из них не интересовал бизнес, наличие любовниц у собственных мужей. Они жили другими категориями и постоянно мерялись величиной своего влияния в обществе. Занимались благотворительностью, устраивали светские рауты, выставки, вечера театралов и всякую подобную чушь.

Один пафос, показуха и ни капли чего-то искреннего, или же просто правдивого. Безусловно, такие люди умели собирать деньги на благотворительность для различных фондов, и просто помощи кому-то. Но, не более. Зачастую, такие «милые» дамы в возрасте, даже не знали, кому и зачем они помогают…

– Что значит, поженимся? Ты… ты… снова, но она, – Дима бросил на мать очень недобрый взгляд, и женщина тут же исправилась, – Но Татьяна, она не хочет детей, ты сам говорил. Ты оставишь нас, с отцом, без внуков?! Как ты можешь так поступать с нами?

– Мама, мама, – он покачал головой, и направился к входной двери, намереваясь отправить маму, домой, – Мне не шестнадцать, и вмешиваться в свою семью я никому не позволю. А внуки,– я познакомлю тебя с твоим внуком, но не уверен, что ты к этому готова и будешь вести себя, как подобает.

– Ты окончательно сошел с ума! Какой внук? – женщина покраснела, и вскричала разъярённой фурией, – Ты соображаешь, что ты говоришь? Какой внук?

Дима тяжело вздохнул, и хотел уже начать объяснять, но его прервали.

– Речь идет, видимо, обо мне. – Кирилл стоял возле открытой двери и переводил встревоженный взгляд с отца на бабушку, но пытался свой детский страх спрятать за широкой улыбкой, – Добрый день.

– Д-д-добрый, – Лидия Петровна кивнула, и вопросительно взглянула на сына.

– Мама, я не так хотел все это сделать, но…уж как есть. – Дима подошел к Кириллу, ободряюще сжал его плечо и подтолкнул его вперед, к своей матери, – Мама, знакомься – это Кирилл, мой и Танин сын, Кирилл – это твоя бабушка, Лидия Петровна. С дедушкой познакомишься в другой раз, но боюсь, что произойдет это очень скоро.

– Очень приятно, Лидия Петровна, папа много рассказывал о Вас.

– Сомнительно, что это были лицеприятные вещи, молодой человек,– мой сын порой бывает очень груб и поспешен в своих решениях.

Ее намек был понят одинаково всеми присутствующими. Кирилл сделал вид, что эту колкость не заметил, Дима же недовольно скривился, но промолчал и обратил все свое внимание на сына.

– Ты можешь пройтись, посмотреть и выбрать комнату на втором этаже, а я пока провожу ТВОЮ бабушку.

Кирилл кивнул и направился к лестнице, лицо его ничего не выражало, но Дима сам чувствовал себя, как оплеванным после слов матери, а уж каково ребенку он и представить себя боялся.

– Прежде, чем ты начнешь читать мне мораль и высказывать свою мнение относительно всего, выслушай. Этот парень мне очень дорог, это мой человек. Мой! И я никому не позволю его обижать, даже тебе. Я дам ему свою фамилию, и вновь женюсь на его матери. Потому что мы одна семья. Да, у нас проблемы, но все они ничто, по сравнению с тем, что я ощущаю, когда представляю их рядом с собой в этом доме. Таня может тебе не нравиться, я и не прошу ее любить. Но мама, страданий с нее достаточно, так же, как и с Кирилла. И, если ты не намерена сдерживать все свои аристократические замашки, значит, я ограничу любое наше общение. Свою семью я буду защищать, даже от тебя.

Она молча смотрела на него, и смотрела так, будто не узнавала в этом мужчине собственного сына.

– Ты совершаешь огромную ошибку, Дима, огромную. И отец не даст согласия на все это.

– А мне не нужно его согласие, мам, я глава компании и вы оба зависите от меня. И если я решу, что моим наследником станет мой сын, значит, он им станет. Вопрос свадьбы и усыновления обсуждению не подлежит. Вы можете или принять, или не принять. Но, мне почему-то кажется, что против только ты. Хотя, я не понимаю с чего вдруг. Ты не хочешь мне счастья?

– Хочу, конечно, хочу. Но Таня… она ведь тебе не подходит, ты с ней становишься просто неуправляемым.

– То есть не делаю то, что тебе хочется?! Потому что мне не нужны, в моей постели, дочери твоих «подруг», так? Они, несмотря на то, что молодые и прелестные, видят за моей спиной огромный мешок с деньгами, и уже мысленно примеряют вес этого мешка на свои хрупкие плечи. Такого счастья ты желаешь мне?

– У человека твоего положения должна быть любовница. В этом нет ничего постыдного. Женись на Марии, а Таня, если без нее тебе свет не мил, пусть будет любовницей.

– Ты невыносима! Просто невыносима. Мне интересно: заведи любовницу отец, когда вы были женаты, это тоже было бы «не постыдно»?!

– При чем тут я и твой отец?

– Правильно, не при чем. Но, и мой ребенок, и моя жена тоже не при чем. Я последний раз тебя прошу: воздерживаться, впредь, в высказываниях….

– Продолжай, что же ты замолчал?! Иначе, что?

– Мне кажется, ты стала чувствовать какую-то вседозволенность в действиях и словах? Будто твое авторитетное мнение – это последняя инстанция истины в мире?! Ты не много на себя берешь? У тебя есть какая-то доля власти и значимости в обществе, потому что ты выскочила замуж за перспективного человека. Ты не отказываешь себе ни в чём, потому что и отец, в свое время, и я сейчас, пашу как проклятый. Ты никогда не работала, а была всего лишь женой богатого человека. И если, чтобы приструнить твой язык, мне потребуется урезать тебе бюджет, я так и сделаю.

– Об этом я и говорю: ты становишься невыносимым рядом с этой…с этой хабалкой. Она ведьма!

Дима рассмеялся заявлению матери и отвернулся от нее, качая головой, посмотрел на лестницу и убедился, что Кирилл не занят подслушиванием их беседы, и только тогда ответил:

– Даже если и ведьма, я этому безумно рад. Потому что она делает меня счастливым, и добровольно отказываться от своей семьи в угоду тебе, а потом встречать старость как отец в полном одиночестве, я не хочу и не буду.

– Делай, что хочешь, но потом не говори, что я тебе не предупреждала. Эта женщина не сделает тебя счастливым, сынок, помяни мое слово.

Чего у матери не отнять, так это царственной походки и поворота головы. А еще взгляд. Она бывает, как посмотрит, сразу ощущаешь себя холопом на пути у человека с голубой кровью.

Мама чинно прошествовала мимо него,– ни взглядом, ни словом, не выразив свое отношение к чему бы то ни было.

Мать-королева в изгнании, так могла бы называться подобная картина.

Откуда в ней это взялось, и отец не знает, просто мужчины принимали ее такой, какая она есть, но до поры до времени. И эта пора наступила сейчас. Никто не должен терпеть ее заносчивый высокомерный характер, и уж тем более этого не должен делать Кирилл.

– Ну, как тебе?

Дима нашел сына в одной из комнат. Он был немного грустным и задумчивым. Похоже, с матерью, они несколько громко выясняли отношения.

– Думаю, не стоит тебе называть эту женщину моей бабушкой, кажется, у нее руки начинают «чесаться», когда она представляет себя бабушкой такого взрослого внука.

– Да, ты прав. Она немного эксцентрична и слишком любит строить из себя представителя аристократии, но, в сущности, неплохая женщина.

– Я понимаю, но лучше воздержаться…во благо, так сказать.

Дима мог лишь согласиться, ведь по своей сути Кирилл был абсолютно прав.

– Привез?

– Это было нелегко, но они вовремя решили оторваться по полной, теперь она и не вспомнит, где могла его оставить, – парень вытащил из своего рюкзака маленькую синюю книжечку. Недели две у тебя еще есть, в ближайшее время он ей все равно не понадобится.

– Думаешь, зря я все так делаю?

– Нет, наоборот.

– Саныч не звонил?

– Я ему звонил, как раз через две недели они планируют приехать.

– Надо успеть. Здесь-то они точно все успеют сделать, а вот со всем остальным?!

– У тебя есть я, Маришка, Олег на днях обещал быть, и еще дядя Артём, – но, это, если тебе надо все устроить за два-три дня…тогда можно просить и его. А так…у меня только один вопрос, что с платьем делать? Там же есть, наверное, какие-то мерки или как их там? Белое, да?

***

У Кирилла было тяжело на душе после этого то ли разговора, то ли ссоры, между отцом и Лидией Петровной. Меньше всего он хотел, чтобы кто-то из-за него ссорился, но эта женщина определенно не входит в рамки понятия «бабушка», и если уж быть откровенным с самим собой, то напугала она его до чёртиков.

Когда ему было пять, то мама рассказывала перед сном сказки. Он вообще, в том возрасте, эти всякие истории не очень любил, ему было интересней смотреть мультики про роботов, войнушку и все такое.

Но Лиля хотела, чтобы у него был режим сна и отдыха, поэтому маме пришлось думать и выкручиваться, как бы так уложить его спать, чтобы, при этом, у него не случалось истерик по поводу недосмотренного мультфильма. Да, достаточно постыдная страница в его биографии, плаксой он был жутким.

Так вот…. Мама выключала в комнате свет, зашторивала окна, он укладывался в постель и ждал, пока мама проверит замки, оставит свет в прихожей для Лили, а сама потом ляжет, рядом с ним на кровати, поверх одеяла. Кирилл, как сейчас помнил ту самую первую ночь, когда они вот так вдвоём лежали в темноте: она тихим голосом рассказывала ему легенды о могучем Боге Севера – Торе, а он слушал и отказывался засыпать, боролся со сном, как только мог, чтобы продлить мгновение радости и счастья.

Он помнил ту сказку, а еще помнил, что высунул из-под одеяла свою ладошку и крепко вцепился в руку мамы. Зачем? И сам не знал, просто ему важно было это сделать, вот и держал так крепко, как мог, хотя сейчас подозревает, что тогда мог и причинить ненароком ей боль.

У мамы были не сказки, у нее были удивительные истории. О Богах, о магах, неведомых краях, пиратах и благородных разбойниках.

Повзрослев, он узнал в этих ночных сказках историю «Гарри Поттера», «Властелина Колец», и даже «Матрицу». Она как-то удивительно могла превратить любой, увиденный ею фильм или прочитанную книгу, в историю для него, перед сном.

Не было традиционной Бабы Яги, Золушки и так далее.

Лидия Петровна…показалась ему сейчас именно злой героиней из традиционных сказок, которая способна подпортить жизнь всем героям, но они в любом случае будут счастливы.

Только реальная жизнь ни разу не сказка…по крайне мере не всегда.

Не мог понять, чем же она его напугала так?

Миловидная женщина в возрасте, но следящая за собой, красивая, элегантно одетая и, держащая себя, как королева английская, не меньше. Что заставило его поджилки трястись?!

Холодный и полный презрения взгляд, который он мимолетно поймал? Или затаённую злость и даже, пожалуй, ненависть?

Да, он видел уже такой взгляд. Давно. Кажется, в прошлой жизни. У Лили.

– Ты в порядке? – отец бросил на него хмурый взгляд, – Выкинь из головы все, что успел надумать. Моя мама, она живет в выдуманном мире, где ее никто не может ослушаться. А в реальности, все не так, вот она и злится.

– Она твоя мама, – просто ответил, хоть ему заорать хотелось и выпросить у отца обещание, что никто и никогда не сможет разрушить их семью и их связь. Но молчал. В груди так потяжелело, что было трудно дышать, а мысли путались. И он предпочел молчать.

А еще ему дико хотелось к маме. Чтобы она, как в детстве лежала рядом с ним, держала за руку и рассказывала свои истории. А потом гладила по вихрастой макушке и прежде, чем уйти, целовала его в лоб, а потом еще с минуту стояла над ним и наблюдала за его сном.

Ему всегда казалось, что этим, минутным ожиданием и наблюдением, она охраняет его сон всю ночь, будто оставляла частичку себя, рядом с ним, до новой встречи.

– Кирилл, не воспринимай слова моей мамы близко к сердцу. Она вот такая, какая есть, и ваше общение не будет частым и длительным, только на праздники и все. Я клянусь тебе.

– Она не обидит маму?

– Я ей этого не позволю. У твоей мамы хватает защитников, не переживай.

Отец кивнул в сторону выхода из гостиницы, и Кирилл заметил у входа маму и какого-то мужчину, стоящего к ним спиной.

– Это Олег? Не пойму?

– Если это не Олег, то кажется, твоей матери очень не понравятся мои дальнейшие действия!

Кирилл внимательно посмотрел на отца, и успел уловить в его глазах дикий огонь злости и ревности, заметил сжатые кулаки и, вмиг помрачневшее выражение лица.

– Ты говорил, что она лежит чуть ли не при смерти, а она, видишь, цветёт и пахнет!

– Ты ревнуешь? Маму?

– Конечно, я ревную маму, она красивая, самая привлекательная и соблазнительная! Как я могу не ревновать? Она не считает меня своим мужем и имеет полное право на…. В общем, имеет.

– Мама любит только одного мужчину, и это ты. Остальных она, мне кажется, даже не замечает.

Дима на эти слова сына смог вздохнуть прерывисто, но ему хватило, чтобы красная пелена с глаз сошла, а руки расслабились и разжались.

«Не замечает».

Очень точно подмечено.

Потому что он сам никого вокруг, кроме своей Тани, не замечает, а недуг у них один на двоих, пусть она и не призналась ему в этом, в трезвом состоянии и незамутненном рассудке, но он и так все знал прекрасно.

А минутное помешательство, это всего лишь дурная слабость и ревность. Необоснованная.

Они вдвоём вышли из машины и направились к парочке.

Таня заметила их раньше, и в первое мгновение была счастливой и радостной, но потом что-то в ней переменилось, и глаза ее потемнели и налились гневом,– она начала переводить обеспокоенный взгляд с Димы на сына.

Олег, ничуть не изменившийся за время, что Дима его не видел, тоже обернулся к ним и пытался увидеть то, что так разгневало Татьяну, но не заметил ничего, что могло бы как-то Диме помочь или подсказать.

– Кирюха, а ты все растешь, а? Вот вроде недавно виделись, а ты смотри, опять вымахал, детина ты великовозрастная!

Олег шутливо осуществил захват, и Кирилл оказался притиснутым к нему, без возможности помешать мужчине лохматить и без того лохматую голову. И пока эти двое развлекались, Дима смог немного поговорить с Таней и убедиться, что ему не показалось: что-то в виде Кирилла ее расстроило.

– Что у вас случилось? – она набросилась на него дикой кошкой, шипела слова сквозь зубы.

– У нас все хорошо, а у вас?

– Дима, мне не до шуточек, на нем лица не было, когда вы из машины вышли! Что случилось? Вы поругались?

Дима должен был сказать, как и что произошло, чтобы и самому разобраться, и убедить Кирилла в том, что все, что он себе придумал, а так и произошло, видимо, неправда и правдой никогда не будет.

– Дай нам самим разобраться, пожалуйста.

– Он мой сын, и, если ты или кто-то другой только посмеет….

– Да-да, я понял, ты битой будешь им всем доказывать, как они не правы. Но только не мне. Во-первых, эту биту тебе подарил я, а во-вторых, он и мой сын тоже. И я не меньше твоего беспокоюсь о нем, и тоже готов искалечить любого, кто вздумает ему причинить вред. Но, Таня, он взрослый парень и не надо его опекать сверх меры, если он захочет тебе или мне рассказать, что его так огорчило тогда ладно, а так…

– Дима, я и так все это знаю, – она опустила взгляд на свою обувь, стараясь не смотреть в его глаза, – Просто мне сложно сдерживаться. Когда я была в его возрасте, и младше, никто не считал нужным драться за меня, и я помню, что думала о себе из-за этого чувства никому ненужности. И не хочу, чтобы и он переживал такое.

– У него есть мы, ты и я, а еще Олег, Саныч, у него есть огромная семья и его есть, кому защищать, но нельзя делать это постоянно…

– Потому, что он мужчина? Да, знаю.

Ему невыносима была мысль, что Таня сомневается в себе и в своих силах по воспитанию парня, он видел, как она напряжена и волнуется, и даже не замечает из-за своих волнений, как близко он к ней подошел.

Дима стоял впритык, через тонкую рубашку чувствовал жар, исходящий от нее. Мог чуть глубже вдохнуть и ощутить немного терпкий аромат ее духов и лосьона для тела с грейпфрутом (ее любимый), и ромашковый шампунь.

Таня закусила губу, теребила пальцами край, наброшенного на плечи кардигана, и Дима не выдержал.

Склонился ниже и просто прижался своими губами к ее виску. Глубоко вдохнул и выпустил горячий воздух ей в кожу, и был очень довольным, когда почувствовал, как она вздрогнула всем телом и покрылась мурашками. Подняла на него немного рассеянный взгляд и не успела спрятать свои чувства.

Разве могут они быть порознь, когда сами не замечают, как продолжают друг за друга фразы?

Как неуловимо меняются ориентиры, когда одному стоит увидеть другого?

Правильно! Не могут!

Провел пальцами по ее скуле вниз, коснулся чуть приоткрытых губ и легонько, чтобы не сделать больно, сжал подбородок, заставляя посмотреть прямо ему в глаза.

– Ты прекрасная мать. Ты все делаешь правильно, и я понимаю, как порой, тебе тяжело сдерживаться и не спрятать его от всего мира. Иногда мне хочется сделать то же самое с ним, и с тобой. Если только ты позволишь быть мне рядом. С вами.

Он видел, как ей сделалось страшно от его слов, но и одновременно, сладко. Ощущал дрожь ее тела, потому что его собственное, тоже ловило какой-то кайф от такой близости, болезненной и мимолетной, но все же, они были рядом, и никто не мог оторвать их друг от друга.

Они не заметили, как Кирилл и Олег прекратили шуточную потасовку, и теперь просто стоят, разговаривая, и посматривают в их сторону, с одинаковой завистью в глазах, хотя и вспоминают абсолютно разных женщин.

– Я боюсь, Дима, я очень боюсь ошибиться и сделать нам всем больно. Я больше не переживу.

Она шептала тихо-тихо, чтобы никто в мире не мог услышать об этом ее страхе, и он видел, как ее глаза заблестели от сдерживаемых слез. Ей было страшно, при мысли, что они вновь могут сделать друг другу больно.

Но быть без нее, было невыносимо.

– Я хочу, чтобы ты и Кирилл были рядом, – всегда, каждый день, – он видел, что она хочет ему возразить, и пальцем прижал ее губы, – Нет, послушай. Ты можешь привести мне кучу аргументов, почему нам не надо даже пытаться, я знаю, ты юрист, и хороший, это твоя работа. Но, милая, я тебя люблю и его тоже люблю, и, если он будет моим единственным ребенком, значит пусть так. Подумай, только подумай, как мы можем быть счастливы все вместе, просто подумай, представь. Каждое утро вместе, каждый день. Семейные завтраки со спешкой, потому что кое-кто проспал, шутки и пикировки, обсуждение планов на день. Ужины: веселые и грустные, утомленные и бодрые, но всегда счастливые, потому что мы будем вместе. Я хочу свою жену обратно, и своего сына. Ваше место рядом со мной, веришь?

Дима по глазам видел, что верила в данную минуту и секунду. И она бы согласилась, прямо здесь и сейчас, но потом бы испугалась и не пройдёт пары часов, как откажется от своих слов.

– Две недели на раздумья, и я буду ждать твой ответ. И даже, если ты откажешься, я не исчезну из вашей жизни, потому что, со штампом в паспорте или без, но ты и он – моя семья. И я его усыновлю, в любом случае.

Ладонями обнял ее лицо и склонился для поцелуя.

Сладкого и тягучего, нежного и необходимого, как воздух.

Он целовал ее без спешки и напора, просто касался ее губ своими, смешивал их дыхания и, наконец, она откликнулась на его ласку. Сама подалась навстречу и углубила поцелуй. Сама его целовала, но требовательно и немного жадно.

А потом резко отстранилась, и, наверное, упала бы, но он держал ее в своих руках и не позволил бы.

– Две недели, Таня, и ты должна решить, примешь ли меня таким, какой я есть, или нет.

– А ты? Ты принял меня такой? – в ее глазах мелькнула застарелая боль, но он не отвел взгляд, а смотрел, пытаясь доказать, что для него она всегда была и будет самой лучшей, несмотря ни на что.

– Принял, и всегда буду…потому что, люблю.

ГЛАВА 21

Две недели, за которые ей предстояло принять самое сложное и самое важное решение в своей жизни, истекали с каждой минутой и с каждой секундой, все быстрее и быстрее.

Спроси Таню, как она прожила эти тринадцать дней, она бы с трудом смогла бы подобрать слова и правильно пояснить, почему не может сосредоточиться на работе. Все валится из рук, которые, стоит только вспомнить о Диминых словах, начинают мелко подрагивать, а дыхание, и так до этого не ровное, и вовсе исчезает, и грудь сдавливает от нехватки воздуха.

Нормально ли это?

Нет!

Но, взять себя в руки и прекратить терзаться сомнениями и остальными глупостями, не получалось, причем совсем.

Тринадцать дней.

Тринадцать бессонных ночей.

Триста двенадцать часов сомнений и страхов, столько же часов невероятного подъема и беспричинных улыбок.

Десять часов разговоров с новым психотерапевтом.

Снова казалось, что она сходит с ума, что теряет управление над своей жизнью.

Таня услышала то, что Дима ей сказал. И очень хотела поверить в его слова. Просто взять и довериться, послать все сомнения, вопросы, проблемы в самое пекло и поехать к нему.

Прижаться посильней, вдохнуть полной грудью его запах, его тепло, ощутить крепкие и надежные руки на своем теле и сказать, что она любит его вот таким, какой он есть. Что только он, и никто другой, может заставить ее жить по-настоящему, потому что только он является для нее жизнью.

И в какой-то момент она даже порывалась сказать своему заместителю, что ей нужно отъехать на пару часов и уже выходила из своего кабинета, а потом застывала на пороге, зацепившись за мысль.

«А что будет, если я не смогу сделать его счастливым?»

Разлука между ними была долгой. Но чувства не прошли, слишком мало времени было для этого… и, наверное, это высшее благо, что есть шанс им снова быть вместе, исправить ошибки.

А с другой стороны… Что будет через десять лет, двадцать?

Вдруг она не справится?

Дима сказал, что Кирилл его сын, и это так, Таня больше не сомневалась в этом вопросе, но будет ли ему этого действительно достаточно, спустя годы?

Сейчас он принял это решение под влиянием чувств, тоски, нежности. Будто бы она сама не готова рвануть к нему, когда тоска становится невыносимой и хочется только ощутить его рядом с собой?! Но потом, чувства схлынут, и останется только пустота и боль от собственных мыслей и эмоций.

Разве с Димой не может быть то же самое?

Да, она прекрасно понимает, что никто в этом мире, – да и не только в этом, во всей вселенной,– не может дать гарантий о том, что будет даже завтра, не говоря уж о том, что будет через несколько лет.

Но хватит ли ему… чего? Любви к ней? Ее любви к нему? Или к Кириллу?

Это все убивало Таню.

А еще была работа, только что заключенный и, наконец, подписанный контракт с английскими, теперь уже полноправными партнерами, в одном проекте. И был их представитель, который, похоже, поставил себе целью, если не заполучить Таню в свою постель сейчас, то уж потом, месяца через два, точно.

В какой-то степени такое внимание льстило, но лишь в какой-то, по большому счету ее такое откровенное внимание не пугало, нет, скорей приводило в замешательство и доставляло кучу неудобств.

Был Кирилл, который отказывался с ней говорить о чем-либо, касающееся той их поездки. И того, что его расстроило до такой степени, что он закрылся в своем номере до самого утра. Таня не находила себе места и порывалась сначала попросить Олега выбить, к чертовой матери дверь, чтобы она убедилась, что ее сын здоров и в порядке. Хваталась за телефон с намерением позвонить Диме и устроить ему допрос. А взгляд, нет-нет, да цеплялся за ту злополучную биту и тогда ее желания приобретали уж слишком кровавый оттенок красного. Олегу приходилось ее успокаивать и даже угрожать, чем она уже не помнит, но то, что такое было, да, это помнит точно.

Была Марина… С ней совсем стало тяжко.

Она закрытый человек, еще более закрытый, чем сама Таня. Маришка не будет делиться своими проблемами ни с кем, тем более с близкими, хотя по идее должно быть наоборот, но вот такой она выросла из той задорной девчонки. Ее зам пропал с поля зрения, то есть исчез, в прямом смысле этого слова. Никто не знает, как надолго и куда Разецкий подевался, да и Бог с ним, но Таню беспокоила, в первую очередь, очень напряженная Маришка. Было что-то такое в ней, скрывалась в самой глубине какая-то обреченность и смирение, и у Тани мурашки по коже, от страха, бегали из-за этого.

Сходила с ума…

– Дорогая Татьяна, – Джонатан стоял в дверях и смотрел на нее поверх своих очень дорогих и стильных очков, – Вы не забыли, что обещали вместе пообедать? Наше время пришло.

Таня спохватилась с места и уставилась на настольные часы.

Господи, боже, мой! Снова выпала из реальности на несколько часов? Минут? Кто бы ей сказал?

Посмотрела на Джона.

Он ведь был очень привлекательным.

Среднего роста, с красивым телом, накачанным в нужных местах. Темные волосы стильно подстрижены и зачёсаны наверх, борода опять же, хотя Таня, отродясь, бородатых мужчин терпеть не могла. Всегда хотелось спросить, не жарко ли ему с такой растительностью на лице, но Джон не тот человек, которому стоит задавать такие вопросы. Яркие серые глаза всегда смотрели прямо и настойчиво, потрясающая открытая улыбка. И вообще он выглядел очень доброжелательно. Был учтив, с манерами настоящего джентльмена.

А еще неизменно носил костюмы тройки и оксфорды.

Но все это было напускным.

Уж Тане ли не знать, какой этот, с виду учтивый и добрый мужчина, в работе? Он бился с ней за каждый пункт контракта, как гладиатор на арене, забыв про свои манеры, улыбочки и шутки.

Почему-то Тане, такая разительная перемена, в одном человеке, казалась очень настораживающей и отталкивающей, и именно поэтому она старалась избегать его внимания, личных разговоров и вообще, просто старалась его избегать.

Но, отказаться от приглашения на обед и, при этом, не обидеть и не нагрубить, не могла.

К счастью, у нее есть достойное оправдание:

– Господи, Джон, я совсем забыла со всеми этими делами, что никак не могу пообедать с Вами. И предупредить Вас забыла…

– Таня, сколько раз просить тебя говорить мне «ты»? – мужчина оттолкнулся от надежной опоры двери и двинулся в ее сторону.

Таня металась по кабинету и пыталась вспомнить, куда подевала свою сумочку и ключи от машины,– ее через полчаса ждали, а она даже еще не выехала.

– Так почему же мы не можем вместе пообедать? – вкрадчиво спросил он, подходя все ближе и ближе, и не сказать, чтобы Тане понравился его масляный взгляд.

– Марина Александровна должна была Вам рассказать, что у нас завтра будет важное светское мероприятие и передать Вам приглашение. Разве она этого не сделала?

– Да-да, помню. Художественный аукцион: деньги, полученные от которого, пойдут на благотворительность. Весьма интересное занятие, но не совсем понимаю, как завтрашнее мероприятие повлияет на сегодняшние твои планы?

– Как же? – она распахнула глаза и сделала максимально невинное лицо, обошла его по широкой дуге и, наконец, заметила свою сумочку, а рядом с ней и ключи, – Примерка платья. Там будет пресса и много известных людей, а у нас репутация, Вы же знаете, мы, как представители довольно крупной и влиятельной компании не можем ударить в грязь лицом, должны навести марафет.

– Марафет? Прости, не могу сказать, что понял, что ты имеешь в виду.

– Примерка платья и салон красоты, так понятней?

Таня повернулась к нему лицом, на ходу прикидывая как ей лучше проехать, чтобы не застрять в пробках еще на добрых два часа.

– Ты и так невозможно красива и притягательна, но так уж и быть, я прощу тебе этот маленький побег, но завтра… – его глаза предвкушающее заблестели, а Таню затошнило от этого представления, и она резко произнесла.

– Я не просила прощения, Джонатан, и делать этого не стану. Я не давала Вам никаких обещаний или чего-то подобного. И завтра будет то, что будет. Я уже говорила и повторюсь еще раз. Мы с Вами не переступим рамки деловых отношений.

– Ну, зачем же так категорично? Разве я тебе совсем не нравлюсь?

– Вы привлекательный мужчина, Джон, и сами это прекрасно знаете, мне нет нужды подпитывать Ваше мужское эго и самолюбие, и нет желания пополнять список Ваших побед своим именем. Одной симпатии мало для того, чтобы я оказалась в Вашей постели!

– Мне это нравится, – он снова подступил к ней ближе, и голос его стал откровенно соблазняющим и, будь на месте Тани другая, то скорей всего, он бы разложил ее прямо здесь, в кабинете на столе, и никто не помешал бы ему проделывать с этой несчастной все его «грязные» штучки и желания. Но тут была именно Таня, – Ты на переговорах была такая холодная и отстранённая, но внутри тебя скрывается такой пожар и вулкан, что я не могу не попробовать, чтобы разбудить его.

– Давайте будем откровенны, – она выставила перед собой ладони, останавливая его наступление, – Вы не тот мужчина, который на это способен. Не потому, что плохой или не красивый, а просто потому, что Вы не Мой мужчина. И я надеюсь, услышав честное и откровенное «нет», Вы избавите меня от своего навязчивого внимания.

Таня на пятках развернулась и вышла из кабинета, но услышала, как в спину ей прилетело:

– Это мы еще посмотрим, дорогая!

Она не обратила внимания на эти слова, но внутренне вся вздрогнула. Ей не нравилось такое внимание, не от него.

***

Марина была прекрасна. Восхитительна.

Таня все же успела на последнюю примерку платья, но Маришке пришлось начать первой и, когда Таня добралась до места, известный в своих кругах модельер уже заканчивал подгонять последние штрихи на этой красотке.

Было решено, что платья будут шить на заказ, макияж и прически делать в салоне, и прямо оттуда их заберут кавалеры на вечер, и они поедут на это снобовское, но, к сожалению, нужное мероприятие.

Марина выбрала черный шелк, гладкий и сверкающий, насыщенный. Облегающее платье в пол на тонких бретелях, и никаких кружевных вставок или еще чего-то.

И в этом мрачном цвете, Маришка сверкала, как бриллиант, Таня не могла не восхититься нарядом подруги.

– Не думала, что в черном, можно выглядеть так потрясающе! Мне кажется, Джонатан, как только увидит, сразу забудет обо мне и влюбится в тебя, чистой и страстной любовью.

– Ты так думаешь или на это надеешься? – Маришка хмыкнула и внимательно посмотрела на подругу,– Все хорошо? Ты дерганая.

– Мне кажется, я ему нагрубила и перешла рамки вежливого тона.

– Нагрубила? – Маришка весело рассмеялась, чем заработала укоризненный взгляд от ползающего, у ее ног мужчины с кучей булавок, – Ты? Не смеши меня, ты можешь порвать любого во время переговоров, но чтобы вот так в жизни… на такие эмоции тебя способны вывести всего три человека, и Джонатана среди них нет.

– У нас не будет неприятностей из-за этого?

Таня переодевалась за ширмой, для ее платья пришлось покупать бюстье и чулки с подвязками. Выглядело, конечно, эротично, но не совсем удобно и практично. Она выглянула из-за ширмы и опять залюбовалась подругой.

– Этот контракт нужен им в большей степени, нежели нам. Здесь они открыли, для себя, наш рынок инвестиций, и, если что-то вдруг сорвется из-за такого пустяка, по ним это ударит намного сильней, чем по нам. Так что, ты можешь его послать хоть на три буквы,– бизнес от этого не пострадает. Он давно нарывается. Привык, что мало кто ему хочет, и может себе позволить отказать. Все же, жених он завидный.

– Ну, так он не предлагает жениться, он предлагает свою постель, а это сомнительное удовольствие, каким бы джентльменом он не выглядел.

– Задел он тебя, да? – Маришка искоса наблюдала за Таниной реакцией.

– Пф, – фыркнула, и вышла из-за ширмы в одном белье, – Нужен он мне больно, я не хочу неприятностей… завтра.

– Ах, ну, да! Как же я могла забыть? Успокойся! Если Дима съездит ему по морде разок, никто против не будет. Реалии российского бизнеса, знаешь ли, Джоник приобретет ценный опыт.

– Вот именно этого я и боюсь, что Дима что-то поймет не так. Я… мне…. Бесит меня все уже! – внезапно рявкнула, не сдержавшись, – Простите.

Слава понятливо кивнул, собрал упавшие булавки и, наконец, окинул взглядом весь Маришкин наряд.

– Яркая помада, если не будете оттенять глаза, подойдет. И еще минимум украшений: серьги, кольцо и браслет. Шею оставьте открытой, у Вас прелестный изгиб и ключицы, – молодой модельер повернулся к Тане, – Теперь Вы, Таня, сейчас девочки помогут надеть платье, посмотрим, как сядет.

– Ох, таких комплиментов мне еще точно не делали. Красивый изгиб, слышала, Тань? – Маришка была удивительно счастливой и веселой, прямо лучилась радостью и каким-то тайным знанием.

Пока две девушки помогали Тане взобраться на подиум и застегивали низкую молнию сзади, Слава ходил вокруг нее и глядел с таким непривычным интересом именно на платье, а не на саму Таню, что от этого стало вдруг очень смешно, и она с трудом подавила смех.

Платье было великолепным. Тонкое бордовое кружево с квадратными ячейками, и светлая ткань подкладки, изящные лямки и низкий вырез на груди и спине. Глянцевый ремешок подчеркнул талию, а подол немного волочился по полу, но это выглядело настолько очаровательно, что Таня решила его оставить так, ей нравилось то, как она выглядела в этом цвете и фасоне. И она предвкушала,– чего уж там скрывать от самой себя,– предвкушала взгляд Димы, когда он ее увидит, но морально себя настраивала, что ей придется выпить для храбрости, иначе она так и не решится сказать ему то, что собирается.

– Никаких украшений, волосы оставьте свободными, только чуть-чуть волнистыми, и сделайте акцентный макияж. У Вас бледная кожа и совершенно очаровательные ямочки, улыбка будет самым лучшим украшением к этому платью.

Весь момент очарования был прерван донельзя довольным голосом Артёма:

– Дамы, я ослеп от вашей красоты, но если вы закончили с примерками, то советую собираться и уезжать, у нас с вами случилось маленькое ЧП!

– Почему я не удавила тебя, когда был такой случай?! – Маришка тяжело вздохнула и поплелась переодеваться за свою ширмочку, – Славочка, дорогой, ты все поправишь, и к вечеру платья будут у нас?

– Да, моя золотая, пришлю курьером! – Слава светился радостью от невысказанной похвалы, и ушел куда-то, на ходу давая распоряжения своим помощницам.

Артем тихонько посмеивался, но было видно, что женщины сразили его своей красотой.

– Ну, привет не…– он вдруг запнулся, когда заговорил с Таней, – Красавица! Давай шустрей, у нас дела!

– Какие дела?

– Обычные дела, девчачьи! Помощь мне нужна! И моральная поддержка!

И только тут Маришка с Таней, переглянулись из-за своих ширм, взглядами, и внимательно посмотрели на бледного Артема. И увидели то, что не заметили до этого.

Озорной блеск, что им показался вначале, он не исчез, и это был блеск от выступившей влаги на глазах, а еще он слишком часто дышал и, кажется, еле сдерживался, вопрос только в том…сдерживался от чего?!

– Мы рожаем!? – полураздетая Маришка вылетела из-за ширмы.

– Мы не знаем, у Вали ложные схватки и мне надо, чтобы ты мне нормально объяснила, что бл*ть за хрень такая?!

– Что ж ты меня так пугаешь?! Блин! Надо было тебя еще в школе придушить!

– Хватит вам, – Таня резко их одернула, – Она где? В роддоме?

Таня, уже полностью одетая в строгий костюм, подошла к Артему и приобняла несопротивляющегося мужчину.

– Ну, ты что?! Все ж хорошо будет, у вас скоро малыш родится, что ты завелся?

– Она меня выгнала! – вдруг заорал во все горло, где-то послышался грохот падающего стекла и чьи-то чертыханья, – Выгнала!

– Ужас, как только посмела!? – Маришка качала головой, но сарказм свой не скрывала никак, – И правильно сделала!

– Она моя жена!

– Не ори, – это первое! И второе, – мужикам там делать совершенно нечего. Если выгнала, значит, ей так спокойней и удобней!

– Как ей может быть спокойней без меня?

– Да легко, не надо волноваться еще и о тебе, и думать только о себе и ребенке. Это самое главное. Ты же видел видео на курсах, да?

– Да, маты были знатные!

– Все дети приходят в мир с болью, но матерям больней. Это ее право рожать так, как она захочет. Тем более, что это были ложные схватки. Завтра ее отпустят домой, если воды не отойдут. Ясно?!

Они с Маришкой более-менее успокоили Артема, дали ему несколько таблеток валерьянки, но к родильному отделению все же съездили вместе, чтобы убедиться, что этот сумасшедший не влетит в аварию по дороге, иначе Валя их всех прикопает под ближайшей березкой за то, что мужа не уберегли, пока она, там, была занята.

После, Таня еще долго не уезжала с территории больницы и просто наблюдала за людьми. Снова думала и гадала.

Для себя она решение приняла, но пока оно не высказано вслух, силы не имело.

И, вроде, все уже ясно и понятно, но почему-то не покидало ощущение, что завтра произойдет что-то страшное и ужасное. Чувство беспокойства все эти дни стало для нее нормальным. Заорало, внутри, да так, что чуть не ударила педаль газа в пол и не умчалась на край света.

Не сделала этого, потому что представила выражение лиц Димы и Кирилла от такого ее поступка.

Полное разочарование в ней, как в человеке, как в любимой женщине и матери.

Допустить такое она не могла.

Как бы страшно ей не было, она не имела права подвести свою семью. Никогда и ни за что!

****

– Ты очень красивая, мам, прям глаз не оторвать!

Кирилл со спокойствием танка наблюдал, как Таня наводит последние штрихи, поправляет локоны, надевает туфли, наносит капельки духов на запястья.

Таня видела, что он поглядывал на наручные часы все чаще и чаще, но так и не решилась спросить, в чем дело. После того вечера, когда он заперся в номере, Таня всячески старалась обходить «острые углы» в вопросах контроля, и так далее.

Дима был прав.

Кирилл мужчина и должен умет стоять за себя сам, а ее излишняя забота будет сына душить, и в конечном итоге, рано или поздно он взбрыкнет, и просто уйдет из дома во взрослую жизнь так стремительно, что она и очнуться не успеет. И если будет давить на него заботой, то и желания появляться в доме матери у него не возникнет. Так, визиты вежливости раз в месяц не больше. А она такого будущего не хотела ни в коем случае.

Улыбнулась ему в отражении зеркала, кивнула, благодаря за комплимент, и распрямилась, окидывая себя придирчивым взглядом.

Красивая.

Стильная.

Уверенная.

Но все напускное. В душе раздрай и страх.

Она очень боится, что скажет что-то не то или не так, или вообще сбежит.

Пришлось просить Олега присмотреть за ней и не дать наделать глупостей.

Стук в дверь.

– Я открою! – Кирилл сорвался с места и вылетел из спальни, Таня лишь улыбнулась его нетерпению от нее избавиться.

Может он девочку решил ту привести? Они вроде помирились, общаются. Или просто решил погулять допоздна, чтобы она его не дергала где он и с кем, пока сама занята?

Молодость.

– Готова? – Олег остановился в дверях, окинул спокойным взглядом, и сам же себе утвердительно ответил, – Готова!

Таня просто молча рассматривала его.

В костюме!

Олег в костюме. Классические брюки песочного цвета, пиджак, жилет и рубашка голубого цвета, в нагрудном кармане такого же оттенка шелковый платок.

– Челюсть подбери, не твое, так что слюной не капай! – он до последнего слова сохранял угрюмое выражение лица, но таки расплылся в довольной улыбке. Ему явно понравился произведенный эффект.

– И ты мой кавалер на вечер? Кажется, с выбором я не прогадала!

– Да, главное, чтобы мне за этот твой выбор вечер не испортили! Поехали уже, машина ждет.

Несолидно как-то было самой ехать за рулем или вот Олега за баранку усадить, Маришка прислала специально заказанного водителя и машину.

Вот только странным маршрутом они едут. Очень странным.

– Мы точно едем туда?

– Точно, – уверенно кивнул Олежа, – Не волнуйся красавица, ты будешь там, где твое место.

– Мне не нравится то, что ты говоришь. Какой-то двойной смысл. Перенесли место?

– Да, можно сказать перенесли не только место и, но и само действо. Приедем, увидишь. Просто знай, что ты будешь там, где должна быть.

Спустя еще тридцать минут они повернули к знакомому поселку в двадцати километрах от Москвы, где-то здесь жила Вика Золотарева. И вообще поселок был хороший. Тут и гостиница была приличная, пансионат ближе к лесу. И просто здесь было очень красиво.

– Где мы?

Машина остановилась возле кованой решетки забора, за ним виднелся дом, красивый и какой-то очень уютный с виду, а вдалеке сад, украшенный цветами, лентами и шариками, розовой тафтой и еще чем-то.

– Мы там, где ты сейчас должна быть.

– Олег, что происходит? – паника накатывала очень быстро и ее начало мелко потряхивать, спину обдало холодным потом и кучей мурашек по всему телу.

– Ты просила не дать наделать тебе глупостей, так? – он смотрел на нее в упор и не позволял опустить взгляд на судорожно сжатые ладони.

– Так, – неуверенно кивнула.

– Ты можешь уехать сейчас, и никто тебе слова не скажет, но это будет именно та самая твоя большая глупость, Таня, самая огромная в твоей жизни глупость.

Она слышала в его голосе неподдельные интонации. Он был уверен в том, что говорит, и если так, то ей стоит хотя бы выйти из машины.

Водитель, истуканом застыл возле ее дверцы, и ждал, пока она надумает выходить. Открыл дверь и подал руку, помогая выбраться.

Таня осмотрелась. Внутри, почему-то всё трепетало, хотя паника ушла, испарилась, осталась только нервозность, но какая-то добрая, светлая. Будто все застыло в ожидании чуда.

Олег мягко взял ее под локоть и повел в открытую калитку.

– Все это очень странно.

– Еще бы! – хмыкнул согласно.

– И ты странный, не помню, когда видела тебя таким.

– Каким таким? – удивлённо переспросил.

– Счастливым и спокойным.

– Я потом вас познакомлю, хорошо? Она тебе понравится! Строптивая, жутко! – он покачал головой, но глаза радостно смеялись.

Таня уже поняла, что происходит, но пока не могла поверить в реальность. Просто шла туда, куда ее вел друг, мягко, но настойчиво задавая направление движения.

Пара метров, тихий звук ее каблуков по деревянному полу летней веранды, и она оказалась в доме, который внутри был еще намного уютней и прекрасней, чем снаружи.

А внутри ее уже ждали.

– Я вас оставлю, вы там поговорите, только без телесных повреждений друг друга, а то Дима взбесится и мне попадет.

Тане хотелось его прибить или очень больно стукнуть, но мужчина это ее желание предугадал и предусмотрительно стоял далеко, а потом и вовсе скрылся за дверью, оставляя ее и Саныча наедине.

Оба молчали и не знали, что сказать друг другу.

Смотрели и замечали перемены в облике, во взглядах.

Саныч, как и все, видимо, в том саду, выглядел счастливым, но Таня, прекрасно знавшая его, видела, что он хоть и рад быть здесь, но радость приправлена горечью и смирением.

– Я очень рад тебя видеть, очень, – он начал первым, говорил глухо, а потом сделал к ней шаг.

– И я очень рада, что ты здесь и, кажется, счастлив, – она тоже сделала к нему ответный шаг.

– Я не был на прошлой, но надеюсь, не прогонишь с этой и позволишь мне занять место отца и проводить к Диме. Он ждет и волнуется.

– Когда ты приехал?

– Сегодня утром, и сразу сюда. Здесь мои девочки, как я мог такое пропустить?! Все ждут только тебя.

– Ты знал? – ей не было нужды уточнять, о чем она спрашивает, Саныч понимал ее и так.

– Знал, – он снова сделал шаг.

– И не сказал мне, не предупредил?!

– Не сказал и не предупредил, ты бы испугалась, что не сможешь, что не справишься.

– А если…

Он стремительно приблизился и обнял, прижал к себе, окутывая надежными и такими родными отцовскими руками. Для нее он давно стал отцом, не его заменой, а именно отцом.

– Дима любит тебя, и готов на все, лишь бы ты и Кирилл были рядом. Построил дом, – обвел взглядом комнату, – Посадил дерево, – взгляд на яблони за окном, – И растит твоего сына. И ты его любишь, так не бойся, а пойди туда и сделай вас, наконец, счастливыми.

– Невеста в красном платье?! – спросила, а сама зарылась лицом в его плечо, стараясь скрыть слезы на глазах. У нее дыхание перехватило от эмоций и от счастья.

– Не платье красит невесту, а наоборот, – тихо заметил, – Зато букет будет белым.

На тумбе, возле выхода, стоял букет из кремовых роз и еще каких-то красивых цветов.

Саныч неловко погладил ее по спине.

– Не плачь! Тебе нельзя!

– Невесте в день свадьбы можно все, что угодно! – пробурчала, стараясь сглотнуть ком в горле от сдерживаемых слез.

– Конечно все. Нельзя только сбегать с собственной свадьбы, и еще запрещается соблазнять подружку…эм , дружка невесты. Вы долго будете сопли развозить?

– Вот, что ты за человек, а? Где мой топор? Что ты лезешь? Не видишь, у людей тут семейная драма, эпичное примирение, а ты со своими шуточками, дурацкими, испортил весь момент! – звонкий женский голос, который со всей строгостью выговаривал что-то Олегу, вывел Таню из какой-то прострации. Она посмотрела на Олега и, стоящую за ним молодую девушку, миниатюрную такую, но с упорством слона, пытающуюся затащить Олега обратно в коридор, видимо, чтобы не мешал эпичному семейному примирению.

– Да они семья, милая, они привыкли! Да, Танюх? – и заржал как конь, дёрнул девушку в легком сиреневом платье и выставил впереди себя, как будто щитом пытался укрыться. А она дергалась и извивалась, как уж, пытаясь выскользнуть из его цепких рук, но тот держал крепко, и смотрел так, что Таня сочла лучшим перевести взгляд обратно на букет невесты, нежели смотреть на этого влюбленного дуболома.

– Вы извините, но сами понимаете, у него с головой не все в порядке в последнее время, ударился, говорит, но я не верю. Меня Вероника зовут.

– Очень приятно, – Таня кивнула, не в силах перестать улыбаться, смотря на эту парочку, – Очень рада, что Олег, наконец, Вас нашел. Он и, правда, ударился, только не головой, а сердцем, когда Вас, Вероника, встретил.

– Вот, хоть одна нормальная женщина смогла тебе объективно сказать то, что ты понимать отказывалась. Слышишь, ты меня в самое сердце ударила, так что теперь, пока не вылечишь, я тебя не отпущу.

– Я тебя скорее убью, чем вылечу.

– Ты хотела сказать «добью», да, дорогая? Я согласен!

– Ты невыносим!

– Я тебя тоже люблю! – и звонко чмокнул, сопротивляющуюся девушку в щеку, – Но нам пора! Если еще задержимся, сюда завалится очень злой жених, и тогда у невесты будет ну о-о-очень короткая свадьба!

И этот похабник снова заржал, получил тычок острым локотком под ребра, но смеяться продолжил.

– На, – Саныч сунул, офигевшей Тане, в руки букет и шикнул на Олега и его девушку, чтобы вышли, – Посмотри на меня.

Таня посмотрела.

Саныч аккуратно вытер слезу с ее щеки, еще раз обнял и поцеловал в макушку.

– Так ты разрешишь тебя проводить?

Таня не смогла ответить сразу, только кивнула, сглотнула ком и повторила, – Да.

И они пошли.

Тихо и, не спеша, вышли из дома снова на веранду, обогнули ее со стороны и направились по каменной дорожке к беседке, в саду.

Там было сказочно красиво.

Все украшено белыми цветами, декоративными лианами.

Даже установили арку из живых цветов, через которую им предстояло пройти.

К беседке вела дорожка, а вокруг стояли гости с бокалами в руках, и все смотрели на них.

Но, самым главным, был Дима в черном костюме, стоявший в глубине беседки. И он смотрел на нее. С таким счастливым взглядом, полным любви, что она снова задохнулась, в который раз за этот день, еле сдерживая слезы.

Рядом стоял Кирилл и тоже смотрел на нее, счастливый до невозможности, и с такой проказливой улыбкой на губах, что сил сердиться на него за секретность, у нее не осталось.

Два ее самых главных мужчины в жизни, ждали, пока Таня подойдет к ним, и они, наконец, станут самой настоящей семьей.

Свидетелем со стороны Тани был Олег,– вот теперь она поняла его слова про «дружка». Кирилл – со стороны Димы. Тихушник!

Гостей было немного, но все, до боли, родные и близкие.

Маришка стояла рядом с Ильей и, тайком, вытирала глаза, улыбалась, прижимая к себе сына. Костя тоже был рядом, стоял, легонько, приобняв Марину, и тоже скалился во все тридцать два, кажется, он еще ей припомнит испорченную машину.

Маргарита,– ей Таня была удивлена,– но заметив, как эта женщина смотрит на Саныча, успокоилась и поняла, что еще один дорогой ей мужчина будет в хороших руках.

Парни из «Меридиана» стояли кучком,– рядом Степка.

Савелий, Вика. Вроде не рядом, но все равно близко друг от друга.

За ними Артём и сияющая Валя.

Любаша с Васей тоже тут.

И еще, в отдалении, стояло два человека. Молодая женщина и парень. Они отсалютовали ей бокалами и сразу удалились, но и то, что эти люди просто пришли, и порадовались за нее, было приятным сюрпризом. Откуда только узнали?!

Таня снова смотрела вперед.

Туда, где стоял Дима и уже он ловил ее взгляд, чтобы больше не отпускать.

Саныч довел ее до беседки.

Она отдала букет Олегу, тот снова похабненько улыбнулся и подмигнул, но отступил обратно, на свое место.

И вот тот самый момент.

Дима и Таня стоят лицом друг к другу. Слишком близко. Нарушают немного правила, но регистратор из ЗАГСа не обращает внимания на это, и дальше продолжает говорить заготовленную речь.

Только они ее не слышат.

Они смотрят друг другу в глаза, стоят лицом к лицу, практически уже целуясь. Но нет… между ними сантиметр, но сопротивляться уже, просто, нет сил.

Все написано и прочитано в глаза.

«Ты будешь со мной всегда? Будешь?»

«Я буду с тобой всегда!»

«Я люблю тебя!»

«И я люблю тебя, больше всего на свете!»

Но формальности пришлось соблюсти.

Сказать свое четкое, но тихое «да» Тане, и громогласное, чтобы все слышали, Диме. А после, все начнут хлопать, но им уже все равно.

Они целуются, как подростки в первый раз.

Нежно и трепетно прикасаются только губами, чувствуя горячие губы друг друга, ощущая взволнованное дыхание.

Но их прервут бесцеремонным:

– Подписи еще не поставили!

И насмешливые выкрики из толпы друзей:

– Да ладно, пусть целуются, мы сами подписи поставим.

И все зальются радостным смехом.

Дима, наконец, со вздохом и неохотно отстранится от любимых губ и спросит:

– Ты теперь всегда будешь со мной? Несмотря ни на что? Несмотря ни на какие страхи и сомнения, мои и свои ошибки?

– Всегда!

– Почему?

– Потому что люблю!

****

А дальше, от молодоженов требовалось минимальное участие во всем творившемся безумии.

Зазвучала музыка, и они танцевали первый свадебный танец. Их фотографировали и забрасывали рисом и лепестками роз.

– Ты не сердишься?

– Можно, я буду сердиться потом? А сейчас просто буду с тобой рядом? Я очень скучала по тебе!

Дима открыто улыбнётся, и позволит ей увидеть, насколько сильно скучал он.

– Можно, тебе сегодня можно все!

– Сбежать нельзя, и соблазнять «дружка» невесты тоже!

Дима от этого замнется и собьется с шага, наступит невесте на ногу, и это заметят гости.

Кто-то достаточно хмельной заорет:

– А давайте туфли воровать! – и кинется к своей жене, под подол, стаскивать туфли с оторопевшей, глубоко беременной женщины.

Получит увесистым клатчем по голове, от красной, как рак жены, но из-под подола вынырнет весь офигевший, с туфлей.

Остальные начнут смеяться, а Артем, потерянным голосом у Валюши спросит:

– Мы рожаем, да?

– Уже поженились, так что, можно, – фыркнет Валя и, наконец, сможет спокойно скорчиться и простонать, потому что схватки начались.

Вот на этом моменте начнется настоящий дурдом, но Таня наблюдала, за этим, безумно счастливым взглядом, чувствуя, что ее поддерживает и обнимает самый любимый муж в мире.

У нее есть семья, а большего, для счастья, и не надо, пусть эта семья немножко сумасшедшая, зато скучно никогда не бывает!

ЭПИЛОГ

Часть первая.

После свадьбы все только начинается…

Хлопнула входная дверь, громко и зло, послышалось звяканье ключей о мраморный столик в прихожей, тоже очень недовольное и злое скрежетание. Таня, от этих звуков, вздрогнула, но заставила себя расслабленно сидеть в удобном кресле-качалке и ждать, пока Дима отдышится, успокоится и сможет зайти в гостиную, чтобы сказать ей «я дома, сегодня раньше, как и обещал». Подойдет еще ближе и, склонившись к ней, запечатлеет на губах поцелуй. На нее, наверняка, упадет пара капель с его волос,– на улице льет как из ведра, а он опять без зонта. Пусть на машине, но все равно от стоянки до офиса еще дойти надо, и от гаража до входных дверей дома тоже. Наверняка вымок.

Нарочито расслабленная поза, а внутри все замерло.

После свадьбы пришлось сложно.

Нет, все было прекрасно.

Они все вместе.

Совместные завтраки и ужины, вечера наедине, когда Кирилл улепетывает из дома на свидание с очередной красавицей или просто с друзьями, или наоборот они собирались узкой компанией, весело и интересно проводили время.

Она, оказывается, отвыкла жить с ним. Года с хвостиком хватило, чтобы привыкнуть жить без постоянного присутствия Димы рядом.

И, поначалу, было трудно и непривычно, хоть и все трепетало внутри от каждого проведенного вместе мгновения.

Кажется, она летала.

На работу и с работы, да и просто. Жизнь чуточку изменилась.

Она привыкала заново заботиться о нем, о Кирилле. Распределять время, чтобы ее хватало на всех, в том числе и на себя.

Училась понимать мужа, отгонять свои страхи, свою неуверенность. Делиться всем, что внутри, порой выуживая из закромов памяти такие вещи, что Дима подолгу потом ходил весь на взводе, проклиная ее мать и отца. Но прошлое не исправить, а будущее можно,– что они и делали.

Дима чертыхался в прихожей, пока снимал куртку и ботинки, стряхивал с себя холодные капли дождя.

А она ждала.

У него были проблемы на работе, что-то сильно не ладилось и, кажется, в их компании обнаружился недобросовестный сотрудник,– промышленный шпионаж – это серьезно, это статья. Дима, Костя и Олег, последние месяцы, ходили мрачнее тучи, старались держать себя в руках, но… вот именно «но».

Она уже могла определить его настроение: по стуку двери, по звуку шагов и чертыханья. Уловить тонкие нотки едва сдерживаемой злости: потому что тот, кто сливает информацию конкурентам, очень близкий ему человек, иначе картинка не складывается. И от этого предательства он растерян, не знает, как быть и что говорить. Только злится и думает: кто, зачем и почему. Деньги? Или, может быть, что-то личное?

Заглянул в гостиную.

Глаза сузились в полутьме, различая ее силуэт.

– Привет! – Таня откинула теплый плед, включила торшер, и мягкий свет озарил комнату.

– Привет, – едва слышно выдыхает он, и прячет сжатые руки в кулаки, в карманы брюк, лишь бы она не видела и не стала переживать и волноваться. Дима меньше всего хотел беспокоить свою женщину рабочими проблемами, – Кирилл дома?

– Нет, заночует у Кристины, сказал, – она наблюдала, как по его лицу тонкой линией стекает капля дождя, – Так и будешь стоять?

О, да! Он был упрям, не меньше, чем она в свое время, и считал, что свою злость стоит от нее прятать, вроде, чтобы ее саму же и не волновать, только выходило наоборот. Последнее время, всё чаще выпадали такие вечера, как этот .Она ждала мужа, и уже знала каким злым и расстроенным он приедет домой, просто из-за того, что не писал свои дурацкие смс-ки со всякими глупостями и вопросами, ну и еще потому, что ей Олег позвонил и сказал быть поласковей, если что.

Неожиданно они столкнулись не с ее кошмарами и тараканами, а с его.

И говорили, обсуждали,– и сами, и с психотерапевтом,– но Дима, отчего-то считал, что Таня не должна видеть его в таком состоянии.

И запирался в кабинете, закрывался от нее на все замки и сидел там почти до утра. Думал, размышлял и предполагал…кто эта паскуда? А она, первое время, его ждала. Так и сидела в кресле, отгоняя от себя уже свои страхи и неуверенность. Пыталась с ним говорить, достучаться, но тщетно.

А потом пришлось уходить в спальню,– спина затекала, и было невыносимо больше сидеть,– утром на работу, ведь.

Дима приходил, тихо ложился рядом, прижимал к себе и дышал ее запахом, успокаивался. Правда, хватало ненадолго. Утром извинялся, говорил, что просто не хочет сорваться на ней и такого больше не будет.

Только все повторялось с завидной регулярностью.

– Есть хочу, – она не поверила его словам, ему бы сейчас спуститься в зал и поколотить грушу, но ее пугать не хочет.

– Иди ко мне, – протянула к нему свою руку, – Пожалуйста, иди ко мне.

Позволила маске слететь с лица и открылась ему, чтобы понял, наконец, как ей больно от его закрытости и отстранённости. Что сердце на миг перестает биться, и кровь в жилах стынет, а ладонь предательски начинает дрожать.

Но она ждет.

Открыла свою ладонь ему навстречу.

Правую руку, с кольцом на пальце, совсем простым золотым тонким ободком, но оно сверкнуло гранями из-за падающего света торшера, и Дима успел заметить, что у жены глаза полные слез и невысказанной боли за него, Диму, ее мужа, и рука едва заметно, но дрожит. Потому что, ей тоже страшно, и ее тоже вновь мучают сомнения и старые кошмары.

И этот ее жест его сломал,– всю его выдержку, стену и терпение.

Бог свидетель, он не хотел делать Тане больно, пытался защитить от себя же, потому что чувствовал бурю внутри, целый ураган, который не мог контролировать, и порой доставалось всем подчиненным, заслуженно или же не очень… не выдерживал, срывался. И единственные люди, которых он больше всего хотел защитить от своего гнева, страдали, оказывается.

Кирилл отдалился, но Дима все списывал на возраст: парень взрослеет, матереет, что ж ему как, мальчишке маленькому бегать за вечно занятым отцом? Нет. Вот и спустил на тормозах, только сейчас понял, как на самом деле ошибался.

И Таня.

Ей и так было нелегко.

Работа. Кирилл и первый курс, новые сложности и проблемы. Естественно она волновалась и переживала за сына, старалась найти новые точки соприкосновения между ними всеми, чтобы семья оставалась целой всегда, чтобы было единство даже тогда, когда Кирилл окончательно вырастет.

Все было сложно, и она держалась изо всех сил, потому что было ради кого и чего.

К Диме привыкала. Заново.

Себя перекраивала, боролась со страхами, сомнениями, кошмарами.

Она умела побеждать себя и, кажется, весь мир. И все ради него. Точнее, ради их общего будущего,– обязательно счастливого,– а он опять чуть было все не испортил.

Идиота кусок.

Она ему доверилась и открылась окончательно. Он это понял и ценил, дороже всего на свете, только, к хорошему быстро привыкаешь и, порой перестаешь ценить и обращать внимание на дорогих людей, считая, что все так, как и должно быть.

Происходит обесценивание чувств…

И сейчас, Таня сидела в своем любимом кресле, отбросив кашемировый плед и ждала, протянув к нему руку.

Правую, с кольцом.

Как бы говоря: «Я твоя жена и в горе, и в радости, всегда и во всем. Потому что люблю. А ты? Ты со мной только в радости? А горе разделить со мной не желаешь? Почему?»

Немой вопрос в зеленых глазах, полных слез и невысказанной боли. Не обиды. А именно боли.

Она делилась с ним всем. Радостью. Грустью. Нежность. Страстью. Страхом. Болью. Злостью. А он забыл! Забыл насколько это важно быть с ней во всем и всегда, потому что любовь стала восприниматься, как само собой разумеющееся.

Подошёл еще ближе.

Сжал аккуратно теплую ладошку.

И сел прямо на пол возле ее распроклятого любимого кресла.

Точнее встал на колени.

А ладонь, чтобы грела не только его холодную руку, но и душу, прижал к колючей щеке, потерся, впитывая нежное тепло дрожащих пальчиков.

– Простишь меня? – не поднимал на нее глаза, боялся увидеть в них… что? А черт его знает, просто боялся смотреть в колдовские глаза.

– Посмотри на меня! – не просьба, приказ. И он подчинился, поднял свое лицо и заглянул в мерцающие от мягкого света зеленые глаза.

Дима не увидел там отчуждения, обиды или злости. Он сам, только в миниатюре, отражался в колдовской зелени. А еще любовь, нежность. И она простила, потому что понимала его, как никто другой.

Облегченный выдох.

Если бы мог, он бы рухнул прямо сейчас к ее ногам, но он и так стоял на коленях. А силы вдруг покинули, напряжение схлынуло и не осталось сил даже, чтобы голову держать.

Склонился ниже и положил голову ей на колени, ему было не так уж и удобно, но чертовски приятно полулежать-полусидеть.

Таня гладила его волосы, тихо и нежно, перебирала тонкими пальцами пряди и, склонившись, обожгла горячим дыханием висок, выдохнула прямо в ухо:

– Ты дурак, Дмитрий Мелехов, какой же ты дурак. Только вот беда, люблю тебя!

А у него горло перехватило от ее слов и такого глухого полутона.

– Не плачь, пожалуйста, я от твоих слез с ума схожу! – сглотнув, прохрипел он, – Я тебя люблю больше жизни!

– Знаю! – она кивнула, хоть он этого не видел, но чувствовал, и чуть сильней дернула очередную прядку пальцами.

– Ай!

– Не смей больше так поступать со мной, Дима, понял! Никогда!

– Не буду! Честно, не буду! – залепетал, а губы сами расползались в проказливой улыбке, – Только волосы не дергай больше!

– Ты дурак?! – буркнула недовольно и опять специально дернула чуть сильней, не больно, но ощутимо.

– Дурак, – кивнул, соглашаясь, – Но любимый дурак, – весомо добавил и требовательно на нее взглянул, подняв голову, ожидая подтверждения.

– Да, чего не отнять – того не отнять. Пойдем спать? Я так устала.

И они пошли спать.

Точнее, Дима шел и нес свою любимую жену на руках, потому что действительно устала и засыпала на ходу.

Спали они теперь под одним одеялом. Всегда.

Потому что, теперь Таня чувствовала себя с ним рядом, защищенной.

А он и в самом деле дурак, но вовремя успел спохватиться.

****

Часть вторая.

Когда дети взрослеют…

Четыре года спустя.

Дима наблюдал за этой баталией характеров уже минут двадцать, и периодически ему становилось то смешно, то грустно.

На самом деле, проблема выеденного яйца не стоила, Таня и сама это признает чуть позже, когда рассерженная и раздраженная будет ходить по спальне туда-сюда, шипеть, ругаться и заламывать пальцы. А он будет наблюдать за ней и следить, чтобы ей плохо не стало, готовый в любую минуту подхватить на руки и защитить от всего на свете.

Правда, сейчас он молчал и не вступал в спор этих упрямых, до ужаса баранов, – что с них взять, семья то одна.

Но, на самом деле, он полностью был на стороне Кирилла.

Эта не первая попытка сына немного урезонить материнскую заботу, которая пока еще не душила, но могла бы. Сын слишком любил свою маму, чтобы начать действовать более решительно и агрессивно, но только не сегодня.

– Ну, хоть ты ему скажи! – Таня привела самый последний и железобетонный аргумент любой женщины, то есть авторитетное мнение своего мужа и отца семейства.

Когда в одном доме проживают два талантливых юриста – это страшно, ужасно и интересно. Потому что, порой, наблюдать за их спорами становилось очень увлекательно. Стороны приводили такие аргументы, что он, Дима, крупный бизнесмен, просто выпадал в осадок и лез за подсказками в Гугл, потому что у него самого или не хватало мозгов на такие термины и словообороты, или проверял, возможно ли то, о чем эти двое спорят. Или как вариант, в тихую, снимал все это на видео и присылал Косте, тот просвещался заодно и сетовал, что они с Димой, два идиота, упускают таких специалистов.

Вообще, как правило, Таня сына гоняла по профчасти,– она в своем деле мастер каких поискать,-и Кирилл, чего уж таить, матерью восхищался не столько как женщиной и мамой, сколько как профессионалом в своем деле.

Редко их споры касались домашних проблем или отношений в семье, не без этого конечно, первые попытки отстоять свою независимость были выиграны только благодаря Диме, он то понимал, каково быть под постоянной опекой матери, хоть Таня и старалась себя урезонить, но порой палку перегибала.

А сейчас так и вообще.

– Не смотри на меня так, это его право, – ответил, не сводя с нее глаз, чтобы вовремя успеть пресечь зарождавшуюся панику или слезы, – у нее в последнее время такое бывает, а Кирилл потом ходит виноватый, хотя, по правде, его прямой вины там нет и подавно. Гормоны.

– Его право? Господи, с кем я живу! – патетично воскликнула и закатила глаза к потолку, – Я разве спорю, что это его право?! Я не понимаю, зачем! И почему именно сейчас?!

– Мама, а когда? – Кирилл сохранял спокойствие, но был уже на пределе, и Дима боялся, что в этот раз спор перерастет в полноценную ссору, – Это всего лишь год, я вернусь и пойду в магистратуру, как и собирался.

– Пф, год всего лишь, – передразнила она, – На следующий год никто не позовет тебя на стажировку в Сорбонну! Это такой шанс, это новый уровень, большие возможности, а ты… ты… у меня просто слов нет! – женщина бессильно махнула рукой и рухнула на диван.

– Не сейчас, так потом, мам, но в двадцать семь у меня будут совершенно другие планы и задачи. И я не понимаю, почему я перед тобой оправдываюсь.

– У тебя военная кафедра была, ты только что защитил диплом, причем, с отличием, и хочешь все про*рать, коту под хвост?! Все свои старания?! И я не понимаю почему?!

– Дело ведь не в армии, так? Ты просто хочешь все контролировать, а я сопротивляюсь. Только мне уже не шестнадцать и даже не восемнадцать, мам. Сколько можно видеть во мне маленького мальчика, за которого все надо решать?!

– Кирилл! – Дима строго его одернул, но слова уже слетели с губ и их не вернешь. Только Таня вся застыла, плечи закаменели, а лицо превратилось в безжизненную маску.

Это был ее больной мозоль с самого начала, еще тогда, когда Кирилл только стал с ней жить. Она боялась, что давит на него, что он не понимает, что делает. Только ведь не давила никогда, боялась навредить. Вот черт!

– Кирилл Дмитриевич Мелех, ты можешь делать все, что тебе заблагорассудится, и можешь вообще не ставить меня в известность. Но заруби себе на носу! Я никогда ничего за тебя не решала. Ты! Ты всегда был хозяином своей жизни и сам всегда принимал решения. Я могу быть с ними не согласна, но я никогда не заставляла тебя что-то решать против твоей воли. Очень обидно, молодой человек, что ты не можешь мне назвать причины, почему ты вдруг решил оставить свои мечты о карьере адвоката на целый год и пойти служить в армию, хотя тебя даже не призывали. Но раз так тебе хочется, пусть. Пишите письма!

Бледная, но гордая, спокойно поднялась и ушла наверх, в спальню. А там уже даст волю слезам, и то, стоя под душем в ванной, чтобы Дима не видел и, хотя бы он не стал ругаться с сыном, но уже не из-за решения уйти служить, а из-за материнских слез и обид…

– Поздравляю, словами бить ты научился не хуже, чем кулаками, – тихо проговорил, гася внутри ярость и злость на сына. Понимал ведь, что рано или поздно такое произойдет, только оказался не готов.

– Я не то хотел сказать, совсем не то, – растерянно проговорил Кирилл и виновато посмотрел на лестницу, ведущую на второй этаж.

– Если не хотел, зачем сказал? Сколько тебе говорить: сначала думай, потом говори. Оба хороши. Все, что касается работы безупречно, но, как только начинаете что-то решать дома, – просто временное помутнение рассудка. Ладно, ей, простительно, у нее гормоны, новые переживания и страхи. Ты то, что не сдержанный такой стал? Кристина?

Вроде взрослый парень уже, вон как словами бросается, а все туда же. Не признается даже себе, что эта девчонка ему по гроб жизни нужна, что любовь, а не влюбленность и все серьезно. Не признает. Только у парня крышу рвет и не знает, как с этим справиться.

– Опять поцапались?

– И нет, и да, – сын тяжело опустился на диван и закрыл лицо руками, – Я перестал ее понимать, а отпустить не могу. Не могу и все! Как представлю, что она не рядом ,ломать начинает, башку рвет и глупости делаю.

– Ну, то, что глупости делаешь, это точно. Про армию, – это серьёзно? Мама, ведь, права. Ты столько сил приложил, чтобы получить международную практику. Полгода во Франции,– стоит от этого отказываться?

– А ты бы отказался ради мамы?

– А причем здесь я? Это твоя жизнь, и тебе решать, ради кого и ради чего ты можешь отказаться от такого шанса.

– Мне нужно понять, что происходит и со мной, и с Кристиной, что между нами? Нужно время,– и чтобы порознь.

– Так ей учиться еще два года.

– Я не хочу ехать туда один. Это другая страна, она за тысячи километров от меня. У нас, и так проблем хватает.

– А, так ты решил, что будешь вроде и рядом, и далеко? Романтика. Будет тебе письма писать и приезжать иногда? В этом, конечно, есть своя прелесть, но стоило маме это сразу объяснить, а не просто мотать ей нервы. Нервничать ей сейчас совсем нельзя.

– Почему?

– Что, почему? – Дима не отводил внимательного взгляда от сына, не скрывая свою радость.

– Мы… мы что, маленького ждем? – Кирилл аж с дивана подпрыгнул, – Что ж ты мне раньше не сказал? Чего вы скрывали?!

– Мама, – Дима вздохнул, стараясь подобрать правильно слова, – Она и мне пока не сказала.

– Почему? – радость с лица сына улетучилась, – А как ты узнал?

– Почему? Потому что ей страшно, и она боится сглазить, или еще что, не знаю. Но она расскажет тогда, когда готова будет поделиться этой радость со всеми.

– Так, а ты откуда знаешь?

– Поживешь с мое, со своей любимой женщиной, и поймешь, – мудрено завернул, а сам, про себя, посмеивался. Молодой еще, вряд ли заметит, что два-три месяца подряд, его любимая не мается болью в пояснице, как положено. Просит купить ей мороженое и чипсов с луком, а еще каждую ночь она проводит очень активно. Стало больше секса, если проще говорить. И еще грудь немного увеличилась, и талия тоже. К тому же, звонил психотерапевт и предупредил, чтобы Дима был аккуратней в спальне, и вообще.

– И какой срок?

– Где-то два с половиной месяца, точней только мама знает.

– И ты молча ждешь?

– А что мне остается? Это чудо, что она захотела и смогла, но ей нужно время, чтобы свыкнуться с этой мыслью и перестать бояться.

– Мне надо извиниться, да?

– Да, очень надо. Ты ее сын и такие твои решения не могут ее не огорчать, потому что она прекрасно знает, как ты хотел всего этого и теперь отказываешься.

– Так я не навсегда.

– Объясни ей это, расскажи все, она поймет.

Кирилл неуверенно поднялся, но всё-таки пошел наверх, и Дима был уверен, что сын найдёт правильные слова и интонации, чтобы извиниться и донести все, что у него на душе. С его то словарным запасом сложно было бы не найти.

У этих двоих, вообще, поразительно получалось заговаривать зубы, и порой такие словесные обороты завернуть, что люди вокруг чувствовали себя дегенератами, по меньшей мере, и это без нецензурной лексики.

Годы практики, что тут скажешь.

А сам Дима так и остался сидеть.

Думал и вспоминал.

Тот самый вечер, когда чуть было все не испортил, и утро, когда не он, а сама Таня предложила повенчаться. И он согласился. И был безумно рад такому неожиданному предложению от собственной жены.

Венчание состоялось в старой церквушке, недалеко от их поселка. Никаких гостей. Только они и свидетели, которые потом оставили молодоженов наедине.

И был целый медовый месяц, который он смог выкроить, несмотря ни на что. Только Он и Она, а еще бескрайний простор лазурного берега, голубое небо и жаркое солнце.

Море любви и страсти, нежности и ласки.

Были и другие моменты, когда он на краю отчаянья держал свою жену, потому что, если бы отпустил ее ладонь, она бы сошла с ума из-за Маришки.

Но все закончилось в итоге хорошо, а какой ценой не имеет значения.

Официальное усыновление Кирилла,– все эти сборы бумажек, собеседования с чиновниками, проверяющими и так далее. Как они нервы им всем вытрепали.

Свадьба Саныча, и жутко переживающая по этому поводу Таня и Рита, -невесте-то можно, а вот Таня, просто из солидарности, чуть не заставила его поседеть.

Попытки наладить отношения со своей матерью, которая упорно продолжает неприязненно фыркать при любом упоминании, Димой, своей семьи. Но он терпит. Не сам по себе, – по настоянию Тани. «Она тебя любит. По своему, желает тебе добра, не злись…»

У него самая лучшая жена на свете.

С отцом много проще. Тот был покорен Кириллом сразу и безвозвратно, еще после свадьбы, на которую опоздал, и приехал уже в тот момент, когда бледного Артема приводили в чувство нашатырем, а молодая будущая мамочка спокойно сидела и ждала карету скорой помощи. Был дурдом, а не свадьба, но остались только светлые и смешные моменты в памяти.

Сколько так Дима просидел, он сказать не мог, но Кирилл спустился обратно немного грустный и расстроенный.

– Не помирились?

– А?! – сын вскинул на него удивленный взгляд, будто забыл, что Дима вообще здесь есть, – Да. Да, помирились. Все хорошо.

– Она не плакала?

– Нет, вроде нет. А должна?

– У нее это бывает в последнее время, но ничего. Ты куда сейчас?

– Я, наверное, к Кристине съезжу, поговорю.

– Армия в силе?

– Что? – и снова этот рассеянный взгляд, – Я… не знаю, подумаю, время еще есть.

– На дороге аккуратней смотри, ладно!

– Да, пап, конечно!

Сын быстро вылетел в прихожую, и через минуту уже хлопнула входная дверь, а через две послышался заведенный двигатель и шум открываемых ворот.

Дима встал, потянулся, скривился от того, что кости в плечах хрустнули, возраст начинал брать свое, но у него есть стимул, чтобы держать себя в форме.

Он очень надеялся, что у них будет девочка. Он об этом мечтал, грезил, практически.

Такая же упрямая как мама, с зеленющими очами и немного вздернутым носиком. А волосы темные и густые. Он уже сто раз, мысленно, себе представил это маленькое чудо в розовых пинетках, шапочке.

Или вот, ну не дурак ли, посмотрел в интернете, как косички заплетать. Господи, оказывается этих самых косичек такое великое множество, что он растерялся немного. Ужас. И решил, что лучше два хвостика и банты, большие такие, белые обязательно. Но это в школу, на первое сентября.

И долго вспоминал, куда подевал подаренную жене биту. Пригодится, на будущее.

Тихо поднялся в спальню.

За дверью, в ванной, слышалось, как льется вода.

Все-таки, наверное, плачет.

Зашел.

Так и есть.

Стоит под струями, вся замерла, сжалась, только, что не всхлипывает.

Быстро разделся.

Бесшумно раскрыл створки душевой кабины.

И крепко прижал вздрогнувшее тело жены к себе.

– Ну, что ты? Что?

Повернул ее лицо к себе, всматривался во влажные глаза, полные паники, стирал пальцами мокрые капли воды и слез.

– Дурочка, ну вот, что мне душу рвешь своими слезами? Тебе не холодно? – рука потянулась к кранам, вода была, как для него слишком прохладная, сделал горячее.

– Скажи, что ты знаешь! Скажи, что знаешь! – потребовала и сразу всхлипнула так жалобно, уперлась лбом в его плечо, – Скажи, что знаешь!

– Знаю, милая, знаю! Перестань! Тебе нельзя!

– Мне так страшно, Дима, мне так страшно. Вдруг что-то пойдет не так?!

– Все пройдет так, не думай по-другому. Завтра мы вместе съездим к врачу, и он все подтвердит, и убедит тебя, что с малышом все в полном порядке. Не бойся, я рядом.

– Я знаю, знаю, только мне все равно страшно.

– Теперь нас больше, ты не одна, бояться будем вместе, но лучше радоваться. Ты ведь рада?

Он замер после своего вопроса. То, что он рад безмерно, он это знал. А вот она? Ему самому было очень страшно, в этот миг и момент, в ожидании ее ответа.

– Да, да, только я боюсь.

Облегченно выдохнул, поцеловал мокрую макушку.

– Я тебя люблю, и у нас всех все будет хорошо. И с малышом тоже.

– С малышами, – тихо поправила.

– С малышами, – повторил он, и только потом дошло, что такое она сказала, – Как с малышами? Во множественном числе?

– Да, – кивнула и, сильней прижалась к нему, – Я старо родящая, и у нас там двойня,– я уже была у врача,– и мне страшно, ужасно страшно. Но ты сказал, все будет хорошо, правда? – Таня подняла голову и посмотрела ему в глаза, ища ответ на свой вопрос.

– Правда, Танюша, правда! Все будет хорошо!

– Я тебя люблю, – она поцеловала его первой, дотянулась до губ, смешивая их дыхание.

– Я знаю, малыш, и я тебя люблю!

А, спустя семь очень сложных и порой, доводящих до ужаса месяцев,– беременность все же была сложной не только для Таниного здоровья, но и для его нервов,– на свет появились, с разницей в полчаса Александра Дмитриевна и Олег Дмитриевич Мелеховы, очень красивые, но очень крикливые двойняшки.